Российская эскадра, вышедшая в конце 2012 года к берегам Сирии, неожиданно оказалась в октябре 1917 года. Герои этой книги не колебались ни минуты. Разбив германскую эскадру у Моонзунда, они направились в Петроград и помогли большевикам взять власть в свои руки.
Но взять власть – еще полдела. Надо ее еще и удержать и правильно ею распорядиться, и навести порядок в своей стране. А это труднее, чем победить врага внешнего. На Севере разбита британская эскадра, которая намеревалась высадить десант в Мурмане. Уже разоружен Чехословацкий корпус, отряды Красной гвардии двинулись в сторону Румынии и Крыма. Советская Россия становится фактором мировой политики.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)
Социалистическая революция свершилась. Все произошло тихо и буднично. К власти пришли люди, которые ничуть шутить не любили.
А все началось с того, что неведомо как в осеннюю Балтику 1917 года была заброшена эскадра российских боевых кораблей из XXI века. И оказалась она у берегов острова Эзель, неподалеку от германской эскадры, приготовившейся к броску на Моонзунд. Адмирал Ларионов не колебался ни минуты – ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.
Ну, а потом люди из будущего установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем.
Результатом такого сотрудничества стала отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Но, как оказалось, получить власть – это полбеды. Гораздо труднее было ее удержать. Бывшие товарищи по партии стали неожиданно злейшими врагами. Правда, излишним гуманизмом большевики и их новые союзники не страдали. Под огнем пулеметов и шашками примкнувших к Сталину и пришельцам казаков полегли люди Троцкого и Свердлова, мечтавшие разжечь «мировой пожар в крови».
В Риге, после того как с помощью пришельцев из будущего была разгромлена 8-я немецкая армия, был заключен мир с кайзеровской Германией. Но, покончив с войной империалистической, наступило время навести порядок внутри страны. В Киеве войска Красной гвардии разогнали Центральную Раду. Разоружен Чехословацкий корпус, который уже и не думает поднимать мятеж против власти Советов.
Британцы, недруги новой России, направили в Мурманск эскадру во главе с линкором «Дредноут». Но она была разгромлена, а десант, который правительство Ллойда Джорджа намеревалось высадить на советском Севере, был взят в плен.
Бригада Красной гвардии под командованием полковника Бережного захватила Одессу. Большевики пришли к власти в стране всерьез и надолго…
Вашингтон был погружен в траур, государственные флаги приспущены и украшены черными лентами, газеты вышли с заупокойными заголовками, а настроение в городе политиков и чиновников были таким, что хоть сейчас ложись в гроб. Вчера в 15:33 был торпедирован трансатлантический лайнер «Мавритания», находившийся на подходе к Ливерпулю, фактически в пределах видимости шотландского берега.
Германская субмарина проявила невероятную дерзость и нахальство. Она атаковала лайнер, несмотря на то что он находился под охраной британских противолодочных шлюпов и американского крейсера «Олбани». После попадания двух торпед и последующего за этим взрыва котлов «Мавритания» легла на левый борт и затонула. Из личного состава перевозимых ею двух пехотных полков – а это без малого двести четыре офицера и пять тысяч девятьсот нижних чинов, а также из восьми сотен человек команды лайнера экипажам шлюпов удалось поднять из ледяной декабрьской воды не более двухсот окоченевших полутрупов. Британские военные моряки не только не смогли потопить дерзкого подводного пирата, но они даже не сумели обнаружить присутствие вражеской субмарины.
Мрачные настроения царили и в Белом доме. Терпела крах попытка вашингтонского истеблишмента, отбросив доктрину Монро и не неся при этом значительных трат, успеть к разделу жирного европейского пирога.
– Джентльмены, – скорбно сказал президент Вильсон, когда все присутствующие расселись вокруг знаменитого круглого стола, – мы собрались с вами здесь по печальному поводу. Всевышний посылает нам все новые и новые испытания. Давайте помолимся за души наших усопших соотечественников.
Когда молитва закончилась и все уселись за стол, Вудро Вильсон начал совещание.
– Слово предоставляется адмиралу Бенсону, – сказал президент. – Мы бы хотели выслушать его объяснения – каким образом мы потеряли при перевозке в Европу еще одну пехотную бригаду, а англичане последний крупный трансатлантический лайнер? Впрочем, как мне кажется, это вопрос чисто академический, ибо Конгресс только что решением обеих палат на неопределенный срок наложил вето на все воинские перевозки через Атлантику. Это всем к сведению. Мы и наши союзники обделались по полной программе. Ну, а теперь мы вас внимательно слушаем, адмирал…
Адмирал Бенсон тяжело вздохнул:
– Джентльмены, нам казалось, что мы приняли все необходимые меры для защиты от вражеских подводных лодок наших солдат, перевозимых через океан. «Мавританию» во время ее пути через Атлантику сопровождал наш крейсер «Олбани», из-за чего скорость на маршруте пришлось снизить со стандартных двадцати шести до восемнадцати-двадцати узлов. Количество впередсмотрящих было удвоено, а в ночное время корабли шли без огней. При входе в зону действия германских субмарин лайнер был взят под охрану британскими шлюпами противолодочной обороны, после чего скорость каравана упала до шестнадцати узлов.
Атака германской подводной лодки произошла уже днем на подходе к Ливерпулю. Один из выживших сигнальщиков с «Мавритании», матрос Тед Берсон, показал, что следы двух торпед были замечены на кормовых курсовых углах. Это направление для подводной атаки считается малоопасным, тем более что обе торпеды шли мимо лайнера. Поэтому капитан «Мавритании» не стал предпринимать никаких маневров уклонения.
Адмирал обвел присутствующих внимательным взглядом и после короткой паузы произнес:
– Джентльмены, то, что скажу вам дальше, может показаться невероятным, но показания Теда Берсона, которые, кстати, он дал под присягой, подтверждаются и сигнальщиками с британских шлюпов, тоже наблюдавших за торпедной атакой. Торпеды вошли в кильватерный след «Мавритании» и изменили свой курс, догоняя лайнер. Несчастный матрос говорил, что они «гнались за нами, как две голодные акулы, виляя по синусоиде, то входя в кильватерный след, то выходя из него.
– А разве торпеды могут гоняться за кораблями? – удивленно спросил военный министр. Он хотел еще что-то добавить, но потом махнул рукой и сказал: – Извините, джентльмены, нервы. Раз погнались, и все это подтверждают – значит, могут. Продолжайте, адмирал. Что там у вас еще такого же… страшного?
– Много чего, – кивнул адмирал Бенсон. – Кроме того, что эти торпеды погнались за «Мавританией», вызывает удивление и тот факт, что ни сигнальщики с «Мавритании», ни военные моряки с нашего крейсера и британских шлюпов не смогли заметить никаких признаков присутствия в этом районе подводной лодки. Повторяю – никаких. Ни поднятого перископа, ни шумов работающих механизмов, ничего. Попытки обнаружить субмарину и атаковать ее не имели успеха, и это военное преступление осталось безнаказанным.
– Вы считаете, что у германцев появилась подводная лодка какого-то нового типа? – встревоженно спросил президент. – В таком случае для нас это может обернуться полной катастрофой.
– Возможно, сэр, – кивнул адмирал Бэнсон, – по данным наших британских коллег, примерно полтора месяц назад субмарина неизвестного типа в обстановке полной секретности прошла Кильским каналом из Балтийского моря в Северное. Проводка ее осуществлялась ночью, при минимуме обслуживающего персонала и повышенных мерах безопасности. При этом рубка и верхняя часть корпуса были тщательно закрыты брезентом.
Адмирал Бенсон тяжело вздохнул.
– Кроме того, британской разведке стало известно, что примерно в то же время с германской подводной лодки U-35, которая базируется в австрийском порту Каттаро на Адриатическом море, сразу же после возвращения из похода был отозван ее командир, знаменитый подводный ас капитан-лейтенант Лотар фон Арно де ла Перьер. Как удалось установить, проездные документы ему были выписаны до военно-морской базы на острове Гельголанд.
Третьим элементом головоломки, оказавшимся в том же месте и в то же время, оказался гросс-адмирал Тирпиц, посетивший остров примерно в то же время, когда туда должны были прибыть неизвестная субмарина и известный германский подводник. Делайте выводы, джентльмены…
– Возможно, вы и правы, Бенсон, – задумчиво сказал вице-президент Томас Маршалл, – уникальный командир для уникального корабля, и напутствие любимого адмирала на пирсе. Если в ближайшее время будет объявлено, что капитан-лейтенант фон Арно де ла Перьер награжден Рыцарским крестом, или что там у гуннов положено давать за такие деяния, то тогда мы точно будем знать, кто убил наших парней. Пока же, господа, нам надо решить: какие мы сделаем из всего произошедшего выводы и что будем делать дальше.
– Томас, – вздохнул президент Вильсон, – я же сказал, что Конгресс все уже решил за нас. Больше никаких американских частей в Европу, никаких потопленных кораблей, никаких напрасных потерь. Переброска войск и наше участие в боевых действиях в Старом Свете приостанавливаются до момента прояснения обстановки и нахождения эффективного способа борьбы с новыми германскими субмаринами и их секретными торпедами.
Если кто и может создать такое чудовищное оружие в наше время, так это германцы, слепо верящие во всемогущество техники и в то же время лишенные даже зачатков совести и милосердия.
Госсекретарю Роберту Лансингу я хочу поручить довести в максимально вежливой форме эту информацию до его британского коллеги из Форин-офиса. Сообщите им, что мы также отзываем обратно в Штаты свою бригаду линкоров.
После заключения мира на Востоке германская промышленность должна перестать испытывать проблемы с сырьем. Боюсь, что скоро моря заполонят десятки невидимых и неуловимых субмарин-убийц. В дальнейшем все перевозки военных грузов в Великобританию будут осуществляться на британских торговых судах, эскортируемых британскими же военными кораблями. Мы умываем руки, джентльмены, и рассчитываем вернуться к этому делу тогда, когда обстановка в Европе станет более для нас благоприятной.
– Но, мистер президент, – недоуменно спросил военный министр Бейкер, – а что нам делать с армией, которую мы собирались отправить через океан? Части в основном закончили обучение и уже готовы к отправке.
– Мистер Бейкер, – раздраженно сказал президент Вильсон, – вы хотите, чтобы эти парни отправились в Европу или прямиком на морское дно? Если считаете, что они нужны и недаром едят свой хлеб, то поищите им применение где-нибудь поближе, без нарушения доктрины Монро. Подумайте, что мы сможем урвать от той же Мексики? Там сейчас неспокойно, и под шумок мы сможем оттяпать все, что нам необходимо. Давайте, прикиньте – где и что, составьте план и представьте его мне на рассмотрение.
Все, джентльмены, совещание окончено. До свидания.
Над красавицей Одессой задували ледяные декабрьские ветра. Город сек ледяной дождь пополам со снегом. Но, несмотря на эту отвратительную погоду, впервые за несколько месяцев одесситы почувствовали себя комфортно. Прибытие бригады Красной гвардии положило конец безвластью. Кадеты, гайдамаки, левые и правые революционеры, а также просто бандиты, наконец, угомонились и перестали делить в городе власть и имущество горожан. Твердой рукой наведя порядок, прибывшие из Питера красногвардейцы установили в Одессе-маме свою власть, пусть жесткую и не склонную к либерализму, но столь милую сердцу обывателя. А бандиты Япончика, самостийщики и так называемые р-р-революционеры, творившие беспредел в городе, частично были уничтожены, уцелевшие же забились в щели и не высовывали носа.
Новые власти, не откладывая дела в долгий ящик, организовали Управление народного комиссариата внутренних дел, начальником которого был назначен известный русский сыщик Аркадий Францевич Кошко, волею судьбы оказавшийся в Одессе. По сути, снова заработало старорежимное городское полицейское управление, со всеми печальными последствиями для одесской уголовной братии. Пешие и мобильные сводные патрули из бойцов бригады, местных рабочих отрядов и юнкеров беспощадно расстреливали на месте преступления мародеров и грабителей, отправляя всех прочих подозрительных на улицу Кондратенко, туда, где со времен «до без царя» находилось городское полицейское управление. В ведомстве господина (или товарища?) Кошко, получившего чин комиссара внутренних дел первого ранга, с задержанными беседовали более скрупулезно и предметно.
По сути, соединить, казалось бы, несовместимое, красное и белое, оказалось довольно просто. Едва только из большевистской идеологии был удален тезис о расчленении бывшей Российской империи на множество мелких республик и возобладала сталинская линия на «единую и неделимую», пусть и Советскую Россию, то практически тут же большинство офицерского корпуса Русской армии заняло лояльную в отношении новой власти позицию. После заключения почетного Рижского мира лояльность эта укрепилась.
Сыграло свою роль и обращение экс-императора Николая II ко всем своим сторонником с призывом поддержать правительство Сталина. По ходу движения по Белоруссии и Украине даже было непонятно, кого больше пристало к соединению полковника Бережного – то ли рабочих отрядов Красной гвардии, то ли одиночных офицеров и сохранивших дисциплину и управляемость осколков Русской армии. Больше всего это напоминало снежный ком, катящийся с горы. Совсем небольшие пополнения в Пскове, Могилеве и Гомеле, значительные в Чернигове, большие в Киеве и просто огромные в Одессе. Был среди этих примкнувших к бригаде Бережного и сводный чехословацкий батальон Красной гвардии, которым командовал кавалер двух георгиевских крестов поручик Людвиг Свобода.
Эта бесформенная и почти неуправляемая масса вынудила Фрунзе и Бережного задержаться в Одессе для того, чтобы заняться организационными вопросами. Из Петрограда они получили распоряжение председателя Совнаркома о переформировании мехбригады в корпус Красной гвардии. Состоять он должен был из одной механизированной, одной стрелковой и одной кавалерийской бригады, отряда бронепоездов и нескольких отдельных батальонов.
И вот сейчас большая часть подразделений формируемого корпуса выстроилась стройными рядами на привокзальной площади, неподалеку от Куликова поля. Торжественно и грозно застыли на подъездных путях бронепоезда. Красные знамена перед строем частей, так же как и флаг над зданием вокзала, то бессильно повисали мокрыми тряпками, то начинали неистово хлопать под налетающими порывами ураганного ветра. Мощные динамики, установленные на крыше агитвагона штабного поезда, разносили слова песни «Красная армия всех сильней», в трактовке группы «Любе»:
После того как стихли последние аккорды песни, перед бойцами и офицерами выступил народный комиссар по военным и морским делам Михаил Фрунзе. Коротко поздравив всех со вступлением в ряды Красной гвардии, он зачитал текст новой советской присяги.
Тысячи глоток троекратно прокричали:
– Клянусь! Клянусь! Клянусь!
После чего торжественная часть была закончена, и людей с ледяного ветра и моросящего дождя быстро завели внутрь вокзала, для обогрева, раздачи горячего обеда и приема традиционной в русской армии винной порции.
Начальствующий же состав формируемого корпуса Красной гвардии, кутаясь на ледяном ветру в шинели и бушлаты, прошел в салон-вагон штабного поезда для обстоятельной беседы.
– Да, Михаил Васильевич, – тихо сказал полковник Бережной идущему рядом Фрунзе, – вот и не утерпели мы до двадцать третьего февраля, создали, получается, Красную Армию на два с половиной месяца раньше. Ну, ничего, как говорят в народе: что ни делается – все к лучшему.
– Получается так, Вячеслав Николаевич, – с легкой улыбкой согласился Фрунзе, посвященный в основные моменты другого варианта истории, – будет теперь у нас праздничным армейским днем десятое декабря.
– Господин Фрунзе, а как же ваше обещание сохранить Русскую армию? – спросил слегка раздосадованный генерал-лейтенант Деникин.
– Антон Иванович, – ответил Деникину полковник Бережной, – вы же сами видите, что творится вокруг. Взяться же не за что. Старая армия расползается под руками, как прелая портянка. Кругом бардак, хаос, дезертиры, солдатские комитеты, а также тыловая шваль, которую хочется вешать на фонарях, даже минуя процедуру военно-полевого суда. А у нас – порядок и дисциплина. Ведь мы берем в Красную гвардию только добровольцев, которые к нам, между прочим, идут массово, что обещает нашей новой армии в будущем довольно приличный уровень боеспособности…
– Хочу также заметить, – мягко добавил Фрунзе, – что любая часть, сохранившая организованность и не утратившая своего знамени, будет включена в новую армию без перемены названия и с сохранением личного состава. Было бы преступлением распускать полки, прославившие себя в сражениях против неприятеля. Но, к сожалению, таких боеспособных частей в русской армии сейчас абсолютное меньшинство. Формирование новой армии – это единственный выход из того преступного бардака, который, пусть даже из самых лучших побуждений, сотворили господа из Временного правительства.
– Не могу не согласиться с вами, – хмуро сказал генерал Деникин, – иначе как преступным бардаком их приказы и распоряжения и назвать-то нельзя.
Полковник Бережной увидел, что у двери штабного вагона рядом с генералом Марковым и подполковником Ильиным, остававшимися «на хозяйстве», а потому не бывшими на построении, стоит еще один высокий худой офицер в очках, с лицом нервического типа.
– Т-с-с, господа и товарищи, – сказал он, – сейчас что-то будет. И заметьте, Антон Иванович, как раз в тему нашего предыдущего разговора. А я-то все гадал, куда пойдет этот человек – между прочим, Антон Иванович, хороший ваш знакомый по боям в Карпатах – к нам или на Дон, к Каледину? Хотелось бы, на самом деле, чтобы все же к нам. Противник он тяжелый, да и делить нам с ним нечего.
– Господа и, хм, товарищи, – разрешил интригу генерал Марков, при этом лицо незнакомца на слове «товарищи» заметно дернулось, – позвольте вам представить полковника Генерального штаба Михаила Гордеевича Дроздовского. Пробился к нам из Ясс со сводным отрядом в тысячу штыков, двести сабель, при восьми орудиях и двух броневиках. Уходили, можно сказать, с боем, румыны никак не хотели отпускать его отряд, требовали, чтобы он сложил оружие. Но бог миловал, обошлось.
– Михаил Гордеевич опять навел пушки на королевский дворец в Яссах и пригрозил разнести резиденцию румынского монарха вдребезги и пополам? – не удержавшись, спросил полковник Бережной.
– Полковник Главного разведуправления Генерального штаба Бережной, Вячеслав Николаевич, – быстро сказал генерал Марков, представляя собеседников друг другу, – герой Рижского сражения, победитель Гинденбурга с Людендорфом и вообще легендарная личность. Наведение в Петрограде жесткого порядка и вызволение государя с семьей из ссылки – это тоже он. До последнего времени командовал у нас механизированной бригадой. Теперь же, скорее всего, будет командовать корпусом. В общем, прошу любить и жаловать.
– Да? – сказал изумленный столь неожиданной атакой Дроздовский. – Так оно и было. Но почему опять?
– Потому что люди не меняются, – ответил полковник Бережной на последний вопрос и посмотрел на генерала Маркова. – Сергей Леонидович, неужто вы не рассказали коллеге об истинной подоплеке последних событий.
– Не успел, Вячеслав Николаевич, – вздохнул генерал Марков, – да к тому же я не имел на это соответствующего разрешения.
– Теперь можете рассказать, – кивнул полковник Бережной, – с такими людьми дела надо вести открыто и честно. Расскажите Михаилу Гордеевичу, кто мы, что и ради чего мы делаем все, чему он свидетель. В конце концов, речь идет о спасении России.
– Разумеется, – кивнул генерал Марков, – но сперва, с разрешения Михаила Васильевича, я должен представить полковнику Дроздовскому тех из присутствующих, с кем он еще не знаком.
– Представляйте, товарищ Марков, – сказал Фрунзе, и Дроздовский снова непроизвольно вздрогнул при слове «товарищи». Похоже, что наркома слегка забавляла эта невольная комедия положений.
– Народный комиссар по военным и морским делам, – сказал Марков с легкой усмешкой, – а также главком и член ЦК партии большевиков Фрунзе Михаил Васильевич. Генерал-лейтенант Романов Михаил Александрович, бывший великий князь, начальник конно-механизированной группы особого назначения, Генерального штаба генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович, командир вновь формируемой стрелковой бригады генерал-лейтенант кавалерии барон Густав Карлович Маннергейм, командир формируемой кавалерийской бригады, как я понимаю, в представлении вам не нуждаются. Вы с ними уже знакомы по совместным сражениям.
– И Генерального штаба генерал-лейтенант Марков Сергей Леонидович, начальник разведки Корпуса, – неожиданно закончил представление Фрунзе, глядя прямо на Дроздовского, – он, как я полагаю, вам тоже уже хорошо знаком.
– Разумеется, Михаил Васильевич, – ответил генерал-лейтенант Марков, – так оно и есть.
– Итак, – сказал Фрунзе, – поскольку полковник прибыл к нам прямо с места событий, то предлагаю пригласить его на наше штабное совещание. Как говорится, с корабля на бал. С Румынией, товарищи, пора кончать и идти дальше. Дел у нас еще много.
Да, на Юге России все еще только начиналось. С Румынского фронта поступили сообщения, что после взятия Красной гвардией Одессы румынская королевская армия по приказу представителей Антанты приступили к разоружению и интернированию частей Русской армии. Отдельные подразделения, еще сохранившие боеспособность, подобно отряду полковника Дроздовского, силой оружия пробивали себе путь к русской границе. А в Яссах битые австрийцами и мадьярами румынские генералы уже обсуждали наполеоновские планы и мечтали о Великой Румынии до Днестра, Днепра или даже до Волги. Грядущий восемнадцатый год должен был решить все.
– Михаил Гордеевич, – с улыбкой сказал генерал Марков, задвигая дверь купе, – я же вам говорил, что попали вы, как кур в ощип – в логово самых отъявленных большевиков. С чем мы вас и поздравляем.
Полковник Дроздовский, слегка прихрамывая на левую ногу, дошел до дивана и устало опустился на него.
– Господа, – растерянно вымолвил он, – потрудитесь объяснить мне – что сие означает? Я ничего не могу понять!
– Сергей Леонидович, – с трудом сдерживая улыбку, сказал великий князь Михаил Александрович, – будьте любезны, налейте-ка полковнику рюмочку коньяка.
– Да-да, – закивал генерал-лейтенант Деникин, – господину полковнику это совсем не помешает. Сергей Леонидович, пошарьте в моем погребце.
Дроздовский отрицательно покачал головой, но генерал Марков, протянувший ему пузатый бокал стакан с плескавшейся на его дне янтарной жидкостью, ободряюще сказал:
– Выпейте, Михаил Гордеевич, не пьянства ради, а токмо для лучшего усвоения всего здесь увиденного и услышанного. Кстати, господа, кто попробует объяснить нашему гостю все происходящее?
– Как мне кажется, – произнес генерал Деникин, – лучше всего это получится у Михаила Александровича, как старшему по званию, более осведомленному.
– Действительно, – кивнул Марков и посмотрел на брата экс-императора, – его высочество, как принято говорить у наших новых знакомых, наиболее «продвинут» во всех их чудесах. Только я, Михаил Александрович, запамятовал – когда полковник Бережной впервые пожаловал к вам в Гатчину?
– Двадцать девятого сентября, по старому стилю, – сухо сказал Михаил Романов, – я сподобился быть вторым после господина Сталина из числа тех, кто удостоился такой чести. Вас, господин полковник, тогда не было в Петрограде… Вы даже не можете себе представить – что творилось тогда в городе. Ужас, помноженный на кошмар…
Михаил Романов задумался, а потом сказал:
– Но давайте я расскажу все по порядку, чтобы Михаилу Гордеевичу стало все понятно. Все обстояло следующим образом…
На конец сентября германским Генеральным штабом была запланирована операция по захвату Моонзундских островов с целью обхода нашей оборонительной позиции у Риги и прорыва германского флота в Финский залив. Для этой цели было выделено два отряда линкоров, дивизия новейших легких крейсеров и десантный корпус численностью двадцать шесть тысяч штыков. В самый канун операции каким-то необъяснимым для современной науки способом в Балтийском море, ровно посредине между Моонзундом и Стокгольмом, появилась эскадра русского флота. И прибыла она из будущего – их далекого 2012 года. Результат сего переноса известен всем – у острова Эзель Германия потерпела одно из самых тяжелых поражений в этой войне…
Михаил Романов внимательно посмотрел на полковника Дроздовского и сказал:
– Михаил Гордеевич, я мог бы подробно рассказать вам о том, как день за днем с помощью эскадры пришельцев менялась вся наша история. Но на это понадобится слишком много времени. Могу сказать лишь одно…
Михаил замолчал, а потом продолжил:
– Я редко когда встречал более яростных патриотов России, чем полковник Бережной, адмирал Ларионов и их подчиненные. При всем при том все они являются такими же яростными приверженцами господина Сталина. Фактически они стали чем-то вроде его преторианской гвардии. Это они превратили винные погромы в Питере в ночь длинных ножей, под корень вырезав противостоящую Сталину группировку Троцкого-Свердлова. Одна ночь, господа, – и Россия снова единая и неделимая.
– Спасибо, ваше императорское высочество, вы меня обнадежили, – устало сказал Дроздовский. – Только хотелось бы только знать – что теперь будет дальше?
– Михаил Гордеевич, – ответил бывший великий князь, – запомните, здесь нет никакого высочества. Есть только генерал-лейтенант Михаил Романов, командир конно-механизированной группы Красной гвардии. Бойцы меня любят, коллеги уважают, зачем мне что-то большее, особенно сейчас.
Ну, а на вопрос о том, что же будет дальше, отвечу, что сам об этом не ведаю. Сожалею, но даром Кассандры не наделен. Поживем – увидим.
Лично я, как и мой брат, свой выбор уже сделал. Мы с ним сделаем все, чтобы избежать развязывания в России братоубийственной гражданской войны, и будем всемерно помогать господину Сталину и его команде. Если для этого Россия должна стать большевистской советской республикой, то пусть она ею станет. Временного правительства со всеми его «свободами» мы все наелись до отвала. Мы насмотрелись на безвластие, именуемое демократией. Увольте – по мне лучше большевистская диктатура, чем вседозволенность и беззаконие. А что касается монархии… Она умерла, и реставрация ее сейчас невозможна. Михаил вздохнул.
– Михаил Гордеевич, лично я понимаю и сочувствую вашим монархическим убеждениям. Но сейчас такие люди, как вы, в абсолютном меньшинстве. Слишком много ошибок сделали во время своего правления мой брат и его супруга, слишком много грязи на них было вылито Гучковыми, Милюковыми и прочими думскими словоблудами. Слишком глубоко зашло разложение нашей деревни, значительно усугубленное деятельностью господина Столыпина. Так что, господин полковник, как человек опытный, могу вам сказать, что на ближайшие лет тридцать или сорок единственный император, который у нас есть – это господин, ну или товарищ Сталин-Джугашвили. Других вариантов, способных сделать нашу бедную Россию великой и процветающей державой, сейчас просто нет.
Дело, задуманное вами в Яссах, просто неосуществимо, потому что нельзя сделать то, что неприемлемо большинством народа. Господа Краснов и Каледин что-то там пытаются изобразить на Дону. Но когда мы закончим с румынами, то придем и туда…
– Не верю! – взволнованно воскликнул Дроздовский. – Я не верю в то, что бывший бунтовщик, каторжник сможет сделать нашу Отчизну великой и могучей! Господа, да ведь просто быть такого не может! Красный император?! Да вы сами в это верите ли?!
– Сергей Леонидович, – мягко сказал Деникин, – вы, как лучше всех разбирающийся в технике наших потомков, пожалуйста, покажите полковнику Дроздовскому… Ну, скажем, Парад Победы после капитуляции Германии в войне, которую Россия выиграет под руководством товарища Сталина. Ее еще назовут Великой Отечественной. Пусть он посмотрит – как будет выглядеть Красная империя в зените своей славы.
– Да, Сергей Леонидович, – поддержал Деникина Михаил Романов, – покажите. Когда я вижу этот Парад, у меня мурашки бегут по коже. Триумф, сравнимый разве что с 1812 годом, когда от стен сожженной Москвы русские полки с боями прошагали до парижских бульваров.
Пока генерал Марков доставал из стального сейфа, привинченного к стенке штабного вагона, выданный генералам для работы ноутбук, генерал Деникин вполголоса разговаривал с полковником Дроздовским.
– Михаил Гордеевич, – сказал он, – вы ведь помните – как начиналась война с Японией? Главным фактором успеха армии и флота микадо было внезапное и вероломное, с нарушением всех правил ведения войны нападение на наш флот в Порт-Артуре и на крейсер «Варяг» в Чемульпо.
– Да, это так, Антон Иванович, – кивнул полковник Дроздовский, – но только какое это имеет отношение к обсуждаемому сейчас вопросу?
– Самое прямое, – сказал Деникин. – Если сравнить это даже с нынешними масштабами, то ущерб от нападения японцев был крайне незначителен. Но все равно та война для России закончилась унизительным поражением. Тем же должна была закончиться и нынешняя война с германцами и австрийцами. Должна, но все получилось наоборот… Если бы не господа Бережной с Ларионовым, то вместо почетного Рижского мира мы бы сейчас имели позорнейший Брестский. А также все условия для начала большой гражданской войны…
Генерал Деникин сделал паузу, а потом сказал:
– Так вот, Михаил Гордеевич, начало войны, которую наши потомки назовут Великой Отечественной, походило на тысячекратно умноженный Порт-Артур. Только роль японских миноносцев сыграли здесь сотни больших аэропланов-бомбовозов. Примерно семь миллионов германцев, румын, венгров, финнов, итальянцев внезапно напали на два с половиной миллиона русских солдат. Казалось бы, случилась катастрофа. Враг сумел дойти до Петрограда, Москвы, Царицына и Владикавказа. Но сила ТОГО государства была такова, что не появилось даже намеков на смуту и разброд, так хорошо знакомые нам как по 1905 году, так и по нынешним временам.
Собравшись с силами, большевики не только смогли остановить вражеское нашествие, но и, вышвырнув завоевателей с русской земли, сами дошли до Триеста, Вены, Праги и Берлина. И там, в поверженной столице Германии, на руинах Рейхстага они водрузили боевое знамя обычной стрелковой дивизии, которое позже назвали Знаменем Победы. И все это под руководством господина-товарища Сталина. На фоне нашего недавнего бардака пример вполне достойный для подражания.
Дроздовский молчал, мучительно переживая все услышанное. Но тут генерал Марков сказал:
– Готово, господа, смотрите… – И на экране появились первые кадры московского Парада Победы 24 июня 1945 года. Дальше все присутствующие смотрели фильм в полной тишине.
– Ну, вот и все, – сказал Михаил Романов, когда видео закончилось. – Михаил Гордеевич, так вы сделали выбор? Останетесь вы с нами или пойдете дальше на Дон?
– Я остаюсь, – сказал Дроздовский, до глубины души потрясенный зрелищем двигавшейся по Красной площади техники, марширующих солдат и офицеров. И особенно апофеоза этого парада – груды германских знамен, брошенных на гранитные сооружения, которого, как помнил Дроздовский, раньше на Красной площади не было.
– Разумеется, – сказал полковник, – лишь в том случае, если вы, Антон Иванович, и вы, Михаил Александрович, дадите честное слово, что в моем отряде не будет никаких солдатских комитетов…
– Михаил Гордеевич, – усмехнулся Деникин, – в Красной гвардии нет солдатских комитетов. Наши потомки, возможно, даже больше всех нас ненавидят тех, кто занимается словоблудием. В чем мог убедиться совсем недавно так «любимый» вами, господин полковник, Румчерод, который господа Бережной и Фрунзе велели разогнать к чертям собачьим. А тех, кто попытался оказать им сопротивление, частью расстреляли, часть посадили в каталажку. Такие вот дела, Михаил Гордеевич. Вы, случаем, передумали?
– Нет, не передумал, – ответил Дроздовский.
– Ну, вот и замечательно, – удовлетворенно кивнул генерал Деникин, – тогда, как говорили в старину, будем ставить вас и ваших людей на довольствие. Для отдельного батальона вы слишком велики, пусть ваш отряд станет первой офицерской бригадой. Поздравляю, Михаил Гордеевич, вы вступили сегодня, если так можно выразиться, в тайный «орден посвященных». Не каждый получит право на это!
Красное солнце опускалось за горизонт. Пронизывающий ледяной ветер, несмотря на теплый бушлат, пробирал меня до самых костей. Не очень приятное время для того, чтобы двигаться верхами. Но мы предполагаем, а обстоятельства располагают. Кроме того, у Всевышнего во всем этом земном бардаке есть свои планы, в которые, как верили мои предки, вовлечена жизнь не только каждого человека, но даже насекомого или травинки.
Кони цокают копытами по заледеневшей дороге, которая в наше время станет трассой Т-0401. Покачиваются на рессорах тачанки, в которых ежатся от холода бравые хлопцы-пулеметчики.
Хотя большая часть нашего отряда перемещалась по железной дороге, маневренная группа примерно в пятьдесят сабель при двух тачанках следовала верхами параллельно железнодорожным путям. Время было неспокойное, мало ли что могло случиться в дороге, и иметь пару козырей в рукаве было никогда не вредно.
В состав маневренной группы входили три с половиной десятка казаков и пятнадцать хлопцев Нестора Махно. И те и другие друг друга, честно говоря, стоили. Кроме того, нас сопровождали две тачанки, одна казачья и одна махновская. Особенно колоритно смотрелась командная группа, состоящая из вашего покорного слуги, войскового старшины Филиппа Миронова, Нестора Махно, его друга и помощника, в будущем талантливого полевого командира Семена Каретника, контр-адмирала Пилкина и комиссара Анатолия Железнякова. Самый настоящий Ноев ковчег. Как говорится, каждой твари по паре. Обычно в пути мы предавались философским и образовательным беседам, но сегодня погода не располагала.
Контр-адмирал Пилкин, кстати, наотрез отказался ехать поездом. Он жадно впитывал впечатления от этого путешествия. Россия открывалась ему с совершенно неожиданной стороны. Профессиональный военный, он, как оказалось, не имел никакого понятия о жизни простого народа. Теперь же адмирал мог своими увидеть тех, кто своим трудом и потом платил за все те дорогие игрушки: броненосцы, линкоры и крейсера, которыми ему довелось командовать. И ему становилось ясно – почему у нас всего этого гораздо меньше, чем у тех же немцев и германцев.
Махно тоже перестал коситься на «золотопогонника», после того как я ему объяснил, что на море шанс выжить после гибели корабля у офицера значительно меньше, чем у рядового матроса. Ведь, как правило, в случае гибели боевого корабля вместе с ним гибнет и весь его экипаж. Причем часто командир разделяет судьбу тонущего корабля и до последнего остается на его мостике. А общей могилой всем им, офицерам и простым матросам, становится бездонное море.
Позади нас уже остались Большой Токмак и маленькое немецкое село Петерсгаген, которое, как я прочитал в своей записной книжке, потом станет Кутузовкой. Места эти сейчас густо заселены немецкими колонистами-меннонитами, прибывшими сюда еще в конце XVIII века по приглашению императрицы Екатерины Великой.
Немцы тут обжились и пустили корни. Зажиточные, если не сказать богатые, села-колонии, как правило, были похожи одна на другую. Все они имели одну общую, чисто выметенную и ухоженную улицу вдоль главной дороги. Большие дома в три-четыре окна с высокими двускатными крышами включали в себя жилые и хозяйственные помещения. Уютные садочки с ухоженными цветниками под окнами сейчас выглядели голыми. А со стороны хозяйственных построек росло множество фруктовых деревьев.
Особого материального расслоения среди колонистов заметно не было. Все встреченные нами немцы выглядели сыто и были одеты в добротную зимнюю одежду европейского покроя. Мужчины были тщательно выбриты, женщины носили не головные платки, а теплые меховые шапки, похожие на чепцы. Хозяйство немцы вели общинным способом, в значительной степени выравнивающим доходы, и даже столыпинская реформа была им не указ. Нищих здесь никогда не было, а если случалось кому из них впасть в нищету, то его родственники и соседи помогали ему, засевали своими семенами его поле, давали скотину и инвентарь.
Занимались немецкие колонисты в основном производством зерновых на продажу и на экспорт, выращивая значительную часть так называемого товарного зерна. Причем еврейские хлеботорговцы-перекупщики тут конкретно отдыхали, ибо немецкие колонисты имели свои сбытовые организации и к услугам на стороне не обращались. В этом, возможно, и крылась еще одна причина такой зажиточности, поскольку львиная доля торговой маржи не оседала в карманах жадных спекулянтов.
Особое внимание к жизни немецких колонистов, как человек, знающий толк в крестьянской жизни, проявил Нестор Махно. В районе Гуляйполя было тоже немало немецких поселений, но за время своей девятилетней отсидки в «Бутырках» Махно подзабыл реалии сельской жизни. Вернувшись же домой, он сразу был втянут в политику, и разобраться в том, что произошло в селе за время его вынужденного отсутствия, ему было трудно.
Махно заинтересовали способы хозяйствования, позволявшие достичь такой зажиточности. Было невооруженным глазом видно, как мозг этого неглупого человека разрывает когнитивный диссонанс. Ведь все, что он узнал от немецких коллег, вступило в прямое противоречие с теми доктринами анархизма, которые он усвоил от своих сокамерников в «Бутырках».
Правда, совсем уж «белыми и пушистыми» немцы-колонисты не были, ибо в значительной мере пользовались трудом наемных сельхозрабочих, сиречь батраков. Вот где была и бедность и нищета, болезни и безграмотность. Правда число таких рабочих все же было меньше числа работавших тут же немцев, а значит, они выполняли в производственном процессе не основную, а вспомогательную роль.
Сильно ударил по немецким колониям пятнадцатый год, когда в мировую войну вступила Турция, закрыв Черноморские проливы для русского хлебного экспорта. Хлебный рынок рухнул сразу, к тому же война начала раскручивать маховик инфляции, обесценивая реальные деньги. Царское правительство вело себя в финансовом вопросе крайне безалаберно. Стоит вспомнить, что за три года войны, которая в общем-то не ставила перед царской Россией вопрос – быть ей или не быть, цены на все промышленные и продовольственные товары выросли десятикратно, в то же время, как в ходе куда более тяжелой Великой Отечественной войны, разрушившей половину экономики Советского Союза, рубль обесценился всего лишь в четыре раза.
Видя падение ценности бумажных денег, немецкие колонии начали придерживать зерно, что вызвало кризис уже на внутреннем рынке. Добавило хаоса и введение царским правительством в 1915 году так называемой продразверстки. Да-да, продразверстка – это изобретение отнюдь не большевиков, а плод сумрачного гения царских чиновников. С хлебом после этого стало совсем туго, поскольку его стали откровенно прятать «до лучших времен».
Поскольку в мои обязанности было вменено не только наведение порядка и установление советской власти по ходу следования, но и информирование высшего политического руководства страны о положении дел на местах, то из Большого Токмака в Петроград ушла радиограмма следующего содержания:
Через пару часов эта радиограмма будет лежать на столе Сталина. А еще через несколько дней передовицу «Правды», в которой будет сообщено, что продразверстка отменена, а вместо нее установлен фиксированный хлебный налог, прочитают во всех концах России. И этим выбито оружие у господ-товарищей эсеров и их зарубежных хозяев. Им теперь будет трудно вести антисоветскую и антибольшевистскую агитацию. Ведь хлебный вопрос назрел и перезрел. Его нужно было решать как можно скорее, чтобы не упустить весеннюю посевную кампанию 1918 года.
О том, что было написано в отправленной мною в Петроград радиограмме, стало известно в отряде. Готовящиеся к выступлению из Токмака казачки тут же принялись обсуждать, где и что они будут пахать и сеять в своих родных станицах, а Владимир Константинович Пилкин, похлопывая себя по бокам руками в щегольских лайковых перчатках, небрежно поинтересовался, где это я успел набраться таких мудреных познаний в области экономики и земледелия.
Я ему ответил в том духе, что у нас в госбезопасности каких только познаний не наберешься. Вот один мой бывший сослуживец, полковник, на протяжении многих лет даже исполнял обязанности государя-императора, причем получалось это у него куда лучше, чем у полковника Николая Александровича Романова, и уж тем более, чем у болтунишки адвоката Керенского.
Нестор Иванович же просто сказал, что если большевики сделают то, о чем я ему сообщил, то селяне встанут за советскую власть горой. Системе планового государственного грабежа, когда всякая сволочь с мандатом может делать на селе что хочет, надо положить конец. У него в Гуляйполе таких выпроваживали далеко и надолго. При этих словах Семен Каретник криво улыбнулся, но что творится и творилось в других местах, особенно при Временном правительстве, он тоже слышал. Кстати, нас самих частенько принимали за такой вот отряд, приехавший «изымать излишки», и переставали смотреть на нас волком лишь тогда, когда убеждались, что мы совсем не те, за кого они нас приняли.
Короче, еще полчаса такого неспешного конного пути, а там, на стации Полугород, являющейся частью Молочанска, уже стоит наш отрядный поезд, где нас поджидает сытный ужин и сон в теплом вагоне. А завтра с утра все сначала – неспешное движение в Крым, ибо тот, кто торопится, порой рискует и вовсе не добраться до места назначения.
И вот, через два месяца после нашей эскапады со спасением гросс-адмирала Тирпица, я снова оказалась в Стокгольме. Сижу на кухне маленькой конспиративной квартирки в центре шведской столицы и пью чай с плюшками. Теми самыми знаменитыми плюшками, которые так любил Карлсон из еще не написанной детской сказки. И тут я вспомнила, что родительнице Малыша, Карлсона, Пеппи Длинный Чулок, сыщика Калле Блюмквиста и многих других сейчас только-только исполнилось десять лет, и она пока ничуть не старше большинства своих будущих читателей…
– О чем задумались, Нина Викторовна? – спросил меня сидящий напротив каперанг Владимир Арсеньевич Сташевский, русский военно-морской атташе в Швеции, с которым мы в прошлый раз и организовывали все наши скачки со стрельбой по Стокгольму.
– Да так, вспомнилось, – ответила я. – Живет сейчас в Швеции, недалеко от Кальмара, девочка десяти лет от роду, по имени Астрид. Сейчас ее фамилия Эрикссон, но мир узнает ее как Астрид Линдгрен, по фамилии ее мужа. Талантливая и знаменитая детская писательница, можно сказать, что в свое время я выросла на ее книжках. Вот я и думаю, что бы такого особенного могла бы я сделать для этого ребенка, чтобы ее писательский талант пробудился не во второй половине жизни, а сразу. Ведь многие девочки любят сочинять разные истории, но только единицы потом становятся знаменитыми на весь мир.
– Тяжело, наверное, вам, Нина Викторовна, – с сочувствием сказал Сташевский, – почти сто лет отделяет вас от родного дома. Столько никто не сможет прожить.
– А-а, ерунда, Владимир Арсеньевич, – сказала я, допивая чай. – Ведь здешняя Россия – это тоже наш дом. Он не прибран, замусорен и обветшал. Но он НАШ. Господа Гучковы с Керенскими изрядно ее загадили. Но не беда, мы, большевики, не из белоручек. Перетравим клопов и тараканов, засучим рукава, возьмем в руки швабру и тряпку, и лет через пятнадцать вы нашу Россию не узнаете.
– Вы все-таки решились быть в команде господина Сталина? – осторожно спросил меня Сташевский. – Не слишком ли это рискованно? Здесь о большевиках все больше пишут всякие гадости. Я, конечно, давно уже не был дома, но все как-то боязно. Да и работа засосала – никак не могу от нее оторваться.
– Ерунда! – по возможности авторитетно сказала я. – Надо бы вам и в самом деле дней на десять съездить в Петроград и прослушать там, у Александра Васильевича Тамбовцева, курс лекций по теме информационной войны. При его Информационном телеграфном агентстве России организованы своего рода курсы повышения квалификации для офицеров Генштаба, членов большевистского ЦК и наркомов. Пускают туда и вольнослушателей. Говорят, что сие мероприятие инкогнито посещает сам бывший государь-император, потерявший трон как раз после поражения на полях информационных битв. Ложь – это такое же орудие капиталистов, как и деньги. Недаром же наши купцы любили повторять: «Не обманешь – не продашь».
– Наверное, вы правы, – покачал головой Владимир Арсеньевич, – но все же в последнее время у меня как-то нет уверенности в собственном будущем…
– Какая уверенность вам нужна? – спросила я, отодвигая от себя чашку, в знак того, что больше не хочу чая.
– Такая же, как и у всех разведчиков, – ответил каперанг Сташевский, – я понимаю все опасности моей службы и не прошу чего-то невозможного. Но я хочу знать, что моя служба, мой риск и прочие возможные неприятности все еще нужны моей стране и ее народу. Ходили слухи, что армию в России распускают, а воинские звания отменяют. И будет теперь вместо армии один сплошной вооруженный народ.
– Владимир Арсеньевич, – вздохнула я, – вы немного отстали от жизни. Люди, вынашивавшие подобные планы, давно мертвы. В условиях окружающих Россию опасностей иноземного вторжения, ни армию, ни флот никто отменять не будет. Более того, принято решение о возрождении Генерального штаба и превращение его в единый центр планирования всей военной деятельности. Выше Генштаба в военном деле будет только главком, а более никого. Генеральному штабу должен подчиняться и флот, ибо нельзя допустить ситуацию, когда правая рука не ведает того, что делает левая.
Вашу родную военно-морскую разведку тоже не ликвидируют, а передают в Главное разведывательное управление при Генштабе на правах управления. Так что служить вам и служить, господин капитан первого ранга до тех пор, пока сил хватит. Кстати, и в наше время вы продолжите работать на разведывательное управление Штаба Красной Армии, под оперативным псевдонимом «Адмирал». Так что в звании вас даже повысят.
Сташевский засмеялся и налил себе еще чая.
А я продолжила:
– Вот выполним с вами полученное задание, и обязательно съездите на недельку в Питер. Так сказать, для поправки душевного равновесия. Сами увидите, что при руководстве товарища Сталина медведи по улицам Северной Пальмиры не ходят.
– Хорошо, Нина Викторовна, – улыбнулся каперанг Сташевский, – я обязательно воспользуюсь вашим советом. А теперь давайте воспользуемся вашим советом и еще раз обсудим наши дела.
– Извините, Владимир Арсеньевич, – ответила я, – чтобы мне не повторять одно и то же дважды, о делах мы поговорим, когда подойдет наш долгожданный коллега. А пока продолжим чаепитие? Уж больно плюшки вкусные…
– Наверное, вы правы, Нина Викторовна, – ответил мой визави, после чего подвинул поближе ко мне блюдо с плюшками и налил мне душистого чая…
Три звонка в дверь – два длинных и один короткий – прозвучали для нас как сигнал боевой тревоги. Каперанг Сташевский пошел открывать, я же на всякий случай вытащила из сумочки ПСМ.
Но мои опасения были напрасными – в квартиру пришел именно тот, кого ждали. Он был один, что подтвердила сидящая в кафе напротив группа прикрытия. После того как мы тут пару месяцев назад устроили пальбу с дюжиной покойников, приходилось опасаться не только агентов британского Ми-6 или Второго бюро французского Генштаба, но и местной стокгольмской полиции.
Когда процедура опознания гостя была закончена, каперанг Сташевский сказал мне:
– Уважаемая Нина Викторовна, разрешите представить вам генерал-майора и графа Алексея Алексеевича Игнатьева, нашего военного агента во Франции…
– Очень приятно, – сказала я, успев спрятать ПСМ обратно в сумочку.
– Алексей Алексеевич, – сказал Сташевский, – позвольте представить вам полковника Службы внешней разведки, Антонову Нину Викторовну. Прибыла к нам оттуда, – каперанг потыкал большим пальцем куда-то вверх.
Граф Игнатьев по-гвардейски галантно, в полупоклоне поцеловал мне ручку.
– Наслышан, наслышан, – сказал он, – и весьма польщен знакомством со столь таинственной и одновременно знаменитой личностью. Рижский договор господина Сталина с германцами был подписан не без вашей помощи?
– Отчасти, – уклончиво сказала я. – Хотя, конечно, основные действующие лица в той драме были полковник Бережной и генерал Бонч-Бруевич. Именно они под Ригой посеяли, а потом уже товарищи Чичерин и Сталин собрали урожай. Ну, а мы с господином Сташевским лишь были своего рода массовкой. Потерпев два сокрушительных поражения подряд, германцы стали более чем сговорчивы. Тем более что мир с нами прорвал продовольственную блокаду Антанты. Но это дело прошлое. А мы хотели бы поговорить с вами о делах настоящих.
– Действительно, – сказал каперанг Сташевский, – Алексей Алексеевич, Нина Викторовна, давайте пройдем в комнату и там продолжим нашу беседу. У Нины Викторовны к нам есть еще одно, очень важное дело. Правда, пока я еще сам не знаю, какое именно…
– Как вам будет угодно, – сказал граф Игнатьев, неожиданно став серьезным, – я готов оказать любую посильную помощь.
– А дело вот какое, господа, – сказала я, когда мы расселись вокруг небольшого круглого стола, – на конец декабря сего года командование вооруженных сил Советской России запланировало прорыв кораблей Балтийского флота из Балтики в новую базу на Севере, в порт Мурманск. Сделать это необходимо из-за угрозы повторного визита британского флота, от которого дислоцированные там морские силы флотилии Северного Ледовитого океана уже не смогут отбиться. Операция согласована с германским правительством, так как корабли планируется провести через Кильский канал.
От вас, господа, требуется подготовить для этого маневра операцию по обеспечению перехода углем. Необходимо на подставных лиц зафрахтовать несколько крупных пароходов-угольщиков с таким расчетом, чтобы они, загрузившись углем на Шпицбергене, направились на юг, навстречу нашей эскадре вдоль норвежского побережья. Делается это из-за того, что вся внешняя торговля Норвегии контролируется британцами, а они после Рижского мира ни за что не дадут совершить нам эту сделку легально. Само собой разумеется, что ни самим норвежским кораблям, ни их командам ничего не угрожает. Наши моряки просто перегрузят уголь в свои угольные ямы и отпустят их на все четыре стороны.
– Э-э-э, Нина Викторовна, – сказал мне несколько удивленный каперанг Сташевский, – так у всех наших новых кораблей на экономическом ходу дальность плавания превышает расстояние от Киля до Мурманска.
– Это лишь в том случае, – ответила я, – если наши корабли пополнят запас угля в Киле. А потом пойдут через Северное и Норвежское моря экономным ходом. Британцы, получив сведения о прохождении нашей эскадры Кильским каналом, кстати, тоже так подумают. И, исходя из этого, они будут планировать свою операцию по перехвату нашего отряда.
– Разве Советская Россия воюет с Британской империей? – с деланым безразличием спросил граф Игнатьев.
– Официально нет, Алексей Алексеевич, – ответила я, – это Британская империя не признала переход власти к правительству Сталина, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Есть такое понятие, как «необъявленная война». В XX веке такое явление будет достаточно частым явлением. Единственное, что сейчас сдерживает Туманный Альбион от прямого столкновения с нами, так это Германия, резко улучшившая свои позиции после Рижского мира. Войны немцам ни в коем случае не выиграть, но вот шанс свести ее вничью у них теперь появился.
Господа офицеры переглянулись.
– Все понятно, Нина Викторовна, – сказал граф Игнатьев, – мы постараемся сделать все возможное, чтобы выполнить задание. Где и когда должна состояться встреча эскадры с угольщиками?
– Севернее Тронхейма, – сказала я, – в ночь с тридцать первого декабря на первое января. Естественно, принятого в Европе григорианского стиля. Точка примерно с координатами пять градусов восточной долготы и шестьдесят пять градусов северной широты.
– Времени вы нам даете не так уж и много, – озабоченно сказал граф Игнатьев, – но мы с Владимиром Арсеньевичем используем все наши связи в коммерческих кругах Норвегии и Швеции, чтобы не подвести наших моряков и обеспечить их углем. Для нас – это дело чести.
Ясным морозным декабрьским утром со стороны Новобогдановки на станцию Мелитополь-Пассажирская Екатерининской железной дороги прибыл странный поезд. Мощный паровоз толкал перед собою открытую платформу, на которой за баррикадой из мешков с песком находился пулемет «максим». На следующей платформе, прицепленной позади паровоза, стоял огромный броневик с небольшой приплюснутой башенкой наверху, из которой торчал ствол пулемета калибром не менее полудюйма. С боков до самых осей всех своих восьми гигантских колес броневик был прикрыт железнодорожными шпалами. В эшелоне было еще четыре классных вагона, на первом из которых большими красными буквами было написано «Красная гвардия всех сильней!». Следом за ними шли теплушки, и завершали поезд еще одна платформа с таким же броневиком и контрольная платформа с мешками с песком и пулеметами. Шпалы и рельсы, сложенные на контрольных платформах, служили одновременно и защитой от пуль, и материалом для ремонта на случай повреждения путей.
Почти сразу же после остановки состава на перроне вокзала выставили оцепление из солдат, одетых в серые с белыми пятнами теплые бушлаты. Казаки с красными звездочками на фуражках начали выводить из теплушек и седлать своих коней. Вскоре во все стороны от станции были выдвинуты разъезды, которые, впрочем, пока не пытались проникнуть в центр города.
Отцепившийся от состава паровоз отправился на колонку, заправляться водой. Запахло переменами, новой властью и чем-то вообще непонятным. Горожане, за некоторым исключением, наученные горьким опытом революционных перемен, притихли за стенами своих домов.
Чуть позже, когда солнце уже приблизилось к полудню, со стороны Кизияра по дороге на Новобогдановку в город въехала группа вооруженных всадников при двух тачанках, на которых были установлены пулеметы. Часть вновь прибывших всадников состояла из казаков с такими же красными звездочками на фуражках, как и у тех, которые приехали на поезде. Другие же выглядели непонятно. Вроде одеты не по-военному, но все при оружии. Молодые хлопцы щеголяли ладными черными офицерскими бекешами и мохнатыми бараньими папахами. Впереди этого отряда рысила группа всадников, по поведению которых легко можно было бы понять – едет начальство.
Перекинувшись парой слов с выставленным у въезда в город казачьим разъездом, конная группа направилась в сторону Воронцовской улицы, где на центральной площади, у здания городской управы, прямо под окнами кабинета градоначальника господина Панкеева раскинули свои лотки уличные торговки и шумел жиденький митинг.
Цокали подкованные копыта лошадей, позвякивала конская сбруя и амуниция на кавалеристах, лязгали окованные железом колеса тачанок. Всадники с высоты своих коней поглядывали на жавшихся к стенам домов прохожих, подмигивая местным красавицам, которые нет-нет да и бросали кокетливые взгляды на лихих кавалеристов. Кем были эти пришельцы и каким ветром их занесло в Мелитополь – никто из жителей города не знал. А оттого всем было боязно – какое-никакое начальство у них уже было, и от новой власти – а то, что эти люди приехали, чтобы установить свою, как здесь говорили – «владу», уже никто не сомневался.
На углу улиц Мариинской и Воронцовской майор Османов жестом остановил свой маленький отряд и, приподнявшись на стременах, прислушался. Впереди раздавались резкие, каркающие фразы и смутный гул множества голосов – похоже, что слушавшие оратора то ли соглашались с ним, то ли – наоборот, высказывали свое неодобрение.
По информации, полученной от казачьего разъезда, майор Османов понял, что на площади у городской управы митинговали местные большевики и сторонники «Незалежной Украины», которые после разгрома Красной гвардией Центральной Рады и советизации Одессы разбрелись по небольшим городкам, где пытались вызвать к себе сочувствие, изображая страдальцев за народ, обиженных «клятыми большевиками». Впрочем, все попытки реанимировать дохлый выкидыш «украинской государственности» были тщетными. Селяне, хотя и думали медленно, но все выгоды и убытки от посулов агитаторов за «незалэжность» просчитывали на удивление быстро и бороться за что-то эфемерное, не обещающее им ничего материального, не спешили.
– Нестор Иванович, – майор Османов взял за рукав Махно, – давай спешимся и тихонечко подойдем к этому говоруну, послушаем, о чем он там витийствует.
– Хорошо, товарищ Османов, – кивнул Махно, – я только шепну своим хлопцам, чтоб они были начеку, и если что, выручили бы нас.
Переговорив о чем-то с Семеном Каретником, Махно слез с коня, передал поводья подскочившему к своему атаману молодому парню и вместе с майором пошел на площадь, где соловьем заливался оратор.
Мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, одетый в черное суконное пальто и фуражку, которую обычно носили чиновники средней руки, размахивая руками, обрушивал на селян и местных обывателей фразы, удивительно похожие на те, которые Османову пришлось в начале 2000-х годов услышать во время служебной командировки на Западную Украину.
– Украинский народ создан из той глины, из какой Господь создает избранные народы… – вещал оратор. – Мы можем жить вольно и богато, но клятые жиды, поляки и москали мешают нашей нации стать великой. Всех врагов – на ножи! Не надо бояться крови – черная кровь наших врагов польет дерево нашей свободы, и оно даст обильные плоды, которыми будет владеть только наша нация.
– А как же русские? – попытался возразить оратору человек средних лет, по внешнему виду мастеровой. – Ведь они же наши братья по классу.
– Если ты настоящий украинец, – грозно сказал человек в черном пальто, – то у тебя не должно быть братьев среди москалей. Запомни раз и навсегда – нашим врагом был не просто режим – царский или большевистский. Наш главный враг – вся московская нация.
«Ба, так это ж сам пан Дмитрий Донцов, – подумал про себя Османов, – главный идеолог укронацизма. Он был духовным наставником Степана Бандеры и создал "интегральный национализм", который до сих пор дает обильные ядовитые всходы на Украине».
А Донцов продолжал грозить кулаком «клятым москалям и жидам», которые тайно захватили власть в Петрограде и теперь «желают превратить в холопов и быдло всю великую украинскую нацию».
– Товарищ Османов, – прошептал в ухо майору с трудом сдерживающий свое негодование Махно, – так что ж такое говорит эта сволочь?! Да он хуже царского жандарма! Ведь он натравливает друг на друга украинских и русских селян! Мехмед Ибрагимович, да я этого гада сейчас шлепну своей собственной рукой!
И Махно зашарил рукой у пояса, пытаясь достать из кобуры свой наган.
– Подожди, Нестор Иванович, не спеши, – шепнул ему майор, – убить этого, как ты говоришь, гада проще пареной репы. А нам надо еще узнать – откуда он тут взялся, кто его послал и что он еще должен сделать для того, чтобы натравить на власть рабочих и крестьян несознательных граждан, поддавшихся на его агитацию. Да к тому же этот мерзавец может быть не один. Наверняка он здесь с вооруженной охраной – уж больно уверенно он себя ведет. А зачем нам пальба и возможные жертвы. Надо навалиться на них всем скопом, чтобы ни один из сообщников этого говоруна не сбежал. И главное – он нам нужен живым. Пока живым, а там поглядим…
Махно скривился, словно разжевав ломтик лимона, выслушал Османова, но возражать ему не стал. Так же тихонечко, как пришли, они отступили к терпеливо ожидающему их отряду.
– Нестор Иванович, – сказал ему майор, когда они снова уселись в седла, – ты мне пару часов назад говорил, что у тебя есть хлопцы, которые хорошо знают город?
– Есть, как не быть, – все еще хмурясь, ответил Махно, покосившись на Семена Каретника.
Османов на минуту задумался.
– Тогда, Нестор Иванович, – сказал он, – вот тебе боевая задача. Возьми своих людей и сворачивай налево. Тут не может не быть параллельной улицы, которая не вела бы к задней части площади. Мы тут с товарищем Мироновым немного подождем, а потом не спеша тронемся вперед. Надо напасть на этих мерзавцев с двух сторон так, чтоб никто из них не сбежал.
И помните – никакой стрельбы и махания шашкой. Тут много людей случайных, тех, кто просто пришел на площадь, чтобы купить поесть, а заодно послушать – что сейчас творится на белом свете. Можно, конечно, пойти к местным товарищам, только, Нестор Иванович, большевики местные не вызывают у меня доверия, коль они позволяют в центре города выступать вот таким подстрекателям. Потом мы с местной властью познакомимся поближе, и уже по результатам этого знакомства примем решение – оставаться им и дальше властью в Мелитополе, или прогнать их прочь, к едрене фене.
– Сделаем, Мехмед Ибрагимович, – коротко кивнул Махно и, повернув налево коня, махнул рукой своим хлопцам.
Следом за Махно по улице поскакал Семен Каретник и весь небольшой отряд гуляйпольцев. Надо сказать, что Махно и его хлопцы сильно недолюбливали националистов, которые приезжали из Киева и учили селян уму-разуму. Они обещали устроить всем рай на земле, при условии, если «незалэжной» не помешают это сделать «кляты москали». Ну, а после того, как они прочитали в газетах, которые привез с собой майор Османов, о том, что «радовцы» совсем не против снова посадить им на шею помещиков и ликвидировать Советы, Махно и его сорвиголовы возненавидели «самостийников» больше, чем царских жандармов. Питерское телеграфное агентство ИТАР зря свой хлеб не ело и широко растиражировало планы украинских националистов по возврату помещичьего землевладения, а также намерения бывших союзников по Антанте разделить Россию на полуколонии.
– Мехмед Ибрагимович, – адмирал Пилкин повернулся к Османову, – скажите, а что вы сейчас собираетесь сделать?
– Владимир Константинович, – ответил Османов, – вы же знаете, что, помимо всего прочего, в наши обязанности входит зачистка территории России от разной националистической сволочи. Лозунг единой и неделимой России, который принимают на ура и большевики и монархисты, он ведь требует и практического наполнения. Сами собой эти «самостийники» никуда не исчезнут.
Но для начала нужно будет разобраться, кто тут такой умный, который все никак не может успокоиться после разгона петлюровского балагана. Да и с местными большевиками тоже стоит всерьез поговорить – как дошли они до жизни такой. У них тут прямо в центре города малороссов натравливают на русских, а они и ухом не ведут. Что это – глупость или измена?
При последних словах майора Османова комиссар Анатолий Железняков слегка поморщился, но возражать не стал. Действительно, на их долгом пути после выступления из Киева попадались такие, с позволения сказать, товарищи, что трудно было даже понять – от кого больше вреда – от таких услужливых дураков или откровенной контры.
Адмирал Пилкин хотел еще что-то сказать, но тут войсковой старшина Филипп Миронов посмотрел на майора Османова и коротко сказал:
– Пора, Мехмед Ибрагимович!
Османов кивнул, и войсковой старшина, подняв руку, скомандовал:
– Казаки, вперед, рысью марш-марш!
Хлопцы Махно и казаки Миронова почти одновременно появились на противоположных концах центральной площади Мелитополя, превратив ее в мышеловку. Конные отжали в сторону зевак и активных участников митинга прямо к стене городской управы. Кто-то возмущенно закричал, где-то пронзительно заверещала испуганная дамочка. Толпа, быстро придя в себя, стала дружно напирать на жиденькую цепь конных.
Майор Османов поднял вверх руку и громким командным голосом произнес:
– Граждане митингующие, сохраняйте спокойствие и порядок. Мы бойцы Красной гвардии. Попрошу всех присутствующих оставаться на своих местах. Обещаю, что после проверки все случайные свидетели будут немедленно отпущены домой.
Толпа несколько успокоилась. Через оцепление к Османову протолкался молодой человек, одетый в солдатскую шинель с красным бантом на груди и студенческую фуражку.
– Товарищи, – сказал он, – я Пахомов Николай Иванович, председатель Мелитопольского комитета РСДРП.
– А к какой фракции вы принадлежите, товарищ Пахомов? – спросил Османов, ловко спрыгнув с коня. – Похоже, что вы, Николай Иванович, все еще так и не определились, к кому примкнуть – к большевиками или меньшевиками?
Пахомов побледнел и судорожно сглотнул слюну. Пока он думал, как ответить на заданный ему вопрос, к ним тихо подошли спешившиеся Анатолий Железняков, Нестор Махно и Семен Каретник.
– Товарищи… – наконец собрался с мыслями Пахомов, – вы не подумайте чего – конечно же я за большевиков, можете не сомневаться.
– Ладно, товарищ Пахомов, этот вопрос мы обсудим позднее, – сказал Османов, доставая подписанный Сталиным мандат. – Пока же я представлюсь: Османов Мехмед Ибрагимович, полномочный представитель Совнаркома. Вот мои документы. Как видите, они подписаны лично председателем Совнаркома товарищем Сталиным.
– А вот наш комиссар, – он кивнул на Железнякова, – он тоже бывший, хотя и анархист. С вами, собственно, разговор будет позже. Вы подумайте пока – как вы будете объяснять такой вот нонсенс – в центре города народ агитирует националист, призывающий к отделению от Советской России части ее территории, а большевик, олицетворяющий правящую в стране партию, стоит, все это слушает и молчит как рыба. Ладно, это все потом, а пока помогите нам разобраться – кто есть кто на этой площади. Вы ведь знакомы с теми, кто здесь находится. Кто из них местный, а кто пришлый?
– Я все понял, товарищ Османов, – немного приободрившись, ответил Пахомов и тут же, не удержавшись, спросил: – А вы будете устанавливать у нас советскую власть?
– Я же сказал – об этом позже, – ответил Османов, – а сейчас подойдите к нашим людям и помогите им отсортировать задержанных.
Минут через пятнадцать на центральной площади у стены городской управы остались только четверо, остальной народ, включая торговок с лотками, перебрался на противоположную сторону площади и боязливо наблюдал оттуда за происходящим. Как говорится – охота пуще неволи.
Трое из задержанных были обычными городскими недоумками, у которых в голове всего два желания – выпить горилки и задрать юбку какой-нибудь девице. А вот четвертый – тот, который совсем недавно витийствовал на площади, был не похож на своих товарищей. Это был мужчина интеллигентного вида с крупным носом, сардонической складкой у рта и злобными глазами под нависающими бровями.
– Это, – сказал Османову уже освоившийся и почувствовавший себя какой-никакой, а властью Пахомов, указывая на носатого, – Дмитрий Донцов, наш главный самостийщик, сын местного купца-богатея, правда, ныне уже покойного. Появился он тут недавно и сразу же начал мутить воду.
– Интересно, – тихо сказал Османов. Потом, повернувшись к Махно, сказал: – Нестор Иванович, ты у нас тут советская власть. И хотя это не ваш уезд, но власть все же в Мелитополе тоже народная, и ты ее должен защищать вот от таких пакостников. Я попрошу, чтобы твои хлопцы побеседовали с этим вот господином, – Османов указал на Донцова, – и разузнали – откуда он тут взялся, и что ему велели делать его хозяева. Да, и пусть его приведут сюда – хочу на него посмотреть поближе. Любопытный экземпляр националиста, скажу я вам…
Минуту спустя двое хлопцев подтащили к Османову извивающегося Донцова. Одна рука у него висела плетью после удара нагайкой. Второй он поглаживал поврежденное плечо и тихо поскуливал.
– Вот, нашли у него, пытался достать из кармана… – сказал один из махновцев, протянув на ладони Османову маленький карманный пистолет.
– «Штейр-пайпер» образца 1909 года, под патрон браунинга, – определил майор, взглянув на знак фирмы на рукоятке пистолета, – дамская игрушка. Оставь его себе, хлопец, дивчине своей подаришь, для нее он будет в самый раз.
Махновцы и казаки дружно заржали. По их понятиям, мужчина, таскающий при себе подобную дамскую короткоствольную пукалку, не заслуживал к себе уважения.
– Так-так, – сказал Османов, глядя в перекошенное от боли и злобы лицо Донцова, – вот где пришлось встретиться. Я-то думал, что вы еще во Львове. А вы, оказывается, подались от австрияков до дому до хаты. И почему это вдруг вас потянуло на перемену мест. Расскажите, пан Донцов, не стесняйтесь – здесь все свои.
– Ничего я тебе не скажу, большевистская сволочь, – яростно крикнул Донцов. Он попытался было вырваться из рук махновца, но тот был начеку и, рванув за шиворот, осадил не в меру ретивого националиста.
– Жаль, – сказал Османов, – только теперь, вместо вежливого следователя, вроде меня, вам, пан Донцов, придется побеседовать с очень невежливым следователем.
Майор посмотрел на Каретника:
– Семен Никитич, вы не могли бы найти подходящее место, товарищ Пахомов вам в этом поможет, и там задушевно побеседовать с паном Донцовым? Надо узнать у него – зачем он приехал сюда из Львова, и какое задание он получил от тех, кто его сюда послал. Ну как, сумеете? – Османов вопросительно посмотрел на Каретника.
– Ага, сумеем, товарищ Османов, – прищурившись, сказал Каретник, обходя по кругу Донцова. – Давай веди, товарищ Похомов, показывай – где тут можно без помех поговорить по душам с этим гадом?
Донцов, который понял, что теперь за него возьмутся настоящие заплечных дел мастера, побледнел и на подгибающихся ногах зашагал в сторону входа в городскую управу.
– А что с остальными делать будем? – поинтересовался Махно, посмотрев на трех помощников Донцова, испуганно притихших у стены. – Вот, посмотри, товарищ Османов, что у них мои хлопцы нашли.
И Махно показал на валявшиеся на старом мешке из-под овса обрез трехлинейки, два ножа и пистолет «Браунинг № 2».
– Вот еще что у них было в карманах, – Махно протянул Османову картуз одного из парней. В нем лежали два золотых крестика, золотые женские сережки с красными камушками, золотые часы с двойной крышкой и пачка мятых царских денег и «керенок».
Османов взял часы и прочитал надпись на крышке.
«Ого, – подумал майор, – часики-то эти явно "с чужого плеча". Судя по надписи, они были подарены титулярному советнику Сомову Викентию Сергеевичу его сослуживцами в день сорокалетия».
– Нестор Иванович, – сказал Османов, – похоже, что эти орлы помогают пану Донцову не только словом, но и делом, не забывая при этом и себя. Дело пахнет уголовщиной…
Османов на минуту задумался, потом махнул рукой в сторону кучкующегося поодаль народа:
– Знаешь что, товарищ Махно, возьми-ка своих хлопцев, этих бандюг и расспроси местных об их похождениях. Если что, вспомни декрет товарища Сталина о бандитах и погромщиках. Вопросы будут?
– Нет, товарищ Османов, все понятно, – сказал Махно. Он подошел к обмершим от испуга парням и, зло ухмыльнувшись, сказал, помахивая нагайкой: – Айда за нами, душегубы. Будем народ о ваших «подвигах» расспрашивать…
Пока Махно занимался проведением следственных действий и очными ставками, Каретник беседовал «о любви и дружбе» с духовным предтечей бандеровцев. Похоже, что они быстро нашли общий язык. Донцов понял, что с ним здесь не будут церемониться, и «поплыл».
Минут через двадцать двери городской управы распахнулись, и на площадь вышли улыбающийся помощник Махно и Донцов, внешне не поврежденный телесно. Ну, если не считать наливающегося синяка под глазом и чуть прихрамывающей походки.
– Так что, товарищ Османов, – сказал Каретник, небрежно помахивая плеткой, – пан Донцов понял свою неправоту, и готов ответить на все вопросы, которые вы ему зададите. Если он что-то и забудет, то можно будет снова вернуться и продолжить наш с ним разговор.
Услышав последние слова Каретника, Донцов вздрогнул, непроизвольно поднес ладонь к глазу, который уже совершенно заплыл, и быстро-быстро закивал головой, подтверждая, что да, он, действительно, готов к откровенному разговору.
Из последующего за этим допроса Османов выяснил, что пан Донцов под чужим именем перешел бывшую линию фронта на юго-западе почти сразу же после того, как Австро-Венгрия после заключения Рижского мира под давлением Германии прекратила боевые действия. Вскоре начались переговоры между австрийской и советской делегациями о заключении мирного договора. По одной из договоренностей Австро-Венгрия обязалась прекратить на своей территории деятельность всех организаций антирусской направленности.
Оставаться во Львове Донцову уже не имело смысла. Доброжелатели из местной контрразведки сообщили ему, что его личностью уже заинтересовались в Вене, дабы интернировать творца теории «интегрального национализма» как нежелательного иностранца. Ему ничего не оставалось, как убраться со Львова подобру-поздорову. Он оправился в Киев, чтобы там вместе со своими единомышленниками продолжить борьбу против России, которая, словно взбесившийся паровоз, рвалась, по его словам, к мировому господству.
Но едва Донцов успел добраться до Житомира, как в Киеве и Виннице отряды Красной гвардии разоружили части, подчинявшиеся Центральной Раде. Петлюра и Винниченко угодили за решетку, а Скоропадский отдал приказ подчиненным ему воинским частям разоружиться.
Казалось, рухнуло дело всей его жизни. Старые хозяева готовы были отдать его на растерзание москалям. Но Донцов, после нескольких дней, проведенных в прострации и упадке духа, подсуетился и нашел новых хозяев. Знакомый еще по работе в «Союзе по освобождению Украины» националист направил его во французскую военную миссию, курирующую формирование Чехословацкого корпуса. Французы подобрали и обогрели Донцова, дали ему денег и, пообещав в дальнейшем постоянную материальную поддержку, посоветовали ему отправиться на юг, в родные места, где начать подготовку к восстанию против советской власти под лозунгами «Прочь от Москвы!» и «Украина понад усе!».
Прибыв в Мелитополь, Донцов начал собирать банду недоумков, которые были готовы убивать и грабить под любыми лозунгами, лишь бы не нести за это никакой ответственности. Но тут прибыл со своей командой майор Османов и прикрыл эту лавочку на корню.
– В общем, мне все ясно, товарищи, – сказал Османов, когда Донцов, как Шахерезада, прекратил дозволенные речи. – Не с австрийцами и с немцами, так с французами и британцами. С кем угодно, лишь бы против москалей. Болезнь неизлечимая. Следовательно…
– Нестор Иванович, – Османов обратился к подошедшему к нему Махно, – как у вас в селе поступают с лошадью, заболевшей сапом?
– Пристреливают ее, Мехмед Ибрагимович, чтобы она не заражала других лошадей, – ответил Махно. – Сап ведь такая зараза, что его ничем не вылечишь.
– А скажи мне, – спросил Османов, – можно ли болезнь, которой болен пан Донцов, сравнить с сапом?
– Можно, – зловеще ухмыльнулся Махно. – Это же где такое видано – призывать убивать таких же, как и они, людей лишь за то, что они не украинцы. Я все понял, товарищ Османов. – И Махно расстегнул кобуру своего нагана.
Побледневший как полотно Донцов зашатался и медленно стал сползать по стенке на землю.
– Да, Мехмед Ибрагимович, – сказал Махно, – мы тут разузнали – откуда у тех байстрюков часы, деньги и сережки с крестиками. Люди сказали, что это все принадлежало семейству одного городского чиновника. Три дня назад он с женой и дочерью отправился на бричке в Новобогдановку. Там у него старая мать живет. Старушка приболела и попросила сына приехать к ней, навестить. Уехали они туда, но так до места и не доехали. А вчера нашли люди бричку без лошадей и три трупа. Викентия Сергеевича застрелили, а его жену и дочку сначала снасильничали, а потом зарезали. Похоже, что это дело рук вот этих впоганцев. – И Махно с ненавистью посмотрел на притихших бандитов.
Под его взглядом они обмякли, а потом, не сговариваясь, дружно бухнулись на колени.
– Люди добрые, помилосердствуйте! По глупости мы это сделали, спьяну! – завопили они. – Нам вот этот сказал, – душегубы стали тыкать пальцами в сторону Донцова, – дескать, убьете москаля – сделаете доброе дело! Он во всем виноват, подлюка!
– В общем, Нестор Иванович, – сказал Османов, – вот тебе эти убийцы и насильники, делай с ними все, что хочешь.
Махно со своими хлопцами поставил всех четверых бандитов у стены одного из амбаров на городской площади, потом выступил перед собравшейся толпой, рассказав им о том, что они выполняют декрет председателя Совета народных комиссаров товарища Сталина, в котором говорится, что задержанные с поличным грабители, насильники и убийцы подлежат расстрелу на месте. Эти слова толпа мелитопольцев встретила одобрительным гулом. Потом сухо треснул залп из винтовок и четыре фигуры изломанными куклами упали у стены.
Наступила тишина. Был слышен только грай вспугнутых выстрелами ворон, мечущихся над кронами деревьев, да тихое позвякивание сбруи на переминавшихся с ноги на ногу лошадях.
– Мехмед Ибрагимович, – тихо спросил до этого все время молчавший адмирал Пилкин – единственный, кто проводил грешные души бандитов крестным знамением, – скажите, а может, все как-то по-иному можно было сделать?
– Владимир Константинович, – так же тихо ответил Османов, – в том-то и дело, что нельзя. Их уже нельзя было исправить. Знаете, в джунглях Индии тигр, попробовавший человечины, на всю жизнь становится людоедом. Этих бандитов и насильников тоже может исправить лишь могила. А господин Донцов, если и сам лично и не убивал, но своим подстрекательством к убийству не меньше виноват, чем его подручные. Пусть он даже и прикрывал их мерзкие поступки разными красивыми словами.
– Правильно говорите, товарищ Османов, – сказал Махно, подходя к майору и адмиралу, – не успели мы одних господ скинуть, так сразу новые нам на шею лезут, да еще тянут за собой своих господ, то есть то австрийцев, то французов. Тьфу!
– Закончим на этом, товарищи, – сказал Османов, оглядывая окружающих его людей, – пора, наконец, установить в Мелитополе народную власть – советскую. Где товарищ Пахомов?
– Здесь я, – ответил предводитель местных эсдеков, только что объявивший себя большевиком.
– Значит, так, – сказал Османов, – советская власть – это порядок в городе и соблюдение всех прав трудящихся. И это совсем не то, о чем думают некоторые. Никакого самоуправства, конфискаций, экспроприации и расстрелов кого-либо по классовому признаку. Если будут замечены хоть какие-то из перечисленных мной явлений, то это будет считаться бандитизмом со всеми вытекающими из этого последствиями, – майор Османов кивнул головой в сторону стены, где лежали тела расстрелянных. – Понятно, товарищ Пахомов?
– Понятно, товарищ Османов, – кивнул Пахомов, которому уже почему-то уже совсем не хотелось становиться главой этой самой советской власти в городе Мелитополе.
– Очень хорошо, – сказал Османов, – сейчас мы все отправимся в здание управы, найдем вашего градоначальника господина Панкеева и объясним ему политику нашей партии. Он, как градоначальник, пусть занимается городским хозяйством, чистотой на улицах, качеством мостовых, вывозом мусора и нечистот, городскими учреждениями образования и здравоохранения. То есть всем тем, о чем вы, профессиональные революционеры, и понятия не имеете. Вашим долгом, как председателя совета народных депутатов, будет обязанность следить, чтобы в городе соблюдались все декреты, постановления и законы советской власти. Кроме того, с сегодняшнего дня в городе начнет действовать управление народного комиссариата внутренних дел, к работе которого должны быть привлечены бывшие сотрудники бывшего полицейского управления. Разного рода люмпены, бандиты, воры вовсе не являются нам классово близкими, поскольку хлеб свой они добывают не честным трудом, а грабежом, в том числе и простого народа. Подчиняться управление НКВД будет не вам и не градоначальнику, а напрямую товарищу Дзержинскому в Петрограде. Вы же, со своей стороны, должны будете подобрать два-три десятка молодых грамотных товарищей для включения их в штат этого управления для контроля за действиями бывших полицейских и для обучения ремеслу сыщика. Вам все понятно, товарищ Пахомов?
– Да, понятно, – тяжело вздохнул Пахомов. Майор Османов посмотрел на часы и махнул рукой:
– Тогда пошли, товарищи!
Три часа спустя Османов, Железняков, Махно и Пилкин вышли на площадь, урегулировав все вопросы и оставив в здании городской управы совершенно одуревших от свалившихся им на голову обязанностей Панкеева и Пахомова. На какое-то время обоим хватит заряда полученного оптимизма. Ну, а потом, примерно через месяц, через Мелитополь на Дон, громить Краснова и Каледина пройдет корпус Красной гвардии полковника Бережного, и сопровождающие корпус товарищи из Петрограда заботливо поправят образовавшиеся перекосы.
На городской площади было пустынно. Трупы уже вывезли за город, чтобы закопать в безымянной могиле, а дворники присыпали чистым речным песком пятна крови. Возле казачьей тачанки переминался с ноги на ногу мальчишка лет десяти, одетый хоть в чистую, но поношенную и заштопанную на локтях не по росту большую рубашку.
– Вот, Мехмед Ибрагимович, – сказал Миронов, – мальчишка просится с нами, говорит, что он сирота и хочет бороться за советскую власть. Я сказал ему, чтобы ждал вас, так как вы наш главный начальник.
– Сироту бросать нехорошо, Филипп Кузьмич, – ответил Османов и взмахом руки, пригласил мальчика подойти.
– Дяденька военный, – сказал подбежавший мальчик, – возьмите меня с собой, я вам пригожусь.
– Конечно, пригодишься, молодой человек, – сказал Османов, опускаясь перед мальчиком на корточки, чтобы разговаривать лицом к лицу. – Скажи-ка мне, юноша, а как тебя зовут?
– Пашкой кличут, – ответил малец, шмыгнув носом, – Пашкой Судоплатовым.
– А отца твоего как звали? – машинально спросил несколько обалдевший Османов.
– Анатолием, – ответил пацан, – только помер он в этом году, – и мальчик снова шмыгнул носом.
– А мать у тебя жива? – спросил Османов.
– Жива, дяденька, – сказал будущий гений советской разведки. – Только нас у нее четверо, и ей всех не прокормить. Возьмите меня с собой, дяденьки, я грамотный – читать и писать умею. Я вам пригожусь.
«Так, – подумал Османов, – придется его взять. Ведь, если не с нами, то с другими, но из дома убежит. Пропадет ведь».
– Хорошо, – сказал Османов, выпрямляясь и беря мальчика за руку, – идем.
Подойдя к своему коню, Османов птицей взлетел в седло и попросил войскового старшину Миронова: – Филипп Кузьмич, а ну-ка подай мне этого героя…
Усадив юного Павла Судоплатова перед собой, майор Османов посмотрел на багровое солнце, склонявшееся к горизонту, и скомандовал:
– По коням! Рысью, марш-марш!
Вот мы и дома. Низкое, серое небо Северного моря, короткая злая волна, пронизывающий ледяной ветер. Но при всем при том дом есть дом, каким бы он ни был. Самое главное, мы вернулись, сделав то, на что в обычных условиях нельзя было и рассчитывать. Успех похода был оглушительным. На счету у наших русских кригскамрадов оказались два крупнейших британских трансатлантических лайнера, перевозивших американскую пехотную дивизию. Думаю, что янки, которые никогда не отличались особой храбростью и всю свою историю предпочитали воевать с индейцами или мексиканцами, должны будут теперь призадуматься, а так ли нужна им эта война в Европе?
Северная Атлантика в это время – большая холодная братская могила, в которой места хватит для десятков тысяч человек. В ней уже нашли свой конец шестнадцать тысяч американцев. У них практически не было шансов уцелеть. Они были приговорены к ужасной гибели еще в тот момент, когда герр Алекс, беспощадный, как средневековый викинг, произносил роковые слова: «Боевая тревога, торпедная атака».
При этом я не заметил ни в ком из русских колебаний или сожалений. Мы, немцы, несмотря на то что пресса Антанты изображает нас свирепым воинством Аттилы, на самом деле – народ сентиментальный. И поэтому мне даже стало немного жалко тех американских парней, которых хитросплетения мировой политики и божий промысел обрекли на безвременную страшную смерть в морской пучине.
Но я тут же вспоминаю про наших солдат, сидящих сейчас в заливаемых жидкой грязью окопах Западного и Итальянского фронтов. И вся моя жалость к погубленным нами американцам сразу исчезает. К тому же я не забыл о том, что до того, как наш любимый гросс-адмирал Тирпиц заключил с русскими мир, Алекс и его кригскамрады с такой же свирепой жестокостью топили немецкие корабли и убивали немецких солдат.
Однажды после вахты, когда мы сидели в его каюте и развлекались тем, что русские называют «задушевным разговором», Алекс сказал мне.
– Понимаешь, Арно, там, у Моонзунда, вы воевали с нами. Нельзя было просто сказать вам: «остановитесь и уходите». Нас бы просто никто не услышал. Для того чтобы потом заключить почетный мир с вашей страной, нам нужна была убедительная победа, и мы ее добились. Теперь же нам с немцами почти нечего делить… Потому-то вы на моей субмарине, а мы топим ваших врагов…
– Алекс, – неосторожно спросил я, – а если бы нам, русским и немцам, было бы что делить на этой войне?
– Тогда, – жестко ответил мне фрегаттен-капитан Павленко, – эта война окончилась бы подписанием капитуляции в разрушенном и заваленном трупами Берлине. Вся эта дурь с разложением армии, солдатскими комитетами, братаниями и прочей ерундой стала возможна только потому, что русский солдат не видел в солдате немецком своего смертельного врага. Когда мы, русские, начинаем драться всерьез, то тогда пощады не жди…
Он немного помолчал, а потом спросил:
– Арно, ты ведь знаешь, что фельдмаршал Гинденбург планировал с цеппелинов бомбардировать Петроград бомбами с хлором и ипритом? Ты можешь представить – сколько мирных обывателей, женщин, детей и стариков могло погибнуть из-за этого маньяка. Среди них могло быть и немало немцев. Ведь нет такого крупного города в России, за исключением, пожалуй, Риги, где бы жило столько немцев, сколько в Петербурге. И если бы это произошло, Арно, вы бы узнали – что есть такое настоящая война по-русски. По счастью, наша разведка и наше командование оказались на высоте, а наша авиация разбомбила базы цеппелинов и склады с химическим оружием. И не случилось того, после чего почетный мир между нами оказался бы невозможен. А потом под бомбами пришел конец и самому Гинденбургу. И вот, Арно, сейчас мы с тобой больше не враги, а соратники и почти союзники.
– Да, – сказал я, – понимаю. Вы, русские, уже прислали в Германию хлеб, и голод в наших городах сменился недоеданием. Это, конечно, тоже плохо, но нашим людям уже не грозит голодная смерть. Когда я из Австрии ехал в Гамбург, то своими глазами видел то, что я бы назвал новым «Великим переселением народов». Эшелоны… эшелоны… эшелоны… Пехота, кавалерия, артиллерия. И все – с востока на запад, один за другим. Думаю, что британцы и французы должны быть уже запаниковать. Но вот ведь вопрос, как долго продлится наша дружба?
– Арно, – сказал мне Алекс, – хоть среди вас, немцев, порой и попадаются откровенные мерзавцы и садисты, но в основном на вас можно положиться. Пока вы разобрались со своими противниками на Западном фронте, никаких пакостей мы от вас не ждем. Потом, возможно, кого-то из немецких политиков может одолеть жадность, и он захочет украинских черноземов и кавказской нефти. Но это может случиться, а может, и нет…
С англосаксами все значительно хуже. Они даже во время войны так и норовят подставить своего союзника, заставить нести ненужные потери или терпеть поражение, чтобы увеличить за его счет свою долю добычи. Вот где у нас сидят все эти англичане и американцы, которые так гордятся своей свободой и демократией, а на самом деле являются не более чем жуликами и ворами. Это вторая причина, по которой наше командование так поспешно вывело Россию из войны. Союз с теми, кто не знает таких понятий, как честность и совесть, смертельно опасен. Запомни это, Арно, у вас в Германии среди политиков тоже хватает англофилов. Ты, дружище, весьма уважаемый в Германии человек. Когда закончится война, подумай, не стоит ли тебе заняться политикой, собрав вокруг себя всех честных людей. А иначе политика займется вами…
Я понял, что этот разговор Алекс завел неспроста, что он хотел им дать мне пищу для размышлений. Ведь мой собеседник – непростой человек. Если честные люди не будут стремиться во власть, то их место займут негодяи.
На следующий день, когда субмарина уже была в Северном море на подходе к Гельголанду, мы вдруг обнаружили, что вокруг нас полно минных банок, противолодочных сетей, британских миноносцев, корветов и вооруженных траулеров. Некоторое время спустя был обнаружен и центр, вокруг которого клубился весь этот британский «зверинец». Им оказался линейный крейсер типа «Лайон», патрулировавший Северное море и, скорее всего, являвшийся флагманом и защитником всей этой мелюзги. Что же, он зря оказался прямо на нашем пути к базе, не в том месте и не в то время. Какой же настоящий подводник сможет спокойно пройти мимо такой роскошной добычи?
Фрегаттен-капитан Павленко приказал перейти на батареи, убрать РДП и продолжать подкрадываться к цели в самом малошумном режиме. Вы спросите, что такое РДП? Это гениальное русское изобретение, позволяющее использовать дизеля и вентилировать отсеки, находясь на перископной глубине. По-немецки это устройство называется «шнорхель», и теперь им будут оснащаться все немецкие подводные лодки, на горе и ужас британцев.
Хотя здесь и было все значительно сложнее, чем при охоте на «Мавританию», но малошумный режим для этой лодки – нечто невозможное в наши дни.
Мы подкрались на дистанцию торпедного выстрела, не поднимая перископ и ориентируясь только с помощью акустики. Таким образом, нам удалось до самого последнего момента оставаться незамеченными для многочисленной свиты британского линейного крейсера.
Двухторпедный залп, тиканье секундомера… Сначала мы услышали сдвоенный взрыв, а потом грохнуло так, что вздрогнула вся лодка. На британском корабле, похоже, взорвались то ли артпогреба, то ли котлы, то ли и то и другое одновременно… И нам стало ясно, что у британского короля стало на один линейный крейсер меньше. Нас при этом даже не заметили.
Тут дело было в еще одной хитрости русских. В наших торпедных аппаратах торпеда выбрасывается наружу сжатым воздухом, и местоположение подводной лодки выдает лопающийся на поверхности воздушный пузырь. У русских все хитрее. У них сжатый воздух толкает поршень, который вытесняет воду, в свою очередь выбрасывающую торпеду из аппарата. Никакого пузыря воздуха нет, и лодка не демаскируется.
Пока британцы суетились, искали того, кто потопил их флагмана, и занимались спасательными работами, мы тихо-тихо проскочили прямо к базе, всплыв чуть ли не у самых боновых заграждений.
– Алекс, – сказал я фрегаттен-капитану Павленко, когда все закончилось и мы были в безопасности, – думаю, что британского льва кто-то хорошенько растревожил, раз уж прямо возле наших баз они проявили такую активность.
– Арно, – ответил он мне, – скорее всего, они так торжественно хотели встретить нас с тобой. Очевидно, что британцы уже догадались, чьих рук дело – потопление «Олимпика» с «Мавританией», и теперь они желают отчитаться перед своими американскими союзниками об уничтожении нашей подлодки. Ведь обычная германская субмарина была бы весьма уязвима для такой облавы, возвращаясь в базу на дизелях и в надводном положении… Но, как говорят у нас, лимонники пошли по шерсть, а вернулись стрижеными. В следующий раз они будут уже осторожнее.
– Да, – сказал я, подумав, что следующий раз буду один перед лицом проблемы, – они точно будут еще осторожнее.
А на пирсе нас торжественно встречал сам гросс-адмирал Тирпиц с оркестром, цветами и двумя жареными молочными поросятами. Оказывается, есть у русских подводников такой вкусный обычай, по поросенку на потопленный корабль. Я намекнул, что неплохо бы прибавить еще одного поросенка, ведь на нашем счету был потопленный нами корабль, причем не менее ценный, чем два трансатлантических лайнера.
Прямо же тут, на пирсе, я получил из рук моего любимого адмирала погоны корветтен-капитана, большой крест ордена Красного орла с дубовыми листьями и мечами и приказ о назначении командиром большой подлодки U-157, которая должна стать флагманом целого отряда из шести однотипных кораблей.
Попрощавшись со своими русскими друзьями, я немедленно убыл в Гамбург, где велась подготовка к первому групповому походу отряда подводных лодок в Атлантику. Моей задачей было, используя мой опыт похода с русскими, проверить – все ли сделано правильно, и не надо ли еще чего еще изменить или исправить, пока есть время. Алекс, кажется, называл такие отряды «волчьими стаями». Ведь волки не охотятся в одиночку.
В войне на море против Британии наступал новый этап, и наступающий 1918 год должен будет определить победителя в этой борьбе.
Утром 13 декабря по старому стилю железнодорожная станция Новоалексеевка и пристанционный поселок выглядели так, словно через них прошла банда буйных ландскнехтов герцога Валленштейна. Выбитые стекла в окнах вокзала, разгромленные лавки. Холодный сырой ветер, дующий с Сиваша, раскачивал труп повешенного на фонаре мужчины в окровавленном исподнем. Местные жители в ужасе попрятались по домам и не показывали на улицу носа. Но это не спасало их от расправы тех, кто сейчас правил бал в Новоалексеевке.
Захватчиков интересовали две вещи – самогон и бабы. Ну, и чужое барахло, естественно. В поисках всего этого они были беспощадны. Насилия и убийства стали в Новоалексеевке обыденным делом. Станцию, не подберешь другого слова, «взял на шпагу» отряд р-р-революционных матросов, называвших себя большевиками и анархистами, в середине ноября самовольно отправившихся из Севастополя на Дон «бить Каледина». А чего было его бить? В этой версии истории войсковой атаман Донского Казачьего войска генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин находился в весьма невнятном положении, поскольку ход событий просто не давал ему повода к чему-нибудь такому контрреволюционному.
Приход к власти правительства Сталина и начало новой фазы революции на Дону поначалу просто не заметили, настолько буднично и обыденно это случилось. Еще одна проходная фигура – решили все. И ошиблись. Тем более что в те дни все внимание было приковано к сражению, разыгравшемуся в водах Балтики вокруг острова Эзель. Местные газеты, не получая из Петрограда достоверной информации, занимались придумыванием подробностей разгрома немецкого флота и десанта. Впрочем, они отмечали некую несуразность и фантастичность всего происходящего. Давно на фронте не случалось ничего подобного. Да и газетам на Руси к этому времени уже перестали верить.
Первые декреты нового правительства «О земле» и «О мире» на Дону встретили тоже, в общем-то, положительно. Казаки не остались в стороне от так называемого черного передела земли, происходившего в России летом семнадцатого. Не тратя время попусту, они оперативно растащили по своим станицам и хуторам имущество немногочисленных в Донской области помещичьих усадеб. Да и воевать непонятно за что казакам давно уже надоело.
Подтверждение новым правительством территориальной целостности России, воссоздание МВД, сталинский декрет «О беспощадной борьбе с преступностью» и последовавший за этим разгром мятежа Свердлова – Троцкого, произведенный с неожиданной решительностью и даже жестокостью, настолько соответствовали самым глубинным чаяниям атамана Каледина, что он даже послал председателю Совнаркома товарищу Сталину поздравительную телеграмму. Было такое дело.
В ответной телеграмме Сталин поблагодарил атамана за правильное понимание политического момента и сообщил, что «при соблюдении лояльности к центральной власти и принципа неделимости территории России, а также при соблюдении советского выборного законодательства казачьи войсковые круги могут быть уравнены в правах с местными Советами со всеми вытекающими отсюда последствиями».
Насколько эта телеграмма, кстати, напечатанная в донских газетах, успокоила Каледина и его окружение, настолько же она встревожила руководство местных Советов, в основном имевших влияние в промышленных городах области войска Донского: Ростове и Таганроге.
Совнарком занял примирительную позицию по отношению к казачеству, а это ставило крест на планах полного захвата власти и сведения старых счетов. Среди рабочих промышленных городов, солдат запасных полков, иногородних и слоев беднейшего казачества была развернута бешеная агитация за силовое свержение «калединщины». Товарищи в Ростове решили взять власть силой и поставить Сталина перед фактом. Ну, не понимали эти недоумки, что ставить Сталина перед фактом – вещь чреватая большими для них неприятностями.
Тем временем события понеслись галопом. В течение короткого отрезка времени случились: отмена осенних выборов в Учредилку и назначение на весну всеобщих выборов в Советы всех уровней, обращение к народу бывшего императора Николая II, заявившего о поддержке правительства Сталина. И самое главное – как гром с ясного неба – Рижский мир. Заключение мирного договора с Германией и прекращение боевых действий с Австро-Венгрией стало приятным сюрпризом для населения России, воспринявшего это событие положительно. Для союзников по Антанте оно стало громом среди ясного неба. Им предстояло теперь сражаться один на один с армиями Германии и Австро-Венгрии. Эмиссары Антанты наперебой стали осаждать атамана Каледина, требуя, чтобы он разогнал на Дону Советы, ввел военное положение и объявил «самостийную Донскую область», заявив ему при этом о «верности союзническому долгу» и о «продолжении войны до победного конца». Только их никто и слушать не хотел. Казаки, досыта наевшиеся бессмысленной войной, отнюдь не рвались воевать с немцами или с кем-либо другим, о чем этим «союзникам» и было прямо и грубо заявлено.
Все это еще больше обострило желание местных революционеров взять власть. И тогда, чувствуя, что дело пахнет керосином, 27 октября по старому стилю атаман Каледин разогнал Советы в Ростове и Таганроге, арестовал их вожаков и, «не желая проливать кровь», выслал за пределы Донской области.
Дон замер в ожидании: «Как отреагирует на все это Петроград?» А Петроград вообще и Сталин лично не реагировали никак. Тем более что у них и других забот хватало. К тому же разогнанные Советы были, мягко говоря, далеко не лояльными Петрограду. Заседавшие в них демагоги часто кроме умения произносить длинные и трескучие речи о «торжестве мировой революции» больше ничего не умели.
Изгнанные члены донских совдепов «пошли солнцем палимы». А тут им навстречу катят в эшелонах «братишки-черноморцы», которым сам черт не брат. Правда, до границ Донской области из двух с половиной тысяч моряков доехало меньше половины. Остальные по дороге «самодемобилизовались». К тому же в поход на Дон они отправились, можно сказать, самовольно – ведь Первый Общечерноморский съезд военных моряков им на то санкции не давал. Большая часть делегатов справедливо опасались того, что этот поход станет первым актом гражданской войны. Но к тому времени в Севастополе уже царила полная анархия, когда все были себе командирами. Например, кроме большевистско-анархистского «похода на Каледина» еще восемьсот матросов-украинцев с оружием в руках отправились на помощь Центральной Раде. Правда, до Киева они так и не доехали, бесследно сгинув на бескрайних просторах Незалэжной, пополнив ряды многочисленных банд и отрядов «вольных казаков». В Севастополе же в общем-то даже были этому рады этому исходу – удалось сбагрить значительную часть наиболее отмороженных и неуправляемых «братишек».
А вот отряд революционных матросов на Дону оказался бит в хвост и в гриву. Причем не мифическими войсками атамана Каледина, которых просто не существовало в природе, а отрядами самообороны, мгновенно образовавшимися при их приближении в станицах и хуторах. Ни казаки, ни иногородние совсем не желали, чтобы какие-то пришлые устанавливали у них свою власть, попутно занимаясь «революционными реквизициями», или, говоря проще, самым обычным грабежом. С точки зрения «классового чутья» крестьянских парней, выходцев из нищих нечерноземных губерний, на зажиточном Дону все живущие там казались «буржуями и иксплататорами». Так что грабеж был поголовным.
Местные отвечали пришлым не менее «горячей любовью». А так как верховодили в отрядах самообороны уже частично вернувшиеся с фронта старые вояки, то для матросов, имеющих низкую дисциплину и не имеющих опыта боев на суше, все было «без шансов». В нашей истории часть из этих отрядов стали Первой и Второй красными Конными армиями, часть составили основу сил Краснова и Мамонтова. В этой истории пока еще было неизвестно – что и куда повернется. Но уже была надежда, что все кончится вполне благополучно, и войны брата против брата удастся избежать.
А пока эти отряды, на время забыв вражду между казаками и иногородними, сообща врезали пришлым «братишкам», да так, что в течение недели боев от тысячи с небольшим штыков, добравшихся до Дона, осталось только триста.
На этой почве дисциплина у флотских окончательно упала до нуля, и революционный отряд превратился в самую настоящую банду.
Расстреляв по обвинению в измене единственного среди них офицера – лейтенанта Скаловского, – «братишки» решили вернуться в Севастополь и сорвать зло на тамошних «буржуях», преподав тем «кровавый урок».
Правда, перед этим они еще хотели пристрелить тех «товарищей», что позвали их на Дон. Но те, вовремя почуяв опасность встроенным в пятую точку национальным чувством самосохранения, своевременно слиняли в неизвестном направлении, очевидно решив поискать помощи против Каледина где-то еще.
В это время по Украине уже двигалась бригада Красной гвардии, устанавливая по пути истинную советскую власть и, как снежный ком, обрастая добровольцами. Киев, Винница, Житомир, Одесса. Даже самым большим тугодумам стало понятно, что всем не желающим добровольно подчиниться правительству Сталина в скором времени придет пушистый полярный лис.
Погрузившиеся в эшелон остатки матросского отряда с максимальной скоростью двинулись в сторону Севастополя, останавливаясь в пути только для того, чтобы пограбить местных жителей да набрать самогона и баб.
Но на Чонгаре их ждал облом. Выставленный в самом узком месте перешейка у села Сальково войсковой заслон под командованием полковника Достовалова из состава исламизированной 38-й запасной пехотной бригады, подчинившейся законам самозваного крымско-татарского курултая, потребовал полного разоружения «братишек». В случае отказа дорога на полуостров будет для них закрыта. Ну, а вы бы пустили в свой дом обезумевшую от крови и безнаказанности стаю вооруженных бабуинов, единственным смыслом жизни которых стали грабеж и резня «классовых врагов»?
Вот и крымские татары вполне закономерно опасались нашествия «братишек», хотя их заслон был выставлен как раз не против них, а против группы Османова, сведения о которой уже докатились и до Крыма.
Руководство этого крымско-татарского курултая, объявившего себя Учредительным собранием Крыма и созданного им правительства, названного Директорией (не надо путать с Украинской Директорией), справедливо опасалось, что если отряд майора Османова доберется до Севастополя и построит всех там по ранжиру, то идее крымско-татарской государственности придет полный и окончательный кирдык. Ну, не понимали неразумные, что настоящим «специалистам» их заслон из разжиревших запасников будет всего на один зубок, а вооруженное сопротивление центральным властям закончится тем, что они отправятся туда, куда Макар телят не гонял.
В общем, к тому моменту, как к Новоалексеевке приблизилась группа Османова, «братишки», окопавшиеся в этом многострадальном населенном пункте, резвились уже третий день. Они даже успели совершить набег на Гениченск за выпивкой и бабами. За это время из их состава исчезло еще около сотни человек. У местных появилась надежда, что все рассосется само собой. Но нет, не рассосалось.
Утром 13 ноября по старому стилю спецпоезд Красной гвардии был остановлен на семафоре начальником маленькой станции Рыково, находящейся в тринадцати верстах от Новоалексеевки. Молва о Красной гвардии вообще и об отряде Османова в частности докатилась не только до Симферополя, но и до прочих мест, не всегда обозначенных на генеральной карте бывшей Российской империи. Потому у местных жителей появилась надежда, что, наконец, нашлись люди, которые наведут порядок и прекратят царящую в глубинке вакханалию грабежей и насилия.
Командир приданного майору Османову взвода морской пехоты, сержант контрактной службы, считавшийся старшим поезда, немедленно связался по рации с кавалерийской группой. Ни у кого, даже у бывшего анархиста комиссара Железнякова, не возникло никаких сомнений в том, что банду «братишек» надо, как говорили морпехи с эскадры адмирала Ларионова, «зачищать». По всем людским понятиям Красной гвардии, все творящееся в Новоалексеевке находилось за пределами добра и зла.
После краткого совещания было принято решение прямо в Рыково спустить на землю оба БТРа и выгрузить из вагонов всех оставшихся в эшелоне казаков, для того чтобы, после их объединения с кавгруппой, ударить по засевшей в Новоалексевке банде с двух сторон. Морские пехотинцы под прикрытием пулеметов, расположенных на платформах поезда, должны войти в пристанционный поселок вдоль железной дороги. А казаки и хлопцы Нестора Махно – атаковать при поддержке БТРов вдоль Железнодорожной улицы со стороны шоссе Мелитополь – Чонгар, проходящего в двух верстах от станции.
Главной целью операции должно было стать здание вокзала, в котором и окопалась банда. В случае почти неизбежного вооруженного сопротивления все «братишки» должны быть уничтожены на месте безо всякой жалости. Уж слишком много на них было крови.
– Скажите, Мехмед Ибрагимович, а разве нам не нужны пленные? – спросил у Османова адмирал Пилкин спустя некоторое время после того, как кавгруппа медленной рысью начала движение к тому месту, где на шоссе выходила узкая проселочная дорога. – Например, для того, чтобы выяснить у них обстановку в Крыму.
– Точной обстановки они все равно не знают, – меланхолично ответил Османов, – их не было в Крыму больше месяца, а в общих чертах я и сам могу рассказать вам о ней. В Севастополе и других городах полуострова бардак и безвластие, Советы еще бессильны, структуры Временного правительства, которые подгребла под себя Центральная Рада, тоже ничего не могут, кроме как чесать языками. Каждый делает все, что хочет, и к тому же в Советы под красивыми политическими лозунгами лезет всякая уголовная шушера. В Симферополе, в придачу к этому бардаку, татарские националисты-автономисты пытаются образовать свое «правительство». Собственно говоря, они никого не представляют – кроме самих себя любимых, и силой реальной не располагают. В нашей истории никаких заслонов у въезда в Крым татары не выставляли, а, значит, все кто ни попадя шатались через Перекоп туда-сюда. Вот кого надо брать в плен и допрашивать по полной программе. Ничего, я с ними еще поговорю лично, на их родном языке. Но этим мы займемся чуть позже.
– Они же ваши единоверцы, Мехмед Ибрагимович, – с усмешкой заметил Миронов, – как же так можно быть с ними таким жестоким?
– Собачьи дети они, Филипп Кузьмич, а не единоверцы, – вздохнул Османов. – Они хотят получить всю власть над Крымом, чтобы тут же передать ее тому, кто больше им заплатит. В нашей истории они тут же легли под немцев, потом, когда немцы проиграли войну, перебежали к Антанте. Верить таким – себя не уважать. Да и боевые качества их весьма посредственные. Вы же в курсе, что когда Суворов вводил русские войска в Крым, то Турция эвакуировала свои гарнизоны. И возмутившихся татар генерал Суворов усмирил на раз-два – казачки и драгуны разогнали их скопища одними нагайками. Да и в нашей истории в самом начале Гражданской войны все их формирования были разгромлены даже не регулярной Красной Армией, а полуанархическими отрядами матросов. Вроде того, который мы сейчас будем приводить в божеский вид. И после этого никаким особенным образом крымские татары себя в Гражданской войне не проявляли. Опасность с их стороны сейчас, конечно, есть. Но лишь в условиях полного безвластия.
– И что же дальше? – спросил адмирал Пилкин.
– А ничего, – ответил Османов. – Сперва надо жестко, но без лишнего кровопролития, поставить на место их верхушку. Потом долго и нудно работать с населением, постепенно меняя его образ мыслей.
– И вы, Мехмед Ибрагимович, думаете, что у вас это получится? – поинтересовался Пилкин. – Если уж, как вы говорите, они такие все нехорошие.
– Должно получиться, – ответил Османов. – Поскольку Всевышний запрещает истреблять целые народы, то, как говаривал один еще никак не проявивший себя американский уголовник: «Добрым словом и револьвером можно сделать куда больше, чем просто добрым словом».
Махно и Каретник переглянулись.
– Хорошая мысль, – сказал Махно, – надо ее запомнить.
– Запомните, Нестор Иванович, – сказал Османов. – Есть, конечно, отдельные негодяи, на которых доброе слово не действует вообще. Но к целым народам это не относится. Люди все разные. К тому же значительная часть дела уже проделана за время нахождения Крыма в пределах Российской империи, и татары уже совсем не те, что были во времена Гиреев. Воспитывать народ, по моему разумению, надо как посредством пропаганды в газетах и всеобщего государственного образования, так и через соответственно настроенных духовных лидеров. Например, казанские татары исповедуют ислам и вполне мирно уживаются с православием и светским образом жизни. Почему бы не организовать в Казани свой Исламский университет и не посылать туда на учебу молодых мусульман со всей Советской России для распространения этого положительного опыта? Пройдет лет двадцать, и обстановка на этом фронте разительно изменится.
– Религия – опиум для народа, – попытался вставить свои пять копеек комиссар Железняков.
– Вы не совсем точно цитируете Энгельса, товарищ Железняков, – сказал Османов, – он говорил: «Религия опиум народа», что имеет несколько иной смысл. Стоило Ильичу один раз изменить эту цитату, как все за ним принялись ее повторять. К тому же сегодня для большинства людей религиозные установки и составляют тот самый тонкий налет цивилизации, после исчезновения которого человек превращается в дикого зверя. Тем, как это выглядит на практике, вы будете иметь честь полюбоваться через какие-то пару часов.
– Не буду с вами спорить, товарищ Османов, – ответил Железняков, – но я все равно останусь при своем мнении…
– Тихо, – сказал войсковой старшина Миронов, подняв правую руку. – Кажись, приехали!
Впереди, метрах в ста, у поворота на Рыково, стояли два БТРа, а рядом с ними ожидали оставшиеся казаки из приданной Османову сотни. Хотя, по правде говоря, до полной сотни отряд Миронова не дотягивал, насчитывая в своем составе всего семьдесят две сабли.
– Так, – сказал Османов, когда отряды соединились, – отсюда до поворота на Новоалексеевку чуть больше часа на рысях. Поскольку мы вступаем на территорию, где возможна внезапная встреча с противником, все разговоры прекратить и смотреть в оба.
– Филипп Кузьмич, – обратился он к Миронову, – прикажите выслать передовой дозор и развернуть фланговое охранение. За дозором идут БТРы, а за ними уже основная группа. Пусть погода мерзкая и шанс встретить праздношатающихся «братишек» минимальный, но, как говорится, «береженого и Бог бережет». Без крайней необходимости не стрелять, рубить молча. Если кто-то из бандитов подымет руки – брать живьем. Жалко, что знамени у нас нет. Было бы неплохо, чтобы все видели, что идет не кто-нибудь, а Красная гвардия.
– Будет сделано, Мехмед Ибрагимович, – кивнул Миронов и начал отдавать распоряжения.
– Насчет знамени – это вы хорошо придумали, – вздохнул комиссар Железняков, – надо бы заказать его, да только где…
– У сводных групп вроде нашей, – ответил Османов, – знамен не бывает по определению. Насколько я понимаю, боевое знамя в Красной гвардии сейчас существует лишь в единственном экземпляре. Это знамя бригады, а теперь уже корпуса полковника Бережного. До остальных знамен у нас руки пока не дошли.
– В любом случае, – продолжал настаивать Железняков, – когда мы войдем в Крым, то знамя Красной гвардии станет для нас предметом первой необходимости. Раз уж и тут люди уже знают про Красную гвардию, то именно по нашему знамени они должны будут отличать нас от местных большевиков, которых вы сами, товарищ Османов, и в грош не ставите.
– Уговорили, – кивнул Османов, – я согласую этот вопрос с Центром, и если получу добро на ваше предложение, то будет у нас и знамя. – Османов немного подумал и добавил: – А когда наша миссия закончится, то мы сможем вручить это знамя сотне товарища Миронова, с пожеланием, чтобы она со временем стала бригадой или даже корпусом. А может, и армией?
– Спасибо, Мехмед Ибрагимович, за доверие, – сказал подъехавший Миронов. – А сейчас у нас уже все готово. Так что, рысью, господа и товарищи, марш-марш!
Час спустя отряд майора Османова, так никого и не встретив по пути, вошел в Новоалексеевку. Впереди, занимая всю ширину Железнодорожной улицы, борт о борт, медленно двигались два БТРа. А за ними, колонной по три, шагом, три десятка конных, включая хлопцев Махно, и тачанки. Остальных казаков Миронов направил веером по флангам, для того чтобы перекрыть противнику пути отхода.
Вся Новоалексеевка в начале века – это три улицы: Деповская, Железнодорожная и Привокзальная. Впереди, примерно в версте, в конце улицы уже было видно здание вокзала. Слева теснились обывательские одноэтажные дома и дворики, причем некоторые дома были закопчены огнем недавних пожаров, и выглядели так, словно по ним прошелся хан Мамай.
Справа, параллельно улице, пролегала еще одна железнодорожная ветка от Новоалексеевки на Гениченск, и далее по Арбатской стрелке на Керчь. Но Османову пока туда было не надо.
Пристанционный поселок выглядел вымершим. Ставни на окнах домов были плотно закрыты, не брехали собаки, и на улицах не было видно людей. Первой живой душой, встретившейся отряду, был седой дед, вышедший на крыльцо дома и непонимающе уставившийся на проезжающие мимо бронетранспортеры.
Османов подъехал к хлипкому штакетнику и, повысив голос, чтобы перекричать рычание моторов БТРов, спросил:
– Здравствуй, отец! Матросы в поселке есть?!
– Есть, как им не быть, антихристам. В вокзале оне, опять пьянствуют, – ответил старик, а потом спросил, подозрительно оглядывая проезжающих мимо и побрякивающих амуницией казаков: – А вы сами-то кто такие будете, люди добрые?
– Мы – Красная гвардия! – ответил Османов, пришпоривая коня. – Спасибо тебе, отец!
– Это вам спасибо, – сказал старик, мелко крестя проезжающих. – Храни вас Господь, сынки.
Неожиданно где-то впереди, у вокзала, длинными очередями истерично замолотил «максим», и выскочившая на крыльцо старуха утащила своего неразумного супруга в дом, подальше от греха и шальных пуль.
Видимо, у матроса-пулеметчика с большого бодуна тряслись руки, потому что первые его очереди ушли «в молоко», в серое небо Тавриды. В ответ же гулко и солидно, короткими очередями загрохотали башенные пулеметы БТРов, гася крупнокалиберными пулями обнаруженную огневую точку, а казаки, пригнувшись в седлах, постарались максимально прикрыться от пулеметного огня броней боевых машин.
Следом за пулеметом, который, впрочем, довольно быстро заткнулся, беспорядочно затрещали винтовки. Но тут, окончательно поставив «братишкам» шах и мат, по первому пути на станцию со скоростью пешехода вполз поезд Красной гвардии, поливая перрон пулеметным огнем со своих блиндированных платформ. Морские пехотинцы из XXI века, в полной экипировке и с устрашающим боевым гримом на лицах, короткими перебежками стали продвигаться вдоль Деповской улицы.
Хлопнули несколько разрывов гранат из подствольников, и пьяная матросня, увидавшая это явление природы, сразу позабыла о желании сопротивляться и порскнула разом толпой из здания вокзала, как тараканы из-под тапка. В удвоенном темпе замолотили пулеметы поезда, отрезая беглецам путь за линию железной дороги. А на Железнодорожной улице БТРы приняли в стороны, открывая казакам дорогу для того, чтобы гнать и рубить удирающих «братишек».
Вытянув из ножен шашки, со свистом и гиканьем казачки с места взяли в карьер, стремясь догнать и зарубить каждого, кто не догадается остановиться и поднять руки. А где-то там, со стороны Привокзальной улицы, куда направила свои стопы основная масса беглецов, избежавших пулеметного огня с поезда, уже коротко и зло трещали карабины группы, направленной в обход. Некоторое время спустя все было кончено. Живым не ушел никто. Пятерых «братишек», догадавшихся вовремя поднять руки, взяли в плен. Еще троих нашли мертвецки пьяными в задымленном, провонявшем махрой и нечистотами здании вокзала.
Кроме вдрызг пьяных «борцов за революцию» при зачистке вокзала были обнаружены тринадцать молодых женщин, частью почти девочек, разной степени раздетости и избитости. В помещении камеры хранения бойцы Красной гвардии нашли четыре окоченевших обнаженных женских трупа. Жертвы сексуально озабоченных бандитов были заколоты штыками. Пятеро из освобожденных женщин заявили, что им некуда идти, и пусть их расстреляют на месте, но не бросают здесь среди чужих людей на произвол судьбы.
Майор Османов переглянулся с комиссаром Железняковым. Вопрос был ясен, как слеза младенца. Обычно невозмутимый бывший анархист побелел от ярости.
– Вы здесь командир, товарищ Османов, – сказал Железняков, – а потому – принимайте решение. Я поддержу любое.
– Никто вас расстреливать, конечно, не будет, – обратился Османов к женщинам. – Теперь вы под защитой Красной гвардии. Сейчас вас проводят в хозяйственный вагон, где товарищ сержант выдаст вам обмундирование и предоставит возможность привести себя в порядок. Обмундирование мужское, но это все же лучше, чем то рванье, которое сейчас на вас. В меру сил будете помогать нам по хозяйству. Насилия можете не опасаться. Вы теперь нам как сестры. Узнаю, что кто-то распускает руки, сам оскоплю, как барана. Я это умею. Будете с нами до конца пути, а там посмотрим. В том числе и на ваше поведение. В Красной гвардии никто не ест хлеб даром. Идите.
– Женщина на корабле – к несчастью, Мехмед Ибрагимович, – тихо заметил адмирал Пилкин, дождавшись, когда подрагивающие от холода бывшие пленницы удалились вслед за своим провожатым.
– У нас не корабль, Владимир Константинович, – ответил Османов, – и к тому же в НАШЕЙ армии женщины вполне успешно служат, по крайней мере на суше, заменяя мужчин на тех должностях, где не требуется большая физическая сила и выносливость, зато необходимы внимательность и терпение.
– Ах, даже так, – хмыкнул Пилкин, – ну что ж, посмотрим…
– Филипп Кузьмич, – обратился Османов к войсковому старшине Миронову, – пленных быстро допросить и… Ну, в общем, вы понимаете. Такой сволочи нет места на земле – только под землей. Комиссар, как я понимаю, возражать не будет.
– Не буду, – угрюмо сказал Железняков, – такие только позорят революцию. Их даже три раза подряд мало расстрелять.
Допрос пленных, как и предполагал Османов, ничего не дал. «Братишки» ничего толком не знали. К тому же они, оправившись от испуга, сыпали матерными угрозами и проклятьями в адрес тех, кто их взял в плен. Правда, стараниями майора Османова удалось выудить у двух наиболее трезвых пленных несколько фамилий и партийных кличек, которые потом могли бы пригодиться Миронову в его работе на Дону. Но до этого еще было далеко.
– Товарищи, – сказал Османов, собрав небольшое совещание в штабном вагоне, – на день-два мы тут задержимся. Необходимо прощупать обстановку на Чонгаре и по возможности раздобыть «языка». Этим делом разведка займется сегодня ночью. А пока приказываю выставить караулы и всем отдыхать. День сегодня был тяжелый. На этом всё.
Здание в Кишиневе на улице Садовой, дом 111 много раз за свою не такую уж большую историю меняло свое назначение и хозяев. Первоначально, еще в 1902 году, задуманное как дом княгини Вяземской, в 1905 году оно было передано для размещения третьей городской гимназии. А после начала Первой мировой войны в нем размещался военный госпиталь. С осени 1917 года именно здесь обосновался Бессарабский Совет края – по-молдавски «Сфатул Церий», являвшийся уродливым детищем февральской буржуазно-либеральной смуты.
С первых же дней своего существования это националистическое в своей сущности собрание взяло курс на отрыв Бессарабии от России и присоединение ее к Румынскому королевству.
Противостоящие националистам большевистские Советы были в Бессарабии слабы, дезорганизованны и парализованы склоками между сторонниками линии Сталина, взявшими курс на построение унитарного социалистического государства в границах Российской империи, и их противниками, которые, как и покойный Лев Давидович Троцкий, считали, что «больше республик хороших и разных, главное – нарезать Россию на как можно мелкие кусочки».
Но ни румынские националисты-унионисты, ни их местные противники не были основными действующими лицами в борьбе за власть в Бессарабии. На Румынском фронте подходило к концу разоружение и интернирование частей русской армии. И теперь румынская армия по команде королевского правительства в Яссах приступила к осторожному прощупыванию границ бывшей Российской империи. Правда, не все у мамалыжников шло легко и просто. Некоторые русские части и сводные отряды отказывались разоружаться и подобно отряду полковника Дроздовского с боем или под угрозой применения силы прорывались на территорию России.
Не добавляли спокойствия и слухи о массовых расстрелах, осуществляемых румынами в русских частях, разоруженных и интернированных. Делалось это в порядке «чистки». При этом репрессиям одинаково подвергались как не успевшие уйти в подполье большевики, так и оппонирующие им русские монархисты. Поводом для репрессий послужил призыв экс-императора Николая Александровича к своим сторонникам: «Всех, кто меня любит, прошу поддержать правительство господина Сталина».
Уходящие от румын отдельные русские части, перейдя Прут, не задерживались в Кишиневе, а пробивались дальше, на Днестр к Тирасполю или прямо на Одессу. Там, за Днестром, почти уже неделю, подобно грозовой туче, копилась вооруженная сила, подчиняющаяся непосредственно центральному правительству в Петрограде.
Кстати, в ответ на провозглашение Молдавской Народной республики, произошедшее 4 декабря – или 21 ноября по старому стилю, – предсовнаркома прислал председателю Сфатул Церия эсеру Иону (Ивану) Инкульцу правительственную телеграмму издевательского для всякого самостийщика содержания. Текст ее был краток: «Пока не поздно, прекратите играть в государство! И. Сталин».
Даже кишиневским интеллигентам-либералам стало понятно, что глава большевиков не шутит и не грозит впустую. К этому времени выступившая из Петрограда бригада Красной гвардии уже успела ликвидировать такую же самостийную Украинскую Народную республику и разогнать в Киеве играющий «в больших и умных» сброд, именовавший себя Центральной Радой.
Спасения бессарабские националисты решили искать в Румынии. Председатель Сфатул Церия Ион Инкулец и его заместитель Пантелеймон Халиппа 5 декабря совершили двухдневную поездку в Яссы. Одновременно с их отъездом, пятого же декабря, глава крестьянской фракции в Сфатул Церий Пантелеймон Ерхан выступил перед собранием депутатов с предложением о вводе румынских войск «для борьбы с анархией, охраны продовольственных складов, железных дорог и для заключения договора о привлечении иностранного займа». Это предложение было принято депутатами Сфатул Церия большинством голосов, что и предопределило в дальнейшем силовой метод разрешения конфликта.
Первые шаги в схватке за Бессарабию противники сделали почти одновременно. 7 декабря – или 24 ноября по старому стилю – механизированный батальон бригады Красной гвардии занял Бендеры, взяв под контроль железнодорожный мост через Днестр. И в тот же день румынская армия двумя полками перешла Прут, без боя заняв городок Леово и несколько пограничных сел, тут же приступив к реквизициям продовольствия, расстрелам, разбоям и грабежам. Дальше румынам не дали продвинуться выставившие заслоны части Кишиневского гарнизона, подчиняющиеся распоряжениям местного Совдепа. На другом участке границы, в районе станции Унгены, большевизированные части русской армии самостоятельно остановили румынское вторжение, сохранив под своим контролем сам городок, станцию и стратегически важный железнодорожный мост.
8 декабря телеграммой председателя Совнаркома Сталина румынские части, без объявления войны вторгнувшиеся на территорию Советской России, были объявлены вне закона. В ответ 9 декабря румынское правительство, находящееся в Яссах, демонстративно назначило генерала Войтяну генеральным комиссаром Бессарабии и заявило, что принимает приглашение Сфатул Церия о вводе румынских войск на территорию Бессарабии. 10 декабря вдоль границы по реке Прут на большой высоте пролетел одиночный высотный разведчик. Пройдя границу с севера на юг до самого Дунайского гирла, МиГ-29К на обратном пути заглянул и в Яссы, снизившись и перейдя звуковой порог над зданием, в котором располагалось правительство королевства Румынии, чем привел тамошний истеблишмент в состояние крайнего смущения и возбуждения. Подобные же воздушные визиты повторились 11 и 12 декабря.
Но шел день за днем, и ни та ни другая сторона пока не предпринимали попыток генерального наступления на Кишинев и установления контроля над всей территорией Бессарабии. Возникла эдакая двусмысленная пауза, которая должна была разрешиться решительными действиями в самое ближайшее время.
Одновременно в Кишиневе и его окрестностях нарастал пока еще глухой и невнятный протест против приглашения румынских войск и закулисных и недемократических действиях депутатов Сфатул Церия. Пошли слухи, что Бессарабию банально продали, и это в первую очередь взволновало представителей болгарской, гагаузской и русской диаспор. Уже все в народе знали о том, как ведут себя румынские «освободители» там, куда им удалось пробраться.
И вот наступило 13 декабря 1917 года. По счастью, это была не пятница, а всего лишь четверг. С самого утра депутаты, со дня на день ожидающие ввода румынских войск, стали подтягиваться на Садовую улицу к дому 111. Ораторы, сменяющие друг друга на трибуне, сначала вяло и уныло извергали речи про единство румынского и молдавского народов. Потом про то, как в составе великой Румынии Бессарабия семимильными шагами пойдет в светлое европейское будущее.
Затем выступил архимандрит Гурий, самозванно называвший себя митрополитом Бессарабским и от лица Румынской православной церкви вылил ушат словесных помоев на «забывших Христа московитских варваров». По ходу речи накал страстей нарастал. Казалось, что сейчас в зал заседания вбегут все в белом мальчики-хористы и объявят благую весть о приближении к городу румынской армии. Некоторые из присутствующих в зале депутатов и праздных зевак даже невольно стали озираться по сторонам.
Но вместо хористов в белом в зал вошел взмыленный и запыхавшийся доктор Думитру Чугуряну, один из идеологов и основоположников румынизации Молдавии. Торопливо пройдя по залу, он остановился у трибуны, на которой как глухарь в лемму токовал очередной оратор, и довольно невежливо прервал его:
– Домнул председатель, господа! Спасайтесь! Бегите из города, если вы не хотите попасть в руки Бережному, Фрунзе, Деникину и всей их царскобольшевистской компании, – воскликнул Чугуряну. – Сегодня ночью корпус Красной гвардии в полном составе перешел Днестр. Они движутся, словно армия Аттилы, такие же бесчисленные и безжалостные. Их передовые кавалерийские части и броневики уже в городе. Директорат арестован. Спасайтесь, кто может!
В наступившей после этого заявления гробовой тишине стал отчетливо слышен цокот множества подкованных копыт, урчание моторов и приглушенные слова песни: «Мир мы построим на этой земле, с верой и правдою во главе».
Зал заседаний стремительно опустел. Депутаты Сфатул Церия – по сути никем не избранные самозванцы – в панике покидали большое белокаменное здание под зеленой крышей, чтобы раствориться в окрестностях Кишинева.
По Садовой, вслед за большим восьмиколесным броневиком, колонной по четыре в город Кишинев входила кавалерия Красной гвардии. Стремя к стремени, ровными рядами двигались одетые в серый зимний камуфляж те, кто победил Гинденбурга и Людендорфа, ликвидировал Центральную Раду, навел порядок в Одессе. Ехала 1-я кавбригада быстрого реагирования, на распущенном красном знамени которой золотом был вышит боевой девиз: «Верой и правдой».
В первом ряду всадников ехал генерал-лейтенант Михаил Романов, одетый в такой же, как у всех бойцов, камуфляж. Все это зрелище так разительно отличалось от местных красногвардейцев, расхристанных и почти всегда пьяных, что прохожие на улицах останавливались и, открыв рот, провожали взглядом невиданное доселе явление. Ну, ничего, это еще цветочки! Вот когда кишиневские обыватели увидят бойцов полковника Бережного, то их удивлению вообще не будет предела…
Прости меня, Господи, но, кажется, я становлюсь если и не правоверным большевиком, то самым отъявленным сталинистом, как майор Османов называет сторонников господина, пардон, товарища Сталина. И таких, как я, становится все больше и больше. Сказать честно, как правитель он на голову выше не только деятелей бывшего Временного правительства, но и нашего экс-государя Николая Александровича, которого всегда отличали нерешительность и непоследовательность в действиях.
К примеру, вчера вечером нас нагнал распространяемый большевистским телеграфным агентством ИТАР «Декрет об отмене продразверстки и замене ее натуральным налогом». Теперь к почитателям господина Сталина добавится немалое количество мужичков. Если большевистский Декрет о земле всего лишь признавал фактическое положение дел, сложившееся после летнего самовольного передела, то отмена продразверстки – это совсем другое дело. Никто на это даже и не надеялся.
Теперь миллионы мужичков, хлынувшие с фронта после демобилизации, не забросят поля и не примутся разбойничать и воевать за кого попало, только из одной лишь безысходности оттого, что придут те, кто называет себя властью, и все отберут. Они начнут думать – как пахать и сеять, потому что теперь отбирать будут не все. Обыватель ценит, что в города вернулся порядок. Рабочие – восьмичасовой рабочий день и те права, что дала им новая власть. Офицерство – то, что война закончилась с честью, Россия, пусть и советская, едина и неделима, а человеку в погонах снова оказывается надлежащее уважение. Для этого всего лишь надо быть лояльным новой власти и исправно выполнять свои служебные обязанности – хоть в новой армии, хоть в Красной гвардии.
Конечно, в новой армии не нашлось места для бездельников, казнокрадов и тех, кто считал нижних чинов быдлом и относился к ним соответственно. Теперь нельзя бить солдата в морду. Впрочем, дантисты и раньше были среди нашего офицерства в меньшинстве. А на фронте такие, говорят, и вовсе быстро ловили «шальную пулю». Но это все лирика, как говорит майор Османов, самое главное заключалось в том, что люди своими глазами увидели, что к власти пришел человек дела, а не пустопорожний болтун.
Но давайте вернемся к нашим делам. Вчера, после завершения скорого суда и последующего за ним наказания, майор Османов и комиссар Железняков довольно долго беседовали с обывателями на стихийно собравшемся на станции сходе. В результате этого разговора в Новоалексеевке избрали новую власть, взамен убитого бандитами старосты, которой было указано организовать похороны «братишек» в общей могиле за оградой кладбища. Трофейное оружие: два пулемета «максим», один из которых оказался неисправен, и винтовки собрали и снесли в оружейный вагон. Майор сказал, что оно потом нам может пригодиться.
После всех этих дел Османов ушел в свою святая святых – в радиовагон. Вышел он оттуда через час в приподнятом, даже веселом настроении. От него мы узнали, что передовые части корпуса полковника Бережного только что вошли в Кишинев, разогнав еще одну местную пародию на правительство под названием Сфатул Церий.
Потом майор о чем-то тихо переговорил с комиссаром Железняковым. Мне показалось, что речь шла о знамени отряда. После этого разговора комиссар, взяв несколько казаков, самых уважаемых и авторитетных, уехал вместе с ними на паровозе в Гениченск, который находится рядом, всего в одиннадцати верстах от Новоалексеевки.
Вечером, когда уже стемнело, майор отправил часть своих головорезов на станционной дрезине в разведывательный поиск на станцию Сальково. С ними же отправилось несколько казаков, обмотавших копыта своих коней тряпками. Среди них был и старший урядник Хорьков, имевший два креста за добытых в немецком тылу офицеров. Приказ был – постараться, не проливая крови, взять «языков».
Дрезину хорошенько смазали, чтобы она не скрипела при движении, и разведка отправилась в путь. Было всего часов шесть вечера, зимой темнеет рано, луна как раз была в своей минимальной фазе, как говорят поклонники мадам Блаватской, «в соединении с солнцем», а из-за низкой облачности не было видно даже звезд. Казаки на своих бесшумно ступающих в непроглядном мраке конях казались ожившими призраками. Следом за ними двигалась дрезина, тихо полязгивая и постукивая на стыках рельсов.
Перекрестив их напоследок, я попросил Создателя о том, чтобы все у них вышло, как приказал майор Османов, без кровопролития и резни. Ведь сейчас нам противостоят не пьяные матросы, потерявшие от крови и вседозволенности человеческий облик, а всего лишь солдаты-запасники, которые, как они думают, выполняют свой воинский долг. И вина их лишь в том, что они оказались не на той стороне. Это все последствия того демократического бардака, в который ввергло Россию Временное правительство. С этими мыслями я и пошел в салон-вагон нашего поезда ужинать, или, как говорят товарищ Махно и его хлопцы, вечерять.
В салоне-вагоне сидели майор Османов, войсковой старшина Миронов и Нестор Махно, неспешно хлебавшие густую горячую похлебку из свинины, лука, моркови, капусты и гречки. Они запивали ее крепким, черным как деготь, чаем. Раньше мне довольно редко приходилось употреблять такие пролетарские кушанья. Но за время путешествия с майором Османовым желудок мой привык ко всему. К тому же ежедневные конные поездки сильно влияют на аппетит, и при виде едящих, живот мой взвыл, требуя немедленно присоединиться к этому празднику чревоугодия.
Молоденькая девочка, одна из тех, кто прибился к нашему эшелону после недавнего боя с матросами-душегубами, в белом халате, с выбивающимися из-под косынки рыжими локонами, поставила передо мной полную тарелку похлебки, стакан с горячим чаем в подстаканнике и положила чистую ложку, сказав при этом тихо:
– Битте, герр офицер.
«Из немцев-колонистов, наверное», – подумал я, еще раз оглянувшись на нее, и, мысленно прочитав короткую молитву, принялся за еду.
Сказать честно, получить ужин из женских рук было значительно приятнее, чем от матроса-вестового или даже вышколенного официанта в ресторане. Это было как-то по-домашнему, что ли.
Разговор за столом шел, как ни странно, не о политике, а о еде. Наверное, потому, что отсутствовал комиссар Железняков, обычно все темы сводящий к классовому вопросу. Сейчас Нестор Махно допытывался у майора Османова, пытаясь выяснить у него – почему мусульмане не едят свинину, и почему он, Османов, правоверный магометанин, с аппетитом употребляет сейчас эту похлебку вместе с остальными.
– Понимаешь, Нестор Иванович, – степенно отвечал Османов, отложив в сторону ложку. – Пророк разрешил своим воинам в походе есть все, что возможно, лишь бы не терять силы, а мы с вами сейчас как раз в походе. Это первое. Второе – это то, что запрет сей восходит к временам, куда как более древним, чем времена пророка Магомета. Древнейший способ длительного хранения мяса в жарких странах был следующим: его резали на тонкие ленты и высушивали в тени. Так можно было сохранить баранину, говядину, козлятину и конину. Но не свинину, которая из-за своей излишней жирности не сохнет, а гниет, становясь чистым ядом. Да и тот образ жизни, который ведут свиньи, изначально внушал людям отвращение. Вот и запретили сперва иудеи, а потом и жившие рядом с ними арабы даже прикасаться к свинье, считая, что это животное проклято, и само прикосновение к нему оскверняет правоверных. Но здесь и сейчас это не имеет никакого значения, потому что человек может осквернить себя только плохими поступками, а не тем, что он ест или пьет.
– Понятно, – кивнул Махно, и дальше ужин протекал в полной тишине.
Разведка возвратилась часов в шесть утра, приведя с собой целое стадо пленных. Все вышло даже лучше, чем предполагалось, – взвод запасной 38-й бригады, выставленный перед Сальково в качестве передового заслона, ночью в полном составе улегся спать, выставив только одного часового, которого бескровно сняли головорезы Османова, придавив на шее нужную точку, после чего бедняга провалился в глубокий сон. Знаем мы эти восточные штучки по Порт-Артуру, плавали-с.
После того, как часовой вышел из игры, казаки разоружили остальных спящих и, как выразился сержант, «произвели внеплановый подъем». Вместе со взводом был захвачен и командир второй роты, подпоручик Диан Фейзулин. А с ним еще один субъект в штатском, который был явно птицей более высокого полета. Человек этот, прихрамывающий на правую ногу и обликом своим похожий на татарина или турка, даже под костюмом в клетку и мягкой шляпой не мог скрыть офицерской выправки.
Майор Османов, разбуженный среди ночи, при свете электрического фонаря тут же коротко переговорил с испуганными солдатами, у которых казаки, для пущей безопасности, отобрали брючные ремни и срезали пуговицы со штанов. Разговор шел частью по-русски, частью по-татарски.
– Успокойтесь, – сказал им Османов в конце разговора-допроса, – ничего плохого вам не сделают. Все наши претензии не к вам, простым солдатам, а к вашему курултаю и его самодельному правительству, возомнивших о себе невесть что и не признающих центральную власть в Петрограде. Вот с ними мы и будем разговаривать, может даже и не так любезно. Сейчас вас запрут в пустой теплушке, где есть печка, нары и фонарь. Потом будем разбираться. Всё.
Майор поблагодарил разведчиков, своих головорезов и казаков за хорошую службу и отправил их отдыхать. На перроне остались только сам майор Османов, я, войсковой старшина Миронов, немного всклокоченный со сна Махно, подпоручик Фейзулин и тот странный тип в штатском костюме, который вел себя на удивление невозмутимо.
Подпоручик же удивленно крутил головой, ибо ему все вокруг удивительно и непонятно. Он косился на погоны, которые носили тут все поголовно, исключая, пожалуй, только хлопцев Нестора Махно.
Удивляли его и царящая вокруг дисциплина, а также отношения между бойцами и командирами, очень напоминавшими старую армию. А уж когда в ответ на благодарность майора сержант козырнул и заученно отрубил «Служу России!», подпоручик и вовсе, как говорят наши коллеги из будущего, «выпал в осадок».
Кажется, майор Османов, большой знаток человеческой психики, называл такое состояние «когнитивным диссонансом». Помню свои собственные впечатления, когда я, после нашей тогдашней расхристанности, вдруг впервые оказался на палубе «Адмирала Кузнецова».
– Подпоручик, – сказал майор Османов, устало потирая красные от недосыпания глаза, – если вы дадите мне слово офицера, что не предпримете попыток сбежать или совершить какие-то иные враждебные в отношении нас действия, то вас будут содержать под домашним арестом в одном из свободных купе нашего эшелона. Если вы откажетесь дать слово, то вас отправят под арест, вслед за вашими солдатами.
– Я не понимаю, что происходит, – удивленно сказал подпоручик, – но я дам вам слово, господин майор, что не буду пытаться сбежать.
Когда поручика увели, ушел и майор Османов, забрав с собой непонятного типа в штатском, очевидно, почуял в нем что-то такое, что требует более длительного и более обстоятельного разговора без лишних глаз и ушей. А мы отправились досматривать последние утренние сны. Но поспать нам не дали.
Уже почти перед самым рассветом из Гениченска на паровозе вернулись комиссар Железняков и казаки. Несмотря на усталость, они были довольны тем, что им удалось сделать. Комиссар с гордостью предъявил нам знамя отряда. Это было большое двухслойное полотнище алого шелка, отороченное золотой бахромой, верхнюю часть которого крупными буквами украшали слова «КРАСНАЯ ГВАРДИЯ», и чуть ниже прописью девиз: «Верой и правдой».
Комиссар Железняков рассказал, что мастерскую, шившую для богатых невест свадебные платья, они нашли довольно быстро. Хозяин поначалу заартачился. Но когда узнал, что это знамя для отряда, уничтожившего банду, терроризировавшую всю округу, то тут же подобрел и взялся оперативно выполнить заказ.
Мастерицы сидели по очереди за работой весь день и почти всю ночь. Хозяин даже поначалу отказался от денег, но тут уже уперся комиссар Железняков. Одну золотую десятку он чуть ли не насильно вручил хозяину «за материал» и еще по одной дал четырем мастерицам, трудившимся над знаменем, сказав, что это им премия «за ударный коммунистический труд».
Вот и вся история.
В толпе солдат-татар этот тип сразу бросался в глаза своей, если можно так сказать, нетипичностью. И к гадалке ходить не надо для того, чтобы понять, что не простой штатский ночевал в одной палатке с подпоручиком Фейзулиным, совсем не простой. И за крымского татарина он мог сойти только для человека несведущего в восточных делах. И в самом деле, он походил на своих гостеприимных хозяев не более, чем я на жителя Монголии. Деланая невозмутимость пленника тоже говорила о многом.
Хорошенько подумав, я пришел к выводу, что наш гость – птица залетная и весьма интересная. Правда, прибыл он в Крым не из Франции или Британии. Так что наш с ним разговор мог быть интересным.
Я приказал морпехам отвести этого господина в специально оборудованное для подобных бесед купе, отдал еще несколько распоряжений по отряду, после чего отправился за ним следом.
Усадив пленника на сиденье, оба морпеха остались в коридоре, откуда внимательно следили за ним. Господин демонстрировал самообладание вождя краснокожих и, не говоря ни слова, продолжал смотреть в окно купе.
Я не спеша уселся на сиденье напротив него и махнул рукой морпехам, чтобы они оставили нас одних.
– Уважаемый, – сказал я на языке своих далеких предков, – меня интересует ваше имя и чин в турецкой армии, а также то – какое задание вы получили от своего начальства, отправляясь на территорию Советской России?
Похоже, что мои слова пробили его защиту – лицо моего визави на мгновение утратило невозмутимость. Потом маска безразличия вернулась на место, но я уже понял, что не ошибся, и он именно тот, кем я его считаю.
– Уважаемый, – снова сказал я по-турецки, – я жду от вас ответа. Тем или иным путем я все равно узнаю от вас все то, что мне нужно. Я, как и вы, служу в разведке, а значит, для меня не является невозможным то, что счел бы для себя неприемлемым обычный русский офицер.
– Я не боюсь пыток, – презрительно сказал мне незнакомец на довольно хорошем русском языке. – Применив ко мне силу, вы ничего не добьетесь.
– Можно обойтись и без применения силы, – я тоже перешел на русский язык. Достав из своего саквояжа коробочку с одноразовыми шприцами и ампулами, я продемонстрировал все это упрямцу.
– Вам эти вещи незнакомы, но я скажу, что сие препарат, именуемый у нас «сывороткой правды». Один укол, и вскоре вы начнете рассказывать мне такие вещи, о которых вы давно уже и сами позабыли. Причем я вас и пальцем не трону – вы будете рады сообщить мне все новые и новые сведения о своей служебной деятельности.
Но мне не очень хочется применять к вам это средство. Я надеюсь на ваше благоразумие. Тем более что сведений, которые вы так героически стараетесь сохранить, скоро мне и так будут известны. Ну, уважаемый, я жду вашего решения…
– Вы, наверное, посланец шайтана и пришли к нам из самого Джаханнама, а прислуживают вам сыновья ифритов и смертных женщин, – сказал допрашиваемый, косясь на коробочку со шпицами и ампулами.
– Уважаемый, вы ошибаетесь, – ответил я, – вы говорите с правоверным мусульманином. Но мне противно, когда то, что завещал нам пророк Мухаммед, люди, считающие себя настоящими мусульманами, пачкают в крови беззащитных женщин, детей и стариков.
И разве не сказал пророк, что нет нам больших братьев, чем ахль аль-китаб – люди Писания: христиане – аль-насара, и иудеи – аль-яхуди, запретив их насильно обращать в ислам? Ислам запрещает мусульманам оскорблять или покушаться на жизнь, имущество, честь и достоинство ахль аль-китаб. Скажите мне, эфенди: разве первые халифы и их полководцы опускались до резни покоренных иноверных народов. Они ограничивались лишь обложением их хараджем?
– Но халифат арабов пал, пораженный их бессилием, – ответил мой собеседник, – и теперь мы, непобедимые османы, являемся его законными наследниками.
– Так уж и непобедимые, – усмехнулся я, – время побед для османов кончилось в одна тысяча девяносто четвертом году хиджры, в священном месяце Рамадан, разгромом армии моего тезки султана Мехмеда Четвертого объединенной армией христиан, которой командовал польский король Ян Собесский. С тех пор армии султана терпели в войнах одно поражение за другим: от австрийцев, испанцев, русских и французов, постепенно теряя все ранее завоеванное их предками. Даже бессильные в Европе итальянцы недавно сумели отвоевать у Порты Ливию.
Слабость турок-османов оказалась порождением от их же силы, которой они упивались, подвергая побежденные народы насилиям и резне. Поражает безумие ваших правителей, отказавшихся, по примеру Германии и Австрии, заключать мир с Советской Россией. Если так пойдет и дальше, то конец Османской империи близок, и она падет, разорванная на части когда-то покоренными ею народами.
– Возможно, вы и правы, – подумав, ответил мой собеседник, – но Энвер-паша ни за что не пойдет на перемирие с Советской Россией, пока сапоги русских солдат топчут священную землю Оттоманской Порты. Мы знаем, что ваша армия и флот разложены и не могут воевать. В ближайшее время мы, несмотря на предательство наших союзников, соберемся с силами и… – тут он осекся, понимая, что уже наговорил лишнего.
– Продолжайте, уважаемый, – я улыбнулся – даже без «сыворотки правды» у моего собеседника развязался язык, и теперь он сам рассказывал мне то, что я от него желал услышать. – Только скажите мне – вашему Энверу-паше мало вернуть все утраченное османами за три последних года? Или он жаждет под шумок заполучить еще и Крым, Кавказ и Тамань. Ведь так?
Турецкий разведчик кивнул мне, понимая, что теперь уже можно в открытую продолжать разговор со мной.
– Вот видите, – сказал я. – Исходя из того, в какой компании вас обнаружила наша разведка, я могу сделать вывод, что вы один из тех турецких агентов, которых послали в Крым, чтобы, действуя через татарских националистов, оторвать полуостров от России и превратить его в вассальную Оттоманской Порте территорию, как это было когда-то в стародавние времена. Осталось только выяснить ваше имя и воинское звание, а то как-то неудобно обращаться к анонимному собеседнику. Могу сообщить вам, что зовут меня Османов Мехмед Ибрагимович, и я имею чин майора государственной безопасности России.
– Вы, бинбаши Мехмед-бей, действительно посланец самого шайтана, и я отвечу на ваши вопросы, – криво улыбнувшись, сказал допрашиваемый. – Меня зовут Гасан-бей, мое воинское звание юзбаши – по-вашему, капитан.
– Ну, вот и замечательно, уважаемый Гасанбей, – сказал я, убирая коробочку со шприцами в саквояж. – Вот видите, как все оказалось просто.
– Эфенди, – неожиданно спросил меня Гасан-бей, – что будет со мной дальше? Если мне предстоит умереть, то я хочу попросить вас, чтобы меня расстреляли, как это подобает для офицера, а не повесили, как неверную собаку.
– Можете не беспокоиться, Гасан-бей, вы мне больше интересны живым и в добром здравии, – ответил я и, указывая на его неловко вытянутую ногу, спросил: – Вы были ранены на фронте?
– Да, Мехмед-бей, – ответил он, – я принимал участие в боях на Галлиполийском полуострове в составе девятнадцатой дивизии. Там я и получил в колено осколок шестидюймового снаряда британского корабля во время боя за холм Чунук-Баир во время отражения вражеской атаки в заливе Сувла.
– Славное было дело, и славная у вас была дивизия, юзбаши Гасан-бей, – сказал я, – таким послужным списком можно гордиться.
– Это был настоящий кошмар, бинбаши Мехмед-бей, – с горечью ответил он, – сначала британцы засыпали холм снарядами с кораблей, потом в атаку пошли гуркхи со своими кривыми ножами кукри. А после того как мы заставляли их отступить, снова заговорила корабельная артиллерия. У нас же почти совсем не было ничего, что могло бы им ответить. Полевые пушки против дредноутов и крейсеров – это несерьезно. Я командовал сперва ротой, а потом, когда убили командира батальона, то и батальоном. Когда гуркхи все же захватили этот проклятый холм, из всего батальона оставались в живых и смогли отступить не более десяти человек. Больше года после этого ранения я валялся по госпиталям, после чего врачи признали меня полностью негодным к строевой службе. И тогда я написал рапорт о моем переводе в разведку.
– Понятно, – сказал я, – это одна из историй, которые могли бы рассказать многие офицеры всех воюющих на этой Великой войне армий. Но если вы, Гасан-бей, думаете, что это был настоящий кошмар, то это далеко не так.
Настоящий кошмар еще впереди, и надеюсь, что у турецкого государства хватит ума в нем не участвовать. Впрочем – это совсем другая история. Кстати, вы лично не знакомы с командиром вашей дивизии генералом Кемалем-Мустафой?
– Нет, уважаемый Мехмед-бей, – ответил мой собеседник, – я с ним не знаком. Кто был тогда я, и кто был он? А почему вы спрашиваете?
– Потому, – ответил я, – что все надежды вашего правительства на слабость Советской России являются несбыточными. Заключив мир с Германской империей, мы уже вернули боеспособность Балтийскому флоту и приступили к наведению в стране порядка и переформированию армии. Теперь у нас на очереди Черноморский флот и Кавказская армия. Если Оттоманская Порта не желает заключения мира с Советской Россией и желает продолжить бойню на два фронта, то она будет раздавлена. Кто-то должен будет довести эту мысль до вашего командования после того, как «Гебен» и «Бреслау» уйдут в Севастополь, а наш флот снова появится у Босфора. А почему бы вам это не сделать? А до тех пор, уважаемый Гасан-бей, вы побудете нашим гостем.
– Мехмед-бей, – удивился он, – вы собираетесь меня отпустить?
– Не сейчас, уважаемый Гасан-бей, – сказал я, – а лишь тогда, когда мы наведем в Крыму порядок и вернем боеспособность Черноморскому флоту. Тогда продолжение вашей деятельности в Крыму станет просто бессмысленным. Я же уже сказал, что вы нужны мне живым и в добром здравии, и нужны вы мне как возможный парламентер, способный сообщить вашему командованию об истинном положении дел в Советской России. Впрочем, это будет еще не скоро. Пока же вас отведут в купе, специально оборудованное для гостей, подобных вам. Все, уважаемый Гасан-бей, до свидания.
– Отведите его в четвертое купе, – сказал я вызванному дневальному морпеху.
Это купе у нас было оборудовано решеткой на окне и видеонаблюдением. Но содержание в нем было комфортным, и предназначалось оно для лиц, с которыми нам позднее еще предстоит иметь дело.
– До свидания, уважаемый бинбаши Мехмед-бей, – сказал Гасан-бей, неловко вставая, – я еще не знаю – кто вы на самом деле, но почему-то мне кажется, что у вас все получится. Единственная боеспособная сила в Крыму – это кайдеши, Первого Крымского конного полка. Но они не выступят против России и с настороженностью относятся ко всем разговорам об автономии. Остальные же, как вы уже видели, не более чем пушечное мясо.
– Тещекюр эдэрим, эфенди, гюле гюле, – попрощался я с Гасан-беем и жестом приказал морпеху увести его, после чего стал размышлять о наших планах на день грядущий.
Вряд ли командование этого исламизированного батальона бросит своих солдат на произвол судьбы, и, скорее всего, где-то ближе к вечеру у нас будут гости, с которыми предстоит серьезный разговор. Впрочем, возможна и силовая операция – к этому тоже надо готовиться. Кроме того, мне активно не нравилась фигура генерала Кемаля-Мустафы, будущего Ататюрка, на которого собирались делать ставку в Петрограде. В нашей истории именно он, захватив власть в Турции, инициирует такую резню христиан, что по сравнению с ним даже Энвер-паша покажется малым ребенком.
К тому же в той истории, заключив союз с Лениным и получив от РСФСР помощь деньгами и оружием, этот тип, одержав победу над греками, тут же прикажет истребить турецких коммунистов. Не очень-то хочется, чтобы снова повторилась та же самая история.
Поэтому надо тщательно все взвесить и разобраться – что нам надо будет делать, если эта фигура будет все же снята с доски. Ну а потом сесть и составить подробный доклад для товарища Сталина с разъяснением всех нюансов. В любом случае, падет Оттоманская империя или сохранится, наша задача состоит в том, чтобы британский и французский флот не сумели бы проникнуть в Черное море, ибо тогда мало не покажется никому. Всё. Остальное будет уже утром, поскольку оно мудренее вечера.
Выключив лампу и общий свет, я отправился в свое купе спать, пока еще для этого оставалось время.
Михаил Васильевич Фрунзе, обычно спокойный и даже порой чересчур флегматичный, буквально кипел гневом. В такое состояние его привело известие о расправах, которые румынские власти творили над русскими офицерами и солдатами, попавшими в их руки. Да и в той части Молдавии, которую румынам уже удалось занять, солдаты «потомков римлян и даков» не церемонились с мирным населением. Они занимались повальными реквизициями продовольствия или, говоря проще, обычным грабежом и насилием. Обо всем этом Фрунзе поведали многочисленные ходоки из числа ограбленных румынскими вояками крестьян Леовского уезда, а также чудом спасшихся русских солдат и офицеров Румынского фронта.
Фрунзе было абсолютно непонятно – на что именно надеялись сидящие в Яссах члены румынского правительства, поскольку политический расклад в этом варианте истории все же был совершенно иным. Австрийцы и немцы с румынским правительством ни в какие переговоры вступать не собирались, поскольку это им было себе дороже. Что касается «союзников» – англичан и французов, – то они могли прислать румынам помощь на замкнутый Черноморский ТВД не раньше, чем рак на горе свистнет.
Вот и сейчас из штабного вагона в санчасть отправили раненого русского офицера, который вместе с тремя нижними чинами чудом добрался с места дислокации своей части к мосту в Унгенах, удерживаемому русскими войсками. Оттуда на мотодрезине его доставили в Кишинев, где он поведал о том, что творится сейчас на румынской территории.
Из рассказа поручика Андреева следовало, что настроения одетых в серые солдатские шинели русских крестьян уже находились на грани взрыва. Одни из них рвались домой в деревню, где вот-вот должна была начаться дележка бывшей барской земли. Другие, которым дома ничего хорошего не светило, стремились вернуться в строй, пусть даже и под красные знамена, третьи же пока колебались, не зная, куда им идти: на Дон, к Каледину и Краснову, или в Одессу, к Фрунзе, Деникину и Бережному. Но абсолютно никто из них не собирался сидеть за колючей проволокой в Румынии и ждать неизвестно чего. Во всяком случае, они понимали, что ничего хорошего от бывших союзников им не светило.
Командование многократно битой румынской армии, встревоженное этим брожением, решило, что интернированные русские части при приближении Красной гвардии могут поднять у них в тылу восстание. И оно принялось планомерно разоружать русских солдат и офицеров. Часть из них были помещены в концлагеря, часть расстреляны. Бежать из этого ада удавалось единицам.
Выслушав сбивчивый рассказ поручика и приказав отправить его в санчасть на перевязку, Михаил Васильевич сперва спокойным голосом отдал приказ двинуть к станции Унгены дивизион бронепоездов для подкрепления русских частей, удерживающих там мост через Прут. Но потом он не выдержал и буквально взорвался от гнева.
– Эх, Михаил Гордеевич! – укоризненно сказал он мрачному Дроздовскому, с холодной яростью слушавшего рассказ поручика Андреева. – Уж лучше бы вы тогда не церемонились с румынами, да жахнули бы прямой наводкой из орудий по королевскому дворцу в Яссах. Разнесли бы эту богадельню, глядишь, сейчас бы эти мерзавцы вели бы себя с русскими и по-любезней.
– Михаил Васильевич, – с трудом сдерживая себя, ответил Дроздовский, – я и сам очень сожалею о своей тогдашней деликатности. И теперь лишний раз убедился в том, что эти скоты понимают лишь силу. Но что сделано, то сделано. Исправить уже ничего нельзя. Ведь я говорил же покойному генералу Щербачеву, что надо увести с собой как можно больше людей. А он мне тогда не поверил. Жаль и нижних чинов и господ офицеров. Выжить в жесточайших боях на германском и австрийском фронтах и погибнуть от рук румынского сброда, способного только стрелять по безоружным, и драпать при виде более или менее серьезного противника. Тьфу!
– Товарищ Фрунзе, Михаил Васильевич, – сказал внешне спокойный генерал Деникин, – все ЭТО нельзя простить. Надо сделать так, чтобы румынам никогда больше не пришла в голову мысль о том, чтобы так поступать с русскими людьми.
– Именно так, Антон Иванович, именно так, – кивнул полковник Дроздовский, а потом обратился к Фрунзе: – Михаил Васильевич, разрешите моей бригаде поддержать действия ваших бронепоездов. От рук этих душегубов погибли наши боевые товарищи, многих из которых я и мои бойцы знали лично. Обещаю, в этот раз мы не будет жалеть ни румынское воинство, ни румынских правителей…
Фрунзе посмотрел на Дроздовского, хотел было ему возразить, но потом махнул рукой.
– Хорошо, Михаил Гордеевич, – сказал он. – Ваш отряд ведь еще не разгружали из эшелонов? Прикажите своим людям быть наготове. Паровозы могут быть поданы в любой момент.
– Слушаюсь, – козырнул Дроздовский и, повернувшись, прихрамывая направился к выходу.
– Постойте, Михаил Гордеевич, – остановил его полковник Бережной и посмотрел на Фрунзе. – Михаил Васильевич, дело в том, что там, у Унген, полковник Дроздовский будет самым опытным и тактически грамотным командиром. Чтобы избежать накладок и недопонимания, я бы хотел, чтобы именно ему было поручено руководство всей операцией по активной обороне моста через Прут и, возможно, по захвату плацдарма на той стороне реки. Командир бронедивизиона у нас человек флотский, и в сухопутной тактике разбирается слабо…
Фрунзе на минуту задумался, а потом сказал:
– Наверное, вы правы, Вячеслав Николаевич. Думаю, что приказ о возложении руководства всей Унгенской операции на полковника Дроздовского мы подготовим. Но тогда хотелось бы знать, как, по вашему мнению, следует действовать полковнику Дроздовскому и всем нам в этой ситуации? Готовить ли нам вторжение непосредственно в Румынию, или ограничиться обороной рубежей Советской России?
Бережной задумался, а потом сказал:
– Считаю, что наши действия должны быть решительными и наступательными. Оборонительная тактика в данном случае для нас невыгодна. Ведь стоит нам ослабить наши силы на границе Румынии – а нам это придется делать, потому что мы не сможем бесконечно держать здесь наш корпус, – как румыны опомнятся и снова полезут через Прут. Кроме того, как правильно заметил Антон Иванович, урок румынским захватчикам должен быть преподан такой, чтобы он запомнился им надолго. Для начала нужно спланировать наступательную операцию, целью которой должно быть окружение и уничтожение самой боеспособной части румынской армии. Ну, а потом к делу подключатся наши дипломаты, которые уже без применения оружия продолжат экзекуцию над «неразумными румынами».
– Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, – я попрошу вас подготовить меморандум для товарища Сталина и наркома иностранных дел товарища Чичерина. А мы пока займемся планированием операции, после которой господа в Яссах на всю жизнь забудут о словосочетании «Романия Маре» – «Великая Румыния». А то у этих господ и так уже глаза больше желудка. Может быть, стоит напомнить домнулам, что, в конце концов, можно будет сделать и так, что территория королевства Румыния сократится до территории Валахии, даже без Трансильвании?
– Товарищ Фрунзе, – сказал полковник Бережной, – давайте оставим богу – богово, а кесарю – кесарево. Нас никто не уполномочивал решать внешнеполитические задачи. В Петрограде есть те, кто в дипломатических тонкостях разбирается лучше нас и доведет до нас в нужное время все рекомендации. А пока будем заниматься насущными делами.
– Да, Вячеслав Николаевич, вы правы, – сказал Фрунзе, – разумеется, вторжение непосредственно в Румынию и наступление на Яссы должны быть непременно согласованы с товарищем Сталиным, который очень не любит подобные экспромты.
Фрунзе еще немного помолчал и добавил:
– Ну, а пока мы поставим задачи здесь присутствующим: полковник Дроздовский займется Унгенским плацдармом. Необходимо удержать мост и, по возможности, создать тет-де-пон на румынском берегу. Генералы Деникин, Марков и полковник Бережной подготовят план общей операции. Как тут уже было правильно сказано, необходимо нанести румынам такое поражение, после которого у них навсегда бы пропало желание связываться с Россией. Ну, а я займусь вопросами большой политики.
И еще, я прошу держать ухо востро – от румын можно ожидать любой гадости. Из-за своей наглости и глупости они могут совершить совершенно неожиданные поступки. Воевать с дураками тяжелее, чем с умным противником, об этом никому и никогда не стоит забывать.
В час пополудни выставленный по дороге к Чонгару дозор доложил, что наблюдает на горизонте группу всадников численностью от пятидесяти до семидесяти сабель, приближающуюся к нам по дороге от Салькова. Приказав дозорным скрытно отходить, я стал размышлять над полученной информацией.
Конными в таком количестве в Крыму могли быть только кайдеши, и, скорее всего, первого полка, ибо второй на данный момент был еще не готов. Можно было сказать, что нас оценили по достоинству, ибо Крымский конный полк являлся на данный момент единственной боеспособной частью, имевшейся в распоряжении симферопольских автономистов. И передо мной во весь рост встал вопрос – что им тут надо?
Если это попытка силовой операции, то крайне опрометчивая и плохо организованная. При отсутствии внезапности один эскадрон мы сожрем и не подавимся. Просто надо подпустить их поближе и расстрелять из пулеметов. Изъятый у бандитствующих матросов поломанный пулемет наши умельцы починили, а в Новоалексеевке нам удалось по умеренной цене сторговать две подрессоренные брички вместе с лошадьми. Так что у нас теперь не две тачанки, а четыре. Весьма весомый аргумент в скоротечной кавалерийской схватке. И это, если не брать в расчет два БТР с крупнокалиберными пулеметами. Ну, а закончат все дело своими шашками казаки.
Я ничуть не сомневаюсь в том, что все будет именно так. Хотя мне очень не хочется убивать этих храбрых и честных солдат, которые все еще продолжают считать, что они служат в русской армии и исполняют свой воинский долг, несмотря ни на что.
Увы, сам факт проведения такой акции однозначно указывал бы на то, что и вожди татарского Курултая, и начальство их военного совета настроены решительно, и что никакие переговоры с ними невозможны в принципе.
Вероятен, правда, и второй вариант. Этот эскадрон – всего лишь эскорт для важного лица, уполномоченного вести переговоры. Если бы полковник Достовалов послал вместо себя какого-нибудь поручика, то тогда эскорт ограничился бы максимум десятком сабель. Будем надеяться, что все это именно так, хотя соломки все же требуется подстелить.
Солнце в разрывах туч уже клонилось к закату, когда, примерно за полверсты до окраины Новоалексеевки, кайдеши остановились, сбившись в кучу. После короткой заминки от них отделилась группа, состоящая из шести всадников, и под белым флагом шагом направилась в нашу сторону. Видимо, это все же были парламентеры, а не те, кто желал бы решить вопрос силовым путем. Судя по всему, трое из гостей были офицерами, причем двое – в немалых чинах. Ну а остальные – это всего лишь их охрана. Теперь, чтобы не быть невежливыми, надо выезжать навстречу и нам.
– В общем, так, – сказал я собравшемуся на перроне станции комсоставу, засовывая за пазуху бекеши портативную рацию, – на встречу с парламентерами поеду я, заместитель Миронова хорунжий Плавский – отчаянный рубака, за три года войны выслуживший первый офицерский чин из рядовых казаков, и комиссар Железняков. Сам Миронов, Махно и адмирал Пилкин остаются «на хозяйстве». Не исключены провокации, так что надо быть в полной готовности и ухо держать востро.
В качестве своего телохранителя я выбрал одного из морпехов, тоже из станичников, только не донских, а кубанских, а потому неплохо державшегося в седле. Хорунжего Плавского и Железнякова сопровождали тот самый старший урядник Хорьков, ходивший ночью за «языками», и один невысокий рябой рядовой казак средних лет по фамилии Мальков, заработавший в германскую два креста за храбрость.
Встретились мы на дороге, примерно метрах в ста от околицы Новоалексеевки. Остановили мы, когда между нами осталось метров тридцать. Первыми спешились наши гости. Отдав поводья лошадей коноводам, офицеры: два полковника и ротмистр, пошли дальше пешком. Мы последовали их примеру.
Пару минут они с удивлением молча пялились на наши с Плавским погоны, потом на погоны сопровождавших нас бойцов. Похоже, что они ожидали встретить не нас, а опухших от пьянки, расхристанных и зачуханных «большевиков-с». При этом я держал паузу, как рекомендовал товарищ Станиславский, давая нашим оппонентам возможность досыта насладиться зрелищем. Когда молчание стало совсем неприличным, старший вскинул руку к козырьку фуражки.
– Полковник Достовалов Евгений Исаакович, – представился он, – начальник военного отдела крымского Курултая, который я имею честь представлять. Со мной командир первого Крымского полка полковник Митрофан Михайлович Петропольский, и командир первого эскадрона того же полка ротмистр Александр Иванович Думбадзе. Господа, позвольте узнать – с кем имею честь?
– Майор государственной безопасности Мехмед Ибрагимович Османов, – вежливо сказал я, козырнув двум полковникам и ротмистру, – командир отдельного отряда Красной гвардии. А также – полномочный представитель Советского правительства в Петрограде и лично товарища Сталина. Со мной хорунжий Плавский Иван Степанович – между прочим, имеющий полный Георгиевский бант за германскую войну, и комиссар отряда Анатолий Григорьевич Железняков.
Некоторое время господа офицеры смотрели на меня, как бараны на новые ворота.
– Извините, господин Османов, – сказал, наконец, полковник Петропольский, – но в русской армии с 1884 года отсутствует воинское звание майор. Кроме того, что это за такая «государственная безопасность»?
– Митрофан Михайлович, – улыбнувшись, сказал я, – Крым, конечно, сейчас глухая провинция, но телеграф действует, и вы, разумеется, уже слышали о событиях трех предыдущих месяцев, произошедших в Петрограде и его окрестностях. О разгроме германского десанта при острове Эзель, о добровольной передаче власти Керенским правительству большевиков, о подавлении мятежа Троцкого-Свердлова, а также о случившемся чуть позже разгроме германской восьмой армии под Ригой и последовавшим за ним Рижским миром. Вы наверняка гадали, как же все это могло произойти. Так вот, я имею честь вам сообщить, что большинство этих событий произошло не без нашей помощи. И теперь в Советской России есть и госбезопасность, и звание майора, и многое то, что вам еще предстоит увидеть.
– Вы, значит, из ЭТИХ… – полковник изменился в лице и переглянулся со своими спутниками, которые были удивлены и даже немного испуганы услышанным от меня.
– Гм, так вы… – полковник Достовалов пытался найти подходящие слова, чтобы выразить все бушевавшие в его душе чувства. – Значит, вы уже здесь? И что вам здесь надо?
– Да, мы из ЭТИХ, – ответил я, – вы правы, господин полковник. И хочу заметить, что мы в данный момент представляем единственное законное в России правительство.
– Но это же правительство большевиков, господин Османов, – возмущенно воскликнул полковник Достовалов, – Знали бы вы, что вытворяют в Севастополе люди, называющие себя большевиками?!
– Мы знаем, – ответил я полковнику, – и я не собираюсь с вами спорить. Нам уже «посчастливилось» лицезреть то, что вытворяли их подельники здесь, в Новоалексеевке, до тех самых пор, пока мы не пришли судю сутки назад и не положили конец этому безобразию, полностью истребив банду.
– Вы уничтожили своих? – полковник Достовалов даже не пытался скрыть свое удивление. – Простите, господин майор, но я в это не верю!
– Да какие они нам «свои», – ответил я. – Ничего отношения к подлинным большевикам эти бандиты, творящие безобразия в Севастополе, не имеют. А что касается их участи, то там, – я махнул рукой в сторону восточной окраины села, – в овраге сложены двести десять трупов этих душегубов… Их пока не закопали – все руки никак не дошли, так что, если есть желание, то милости прошу – поезжайте, посмотрите…
– Господин майор, – Достовалов, похоже, все еще не верил мне, – вы позволите нам удостовериться в правоте ваших слов?
– Разумеется, Евгений Исаакович, – сказал я, кивком головы указав нужное направление, – вы можете отправить туда кого-нибудь из ваших спутников. Пусть они полюбуются на это зрелище, а потом вам доложит.
Достовалов кивнул и подозвал к себе ротмистра Думбадзе.
– Ротмистр, – сказал он, – возьмите трех солдат и поезжайте туда, где, по словам господина майора, находятся трупы этих самых «большевичков-с». И обо всем увиденном вы доложите мне.
– Кстати, господин майор, – сказал Достовалов, когда Думбадзе с сопровождающими его всадниками скрылся из виду, – за всеми этими нашими увлекательными разговорами мы чуть не забыли о главном. Скажите, где мои солдаты и несчастный подпоручик Фейзулин?
– Почему несчастный, – искренне удивился я, – подпоручик жив, здоров, провел эту ночь в тепле на мягкой постели, накормлен завтраком и обедом. Что еще надо для полного счастья человеку, который еще несколько часов назад уже прощался с жизнью?
– Я хочу его видеть, – набычившись, сказал Достовалов, – если все обстоит именно так, как вы говорите… А пока, господа и товарищи, потрудитесь сдать оружие…
Я начал потихоньку закипать. Своим тупым штабным снобизмом полковник Достовалов меня, простите за каламбур, уже достал.
– Господин полковник, – с трудом сдерживая себя, сказал я, едва только сопровождающие парламентеров кайдеши начали скидывать с плеч свои карабины, – посмотрите себе на грудь. Видите красную точку в том месте, где у вас находится сердце? Мой снайпер всадит вам туда пулю, едва только ваши бойцы попытаются передернуть затвор. Поскольку разговора по-доброму у нас не выходит, то мне придется перейти к плану «Б»…
Кайдеши застыли, словно как по команде «замри» с карабинами в руках, а сам Достовалов, отдернув руку от рукояти нагана в уже расстегнутой кобуре, словно от раскаленного утюга.
Ох, не подвела меня моя «чуйка», когда я собирался навстречу полковнику. Подозревал я, что дело может пойти совсем не так гладко, как хотелось бы. Теперь подстраховка сработала. Включенная на передачу рация в моем нагрудном кармане, кроме всей нашей содержательной беседы, передала всем тем, кто меня слушал, кодовые слова: «Вариант Б».
И тут понеслось… Во дворе второго от околицы дома, за высоким забором взревели дизеля БТРов, до этого почти неслышно ворковавшие на холостых оборотах. На станции свистнул паровоз, выпустил облако пара и, толкая впереди себя блиндированную платформу с пулеметами, выкатился на открытое место. А на пристанционной площади начали прыгать в седла казаки.
– Положить на землю оружие и сделать три шага назад, – скомандовал я растерявшимся солдатам, выпучив глаза наблюдавших за тем, как из распахнутых ворот на улицу выруливают один за другим два огромных восьмиколесных чудовища, совсем не похожих на местные броневики.
Кайдеши, стоявшие кучкой на пригорке, заволновались. Они не знали – то ли им броситься на выручку своего полкового командира, то ли спасаться бегством от броневиков.
Все случилось так быстро, что оставшиеся при эскадроне младшие офицеры: поручик Лесеневич и корнет Георгий Думбадзе растерялись в отсутствие своего командира. А по железной дороге выходила на боевую позицию толкаемая паровозом блиндированная платформа с пулеметами, а за БТРами по улице уже мчались тачанки, за которыми мчалась казачья лава.
– Господин полковник, – сказал я растерянному и бледному Петропольскому, у которого казак Мальков ловко вытащил из его кобуры наган, – пока еще есть время, немедленно пошлите к своим людям ординарца и прикажите им сложить оружие. Даю вам слово офицера, что в этом случае ни вы, ни ваши люди не пострадают.
Полковник Петропольский бросил злобный взгляд на Достовалова, а потом испытующе посмотрел на меня. И, наконец, он принял решение.
– Мурад, – скомандовал он, – слышал, что сказал господин майор? Исполняй немедленно. Аллюр три креста!
Невысокий смуглый крепыш молнией взлетел на каурого ладного коня и галопом рванул к своим товарищам. Время еще было, но немного. БТРы вывернули из узости улицы и прибавили ход, готовые открыть огонь при малейшей попытке агрессии или бегства. Заранее было решено, что кайдеши уйдут отсюда моими союзниками или не уйдут совсем. В противном случае шанс захватить Чонгарский мост в неповрежденном состоянии становился нулевым. И это при том, что в объезд к Перекопу по железной дороге от Новоалексеевки было примерно пятьсот верст.
Мурад успел. Отсюда было видно, как, подскакав к офицерам, он начал что-то говорить им, указывая при этом рукой в нашу сторону. Подействовало. Один за другим кайдеши стали спешиваться, складывая на землю свои карабины. Видя, что сражение отменяется, казаки перешли с галопа на рысь и начали вкладывать шашки в ножны. Обошлось.
– Шестой, – негромко сказал я в микрофон, закрепленный на воротнике бекеши, – это Первый. Передай Пятому, чтобы его люди собрали оружие и направили сие воинство на станцию. Разговаривать с ними будем там. Движение пешим порядком, лошади в поводу. И без грубостей. Офицеров верхами ко мне.
– Первый, я Шестой, – ответил микрофон у меня за ухом. – Все ясно. Выполняю.
Для тех, кто не понял – поясню. Первый – это ваш покорный слуга. Шестой – командир одного из БТР, сержант Еремеев, Пятый – войсковой старшина Миронов.
Было хорошо видно, как из командирского люка чуть притормозившего БТРа, высунулась голова в шлеме и что-то прокричала подскакавшим казакам. После короткой заминки все пришло в движение, и спешенные кайдеши, ведя лошадей в поводу, направились под конвоем казаков в направлении станции. Следом за ними следовала тачанка, на которую погрузили «трофейные» кавалерийские карабины.
Но еще раньше к нам подскакали обезоруженные, сбитые с толку и донельзя растерянные поручик Лесеневич и корнет Думбадзе.
– Господин полковник, – вскричал поручик, соскочив с коня, – объясните, что происходит?!
Полковник Петропольский только растерянно развел руками.
– Успокойтесь, Георгий, – сказал он, – мне дали слово офицера, что если мы не окажем сопротивления, то ни нам, ни нашим солдатам не причинят никакого вреда. Боюсь, что теперь мы в плену у Красной гвардии.
– Как у Красной гвардии? – недоуменно спросил поручик. – Митрофан Михайлович, вы, наверное, шутите?
– Какие уж тут шутки, Георгий, – ответил Петропольский. – Вот, знакомься, майор Османов Мехмед Ибрагимович, начальник этого отряда, следующего в Крым, дабы привести его под власть правительства Сталина. Рядом с ним хорунжий Плавский и комиссар Железняков.
– Господа, – обратился он к нам, – позвольте представить вам поручика Георгия Николаевича Лесеневича и корнета, Георгия Ивановича Думбадзе. Жаль, что это знакомство произошло при столь странных обстоятельствах.
– Почему же странных, Митрофан Михайлович? – спросил я. – Ничего странного в нашем появлении нет. Мы выполняем решение нового правительства России и направляемся в Севастополь, чтобы установить там советскую власть. А что касается вас – мы вас врагами не считаем, и наша встреча прошла бы вполне мирно, если бы кое-кто не начал нам угрожать. А это дело наказуемое, и полковник Достовалов теперь имеет статус несколько отличный от вашего и ваших офицеров и солдат. Вы – наши гости, пусть и не совсем добровольные. А в отношении господина полковника, который несколько своеобразно относится к белому флагу парламентера, мы будем еще разбираться. К тому же мы будем рассматривать дело о сепаратизме и покушении на территориальную целостность России. А что касается вас лично, то мы благодарны вам за то, что у вас хватило благоразумия, и нам удалось избежать ненужного кровопролития.
Полковник Петропольский сделал своим офицерам знак, чтобы они не вмешивались в разговор.
– Мы очень рады, господин Османов, – сказал он, – что вы не считаете нас своими врагами. Но при этом нам абсолютно неясны ни ваши конечные цели, ни образ мышления. Скажите мне – почему вы сделали такой странный выбор и оказались на стороне господина Сталина, и почему вы, не использовав всю вашу мощь, не попытались восстановить в России монархию?
– Митрофан Михайлович, – ответил я, – в надлежащее время вы получите исчерпывающие ответы на ваши вопросы. Просто разговоры о политике гораздо удобнее вести не торча, как шиш на ветру посреди степи, а в теплом штабном вагоне, когда ваши люди будут устроены на ночь и накормлены. Думаю, что, в конце концов, мы придем к взаимопониманию. А сейчас сюда скачет ваш ротмистр Думбадзе, и мне кажется, что он взволнован. Предупредите его, пожалуйста, чтобы он не делал глупостей. Как только он к нам присоединится, мы все вместе направимся на станцию.
Все обошлось без глупостей. Впечатленный зрелищем выложенных в рядок двух сотен трупов «братишек», ротмистр послушно отдал старшему уряднику револьвер и сбивчиво доложил своему начальству об увиденном. После чего мы сели на коней и направились в сторону станции. Но до этого мне удалось еще раз до глубины души удивить наших гостей. Я произнес в микрофон: «Третий – отбой»… И тут из пожухлой травы метрах в пятидесяти позади нас, словно из-под земли, поднялось отделение морских пехотинцев в маскировочных балахонах «кикимора». Между прочим, морпехи вооружены были не только автоматами. Отделение в бою поддержали бы два пулемет «Печенег».
Наверное, кое-кто посчитал бы мою подстраховку чрезмерной. Но как говорится в таких случаях: «Береженого и Бог бережет!»
Первая и, пожалуй, самая важная, заключается в том, что эту идею не поддерживает абсолютное большинство населения России. Слишком много было наломано дров за последние три года, и слишком много либеральными политиками вылито грязи на царскую семью. Даже среди офицерского корпуса монархисты составляют пусть и значительное, но меньшинство.
Вторая причина чисто юридическая. Она заключается в том, что император Николай отрекся за себя и сына в пользу брата Михаила, а тот переадресовал этот вопрос на усмотрение Учредительного собрания. Но его не будет – вместо него весной будет избран Верховный Совет. Ну, а сие автоматически отсылает нас к первой причине. Ибо сторонники монархии никогда не получат большинства ни в одном демократически выбранном органе.
Третья причина – чисто личная. Ни бывший император Николай Александрович, ни его брат Михаил не желают снова садиться на трон.
Четвертая причина – международная. Свержение монархии в России произошло с ведома и по желанию ее союзников по Антанте, которые ставили крах российского самодержавия как одну из целей развязанной ими всеевропейской бойни…
– Я вам не верю, господин майор, – резко заявил полковник Петропольский.–Да как такое может быть, чтобы наши союзники помогали свергать государя-императора Николая Александровича?
Османов покачал головой:
– Может быть, Митрофан Михайлович, очень даже может быть. Ведь у Британии нет друзей, а есть интересы, главный из которых – ликвидация всех ее геополитических соперников, и в первую очередь – Германии и России.
Ну, а насчет любви британцев к императору Николаю Александровичу, который, кстати, имел звание британского фельдмаршала… Когда летом этого года Временное правительство предложило Великобритании принять у себя экс-императора с семьей, то получило следующий ответ: «для Романовых исключается возможность поселиться в Англии до тех пор, пока не кончится война». Кстати, те же британцы признали Временное правительство еще за день до отречения императора.
Что же касается Парижа, который был спасен в августе 1914 года солдатами армий Самсонова и Ренненкампфа, то там так прямо и заявили: «Не думаем, чтобы экс-императора во Франции встретили с радостью. Императрица – немка не только по рождению, но и по своему воспитанию. Она сделала все, что могла, чтобы заключить мирный договор с Германией. Ее называют преступницей и сумасшедшей, и бывшего императора, поскольку он по своей слабости подчинялся ее указаниям, также считают преступником».
– Это ужасно, – воскликнул Петропольский, – скажите, ради бога, для чего все это?
– Как для чего? – удивился Османов. – Ради новых сфер влияния, устранения конкурента, приобретения новых колониальных территорий.
Вам, наверное, неизвестно, но Антанта уже тайно поделила территорию бывшей Российской империи на колонии. Англичанам должны были достаться Север, Прибалтика, Баку и Туркестан, французам – Юг России, американцам – Владивосток с окрестностями, японцам – Маньчжурия и Забайкалье. Даже итальянцы и греки заявили, что и они хотят поучаствовать в этом разделе. Оставшуюся территорию предлагалось раздробить на десяток враждующих вассальных государств, да так, чтобы Россия никогда больше не смогла собраться вновь. Именно ради этого и был создан весь тот хаос, который вы наблюдаете сейчас в Крыму.
– Господин полковник, – нарушил молчание контр-адмирал Пилкин, – как это ни печально, но Мехмед Ибрагимович говорит чистую правду. Еще два месяца назад страна стояла на грани полного развала и великой смуты. Но теперь, господа, всего этого уже не будет. Контр-адмирал Ларионов, полковник Бережной и новый глава России господин Сталин знают, что делают.
– И что же теперь будет, господа? – растерянно спросил поручик Лесеневич. – Я ничего не могу понять. В Петрограде у власти большевики, а господин контр-адмирал говорит, что все будет в порядке.
– Действительно, господин майор, – поддержал своего подчиненного полковник Петропольский, – каковы ваши цели, почему вы поддержали именно большевиков, и что же теперь с нашей Россией будет дальше?
Майор Османов на мгновение задумался.
– Нашей целью, – сказал он, – является единая и неделимая Россия с государственным устройством, которое исключит революции и смуты, и правительством, которое сможет добиться всего этого.
– Постойте, – сказал Петропольский, – это вы о правительстве большевиков?
– Именно о нем, – сказал Османов. – Других вариантов нет и быть не может. Советское правительство, возглавляемое товарищем Сталиным, сумело не только завершить войну с германцами относительно почетным миром, но и покончить с теми, кто хотел разжечь мировую революцию. Причем в борьбе с этими «пламенными революционерами», мечтавшими сделать гешефт ценой разорения и гибели России, товарищ Сталин проявил жесткость, если даже не жестокость. Вот, господин адмирал может подтвердить – всему происходящему он был непосредственным свидетелем.
– Именно так, господа, – сказал адмирал Пилкин, – когда речь идет о будущем России, господин Сталин и его соратники готовы на самые решительные меры. Точно так же они относятся ко всякого рода сепаратистам и «углубителям революции», которые стремятся к власти не задумываясь о судьбах страны.
После заключения мира с Германией последовал разгром Красной гвардией украинской Центральной Рады в Киеве, разгон Румчерода в Одессе и самозваного Сфатул Церия в Кишиневе. После того, как корпус полковника Бережного решит румынскую проблему, то он направится сюда, в Крым. И горе будет тем, кто попытается оказать сопротивление Красной гвардии.
Полковник Петропольский покачал головой.
– Вы думаете, господин адмирал, – сказал он, – что большевик Сталин сможет вернуть России статус великой державы? Что-то я сомневаюсь.
– Господин полковник, – ответил адмирал Пилкин, – вы не располагаете полной информацией о происходящем в стране. Поверьте мне – именно так все и будет. То, что произошло в Петрограде и в России, можно считать чудом. И подобные чудеса будут продолжаться. Если уж сам бывший государь-император выступил в поддержку большевиков…
– Как, – воскликнул полковник Петропольский, – неужели это правда?!
– Вот, посмотрите, – майор Османов достал из своей полевой сумки несколько фотографий и газету «Правда». – В газете обращение Николая Александровича Романова к своим бывшим подданным. А вот фото, на которых вы можете увидеть семью государя, которая проживает в полной безопасности в Гатчине. А здесь – Николай Александрович с главой советского правительства товарищем Сталиным. И вот еще – ваш покорный слуга рядом с братом бывшего императора, генерал-лейтенантом Михаилом Александровичем Романовым, который сейчас в составе Красной гвардии движется сюда. Рядом, кстати, наверное, хорошо известный вам бывший командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин.
Полковник, рассматривая фотографии, был удивлен. Нет, он был просто сражен всем, что ему пришлось сейчас увидеть и услышать.
– Господа, – растерянно пробормотал он, – я не верю своим глазам… Если это все так… Господин майор, позвольте задать вам только один вопрос – что станет с нашим полком, если мы перейдем на сторону этой, как вы говорите, советской власти?
– У вас и у ваших подчиненных, – сказал майор Османов, – есть выбор. Или вы принимаете присягу на верность советскому правительству, и тогда ваш полк продолжит свое существование в новой русской армии с сохранением всех регалий и наград, а вы все продолжите службу в нем. Или вы пойдете вместе с такими, как полковник Достовалов, оставшись на стороне крымских автономистов. Но только тогда вы, безусловно, станете врагами советской власти, со всеми вытекающими из того последствиями. Словом, выбор за вами.
– Я давал присягу России и уже этим сделал выбор лично для себя, – ответил полковник Петропольский. – И то, что полк может продолжить свое существование как боевая единица, только укрепляет меня в решении перейти на вашу сторону. Но как нам убедить остальных наших солдат и офицеров в правильности этого решения, ведь иначе в полку может начаться смута.
– Этот вопрос надо тщательно обдумать и посоветоваться со старшими товарищами, – сказал майор Османов, – а пока, Филипп Кузьмич, время позднее – пора ужинать. Отправляйтесь вместе с нашими гостями в салон-вагон, я же присоединюсь к вам несколько позже.
Вошедший в салон-вагон майор Османов был весел.
– Приятного аппетита, – сказал он, довольно потирая руки. – Ну-с, что там у нас сегодня?…Гуляш из курицы… Просто замечательно!
– И вам приятного аппетита, господин майор, – ответил полковник Петропольский и нетерпеливо спросил: – Ну что там решило ваше начальство?
– Скажите, господин полковник, – вопросом на вопрос ответил Османов, – послушаются ли ваши солдаты, если принести присягу на верность советскому правительству их попросит шеф вашего полка, экс-императрица Александра Федоровна?
– Безусловно, – кивнул Петропольский, вытирая губы салфеткой. – Но каким образом вам удастся это сделать?
– Послезавтра, ближе к вечеру, на поле у Джанкоя приземлится самолет «Илья Муромец» из Петрограда. На нем доставят кинописьмо ее бывшего императорского величества к вашим солдатам, аппаратуру, которая будет способна показать его большому количеству людей, и еще нескольких человек, которые помогут нам нейтрализовать угрозу, исходящую из Севастополя.
Не забывайте, что главной нашей задачей является наведение порядка на главной базе Черноморского флота и восстановление его боеспособности. Уверяю вас, что сразу же, как мы войдем в Севастополь, тамошний Совет будет арестован в полном составе. И каждый виновный в преступлениях и подрыве обороноспособности флота будет строго наказан. Можете спросить у Владимира Константиновича – какой порядок мы навели на Балтийском флоте. Теперь пришла очередь черноморцев. Поскольку Турция упорно не идет на мирные переговоры, то нам нужно держать ухо востро, а флот в полной боевой готовности. Сегодня же ночью первым делом нам надо будет установить контроль над Чонгарским мостом и предотвратить возможность его взрыва. Причем все желательно сделать без крови и стрельбы. Чуть позже мы займемся этим вопросом. А пока, господа, отдадим должное тому, что приготовили нам повара.
В одной из комнат форта Старой крепости на острове Густавссверд четыре человека допоздна засиделись в прокуренной комнате за казенным столом, покрытым зеленым сукном.
Разговор у них был серьезный. Дело касалось вопросов мирной и спокойной жизни в бывшем Великом княжестве Финляндском. В марте 1917 года, сразу же после Февральской революции, финский Сейм утвердил новый состав Сената, в котором половину из дюжины мест получили социал-демократы. Сразу же начали формироваться вооруженные структуры – отряды защиты, создаваемые буржуазными националистами, и Рабочая и Красная гвардии, организуемые социал-демократами и финскими большевиками.
До поры до времени они ладили друг с другом, даже порой проводили строевые занятия на одном и том же плацу. 18 (5) июля 1917 года по инициативе эсдеков Сейм принял закон о верховной власти, провозглашавший независимость Финляндии от России по всем вопросам, за исключением внешнеполитических и военных. Потом, после прошедших выборов в Сейм, буржуазные националисты стали готовиться к провозглашению полной независимости Финляндии.
Информация об этом поступила от финских большевиков к Сталину. Надо было срочно принимать радикальное решение, чтобы, наконец, покончить с этим реликтом в составе России, созданным сто лет назад недоброй памяти императором Александром Первым.
Пока Советская Россия громила германские войска под Ригой, заключала мир с Германской империей, отражала набег британского флота на Мурманск, расстреливала троцкистов на улицах Петрограда и разгоняла опереточное правительство украинских сепаратистов, в тихом финском омуте медленно бродили сонные черти.
26 (13) ноября 1917 года Сейм взял на себя высшую власть в стране и сформировал состав Сената Финляндии, исполнявший роль правительства. Председательствовал в Сенате социал-демократ и русофоб Пер Эвинд Свинхувуд, успевший выехать с территории Германской империи в Швецию до заключения Рижского мира и до начала интернирования немцами всех финских националистов.
Сенат Финляндии уполномочил своего председателя представить в Сейм проект новой Конституции Финляндии. 4 декабря 1917 проект новой Конституции был передан на рассмотрение Сейма. При этом Свинхувуд огласил заявление своего правительства «К народу Финляндии», в котором было объявлено о намерении изменения государственного строя Финляндии и принятии республиканского способа правления, а также содержалось обращение «к властям иностранных государств», в частности к Совнаркому Советской России, с просьбой о признании политической независимости и суверенитета Финляндии. Позднее этот документ был назван «Декларацией независимости Финляндии».
Одновременно Сенат представил в парламент «ряд других законопроектов, призванных облегчить осуществление наиболее неотложных мер по реформированию Финляндии до того, как новая Конституция вступит в действие». 6 декабря (25 ноября) 1917 года Сейм незначительным большинством голосов одобрил «Декларацию независимости Финляндии». За было подано девяносто пять голосов, против – девяносто три.
Правительство Советской России, Совнарком, в лице своего председателя Иосифа Сталина, в категорической форме отвергло принятую финским Сенатом и Сеймом «Декларацию о независимости Финляндии», как не отражающую коренных интересов финского народа. При этом в официальном заявлении было сказано, что при полном единстве законодательной базы, вертикали управления, а также армии и флота на территории Советской Финляндии возможна только национально-культурная форма автономии, при которой все официальные документы дублируются на двух языках, русском и финском.
При этом декретом Совнаркома объявлялся распущенным финский Сейм, избранный еще по дореволюционным законам. Выборы в Советы всех уровней должны были пройти в единый для всей России день голосования 24 марта 1918 года. Одновременно Совнарком потребовал от командования 42-го армейского корпуса обеспечить немедленное разоружение и роспуск националистических отрядов защиты, создаваемых при помощи шведского и некоторых других иностранных правительств.
Националистические вооруженные формирования в это время находились не в самой лучшей боевой и политической форме. Выход Германии из войны с Россией и интернирование на ее территории финских националистов вызвали в их рядах уныние и неверие в свои силы.
В то же время, в связи с резко изменившейся внешнеполитической ситуацией, Франция и Великобритания через Норвегию и Швецию начали оказывать поддержку финскому Сенату и поддерживающим его вооруженным отрядам. Но в Балтийском море господствовали русские и немецкие корабли, а Ботнический залив еще не замерз. Так что поддержка Антанты была скорее моральной, чем реальной. Прорыв же на Балтику британского флота выглядел в сложившихся условиях чистейшей авантюрой.
С другой стороны, дислоцированный в Финляндии 42-й армейский корпус в достаточной мере сохранил свою боеспособность, в связи с тем что в этом варианте истории советское правительство провело лишь частичную демобилизацию армии, отправив по домам только третью и четвертую волны мобилизованных. Решением председателя Совнаркома на территории Советской Финляндии из частей 42-го корпуса и отрядов финской Красной гвардии должен был быть сформирован 2-й корпус Красной гвардии. Именно он и должен был разоружить и интернировать в зоне своей ответственности все незаконные вооруженные формирования, как «белые», так и «красные», «зеленые», серо-буро-малиновые и бордовые в крапинку. В случае необходимости помощь советским частям должны были оказать корабли Балтийского флота, базирующиеся в Гельсингфорсе.
Поручить командование корпусом предполагалось командиру 106-й гренадерской дивизии подполковнику Генерального штаба Свешникову Михаилу Степановичу, с представлением его к внеочередному званию генерал-майора Красной гвардии.
Не осталась в стороне от протекающих в Финляндии процессов и партия большевиков. В принятом единогласно по этому поводу Постановлении ЦК было сказано, что ЦК партии большевиков считает братский финский народ неотъемлемой частью великой семьи народов Советской России. Этим же постановлением объявлялись преступными любые попытки расколоть единство братских народов и лишить таким образом финский народ возможности участвовать в построении общества всеобщей социальной справедливости.
Финский вопрос был настолько важен, что курировать его по партийной линии было поручено одному из авторитетнейших членов ЦК РСДРП(б), Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. С одной стороны, он был одним из самых яростных сторонников территориальной целостности Советской России. А с другой стороны, выходца из семьи мелкопоместных польских шляхтичей было бы весьма сложно обвинить в русском великодержавном шовинизме.
Вторым членом ЦК РСДРП(б), курирующим финский вопрос, был недавно кооптированный в его состав адмирал Ларионов. Нужно было сделать так, чтобы решение финского вопроса не повлекло за собой никаких лишних жертв, а все нежелательные лица вместо массовых расстрелов и помещения в места лишения свободы были бы депортированы, к примеру, в ту же Швецию.
Именно поэтому на совещании присутствовал барон Карл Густав Эмиль Маннергейм, или генерал-лейтенант русской армии Густав Карлович Маннергейм, которому были даны гарантии, что в ходе этой депортации не пострадает никто из его близких родственников, друзей и знакомых. Все должно было решиться завтра, когда Дзержинский прочтет перед Сеймом послание председателя Совнаркома.
В преддверии этих событий из Тампере было подтянуто несколько гренадерских батальонов из состава 106-й дивизии, приведены в полную боевую готовность русские части, дислоцированные в Выборге и Гельсингфорсе, а также на кораблях Балтийского флота. Почуявшие неладное националисты начали стягивать к Гельсингфорсу свои вооруженные отряды. До окончательного решения «финского вопроса» оставалось совсем немного времени.
С низкого серого неба сыпался мелкий как крупа снежок, тонкой белой фатой укутывая помпезный Николаевский собор, построенный в стиле позднего классицизма, памятник императору Александру II, здание Сената и противостоящего ему университета. В городе было неспокойно. На Сенатской площади второй день шел нескончаемый митинг. Точнее, два разных митинга. Правые собрались у здания Сената, защищая свое право распоряжаться судьбой финского народа, ни у кого ничего не спрашивая. Ну, а левые по точно такой же причине митинговали у здания университета. Сама же площадь была чем-то вроде нейтральной полосы, на которую противоборствующие стороны пока не посягали.
Ораторы с обеих сторон призывали народ поддержать финскую независимость. Но при этом во главе независимой Финляндии каждый видел только себя. Те, которых Ленин назвал «говном нации», – они одинаковы независимо от их политической ориентации. Предводитель «правых» Пер Свинхувуд ничем не отличался от вождя «левых» Куллерво Маннера. И тот и другой были краснобаями и бездельниками, годными лишь для произнесения громких речей и к парламентским интригам. Но они возомнили себя «наполеонами финского розлива», прекраснодушно считающими, что именно они достойны управлять всем миром… Ну, или, по крайней мере, маленькой Финляндией.
Белых в нашем прошлом спасло лишь то, что на их стороне были Германия и Швеция, а также то, что они сумели привлечь на свою сторону харизматического лидера, ловкого политика и способного управленца барона Карла Маннергейма. У красных же тогда то ли не нашлось столь способного и авторитетного вождя, то ли они побоялись вручать ему верховную власть, то ли не хватило решительности применить силу, чтобы использовать в полной мере свое превосходство. Но факт остается фактом – они довольно быстро проиграли свою Гражданскую войну.
Теперь же все пошло совершенно не так, что, конечно, само по себе еще не гарантировало приемлемого для правительства Сталина исхода революционных событий в бывшем Великом княжестве Финляндском. Во всех митингующих группах имелось достаточное количество людей в штатском, вооруженных русскими и немецкими винтовками, охотничьими ружьями и пистолетами, которые свободно можно было купить в оружейных магазинах Гельсингфорса. Сборище у стен Сената охраняли так называемые отряды самообороны, или охранные отряды, а митинг у университета находился под защитой финских красногвардейцев.
В десятом часу утра председатель Сейма Пер Свинхувуд со ступеней здания Сената сообщил собравшимся, что акт о независимости Финляндии, провозглашенный Сеймом на заседании 4 декабря, уже признали правительства Франции, Англии, Италии, Дании и Норвегии. Услышали его и у здания университета. Одобрительные крики и левых и правых неожиданно заглушил мерный звук шагов сотен идущих в ногу солдат.
Прошла минута, другая, и из-за угла улицы Александра II показалась колонна русских гренадер. Винтовки с примкнутыми штыками и оттягивающие пояса полные подсумки не оставляли никаких сомнений в серьезности их намерений. Знаменосец шел впереди с красным знаменем, что говорило о том, что данная часть признала подчинение центральному правительству в Петрограде. Офицеры в колонне тем не менее были при погонах, шашках, револьверах. Рядом со знаменем на лошадях шагом ехали четыре человека.
На площади сразу наступила гробовая тишина, ибо не было ранее ничего более несовместимого, чем эти четверо. Митингующие с обеих сторон узнали едущих стремя к стремени слева направо: генерал-лейтенанта Карла Маннергейма, члена партии большевиков, командира 106-й гренадерской дивизии подполковника Михаила Свечникова, известного большевика, члена ЦК, народного комиссара внутренних дел Феликса Дзержинского и известного финского большевика, соратника Ульянова-Ленина Эйно Рахья.
Щетина штыков, колеблющаяся за спинами этих «всадников Апокалипсиса», и мрачные лица гренадер показывали – на чьей стороне здесь сила. Толпа, собравшаяся у Сената, расступалась перед ними, словно разрезанная ножом, тем более что с другой стороны на площадь въехали четыре двухбашенных броневика, угрожающе шевелящих тупыми рылами пулеметов. Спешившись, всадники в полной тишине поднялись на крыльцо Сената, и никто не посмел помешать этому.
Феликс Дзержинский обвел взглядом притихшую толпу и начал громко говорить по-русски, с ярко выраженным польским акцентом.
– Товарищи и господа, – начал он, – финские Сейм и Сенат, допустившие явное превышение своих полномочий и объявившие о выходе бывшего Великого княжества Финляндского из состава Советской России, нарушили Акт соединения и безопасности 1789 года и другие законодательные акты, на основе которых и было создано Великое княжество Финляндское. Чем сами поставили себя вне закона. Вследствие этого декретом Совнаркома все органы власти бывшего Великого княжества Финляндского объявляются распущенными. С сего момента на территорию бывшего Великого княжества в полной мере распространяется действие всех советских законов и полномочия центрального советского правительства. А все распоряжения, законы и подзаконные акты, изданные старыми органами власти Великого княжества Финляндского, утрачивают законную силу. Напоминаю всем, в Советской России все граждане равны между собой, без различия пола, происхождения, национальности, имущественного положения и вероисповедания. Все те, кто будет нарушать эти принципы, будут беспощадно караться.
Новые, законные, органы власти Советской Финляндии всех уровней будут избраны по советским законам в единый день голосования 24 марта 1918 года. До того времени всей полнотой исполнительной власти на территории бывшего Великого княжества Финляндского тем же декретом наделяется уполномоченный Совета народных комиссаров, герой битвы под Ригой, генерал-лейтенант Русской армии Густав Карлович Маннергейм. Или барон Карл Густав Эмиль Маннергейм – это кому как нравится. Порядок должен быть наведен идеальный, а потому полномочия у генерала Маннергейма будут поистине диктаторские. Комиссаром при нем ЦК партии большевиков назначает местного финского товарища, большевика Эйно Рахья. Поскольку мы, большевики, являемся противниками всякого рода репрессий, то все лица, замешанные в деятельности, направленной против новой власти, а также члены их семей подлежат немедленной депортации в Шведское королевство без права возвращения на территорию Советской России. Вернувшиеся тайно, без разрешения советского правительства, будут считаться бандитами и будут осуждены по законам военного времени.
Для поддержания общественного революционного порядка на территории Финляндии организуется 2-й корпус Красной гвардии, костяком которого станут части 42-й армии. Командир корпуса подполковник, а с сегодняшнего дня генерал-майор, Свечников Михаил Степанович. Думаю, что он знаком большинству из здесь присутствующих. На территории бывшего Великого княжества Финляндского именно он будет осуществлять всю власть над законными вооруженными формированиями, как старший воинский начальник. Части русской армии, не входящие в состав 42-й армии, и все прочие отряды, а также граждане, желающие носить оружие и подчиняться власти Совнаркома, могут вступить в ряды его корпуса. Все прочие же отряды и отдельные вооруженные лица, независимо от их политической ориентации, будут считаться незаконными вооруженными формированиями и подлежать разоружению в течение трех суток или полному уничтожению.
В неожиданно наступившей тишине на Сенатской площади стало слышно, как каркают мечущиеся над кронами деревьев вороны. И в этой мертвой тишине неожиданно заговорил генерал Маннергейм.
– Господа, – сказал он, – сограждане, товарищи. Я взялся на себя эту нелегкую миссию потому, что иначе всех нас ждала бы жестокая братоубийственная война, в которой за нас были бы добрые пожелания стран Антанты, а против – вся вооруженная мощь Советской России.
Я участвовал в сражении с частями германской армии под Ригой, и я знаю – о чем говорю. Финляндия, вышедшая из состава Советской России, станет игрушкой, заложником враждебных ей сил. Точнее, ее превратят в поле боя, как это было во времена русско-шведских войн. Вспомните также 1863 год, когда нашлись горячие головы, призывавшие воспользоваться тем, что значительные силы русских войск были отвлечены начавшимися в Царстве Польском волнениями, и начать вооруженную борьбу с Россией. Что сказал тогда Йохан Вильгельм Снелльман, известный всем финнам патриот и профессор вот этого самого университета, рядом с которым мы сейчас стоим. Он сказал, что эти самые горячие головы желают начать братоубийственную войну и не думают о том, что Финляндия может превратиться во вторую Польшу, где снова будут греметь пушки и литься кровь.
И еще, господа, это я обращаюсь к тем, кто стоит сейчас у здания Сейма. Напрасны ваши иллюзии, что страны Антанты или центральные державы намерены помочь молодой финской государственности. Это опасное заблуждение. Их цель заключается в том, чтобы превратить Финляндию в орудие для борьбы с Советской России.
Прошу всех, кто хочет добра нашей Финляндии, взяться вместе со мной за работу, предотвратить кровавый хаос и установить порядок в нашем доме. Мне было обещано, что никакие имущественные права не будут нарушены и ничья собственность не будет незаконно отчуждена, иначе как по решению суда. Да будет так.
Декрет председателя Совнаркома Сталина определяет особый порядок управления вплоть до момента проведения выборов по советским законам. А всем тем, кто не желает подчиниться этому распоряжению, лучше навсегда покинуть нашу Финляндию, ибо правительство в Петрограде не хочет их крови, но и не может спокойно наблюдать за тем, как по их вине эта кровь может пролиться. Чтобы было всем известно, скажу – я уже написал прошение, о том, чтобы сразу после истечения срока моих полномочий меня направили обратно в армию.
Господа, товарищи, соотечественники – я сказал вам все, что хотел сказать. Теперь я прошу прекратить митинг и разойтись. Прошу не допускать опрометчивых решений – солдаты получили приказ действовать решительно, так что не стоит доводить дело до крайности. Время пустой болтовни закончилось, впереди всех ждет время реальных дел.
Тяжелый четырехмоторный самолет «Илья Муромец» после почти четырехчасового полета через Черное море из Одессы медленно снижался над равниной степного Крыма. Генерал-майор Владимир Евстафьевич Скалой посмотрел в маленькое квадратное окошко. Впереди, чуть левее, уже был виден Джанкой, который и был конечной целью длинного, почти двухсуточного перелета из Петрограда с четырьмя промежуточными посадками в Пскове, Могилеве, Киеве и Одессе.
Генерал-майор задумался. После неожиданного разговора с исполняющим обязанности начальника Главного штаба генерал-майором Николаем Михайловичем Потаповым, состоявшегося два дня назад, его жизнь снова круто поменялась. Теперь он служит правительству большевиков. Он, который всю жизнь считал себя монархистом и просто на дух не переносил само понятие «демократия».
– Владимир Евстафьевич, – сказал ему тогда генерал Потапов, – завтра рано утром из Петрограда в Крым вылетает воздушный корабль «Илья Муромец», и вам необходимо быть на его борту.
– Зачем же, Николай Михайлович? – удивился Скалой. – У меня никаких неотложных дел в Крыму на данный момент нет, и не предвидится.
– Поездка ваша необходима исключительно по делам службы, Владимир Евстафьевич, – ответил Потапов. – Поскольку Турция не желает, следуя примеру Германии и Австро-Венгрии, выходить из состояния войны с нами, то у товарища Сталина сложилось твердое мнение о том, что необходимо готовиться к любому развитию событий, включая и возможное проведение Босфорской десантной операции. И никто кроме вас, Владимир Евстафьевич, не справится лучше с ее планированием и подготовкой.
После слов Потапова со Скалоном произошло нечто весьма напоминающее финальную сцену из «Ревизора» Гоголя. Несколько минут он не знал даже, что и ответить коллеге. Какая, в задницу, может быть десантная операция, когда в России хаос, армия разложена, а в Севастополе царит полная анархия?
– Николай Михайлович, голубчик, – наконец нашелся Скалой, – да что вы такое говорите? Кто же сможет провести подобную операцию? В России сейчас нет боеспособной армии, и ее возрождения в обозримом будущем даже и не предвидится.
– Вы ошибаетесь, Владимир Евстафьевич, – без тени улыбки на лице ответил генерал Потапов, – хаос в России уже идет к концу. Выйдите на улицу и посмотрите, как изменился Петроград за два последних месяца. Что же касается армии, то она в России, как это вам ни покажется странным, есть, пусть и не такая огромная, какой она была когда-то. Далеко не все части подверглись разложению и оказались деморализованными.
Кроме того, у нас есть Красная гвардия, день ото дня крепнущая и увеличивающая свою численность. Офицеры и солдаты из ставших небоеспособными частей Юго-Западного и Румынского фронтов, желающие и дальше служить Отечеству, каждый день группами и поодиночке присоединяются к корпусу полковника Бережного. Численность его формирований уже достигла примерно ста тысяч штыков. Выход из большой европейской войны развязал нам руки, и теперь Россия сможет впрямую заняться решением проблемы Проливов. Что же касается состояния Черноморского флота, то за него тоже не стоит беспокоиться. В Крым уже направлены люди, задача которых состоит в том, чтобы привести флот в боеспособное состояние. Собственно, Владимир Евстафьевич, именно к ним мы вас и посылаем. Командир особой группы – майор Красной гвардии Османов Мехмед Ибрагимович. Его заместители: по морской части – контр-адмирал Пилкин Владимир Константинович, по сухопутной части – войсковой старшина Миронов Филипп Кузьмич…
– Ничего не понимаю, – сказал Скалой, – майор командует контр-адмиралом и подполковником… Да, и кроме того, почему Османов – он что, турок?
– Владимир Евстафьевич, – хитро улыбнулся генерал Потапов, – господин Османов это не совсем обычный майор, а… – и он, подняв вверх палец, покрутил им в воздухе, будто на что-то намекая, – в общем, он один из тех, кто прибыл к нам вместе с эскадрой адмирала Ларионова. Он ваш коллега, разведчик, очень тактичный, выдержанный и грамотный офицер. Майор действительно турок по рождению, но это абсолютно неважно, поскольку его семья проживает в Российской империи еще со времен царицы Екатерины Великой. Одним словом, он русский турок, в том же смысле, в каком вы, Владимир Евстафьевич, русский немец и патриот России ничуть не меньший нас с вами. При этом он правоверный магометанин, совершивший хадж в Мекку и хорошо знающий местные обычаи, что весьма немаловажно для решения проблемы, которая появилась вдруг у нас в Крыму в виде татарского автономизма. Поверьте, для этого дела Сталиным был выбран самый лучший специалист из всех, имеющихся в наличии.
– Хорошо, Николай Михайлович, – после недолгих раздумий сказал Скалой, – раз вы так настаиваете, то я готов немедленно отправиться в Крым, и сделаю там все, что в моих силах.
…И вот теперь, приближаясь к Джанкою, Скалой еще раз перебирал в памяти детали того разговора с генералом Потаповым. Совсем скоро он встретится с этим самым майором Османовым и увидит, как там обстоят дела на месте.
Кроме генерал-майора Скалона, в воздушном корабле находились с полдюжины хмурых неразговорчивых старослужащих матросов-балтийцев и двое механических чинов с эскадры Ларионова, сопровождавших упакованный в ящики какой-то громоздкий аппарат. Во время особо сильной болтанки один из техников все время чертыхался, обзывая гордость российского авиастроения, новенького «Илью Муромца» последней модели Е, «дедушкой русской авиации» и «чертовым кукурузником», что, конечно же, привлекло внимание Владимира Евстафьевича.
И скажите на милость, почему именно «дедушка» и при чем тут кукуруза, злак в России мало культивируемый и оттого почти неизвестный?
Не меньшей достопримечательностью была и сама команда воздушного корабля. Главным был полковник Башко. Помощником командира и вторым пилотом – еще один прославленный русский летчик, штабс-капитан Авенир Костенчик. Но самым колоритным членом команды оказался механик-моторист – он же бортовой стрелок, русский полинезиец в чине фельдфебеля, по имени Марсель Пля. Его чернокожая физиономия время от времени выглядывала в окно самолета, хотя вражеских аэропланов в этих краях просто не могло быть.
Вот, завершив разворот, «Илья Муромец» резко пошел на снижение, и штабс-капитан Костенчик, обернувшись со своего места и перекрикивая шум моторов и свист ветра в расчалках, крикнул пассажирам:
– Приготовьтесь, господа, сейчас будем приземляться!
Посадка на «Илье Муромце» – дело жесткое, и генерал майор Скалой, следуя совету фельдфебеля Пля, покрепче схватился за поручни сиденья. Так же поступили и остальные пассажиры, поскольку никто не имел особого желания прокатиться, словно бильярдный шар по всему фюзеляжу аэроплана.
Выглянув в окно, Владимир Евстафьевич увидел, что воздушный корабль летит уже совсем низко, где-то на уровне крыш домов и верхушек невысоких деревьев. Вот внизу промелькнули железнодорожные пути, и, пролетев еще немного, крылатая машина довольно сильно ударилась колесами о землю, подпрыгнула и, снова опустившись, приземлилась уже окончательно.
На импровизированном аэродроме их уже ждали. «Илья Муромец» еще катился, замедляя ход, а генерал-майор Скалой сумел разглядеть чуть в стороне от места их приземления большой броневик на восьми огромных колесах, вроде того, что ему довелось уже видеть в Петрограде, два десятка вооруженных конных и несколько пароконных бричек. Конные, часть из которых, при внимательном рассмотрении, оказалась казаками, а часть – солдатами крымского конного полка, тут же рысью направились к месту приземления. Вслед за ними потянулись и брички.
Первым к приземлившемуся «Илье Муромцу» подскакал смуглый темноволосый офицер с черными густыми усами, одетый в зимнюю форму Красной гвардии.
– С благополучным прибытием вас, господа, – громко сказал он, стараясь перекричать шум моторов. – Позвольте представиться – майор Красной гвардии Османов Мехмед Ибрагимович. Добро пожаловать в Крым!
Последние два дня были наполнены весьма интересными и важными событиями. В ночь с 14 на 15 декабря по новому стилю нам без шума и стрельбы удалось взять контроль над Чонгарским мостом. Запасники, они и есть запасники – никакого желания воевать у них как не было, так и нет. Не приложу ума – куда их можно приспособить. Ведь даже находясь на нашей стороне, при малейшей угрозе для своей жизни они банально начнут разбегаться.
Совершенно другое дело – Крымский конный полк, с недавнего времени ставший бригадой. Боеспособность его кавалеристов была вполне на высоте, хотя и не дотягивает до уровня частей Красной гвардии. Вся его проблема заключалась в малочисленности. Несмотря на то что этот полк недавно развернули в бригаду, в 1-м полку имелось в наличии шесть, а во 2-м – четыре конных эскадрона, численностью шестьдесят-семьдесят сабель каждый. В 1-м полку кроме шести конных эскадронов имелся еще один стрелковый эскадрон и пулеметная команда с обозом. Во 2-м полку кроме четырех конных эскадронов иных подразделений не было, а офицеров с боевым опытом можно было пересчитать по пальцам одной руки. Также в бригаде отсутствовала артиллерия. Доукомплектовывать ее до штатной численности было нечем и некем. А в Севастополе «братишки» могут вот-вот сорваться с цепи, и тогда бабахнет так, что мало не покажется никому.
Вопрос этот был первоочередным и обсуждался на совещании при участии полковника Петропольского сразу после нашего прибытия утром 15-го числа в Джанкой. Полагаться на какие-либо другие воинские части, расположенные в настоящее время в Крыму, за исключением двух крымских полков, было бы на первом этапе нашей операции на полуострове весьма проблематично. Все они были или разложены безудержной демагогией «р-р-революционеров», или, что еще было хуже, украинизированы. В результате на совещании было принято решение – как и предполагалось ранее, вызвать в Джанкой все эскадроны Крымской конной бригады.
В тот момент я уже знал, что запрошенное мной видеообращение экс-императрицы Александры Федоровны к солдатам бригады составлено и вместе с проекционной аппаратурой отправлено к нам из Петрограда на борту самолета «Ильи Муромца», что называется, чартерным рейсом.
Кроме того, было решено приступить к формированию стрелковой роты Красной гвардии из числа просоветски настроенных рабочих джанкойских железнодорожных мастерских. Заняться этим важным делом было поручено комиссару Железнякову. На вооружение этой роты предполагалось передать винтовки, ранее изъятые нами у разоруженных запасников. Против этого решения начал было возражать полковник Петропольский, но я ему доходчиво объяснил, что рабочие, в отличие от матросов, люди куда более сознательные, разбирающиеся в текущей политике, имеющие на своем иждивении семьи, которые надо кормить. И грядущая смута, грозившая вот-вот перейти в гражданскую войну, им абсолютно не нужна. В этом меня также поддержал контрадмирал Пилкин, заявивший, что в Петрограде сформированная из рабочих Красная гвардия приняла в наведении порядка самое деятельное участие, и что не стоит сбрасывать со счетов эту реальную вооруженную силу, тогда когда у нас не хватает людей. А если в Севастополе понадобится применить оружие, сотня-другая штыков будет не лишней. Железняков, вместе с несколькими морскими пехотинцами, убыл в мастерские митинговать за советскую власть, а все остальные занялись неотложными делами.
Тем временем полковник Петропольский передал по телеграфу свой приказ, и эскадроны двух крымских полков, находившиеся в Бахчисарае и Симферополе, выступили к Джанкою походным порядком, что вызвало среди деятелей самозваного крымского курултая настоящую панику. Как это обычно бывает, политические говоруны и демагоги забились в истерике, завывая, что все пропало, что их предали, что проклятые большевики увели у них прямо из-под носа единственную вооруженную силу, на которую они могли бы опереться. Не далее как на 17 декабря была назначена присяга Крымской бригады курултаю, а тут полный конфуз.
Несколько деятелей курултая, разделявших левые убеждения, во главе с председателем этого самого Курултая Асаном Сабри Айвазовым, на всех парах, опережая эскадроны на марше, рванулись к нам в Джанкой – договариваться. Но это лишь вызвало отвращение кайдешей к политическим проституткам, которых они должны были защищать и за которых они должны были проливать кровь.
Но, к величайшему разочарованию автономистов, по приезде в Джанкой их ожидал полный облом. Разговаривать, а уж тем более договариваться с этой братией нам было не о чем. Все они тут же по прибытии утром 16-го числа были взяты под стражу за «сношение с неприятелем в военное время». Да-да. Тот самый господин Айвазов одно время исполнял обязанности посла Крымского краевого правительства в Турции. А это откровенный сепаратизм, который в военное время можно считать государственной изменой, поскольку Турция так и не последовала примеру Германии и Австро-Венгрии и не объявила о прекращении боевых действий против Советской России.
Достигнувшее Симферополя известие об аресте делегации курултая спровоцировало полный распад как самого курултая, так и правящей Директории с их крымским штабом. Примерно к полудню 16 декабря господа депутаты, министры и военные деятели начали разбегаться. Это, в свою очередь, заставляло нас поторапливаться, в опасении того, чтобы в Симферополь, узнав о наступившем хаосе и безвластии, не отправили новые отряды «братишек» из Севастополя, рассчитывавших вдоволь пограбить и по-бесчинствовать.
Но, как доложили нам прибывшие оттуда сочувствующие нам рабочие морзавода, появление в Крыму Красной гвардии, а также отсутствие согласия между вчерашними товарищами вызвало изрядное смятение в умах. Политический коктейль, состоящий из анархистов всех мастей, эсеров и эсдеков-леваков – сторонников «мирового пожара в крови», непрерывно заседая и митингуя, пока еще не пришел к какому-то определенному решению.
Но я на всякий случай, помня о первом этапе Гражданской войны, именуемом в нашей истории периодом «эшелонных сражений», послал передовой казачий дозор на разъезд «1389 км», чтобы взорвать путь и не допустить появления отряда морячков, жаждущих пустить кровушку «буржуям и золотопогонникам», вроде «Черноморского революционного отряда» анархиста Мокроусова. Зная о событиях, произошедших в Петрограде, любой из атаманов матросской вольницы понимал, что скоро советская власть покончит с беззаконием и грабежами. Он вполне мог принять самостоятельное решение выступить на Джанкой. А мне очень не хотелось быть застигнутым врасплох.
Кстати, крымские кавалеристы 1-го эскадрона, вступившие с нами в контакт еще два дня назад, к настоящему моменту уже полностью освоились в нашей компании, прониклись важностью момента и активно агитировали прибывающих в Джанкой своих однополчан. «Хитом сезона» стали наши морпехи, про которых новоприбывшим рассказали, что они «головорезы пострашнее кубанских пластунов». Конечно, любого, незнакомого с нашими орлами, впечатлило зрелище, когда обычные с виду люди ударом кулака ломают толстые доски и ребром ладони крушат стопки кирпичей. Если честно, то это я попросил наших парней продемонстрировать обычный набор трюков, показываемых на разных смотрах и выступлениях перед гражданскими зрителями.
А вечером, уже почти на закате, в Джанкой прибыл «Илья Муромец» из Петрограда, вместе со своим грузом. Коротко извинившись перед генерал-майором Скалоном за то, что наш с ним разговор придется на время отложить, я с ходу начал отдавать команды.
В первую очередь в Севастополь, на двух конфискованных у сбежавшей делегации курултая легковых авто были отправлены прилетевшие на «Илье Муромце» балтийские матросы-большевики. Каждый из них имел при себе мандат, для пущей важности, подписанный двумя руководителями большевистской партии и советского правительства: Лениным и Сталиным. Перед ними стояла задача – найти для нас в Севастополе точку опоры и, по возможности, нейтрализовать пропаганду любителей революционного экстрима. Когда мы войдем в Севастополь, противник должен быть нейтрализован.
Прямо тут же, на взлетном поле, куда уже начали подтягиваться солдаты Крымской бригады, была развернута проекционная установка, подключенная к переносному бензиновому генератору. На длинных шестах растянули белый полотняный экран. Поле постепенно заполнялось спешенными кайдешами, выстраивающимися в эскадронные колонны. Быстро темнело…
– Господин майор, – обратился ко мне полковник Башко, – поясните, наконец, что нам делать дальше?
– Погодите, Иосиф Станиславович, – ответил я ему, – вы, с вашими людьми, сможете стать зрителями исторического события. Потом мы определим вас на ночь на постой в один из хороших домов, а завтра утром вы вылетите в обратный рейс, увозя в качестве пассажиров несколько местных персонажей, с которыми непременно захотят побеседовать в Петрограде.
Речь шла о Достовалове, Айвазове и прочих примкнувших к ним господ. В ведомстве товарища Дзержинского с ними тщательнейшим образом побеседуют и получат информацию о событиях в Крыму, так сказать, из первых рук.
И вот, наконец, все было готово. Я подошел к стоящей чуть поодаль группе старших офицеров Крымской бригады.
– Знакомьтесь, господа, – сказал полковник Петропольский, – это представитель нынешнего правителя Советской России господина Сталина майор Красной гвардии Мехмед Ибрагимович Османов.
– Честь имею, господа, – поздоровался я с офицерами бригады.
– Господин майор, – продолжил Петропольский, – разрешите вам представить командира бригады полковника Григория Александровича Бако и командира Второго Крымского конного полка полковника Осман-бея князя Биарсланова.
– Очень приятно, господа, – сказал я, пожимая руки представленным мне офицерам, – у нас все готово, и вы можете занимать свое место в строю.
Как только старшие офицеры, кстати, настроенные весьма скептически, заняли свое место в строю, я дал отмашку техникам, и полотняный экран ярко засветился в сгустившейся тьме. На экране перед изумленными кайдешами появилась семья свергнутого императора Николая. Правда, самого бывшего царя, без бороды, с небольшими усиками и в очках, было сразу трудно узнать. Но Александра Федоровна в скромном темном платье и прижавшийся к ней цесаревич, одетый в солдатскую гимнастерку, все узнали сразу. Рядом с бывшими самодержцами стояли четыре дочери бывшего российского императора, одетые в серые платьица и белые косынки сестер милосердия. Вот Александра Федоровна, отстранив от себя цесаревича, сделала шаг вперед и сказала:
– Верные мои, отважные солдаты прославленного Крымского конного полка…
При этих словах бывшей императрицы весь личный состав бригады как по команде снял головные уборы и опустился на одно колено.
– …я должна сказать вам, – продолжала Александра Федоровна, – что мы живы и здоровы, и слухи, распускаемые о насилиях и оскорблениях, которым якобы подвергли мою семью нынешние правители России, ложные. Мои славные воины, я хочу поблагодарить вас за преданную службу и обращаюсь к вам с просьбой. Для того чтобы избежать усугубления смуты и кровопролития в нашей стране, я прошу вас принять присягу на верность новой власти и служить новому законному правительству России так же преданно, как вы служили нам.
Оператор совершил наезд, и потрясенные солдаты Крымской бригады увидели, как по щеке бывшего императора скатилась слеза, а цесаревич снова подошел к матери и прижался к ней.
– Спасибо вам за все, дорогие мои, – сказала Александра Федоровна, – и простите нас за то, что мы не смогли спасти нашу любимую Россию от смуты. Надеюсь, что вы не посрамите имя верных и храбрых воинов и еще не раз порадуете меня известиями о ваших славных делах. И да пребудет с вами милость Всевышнего. Успехов и удачи вам, господа. Помните, что я душой всегда вместе с вами, и молюсь за вас, как за своих родных детей. До свидания.
Бывшая императрица подняла руку, словно благословляя зрителей.
Экран погас, и командир бригады полковник Бако зычным голосом скомандовал:
– Бригада встать, головные уборы надеть. К присяге подойти.
Одно дело было сделано, теперь перед нами лежали Симферополь и Севастополь.
Дел на меня навалилось столько, что практически не оставалось времени для сна. И все дела были одно другого важнее. Не знаешь, за какое дело и браться в первую очередь. Спасало лишь то, что удавалось находить толковых людей, которые, пусть и не без колебаний, но шли на службу новой, Советской России.
Вот и сегодня я встречаюсь с одним их таких людей. Но о нем чуть позже, а пока о той проблеме, которую нам требовалось срочно решить. Начну по порядку.
Переговоры в Риге, как известно, закончились подписанием мирного договора между Советской Россией и Германской империей. После начались работы по демаркации новой границы. И, соответственно, назрел вопрос о создании службы, которая занялась бы охраной этой самой границы, то есть о погранохране.
Этим делом в Российской империи занимался ОКПС – Отдельный корпус пограничной стражи. В мирное время он подчинялся министерству финансов, а в военное – военному министерству. Предварительно обсудив этот вопрос со Сталиным, мы решили, что подчиняться пограничники, как и в наше время, должны службе безопасности. А вот о том, кто займется созданием этой службы?..
Порывшись в нашем досье, мы нашли фамилию человека, который и в нашей истории сделал немало для создания погранохраны СССР. И вот сегодня он должен подойти ко мне в Таврический дворец.
Звали моего сегодняшнего посетителя Андрей Николаевич Лесков. Он был внебрачным сыном великого русского писателя Николая Семеновича Лескова, того самого, который написал «Левшу» и «Леди Макбет Мценского уезда». Андрей Николаевич получил прекрасное военное образование. После учебы в частной школе он поступил в третью военную гимназию. После ее окончания – в Николаевский кадетский корпус, а потом – в Киевское пехотное училище и во Второе военное Константиновское училище.
Лесков начал службу в ОКПС с 1893 года и, до увольнения в отставку в январе 1914 года, дослужился до чина полковника. После начала Первой мировой войны он был снова призван на службу и назначен начальником штаба ополченской бригады.
И вот он стоит передо мной. Андрею Николаевичу уже исполнился пятьдесят один год, он плотного телосложения, седоватый, выглядит моложе своих лет. Полковник Лесков одет в офицерскую форму без погон и старается выглядеть спокойным и невозмутимым, но видно, что при этом он немного волнуется.
– Добрый день, Андрей Николаевич, присаживайтесь, пожалуйста, – поздоровался я с ним, показывая на один из стульев у Т-образного стола. – Я вижу, что вы немного удивлены моим приглашением, а сейчас ломаете голову – с чего это вдруг новая власть решила вас побеспокоить?
– Именно так, господин Тамбовцев, – сказал Лесков, – война закончилась, и ополчение мое, точнее, все, кто еще до этого времени самовольно не покинули бригаду, распущено по домам. Так что я сейчас не у дел. Сижу дома, пишу воспоминания о моем отце.
Тут мой собеседник огорченно развел руками.
– Андрей Николаевич, – ответил я, – война, как вы правильно сказали, уже закончилась. Но именно сейчас требуется делать то, чем вы занимались на протяжении почти четверти века. Речь идет об охране границы – новой границы новой России. Нам известно, что накануне войны вы возглавляли отдел Первой Петербургской императора Александра Третьего бригады Пограничной стражи. Кстати, обращаться ко мне лучше не «господин», а «товарищ». Ну, а если это для вас пока непривычно, то можете по имени и отчеству…
– Хорошо, Александр Васильевич, – кивнул Лесков, – я рад, что новая власть не забыла о таких непременных атрибутах любого уважающего себя государства, как границы. Действительно, почти четверть века я прослужил в Отдельном корпусе пограничной стражи. Если потребуется, я готов и дальше послужить новой России, в меру моих сил и возможностей.
– Так вот, Андрей Николаевич, – сказал я, – работа нам предстоит огромная. Второй и Третий пограничные округа придется создавать фактически заново. Новые границы России и Германии оформлены еще пока только на бумаге и их фактически нет. Чем беззастенчиво пользуются все кому не лень. Шляются туда-сюда, тащат контрабанду. Это абсолютно недопустимо. Первый пограничный округ тоже необходимо будет реформировать. Со вчерашнего дня уже ни для кого не секрет, что правительство Советской России считает недопустимым существование внутренних границ и таможен…
– Вы имеете в виду Финляндию? – осторожно спросил Лесков. – Тут я с вами и с господином Сталиным полностью согласен. Если бы вы знали, сколько крови нам попортил этот рассадник контрабандистов и террористов. Сколько товаров было нелегально переправлено из Великого княжества Финляндского на территорию России, сколько эсеровских боевиков укрылось после совершения преступлений на территории Финляндии. Я очень рад, что новое правительство России решилось на поступок, на который долго не мог решиться ни один из российских монархов, и набралось храбрости разрубить этот гордиев узел.
– Вы, Андрей Николаевич, наверное, уже успели заметить, что правительство товарища Сталина и партия большевиков действуют без излишних сантиментов, – сказал я. – Для нас главным критерием дела является государственная польза, а не то, «что станет говорить княгиня Марья Алексеевна» в Лондоне или Берлине.
– Если это так, то я готов служить в новом Корпусе пограничной стражи, – обрадованно сказал Лесков. – Или новая служба будет называться как-то иначе?
– Не суть важно – как будет называться эта служба, – заметил я, – главное, что она будет напрямую подчиняться наркомату внутренних дел, что позволит избежать межведомственных склок, которые были в свое время у ОКПС с жандармами. Впрочем, над структурой новой пограничной службы необходимо будет еще как следует подумать. Андрей Николаевич, как вы смотрите на то, чтобы заняться разработкой положения об охране государственной границы Советской России?
– Александр Васильевич, вы мне предлагаете быть просто консультантом, – хитро улыбнувшись, сказал Лесков, – или?..
– Или… – так же хитро улыбнувшись, ответил я, – мы хотим предложить вам должность начальника штаба новой службы. Как вам наше предложение?
– А кто возглавит эту вашу погранохрану? – поинтересовался Лесков. – В общем, я согласен занять предложенную мне должность. Но все же хотелось бы знать – с кем мне придется работать. Как вы понимаете, в таком деле нормальные служебные взаимоотношения имеют немаловажное значение.
– В качестве наиболее приемлемой для нас кандидатуры мы рассматриваем кандидатуру генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина. Он, конечно, больше военный, чем пограничник, но не стоит забывать, что он человек не чужой для ОКПС.
– Я знаю, – кивнул головой Лесков, – генерал Деникин, будучи еще капитаном, во время войны с Японией был начштаба третьей бригады Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Там ему пришлось повоевать с хунхузами, нападавшими на наши тылы и пытавшихся совершать диверсии на железной дороге. Правда, если мне память не изменяет, прослужил он в ОКПС чуть больше полугода. А потом стал начальником штаба Забайкальской казачьей дивизии.
– Он, можно сказать, потомственный пограничник, – усмехнулся я, – отец Антона Ивановича – между прочим, бывший крепостной – дослужился до чина майора пограничной стражи. Но мы не будем торопить события. Сейчас генерал Деникин на юге России выполняет ответственное задание нашего правительства и заодно набирается опыта проведения специальных операций. После его возвращения в Петроград мы еще обсудим с ним этот вопрос.
– А пока, – я встал из-за стола, показывая, что наш разговор окончен, – попрошу вас, Андрей Николаевич, заняться подготовкой проекта положения об охране государственной границы. Уже завтра вечером я буду ждать ваших предложений по этому вопросу. В письменном виде, разумеется.
– Хорошо, Александр Васильевич, – полковник Лесков поднялся из-за стола вслед за мной, – я немедленно займусь вашим поручением.
– Значит, договорились, – сказал я и протянул полковнику Лескову маленький картонный квадратик. – Вот вам постоянный пропуск в здание Совнаркома. Так что с сегодняшнего дня можете считать себя снова пограничником. Думаю, что завтра вечером мы снова продолжим нашу беседу. Обещаю вам, что она будет уже куда более предметной и содержательной.
Мы попрощались, полковник Лесков вышел, ошарашенный и окрыленный, а я поставил в своем перекидном календаре очередной крестик. Одно дело сделано, но сколько их еще у меня осталось!
Портовые ледоколы ломали пока еще непрочный лед в Финском заливе, готовясь вывести в море главную ударную силу Балтийского флота. К походу в далекие полярные воды готовились четыре дредноута: «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск», «Гангут», два броненосца послецусимской серии: «Андрей Первозванный» и «Республика», броненосные крейсера: «Рюрик-2», «Адмирал Макаров», «Баян-2» и бронепалубные крейсера «Богатырь» и «Олег». В качестве усиления им были приданы два отряда эсминцев типа «Новик». В первый отряд входили эсминцы первой серии, заложенные еще до войны: «Победитель», «Забияка», «Гром», «Орфей», «Летун», «Десна», «Азард», «Самсон». Второй отряд был укомплектован эсминцами второй серии, построенными уже во время войны: «Капитан Изыльметьев», «Лейтенант Ильин», «Капитан Белли», «Капитан Керн», «Капитан 1-го ранга Миклухо-Маклай», «Гавриил», «Константин», «Свобода». В качестве лидеров отрядам эсминцев были определены корабли из будущего: корветы «Сметливый» и «Ярослав Мудрый».
В походе также участвовали вспомогательные корабли из будущего: танкер «Иван Бубнов» и транспорт «Колхида». Штабным кораблем на переходе было назначено учебное судно «Смольный».
Команды на этих кораблях были основательным образом просеяны через сито спецслужб. Все несознательные и ненадежные элементы, как из офицерского, так из рядового состава, были с них удалены. Их заменили военными моряками, готовыми верой и правдой служить военному флоту Советской России.
Главной ударной силе будущего Северного флота Советской России, линкорам типа «Севастополь» с их осадкой восемь с половиной метров, было тесно и неуютно на мелководной Балтике. С другой стороны, полноценными океанскими кораблями линкоры типа «Севастополь» не были. Дальность плавания с одной бункеровкой – 1625 миль при экономном ходе 21,8 узла делала нежелательным удаление от своих баз далее 800 морских миль. Такой же примерно автономностью обладали и броненосные крейсера «Рюрик-2», «Баян-2» и «Адмирал Макаров».
Такой радиус действия ничтожно мал для океана, но вполне достаточен для северных морей, где в него при базировании в Мурманске попадало все Баренцево и половина Норвежского моря. Угольная станция, расположенная на Шпицбергене-Груманте, советский суверенитет над которым планировалось закрепить после переброски флота, должна была еще больше увеличить радиус действия советских кораблей и закрепить за Северным флотом господство в этом районе океана, определяемом линией: Лофотенские острова – остров Медвежий – архипелаг Шпицберген-Грумант – кромка многолетних паковых льдов.
Таким образом, Советская Россия закрепляла за собой богатейший сухопутный и океанский экономический район с его рыбными, рудными, угольными, нефтегазовыми запасами, а также лежбищами морского зверя.
Норвегии и стоящему за ней британскому и англосаксонскому капиталу в этот раз не удастся стать хозяевами на Русском Севере, как это было в реальной истории, когда норвежцы де-факто присвоили себе Шпицберген с его угольными шахтами, а норвежские рыболовные и промысловые суда безнаказанно браконьерничали в Белом море.
Кроме того, контроль над Мурманском и окрестными водами давал Советской России незамерзающий и неблокированный системой международных проливов порт, способный круглогодично обеспечивать грузооборот со всем миром, а также по «дороге Горшкова» выводить в Северную Атлантику свои ударные корабельные соединения.
В свое время на пленуме ЦК партии большевиков произошла довольно бурная полемика, завершившаяся окончательным поражением тех, кто желал бы двигать мировую революцию в другие страны. Такая точка зрения была признана авантюрной и в корне неверной по причине неготовности европейского пролетариата к революции.
В итоговых документах пленума было записано, что советская экономика и мощь вооруженных сил должны, для начала, подняться на такую высоту, чтобы никто не рискнул напасть на Страну Советов.
Во исполнение решений пленума вице-адмирал Бахирев, сам того не подозревая, и вел на север русские корабли. Мурманский край играл в вышеизложенном стратегическом замысле одну из ключевых ролей. Он должен был стать первым регионом Советской России с полностью социалистической экономикой и плановыми методами хозяйствования.
Не стоит забывать и о том, что поскольку передача власти от Временного правительства к Совнаркому произошла на месяц раньше, чем это было в реальной истории, то золотой запас не уехал в Казань и не попал там в руки белочехов и колчаковских банд. Кроме того, Рижский мир, в отличие от Брестского, не предусматривал выплаты каких-либо репараций или контрибуций. Так что в этом варианте истории Советская Россия изначально была экономически более крепкой и способной осуществлять крупные проекты.
Напоследок стоит поговорить и о самих линкорах типа «Севастополь». Речь пойдет о тех якобы недостатках, которые имел этот русский проект в сравнении с британскими, германскими и французскими аналогами. Первым из таких недостатков называют якобы недостаточную толщину бронирования русского линкора, при этом забывая, что главный броне-пояс «Севастополей» был, может, и тоньше, но шире и длиннее, и закрывал все уязвимые части корабля. Кроме того, за бронепоясом находилась еще и бронеперегородка, вполне достаточная для перехвата осколков снарядов, которые взорвались при пробитии брони или сразу за броней.
Толстые бронепояса британских линкоров были уже по высоте и значительно короче, прикрывая только силовую установку и погреба средних башен. На дистанции боя в 70–90 кабельтовых, обычной для Первой мировой войны, бронебойные снаряды утрачивали значительную часть своей энергии и не могли пробить даже относительно тонкий бронепояс «Севастополей». Прилетевшие же в ответ русские 470-килограммовые фугасы и полубронебои с легкостью бы корежили части корабля противника с ослабленным бронированием.
А ведь в угрожаемых зонах находились артиллерийские погреба первой и последней башен. Пробей тяжелый русский снаряд относительно тонкое бронирование в этих местах и взорвись внутри артпогреба, и британский линкор тут же взлетел бы на воздух. Что и происходило в ходе Ютландского сражения с линейными крейсерами Ройял Нэви.
Отдельно следует сказать о русской 12-дюймовой пушке конструкции Обуховского завода с длиной канала ствола в пятьдесят два калибра. Это было лучшее в мире орудие такого класса, способное разгонять облегченные 331-килограммовые снаряды до 950 метров в секунду, а тяжелые 470-килограммовые снаряды образца 1911 года до скорости в 795 метров в секунду. Двенадцать таких орудий, сгруппированных в четырех трехорудийных башнях, превращали русский линкор в грозного противника.
Что же касается якобы низкобортности русского линкора, носовые башни которого при волнении заливало водой, то надо заметить, что это болезнь всех гладкопалубных линкоров, а не только «Севастополей». Во время сражения при Доггербанке расчеты носовых башен на британских линкорах по той же причине вели бой, стоя по колено в воде. И ничего.
Конечно, забрызгивание оптики в башне делает ее бесполезной. Но стоит помнить, что в реальном эскадренном бою огнем управляют централизованно с главного артиллерийского поста. Если же корабль поврежден настолько, что каждая башня вынуждена вести огонь самостоятельно, то и силовая установка уже, как правило, не способна выдать такую скорость, чтобы оптика первой башни была бы забрызгана водой.
Вообще же, для любых крупных боевых кораблей возможность вести артиллерийский бой существует при волнении моря не более пяти баллов. Есть полубак или нет – это уже не так важно. При сильной качке снаряды будут лететь не в цель, а в белый свет как в копеечку. Во время шторма противоборствующие флоты, как правило, не ведут бой, а пытаются найти спокойное место, чтобы отстояться и избежать повреждений от удара волн, которые могут быть не менее разрушительны, чем вражеские снаряды главного калибра.
Следующим словом в военно-морском деле должны были стать достраиваемые сейчас «Измаилы». Поскольку Троцкий уже был мертв, а Сталин был настроен на усиление военно-морской мощи Советской России, то эти корабли через несколько лет вступят в строй и тоже отправятся на Северный флот.
Для пополнения военно-морских сил на Балтике, ослабленных уходом соединения адмирала Бахирева, было принято решение достроить легкие крейсера типа «Светлана», а также двенадцать уже заложенных эсминцев-«новиков» второй серии. Особая роль при обороне Балтики уделялась морской авиации и подводным лодкам.
Позднее заводы в Петрограде, Риге, Ревеле и Гельсингфорсе должны были заняться постройкой гражданских судов для нужд Мурманского особого советского района.
Флагманский линкор «Петропавловск», выведенный буксирами в пробитый во льду канал, раскрутил машины и медленно двинулся вперед, расталкивая серым корпусом ледяную крошку. Вслед за ним двинулись линкоры и броненосцы «Гангут», «Севастополь», «Полтава», «Андрей Первозванный», «Республика», броненосные крейсера «Рюрик», «Адмирал Макаров», «Баян», вспомогательные корабли «Смольный», «Иван Бубнов», «Колхида». Замыкали строй бронепалубные крейсера «Богатырь» и «Олег». Опустевший Гельсингфорс оставался позади, начался Великий Ледовый поход на Север.
Сегодня утром мы без боя заняли Симферополь. Первой, в сопровождении обоих бронетранспортеров с развернутым знаменем в город вошла конная сотня войскового старшины Миронова. За ней по Киевской улице серой змеей потянулась Крымская конная бригада. Цокали копыта коней, всадники орлами поглядывали с высоты своих седел на немногочисленных в этот час горожан.
Тогда же на вокзал Симферополя прибыл наш штабной поезд, из которого высадилась сформированная накануне Джанкойская рота Красной гвардии. С установлением в столице Таврической губернии советской власти Крымская автономия была ликвидирована как де-юре, так и де-факто. В покинутом в спешке дворце губернатора не осталось ничего, кроме разбросанных повсюду никому не нужных бумаг. Исчезла в неизвестном направлении и эсерка Фанни Каплан, руководившая так называемыми курсами по подготовке работников волостных земств, также располагавшимися в этом здании. А зря, мне очень хотелось побеседовать с этой дамочкой. Впрочем, по информации из нашей истории, следы ее должны вести в Евпаторию. Те, кому положено, посетят ее в этом крымском городе.
Сразу после занятия Симферополя в Петроград Сталину ушла радиограмма обо всем произошедшем. Ответ главы советского правительства тоже не заставил себя ждать.
«Товарищу Османову, – гласил текст радиограммы, – от имени советского правительства выражаем вам и всем бойцам и командирам Красной гвардии горячую благодарность, и сообщаем о вашем назначении временно исполняющим обязанности красного губернатора Таврической губернии с правами главноначальствующего над всеми вооруженными силами Крыма. На вверенной вам территории необходимо в кратчайшие сроки навести порядок, создать дееспособную гражданскую власть, устранить все проявления анархии и бандитизма, а также как можно скорее вернуть боеспособность Черноморского флота. Для выполнения этих задач вам предоставляются все полномочия, в том числе и по формированию из рабочих отрядов и лояльных советской власти воинских частей Крымского корпуса Красной гвардии. Председатель Совнаркома И. Сталин».
«Ну, вот, – подумал я, – вот оно – то самое галерное весло. Знаем мы это "временно". Нет ничего более постоянного, чем временное. Но надо, так надо. Симферополь и Джанкой наши, нужные люди в Севастополь ушли, значит, будем наводить в этом бардаке идеальный порядок».
Первым делом в штабном вагоне поезда я вновь провел совещание, на которое, помимо моих старых соратников: контр-адмирала Пилкина, войскового старшины Миронова и комиссара Железнякова, были приглашены также старшие офицеры Крымской конной бригады: командир бригады полковник Бако, командир 1-го полка полковник Петропольский, командир 2-го полка подполковник князь Биарсланов.
– Господа и товарищи, положение наше таково, – сказал я собравшимся и вслух зачитал радиограмму Сталина, после чего в штабном вагоне наступила тишина.
– Выходит, Мехмед Ибрагимович, – усмехнулся полковник Бако, – что теперь тут в Крыму вы стали кем-то вроде царского наместника. А Советы, комитеты и прочая демократия?
– Комитеты, Григорий Александрович, – ответил я, – а также Советы и прочие гражданские органы власти понадобятся лишь после того, как в губернии, да и в стране, будет наведен порядок. А пока же нам придется использовать силу, чтобы обыватели не боялись появляться на улицах, жулики и бандиты получили то, что заслужили, а воинские части и команды кораблей занялись тем, чем им положено заниматься – защитой границ новой Советской России и борьбой с ее врагами – как внешними, так и внутренними. Я понятно объяснил, Григорий Александрович?
– Вполне понятно, Мехмед Ибрагимович, – одобрительно кивнул невольно подобравшийся полковник Бако. – И какие же задачи вы перед нами поставите?
– Для начала, – сказал я, – нам необходимо разместить подчиненные нам воинские части в Симферополе, выставить заставы на дорогах, учредить комендантскую службу и, сформировав смешанные патрули бойцов Красной гвардии и солдат, навести в городе порядок. Военным комендантом города Симферополя и его окрестностей назначается полковник Петропольский. Митрофан Михайлович, до восстановления в Крыму дееспособной гражданской власти ее адекватной заменой должна стать военная комендатура. На какое-то время по всем вопросам, кроме политических, в Симферополе и в ближайшей округе, включая Евпаторию, именно вы становитесь «царем, богом и воинским начальником». В первую очередь вам необходимо восстановить деятельность городского полицейского управления и иных городских служб. Воры, грабители и мародеры, застигнутые на месте преступления, согласно декрету советской власти, должны расстреливаться немедленно. Для обычных обывателей необходимо вернуть тот порядок, который был «до без царя». Справитесь?
– Спасибо за доверие, Мехмед Ибрагимович, – кивнул Петропольский, – думаю, что справлюсь. Хотя работы тут непочатый край. Только скажите, что вы прикажете делать с теми воинскими частями, которые откажутся подчиняться моим распоряжениям?
– Митрофан Михайлович, – ответил я, – все вооруженные формирования, не желающие подчиняться центральной власти, в первую очередь так называемые исламизированные и украинизированные подразделения, необходимо немедленно разоружить и расформировать. С частями, где сильны позиции большевиков, и рабочими дружинами Красной гвардии будут разбираться на местах комиссар Железняков и один из моих людей. Отделение агнцев от козлищ – это их задача. И тут главное – не наломать дров. Анатолий Григорьевич должен будет внимательно разобраться и понять – кто из местных большевиков стоит на платформе советской власти, разделяя политику нашего ЦК, а кто просто карьерист и шкурник, примазавшийся к победителям.
– Ясно, товарищ Османов, – хмуро ответил мне Железняков, вдоволь налюбовавшись на пути в Крым на те «чудеса», которые показывали «местные кадры».
– Товарищ комиссар, – сказал я, – все те, кого вы сочтете годными, будут направлены на формирование регулярных частей корпуса Красной гвардии. Особое внимание обратите на дислоцирующиеся в Евпатории школу военных летчиков и школу стрельбы. Подготовленные авиационные специалисты будут очень нам нужны. Я попрошу вас заняться этим вопросом немедленно.
Далее – требуется объявить о наборе в Красную гвардию добровольцев из числа желающих продолжить военную службу солдат и офицеров частей, подлежащих расформированию. Это необходимо в том числе и для доукомплектования до штатного состава Второго Крымского конного полка подполковника Биарсланова. Ответственный – полковник Бако.
Григорий Александрович, нам нужны люди, которым обидно за униженную и поруганную державу, и кому хочется, чтобы Советская Россия снова была единым и неделимым государством. Поэтому подберите для этого дела офицеров потолковее и без всяких политических заморочек. Впрочем, со всеми чинами от подполковника и выше, если таковые изъявят желание служить в новой Русской армии, я буду беседовать лично.
– Понятно, – ответил полковник Бако, – но все же скажите, что вы собираетесь делать с Севастополем? Ведь главная угроза порядку в Крыму исходит именно от тамошнего Совета.
– Григорий Александрович, – ответил я, – подготовкой к походу на Севастополь я займусь лично. Использовать для этого кайдешей считаю нецелесообразным, ибо не стоит дразнить гусей. На Севастополь пойдут бойцы моего специального отряда и привычные к подобным операциям казаки войскового старшины Миронова. В город уже направлены наши люди. И как только от них мне поступит соответствующий сигнал, то мы проведем молниеносную операцию по установлению в главной базе Черноморского флота подлинной советской власти. А пока будем ждать. Не зная броду, не будем лезть в воду. На этом пока все. За работу, коллеги.
Примерно два месяца назад, вернувшись в Севастополь из Одессы, я был вынужден с ходу включиться в работу по партийной линии, не забывая, разумеется, и о своей основной специальности военного врача. Находясь в Одессе и работая в должности делопроизводителя врачебно-клинического отдела штаба Румынского фронта, я был вынужден заниматься в основном рутинными бумажными делами и находиться в отрыве от той живой партийной работы, которая кипела в то время в Севастополе.
Скажу вам прямо, к моменту моего отъезда в Одессу обстановка в главной базе Черноморского флота сложилась для нас, большевиков, просто нетерпимая. Тогда в Севастополе бал правили кадеты, меньшевики и эсеры, а большевики оказались загнанными в полуподполье. Дело дошло даже до того, что в мае 1917 года нам, большевикам, было вообще запрещено вести свою агитационную деятельность в какой-либо форме.
В начале июня, когда я был откомандирован в Одессу, в Севастополе началось то, что можно было назвать откровенным раздраем и бардаком. Команды военных кораблей начали выказывать своим офицерам явное неповиновение, что полностью сводило на нет боеспособность Черноморского флота и превращало его в какое-то подобие казацкой вольницы.
К примеру, в июле эскадренный миноносец «Гневный» во время боевого похода захватил в море турецкую лайбу, груженную маслинами, орехами и табаком. Так вот, команда эсминца не нашла ничего лучшего, как по примеру пиратов Карибского моря присвоить весь груз и продать его с аукциона прямо на площади Нахимова у Графской пристани. Получив известие об этом случае, я тогда подумал, что для того чтобы Севастополь стал похожим на Тортугу или Ямайку времен «джентльменов удачи», не хватает только черного пиратского флага.
Черные флаги, кстати, над некоторыми кораблями Черноморского флота вскоре были подняты, и означали они то, что экипажи этих кораблей выступают за идею анархии. При этом, дай бог, чтобы хоть один из сотни сторонников князя Кропоткина смог бы более или менее связно объяснить – что это за штука такая «анархия» и с чем ее едят.
Дальше – больше. К эсерам и анархистам добавились украинские самостийники, неожиданно всплывшие в бурных водах буржуазной революции. Еще в начале лета началась усиленная «украинизация» военных кораблей и воинских частей, дислоцированных в Севастополе, а в августе провозглашенная в Киеве при попустительстве Временного правительства Центральная Рада организовала в Севастополе сборище, пышно именуемое «собранием украинцев». Это самое «собрание» и приняло резолюцию, в которой говорилось, что при штабе Черноморского флота должна быть учреждена должность «генерального комиссара по украинским делам».
Вскоре такой «комиссар» в Севастополе появился. Им оказался некий капитан 2-го ранга Акимов. Он с ходу принялся агитировать команды боевых кораблей, значительная часть экипажей которых состояла из малороссов, за передачу всех кораблей Черноморского флота киевской Центральной Раде на правах собственности. В результате этой агитации жевто-блакитные флаги были подняты на линкоре «Воля» (бывший «Император Александр III»), а также броненосцах «Евстафий» и «Борец за свободу» (бывший «Пантелеймон», он же бывший «Потемкин»).
Потом из Севастополя начали приходить обнадеживающие известия. Большевистская организация стала восстанавливаться, да и настроения в армии и флоте начали меняться в нашу пользу, и я попросил своего старого знакомого – главного военно-санитарного инспектора Румынского фронта Антона Андреевича Дзевановского – похлопотать о моем переводе обратно в Крепостной госпиталь. Таким образом, в начале октября, в самый разгар судьбоносных для всей страны событий, я снова оказался на своей прежней должности в Севастополе.
К тому времени в наши края из далекого Петрограда начали приходить самые невероятные и удивительные известия. Прежде всего, это было громом прогремевшее сообщение нашей большевистской газеты «Рабочий путь» о морском сражении у острова Эзель, которое закончилось поражением германского флота и полным уничтожением немецкого десанта, собиравшегося захватить острова Моонзундского архипелага.
Немногочисленные экземпляры специального выпуска газеты, посвященные тому событию, были зачитаны флотскими офицерами буквально до дыр. Горячо обсуждая эту победу русского флота, они были поражены не только самим разгромом немецкого десанта и огромными потерями, которые понес в этом сражении германский флот, но и тем фактом, что победу над немцами одержала неизвестно откуда взявшаяся эскадра никому ранее не известного контр-адмирала Ларионова. Шокировало господ офицеров и то, что хотя над кораблями той эскадры и были подняты Андреевские флаги, но она тут же объявила о своей полной поддержке партии большевиков.
Дальше события понеслись галопом. Двое суток спустя нас достигло еще одно известие, вызвавшее, не побоюсь это сказать, эффект разорвавшейся бомбы. Я имею в виду мирную передачу власти от правительства Керенского к новому правительству, возглавляемому лидерами нашей партии – товарищем Сталиным и моим старшим братом Владимиром.
Кстати, примерно через неделю после того, как произошла передача власти, я с оказией получил от брата записку, в которой он сообщал мне о том, что случилось нечто такое, что нельзя было даже вообразить. В той же записке Владимир обещал мне позднее сообщить все подробности этого дела. Кроме того, он просил меня ничему не удивляться и твердо верить в то, что дело нашей партии уже победило.
Легко сказать – ничему не удивляться! Известие о попытке контрреволюционного мятежа, который попытались поднять в Петрограде некоторые радикально настроенные члены нашей партии, вызвало в Севастополе весьма неоднозначную реакцию. Мнения разделились. Некоторые считали, что товарищ Сталин поступил правильно, без излишних церемоний раз и навсегда избавившись от тех, кто готов пойти на союз с разного рода люмпенами лишь ради того, чтобы дорваться до власти. Другие же подняли крик о том, что в Петрограде, дескать, окопались предатели дела революции, которые снюхались с «золотопогонниками» и по своим замашкам недалеко ушли от царских жандармов – душителей народной воли.
Разгром германцев под Ригой и заключение с кайзеровской Германией мира тоже далеко не всеми было воспринято с одобрением. Многие офицеры были смущены – ведь они мечтали о полном разгроме Германской империи, в то же время признавая, что в реальности у нынешней русской армии на это нет никаких шансов. Напротив, солдаты гарнизона и многие моряки были рады тому, что со дня на день должна начаться массовая демобилизация, и они скоро отправятся по домам.
То, что бывший император Николай II, неизвестно каким образом оказавшийся снова в Петрограде, заявил о полной поддержке большевиков, вызвало очередное смятение умов. Скажу честно, фотографии бывшего самодержца, стоящего бок о бок с товарищем Сталиным, не прибавили нам популярности в так называемых революционных кругах. Эсеры и меньшевики, ранее было притихшие, снова воспрянули духом и развернули бешеную агитацию, обвиняя большевиков в предательстве революции и в союзе с царизмом. Нам снова начали угрожать, а несколько наших товарищей были зверски избиты матросами-анархистами.
Известие о том, что бригада Красной гвардии, сформированная из десантных частей эскадры адмирала Ларионова и питерских рабочих отрядов, неожиданным броском захватила Киев и разогнала Центральную Раду, арестовав всех ее руководителей, тоже далеко не всеми в Севастополе было встречено с одобрением. Флотские офицеры да и многие местные жители были рады тому, что закончилась, наконец, эта комедия с игрушечной «самостийностью», и новые «мазепы» получат то, что они заслужили. А вот экипажи кораблей, распропагандированные капитаном 2-го ранга Акимовым, рвались в бой «за незалэжность» и грозились «пустить кровь клятым москалям».
К тому времени я получил новую весточку от брата, в которой он сообщил мне о том, что в сторону Крыма уже движется специальный отряд Красной гвардии под командованием майора Османова, перед которым поставлена задача – навести в Крыму и в Севастополе истинный большевистский порядок. В этом послании Владимир поручал мне начать соответствующую агитацию среди военнослужащих гарнизона Севастополя и экипажей кораблей Черноморского флота, для того чтобы быть готовым в решающий момент поддержать изнутри действия отряда майора Османова.
И такая агитация нашими товарищами уже велась. Нам удалось наладить выпуск листовок, рассказывающих о том, что происходит в Советской России, и о том, что предлагает трудящимся новая большевистская власть. На корабли и в части были направлены наши товарищи, которые вели доверительные беседы с солдатами и матросами, разоблачая ложь меньшевиков и эсеров, рассказывающих небылицы о том, что сейчас происходит в Петрограде.
Наша работа давала результат – все больше и больше тех, кто еще вчера выступал против большевиков, переходили на нашу сторону или как минимум заявляли о своем нейтралитете.
Прошли митинги в поддержку большевистского правительства в Петрограде в судостроительных мастерских Севастопольского порта, на броненосцах «Иоанн Златоуст» и «Евстафий», на гидрокрейсере «Авиатор», в Минной школе, в двух дивизионах крепостной артиллерии, Крепостном госпитале, Флотском экипаже.
Постепенно с мачт боевых кораблей стали исчезать черные и желто-голубые символы анархии и самостийности, вместо которых теперь были подняты красные флаги большевиков. Первыми на нашу сторону перешли команды эскадренных миноносцев «Фидониси», «Заветный», «Хаджибей», «Калиакрия», «Дерзкий» и «Пронзительный».
Меньшевики и эсеры, однако, тоже не собирались сдаваться. До нас дошли сведения о том, что они вооружают своих сторонников и собираются, в случае нашей попытки установления в Севастополе власти правительства товарища Сталина, поднять вооруженный мятеж и открыто заявить о своем неподчинении Петрограду. Дошли до меня сведения и о том, что лидер эсеров Бунаков, почти не скрываясь, ведет какие-то странные переговоры как с представителями французского командования, так и с турецкими агентами, которые обещали его сторонникам в случае вооруженного выступления моральную и материальную поддержку.
Между прочим, очень много интересных сведений сообщил мне бывший служащий губернского жандармского управления Афанасий Мочалов. Он и раньше помогал большевикам, а сейчас он передавал мне всю получаемую по своим каналам информацию обо всем том, что происходило в Крыму за пределами Севастополя. Кроме того, Афанасий Семенович рассказал мне, что на него уже вышли его бывшие коллеги из Петрограда, которые теперь работали в ведомстве, возглавляемом товарищем Дзержинским. По информации Мочалова, скоро и в Крыму должны были произойти очень и очень важные события.
А вчера в Севастополь прибыл один наш товарищ из Петрограда, от которого я получил еще одно короткое письмо от брата. Владимир сообщал, что податель сего направлен в Севастополь командиром отряда Красной гвардии майором Османовым, и что именно он передаст мне план дальнейших действий и все подробные инструкции.
Оказывается, два дня назад майор распропагандировал основную силу контрреволюции – Крымскую конную бригаду, и уже разогнал правительство татарских автономистов в Симферополе. Теперь для окончательной победы нам нужно было скоординировать свои усилия, чтобы переход власти в Севастополе обошелся бы, по возможности, без кровопролития. Ждать разгрома местной анархии и контрреволюции оставалось совсем недолго.
Королевство Румыния умирало, как курица с отрубленной головой. Оно еще трепыхалось и хлопало крыльями, но вместе с кровью жизнь покидала его тушку. А конец ему пришел быстрый и внезапный. Вот как все произошло.
Вторая стрелковая бригада Красной гвардии численностью две тысячи штыков под командованием полковника Дроздовского к исходу 15 декабря сосредоточилась в районе приграничной станции Унгены. Поддержку ей оказывала бригада бронепоездов, в которую изначально входили построенные на Путиловском заводе специально для Красной гвардии: легкий бронепоезд «Путиловец», вооруженный четырьмя морскими трехдюймовками и пулеметами, средний бронепоезд «Красный балтиец» с двумя 130-мм морскими орудиями Б-7 и четырьмя 102-мм морскими орудиями с эсминцев.
Артиллерийскую поддержку соединению обеспечивала также тяжелая железнодорожная артиллерийская батарея «Кронштадт», вооруженная шестью шестидюймовками Кане. Кроме того, в Киеве и Одессе к Красной гвардии присоединились вооруженные полевыми трехдюймовками и пулеметами типовые русские бронепоезда конструкции инженера Балля: № 2 «Советская Россия», № 3 «Красный арсеналец», № 5 «Товарищ Маузер».
Гром грянул утром 16-го числа, когда к этим и без того солидным силам присоединилась 1-я кавбригада быстрого реагирования под командованием генерал-лейтенанта Михаила Романова. Части 11-й румынской дивизии, уже неоднократно пытавшиеся захватить мосты через Прут, вдруг оказались перед лицом хорошо вооруженного противника, не только не уступающего им численно, но и превосходящего их боевым настроем. Пока «Кронштадт» и «Красный балтиец» обрабатывали румынские позиции тяжелыми снарядами, разведчики поручика Рокоссовского в предутреннем тумане скрытно переправились через Прут и, сняв часовых, захватили на румынской стороне тет-де-пон.
С первыми лучами солнца вперед двинулись броневагон «Заамурец» и легкий бронепоезд «Путиловец», на блиндированные мешками с песком платформы которого был посажен первый «дроздовский» офицерский стрелковый батальон. Следом за бронепоездами пошла кавалерия. Потом двинулся вперед и «Красный балтиец», предварительно выстреливший из головного орудия 130-мм фугасной гранатой по королевскому дворцу в Яссах. Затем один за другим через мост и очищенные от румын позиции, прикрывавшие подступы к мосту, проследовали еще два эшелона со стрелковой бригадой полковника Дроздовского.
«Дрозды» шли в атаку молча и зло. Они не кричали «ура», но от этого румыны испугались еще больше. А наступающие помнили о своих боевых товарищах, попытавшихся так же, как и они, уйти за Прут, за это замученных и убитых «храбрыми румынскими воинами». Бойцы офицерского стрелкового батальона полковника Дроздовского не щадили никого.
Их внезапная атака привела «потомков гордых римлян и даков» в состояние, близкое к панике. Бросая оружие и снаряжение, те выскочили из окопов и пустились наутек. Словом, если перефразировать поэта Лермонтова: «Бежали храбрые румыны…»
А от моста через Прут до центра Ясс всего-то пятнадцать километров по прямой. Ну, или шестнадцать с половиной – это с учетом всех извивов железнодорожного пути.
Его величество король Румынии Фердинанд I был разбужен не артиллерийской канонадой у моста через Прут, а взрывами четырех 36-килограммовых фугасных бомб, упавших неподалеку от его дворца. Новая русская морская пушка Б-7, установленная путиловцами на бронепоезде «Красный балтиец», в очередной раз показала свою дальнобойность. Эти четыре разрыва вызвали шок в глубоком тылу румынской армии. Уже привычные к многочисленным эвакуациям члены королевской семьи, бросив все, стали спешно паковать узлы и чемоданы. Суета, плавно переходящая в панику, напоминала картину Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Не хватало только потоков раскаленной лавы и рушащихся со стен храмов скульптур римских богов.
Конечно же румынского монарха порадовало бы сравнение с жителями Римской империи, коими его подданные себя считали, но времени для того, чтобы радоваться, у короля Фердинанда катастрофически не хватало.
В тот самый момент, когда слуги грузили имущество королевской семьи в автомобили и повозки, вздрагивая от грохота орудийной канонады, во внутренний двор дворца, свернув ворота, ворвались два больших угловатых броневика. Их сопровождала сотня одетых в зимнее камуфлированное фельдграу кавалеристов Красной гвардии. Не слезая с седла, улыбающийся генерал-лейтенант Михаил Романов, в лучших традициях галантных рыцарских романов объявил насмерть напуганному королю Фердинанду, что он и члены его семьи являются его – генерал-лейтенанта Романова – личными пленниками.
Немая сцена, которая в этот момент произошла в королевском дворце в Яссах, к сожалению, не была запечатлена ни фотографами, ни кинооператорами, ни, наконец, писателями того времени, уровня Булгакова.
Выглядело все и торжественно, и комично. Гарцующий на горячем жеребце бывший великий князь и брат бывшего русского императора командир Красной гвардии Михаил Романов и стоящий напротив него у тарахтящего «Рено», бледный и потный румынский король Фердинанд, узнавший в этом бравом всаднике дальнего родственника своей супруги и несостоявшегося коллегу по королевскому ремеслу.
Под перекрестными взглядами серьезных до невозможности бойцов, сидящих на броневиках, пересмеивающихся и перемигивающихся казаков и величественных, как горные орлы, текинцев, Его Румынское Величество с радостью осознал, что его не собираются ни расстреливать вместе со всей его семьей, ни умерщвлять каким-либо другим способом. Генерал Романов сообщил Фердинанду, что его с семьей, скорее всего, отправят подальше от войны и всех прочих проблем в Петроград.
Почти в то же самое время другой эскадрон кавалерийской бригады быстрого реагирования под командой знаменитого «революционного Робин Гуда», прапорщика Григория Котовского, в окрестностях Ясс настиг обоз, в котором удирали от наступающих частей Красной гвардии члены правительства Румынии во главе с либеральным политиком Ионелом Брэтиану. Этот самый Брэтиану был одним из самых яростных сторонников создания «Романия Маре» – «Великой Румынии» – «от Днепра до Адриатического моря». Сопровождавшие обоз и некоторые члены правительства Румынии попытались оказать сопротивление, за что были изрублены бойцами Котовского. Таким образом, большая часть министерских постов в этом правительстве оказалось вакантными.
Королевской Румынии был поставлен двухходовый шах и мат. Король в плену, правительство уничтожено, вертикаль власти рухнула и система управления страной перестала существовать. Теперь победителям с этим надо было что-то делать и делать быстро. Делать в том смысле, что Советская Россия не собиралась оккупировать территорию Румынии, за исключением, может быть, экономически ценного участка в нижнем течении и дельте Дуная. Со своими бы проблемами разобраться. В то же время советское правительство не могло пускать события на самотек. Бесхозную страну надо было куда-то пристраивать, и наркомат иностранных дел товарища Чичерина взялся за привычную ему дипломатическую работу.
Уже 18 декабря румынского короля со всей семьей спешно переправили в Петроград на двух вызванных товарищем Фрунзе из Киева четырехмоторных аэропланах «Илья Муромец», спешно переоборудованных из бомбардировщиков в пассажирские самолеты. Таким образом, детище Игоря Сикорского дебютировало в качестве ВИП-бортов. А дальнейший план действий был в общих чертах согласован с немецким правительством.
Для урегулирования румынского вопроса рано утром 20 декабря на переговоры в Яссы прибыли высокопоставленные германские представители. Их визит был неофициальный, и о прибытии посланцев кайзера Вильгельма знали немногие.
Делегация была представительная. На встречу с товарищем Фрунзе, бывшим великим князем Михаилом Александровичем и полковником Бережным прибыли главнокомандующий германскими, австро-венгерскими и болгарскими войсками фельдмаршал Август фон Макензен и сопровождающий его спецпредставитель германского кайзера Вальтер Ратенау. Как и в Риге, немцы собирались решить все сами, после чего поставить своих союзников перед свершившимся фактом.
Никакого Фокшанского перемирия в этой истории не было, так как отпала сама нужда в нем. Огонь по всей линии соприкосновения русских и австро-германских войск был прекращен еще после заключения Рижского мира. Протокол об этом был подписан кроме Германии также представителями Австро-Венгерской империи.
В таких условиях румынское правительство крупно себя подставило, попытавшись воспользоваться царящим на юге России хаосом и под шумок оторвать от нее Бессарабию. Антанта была далеко, а для центральных держав боевые действия между Советской Россией и Румынским королевством давали возможность, не нарушая подписанных в Риге документов, полностью ликвидировать Румынский фронт и получить возможность перебросить боевые части на другие театры военных действий: в Грецию, Италию и, самое главное, на Западный фронт.
Советское правительство, сейчас спешно наводящее порядок в Бессарабии и на Украине, в принципе тоже было заинтересовано в том же самом. Никто не сомневался, что стоит предоставить румын самим себе, и от них снова возникнут проблемы, причем для всех соседей сразу. Разговор предстоял насыщенный и непростой.
Германский фельдмаршал Август фон Макензен, высокий сухощавый старик с закрученными вверх усами, вместе с Вальтером Ратенау не спеша ехал по Яссам в большом открытом автомобиле марки «Бенц». За ними следовала еще одна легковая машина с адъютантами. А рядом, по обеим сторонам дороги, рысил взвод немецких улан из личной охраны фельдмаршала.
Острый взор старого вояки цепко подмечал малейшие детали увиденного.
Вот блокпост на въезде в город – пулеметные гнезда из мешков с песком. В самом городе на улицах повсюду патрули – солдаты, одетые в камуфлированное белыми разводами фельдграу.
У фельдмаршала вызывало удивление большое количество броневиков в такой же серо-белой окраске и забитая бронепоездами железнодорожная станция, тоже приведенная в почти идеальный порядок.
Перрон, у которого стоит штабной поезд, чист и охраняется цепью часовых в длинных кавалерийских шинелях, которыми командуют офицер и два унтера. Группа испуганных пленных румын, которые и навели на станции такую чистоту, с метелками в руках робко замерла в сторонке. При проезде через город немецкой делегации тоже нередко попадались такие же команды подметальщиков.
«Уборка улиц, – подумал фельдмаршал, – это, пожалуй, единственное занятие, на которое способна эта глупая и ленивая нация».
В общем, с точки зрения германского орднунга, впечатления у Макензена были самые положительные. Он не обнаружил никаких следов анархии и запредельного разгула, ассоциирующихся обычно со словосочетанием «Красная гвардия». Наоборот, все чинно и благородно, будто десять месяцев назад российское государство и не обвалилось под натиском революционного беспредела.
Автомобили остановились, и поспешно выскочивший из второй машины адъютант отщелкнул дверцу. Отсидевший ноги фельдмаршал неуклюже выбрался из автомобиля и огляделся по сторонам. Низкое серое небо, такая же серая окраска вагонов, с белыми разводами камуфляжа и униформа бойцов почетного караула, выстроившегося на перроне.
На голых ветвях деревьев громко орали вороны. Но эти пернатые твари одинаковы во всех частях света. Сам, по своей воле, фельдмаршал Август фон Макензен ни за что бы на свете не поехал в это гнездо русского большевизма. Если говорить честно – русских он не любил. Ни тех, кто воевал с ним во время правления императора Николая II, ни во время правления Временного правительства.
Но фон Макензен не мог не выполнить просьбу его любимого кайзера, которого фельдмаршал очень уважал. Всю войну провоевав на Восточном фронте, фон Макензен был не очень высокого мнения о русской армии, неповоротливой, плохо вооруженной, а с февраля 1917 года еще и плохо управляемой.
Правда, в самом начале мировой бойни, в битве под Гумбиненом 20 (7) августа 1914 года, ему пришлось убедиться, что сражаться русские умеют. Если, конечно, захотят. Тогда XVII армейский корпус, находившийся под его командованием, наступая в центре боевых порядков 8-й армии, потерпел поражение во встречном сражении с русским 3-м армейским корпусом и понес большие потери. Его войска тогда в беспорядке отступили, что предопределило поражение германских частей в том сражении. Это были те счастливые для русской армии дни, когда так называемые союзники своим политическим вмешательством еще не успели поломать планы русского командования, составленные в предвоенный период.
Сейчас же фельдмаршал не узнавал своих бывших противников и ничуть не жалел о том, что отправился в эту поездку. Это была совсем другая армия, несомненно, русская, но блестяще организованная и дисциплинированная. Она массово применяла новую технику, пулеметы, кавалерию и артиллерийский огонь. Теперь ему стал понятен и разгром 8-я германской армии под Ригой, который нанесла войскам генерала Гутьера именно Красная гвардия. А ведь под Ригой были лучшие германские полководцы: фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф.
Там германскую армию переиграли в том, в чем ранее она была традиционно сильнее, то есть в плотности огня и подвижности соединений. Нет, не зря любимый кайзер просил Августа фон Макензена приехать сюда лично и посмотреть на все происходящее здесь своим зорким взглядом. И договориться, непременно договориться с этими новыми русскими по-хорошему, благо опыт успешных переговоров с ними уже имелся. Необходимо добиться, чтобы появилась возможность перебросить все задействованные против Румынии части на другие фронты Великой войны. Одних только немецких дивизий тут десять, а это, если вдуматься, целая армия, которая сейчас занимается непонятно чем.
Старый фельдмаршал уже знал, что именно он теперь напишет своему государю по итогам этой поездки. Есть вещи, которые стоило перенять, и кое-что из увиденного немедленно внедрить на Западном фронте и в Италии.
Следом за фельдмаршалом из автомобиля выбрался спецпредставитель кайзера Вальтер Ратенау. Герр Ратенау был выходцем из семьи немецких промышленников еврейского происхождения, но, в отличие от некоторых своих соплеменников, не отделял себя от Германии и был сторонником ассимиляции немецких евреев и превращения их в полноценных немцев. Его воззвание «Слушай, Израиль» вызвало большой фурор и впоследствии часто цитировалось нацистской пропагандой.
В экономике Вальтер Ратенау был сторонником плановых методов хозяйствования, чем оказался весьма близок к русским большевикам. Возможно, именно это, а не Рапалльский или Версальский договоры, не еврейское происхождение Ратенау и послужило причиной его убийства в 1922 году боевиками экстремистской организации «Консул». Из наркомата товарища Дзержинского немецким коллегам и лично гросс-адмиралу Тирпицу уже намекнули, что негоже терять столь ценные кадры при столь глупых обстоятельствах.
Но сейчас Ратенау должен был выступить, скорее, в качестве дипломата, чем промышленника и экономиста.
Партнеры по переговорам, вышедшие встречать немецкую делегацию, тоже были вполне представительными. Это были: видный большевик и нынешний военный министр в правительстве Сталина Михаил Фрунзе, младший брат бывшего русского царя, принц Михаил, участник знаменитого Брусиловского прорыва генерал Деникин, командующий корпусом Красной гвардии и победитель Гинденбурга полковник Бережной.
В общем, члены обеих делегаций друг друга стоили. Хотя, конечно, основными переговорщиками здесь были Фрунзе и Ратенау, а военные при этом находились в качестве статистов и консультантов. Пожав друг другу руки и запечатлев этот исторический момент для прессы, делегации прошли в штабной вагон, где, собственно, и должны были проходить переговоры. При этом немцы даже не поняли, что маленькая плоская коробочка в руках одного из офицеров свиты полковника Бережного не что иное, как миниатюрный фотоаппарат.
Позднее это соглашение назовут «пактом Фрунзе – Ратенау», или «Ясским сговором», и либералы всех мастей будут проклинать его в веках, не меньше, чем у нашей истории пакт Молотова – Риббентропа.
По итогам четырехчасовых переговоров было решено, что право оккупации территории Румынии, за исключением участка нижнего течения и дельты Дуная, занимаемого сейчас 6-й русской армией, получат Болгария и Австро-Венгрия. В Петрограде товарищ Сталин помнил о событиях, которые в нашей истории произошли в Будапеште в 1919 году, и всеми силами пытался предотвратить образование плацдарма Антанты на территории Румынии. Если война даже и закончится вничью, то в Германии, возможно, и не произойдет Ноябрьская революция. Но вот Австро-Венгрию не минует чаша сия. Давно уже страдающая от множества старческих болезней, она, как это случилось в нашей истории, будет развалена и растащена на куски вернувшимися из окопов и плена фронтовиками.
Отдельным протоколом было согласовано то, что после того, как на подлежащую оккупации территорию Румынии прибудут представители Австро-Венгерской администрации, части Красной гвардии отойдут за Прут, взяв с собой всех солдат и офицеров Русской армии, воевавших на румынском фронте. Вывозу в Россию подлежало также все принадлежащее России военное имущество, пусть даже Румыния и успела объявить его своей собственностью. Кроме того, эвакуации подлежал весь русский вспомогательный гражданский персонал тыловых служб.
Взятые Красной гвардией в плен румынские солдаты и офицеры должны были быть переданы австро-венгерской стороне для пребывания в лагерях военнопленных до момента завершения боевых действий. Все, что потом оккупационные австро-венгерские власти будут делать с «потомками римлян и даков», Советскую Россию не интересовало. Случайно обнаруженные же подданные бывшей Российской империи подлежали немедленной депортации на советский берег Прута.
Закончив переговоры и подняв бокалы за «взаимопонимание и сотрудничество», члены германской делегации сели в машины, и в сопровождении конвоя отправились восвояси, отдавать все необходимые распоряжения своим и союзным войскам. «Романиа Маре» приказала долго жить.
Глубокой ночью, со стороны Инкермана по дороге к Севастополю без лишнего шума подошел сводный отряд Красной гвардии под командованием майора Османова. Рабочая дружина Морского завода, охранявшая Камышловский мост и станцию Дуванкой, уже получила соответствующие указания. Не задавая лишних вопросов, она пропустила в город казачью сотню под красным знаменем, отряд Махно с тачанками, оба броневика с десантом, грузовики с ротой рабочих симферопольского завода «Анатра» и легковое авто.
При этом три десятка бойцов из рабочей дружины, для которых заранее был приготовлен идущий порожняком грузовик, погрузились в него и отправились вместе с красногвардейцами. Возглавлял отряд сопровождения старый питерский большевик Антон Иосифович Слуцкий, присланный партией в Севастополь для укрепления местной ячейки еще в октябре.
Цокали по каменистой дороге копыта коней, урчали моторы бронетранспортеров и грузовиков. Не доезжая до Сапун-горы, отряд свернул на Лабораторное шоссе, где у въезда в город их дожидался сводный отряд матросов Черноморского флота, верных петроградскому правительству большевиков. Тут же среди встречающих находился и Дмитрий Ильич Ульянов, не находивший места от волнения.
Майор Османов приказал колонне остановиться и вышел из машины. С другой стороны из темноты бесшумно появился комиссар Железняков.
– Товарищ Османов, это к вам, – сказал из темноты кто-то невидимый – скорее всего один из балтийских посланцев – представляя Дмитрию Ульянову командира отряда Красной гвардии.
– Здравствуйте, Дмитрий Ильич, – сказал Османов, пожимая руку младшему брату вождя пролетариата, – расскажите-ка, как тут у нас обстоят дела?
– Здравствуйте Мехмед Ибрагимович, – ответил Ульянов, – за последние несколько часов обстановка осложнилась. Эсеры с анархистами, да и некоторые наши товарищи, излишне горячие и легко поддающиеся постороннему влиянию, вот-вот готовы к кровопролитию. Они собираются начать самочинные аресты и расправы с офицерами и представителями местной буржуазии. Распоряжение товарища Сталина о восстановлении боеспособности Черноморского флота они называют чуть ли не изменой делу революции. Агитаторы всех мастей кричат, что, мол, на Балтике власть золотопогонникам уже вернули, теперь же и в Севастополе скоро будет такое же. В городе назревают беспорядки.
– Спасибо за информацию, Дмитрий Ильич, – сказал Османов, – нам тоже кое-что известно, в том числе и о шашнях с французской военной миссией господ эсеров, возглавляемых неким Фондаминским-Бунаковым, назначенным еще Временным правительством главным комиссаром Черноморского флота. Как вы уже знаете, отношения с Антантой у нас сейчас натянутые, можно даже сказать, враждебные.
Англичане даже попробовали захватить наши северные порты, чтобы установить там власть своих марионеток, но получили жестокий отпор, и теперь сидят тихо. При этом мы понимаем, что они не успокоятся. От французов тоже можно ожидать нечто подобное, ибо боеспособный Черноморский флот им очень опасен. Но все это так, операция прикрытия, никакой реальной вооруженной силы за эсерами пока в наличии нет. А вот некоторые наши товарищи, по нашим данным, готовят нам удар в спину. Вы, наверное, уже знаете о том, что произошло в Питере?
Дмитрий Ульянов молча кивнул, и майор Османов продолжил:
– Стихийный бунт, который будет отнюдь не стихийным, готовит агентура Антанты, которая сейчас активно работает над организацией беспорядков в Севастополе и других приморских городах.
– Кого вы имеете в виду, говоря о «некоторых наших товарищах»? – осторожно поинтересовался Дмитрий Ульянов. – Я знаю многих и готов поручиться за каждого из них.
– Об этом поговорим потом, – сказал Османов, доставая из кармана телеграмму предсовнаркома Сталина и подсвечивая маленьким светодиодным фонариком, чтобы Дмитрий Ильич смог ее прочитать. – Вот для начала, пожалуйста, ознакомьтесь.
– Да-с! – сказал Ульянов-младший, прочитав выписанный на имя Османова мандат, дающий его предъявителю чрезвычайные, можно даже сказать, диктаторские полномочия. – И с чего вы, Мехмед Ибрагимович, собираетесь начать?
– В первую очередь, – вполголоса сказал Османов, – я назначаю вас, товарищ Ульянов, товарища Железнякова, товарища Махно и товарища Слуцкого своими заместителями. Для предотвращения стихийного бунта, о котором вы упомянули, нам для начала нужно нейтрализовать наших явных врагов – эсера Фундаминского, капитана второго ранга Акимова, раздувающего украинский национализм среди моряков Черноморского флота и Севастопольского гарнизона и анархиствующих бандитов. Кроме того, надо поговорить с членами городского комитета партии большевиков. Необходимо убедиться – все ли они действуют так, как решил ЦК партии. А если они идут против линии партии, то надо определить – поступают ли они так по незнанию или невежеству, или в их действиях есть злой умысел.
– С товарищем Сталиным согласовано решение направить в распоряжение ЦК товарищей Гавена, Миллера и Пожарова. Товарищ Гавен, как вы знаете, серьезно болен, и ему требуется серьезное лечение. А товарищи Миллер и Пожаров доложат в ЦК о ситуации, сложившейся в Крыму и Севастополе. Возможно, что потом они сюда вернутся, хотя, скорее всего, партия для них найдет совсем другие участки работы. Дмитрий Ильич, давайте об организационных работах поговорим позднее, – сказал Османов. – Вы знаете, где в настоящий момент находятся эти члены городского комитета партии?
– Да, – кивнул Дмитрий Ульянов, – конечно, знаю, Мехмед Ибрагимович. Сейчас они заседают вместе с остальными нашими товарищами в Севастопольском городском комитете партии большевиков.
– Тогда, Дмитрий Ильич, мы с вами туда отправимся. Будете показывать нам дорогу, – сказал Османов, оборачиваясь к подошедшему Махно. – А вы, Нестор Иванович, побеседуйте с местными анархистами. Я прошу вас разобраться – действительно ли это люди являются идейными анархистами, или громкими фразами пытаются оправдать грабеж и бандитизм. Ну, и заодно расскажете о том, что большевики предлагают селянам – ведь многие солдаты и матросы совсем недавно пахали землю и выращивали хлеб. А вообще, пора уже кончать со всем этим бардаком и наводить порядок. А то придет Антанта и наведет свой порядок. Такой, что живые позавидуют мертвым.
В небольшой комнате с зашторенными окнами было накурено, хоть топор вешай. Сизый дым слоями плавал у потолка. Неярко светили две стоящие на большом столе семилинейные керосиновые лампы. Собравшиеся тут люди спорили до хрипоты и все никак не могли принять окончательное решение. Трое из выступавших отказывались выполнить указание ЦК и советского правительства. Трое других поддерживали линию партии. Трое против троих. Спорить можно было до бесконечности.
«Несогласные», для которых Питер и Сталин были не указ, требовали немедленно начать террор в отношении представителей эксплуататорских классов и провести всеобщую экспроприацию и национализацию. Возглавлял эту группу Юрий Гавен, который после каторги был полным инвалидом и мог с трудом передвигаться на костылях. Его сторонниками были Жан Миллер и Николай Пожаров. Против «несогласных» выступали Ян Тарвацкий, Алексей Коляденко, Станислав Новосельский. Отсутствующий в данный момент Антон Слуцкий тоже считал, что идти против линии ЦК и заниматься террором – это неразумно и даже преступно.
По странному стечению обстоятельств, в реальной истории Гавен, Миллер и Пожаров сумели спастись после разгрома и ликвидации немецкими оккупантами и татарскими националистами провозглашенной ими Таврической республики. А Тарвацкий, Коляденко, Новосельский и Антон Слуцкий были схвачены крымскими националистами и расстреляны. Как знать, быть может, стечение обстоятельств было совсем не случайным? Своей смертью из спасшихся тогда от расправы умер в 1928 году только Николай Пожаров. А Юрий Гавен и Жан Миллер были в 1938 году арестованы, осуждены и расстреляны как враги народа и участники троцкистского подполья.
Но в самый разгар очередной словесной перепалки в коридоре раздались шаги и чьи-то громкие голоса.
– Николай, – сказал Пожарову Гавен, раздосадованный тем, что шум в коридоре сбил его с мысли, – посмотри, что там происходит?
Но не успел Пожаров шагнуть к двери, как она распахнулась, и на пороге комнаты появились Дмитрий Ульянов с Антоном Слуцким в сопровождении нескольких незнакомых людей, один из которых уж очень смахивал на старорежимного офицера.
– Здравствуйте, товарищи, – сказал Дмитрий Ильич, – разрешите представить вам прибывших из Петрограда делегатов от товарища Сталина – командира отряда Красной гвардии товарища Османова и комиссара отряда товарища Железнякова. По решению ЦК партии и распоряжению товарища Сталина товарищ Османов временно назначен верховным военным и гражданским начальником Таврической губернии. Кроме того, согласно этому же распоряжению товарищи Гавен, Миллер и Пожаров вызываются в Петроград в распоряжение ЦК нашей партии. Я полагаю, что как настоящие большевики все присутствующие проголосуют за то, что решение ЦК и большевистского правительства должно быть незамедлительно выполнено. Кто за то, чтобы подчиниться партийной дисциплине и выполнить распоряжение главы советского правительства – прошу поднять руку.
Присутствующие обалдело переглянулись. Пожаров попытался было незаметно сунуть руку под полу тужурки, где на поясном ремне висела кобура с наганом. Но увидев вошедших в комнату нескольких крепких вооруженных молодых людей, он так же осторожно и незаметно вытащил руку и сделал вид, что ищет в карманах носовой платок.
Полчаса спустя, когда Гавен, поддерживаемый Миллером и Пожаровым, покинул комнату, в ней было сформировано новое руководство партии большевиков Тавриды, состоящее из Османова, Ульянова и Железнякова и товарищей, выразивших полную поддержку правительству Сталина. Основная же работа была впереди. Необходимо было как можно быстрее установить в городе твердую советскую власть, прекратить брожение среди матросов и солдат гарнизона и приступить к налаживанию нормальной мирной жизни, а также восстанавливать боеспособность Черноморского флота.
– Эт-то черт знает что! – возмущенно воскликнул Эйно Рахья, швырнув на стол донесение одного из функционеров большевистской партии из Лахти. От сильного волнения в его голосе явственно чувствовался финский акцент. – Эт-ти мерзавцы как с цепи сорвались.
– Да, кто бы мог ожидать подобного, – несколько озадаченно проговорил генерал Свечников. – Совсем это не похоже на финнов, товарищи. Будто абреки какие кавказские или башибузуки турецкие… Режут глотки не только русским офицерам, но и их женам, и детям. Убивают всех русских только за то, что они русские. Вот, послушайте…
Свечников взял перевод донесения, и стал читать:
– «Убивали всех, от гимназистов до чиновников, попадавшиеся в русской форме пристреливались на месте… Были убиты два реалиста, шедших по улице в своих мундирчиках. Расстреливали на глазах у толпы, перед расстрелом срывали с людей часы, кольца, отбирали кошельки, стаскивали сапоги, одежду и так далее. Особенно охотились за русскими офицерами; погибло их несть числа. Многих вызывали из квартир, якобы для просмотра документов, и они домой уже не возвращались, а родственники потом отыскивали их в кучах тел: с них оказывалось снятым даже белье».
Эйно Рахья, несмотря на то что он уже читал это донесение, не выдержал и замысловато выругался по-русски. Маннергейм крякнул и с уважением посмотрел сначала на своего земляка. Против флота конногвардейцы в части ругани были завсегда слабоваты.
– Что будем делать, товарищи? – нарушил тягостное молчание Ларионов. – Любой ценой надо, наконец, пресечь бесчинства этой банды, решившей, что после ухода основной части флота против нее не осталось реальной силы! Мы там это у себя проходили и на Кавказе, и в Прибалтике. Почуявшие запах крови бандиты от безнаказанности только хмелеют. Подавить эту вакханалию убийств надо самым жесточайшим образом. Товарищ Сталин дал вам все необходимые для этого полномочия. Вы согласны со мной, Густав Карлович?
Генерал Маннергейм встал, прокашлялся и заявил:
– С этими мерзавцами, как правильно сказал Виктор Сергеевич, надо покончить немедленно и безжалостно, раз и навсегда! Покончить так, как это было сделано в Петрограде, после чего и в самом городе и в округе наступили мир и спокойствие. Не должны жить те, кто убивает русских офицеров и их жен с детьми только за то, что они русские…
– Густав Карлович, – перебил барона генерал Свечников, – эти бандиты убивают не только русских. Вон, в Выборге убили несколько поляков, потому что они не знали финского языка. Этого вполне хватило для того, чтобы их расстрелять.
– Михаил Степанович, – адмирал Ларионов обратился к генералу, – у вас достаточно сил, чтобы остановить этот безнаказанный разгул бандитизма и погромы? Может быть, вам нужно подкрепление? Мы можем перебросить из Петрограда отряд морской пехоты и красногвардейцев. К тому же можно задействовать отряды моряков с кораблей, поставленных на зимнюю стоянку в Гельсингфорсе. Товарищи с «Авроры» просто рвутся в дело. Пусть часть их команд, в основном артиллеристов, задействована для укомплектования бронепоездов, но осталось еще достаточно много народу, которым в зимний период просто нечем заняться. Чтобы люди не бездельничали до весны можно сформировать несколько сводных морских батальонов в помощь Красной гвардии.
Свечников посмотрел на Маннергейма, тот с мрачным видом кивнул, и командующий корпусом Красной гвардии сказал:
– Я немедленно отдам приказ о введении комендантского часа, наведении порядка и разоружении и интернировании всех не подчиняющихся нам формирований. Любой же, кто окажет моим солдатам вооруженное сопротивление, должен быть немедленно уничтожен на месте.
– Согласен, – коротко сказал Маннергейм, а Эйно Рахья одобрительно кивнул, добавив:
– Со своей стороны мы ускорим формирование отрядов добровольцев с подчинением их командованию Красной гвардии. Эти бандиты враги не только русского, но и трудового финского народа, они не хотят, чтобы финские рабочие и крестьяне, наконец, зажили, как им это подобает.
– Товарищи, – добавил адмирал Ларионов, – я полагаю, что к делу следует подключить ведомство товарища Дзержинского. Необходимо не только уничтожить бандитов, погромщиков и убийц, но и выйти на их главарей и заказчиков. Я думаю, что эти бесчинства являются ответом на непризнание нами финской независимости, и в данном деле не обошлось без участия внешних сил. Скорее всего, основные фигуранты событий находятся не в Або, Лахти, Гельсингфорсе или Выборге, а в Лондоне, Париже, Стокгольме и Нью-Йорке. Надо будет сделать все, чтобы такое больше никогда бы не повторилось.
– Да и так все понятно, Виктор Сергеевич, – сказал Эйно Рахья, – это зверствуют так называемые отряды самообороны. Они как будто взбесились после того, как на ступенях Сената товарищ Дзержинский декретом Совнаркома распустил Сейм. Воевать с нами в открытую у них ни сил, ни смелости не хватает, поэтому они и расправляются над безоружными и беззащитными. – У-у-у, сатана перкеле, – не выдержав, выругался по-фински Эйно Рахья.
– Товарищ Рахья, – сказал адмирал Ларионов, – не исключено, что под видом сторонников распущенного буржуазного Сейма орудуют и обычные уголовники. Впрочем, хрен редьки не слаще. И тех и других требуется беспощадно уничтожить. Так что, товарищи, управитесь сами? Или оказать вам помощь?
– Думаю, что мы управимся своими силами, – подумав, ответил генерал Свечников, – но за предложение помощи спасибо, Виктор Сергеевич. Неплохо было бы, если бы вы одолжили на время ваши радиостанции. Очень важно, чтобы наши отряды, которые будут бороться с этими бандами, действовали согласованно. А вас, товарищ Рахья, я попрошу направить к нам местных большевиков, которые знают здешние места. С их помощью мы быстро покончим с этими душегубами.
– Связь и воздушную разведку мы вам обеспечим, – сказал адмирал Ларионов. – Кроме того, я сегодня же свяжусь по радио с Петроградом и попрошу товарищей Сталина и Ленина, чтобы немедленно был принят декрет, объявляющий Финляндию на осадном положении, а всех погромщиков и убийц на территории бывшего Великого княжества Финляндского находящимися вне действия закона. В таком случае после поимки участники бесчинств будут подлежать расстрелу на месте, а их близкие родственники высылке в Лапландию или еще куда подалее…
– Гм, – хмыкнул Маннергейм, приглаживая усы, – однако, господа – простите – товарищи, – это не слишком ли… – он замялся.
– Не слишком ли жестоко? Вы это хотите сказать, Густав Карлович? – спросил адмирал Ларионов. Маннергейм растерянно кивнул, и адмирал продолжил: – Знаете, Густав Карлович, после того как прочитал вот это, то я никакие меры не считаю слишком жестокими.
Адмирал взял со стола лист бумаги и начал зачитывать вслух корявые строчки документа:
– «…среди расстрелянных: Александр Смирнов (9 лет), Касмен Свадерский (12 лет), Андрей Чубриков (13 лет), Николай Наумов (15 лет)…»
Маннергейм лишь развел руками – дескать, действительно, таким зверям в человеческом обличье не стоит жить на белом свете.
Неожиданно раздался звонок телефона, стоящего на столе. Генерал Свечников извинился и взял трубку. Первые же слова, сказанные ему собеседником, заставили его вздрогнуть.
– Что-о-о! – воскликнул он. – Повторите! Когда это случилось?! Все убиты… Доложите о всех подробностях случившегося… – потом, выслушав своего собеседника, спросил: – Удалось выяснить, кто это сделал?! Хорошо, немедленно я доложу об этом в Петроград…
Свечников положил трубку и повернулся к присутствующим, которые с любопытством и тревогой смотрели на него.
– Господа, извините, товарищи… – сказал генерал, вытирая платком пот со лба. – Это звонили из Борго. Сегодня днем бандиты напали на дом, в котором жил с семьей бывший великий князь Кирилл Владимирович. Как вы знаете, он первым из Романовых перешел на сторону мятежников, пардон, революционеров. Позднее, в марте, когда был отдан приказ об аресте бывшего императора Николая Александровича, он подал в отставку и нелегально перебрался в Финляндию, где обосновался в Борго. Жил он там на положении частного лица. В августе у него родился сын, которого назвали Владимиром. И вот сейчас мне доложили, что бывший великий князь убит. Какие-то вооруженные люди сегодня ворвались в его дом, застрелили самого Кирилла Владимировича, его супругу Викторию-Мелиту и их двух дочерей: десятилетнюю Марию и восьмилетнюю Киру…
Тут генерал Свечников закашлялся, налил себе стакан воды из графина, выпил и продолжил:
– Эти негодяи не пощадили даже новорожденного младенца, которому от роду было всего четыре месяца. Эти подонки разбили ему голову прикладом. – Свечников повернулся к Маннергейму. – Густав Карлович, теперь-то вы не будете возражать против смертной казни в отношении взятых живыми погромщиков и убийц. Ведь их и людьми назвать-то нельзя…
Маннергейм, взволнованный и бледный, как китайский болванчик, кивнул головой в знак согласия.
– Вводите осадное положение, Михаил Степанович, – охрипшим голосом сказал он, – и выводите на улицы своих гренадер. Я поддержу любые, даже самые драконовские меры по наведению порядка. С убийствами обывателей и бесчинствами националистов или уголовников – сам черт не разберет – кто из них кто – надо покончить раз и навсегда.
Эйно Рахья, шикарные усы которого от возмущения встали торчком, как у кота, сжал кулаки и выкрикнул:
– Да! Правильно! Расстрелять этих мерзафцев к чертофой маттери! Расстрелять всех и немедленно!
– Михаил Степанович, – ровным и внешне спокойным голосом сказал адмирал Ларионов, – ваше решение о введении осадного положения правильное и своевременное. Позвоните в Петроград и сообщите о случившемся товарищам Сталину и Дзержинскому. Попросите Феликса Эдмундовича немедленно прислать сюда своих специалистов. Работы им здесь будет непочатый край… И еще, пусть товарищ Чичерин через Стокгольм передаст соболезнования советского правительства британскому королю. Как-никак, покойная супруга великого князя Виктория-Мелита была ему кузиной. Посмотрим, как Лондон отреагирует на это известие…
Наши дела в этих краях в основном уже сделаны, и мы снова собираемся в дальний путь. Бессарабский приграничный территориальный корпус Красной гвардии, собираемый из остатков частей Румынского фронта и формирований местной Красной гвардии, находится в процессе формирования. Сейчас товарищ Фрунзе подыскивает для него кандидатуры командира и комиссара. Хотели было назначить командиром Дроздовского, но я отстоял полковника. Михаил Гордеевич больше подходит для активных боевых действий, чем для операции по поддержанию порядка. К тому же он хотя и сбавил свой накал антибольшевизма, но все же еще не во всем соглашается с нашими политическими решениями и в душе остается тем, кем был всегда – твердокаменным монархистом. Поэтому я не хочу оставлять его одного, без пригляда. Как бы он не наломал даров – ведь Дроздовский всегда отличался нравом вспыльчивым и неукротимым.
Отвергнута была и кандидатура полковника по адмиралтейству Жебрак-Русановича, как слишком жесткого и чрезмерно пунктуального человека. Ничего не нужно чрезмерно – дисциплина и тупая муштра – это разные вещи. Полковник у нас в корпусе сформировал морскую бригаду особого назначения, которой теперь и командовал, и в этой роли он был вполне на своем месте. Но земля русская полна талантами, и я уверен, что в самое ближайшее время мы нужного человека найдем.
Мы с Михаилом Васильевичем Фрунзе сегодня сподобились познакомиться с еще одной известной политической фигурой бывшей Российской империи. В наш штабной вагон Михаил Гордеевич привел к нам Владимира Митрофановича Пуришкевича, человека, который в тогдашнем политическом бомонде пользовался известностью не меньшей, чем в наше время Владимир Вольфович Жириновский.
Пуришкевич, будучи убежденным монархистом, как и Дроздовский, не принял ни Февральскую революцию, ни ее Октябрьское продолжение, даже, так сказать, в нашем «издании». Правда, его монархические взгляды несколько поколебали возвращение экс-императора Николая Александровича с семьей в Гатчину и воззвание бывшего самодержца ко всем своим сторонникам, с просьбой поддержать советскую власть и лично товарища Сталина. Кстати, этот тактический ход, в необходимости которого мы сумели убедить Сталина, подействовал не только на Пуришкевича. Сидящий рядом с нами полковник Дроздовский – наглядный тому пример. И если в нашей истории саботаж чиновников госаппарата был почти тотальным, то теперь от своих обязанностей уклонялись не больше четверти должностных лиц.
– Михаил Васильевич, Вячеслав Николаевич, – сказал Дроздовский, входя в вагон вместе с невысоким бородатым, наголо бритым человеком в военной форме, но без погон, – позвольте вам представить Владимира Митрофановича Пуришкевича, в прошлом депутата Государственной Думы. Господин Пуришкевич сейчас начальствует над санитарным поездом, который он организовал и содержит на свои средства. В данный момент он находится в полном отчаянье по причине отсутствия медикаментов и перевязочных средств. Раненые русские солдаты и офицеры умирают из-за того, что не хватает элементарных вещей – йода и бинтов.
– Михаил Васильевич, – сказал я, – думаю, мы можем принять санитарный поезд товарища, гм, господина Пуришкевича в состав нашего корпуса и поделиться с ним своим запасом медикаментов. Это хорошо, что все наши предыдущие боестолкновения обходились без серьезного сопротивления противника, боев и большой крови. Но не факт, что все так же будет обстоять и в будущем. Не дай бог придется воевать по-серьезному, тогда санитарный поезд нам очень даже будет нужен.
– Наверное, вы правы, – сказал Фрунзе, приглаживая свою короткую бородку, – изначально для вашей бригады было достаточно и санитарной роты. Но теперь она выросла в целый корпус, и нам понадобится санитарный поезд, а может быть даже и не один. Необходимые распоряжения мы, конечно, отдадим, а пока… – Михаил Васильевич внимательно посмотрел на Пуришкевича, – пусть Владимир Митрофанович расскажет нам – почему он не обратился к нам сразу? Ведь Яссы были взяты нашим корпусом и полностью очищены от неприятеля еще шесть дней назад. Почему, для того чтобы мы узнали о бедственном положении его санитарного поезда, потребовалось личное вмешательство Михаила Гордеевича?
– Присаживайтесь Владимир Митрофанович, – сказал я, глядя на растерянного Пуришкевича, – да и вы тоже садитесь, Михаил Гордеевич.
– Да, Владимир Митрофанович, присаживайтесь, – сказал Дроздовский, неловко садясь и чуть подволакивая раненную еще в русско-японскую левую ногу, – и разрешите представить вам наших собеседников, – наркома, то бишь военного министра советского правительства Михаила Васильевича Фрунзе и знаменитого полковника Бережного, Вячеслава Николаевича, победителя самого Гинденбурга…
– Да неужели?! – ехидно отозвался Пуришкевич. – А я представлял себе господина Бережного несколько иначе. Впрочем, в последнее время, при ближайшем рассмотрении, многое оказывается совсем не похоже на то, чем это казалось с первого взгляда.
– Владимир Митрофанович имеет в виду, – пояснил полковник Дроздовский, – что он был несколько дезинформирован здешними газетчиками и политиками, которые изображали полковника Бережного и возглавляемую им бригаду как сборище босяков и душегубов, вторгшихся в Бессарабию для того, чтобы не оставить в ней камня на камне. Если почитать английские и французские газеты, вы тут все поголовно людоеды и убийцы, а в Петрограде была расстреляна не толпа бандитов и погромщиков, собиравшаяся грабить винные склады, а мирная демонстрация городской интеллигенции.
– Были там и «интеллигенты», – хмыкнул я, – только из той породы, о которой писал в свое время Антон Павлович Чехов. Вы, Владимир Митрофанович, наверное, читали слова Чехова, – и я процитировал по памяти: – «Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая никак не может придумать для себя приличного образца для кредитных бумажек, которая непатриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает все, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать, которая не женится и отказывается воспитывать детей и так далее, вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях». Правда, кое-кто из считающих себя интеллигентными людьми готов был разорвать Россию на куски, чтобы дорваться до власти и денег. Так, я думаю, вы, господин Пуришкевич, о такой «интеллигенции» не будете плакать? Да и дьявол с ней, с французской и английской прессой, она во все времена умела врать не краснея. Вы нам с товарищем Фрунзе, Владимир Митрофанович, лучше скажите, что вы дальше собираетесь делать? Война закончится, санитарные поезда станут ненужными, и вы снова, наверное, вернетесь в политику?
Внимательно слушавший меня Пуришкевич кивнул и с любопытством посмотрел на полковника, который цитировал Чехова и рассуждал о политике. Ранее таких военных ему видеть, похоже, не доводилось.
– Я, Вячеслав Николаевич, как вы правильно сказали, из политики вряд ли уйду, – сказал Пуришкевич, промокнув платком пот со своего высокого лба, – и, как вы понимаете, останусь до конца монархистом. Я даже готов пострадать за свои убеждения, как вы, господин Фрунзе, – он кивнул Михаилу Васильевичу, с любопытством слушавшему наш разговор, – страдали за свои большевистские взгляды.
– А как вы видите пропаганду своих монархических взглядов, – спросил я Пуришкевича, – если сам Николай Александрович и все его семейство отреклись от трона и намерены вести жизнь обычных граждан Советской России? Вы ведь читали его выступление с призывом к поддержке правительства товарища Сталина? Поверьте мне, это обращение не выбито у него угрозами или пытками. Если не верите мне, то можете спросить у его брата, генерала Романова.
Пуришкевич немного растерялся от такого нового поворота в нашей беседе. Он озадаченно почесал затылок, а потом сказал:
– Вячеслав Николаевич, пусть в данном случае речь идет не о монархе как таковом, а о самой идее монархии. Ведь должен же быть на Руси ГЛАВНЫЙ… Ну, вы меня понимаете…
– Политический деятель, не имеющий конкретной цели и рассуждающий о чем-то идеальном, – сказал я, – это уже не политический деятель, а прожектер. Пишите фантастические рассказы, люди будут их читать с удовольствием. А вот бороться за то, чего нет и быть не может – это просто смешно. Вы думаете, что кто-то из других членов императорской фамилии захочет заявить о своих претензиях на Российский престол? Это маловероятно – ни один здравомыслящий человек сейчас об этом и не заикнется. Есть, конечно, и такой вариант развития событий. Это, как было во времена Смуты, когда на русский трон пытался вскарабкаться самозванец, Гришка Отрепьев… Только вы помните – чем все закончилось. Россия лежала в развалинах, а по стране бродили шайки разбойников и воровских казаков с поляками, которые грабили и убивали всех подряд. Вы этого хотите?
Пуришкевич замахал руками и отрицательно покачал головой. А я тем временем продолжил:
– Владимир Митрофанович, поймите же вы наконец, что большевики пришли к власти всерьез и надолго. Я скажу даже, что именно товарищ Сталин станет новым, «красным монархом», который возродит империю, только в несколько другом виде. А насчет ваших убеждений, так поверьте мне, никто за них вас не будет преследовать, если вы, конечно, не начнете разжигать в стране новую Смуту или, не дай бог, начнете искать поддержку ваших идей где-нибудь за пределами России. Тут уж не обессудьте – с вами поступят по всей строгости закона. У большевиков насчет этого строго.
Пуришкевич был растерян, Пуришкевич был удивлен, Пуришкевич был обескуражен… В поисках поддержки он обернулся к полковнику Дроздовскому и в отчаянии воскликнул:
– Михаил Гордеевич, а как же вы?! Ведь вы всегда были истинным монархистом, а тут вот так вот, вдруг…
– Владимир Митрофанович, – сказал Дроздовский, – от своих монархических убеждений я не отказался. Но как человек, реально смотрящий на все происходящее, могу сказать, что сейчас просто физически невозможно посадить на трон ни Николая Александровича, ни Алексея Николаевича, ни даже Михаила Александровича, хотя авторитет последнего теперь, после его участия в разгроме германцев под Ригой и ликвидации самостийной Украины и этого румынского борделя на колесах, очень высок. Скажу вам более того, Владимир Митрофанович. Если бы вы знали о господине, простите, товарище Сталине столько же, сколько о нем знаю сейчас я, то тоже согласились бы с той мыслью, что лучше «красный монарх» в лице сына простого грузинского сапожника, чем безвольная титулованная марионетка в руках зарубежных кукловодов. Сталин – это реальный правитель России, который по своим масштабам не уступит таким ярким деятелям нашей истории, как император Петр Алексеевич, или царь московский Иоанн Четвертый Грозный. Именно так! Считайте меня «красным монархистом». И генерал-лейтенант Красной гвардии Михаил Александрович Романов скажет вам то же самое, как и его брат, бывший император Николай Александрович. При всем богатстве выбора, как говорится, другой альтернативы нет.
– Владимир Митрофанович, – подвел итог нашей несколько затянувшейся дискуссии Михаил Васильевич Фрунзе, – мы бы попросили вас тщательно обдумать ваши дальнейшие действия как политика. Никто не покушается на ваши монархические убеждения, но, с другой стороны, мы не можем терпеть никакие враждебные действия по отношению к советской власти.
И еще… Бывший император Николай Александрович высказал пожелание принять участие в ликвидации неграмотности в нашей стране. И сейчас он сотрудничает в этом благородном деле с нашим наркомом просвещения товарищем Луначарским. Чем занимается его брат, Михаил Александрович Романов, вы сами успели увидеть. Может быть, вам, как истинному монархисту, тоже заняться полезным для России делом. Если вы хотите, я могу дать вам рекомендательное письмо к нашему наркому здравоохранения товарищу Семашко. С вашим медицинским поездом, как мне кажется, вполне управится ваш помощник. А вы отправляйтесь в Петроград и там займитесь формированием новых санитарных поездов для нужд нашей армии. Да и не стоит забывать об опасностях эпидемий – тиф, холера и прочие сопутствующие войне и разрухе заболевания могут принести много горя нашему народу. Как, вы согласны помочь своей стране?
Пуришкевич, немного подумав, кивнул.
– Хорошо, Михаил Васильевич, я согласен. Пишите письмо товарищу Семашко. Я готов завтра же выехать в Петроград.
К середине декабря 1917 года – это если считать по старому стилю – жизнь на бывшем императорском флоте понемногу стала налаживаться. С тем, что было «до без царя», новые порядки, конечно, сравниться не могли, но того бардака, который наблюдался на кораблях всего три месяца назад, уже не было. Роль судовых комитетов постепенно сошла почти на нет. Да и в новых их составах, избранных после октябрьских событий в Петрограде, преобладали люди степенные, рассудительные, в основном из сочувствующих большевикам старослужащих.
Среди комиссаров, назначенных на корабли партией большевиков, незнакомых с флотом людей тоже не было. На этой должности оказались старослужащие матросы и кондукторы, только уже не сочувствующие большевикам и не кандидаты в члены партии, а полноценные члены РСДРП(б), поддерживающие линию Сталина – Тамбовцева на трансформацию старой государственной машины. Богом избранных, обиженных судьбой и альтернативно одаренных среди этих людей не было. Комиссаром всей направлявшейся на север эскадры был назначен Иван Давидович Сладков, унтер-офицер 1-й статьи, комендор с линейного корабля «Александр II». В декабре 1915 года, после восстания на линкоре «Гангут», он был арестован и за революционную деятельность осужден к семи годам каторжных работ. В феврале 1917 года он, как и многие его товарищи по партии, был освобожден из заключения. Последняя его должность – комиссар Петроградского военного порта.
Сам адмирал Бахирев тоже обладал в матросской среде авторитетом, считался «своим», и потому в смутные времена не был выброшен за борт или поднят на матросские штыки, как Вирен или Бутаков. Этот же авторитет среди матросов и делал его и подобных ему офицеров объектом лютой ненависти той части «р-р-революционеров», которая с самого начала восстала не против самодержавия или буржуазии, а против самой России. В этом варианте истории к декабрю 1917 года сии будущие сподвижники Троцкого, Тухачевского, Ягоды были уже или мертвы, как и их вожди, или сбежали за границу, в новую и на этот раз уже последнюю эмиграцию. С занявшим пост председателя Совнаркома Сталиным, хоть и считался он тогда человеком спокойным и не склонным к радикальным поступкам, и в 1917 году шутки были плохи.
Из офицерского состава на кораблях остались лишь те, кто службу и Родину любил больше, чем боялся за свою жизнь. Члены их семей, преимущественно старших офицеров, шли со своими мужьями и отцами прямо на кораблях эскадры. Другие офицерские жены с детьми заблаговременно выехали в Петроград, чтобы оттуда отправиться в Мурманск по железной дороге. А там, в Мурманске, только сопки да тундра, города как такового нет, а есть лишь дощатые домики и бараки, железнодорожные пути, заставленные разношерстными вагонами. Но офицерские жены, как и жены декабристов, издавна привыкли идти за своими мужчинами туда, куда посылал их раньше государь император, а теперь партия и правительство. Поэтому «дамочки» поехали в Мурманск почти все. Поехали без стонов и слез (хотя и не всегда получалось их сдержать), несмотря на лютые морозы, полярную ночь и северное сияние.
Но есть план превратить город, которого еще нет, в северную «витрину социализма». Поэтому в одну сторону везли доставленное туда еще союзниками военное имущество, а в другую – стройматериалы и рабочие бригады. Везли на Север и пригодные для доставки по железной дороге рыболовные баркасы. Уже в феврале Мурманск должен отправить недоедающей после затяжной войны Советской России первую партию мороженой рыбы. По поручению наркома торговли и промышленности Красина по всей России ищут эвакуированное в 1916 году из Риги и Виндавы портовое имущество. Что-то демонтируют в оставленной германской армией Либаве из уцелевшего оборудования царской военно-морской базы и тоже отправляют на север. Порт Александра III – уродливое детище франко-русского союза – оказался огромным кладбищем народных средств, зарытых в балтийский песок.
В предрождественскую ночь русские корабли начали форсирование Кильского канала. Четвертое военное Рождество в Германии на этот раз встречали с надеждой. Фронта на востоке уже нет, а есть пусть пока и не понятная, но нейтральная и даже, можно сказать, дружественно настроенная Советская Россия. Оттуда сейчас эшелонами идет хлеб, спасающий страну от голода. В ответ Германия отправляет промышленные товары. Вот и сейчас работающие на шлюзах немцы дружелюбно машут русским матросам и офицерам теплыми зимними картузами с наушниками. Поздравляют с Рождеством.
Первым еще до полуночи прошел канал флагман эскадры крейсер «Рюрик-2». Вице-адмирал Бахирев, всю службу прослуживший на крейсерах, предпочел его связанным в бою строем линкорам.
Погода мерзкая, низкие тучи, ветер, мелкий германский снежок тает, едва коснувшись палубы или воды. Корабли балтийской эскадры один за другим выходят из Кильского канала и становятся на якоря. К рассвету кроме флагмана переход через канал успели завершить четыре дредноута «Севастополь, «Полтава», «Петропавловск», «Гангут», два броненосца послецусимской серии «Андрей Первозванный» и «Республика» (бывший «Павел I»), броненосные крейсера «Рюрик-2», «Адмирал Макаров», «Баян-2». В ближайший час на рейд Брюнсбюттеля должен был выйти бронепалубный крейсер «Богатырь», а следом за ним его брат-близнец «Олег». До наступления темноты вся русская эскадра должна была перейти из Балтийского моря в Северное.
На рейде «Рюрик-2» встал на якорь борт о борт с германским линейным крейсером «Фон дер Танн». После трех лет ожесточенной войны военным морякам с обеих сторон было так непривычно видеть развевающиеся рядом русские Андреевские флаги и флаги германского Хохзеефлотте. На мачте немецкого линейного крейсера, чуть пониже белого флага с тевтонским крестом ветер с Северного моря трепал личный вымпел гросс-адмирала Тирпица.
Старик не утерпел и лично взял на себя руководство операцией, которая ни в коем случае не должна была превратиться в еще одну битву при Доггер-банке. Англичан нужно было переиграть, отвлекая их внимание от русской эскадры и, если получится, окружить и уничтожить какую-то часть их непомерно большого флота, если она вдруг оторвется от основных сил.
А подобное, если судить по тому вниманию, какое англичане оказывали перехваченным немецким радиограммам, совсем не исключалось. Именно этот момент в русском плане под кодовым названием «Полярная звезда» и доложенном лично гросс-адмиралу три недели назад заставил Тирпица долго и изощренно ругаться в адрес тупоголовых офицеров своего штаба. Причем присутствующие при этом адъютанты зажимали уши, как во время артиллерийской стрельбы. Немцы они такие – то «сумрачные гении», то кони в шорах, которые не видят ничего, кроме носков своих начищенных сапог.
Высказав вслух все, что он думает о своих штабистах, гросс-адмирал все же согласился с тем, что по крайней мере один раз будет можно поводить за нос джентльменов из «комнаты № 40» и командование Ройял Нэви.
Доложив обо всем кайзеру и получив его принципиальное согласие на проведение операции, гросс-адмирал Тирпиц лично взял на себя руководство подготовкой и проведением немецкого плана «Северное сияние», дополняющего русский план прорыва Балтийской эскадры на север.
С недавних пор в германских гаванях и портах Северного моря начались активные тренировки по подготовке высадки крупного морского десанта. Войска, прибывшие на побережье с фронта для отдыха и пополнения, неожиданно стали тренироваться в посадке на борт парохода и высадке с него на необорудованный берег. Все крупные корабли Хохзеефлотте провели специальные учения по ведению огня по береговым целям.
Вот и сейчас, после прихода русских кораблей в Брюнсбюттель, было объявлено, что якорная стоянка с целью пополнения запасов угля и пресной воды продолжится до утра 28 декабря 1917 года.
На самом деле, уже 25-го числа, с наступлением темноты, русская эскадра собиралась покинуть германский порт и полным 18-узловым ходом направиться на север. Даже если англичане и спохватятся в последний момент, то перехватить русских на траверзе Бергена успеет только вышедшая из базы Скапа-Флоу эскадра британских линейных крейсеров «Лайон», «Тайгер», «Оустрелиа», «Нью Зиланд», «Инфлексибл», «Индомитебл», под общим командованием контр-адмирала сэра Уильяма Кристофера Пэкинхэма. В этом «королевском наборе» не хватало линейного крейсера «Принцесс Ройял», недавно торпедированного неизвестной подводной лодкой в Северном море.
Эскадра из пяти новейших британских быстроходных линкоров типа «Куин Элизабет», под командованием вице-адмирала Эван-Томаса, из-за разницы в ходе в три узла могла успеть к месту событий только с опозданием примерно в два часа. По плану гросс-адмирала Тирпица, через четыре часа после того, как русская эскадра покинет Брюнсбюттель, в море выйдут в полном составе немецкие линкоры и линейные крейсера, имитирующие высадку десанта на побережье Бельгии.
Скрывшись из видимости берега, линейные крейсера «Фон дер Танн», «Зейдлиц, «Дерфлингер», и «Гинденбург», под общим командованием адмирала Хиппера, должны изменить курс на норд и в режиме полного радиомолчания на полной скорости в 28 узлов догонять ушедшую вперед русскую эскадру. Линкоры адмирала Шеера должны были или, убедившись, что все идет как надо, вернуться в свои базы, или поддержать линейные крейсера, уходящие от преследования англичан. При этом им обещали, что они чуть ли не с точностью до мили будут знать местоположение каждого корабля противника.
По плану гросс-адмирала Тирпица, соединившись перед самым перехватом русской эскадры британскими линейными крейсерами, два отряда, русский и немецкий, получили бы незначительное численное и довольно весомое качественное преимущество в бою над своим противником.
Конечно, Советская Россия с Соединенным Королевством официально не находилась в состоянии войны, но если англичане, не признающие законность правительства Сталина, откроют по русским огонь, то те в ответ будут вынуждены ответить из всех своих орудий.
Вот тут-то немцы, появившись из тумана, как чертик из табакерки, и собирались сделать так, чтобы ни один британский линейный крейсер не смог бы вернуться в свою базу. Для предварительного ослабления британской эскадры в Северном море восточнее Оркнейских островов была развернута завеса из германских подводных лодок. Сверху район операции будут контролировать германские цеппелины и самолеты-разведчики, поднятые с «Адмирала Кузнецова». Еще несколько часов – и все начнется.
Вскоре после того как русский крейсер встал на якорь, к его борту подошел катер с германского линейного крейсера «Фон дер Танн». По спущенному для гостей парадному трапу на борт русского корабля поднялись двое. Старший, с небольшой седой бородой, был Альфред фон Тирпиц. Гросс-адмирал в настоящий момент был канцлером Германской империи. По просьбе кайзера он также руководил операциями надводных и подводных сил германского флота на ключевом театре военных действий в Северном море.
После заключения мира с Советской Россией была прорвана сухопутная блокада Германской империи, и экономическая удавка, стянутая Антантой на горле немцев, значительно ослабла. Кайзер поставил перед гросс-адмиралом задачу – если не прорвать, то значительно расшатать морскую блокаду Рейха, для того, чтобы германские рейдеры получили доступ к морским коммуникациям англичан в Атлантике, а быстроходные суда-блокадопрорыватели смогли бы восстановить торговые связи Германской империи с симпатизирующими ей странами Латинской Америки.
Спутником Тирпица был человек, почти как две капли воды похожий на Владимира Ильича Ленина, одетого в адмиральский мундир германского военно-морского флота. Но походка вразвалочку и жесткое выражение его лица говорили о том, что это не вождь мирового пролетариата, а прославленный германский флотоводец, командир разведывательных сил Флота Открытого моря, контр-адмирал Франц Риттер фон Хиппер. Именно он поведет германские линейные крейсера вслед за русской эскадрой, чтобы при первой возможности превратить поражение англичан в их полный разгром.
Встреченные у трапа дежурным офицером, судя по некоторой мешковатости, новопроизведенным «мокрым прапором», гости были препровождены в адмиральскую каюту, где их уже ждал командующий русской эскадрой вице-адмирал Бахирев и контр-адмирал Ларионов, прилетевший вертолетом сутки назад, когда эскадра еще находилась в Балтийском море. «Адмирал Кузнецов» был готов прикрыть прорыв и маневрировал на Балтике недалеко от берегов Дании.
И вот четыре адмирала сидят в адмиральской каюте крейсера «Рюрик-2» и решают задачи, стоящие перед их флотами. Двое из них поведут свои эскадры в море и, скорее всего, вступят в бой с противником. Двое других останутся на берегу, надеясь, что для успеха операции сделано все возможное и невозможное.
– Позвольте представить вам, господа адмиралы, контр-адмирала Франца Риттера фон Хиппера, – сказал Тирпиц Ларионову и Бахиреву, – он командует разведывательными силами Флота Открытого моря. Именно ему предстоит вывести в море эскадру линейных крейсеров.
При этих словах своего шефа Хиппер покосился на адмирала Ларионова, эскадра которого совсем недавно под Моонзундом выбила из состава его сил линейный крейсер «Мольтке» и пять новейших легких крейсеров типа «Кенигсберг-II». Но на войне как на войне, тем более что после Моонзунда политическая обстановка в мире успела перемениться на совершенно противоположную. Теперь уже немцы вместе с русскими готовились к сражению с британским флотом. А то, что оно будет, не сомневался никто – англичане приложат все силы для того, чтобы воспрепятствовать переброске русских кораблей в Мурманск.
– Рад познакомиться с вами, господин адмирал, – буркнул встречающий гостей Бахирев. – Как я понимаю, предварительный план общих действий остается в силе?
– Да-да, – сказал Тирпиц, – все будет так, как мы уже решили. Мы отвлечем линкоры англичан к побережью Фландрии, после чего отойдем, стараясь не ввязываться в бой – слишком уж велико преимущество лимонников. Мы понимаем, что у вас нет большого желания дальше участвовать в этой проклятой войне, но англичане, я ручаюсь, не простят вам выхода из войны, Рижского мира и всего, что с ним было связано. Без драки на Север вам не пройти.
– Мы об этом догадываемся, – хмуро сказал Бахирев, – так же, как и о планах послевоенного расчленения России, и о роли британской разведки в февральском свержении монархии. Спасибо Виктору Сергеевичу, просветил.
Так что, если будет драка, то значит, так тому и быть. Сами мы ее искать не будем, но в удовольствии оказаться в ней побитым никому не откажем. По дипломатическим каналам британское командование предупреждено, что в нейтральных водах в случае приближении их кораблей к нашей эскадре на дистанцию полета артиллерийского снаряда или их вторжения в российские территориальные воды, по ним будет немедленно открыт огонь на поражение. Потом пусть жалуются хоть в Гаагу, хоть папе римскому в Ватикан….
– Мы это понимаем, – сказал Тирпиц, – поэтому линейные крейсера адмирала Хиппера «Фон дер Танн», «Зейдлиц», «Дерфлингер» и «Гинденбург» будут следовать за вашей эскадрой, чтобы в случае надобности поддержать огнем ваши изрядно устаревшие тихоходные линкоры.
– А вот тут не все так однозначно, господин гросс-адмирал, – сказал Ларионов, – линкоры типа «Севастополь» обладают таким сложным букетом явных недостатков и неявных достоинств, что об их истинной боевой ценности можно будет судить только после первого боя. По крайней мере, от их черноморской сестры «Императрицы Екатерины» ваш «Гебен» удирал на максимальной скорости, спасая свою железную шкуру. Мы-то знаем, что германские корабли по качеству постройки лучше британских, а немецкие моряки куда лучше обучены, чем англичане. И раз уж адмирал Сушон принял решение не ввязываться в бой и уходить, значит, он понимал, насколько его превосходят в классе. Потом, когда все уже закончится, множество очкастых профессоров, которые ни разу не выходили в море и не слышали грохота выстрелов орудий главного калибра линкоров, напишут кучу толстых книг, в которых с умным видом будут объяснять – почему все сложилось так или иначе.
– Именно так и будет, – мрачно сказал Хиппер, – но я согласен с вами в том, что русские линкоры – это пока еще темная лошадка, и только бой покажет, чего они стоят. Мы пойдем следом за вашей эскадрой с отставанием на двадцать миль и миль на пятнадцать западнее вашего курса. Если лаймиз осмелятся преградить вам путь и навяжут бой, то пусть пеняют на себя. Поставим их в два огня и уничтожим. Почти половины всех своих линейных крейсеров они уже лишились. Дадим им шанс лишиться и остальных.
Гросс-адмирал Тирпиц машинально погладил свою небольшую бородку, так непохожую на обычную – роскошную раздвоенную. Но он лишился ее после ранения в Швеции, когда хирурги эскадры адмирала Ларионова вынуждены были сбрить ее, чтобы она не мешала во время операции.
– Восточнее Оркнейских островов, – сказал Тирпиц, – у нас развернуто несколько завес подводных лодок. Надеюсь, что их командиры не упустят свой шанс на удачу и атакуют выдвигающуюся для сражения британскую эскадру и возвращающиеся поодиночке в базу поврежденные в бою корабли. Впрочем, на войне, как на войне, случиться может разное, и предусмотреть всего нельзя.
– Скажите, господин адмирал, – обратился он к Бахиреву, – если эскадра Хиппера не сможет вернуться в Вильгельмсхафен, то смогут ли наши корабли на какое-то время укрыться у вас в Мурманске?
Бахирев с Ларионовым переглянулись. Базирование кораблей германского флота в русской военно-морской базе окончательно перевело бы Советскую Россию в ранг невоюющих союзников Германии. Такое решение было не в компетенции ни командующего флотом, ни командующего Особой эскадры.
– Герр гросс-адмирал, – наконец сказал адмирал Ларионов, – мы с Михаилом Коронатовичем не правомочны принимать подобные решения. Это компетенция советского правительства. Мы сообщим о том, что вы сейчас спросили, товарищу Сталину и будем ждать его решения.
– Разумеется, – кивнул Тирпиц, – есть вопросы, которые очень быстро из чисто военных превращаются в политические. Поэтому я буду ждать решения главы советского правительства. В случае положительного ответа мы поможем вам превратить Мурманск в идеальную военно-морскую базу для вашего и нашего флота.
– На том и решим, – сказал адмирал Бахирев, посмотрев на часы. – Ответ на ваше предложение мы надеемся получить через несколько часов. А теперь пройдем в адмиральский салон, где уже собрались командиры наших боевых кораблей. Они ждут получения приказа и всей необходимой информации о возможном прорыве наших кораблей с боем на Север. Как говорил великий Суворов: «Каждый воин должен знать свой маневр».
Люди, собравшиеся здесь, в нашей истории один раз уже пошли за белыми или за красными, кое-кто поднялся на вершину славы, приобретя известность, а кто-то бесследно сгинул в круговерти Гражданской войны.
С появлением в салоне четырех адмиралов все разговоры в нем тут же затихли, и взгляды присутствующих командиров кораблей обратились на вошедших. Все эти люди, так похожие друг на друга и такие разные, каждый со своими убеждениями и принципами, но, безусловно, храбрые и уже успевшие отличиться, кто в Русско-японскую, кто в Мировую войну, были готовы начать все с нуля и залпами орудий своих кораблей творить новую историю России.
– Господа и товарищи, – сказал адмирал Бахирев, – мы снимаемся с якорей и выступаем через час после наступления темноты. В головном дозоре следуют бронепалубные крейсера «Богатырь» и «Олег», которые будут сопровождать корабль особой эскадры «Сметливый» и первый отряд эсминцев. Слушайте «Сметливого», как родную мать. Своими приборами он видит куда лучше вас. Ваша же обязанность очистить море перед нами от британских дозорных судов и подводных лодок. Любую встреченную вами подлодку считайте английской и топите беспощадно. Германское командование заверило нас, что в районе движения нашей эскадры их лодок нет и быть не может.
– Да, это так, – кивнул Тирпиц, внимательно слушавший адмирала Ларионова, который переводил на немецкий слова, сказанные Бахиревым, – район, через который пройдет ваша эскадра, полностью очищен от германских подводных лодок.
– В случае встречи с превосходящими силами противника головному дозору следует немедленно уклониться от боя и отойти, – продолжил адмирал Бахирев. – Впрочем, с помощью «Сметливого» вы обнаружите англичан значительно раньше, чем они вас.
За головным дозором на дистанции в пятьдесят кабельтовых и на скорости восемнадцать узлов следует колонна линкоров в следующем порядке: «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск», «Гангут», «Андрей Первозванный» и «Республика». Помните, что любой британский корабль, находящийся на расстоянии залпа вашим главным калибром, есть враг, подлежащий немедленному и безусловному уничтожению. Сами мы боя не ищем и противника не преследуем. Но любую попытку англичан сблизиться с нами будем пресекать силой оружия.
Параллельно колонне линкоров, десятью кабельтовыми восточнее, кильватерной колонной под охраной второго отряда эсминцев следуют корабли особой эскадры: «Ярослав Мудрый», «Смольный», «Иван Бубнов» и «Колхида». Арьергард составит бригада броненосных крейсеров.
Следом за нами, на удалении в двести – двести пятьдесят кабельтовых, будет следовать отряд линейный крейсеров германского Флота Открытого моря, под командованием присутствующего здесь контрадмирала Хиппера. Они вмешаются в сражение лишь в том случае, если англичане окажутся слишком настойчивыми и, при подаче нами предупредительных выстрелов, не удалятся восвояси. В этом случае немецким морякам не только разрешено, но даже предписано преследовать и добивать английские корабли. Мы же, как я уже говорил, не ведем войны с Англией, а только защищаемся от неспровоцированной агрессии королевского флота в нейтральных водах.
– Да, это так, – снова заговорил гросс-адмирал Тирпиц, – я прошу моего друга адмирала Ларионова перевести то, что я сейчас скажу вам, господа, слово в слово. – Тирпиц вздохнул, приложил руку к раненой груди и с волнением произнес: – Пользуясь случаем, я хочу принести свои глубочайшие сожаления о том, что по вине недальновидных политиков германские моряки участвовали в никому не нужной и преступной войне против России. И я сделаю все, чтобы русские и немецкие моряки никогда больше не смотрели друг на друга через прицелы орудий.
Сказав это, старый гросс-адмирал склонил свою седую голову перед командирами русских боевых кораблей. В адмиральском салоне наступило молчание.
– Господа и товарищи, – прервал молчание адмирал Бахирев, – если вам все ясно, и у вас нет никаких вопросов, то я предлагаю вам отбыть на свои корабли и начать подготовку к походу. И помните – спокойно мы сможем себя почувствовать лишь в Кольском заливе. У меня всё.
Со всеми нашими многочисленными делами и хлопотами лишь через восемь дней после нашей первой встречи с полковником Лесковым мне удалось снова с ним увидеться. После того как драконовские меры, предпринятые генералами Маннергеймом и Свечниковым, дали первый результат, и положение в Финляндии более-менее стабилизировалось, следующей по важности задачей стала надежное прикрытие границы бывшего Великого князя Финляндского со Швецией.
На заседании ЦК, посвященном финскому вопросу, Сталин сказал:
– Александр Васильевич, мы хотим поручить выполнение этой задачи вашему старому знакомому, полковнику Лескову. Как вы думаете, он справится, или нам стоит подыскать другие кандидатуры?
Я сказал, что полковник Лесков выполнит поставленную перед ним задачу, после чего вопрос о границе был закрыт, и ЦК перешло к докладу наркомпрода Цюрюпы о снабжении Финляндии продовольствием.
И вот полковник Лесков снова сидит передо мной.
– Андрей Николаевич, – сказал я ему, – за время нашей последней встречи произошло много разных, в том числе и трагических событий, которые все более настойчиво требуют наведения порядка на наших финских рубежах. Вы, наверное, уже слышали о том, что сейчас происходит на территории бывшего Великого княжества Финляндского. Грабежи, убийства, насилие в отношении проживающих там русских – все это привело, в конце концов, к тому, что четыре дня назад там по всей территории было введено осадное положение, а также смертная казнь, которой в Великом княжестве Финляндском не было с момента присоединения его к Российской империи.
Советское правительство назначило уполномоченным по наведению порядка в Финляндии генерала Маннергейма. Он уроженец тех мест и пользуется среди всех слоев местных жителей большим авторитетом. Все силовые действия по восстановлению в Финляндии спокойствия и прекращения смуты осуществляют части расквартированного в Финляндии Второго корпуса Красной гвардии, которым командует генерал-майор Свечников Михаил Степанович.
Жесточайшими мерами частям Красной гвардии удалось прекратить погромы и бесчинства, резню и насилие. Но полное умиротворение края, к сожалению, пока еще не наступило. И во многом из-за того, что границы между территорией бывшего Великого княжества Финляндского и королевством Швеция в настоящий момент практически нет. То есть она существует на карте, а на деле через нее шляются взад-вперед все кому не лень. В том числе осуществляется беспрепятственный провоз оружия, которым потом убивают русских людей и местных жителей, из числа тех, кто не согласен с лозунгом националистов: «Финляндия – только для финнов». Из Швеции на советскую территорию свободно переходят так называемые «добровольцы», а по сути дела убийцы, готовые резать русских во имя идеи «Великой Суоми». Андрей Николаевич, необходимо навесить на границу надежный замок, и товарищ Сталин считает, что заняться этим придется именно вам.
– Александр Васильевич, – сказал полковник Лесков, внимательно выслушавший мой несколько затянувшийся монолог, – я уже читал в газетах о том, что творилось в последнее время в Финляндии. И полностью с вами согласен – нужно как можно быстрее перекрыть границу со Швецией. Иначе трудно будет покончить с царящими в тех краях грабежами и убийствами. Злоумышленники, как вы говорите, получают из-за кордона оружие и в случае опасности скрываются от правосудия на территории Швеции, а оттуда, как с Дону, выдачи нет. Александр Васильевич, я хочу вас спросить – с чего именно вы предлагаете начать? Ведь для надежной охраны границы потребуются немалые силы, обученные люди, ну и, конечно, немалые расходы.
– Все вам будет для этого выделено, Андрей Николаевич, – успокоил я полковника Лескова. – Насчет обученных людей, правда, не так все просто. Но мы хотели бы попросить вас помочь нам их найти. Прикиньте – кого из бывших ваших сослуживцев можно будет привлечь к пограничной службе. Со своей стороны генерал Свечников выделит вам бойцов, которые на первом этапе, до полного укомплектования штата погранокруга – такое теперь название станут носить части по охране границы, расквартированные в Финляндии, – будут непосредственно охранять границу и бороться с прорывающимися к нам шайками вооруженных злоумышленников. Необходимо также наладить контакт с местными жителями. Это будет сделать не так-то просто. Ведь многие из них десятилетиями промышляли контрабандой, и вряд ли они будут довольны тем, что им теперь станет сложно пересекать границу.
Но вы переговорите с представителем ЦК партии большевиков в Финляндии товарищем Эйно Рахья. Он поможет вам своими местными людьми, противниками националистов, которые знают язык, нравы и местность, в которой вам придется налаживать пограничную службу. Что же касается материального обеспечения, то скажу кратко – оно будет. Причем гораздо более серьезное, чем то, что было у вас во времена вашей службы в Первой Петербургской бригаде пограничной стражи.
– Я вижу, Александр Васильевич, – с уважением сказал полковник Лесков, – что новое правительство России взялось всерьез за безопасность государства. Что ж, я рад этому. Действительно, у меня в Петрограде много знакомых по службе в Первой бригаде пограничной службы. И я, признаюсь вам, после нашей первой встречи заглянул в гости к кое-кому из них, побеседовал о перспективах дальнейшей службы. После того, как советское правительство начало энергично изживать самые одиозные последствия керенщины и восстанавливать единство державы, большинство из моих бывших сослуживцев готово служить новой России.
– Вот и отлично, – сказал я. – А теперь я познакомлю вас, Андрей Николаевич, с вашим новым начальником. Как я уже говорил, пограничная служба теперь будет подчиняться не Министерству финансов, а Народному комиссариату внутренних дел – своего рода министерству, которое занимается у нас безопасностью государства. Так что нас уже ждет для беседы нарком внутренних дел товарищ Дзержинский.
Мы с полковником вышли из моего кабинета и отправились к «Железному Феликсу».
Дзержинский принял полковника Лескова радушно. После моего первого разговора с ним он уже навел справки об Андрее Николаевиче и получил о нем самые благоприятные отзывы.
– Присаживайтесь, товарищ Лесков, – сказал Дзержинский, – как я полагаю, товарищ Тамбовцев уже ввел вас в курс наших дел.
– Да, Феликс Эдмундович, – ответил полковник, с любопытством осматривая кабинет советского министра. Обставлен он был бедно – в прежние времена кабинет какого-нибудь чиновника уездного масштаба выглядел намного презентабельнее.
– Товарищ Дзержинский, – сказал Лесков, – я готов прямо сейчас приступить к оборудованию границы со Швецией. Как мне только что заявил товарищ Тамбовцев, для этого мне незамедлительно будет выделена необходимая помощь людьми, материалами и деньгами.
Дзержинский кивнул, зябко поежился, и набросил на плечи шинель – в его кабинете было довольно прохладно.
– Андрей Николаевич, – сказал нарком, – а как вы относитесь к нашему предложению подчинить пограничников Наркомату внутренних дел? Ведь во времена Российской империи пограничной стражей руководило Министерство финансов… В этом был определенный резон, ведь граница – это таможня, а таможенные сборы шли в казну государства.
– Я считаю, Феликс Эдмундович, – немного подумав, ответил Лесков, – что это правильное решение. И таможня тоже не должна быть вне сферы интересов вашего, как вы говорите, НКВД. Если бы через границу злоумышленники везли только контрабанду… Мы задерживали транспорты с оружием, взрывчаткой, антиправительственной литературой. А это уже не сравнительно безобидная контрабанда, и подобными грузами должны заниматься службы, отвечающие за безопасность государства. И еще. Я вспоминаю свою службу в Первой бригаде пограничной стражи. Сколько у нас было недоразумений и склок с жандармами, которые подчинялись не Министерству финансов, а Министерству внутренних дел. Из-за этого злоумышленникам часто удавалось избежать правосудия. К тому же жандармское начальство порой не ладило с нашим, пограничным, и вместо помощи норовило подставить нам ножку. Если же мы и те службы, которые в вашем, Феликс Эдмундович, ведомстве выполняют функции жандармов, окажутся под одним хозяином, то работать тогда всем будет намного легче.
– Я рад, что вы так считаете, Андрей Николаевич, – улыбнувшись, сказал Дзержинский. – Я полагаю, что Александр Васильевич познакомит вас с некоторыми новыми аспектами вашей службы, – тут Феликс Эдмундович выразительно посмотрел на меня, из чего я сделал вывод, что настало время объяснить полковнику Лескову – кто мы и откуда.
– Товарищ Тамбовцев, – сказал Дзержинский, – я попрошу вас не позднее чем послезавтра доставить вертолетом товарища Лескова в Гельсингфорс, для того, чтобы он сразу же занялся укреплением границы. А вы, Андрей Николаевич, не теряя времени, на выделенном в ваше распоряжение автомобиле еще раз посетите своих бывших сослуживцев и окончательно определите – кто из них сможет в самое ближайшее время вместе с вами первым же рейсом отправиться к новому месту службы. И напишите на мое имя докладную записку, в которой укажите перечень всего необходимого вам для обустройства границы.
– Александр Васильевич, – Дзержинский выразительно посмотрел на меня, – помогите товарищу Лескову. Ну, и побеседуйте с ним о некоторых событиях последнего времени, которые так неожиданно изменили нашу историю. А также подберите для него советника из ваших коллег, которые помогли бы Андрею Николаевичу справиться с порученным ему делом. В общем, как говорят на родине наших с вами общих предков: «Напшуд! – Вперед!»…
Контр-адмирал сэр Уильям Пэкинхэм находился в состоянии полного смятения и внутреннего раздрая. Вскрытая британской разведкой операция германского флота по высадке крупного десанта на побережье Фландрии началась на два дня раньше срока. Специалисты из комнаты «№ 40» сообщили, что германский Флот Открытого моря покинул свои базы, и теперь линкоры и линейные крейсера кайзера Вильгельма движутся на запад, активно ведя между собой переговоры по радио. Они сопровождают десантную армаду, какой, наверное, еще не видел мир. Целая армия может внезапно высадиться в тылу наших войск для того, чтобы добиться решающего перелома во всей кампании на Западном фронте. Как будто гуннам мало того разгрома, который им устроили русские у острова Эзель. Похоже, они жаждут потерпеть поражение уже от британского королевского флота, и в куда большем размере.
Одновременно русская эскадра, совершающая переход из Балтики в Мурманск, тихо, чисто по-английски, под покровом ночи покинула порт Брюнсбюттель и, соблюдая режим радиомолчания, растворилась в просторах Северного моря. Пока никаких сведений о ней не поступало. Но несколько вспомогательных судов блокадной завесы, а также прикрывавший ее легкий крейсер «Фаэтон» вдруг перестали выходить на связь, чем встревожили британское командование. Похоже, что русская эскадра на максимальной скорости рвалась на север, сокрушая все на своем пути. Новый русский вождь с весьма характерным партийным псевдонимом «Стилмен» плевать хотел на все негласные договоренности британцев с прежним русским правительством.
Приказ главнокомандующего Гранд Флитом сэра Дэвида Битти был ясным и не допускал двоякого толкования. Все линкоры, включая 5-ю эскадру быстроходных линкоров контр-адмирала Эван-Томаса, должны немедленно покинуть свои базы и на полной скорости направиться на юг, на перехват и уничтожение главных сил германского Флота Открытого моря. Несмотря на то, что гунны имеют довольно значительную фору во времени, на этот раз ничто уже не спасет их от расплаты и полного уничтожения.
Перехватить и уничтожить рвущихся на север русских, наказать их за своевольство было поручено именно ему, контр-адмиралу Уильяму Пэкинхэму и его эскадре линейных крейсеров. Расчеты, которые были сделаны в оперативном штабе Гранд Флита, говорили о том, что только линейные крейсера и сопровождающие их легкие силы, двигаясь на полной скорости, сумеют перехватить русских на широте Бергена. И к черту то, что правительство Сталина не воюет с Британией. Пусть судьбу схватки решит сила. Ведь, как говорили древние – горе побежденным.
В эти минуты контр-адмирал Пэкинхэм не вспомнил о печальной судьбе потопленных в Кольском заливе «Дредноута» и «Ланкастера» и не подумал о том, что военное счастье переменчиво. Ведь он боевой адмирал, а не тыловая крыса, как адмиралы Томас Кемп и Генри Френсис Оливер, которым большевики устроили западню у Мурманска.
Около двух часов дня контр-адмирал Пэкинхэм поднялся на борт своего флагманского линейного крейсера «Лайон», в боевой рубке которого во время Ютландского сражения находился сам сэр Дэвид Битти. Пары разведены, команда на борту, курс проложен. С каждой минутой противник уходит все дальше на север, так что – вперед и только вперед.
Вслед за флагманом с внутреннего рейда начали вытягиваться и другие линейные крейсера: «Тайгер», «Оустрелиа», «Нью Зеланд», «Инфлексибл», «Индомитебл». Перед основными силами, подобно гончим, мчащимся перед охотниками, в море вышли вторая и третья эскадры легких крейсеров: «Саутгемптон», «Бирмингем», «Ноттингем», «Дублин», «Фалмут», «Ярмут», «Биркенхед», «Глочестер». Славные имена, которыми гордится вся Британия.
Конечно, бесследное исчезновение «Фаэтона» встревожило командование Гранд Флита. Но потом было решено, что тому какая-нибудь трагическая случайность, например, сорвавшаяся с якоря мина или, что вполне вероятно, поломка корабельной радиостанции, которые были еще весьма ненадежны. Легкий крейсер «Галатея» получил приказ сняться со своей позиции в блокадной линии и проверить, что могло произойти с его несчастным близнецом.
Глубины Северного моря в том месте, где исчез «Фаэтон», невелики, и торчащие над серыми водами мачты потопленного корабля будут со временем обнаружены и станут надгробным памятником двум с половиной сотням британских военных моряков. И никто уже не расскажет, как обнаруженный радаром в полной темноте крейсер был уничтожен парогазовой торпедой с наведением на кильватерный след.
Вспомогательные суда, расстрелянные русскими крейсерами с корректировкой по радиолокатору, и вовсе исчезли бесследно. Блокадная сеть была прорвана, в образовавшуюся брешь добыча выскочила на оперативный простор.
Несчастья стали преследовать британский флот почти сразу же после выхода из базы. Новейший линкор «Барнхэм», возглавлявший передовой отряд линейных сил Гранд Флита, на траверзе Петерхэда у побережья Шотландии напоролся на выставленное немецкими подводными лодками минное заграждение.
Одна якорная мина, конечно, не способна потопить современнейший линкор. Но прежде «Барнхэм» ухитрился задеть своим огромным корпусом аж четыре мины подряд. Германские подводные минзаги ставили свои заграждения в два ряда с небольшими интервалами. Они как будто знали, что сэр Дэвид Битти будет гнать свое соединение на полной скорости по самому кратчайшему маршруту. Как уже было сказано, в этот раз немцы, под руководством гросс-адмирала Тирпица и, отчасти, адмирала Ларионова, подошли к подготовке этой операции со всей серьезностью, с какой немцы подходили к подобным делам. И результат был налицо.
Когда осел фонтан последнего минного взрыва, британский линкор чуть накренился на левый борт, внешне выглядя почти невредимым. Но через несколько минут неожиданно грянул ужасающей силы взрыв, разорвавший «Барнхем» на куски. Все произошло точь-в-точь, как это случилось 25 ноября 1941 года нашей истории, когда после атаки германской подлодки U-331 в Средиземном море линейный корабль взлетел на воздух. И неважно, что в том случае причиной гибели корабля были торпеды, а в этот раз его погубили мины. Для тысячи двухсот моряков и контр-адмирала Эван-Томаса это уже было но. А взрыв произошел, скорее всего, из-за вызванного подрывами на минах пожара в пороховом погребе и последующей за ним детонации боезапаса. Картузное заряжание – эта ахиллесова пята британских линкоров и линейных крейсеров уже не раз становилась причиной их гибели. Как в том варианте истории, так и в этом.
Но неприятности линейных сил, вышедших в боевой поход, на этом не закончились. Следующий в кильватерной колонне линейный корабль «Вэлиент», отворачивая от минного поля, на котором только что подорвался флагман, все же зацепил корпусом одну мину, и вместо охоты на германский Флот Открытого моря был вынужден с черепашьей скоростью в сопровождении эсминцев направиться на ремонт в Росайт.
Уже ночью, почти у самого входа в базу, «Вэлиент» умудрился напороться на тайно выставленную немецким минзагом мину. Он чудом избежал печальной судьбы «Барнхема», сел днищем на грунт и вышел из строя больше чем на год.
Забегая вперед, скажем, что и другие британские линкоры никакого противника так и не увидят. Когда вице-адмирал Битти поймет, что его одурачили, то будет уже поздно спасать то, что в принципе спасти уже было невозможно. Но это уже отдельная история.
А пока эскадра линейных крейсеров под командой контр-адмирала Уильяма Пэкинхэма на максимальной скорости мчится на восток, навстречу своей судьбе. Британский адмирал стремился первым оказаться на месте битвы. Тогда можно будет воспользоваться своим численным преимуществом и сделать противнику «Кроссинг Т», остановить его рывок на север и разгромить, не дав вражеским кораблям развернуться в боевой порядок.
Не дурак был сэр Уильям Пэкинхэм, совсем не дурак. Все бы возможно так и произошло, если бы британское соединение, состоящее из линейных крейсеров, идущее полным ходом, не было бы обнаружено самолетом-разведчиком Су-33.
Вскоре информация о том – где и когда британцы пересекут курс Балтийской эскадры Красного флота, была передана на русский флагман «Рюрик-2» и германский флагман «Фон дер Танн». Колебания вице-адмирала Бахирева после получения этого сообщения были недолгими. С «Рюрика» он перешел на «Ярослава Мудрого». Потом, оставив вспомогательные корабли под защитой броненосцев, крейсеров и эсминцев, русские линкоры увеличили ход до предельного, стремясь использовать фору и оказаться на месте грядущего сражения раньше англичан. В любом случае, в бою все будут решать только великолепные двенадцатидюймовки русских линкоров производства Обуховского завода, с их стволами длиной пятьдесят два калибра, и рожденные русским инженерным гением почти полутонные фугасные и бронебойные снаряды к ним. Великолепные качества русской морской артиллерии усилят радары «Ярослава Мудрого» и базирующийся на нем вертолет ДРЛО КА-31.
Следом за русскими линкорами увеличили ход и германские линейные крейсера. Немцы тоже неожиданно поняли, что на этот раз игра пойдет по их правилам. Всё или ничего!
Там, снаружи, царила непроглядная ночь, задувал свежий северо-западный ветер, температура воздуха была чуть выше нуля, волнение четыре балла. А в главном командном центре сторожевого корабля «Ярослав Мудрый» горел неяркий свет, кондиционер поддерживал комфортную температуру плюс семнадцать, и каждый был занят своим делом. Бульб, скуловые рули и успокоители качки позволяли этому небольшому кораблю чувствовать себя уверенно даже на океанской волне.
Вице-адмирал Бахирев тоже был здесь и просто не находил себе места. Ударное соединение эскадры уже два часа как вошло в район предполагаемой встречи с британскими линейными крейсерами, снизило скорость до экономной. А тех не было ни слуху ни духу. С высотного разведчика час назад поступило сообщение о том, что британцы уже на подходе и следуют прежним курсом. Михаил Коронатович уже несколько раз хотел было попросить командира «Ярослава Мудрого» капитана 2-го ранга Юлина поднять в воздух разведывательный вертолет и осмотреть окрестности. Удерживало его от этого только нежелание расходовать ценный боевой ресурс.
И вот, когда напряжение в командном центре дошло до предела, а вице-адмирал Бахирев допивал уже второй стакан адмиральского чая, к нему подошел Виктор Петрович Юлин.
– Михаил Коронатович, – сказал он, – они, наконец, появились… «Кошки» адмирала Фишера на всех парах летят навстречу своей гибели…
– Да, и где они!? – встрепенулся Бахирев, чуть не расплескав горячий ароматный напиток.
– Именно там, где мы и предполагали, – ответил Юлин, – дистанция чуть меньше двадцати миль, направление вест-вест-зюйд, курс ост-ост-норд. То есть британцы все еще надеются перехватить нас. Скорость, правда, у них уже не та, что была вначале. Никаких двадцати семи узлов, а от силы двадцать четыре. Впрочем, Михаил Коронатович, прошу вас пройти со мной…
– Идемте, идемте, – возбужденный адмирал «Коронат» залпом допил свой чай и передал стакан вестовому Качалову, который повсюду следовал за ним, как нитка за иголкой.
– Товарищ капитан второго ранга, только что обнаружена шестая цель, – не оборачиваясь, доложил мичман, сидящий за дисплеем РЛС «Фрегат-МА».
– Прекрасно, – стараясь скрыть волнение, ответил Юлин. – Ну что же, Михаил Коронатович, пришел и ваш час – дирижируйте.
Вице-адмирал Бахирев пропустил мимо ушей столь явное нарушение субординации. Он понимал, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и что в момент, когда надо быстро и решительно принимать решения, строевым уставом можно и пренебречь.
– Как, как вы сказали, Виктор Петрович? – спросил он. – Дирижировать?
– Именно так, – ответил кавторанг Юлин, – в полном вашем распоряжении первоклассный «духовой оркестр» из сорока восьми «иерихонских труб» производства Обуховского завода. Если добавить к нему и нашу рок-группу электронных инструментов, то для кое-кого зазвучит похоронный марш.
– Да вы, как я погляжу, батенька, настоящий поэт, – рассмеялся Бахирев, – а скажите, как бы в такой ситуации поступили бы вы?
– Я?! – кавторанг Юлин подвел вице-адмирала Бахирева к дисплею БИУСА. – Знаете, во времена моего кадетства в Морском корпусе, тактику линейных боев преподавали, мягко выражаясь, факультативно, в порядке изучения общей военно-морской истории. Некоторые преподаватели уже и подзабыли, что это за зверь такой линейный крейсер. Так что, Михаил Коронатович, давайте подумаем вместе. Ну, если брать классику морских сражений, то кроссинг «Т» мы им уже почти сделали. Предлагаю попробовать использовать преимущество в дальнобойности ваших орудий, и после охвата головы вражеской колонны, открыть огонь полубронебойными снарядами всем отрядом по головному, на максимальных углах возвышения и максимальных зарядах.
– Простите, Виктор Петрович, а почему именно полубронебойные, а не бронебойные или фугасные? – поинтересовался Бахирев.
Юлин хмыкнул:
– А потому, Михаил Коронатович, что фугас при попадании, скорее всего, даст преждевременный разрыв или расколется. Фугасами рекомендуется прицельно стрелять с относительно небольших дистанций, желательно вдоль корпуса противника, как это было сделано во время отражения нападения «Дредноута» на Мурманск. Там оптимально соотношение скользящего удара снаряда, как бы надрезающего броню, и силы фугасного взрыва, превращающего этот нарез в пролом. Бронебойный снаряд, разумеется, всем хорош, но он рассчитан на пробитие очень толстой брони, и поэтому несет очень мало тротила.
А шкурки «на спинке» у британских «кошек» очень тонкие – от 25 до 65 миллиметров. Угол встречи будет достаточно велик, и у полубронебойного снаряда при попадании в палубу большой шанс заброневого разрыва. А это совсем другие повреждения… К тому же близкие падения при накрытии не поднимут столб воды, как фугасы, и не уйдут камнем на дно, как бронебойные снаряды, а, взведясь при ударе об воду, рванут с замедлением на некоторой глубине, нанеся подводной части вражеского корабля дополнительные повреждения. Если падение будет рядом с бортом, то это будет немалый ущерб, если чуть в отдалении, то ущерб поменьше.
Главное же заключается в том, что на прямые попадания мы можем рассчитывать только для трех-пяти процентов выпущенных снарядов, а вот близких падений будет куда больше, до половины всего залпа. И еще бабушка надвое сказала, что для англичан окажется страшнее. Мы же, со своей стороны, поможем вам сделать так, чтобы британцы всегда были в центре эллипса рассеивания…
Вице-адмирал Бахирев кивнул головой: – Теперь я вас понял, Виктор Петрович! Пожалуй, мы сделаем все так, как вы только что сказали. Поднимайте эту, как вы выражаетесь, вертушку, и дайте мне связь с линкорами. Мы начинаем.
Русская эскадра почти охватила голову британской эскадры, заняв наиболее удобную позицию для боя. Полный же охват наступит чуть позже, после третьего или четвертого залпа. С кормы «Ярослава Мудрого», занявшего позицию чуть впереди и левее строя русских линкоров, поднялся в воздух вертолет дальней радиолокационной разведки Ка-31. Центральные посты линкоров были оборудованы радиоприемниками, настроенными на волну связи с оператором радара на вертолете. Ка-31 подлетел к «Севастополю» и на высоте около километра, уравняв с ним скорость, выпустил антенну. На такой высоте радиус его обзора для надводных целей типа линейный крейсер составлял более семидесяти пяти миль, и поле боя будущего сражения он видел, как в компьютерной игре. Дополнительно информация также могла поступать и с «Ярослава Мудрого», который тоже видел всю картину, но уже под несколько другим углом и на меньших дистанциях.
– «Тигры», я «Поводырь», – услышали в наушниках старшие артиллерийские офицеры русских линкоров. – Привязка к «Тигру-один». Навожу на головного, дистанция сто тридцать кабельтовых, дирекционный – двести шестьдесят пять градусов.
Руки старших артиллерийских офицеров задвигались, вводя данные в механические счетные устройства системы управления огнем Гейслера. На «Севастополе», проходившем под позывным «Тигр-1», старший штурман не вмешивался в наведение орудий, на остальных линкорах были внесены поправки на положение корабля относительно мателота.
И после некоторой паузы, донеслось долгожданное:
– «Тигру-один» пристрелочный залп из четырех стволов. Снаряд полубронебойный, заряд полный. С богом!
Нажав кнопку ревуна и дождавшись грохота залпа, старарт «Севастополя» старший лейтенант Зарубин включил секундомер. Томительный бег стрелки по циферблату. Пока двенадцатидюймовый снаряд летит на полную дальность, можно, если поспешить, конечно, успеть выкурить папиросу. Конечно, сам он всплесков от падений снарядов не увидит, их скроют расстояние и висящая над морем дымка. Но ТОТ, КОТОРЫЙ НАВЕРХУ, именуемый «Поводырем», должен видеть всё.
Наконец «Поводырь» снова заговорил:
– Внимание, всем «Тиграм», репер удачен. Ноль два левее по целику, дальность прежняя, полными залпами по четыре снаряда на ствол беглый огонь.
Находящийся на «Ярославе Мудром» Бахирев увидел яркие, быстро погасшие точки, обозначающие всплески снарядов пристрелочного залпа, понял, насколько близко они легли к цели, и… одобрил авантюрное вроде бы решение оператора станции наведения, давшего команду бить полными залпами уже после одного пристрелочного… Такого удачного момента может больше и не представиться.
Русские линкоры содрогнулись от могучих залпов, отправивших к цели сорок восемь снарядов. Потом прогремел второй залп, третий, четвертый…
Для командования британской эскадры четыре огромных столба воды, поднятых упавшими с небольшим недолетом снарядов пристрелочного полузалпа «Севастополя», стали неприятным сюрпризом. С ходу все пошло так, как не ожидали адмиралы Ройял Нэви. Шли себе шли, никого не трогали, а тут вдруг некто невидимый и всевидящий начертил на аспидно-черной воде Северного моря огненные словеса «Мене, текел, фарес».
Как ни вглядывались во тьму сигнальщики «Лайона» и других британских линейных крейсеров, они так ничего и не увидели, кроме непроглядного мрака, в котором, как мухи в паутине, вязли белые яркие лучи боевых прожекторов. Вспышка, подобная зарнице далекой грозы, пробившаяся сквозь туманную дымку, где-то там далеко, прямо по курсу, чуть ли не за линией горизонта, привела британского командующего в состояние, близкое к шоку.
Неизвестно кто неизвестно каким образом вел по английским кораблям фантастически меткий огонь. И теперь речь шла уже не о победе, а о спасении. Разное рассказывали про эскадру адмирала Ларионова. Часто эти рассказы напоминали небылицы. Но тем не менее корабли таинственной русской эскадры с равным успехом оказывались там, где противостоящий ей и кораблям бывшего императорского флота враг, будь то немцы или даже англичане – вспомним беднягу «Дредноута», – терпели сокрушительное поражение.
Как бы то ни было, но команда резко положить штурвал на правый борт для того, чтобы энергичным маневром выйти из-под обстрела, запоздала. Сэр Уильям Кристофер Пэкинхэм не успел еще открыть рот, чтобы отдать ее командиру линейного крейсера кэптену Чертфилду, как «Лайон» вдруг оказался в эпицентре рукотворного тайфуна, причиной которого стали падающие откуда-то с черных небес русские двенадцатидюймовые полубронебойные снаряды.
Чудом уцелев на открытом мостике линейного крейсера в первые секунды этого светопреставления, британский адмирал с ужасом наблюдал за тем, что происходило. Прямые попадания в «Лайон» начались практически сразу. На крутых траекториях сверхдальнобойного обстрела русским снарядам противостоял не толстый бронепояс и не менее толстые лобовые проекции башен главного калибра и боевой рубки, а тонкие – не более трех дюймов – бронепалуба и крыши боевой рубки и башен, изготовленные к тому же из экстрамягкой незакаленной никелевой стали. Такой материал был выбран не случайно. Расчет конструкторов основывался на том, что вражеские снаряды будут попадать в горизонтальные элементы бронирования под очень острыми углами. Экстрамягкая сталь должна была не треснуть, а пружиня дать снаряду уйти на рикошет.
Впрочем, даже в этом случае часто случались накладки. Например, германский 280-мм снаряд, отрикошетивший от крыши башни главного калибра британского линкора, заодно срывая болты крепления, сдвинул ее со своего законного места и повернул вокруг оси на пятнадцать градусов. Вот тут вполне можно употребить выражение: «Крыша поехала».
Но в данном случае все происходило совершенно по-другому. Русские снаряды падали на британский линейный крейсер под углом, близким к шестидесяти градусам к нормали. Иногда они попадали в толстые лобовые проекции, но чаще перед ними оказывались до смешного тонкие трехдюймовые элементы горизонтального бронирования.
Как в свое время показали полигонные испытания русского снаряда образца 1911 года, на дистанциях стрельбы, близкой к предельной, он был способен поражать горизонтальную броню до пяти с половиной дюймов. На «Лайоне» такой брони не было. Как известно из истории, британские корабли вообще обладали недостаточным горизонтальным бронированием, из-за чего и гибли почем зря. Особо от слабости бронирования страдали британские линейные крейсера, чья защита была принесена в жертву скорости. Достаточно вспомнить недостроенный еще в этой реальности линейный крейсер «Худ», погибший от одного-единственного снаряда с «Бисмарка». Такая же печальная судьба была у британских линейных крейсеров, потопленных в Ютландском сражении.
Сам «Лайон» в том сражении уцелел чудом. Но сегодня это чудо не повторилось. Все решили точный расчет и наведенные по радару превосходные русские орудия Обуховского завода. Ну, и еще выучка русских морских артиллеристов и число стволов в залпе. В течение двух с половиной минут линейный крейсер «Лайон» из грозного боевого корабля превратился в беспомощно ковыляющую по волнам горящую развалину.
На протяжении боя при Доггербанке в «Лайон» попало шестнадцать летящих по настильной траектории германских 305– и 280-мм бронебойных снарядов. Он был тяжело поврежден, едва не погиб, и был вынужден покинуть строй, уступив свое место менее поврежденным собратьям. В битве у Бергена чертова дюжина русских полубронебойных снарядов поразила «Лайон» в самые уязвимые места всего в течение двух с половиной минут.
Попавший в бак снаряд, прямо перед башней «А», пробил полуторадюймовую баковую палубную броню. После чего этот же снаряд чуть изменил свою траекторию и взорвался у внутренней части бронепояса левого борта, что привело к вспучиванию бронеплит, разрушению тиковой подкладки и образованию трудноустранимой течи. Началось затопление трех первых отсеков. Положение усугубилось и тем, что почти одновременно с внутренним взрывом еще два снаряда вошли в воду рядом с бортом и рванули на глубине около восьми метров, попутно обрушив на бак британского линейного крейсера пару-тройку тонн ледяной морской воды. И это было только начало.
Мгновение спустя – попадание в палубу сразу за первой трубой и взрыв в носовой кочегарке. Почти одновременно – снаряд, попавший в барбет башни «А». Взрывом шестидесяти килограммов тротила барбет вмяло и перекосило, а башня весом примерно в восемьсот тонн сдвинулась с катков и вышла из строя. Четвертый снаряд пробил крышу правого бакового каземата противоминной артиллерии и, взорвавшись внутри, вызвал детонацию боекомплекта первых выстрелов. Пятый снаряд под довольно острым углом ударил в скос крыши башни «X», взвел взрыватель, но, не сумев зацепиться, дал рикошет, разорвавшись между стволами башенных орудий. Семидесятипятитонные стволы вырвало из цапф и развело в стороны. Шестой снаряд ударил в переднюю стенку боевой рубки, скользнул по ней и взорвался в зазоре между рубкой и тыльной частью башни «Р». Седьмой снаряд пробил среднюю дымовую трубу и разорвался над палубой, забросав все вокруг крупными и острыми, как бритва, осколками.
Восьмой снаряд снова ударил в боевую рубку, но на этот раз не в толстую переднюю стенку, а в тонкую трехдюймовую крышу. Легко проткнув экстрамягкую никелевую сталь, «его двенадцатидюймовое путиловское величество» проникло в святая святых британского линейного крейсера и взорвалось, отправив большую часть командного состава британского корабля прямиком в сундук Дэви Джонса. Уильям Кристофер Пэкинхэм услышал страшный грохот и почувствовал, как палуба ударила его в ноги. С высоты мостика он увидел неровную дыру с загнутыми зазубренными краями, а внутри нее уже разгоралось жаркое чадное пламя.
Временно потерявший управление «Лайон» стал совершать циркуляцию влево, будто пытаясь этим маневром выйти из-под огня. И тут же он получил новые смертельные попадания. Девятый снаряд, пробивший верхнюю и главную бронепалубы, прошел наискось от правого до левого борта и взорвался в левом отделении главных машинных холодильников. Десятое попадание вызвало пожар в нефтяных танках, а одиннадцатое – полностью уничтожило камбуз вместе с корабельным коком и его подручными.
Самые тяжелые повреждения нанес двенадцатый снаряд, наискось пробивший крышу уже поврежденной башни «X» и взорвавшийся в ее перегрузочном отделении, что вызвало пожар в пороховом погребе. Во время Ютландского сражения «Лайон» уже чуть было не погиб из-за такого же попадания в башню «Q». Такого же, но не совсем. На этот раз у команды получилось затопить только снарядный погреб, а порохового отделения волна огня достигла раньше, чем кто-то что-либо успел сделать. Или, возможно, они уже все были там мертвы – теперь этого не узнает никто.
Контр-адмирал Пэкинхэм увидел поднимающуюся в небо ослепительную вспышку кордитного пламени, на мгновение осветившую все вокруг на несколько миль. Стало светло, как днем. Смертельно раненный «Лайон» описывал пологую циркуляцию, постепенно все более и более кренясь на левый борт. Потом напора раскаленных газов не выдержали клинкетные двери в бронированных переборках, и, пройдя через отделения главных холодильников и кормовых кочегарок, волна огня вызвала пожар в подбашенном отделении башни «Q». Несколько минут спустя прогремел взрыв хранящегося там боезапаса.
Но еще раньше, когда накренившийся «Лайон» еще чудом держался на воде, адмирал Пэкинхэм успел увидеть, как взрывается следующий вторым в колонне линейный крейсер «Тайгер». Всего один снаряд, упавший с сильным перелетом, и вот оно – «золотое попадание».
В самом начале боя британская эскадра потеряла два боевых корабля, так и не видя противника и не имея возможности достойно ему ответить. Даже днем в условиях хорошей видимости британские корабли, обладающие превосходной дальнобойной артиллерией, из-за несовершенства оптических приборов наблюдения были вынуждены сражаться на крайне невыгодных для себя дистанциях 60–80 кабельтовых. Ибо на большем расстоянии противника просто невозможно было разглядеть.
После гибели флагмана и второго следовавшего за ним корабля уцелевшая часть эскадры, ведомая принявшим на себя командование контр-адмиралом Худом, выполнила разворот «все вдруг» и строем растянутого пеленга на полных ходах устремилась на юг, подальше от неминуемой гибели. Эти британцы еще не знали, что спасаясь от одной опасности, они мчались прямиком в объятия отряда германских линейных крейсеров адмирала фон Хиппера.
Сегодня мне придется заняться своими прямыми обязанностями. Ведь, кроме разных шпионско-политических дел, я был еще и руководителем созданного недавно советского информационного агентства ИТАР.
И когда известный американский журналист, член социалистической партии Североамериканских Соединенных Штатов Джон Сайлас Рид снова обратился к нам с просьбой о встрече с руководством Советской России, мне пришлось организовывать эту самую встречу.
Со Сталиным Джон Рид уже имел возможность беседовать в октябре 1917 года, когда власть только что перешла от правительства Керенского к партии большевиков. Интервью, которое он тогда взял у нового русского премьера, было перепечатано самыми известными мировыми информационными агентствами. Но тогда большевики и глава их правительства были еще «вещью в себе». К тому же мало кто верил в то, что они сумеют удержать власть.
С того момента случилось множество самых разных событий, и ход мирового политического процесса изменился до неузнаваемости. В канун нового 1918 года можно уже было подводить и первые итоги.
Сейчас, после того как были посрамлены многочисленные газетные пророки и политические пифии, предрекавшие падение советской власти через неделю-другую, интерес к правительству Сталина вырос неимоверно. А посему многие иностранные журналисты наперегонки искали любую возможность взять интервью у председателя Совнаркома и у главы ВЦИК. Но я встречал их первым и, как неофициальный пресс-секретарь советского правительства, под тем или другим предлогом отказывал им. Зато они ежедневно получали подготовленные в ИТАР пресс-релизы и время от времени под моим чутким руководством встречались с тем или иным советским наркомом.
Это была моя сознательная позиция – встречу с высшим руководством Страны Советов следовало заслужить. Ведь большая часть той информации, которую иностранные журналисты получали от нас, впоследствии бессовестно перевиралась на страницах печатных изданий, которые они представляли. К тому же под личиной журналиста частенько скрывался профессиональный разведчик, о чем я знал, что называется, не понаслышке.
Самых наглых и злобных лжецов из числа зарубежной пишущей братии мы регулярно выдворяли за пределы Советской России, запрещая им въезд в течение пяти ближайших лет. Скоро представители «второй древнейшей профессии» поняли, что писать пасквили на власть большевиков – себе дороже, и стали более ответственно относиться к получаемой от нас информации. Так образовался своего рода «Таврический пул» – группа журналистов, которая получала самую свежую информацию о положении дел в Советской России и которую допускали туда, куда остальные их коллеги даже и не мечтали попасть.
Естественно, что в числе таких счастливчиков неизменно оказывался Джон Рид. И это было не случайно. Он писал хорошие объективные материалы, которые охотно перепечатывали в зарубежных изданиях. И еще – он был человеком храбрым и рвался туда, где стреляли и легко можно было получить пулю в лоб.
Кстати, я не удивился, когда узнал, что Джон Рид оказался в числе журналистов, добровольно поехавших под Ригу, прямо с фронта давать информацию о германском наступлении и о контрударе русской армии. Там он посмотрел на новую войну, которую не была похожа на ту полупартизанскую гражданскую войну, которую он наблюдал во время своей поездки в Мексику. Потом, когда отгремели пушки и за дело взялись дипломаты, он же подробно освещал все перипетии переговоров в Риге, закончившихся подписанием мирного договора между Германской империей и Советской Россией.
И вот Джон Сайлас Рид снова в Таврическом дворце, и я сопровождаю его в кабинет председателя Совнаркома, где, собственно, и состоится беседа со Сталиным. Встретив нашего гостя у подъезда, я не стал говорить, что его ждет приятный сюрприз. Но, когда мы вошли, он сразу все понял. В кабинете находился не только Сталин. Чуть наискось от него на мягком кожаном диване сидел Владимир Ильич Ленин, председатель ВЦИК и, следовательно, глава законодательного органа власти Советской России.
Дело в том, что, прочитав книгу Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», Ильич очень захотел встретиться с ее автором. И вот встреча эта, к обоюдному удовольствию, наконец, состоялась.
Джон Рид в быту довольно сносно изъяснялся по-русски, поэтому беседа шла без переводчика. Лишь иногда, когда американский журналист испытывал затруднение в изложении своей мысли, я приходил ему на помощь и переводил его фразу с английского на русский.
Интервью началось с общей оценки того, что произошло в России с февраля 1917 года по сегодняшний день. Историко-политический обзор сделал Сталин, который, в отличие от Ленина, до апреля месяца находившегося за пределами России, видел своими глазами падение царского режима и держал, что называется, руку на пульсе истории.
– Товарищ Рид, – сказал Сталин, – все, что случилось тогда в России с институтом монархии, было вполне закономерно. Даже если бы не произошел февральский верхушечный заговор, все равно власть императора Николая Второго продержалась бы лишь год, от силы два. Народ устал от войны, тем более что мало кто из сражавшихся на фронте солдат понимал – ради чего он умирает или становится калекой.
Именно война довела все противоречия, накопившиеся за десятилетия в России, до предела. Но при прямой поддержке наших бывших союзников по Антанте высшие офицеры императорской армии и представители крупного капитала сумели направить недовольство народных масс против императора Николая Второго. Под угрозой расправы над царской семьей тот был вынужден отречься от престола, и к власти пришло Временное правительство. Вы, товарищ Рид, имели возможность убедиться – что это было за правительство. Не правительство, а одно сплошное недоразумение. Оно не смогло решить ни одной насущной проблемы, зато с легкостью наплодило множество новых. Именно при нем страна стала рассыпаться на отдельные территориальные образования. А само Временное правительство оказалось, если так можно выразиться, под внешним управлением, и его министры послушно выполняли все указания представителей Антанты. Еще немного, и Россия превратилась бы в огромную колонию, где иностранные капиталисты нещадно эксплуатировали бы местное туземное население, а русские солдаты гибли, защищая интересы этих самых капиталистов.
– Как же так получилось, что России удалось остановиться буквально в нескольких дюймах от края пропасти? – спросил Джон Рид. – Как ваша, скажем прямо, весьма малочисленная партия сумела прийти к власти, оттеснив другие, более крупные и известные политические объединения?
– Мы не побоялись взять на себя ответственность за судьбу России, – вступил в разговор Ленин. – Когда в июне на Первом Всероссийском съезде Советов в Петрограде министр Временного правительства меньшевик Церетели заявил, что нет сейчас в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть и ответственность за страну на себя, я ответил ему, что такая партия есть, и что большевики готовы эту власть взять. Это мое заявление было встречено дружным хохотом. По-видимому, присутствующие на съезде господа забыл русскую пословицу: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним».
Я как мог перевел эту идиому американскому журналисту, после чего беседу с ним продолжил председатель Совнаркома.
– Когда страны Антанты поняли, что правительство господина Керенского ни на что не годится, – сказал Сталин, – было решено установить в стране военную диктатуру. Срочно нашли диктатора, который, по замыслу кукловодов, должен был железной рукой навести порядок в России и не допустить выхода страны из войны. Но генерал Корнилов оказался бездарным политиком, и Наполеон из него не получился. Но в период борьбы с корниловщиной наша партия сумела консолидироваться и завоевать авторитет не только среди пролетариата, но и среди высшего военного командования Русской армии…
– И тут появилась эскадра адмирала Ларионова, – сказал Джон Рид. – Кстати, откуда она все-таки явилась в наш мир?
Сталин вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой. Не стоит пока раскрывать наш секрет. Хотя разговоры о нашем иновременном происхождении уже вовсю ведутся среди тех же журналистов. Но одно дело – ничем не подтвержденные гипотезы, другое – слова, сказанные первым лицом государства.
– Товарищ Рид, – вежливо ответил американцу Сталин, – насчет того, что развитие революционного процесса пошло совершенно другим путем, вы абсолютно правы. Что же касается эскадры адмирала Ларионова… Пока я не могу сказать вам всю правду о ней. Обещаю лишь одно – когда настанет время для того, чтобы сказать об этом, вы будете в числе первых из журналистов, кто узнает все подробности о появлении эскадры Ларионова. Пока же, как говорят у вас в Америке – без комментариев.
Джон Рид разочарованно развел руками, но не стал настаивать и задал очередной вопрос.
– Скажите, – спросил он, – а не кажется ли вам, что закончив одну войну, вы рискуете начать новую, на этот раз с Британией?
– Вы имеете в виду нападение, которое совершила британская эскадра на наш порт Мурман на Севере России? – задал встречный вопрос Сталин. – Простите, но мы имели законное право на самозащиту и воспользовались этим правом. В конце концов, английские корабли были потоплены в наших территориальных водах, а не в устье Темзы или заливе Ферт-оф-Форт.
– Мистер Сталин, – сказал Джон Рид. – Сейчас все только и говорят о произошедшем прошлой ночью сражении у Бергена, в котором приняли участие соединенная русско-германская эскадра и британский отряд линейных крейсеров. Есть данные, что британцы в этом сражении потерпели поражение и понесли серьезные потери.
– Товарищ Рид, – ответил Сталин, – никакой соединенной русско-германской эскадры не существует. Мы всего лишь осуществляли переброску основных сил Балтийского флота в северные моря, а германские моряки предоставили нам право прохода по Кильскому каналу и сопровождали на некотором удалении наш отряд своими линейными крейсерами. Мы ни на кого не собирались нападать, подумайте сами – где Берген, а где Англия. Это британцы выслали на перехват нашей эскадры свои линейные крейсера, поставив перед ними задачу – уничтожить наш отряд или принудить его к капитуляции. Так что в наличии состояние необходимой обороны.
Что же касается подробностей данного дела, то сегодня утром я получил от адмирала Бахирева донесение о том, что они без потерь прорвались через британский заслон и следуют дальше своим курсом. Мне этой информации было достаточно. Что же касается подробностей, то они, скорее всего, имеются у Александра Васильевича Тамбовцева. Пусть он расскажет вам, а мы с товарищем Лениным с удовольствием послушаем.
Сказав это, Иосиф Виссарионович вопросительно посмотрел в мою сторону, и я понял, что пришло время и мне включаться в эту беседу. Я достал листок с донесением, полученным с «Адмирала Кузнецова».
Из этого донесения, составленного на основании анализа радиоперехвата, следовало, что на базу Скапа-Флоу сумел вернуться только избитый до состояния «год заводского ремонта» линейный крейсер «Австралия». Ну, и краткое описание самого сражения.
Первыми, в скоротечном огневом контакте с балтийскими линкорами были потоплены линейные крейсера «Лайон» и «Тайгер». Причем русские моряки заявляют, что они не обстреливали «Тайгер», следовавший вторым в колонне, хотя, конечно, единичное попадание снаряда, упавшего с сильным перелетом, было вполне возможно.
После гибели находившегося на «Лайоне» контрадмирала Пэкинхэма командование принял на себя младший флагман эскадры линейных крейсеров, контр-адмирал Худ, который принял решение немедленно вывести британский отряд из огневого контакта с русской эскадрой и на полной скорости отойти на юг. Наши корабли при этом британцев не преследовали. Заставив противника выйти из боя и не препятствовать переходу русской эскадры на север, адмирал Бахирев счел свою задачу выполненной.
Отходящие, а точнее, бегущие куда глаза глядят британцы неожиданно в полной темноте лоб в лоб столкнулись с германскими линейными крейсерами сопровождения. Произошел скоротечный огневой контакт на дистанции порядка двадцати – двадцати пяти кабельтовых.
– Но это же очень малая дистанция, – удивился Джон Рид, который тоже был немного в теме, – для современного морского боя это почти пистолетный выстрел.
– Зато, – сказал я, – по уверению адмирала фон Хиппера, на этой дистанции в полной темноте очень хорошо были видны факелы из труб, идущих на полной скорости британских линейных крейсеров. Кроме того, это действительно дистанция пистолетного выстрела, и промахнуться с такого расстояния просто невозможно.
«Инфлексибл» и «Индомитебл», наверное, уже считавшие, что они отделались легким испугом, взорвались сразу же, после первого залпа. Два оставшихся британских корабля, тяжело поврежденных германской артиллерией, вышли из боя и попытались затеряться во мраке. При этом они не только избегли повторной встречи с эскадрой адмирала фон Хиппера, но и умудрились потерять друг друга, и возвращались в Скапа-Флоу в одиночку. Командовать соединением было некому, адмирал Худ погиб на своем флагмане «Индомитебле».
Уже утром тяжело поврежденный линейный крейсер «Нью Зейланд» при подходе к базе был атакован находившейся в засаде германской субмариной. Получив две торпеды в борт, линейный крейсер перевернулся и затонул практически со всем своим экипажем. Как я уже сказал, только линейный крейсер «Австралия» смог вернуться в свою базу. Причем в состоянии, когда его проще было бы отправить на разделочную верфь, а не попытаться восстановить.
Джон Рид, который, как и вся пишущая братия, еще не знал таких подробностей сражения у берегов Норвегии, бешено строчил в свой блокнот, подпрыгивая от нетерпения. Еще бы, ведь именно он сообщит первым о морском сражении, которое уже сравнивают с Ютландским. Потери, которые понес Ройял Нэви, были просто фантастическими.
– Товарищ Рид, – сказал Ленин, – еще раз прошу заметить, что и в этом случае флот Советской России действовал исключительно в целях самозащиты. Британцы первые напали на нашу эскадру, которая находилась в нейтральных водах и передислоцировалась в нашу военно-морскую базу на Севере России.
– Да, но после сражения с вашими кораблями в уничтожении остатков британской эскадры приняла участие и германская эскадра, – сказал Джон Рид. – Не значит ли это, что вы теперь снова участвуете в войне, только уже на стороне своего бывшего противника?
– Нет, это не так, – спокойно сказал Сталин, глядя прямо в глаза американскому журналисту, – война между Германией и Антантой еще не закончилась, и нет ничего удивительного в том, что, встретившись, две враждебные эскадры немедленно вступили в бой.
– Да, но после боя германская эскадра отправилась не на свои базы, а присоединилась к вашей эскадре на пути в Мурманск, – сказал Джон Рид. – Во всяком случае, до меня дошла именно такая информация.
– Да, это так, – сказал Сталин, – а куда им было деваться? Они получили повреждения в бою с британскими крейсерами, да и на обратном пути их поджидал весь линейный флот Британии. Они сделали единственно правильный выбор. Тем более что с Германией у нас теперь мир, и пребывание кораблей эскадры фон Хиппера можно считать обычным визитом вежливости.
Джон Рид, получивший сегодня сенсационную информацию, заторопился и свернул беседу. Скорее всего, ему не терпелось побыстрее оказаться в своей квартире и подготовить материал, который на первых полосах перепечатают все газеты мира. Это будет бомба!
Как журналист, я Рида прекрасно понимал, поэтому, завершив его беседу со Сталиным и Лениным в темпе «держи вора», проводил его к выходу.
Вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев стоял на мостике флагманского крейсера «Рюрик-2». Несмотря на то что часы показывали без пяти минут полдень, вокруг была беспросветная глухая полярная ночь, озаряемая лишь ведьмиными всполохами северного сияния. До базы в Мурмане оставалось еще более шестисот миль, а остаток угля в топливных ямах на большинстве кораблей подходил к концу. Где-то в этом квадрате эскадра должна встретиться с зафрахтованными для нее русской разведкой норвежскими угольщиками. С целью их скорейшего обнаружения вперед, на поиски кораблей снабжения в сопровождении отряда эсминцев были высланы передовым дозором бронепалубные крейсера «Олег» и «Богатырь» и поднят в воздух вертолет с «Ярослава Мудрого».
Уголь нужен был не только русским боевым и вспомогательным кораблям. Требовался он и германским линейным крейсерам контр-адмирала Риттера фон Хиппера, в ночном встречном сражении разбившем британскую эскадру. Немцы тоже значительную часть своего маршрута прошли со скоростью, весьма отличной от экономной, и приняли участие в сражении, что значительно опустошило их угольные ямы.
С того ночного боя психологический шок еще не прошел ни у русских, ни у немцев. Немцы все никак не могли отойти от скоротечного боя во мгле, на встречнопересекающихся курсах, когда только упреждение противника в открытии огня, выучка комендоров и отличное качество немецких снарядов позволило им победить.
Русские же моряки спорили о том – как так могло случиться, что у британцев взорвался второй в колонне корабль, который вовсе никто и не думал обстреливать. Слабое бронирование британских линейных крейсеров и взрывоопасность их погребов главного калибра, заполненных зарядами картузного заряжания в холщовой упаковке, еще не стало притчей во языцех. Но как еще иначе можно было объяснить то, что слабейший германский флот при общем численном преимуществе противника уже два раза сводил генеральные сражения к ничьей, при том, что германские корабли гибли значительно реже британских.
– Михаил Коронатович, – недоумевая, спросил адмирала Бахирева командир флагманского крейсера «Рюрик-2» капитан 1-го ранга Владимир Иванович Руднев, – нежели все так просто? Нас с крейсерами, конечно, в деле у Бергена не было. И теперь терзают меня смутные сомнения – неужто владычица морей Британия на самом деле оказалась так слаба?
– Владимир Иванович, – ответил каперангу Рудневу «адмирал Коронат», – да успокойтесь вы. Строились эти британские линейные крейсера в страшной спешке, как ответ на Большую германскую судостроительную программу. А когда торопишься, то, сами понимаете, обязательно что-нибудь упустишь. Кроме того, и наши и немецкие утяжеленные бронебойные и полубронебойные снаряды появились только в одиннадцатом году, то есть уже после того, как британцы, «не желая ждать», наклепали своим «восемь на восемь». Результат, как говорится, налицо. И если британские линкоры показали себя, в общем-то, достойно, то линейные крейсера оказались чрезвычайно уязвимы.
Адмирал Бахирев вздохнул:
– Вот и мы тоже при постройке «Севастополей» наделали кучу ошибок, в том числе и по вопросу бронирования. В 1912 году, когда изменить в проекте уже ничего было нельзя, на Черном море встроили секцию бортового бронирования в списанный барбетный броненосец «Чесма» и произвели отстрел. Результат был плачевный. Наши же бронебойные снаряды наша же броня совершенно не держит. Если сама бронеплита и выдерживала удар снаряда, то ее крепеж оказался скверным, и всю секцию вминало внутрь. Все требуемые изменения в схеме бронирования были учтены в конструкции «Измаилов».
Да-с, Владимир Иванович, именно по причине слабости бронирования наши новые линкоры всю войну так и простояли у стенки в Гельсингфорсе! Не хотел государь рисковать понапрасну, тем более что численное превосходство на Балтике тоже было не в нашу пользу.
И поэтому-то нам в деле у Бергена было противопоказано сближаться с англичанами накоротке. Зато на максимальной дистанции стрельбы наши новые двенадцатидюймовые орудия Обуховского завода и новые тяжелые снаряды к ним показали себя самым наилучшим образом. Корректировка же посредством радиолучей позволила использовать все эти достоинства. Помяните мое слово, оптические дальномеры со временем отойдут в прошлое, и управление огнем будет вестись посредством радио.
– Наверное, вы правы, Михаил Коронатович, – задумчиво ответил каперанг Руднев, – но вот мы с вами этого, скорее всего, уже не увидим.
– А какие ваши годы, Владимир Иванович? – с улыбкой спросил Бахирев. – Неужто вы уже помирать собрались?
– Так ведь большевики же, – пожал плечами командир «Рюрика». – Пока мы с вами им нужны, то нас не трогают. А потом?
– А что будет потом, Владимир Иванович? – спросил Бахирев. – Моря высохнут, али злые британцы свой флот на слом пустят? Какая ни была власть в России, ей все равно нужны будут и армия и флот. Так что можно считать, что с вождем нам повезло. На месте господина Сталина мог быть менее симпатичный персонаж. После болтуна-«главноуговаривающего» Керенского меня уже ничем нельзя удивить. Вы сами сравните положение с дисциплиной на кораблях, какое оно есть сейчас, и то, что было всего три месяца назад, накануне попытки германского десанта на Эзель. Небо и земля…
– Наверное, вы правы, Михаил Коронатович, – кивнул Руднев, – но все же большевики останутся большевиками – то есть людьми не нашего круга. А, следовательно, теми, которым полностью нельзя доверять. Я согласился на ваше предложение не покидать мостик «Рюрика» и пойти с вами в поход на север только потому, что все прочие альтернативы мне пока кажутся совершенно безумными. Вот кончится война в Европе, тогда я с чистой совестью подам в отставку, чтобы, удалившись от дел, предаться писанию мемуаров где-нибудь в Швейцарии или Нидерландах, подальше от всех этих российских неустройств и смут. Помяните мое слово, Михаил Коронатович, дольше пяти лет большевики у власти не удержатся. Россия разорена войной, плохим управлением и отвратительными дорогами. Ну а мужики, населяющие ее, нищи, безграмотны и обозлены на любую власть. Проводить вместе с большевиками социальный эксперимент – это совершеннейшее безумие…
– Кхе, кхе, – раздалось позади Руднева покашливание комиссара эскадры Сладкова. – День добрый, господа офицеры. Надеюсь, что я вам не помешал?
– Да нет, что вы, господин комиссар, – с легкой саркастической усмешкой ответил адмирал Бахирев, – просто Владимир Иванович, находящийся во власти терзающих его смутных сомнений, изливал мне свою душу. А что еще делать – обещанных нам угольщиков-то до сих пор нет.
– Тогда, – точно так же саркастически усмехнулся комиссар Сладков, – можете считать, что я вам принес долгожданную благую весть. Радисты приняли сообщение с «Олега», что они с эсминцами встретили конвой угольщиков и теперь конвоируют его к нам. Это к пополнению запасов угля. Что же касается пяти лет, отведенных господином Рудневым на существование советской власти, то должен заметить, что еще совсем недавно нам уже предрекали неделю, а потом и целый месяц правления. Теперь у оппозиционных пифий самый популярный срок – от полугода до девяти месяцев. За это время наша власть, по их пророчествам, должна окончательно разложиться и дискредитировать себя. Так что вы, Владимир Иванович, еще очень щедры. Но я думаю, что и год, и пять, и десять не ослабят, а только укрепят нашу власть. Народ готов к переменам, он понял, что так, как он жил раньше, дальше жить просто невозможно.
– Я, господин комиссар, – ответил Бахирев, – по убеждениям своим монархист, а следовательно, отношусь к вопросу роли личности в истории так, что, если есть Личность с большой буквы, то будет и История. Безотносительно политических убеждений этой Личности. А если Личности нет, то будет сплошная керенщина, нескончаемая смута и анархия. Это мы уже проходили.
Пока у вас там всем заправляет господин, пардон, товарищ Сталин, чьи таланты правителя я уже успел оценить, то все у большевиков будет получаться, да и во всей России дела будут идти хорошо. Даже по трем прошедшим месяцам я уже могу судить, что худшее уже позади. Если же этого человека, весьма серьезного в своих устремлениях, опять потеснят разного рода беспринципные и безответственные болтуны, то тогда, как уже сказал Владимир Иванович, я не дам вам и пяти лет. Россию захлестнет кровавый потоп. Но это мое личное мнение, господин Сладков, и я не смею вам его навязывать.
– Аналогично, Михаил Коронатович, – соглашаясь, кивнул Сладков, – я тоже не буду навязывать вам свое представление о роли в истории революционных масс. Хотя, наверное, истина где-то посредине. Массы без лидера – это неуправляемая толпа, стадо, раздираемое противоречиями. А лидер без масс – это мечтатель, не способный что-либо изменить в жизни.
– Хорошо, сойдемся на этом, – сказал Бахирев, – а теперь скажите, не поступало ли к вам со стороны советского правительства каких-либо новых указаний в отношении наших действий в архипелаге Грумант?
– Нет, господин адмирал, – пожал плечами Сладков, – все инструкции, данные нам в начале похода, остаются в силе.
– Очень хорошо, – сказал Бахирев, – тогда я прямо сейчас, в вашем присутствии дам, капитану первого ранга Рудневу соответствующие указания. Я, Владимир Иванович, сразу после завершения бункеровки углем перейду на «Севастополь», который вместе со всей эскадрой направится в Мурман. Вы же, взяв, кроме «Рюрика» под свою команду «Андрея Первозванного» и «Республику», а также «Олег» для посылок, пойдете прямо на север, для того чтобы утвердить русский суверенитет над архипелагом Грумант. Если этого не сделаем мы, то в самое ближайшее время это сделают норвеги. И архипелаг с его угольными копями, а также с богатейшими рыбными запасами в окружающих его водах будут навсегда потеряны для России. Справитесь, господин капитан первого ранга? Или нам с господином комиссаром подыскать другие кандидатуры?
Неделю с небольшим назад, когда в Борго был зверски убит великий князь Кирилл Владимирович со всей семьей, на территории Финляндии было введено осадное положение. Скажу прямо – я не ожидал, что большевики, при всей их жесткости и решительности, сумеют так быстро прекратить кровопролитие. Но я ошибался. На этот раз, похоже, убийство в Борго возмутило всех.
Полная информация об этом жутком преступлении была опубликована во всех местных газетах. Приехавшая из Петрограда журналистка мадемуазель Ирина Андреева подробно расписала то, что произошло в доме великого князя, снабдила свой материал рассказом нескольких пойманных в тот же день убийц и дополнила все это выразительными фотография – теми, которые можно было напечатать, не повергая в шок читателей.
Результат газетной публикации был ошеломляющий. Душегубам никто уже не сочувствовал. Националисты почувствовали это, когда красногвардейцы и отряды матросов из Гельсингфорса начали, как говорят мои новые знакомые с эскадры адмирала Ларионова, «зачищать» Гельсингфорс и другие города бывшего Великого княжества Финляндского. Перед убийцами захлопнулись все двери, им отказывали в приюте и помощи.
Только самые оголтелые из финских националистов продолжили свои кровавые подвиги. Но с ними красногвардейцы и военные патрули не церемонились. Бандитов, пойманных на месте преступления, они расстреливали прямо на месте без суда и следствия. Остальные имели шанс сохранить жизнь, если они при аресте не оказали сопротивления. Несколько дней подобного террора – и волна кровопролития резко пошла на убыль.
К тому времени к борьбе с погромщиками приступили и прибывшие из Петербурга люди из ведомства господина Дзержинского. Они с помощью своих агентов из числа местных финнов установили фамилии и имена главарей националистов, а также места их жительства, и начали их арестовывать одного за другим. На границе большевики тоже навели порядок. Теперь она будет проходить не как раньше – за Сестрорецком, а там, где ей и положено быть – по границе со Швецией. Конечно, контрабандистов и тех из местных, кто годами занимался противозаконной торговлей, это вряд ли остановило. Но, с учетом строгих наказаний за такие вот «шалости», я могу смело предположить, что контрабандистов изрядно поубавится.
Осуществлял пограничный контроль вновь созданный Корпус пограничной стражи, который возглавил знакомый мне полковник Лесков. Он и раньше служил в этих краях и хорошо знал, что и как можно и нужно сделать, чтобы надежно перекрыть пути перемещения через границу подозрительным личностям и контрабандным товарам. Пограничные стражники уже задержали несколько горячих голов из числа шведской молодежи, которые на свой страх и риск решили отправиться в Финляндию, чтобы «помочь своим братьям, стонущим под игом жестоких угнетателей».
Я побеседовал с этими молодыми обалдуями после того, как люди Дзержинского, проведя предварительный допрос задержанных и убедившись, что никто из них не замешан в преступлениях, передали их в распоряжение гражданских властей.
– Молодые люди, – сказал я им, – я могу понять всю чистоту помыслов, которые толкнули вас на этот опрометчивый поступок. Но он, скорее, глуп, чем благороден. Живущие здесь финны, шведы и русские сами разберутся между собой. А тех, кто хладнокровно убивает младенцев и режет глотки женщинам…
Тут я замолчал, вспомнив фотографии, которые были сделаны в доме несчастного великого князя Кирилла. Я побывал на двух войнах, повидал в своей жизни всякое, но даже мое закаленное сердце старого солдата дрогнуло, когда я увидел трупы великого князя и членов его семьи.
– Скажите спасибо, killar (парни), – продолжил я, поглядывая на изрядно приунывших молодых балбесов, – что вы еще не успели совершить никакого преступления, чтобы вас можно было привлечь к ответственности за что-либо, не считая незаконного перехода границы. Будь я на месте ваших родителей, я бы просто отвел бы вас на конюшню и всыпал бы хорошенькую порцию вожжей.
Я приказал отвести задержанных снова на границу и дать им там хорошего пинка, чтобы они без задержки мчались галопом до самого Стокгольма, предупредив их, что в следующий раз с ними нянчиться уже никто не будет, и родители их если и увидят когда, то это будет нескоро.
Назначенный партией большевиков представитель ЦК Эйно Рахья начал было при этом недовольно ворчать, что, дескать, зря мы церемонимся с этими юнцами, которые, не задержи их стражники на границе, сейчас бы занялись убийствами и погромами. Но адмирал Ларионов, присутствовавший при нашей беседе, остановил «неистового якобинца» Рахья.
– Товарищ Рахья, – сказал он, – а вы знаете, что Густав Карлович прав на все сто процентов. Эти молодые шалопаи никого еще не убили и не ограбили. Они просто наслушались краснобаев из числа представителей антироссийски и антибольшевистски настроенной интеллигенции, которая сочиняет в своих уютных квартирках страшилки о русских и большевиках. Но бороться с нами они не рвутся, а вместо этого агитируют горячих доверчивых юнцов, которые думают, что так оно и есть на самом деле.
– И еще. Как я понял, Густав Карлович, – тут адмирал посмотрел на меня, – эти парни выходцы из уважаемых в шведском обществе семей? Если это так, то они расскажут своим родителям о том, как мы обошлись с ними, и это не останется без ответа.
Виктор Сергеевич, как всегда, оказался прав. Через несколько дней один мой хороший знакомый, представитель старинного шведского рода, живущий в Або, передал мне предложение еще нескольких уважаемых людей из числа шведской элиты бывшего Великого княжества Финляндского, а также крупных промышленников, встретиться со мной, чтобы поговорить о дальнейшей судьбе Финляндии.
Я назначил свою встречу с ними в Александровском театре. И место это я выбрал не случайно. Театр был построен в 1879 году по инициативе генерал-губернатора Финляндии Николая Владимировича Адлерберга, который предложил император Александру II построить в Гельсингфорсе театр для русских. Театр получил название Александровского русского казенного театра и был назван в честь императора Александра Николаевича, который покрыл значительную сумму расходов из своей казны.
И вот лучшие люди бывшего Великого княжества Финляндского сидят передо мной в зале Александровского театра. Многих из них я знаю лично, со многими до недавнего времени мы были дружны. Моя служба большевикам во многом испортила эти добрые отношения, но я надеюсь, что все здесь присутствующие – это деловые и разумные люди. Они поймут мои аргументы. Одуревших от своих беспочвенных идей о «Великом Суоми» пылких интеллигентов тут нет.
– Господа, – начал я свое выступление перед сидящими в зале людьми, – все вы слышали о злодейском убийстве в Борго великого князя Кирилла Владимировича и его семьи. Эти подонки не пожалели даже невинного младенца. Полагаю, что все вы до глубины души возмущены этим преступлением. Необходимо было любой ценой остановить тех, кто в ослеплении своем готов резать и убивать всех подряд. Господа большевики, которые взяли власть в Петрограде, сумели выполнить эту задачу и остановить кровопролитие. Господа, я имел возможность откровенно беседовать с главными лидерами большевиков. Скажу вам – это люди решительные и жесткие, которые шутить не будут. В то же они умные и прагматичные политики. Сопротивляться им – бесполезное занятие, и нам надо как-то находить с ними общий язык.
– Господин барон, – выкрикнул из зала сын одного из сенаторов, – вы предлагаете нам вступать в большевистскую партию?
– Не думаю, что вас в нее примут, – ответил я под громкий смех присутствующих. – Лучше было бы вам организовать свою партию, которая смогла бы защищать интересы шведов, живущих в Финляндии. В конце марта состоятся выборы в новый Сейм, или Верховный совет, как они его называют, и такая партия могла бы в них поучаствовать. Да, кстати, этот вопрос не так давно уже обсуждался в Стокгольме на встрече представителя советского правительства с премьер-министром Швеции и кронпринцем. И это инициатива эмиссара новой русской власти была положительно воспринята. Швеции на ее границах нужен мир, мир и только мир.
Смешки и шепот в зале при этих словах полностью замолкли. Присутствующие, что называется, навострили уши. Ведь если Швеция откажет в поддержке финским националистам, то на кого еще остается рассчитывать? Германия разоружила и интернировала финский егерский батальон, сформированный и обученный германскими офицерами. Англия и Франция? Им хватает своих забот. На Западный фронт сейчас непрерывным потоком идут эшелоны с германскими и австрийскими частями, оставившими свои позиции на Восточном фронте. Не сегодня-завтра начнется наступление, целью которого, все уже понимали, станет Париж. Война может закончиться совсем не так, как планировали в Лондоне, Париже и Вашингтоне.
Я заметил смену настроения в зале и продолжил свою речь.
– Господа, теперь вы понимаете, что мы просто обречены быть в составе Российского государства.
Надо найти в нем достойное место. Финляндии выгоднее быть вместе с Россией, чем жить самостоятельно. Так уж заведено в этом жестоком мире, что маленькие страны не могут быть полностью самостоятельными. Рано или поздно они должны будут прибиться к какой-нибудь великой державе. А та, в свою очередь, будет использовать территорию государства-сателлита в качестве плацдарма против другой великой державы. Россия не допустит существования под своим боком очага потенциальной агрессии. Она тем или иным способом сумеет подчинить нас, будь мы хоть трижды самостоятельны на словах. Поэтому я предлагаю все тщательно взвесить и принять единственно правильное решение…
После моих последних слов в зале наступила длительная пауза. Потом самый уважаемый из присутствующих, представитель судостроительной фирмы «Крейтон и Ко» в Або, осторожно поинтересовался:
– Господин барон, а на что мы можем рассчитывать, если Финляндия останется в составе Советской России?
Сегодня Россия совершила путешествие во времени. Нет, никаких машин в стиле Герберта Уэллса не было. Просто был подписан Декрет о переходе с юлианского к григорианскому календарю. И из 19 декабря 1917 года мы прямиком оказались в 1 января уже 1918 года. То есть совершили скачок в будущее сразу через тринадцать дней – ровно настолько, насколько юлианский календарь отличается от григорианского.
Скажу прямо – решение о реформе летоисчисления назревал давно. Имея дела с жителями европейских стран, которые к тому времени практически все перешли на григорианский календарь, подданные Российской империи испытывали большие неудобства. Им все время приходилось держать в уме разницу между двумя календарями и писать даты и по юлианскому и по григорианскому календарям. Поэтому, не дожидаясь официального перехода на общепринятый европейский стиль, в России стали использовать григорианский календарь, так сказать, в явочном порядке.
Новый стиль наряду со старым начали применять дипломаты в своей повседневной работе с коллегами из других государств, а также коммерсанты для ведения дел с зарубежными контрагентами и ученые в научной переписке.
Следом за ними на григорианский календарь перешли моряки военного и торгового флотов, а также астрономы и метеорологические службы. В самой же России счет времени, как и прежде, шел по юлианскому календарю.
Подобная двойственность была связана с большими неудобствами. Потому требовалось устранение этих неудобств и введение единого, общероссийского летоисчисления.
Нельзя сказать, что в Российской империи не пытались поднять вопрос о проведении реформы календаря. Еще в 1830 году Петербургская Академия наук выступила с предложением о введении в России нового стиля. Но бывший тогда министром народного просвещения князь Карл Андреевич Ливен крайне отрицательно отнесся к подобной инициативе. В своем докладе императору Николаю I он отозвался о предлагаемой реформе календаря как о деле «несвоевременном, недолжном, могущем произвести нежелательные волнения и смущения умов». По словам министра, «вследствие невежества народных масс выгоды от перемены календаря весьма маловажны, почти ничтожны, а неудобства и затруднения неизбежны и велики». И вопрос на долгое время был снят с повестки дня.
Следующая попытка ввести в России григорианский календарь была предпринята в 1899 году. Инициатором ее стало Русское астрономическое общество. Его поддержала, хотя и с оговорками, Императорская Академия наук. Была создана календарная комиссия. Но нашелся новый «князь Ливен», который торпедировал это предложение. Из Святейшего Синода Русской Православной церкви пришла бумага за подписью печально известного в истории Государства Российского обер-прокурора Константина Петровича Победоносцева: «Считать введение неблаговременным». На этом идея перехода на новое летоисчисление опять была благополучно похоронена. И только большевики своим Декретом от 26 января (8 февраля) 1918 года завершили эту несколько затянувшуюся историю.
Все перипетии с переходом на новое летоисчисление я в свое время изложил Сталину. Он внимательно выслушал меня, а потом спросил.
– Александр Васильевич, я понимаю, что вопрос сей уже назрел, и нам придется рано или поздно поменять юлианский календарь на григорианский. Но ведь церковь на это не пойдет. Если вы помните, я в молодости закончил в Гори духовное училище. И мне ли не знать, насколько с юлианским календарем связаны все церковные праздники. Конечно, роль и влияние церкви на умы верующих, после революции и всего этого бардака, который устроили в России господа из Временного правительства, значительно уменьшились. Но все же нам не очень хочется ссориться с такой влиятельной пока структурой общества, как церковь. Как вы полагаете, не вызовет ли введение нового календаря протест церковных иерархов? – И Сталин вопросительно посмотрел на меня.
– Иосиф Виссарионович, – ответил я, – а пусть церковь продолжает жить по юлианскому календарю. В конце концов, ведь скоро будет принят Декрет об отделении церкви от государства. Святейший Синод, учрежденный еще Петром Первым, в качестве своего рода «Министерства Церкви», будет упразднен, и высшим церковным иерархам будет предложено созвать Поместный Собор и выбрать на нем Патриарха. Но к этой теме мы вернемся позднее, а пока я хочу показать вам, как был решен с этим вопрос в нашем времени.
И я достал из своей папки для доклада небольшой церковный календарик на 2012 год, который я взял напрокат у одного нашего морпеха.
Сталин взял в руки листок формата А4 с изображением покровителя всех российских моряков святителя Николая Чудотворца. На этом календаре даты церковных праздников были отмечены как по старому, так и по новому стилю. Конечно, с непривычки все это выглядело немного странно, но в нашем времени верующие давно уже приспособились к этой разнице в календарях и особых затруднений не испытывали.
– Ну что ж, – сказал Сталин, возвращая мне календарик, – думаю, что с этим вопросом все ясно, и новый год у нас начнется уже по новому стилю.
– А теперь, – продолжил Сталин, – давайте вернемся к вопросу о переходе на новую орфографию. Как я понимаю, этот вопрос тоже назрел уже давно.
Я кивнул. Действительно, разговоры о реформе русской орфографии велись задолго до прихода к власти большевиков. Надо сказать, что реформа эта была предложена еще Орфографической комиссией Императорской Академии наук и разработана самыми крупными учеными того времени. В состав этой комиссии входили такие известные лингвисты, как Шахматов, Фортунатов, Бодуэн де Куртенэ. Они исходили, прежде всего, из задач упрощения русской орфографии. И это было очень важно для страны с почти поголовно неграмотным населением.
В своей главной части реформа сводилась к устранению некоторых букв, которые либо не выражали особых звуков, таких как, например, буква «ъ» на конце слов, либо обозначали такие звуки, которые уже обозначались другими буквами. Стало быть, реформа по существу сводилась к устранению этих букв, к графическим изменениям в языке. Впрочем, были и отдельные предложения чисто орфографические, но они носили частный характер.
По поводу этих предложений в Орфографической комиссии Академии наук шли дискуссии вплоть до Февральской революции. Летом 1917 года Министерство просвещения Временного правительства разослало на места инструкцию о постепенном переходе на новую орфографию. На ту самую, которая была предложена Орфографической комиссией. Речь в инструкции шла о постепенном переходе. Но после Октябрьской революции большевики решили не тянуть резину и декретировали немедленный переход к новой орфографии.
Новая орфография была введена двумя декретами. Первый подписал нарком просвещения Луначарский, и он был опубликован 23 декабря 1917 года (5 января 1918 года). За ним последовал второй декрет от 10 октября 1918 года. Уже в октябре 1918 года на новую орфографию перешли официальные органы большевиков – газеты «Известия» и «Правда». В нашей истории Декрет о новой орфографии будет подписан вместе с декретом о новом григорианском календаре. Как это говорилось у нас: «Шок – это по-нашему!»
Я произнес этот известный в далеком будущем рекламный слоган, и Сталин заулыбался.
– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – насколько я помню, в вашей истории многие еще долго продолжали писать по правилам старой орфографии. Некоторые – по привычке, а некоторые таким образом высказывая свой протест, как это у вас говорят – «беспределу большевиков».
– Товарищ Сталин, – ответил я, – чтобы подобных «протестантов» было как можно меньше, стоит вслед за опубликованием декрета провести в газетах широкую разъяснительную кампанию, в ходе которой известные и авторитетные ученые-лингвисты доступно и доходчиво рассказали бы всем, ради чего произошла реформа орфографии и какую пользу для тех, кто решит овладеть грамотой, она принесет.
– Это хорошая мысль, Александр Васильевич, – сказал Сталин и что-то черкнул карандашом в своем рабочем блокноте. – А то ведь как у нас часто случается. Некоторые наши товарищи, исходя из самых лучших побуждений, стараются все сделать побыстрее. А ведь у русских есть хорошая пословица: «Поспешишь – людей насмешишь». И полбеды, если люди будут просто смеяться над таким вот советским чиновником-торопыгой. Хуже будет, если этот нетерпеливый большевик будет силой вводить абсолютно правильные решения в массы, которые к ним еще не готовы. Ошибка в подобном случае будет равнозначна преступлению.
– Именно так, – сказал я, – поэтому, Иосиф Виссарионович, я попрошу, чтобы уважаемая товарищ Андреева, естественно, под моим и вашим чутким руководством, продумала план пропагандистской кампании по внедрению в жизнь всех этих декретов.
– Хорошо, – улыбнувшись, сказал Сталин, – и, если вы не против, то сегодня вечером я попрошу вас, Александр Васильевич, быть у нас в гостях на Суворовском. Все же новый год наступил по новому календарю. Посидим, поговорим о том о сем, заодно и о делах потолкуем.
Я согласно кивнул, прикинув, что беседа, как всегда, затянется далеко за полночь, и моя мечта выспаться как следует так и останется мечтою…
– Товарищи, – сказал Сталин, раскуривая папиросу, – результаты морского сражения в районе Бергена требуют от нас заново оценить проекты находящихся сейчас в постройке кораблей типа «Измаил» и «Светлана» и в ходе достройки попытаться исправить в них то, что еще можно исправить.
– Так, значит, «Измаилы» и «Светланы» все-таки решено достраивать? – спросил Иван Иванович Бобров. – Очень даже ободряющее известие.
– Да, именно так, – кивнул Сталин. – Вчера после долгих споров ЦК нашей партии приняло окончательное решение о достройке всех заложенных кораблей. Это стало возможно в связи с тем, что гражданской войны у нас не предвидится. То, что мы сейчас имеем, это обычный сепаратизм национальных элит на окраинах, не желающих отдать народу власть и свои привилегии. Сам по себе этот процесс менее опасен, чем то, что могло случиться, если бы значительная часть народа не приняла бы наш приход к власти. Мы своевременно избавились от экстремистской фракции в нашей партии, желающей разрушений ради разрушений.
Теперь угроза существованию советской власти связана не столько с этими ослабленными и разобщенными сепаратистскими движениями, сколько с возможностью прямого вооруженного вмешательства в конфликт держав Антанты. В европейской части России на сухопутном фронте между нами и вооруженными силами Антанты лежат территории центральных держав, и до завершения Мировой войны агрессия на сухопутном фронте вряд ли возможна. Прекращение боевых действий на суше позволяет нам сокращать и переформировывать армию, одновременно направляя ресурсы на более важные направления.
Совершенно по-другому обстоят дела на приморских флангах. Балтийское море для англичан закрыто, но мы уже отразили одно их нападение на Мурманск. Из того же разряда попытка принудить к капитуляции или уничтожить перебрасываемую на север эскадру Балтфлота. Как я уже говорил, во время ночного боя в районе Бергена авантюра британцев потерпела полное фиаско. Но есть мнение, что эта попытка поставить нас на место далеко не последняя, так же, как и идущая сейчас война, далеко не последняя война в Европе. Европейские и американские капиталисты так просто не успокоятся. Или мы их, или они нас – третьего не дано. И военно-морской флот в этом споре должен будет сыграть самую важную роль. Мы готовы выделить средства, необходимые для достройки всех заложенных ранее кораблей, но мы желаем получить новейшие боевые единицы.
Закончив краткую вступительную речь, Сталин обнаружил, что его папироса погасла, и снова потянулся за спичками.
– Товарищ Ларионов, – сказал он, сделав затяжку, – я прошу вас изложить ваше видение ситуации по поводу достройки уже заложенных кораблей.
– Поскольку в Николаеве, – сказал адмирал Ларионов, – уже установлена советская власть, то необходимо как можно скорее без всяких изменений в проекте достроить четвертый линкор типа «Императрица Мария», уже готовый более чем на две трети. В любой момент союзники по Антанте смогут решиться провести вторую Дарданелльскую операцию и попытаться прорваться в Черное море. При этом необходимо позаботиться дать кораблю приличное имя, ибо «Демократия» подходит линкору, как корове седло.
– Видите ли, товарищ Ларионов, – сказал Сталин, – в отличие от Германии и того, что осталось от Австро-Венгрии, вопрос с Турцией не так однозначен. Впрочем, это тема отдельного разговора. В любом случае, я с вами полностью согласен в том, что Черноморский флот нуждается в качественном усилении. А усилить его сейчас можно только кораблями, достраиваемыми в Николаеве. И мы в Совнаркоме примем к этому все необходимые меры.
– Хорошо, – кивнул адмирал Ларионов, – тогда перейдем к следующему вопросу. Линейные крейсера типа «Измаил», если они, конечно, будут достроены, станут самыми мощными кораблями в своем классе, не исключая и строящиеся германские линейные крейсера типа «Макензен», которых они вдвое превосходят по весу бортового залпа, не уступая ни в дальнобойности, ни в скорострельности. Недостатков у проекта три. Во-первых, линейные крейсера типа «Измаил» обладают недостаточно мощным горизонтальным бронированием, во-вторых, отсутствует возможность установки радара, без чего ни о какой стрельбе на полную дальность в 125 кабельтовых не может быть и речи. Прицельная дальность в данном варианте ограничена максимальной дистанцией в 80–90 кабельтовых. Сражение при Бергене хорошо показало, как важно иметь возможность накрыть противника на максимальной дальности, когда он тебя еще не видит.
– Согласен, – сказал Сталин, делая пометку в своем блокноте, – насколько мне известно, разработка первых образцов радаров уже начата в радиотехнической лаборатории при Военно-морской академии, которой руководит присутствующий здесь товарищ Крылов. Необходимо предусмотреть возможность модернизации каждого нашего военного корабля с установкой на него как минимум одного такого радара. Конечно, за исключением безнадежно устаревших единиц, в ближайшее время предназначенных на слом.
Обведя всех присутствующих внимательным взглядом, председатель Совнаркома кивнул и добавил:
– Продолжайте, товарищ Ларионов, мы вас внимательно слушаем.
– Кроме установки радара, – сказал командующий Особой эскадрой, – увеличение боевых возможностей артиллерии «Измаилов» можно добиться, доведя угол возвышения его орудий до 40–50 градусов. Это даст нам увеличение дальности стрельбы почти в полтора раза.
– Мы это обязательно учтем, – сказал подполковник корпуса корабельных инженеров Бобров, – и не только для «Измаилов», но и для наших линкоров черноморской и балтийской серии. Кстати, упомянутый вами недостроенный линкор, стоящий сейчас в Николаеве, должен стать самым мощным и современным кораблем из всего семейства, и было бы очень обидно, если бы его решили не достраивать, а пустили бы на металл.
– Согласен, – сказал Ларионов, – только учтите, что последним и, может быть, самым опасным недостатком всех без исключения новых кораблей является слабость их зенитного вооружения. Роль авиации в войне на море возрастает не по дням, а по часам, и если мы хотим, чтобы эти корабли прослужили тридцать-сорок лет, то надо качественно усилить зенитную артиллерию. Ведь согласитесь – три 63-миллиметровые зенитные пушки – это просто курам на смех.
– И что же вы предлагаете? – заинтересованно спросил Бобров.
Адмирал Ларионов ответил почти не задумываясь – видимо, он давно думал о решении этого вопроса:
– Необходимо как можно скорее разработать в башенном и щитовом варианте универсальный зенитно-противоминный вариант морского орудия калибром 130/55 от 1913 года. В самом ближайшем будущем основной угрозой для боевых кораблей станет не миноносец, а подводная лодка или самолет. Второе даже опаснее. Поэтому, не меняя общего количества орудий вспомогательной артиллерии, следует заменить казематные противоминные орудия на щитовые или башенные универсальные. Более того, надо предусмотреть в интересах противовоздушной обороны стрельбу из орудий главного калибра снарядами с дистанционными взрывателями, а попросту шрапнелью. Не исключены случаи, когда наши корабли могут быть атакованы плотными формациями в пятьдесят или сто вражеских аэропланов одновременно. Обычными средствами в таком варианте не отбиться, и нужны меры экстраординарного порядка.
– А оправдает ли себя стрельба главным калибром по мухам, то есть аэропланам? – скептически поинтересовался Бобров. – Пока что в мире не было ни одного корабля, потопленного ударом с воздуха.
– Несомненно оправдает, – сказал Ларионов. – Корабль дороже потраченных на его оборону снарядов. А что касается угрозы со стороны авиации… Поверьте мне, я знаю, что говорю.
– Да, товарищи, – заметил Сталин, – товарищ Ларионов прав. Линейные крейсера типа «Измаил» – это очень дорогие корабли, и необходимо, чтобы при нескольких последовательных модернизациях они как можно дольше сохраняли свою боевую ценность – желательно до 50-60-х годов этого века. Поэтому я попрошу отнестись с максимальным вниманием ко всем его критическим замечаниям. Особо беспокоят нас легкие крейсера типа «Светлана», которые, по имеющимся у нас сведениям, не сбалансированы в артиллерии и имеют недостаточную для своего класса огневую мощь.
– Товарищ Сталин, – сказал Ларионов, – я разделяю ваши сомнения в достаточности огневой мощи легких крейсеров типа «Светлана». В связи с ростом общего водоизмещения боевых кораблей, калибр 130 миллиметров становится главным калибром эсминцев, а не крейсеров. Для качественного усиления огневой мощи предлагаю воспользоваться имеющимися на складах и освоенными в производстве восьмидюймовыми морскими орудиями с длиной ствола в пятьдесят калибров, взяв за основу башенную компоновку японских «асамоидов» времен Русско-японской войны. Два на два. Оставшиеся восемь орудий калибра 130 миллиметров надо расположить побортно в универсальных щитовых установках. А вот торпедные аппараты и якорные мины заграждения с крейсеров лучше поскорее убрать. Ни один вражеский корабль, находящийся хотя бы в состоянии минимальной боеспособности, не подпустит их к себе на дистанцию торпедного залпа. Для минных постановок же есть специализированные корабли.
Адмирал Ларионов посмотрел на председателя Совнаркома:
– Товарищ Сталин, в связи со всем мною сказанным, считаю, что необходимо срочно заказать Обуховскому заводу проект щитовой установки калибра 130 миллиметров с углом возвышения орудия примерно в 55–60 градусов, что позволит использовать эти орудия в качестве универсальных.
– Все ясно, товарищ Ларионов, – сказал Сталин, – необходимо поручить товарищам внести в проекты все требуемые изменения и разработать недостающее оборудование. На этом всё. До свидания… Товарищ Ларионов, останьтесь, я хочу переговорить с вами о вопросе, не касающемся кораблестроения…
Когда конструктора вышли, Сталин встал со своего места и прошелся по кабинету, разминая затекшие ноги.
– Товарищ Ларионов, – сказал он, – я попросил вас задержаться для того, чтобы обсудить турецкий вопрос, который вот уже четыреста лет никак не может решить Россия. Турция на грани распада. И оттого, как сложится ее дальнейшая судьба, во многом будет зависеть безопасность наших южных рубежей. Ни в коем случае нам бы не хотелось принять неправильное, скоропалительное решение, способное создать нам потом множество серьезных проблем. Линия поведения должна быть четко проработана, как говорят, с точностью до миллиметра. Давайте подумаем над этим вместе.
Часы показывали почти четверть двенадцатого утра, но за окнами бревенчатого домика, в котором помещался штаб, царила морозная ночная мгла, лишь кое-где прорезываемая тусклыми огоньками. Полярная ночь, что с нее возьмешь. Под вой полярного ветра, несмотря ни на что, в советском Мурмане начинался еще один трудовой день.
– Товарищи, давайте приступим к обсуждению наших текущих дел. – Вячеслав Молотов, председательствующий на большом совете флотилии Ледовитого океана и Мурманского особого района, обвел собравшихся внимательным взглядом. Никто из присутствующих в штабе морских офицеров не поморщился, услышав слово «товарищи». Они уже привыкли. Тем более что и большевики, изрядно подчистившие свои ряды, выглядели куда более прилично, чем три месяца назад.
– Хорошо, Вячеслав Михайлович, – сказал начальник железнодорожной дистанции Мурманск-Кандалакша инженер Небольсин, открывая свою папку. – Грузы первой очереди почти все уже отправлены, остался только мелинит, который вы попросили придержать для наших взрывных работ. Взамен мы получаем строевой лес, брус и доску из Петрозаводска, цемент из Петрограда. Готовимся строиться.
– Вы там с этим мелинитом смотрите поосторожнее, – проворчал контр-адмирал Иванов, – эта штука та еще дрянь.
– Не стоит беспокоиться, – ответил инженер Небольсин, – мы в курсе. Мелинит мы храним раздельно, мелкими партиями. Я слышал, что даже то, что мы успели отправить в Россию, теперь к нам обратно завозить будут?
– В связи с завершением боевых действий на сухопутном фронте принято решение прекратить снаряжать боеприпасы эрзацами тротила, – вступил в разговор начальник флотской контрразведки капитан 1-го ранга Петров, – и большая часть этой, как вы сказали, Модест Иванович, дряни попадет именно к нам. А еще нам обещали прислать саперов. У вас на железной дороге взрывных работ пруд пруди. А нам еще и базу флота с городом строить, так что готовьтесь, Аркадий Константинович.
– Да уж, вы правы, – вздохнул начальник дистанции и неожиданно добавил, глядя на Молотова: – Вячеслав Михайлович, топлива-то осталось ровно на месяц. А потом всё. Перестали к нам завозить уголек-то…
– Товарищ Небольсин, – строго сказал Молотов, – через два дня вместе с эскадрой с Балтики в Мурманск придут угольщики. Там будет уголь и для вас, железнодорожников. Решено, что уголь мы будем получать с Груманта. Ведь вы сами знаете, что на полутора сотнях вагонов в сутки особо не разгуляешься.
А нам сюда еще, помимо леса и цемента, еще и портовое оборудование завозить надо…
– С Груманта? – удивился Небольсин. – А как же…
– Советское правительство, – сказал Молотов, – приняло решение объявить свой суверенитет над исконно российскими северными территориями, в число которых входит и архипелаг Грумант. Примерно как раз сейчас наши военные моряки выдворяют оттуда самовольно окопавшуюся на островах норвежскую администрацию.
Присутствующие офицеры бывшего русского императорского флота опешили. Командир отряда миноносцев князь Вяземский посмотрел на командующего флотилией контр-адмирала Модеста Васильевича Иванова, потом на командира «Североморска», капитана 1-го ранга Перова и на командира «Адмирала Ушакова», капитана 1-го ранга, тоже Иванова, но Михаила Владимировича.
– А это все ваше дурное влияние, – проворчал он с ехидной улыбкой на лице. – И что теперь нам скажет старушка Европа?
Вместо одного из офицеров-попаданцев ответил сам красный губернатор:
– Германии, с которой мы поддерживаем отношения, товарищ Вяземский, сей наш шаг абсолютно безразличен. А вот мнение остальной Европы, которая есть большей частью Антанта, безразлично уже нам. С приходом на север нашей Балтийской эскадры и разгромом соединения британских линейных крейсеров у наших противников нет достаточных сил для того, чтобы одновременно попытаться наказать нас и держать связанными германские линкоры адмирала Шеера.
– По данным нашей разведки, – поглаживая рукоять трости, заметил капитан 1-го ранга Петров, – американцы, собираясь выходить из войны, уже отозвали свои линкоры в Норфолк. Положение Антанты на море сейчас хуже губернаторского.
Контр-адмирал Иванов переглянулся с Молотовым, увидел чуть заметный кивок и неожиданно сказал:
– Исходя из всего сказанного, крейсеру «Аскольд» и миноносцам мурманского отряда следует принять на борт прибывший недавно из Питера батальон Красной гвардии и представителей пограничной стражи, после чего произвести высадку десанта в Печенге, Киркенесе и на полуострове Рыбачьем с целью одностороннего установления государственной границы с Норвегией. В первую очередь это необходимо для обеспечения безопасности нашей мурманской базы. Это приказ, не подлежащий обсуждению. Решение об установлении границы принято не мной и не Вячеславом Михайловичем, а на самом верху.
– «Аскольд» к выходу готов, – сказал капитан 1-го ранга Галл ер, – больше восемнадцати узлов, правда, дать не сможем, машинам как-никак почти пятнадцать лет.
– Больше пока и не надо, – ответил контрадмирал Иванов, – в лихие атаки вам больше не ходить. После прихода сюда балтийцев будете флагманом пограничного отряда. А там, бог даст, наладим в Мурманске судоремонтную базу и поставим вашего старика на капремонт и реконструкцию. Есть один проект.
– Гм, – сказал Молотов, – что касается судоремонта. Сейчас по всей России ищут портовое оборудование, второпях эвакуированное из Риги в шестнадцатом году. Все найденное будут отправлять к нам. Кроме того, принято решение – перевезти сюда целиком из Риги Мюльграбенскую верфь. Будем тянуть к вам в Александровск железную дорогу. Так что, готовьтесь, товарищи офицеры, дел невпроворот…
Опять вздохнул и зачеркал карандашом в блокноте инженер Небольсин. Кому оборудование, а ему отдельная головная боль – массивные, негабаритные грузы, которые надо еще доставить до места и разгрузить.
Тем временем контр-адмирал Иванов посмотрел на командира спасательного судна «Алтай»:
– Товарищ Горелов, доложите, как на сегодняшний день обстоят дела с затопленными британскими кораблями?
Капитан-лейтенант Горелов открыл свою папку и вздохнул:
– Броненосный крейсер «Ланкастер». Девять с половиной тысяч тонн. Проведен первичный осмотр. Лежит на правом борту вне фарватера на глубине примерно двадцать метров в отлив. Корпус разорван на две части почти точно по мидель-шпангоуту и дополнительно сильно фрагментирован. Подъем, в связи с сильными разрушениями и отсутствием помех для навигации, в настоящий момент не представляется целесообразным…
– Алексей Викентьевич, – спросил контрадмирал Иванов, – можно ли поднять с него хотя бы шестидюймовые орудия для усиления береговой обороны.
– Поднять, конечно, можем, Модест Васильевич, – пожал плечами капитан-лейтенант Горелов. – Но есть ли смысл? Стволы до предела изношены, механизмы тоже. Сами орудия давно устарели. Металлолом. Сами можете убедиться, осмотрев его систершип «Бервик». Стрелять из них еще, конечно, можно, только совсем недолго. Учтите, что посылало к нам британское Адмиралтейство корабли по принципу «Возьми боже, что нам негоже, все равно не жалко».
– Понятно, – сказал Иванов, – «Ланкастера» отложим, тем более что он нам и не мешает. Что у нас с «Дредноутом»?
– Линейный корабль «Дредноут», – ответил Горелов. – Двадцать тысяч тонн. Проведен первичный и частичный детальный осмотр. Лежит вверх днищем прямо на фарватере на глубине более ста метров в отлив, в связи с чем не представляет угрозы для судоходства. Всё.
Контр-адмирал Иванов спросил:
– Возможно ли извлечь на поверхность хотя бы его башни с орудиями?
– Башни главного калибра вместе с орудиями при опрокидывании выпали из подбашенных отделений и разбросаны на расстоянии тридцати-пятидесяти метров от корпуса. Если будет соответствующее оборудование, то подъем башен вполне возможен, хотя и не нашими силами. Все прочее поднимать нецелесообразно.
– Товарищ Сталин интересовался, – спросил Молотов, – возможно ли использовать котлы и турбины «Дредноута» для устройства в Мурманске электростанции?
– Если корпус лежит вверх днищем, то, скорее всего, нет, – сказал Галлер, – в процессе опрокидывания все оборудование сорвалось с фундаментов и в настоящий момент представляет собой кучу металлолома.
Молотов вздохнул:
– Ну, нет так нет, товарищ Галлер. Главное же, что этот «Дредноут» не будет мешать судоходству. Хотя позже мы можем попробовать вернуться к этому вопросу.
– Вряд ли, Вячеслав Михайлович, – сухо сказал контр-адмирал Иванов, – японцы подняли в Артуре и Чемульпо почти все наши корабли, кроме пережившего внутренний взрыв «Петропавловска». Подобные корабли – это просто металлолом, к тому же выходящий очень дорогим.
– Будем считать это окончательным решением, – произнес красный губернатор и обвел взглядом присутствующих. – Всё, товарищи, совещание окончено. До свидания. А товарища Петрова я попрошу остаться.
Сегодня мы со Сталиным должны обсудить один очень важный момент. А именно – Декрет об отделении церкви от государства. Точнее, о месте церкви в государстве. Ведь отделить полностью церковь от того, что мы называем государством, просто невозможно. Граждане Советской России в то же время являются, пусть и не все поголовно, верующими людьми: православными, католиками, протестантами, мусульманами, иудеями, буддистами. Таким образом, хочет власть этого или не хочет, влияя на умонастроения своей паствы, священники влияют и на состояние умов в государстве.
Исходя из этого, необходимо было принять декрет таким образом, чтобы как минимум не рассориться окончательно с иерархами церкви и не получить лишнюю головную боль. У Советской России и без того было забот полон рот.
– Александр Васильевич, – сказал мне Сталин, прикуривая папиросу и задумчиво наблюдая за струйкой табачного дыма, медленно поднимающегося к потолку, – я читал в ваших книгах о том, как после революции новая власть поступила с церковнослужителями. Нехорошо поступила. К сожалению, люди, которые тогда были у власти, ненавидели православие и буквально упивались возможностью ошельмовать и осквернить церковные святыни. Мне было весьма неприятно читать об этом. Ведь вы, наверное, помните, что я в свое время окончил духовное училище в Гори. Четыре года учился, и весьма неплохо. Всего с одной четверкой по греческому языку. Кстати, такое учебное заведение давало знания, равные тем, какие давали четыре класса классической гимназии. Да и из Тифлисской семинарии меня исключили лишь на предпоследнем, пятом году обучения. Так что в делах православной церкви я немного разбираюсь.
– А я вот не очень разбираюсь, – ответил я, – хотя Библию и Евангелие читаю часто, да и занятия историей тоже кое-чему меня научили. Согласитесь, товарищ Сталин, что можно по-разному относиться к иерархам церкви, но нельзя не согласиться с тем, что история нашей страны неотделима от православия.
– Вот это мы и возьмем за основу, – сказал Сталин, присаживаясь за свой стол и открывая рабочую тетрадь. – Декрет о свободе совести – так его, пожалуй, будет лучше назвать – пусть просто разграничит дела духовные и дела светские. «Богу – Богово, а кесарю – кесарево…»
– Да, Иосиф Виссарионович, – заметил я, – но мы уже существенно задели интересы церкви, принимая Декрет о земле. Ведь в нем говорится, – я заглянул в свою записную книжку и процитировал: – «Помещичьи имения, равно как и все земли удельные, монастырские, церковные со всем живым и неживым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земских комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов вплоть до Учредительного собрания».
Я закрыл записную книжку и внимательно посмотрел на Сталина.
– Ну, как я понимаю наши намерения, Учредительного собрания придется ждать до морковкиного заговенья, так что земля монастырская и церковная сейчас принадлежит Советам. И мужички на местах ее давно уже поделили. А знаете, сколько это в цифрах?
Сталин, внимательно слушавший меня, отрицательно покачал головой. И я продолжил:
– У духовного ведомства накануне революции в собственности находилось 2,5 миллиона десятин земли. И прибавьте к этому еще 740 тысяч десятин земли, принадлежавших монастырям, находящимся в Европейской части России…
Председатель Совнаркома был удивлен приведенными мною цифрами. Он даже положил на стол не раскуренную очередную папиросу и задумчиво потер пальцами подбородок, заросший густой черной щетиной.
«Надо бы Ирине намекнуть, чтобы она получше следила за внешним видом супруга, – подумал я. – Ведь он сейчас верховная власть в России, должен выглядеть соответственно».
– Да, Александр Васильевич, – сказал, наконец, Сталин, – вот об этой стороне дела я как-то и не подумал. У нас так часто бывает – стараемся мыслить в мировом масштабе, а о мелочах, которые потом вырастают у нас в серьезную проблему, мы как-то и не задумываемся…
– Да, но и это еще не все, – сказал я, – ведь мы собираемся доделать то, что намеревалось сделать правительство Керенского – перевести церковноприходские школы в ведение Министерства просвещения, теперь Наркомата просвещения. И не только церковно-приходские школы, но и духовные училища и семинарии, женские епархиальные училища, а также миссионерские школы…
– А вот это зря, – твердо сказал Сталин, – если мы собираемся провести наступление на неграмотность, то любое учебное заведение, которое вносит свой вклад в образование населения, должно заниматься своим делом, независимо от его ведомственной принадлежности.
– Я ведь тоже учился в семинарии, – улыбнулся Сталин, – и ничего, мне обучение пошло лишь на пользу.
– Да, – сказал я, – но тогда государству придется взять на себя снабжение всех этих учебных заведений канцелярскими товарами, оплачивать дрова, которыми они будут отапливаться, да и жалованье учителям придется теперь платить нам, а не церковному ведомству.
– Надо поговорить об этом с товарищем Луначарским, – сказал Сталин, делая пометки в своей рабочей тетради. Потом он посмотрел на меня и, улыбнувшись, спросил: – Я вижу, Александр Васильевич, что у вас есть еще что добавить по этому вопросу?
– Да, товарищ Сталин, – я полистал свой блокнот и продолжил: – Надо подумать о таких вещах, как регистрация брака и его расторжение. Ведь до сего времени законным считался лишь тот брак, который был заключен по церковным канонам, а так называемый гражданский брак юридической силы не имел и считался обычным сожительством. Теперь браки будут заключаться в отделах при органах советской власти, а церковный брак не будет считаться обязательным. Ну, а что касается разводов, то церковь допускает их лишь в самых исключительных случаях, и расторжение ранее заключенного церковью брака будет считать поруганием одного их церковных Таинств.
– Да, здесь тоже нельзя рубить сплеча, – задумчиво сказал Сталин. – Александр Васильевич, насколько я помню, с августа 1917 года в Москве заседает Поместный Собор Русской Православной церкви. Председательствует на нем митрополит Тихон (Беллавин). В вашей истории он в ноябре 1917 года был избран Патриархом Московским и всея Руси. Похоже, что и в нашем варианте истории он станет Патриархом. И хотя митрополит Тихон при тайном голосовании из трех кандидатов получил меньшее число голосов, старец Зосимовой пустыни Алексий после молебна и литургии в Успенском соборе Кремля вынул жребий с его именем. Полагаю, что пока этого не случилось, неплохо было бы встретиться с митрополитом Тихоном и совместно предварительно обсудить все те вопросы, которые могут возникнуть между духовной и светской властью. Ведь принять декрет нетрудно – трудно потом расхлебывать последствия, которые могут возникнуть из-за того, что мы упустили что-то очень важное, что вызовет недовольство наших сограждан советской властью.
– Вы правы, Иосиф Виссарионович, именно так и следует поступить, – сказал я, – в нашей истории патриарх Тихон хотя и не сразу, но нашел общий язык с власть предержащими. Вот с какими словами он обратился к своей пастве: «Молим вас со спокойной совестью, без боязни погрешить против святой веры, подчиниться советской власти не за страх, а за совесть, памятуя слова апостола: «всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога, – существующие же власти от Бога установлены…»
– В общем, надо будет обязательно встретиться с будущим Патриархом и поговорить с ним, – сказал Сталин. – Как это сделать – мы еще обсудим. Вполне возможно, что я сам лично отправлюсь в Москву, естественно, не только для того, чтобы встретиться с ним. Все же Москва – это первая столица России, и нам всегда надо об этом помнить…
Зимой в Петрограде темнеет рано. Как только наступают сумерки, на опустевших улицах столицы бывшей Российской империи появляются конные и пешие патрули Красной гвардии. Шутники называют их «Ночным дозором», как картину Рембрандта. Слава богу, сейчас все не так, как было три месяца назад. На улицах не стреляют, не грабят, не врываются в квартиры с самочинными обысками. Грабителей, воров и убийц, застигнутых на месте преступления, ночные патрули теперь расстреливают на месте. Бандиты, распоясавшиеся после Февральской революции, сейчас если и не уничтожены совсем, то загнаны новой большевистской властью в подполье. Тишина за окном, и лишь изредка простучат колеса пролетки залетного извозчика. Сюда, на Комендантский аэродром, не каждый согласится ехать даже за двойную плату. Ярко светит керосиновая лампа, и ничто не мешает Игорю Ивановичу сосредоточиться на главном деле его жизни – на самолетах.
Сегодня утром Сикорского, его помощника Поликарпова, а также известного конструктора летающих лодок Григоровича пригласили в Таврический дворец, где с ними беседовал сам председатель Совнаркома – так теперь называется правительство – Сталин и еще один незнакомый инженерам военный моряк с погонами капитана 2-го ранга на плечах.
– Товарищи, – сказал председатель Совнаркома, – мы знаем, что созданные вами самолеты намного опередили свое время. Но сейчас, в век технического прогресса, любая техника стремительно устаревает. Сейчас вам, авиаконструкторам, нельзя почивать на лаврах. Ведь недаром девизом авиации считаются слова: «Выше, дальше, быстрее». Советской России с ее необъятными просторами нужны новые, самые совершенные самолеты. И мы надеемся, что вы их построите.
Собравшиеся внимательно слушали советского вождя. Они ожидали – когда Сталин перейдет к конкретным предложениям. А тот, выдерживая паузу, мерно прохаживался по кабинету.
– Товарищ Хмелев, – наконец сказал он, – расскажите, пожалуйста, товарищам авиаконструкторам – что мы от них хотим…
– Я полагаю, – сказал военный, – что уже сейчас необходимо задуматься о том – чем надо заменить созданный под руководством Игоря Ивановича Сикорского тяжелый воздушный корабль «Илья Муромец». Новый самолет, сохранив грузоподъемность последней модели «Ильи Муромца», должен иметь путевую скорость сто восемьдесят-двести верст в час и дальность полета в пределах тысячи верст.
– Простите, господин Хмелев, – сказал Сикорский, – не знаю, как вас по имени-отчеству…
– Сергей Петрович, – ответил Хмелев.
– Так вот, Сергей Петрович, – продолжил Сикорский, – насколько мне известно, заданные вами технические характеристики в настоящий момент недостижимы.
– Игорь Иванович, – ответил Хмелев, – я не спорю – вы, конечно, конструктор, а я всего лишь простой летчик. Но в данном случае вы ошибаетесь. Построить самолет с указанными мною характеристиками вполне возможно. Для этого необходимо резко снизить лобовое сопротивление, а значит, перейти от бипланной схемы с тонким матерчатым крылом к полутораплану, или даже моноплану с крылом толстого профиля, как на немецком штурмовике «Юнкере J4»…
– Простите, Сергей Петрович, – спросил Сикорский, – полутораплан – это что?
– Полутораплан, Игорь Иванович, – ответил Хмелев, – это разновидность биплана, нижняя плоскость которого значительно короче и уже верхней, и играет в полете вспомогательную роль. Вот…
Хмелев взял лежащий на столе лист бумаги, карандаш и быстро набросал эскиз двухмоторного самолета, в котором специалист легко бы узнал гибрид запоздавшего родиться и не пошедшего в серию цельнодеревянного бомбардировщика Поликарпова ТБ-2 и всем известного «кукурузника» Ан-2.
– Толстое двустороннее верхнее крыло, – пояснил он, – жестко связанное с центропланом для своего поддержания, не нуждается в расчалках. Максимум что потребуется – это вертикальные стойки на уровне моторов и подкосы из тонкостенных стальных труб. Но это вам, конструкторам, надо будет смотреть уже по месту.
И вот еще что – если вы хотите сэкономить в весе, то фюзеляж у вашего самолета должен быть эллиптического сечения с работающей обшивкой. Самолет – это не железнодорожный вагон, и прямоугольные формы ему вредны. Каждый угол при механических нагрузках работает как концентратор напряжений, разрушающих конструкцию. А в воздушном потоке к тому же он является источником вредных завихрений, которые будут тормозить вашу машину.
Сикорский придвинул к себе лист бумаги с эскизами и какое-то время молча его разглядывал.
– Все это очень интересно, Сергей Петрович, – сказал он, наконец, – но мне кажется, что мощности двух имеющихся в нашем распоряжении моторов «Русский Рено» в двести двадцать лошадиных сил будет совершенно недостаточно, чтобы поднять в воздух изображенный вами аппарат. Хотя, повторю, все прочее очень и очень интересно.
– Скажите, Игорь Иванович, – прищурившись, сказал Хмелев, – а моторы, каждый мощностью в четыреста лошадиных сил вас устроят?
Авиаконструкторы переглянулись.
– Разумеется, устроят, – ответил Сикорский и задал встречный вопрос: – И вы, Сергей Петрович, знаете, где можно найти такие моторы? Насколько я знаю, даже у немцев самый мощный авиационный мотор выдает не более двухсот шестидесяти лошадиных сил.
– Немцы, Игорь Иванович, – назидательно сказал Хмелев, – тоже не всегда и во всем бывают впереди всей планеты. Название «Либерти Л-12» вам о чем-нибудь говорит?
– Пока ничего, Сергей Петрович, – пожал плечами Сикорский, – кроме того, что, судя по названию, это английский или американский мотор.
– Американский, двенадцатицилиндровый, но суть не в этом… – сказал Хмелев, выкладывая на стол фотографию, – вот полюбуйтесь, Игорь Иванович. Первый, можно сказать, полноценный авиационный двигатель. Спроектирован и построен он всего-то за месяц с третьего июня по третье июля прошлого года. Чиновники из американского департамента авиапромышленности поступили, как самые настоящие большевики. Они просто загнали лучших американских инженеров в одну из гостиниц, заперли их там и не выпускали, пока требуемый ими двигатель не был готов.
– Очень интересная схема, – сказал Сикорский, – но ведь, как я понимаю, отношения с Америкой у нас сейчас скверные, и вряд ли нам удастся закупать у них двигатели для наших самолетов, тем более в значительных количествах.
– Это не суть важно, – сказал Хмелев. – Игорь Иванович, как вы считаете, имея на руках принципиальную схему такого V-образного двигателя, сумеете ли вы, инженер, который в свое время занимался и моторами, соединить два блока цилиндров ваших РБВЗ-6 для работы на общий коленвал?
– В вашем распоряжении, товарищ Сикорский, – вступил в разговор Сталин, который внимательно слушал беседу, попыхивая папиросой, – имеются все мощности Русско-Балтийского вагонного завода, который, как вы уже сказали, выпускает авиационные моторы. Если вам будет нужно что-то еще, то только доложите, и мы сразу же окажем вам всю нужную помощь. Если такой мотор сумели сделать американцы, то уж вам, русским инженерам, сам бог велел заткнуть американцев за пояс.
Сикорский резко вскинул голову. В этот момент он даже пожалел, что стоящий сейчас перед ним невысокий рыжеватый человек был всего лишь большевистским узурпатором, а не законным государем всея Руси.
«Впрочем, – подумал про себя Сикорский, – вполне очевидно, что большевики – это надолго. Ну, а по сравнению со Сталиным главноуговаривающий Керенский выглядел просто жалким фигляром».
Большевистский вождь словно прочитал его мысли.
– Мы знаем о ваших монархических убеждениях, Игорь Иванович, – сказал Сталин, – но мы рассчитываем на то, что вы, как настоящий патриот, при поддержке с нашей стороны, предпочтете приложить свои таланты на благо России, а не какой-либо иной страны.
– Да, господин Сталин, – сказал Сикорский, – если я не буду поставлен в безвыходное положение, то я предпочту работать на благо моей Родины России. Что же касается технической стороны дела, то на первый взгляд все изложенное здесь господином Хмелевым вполне осуществимо. Не могу обещать, что подобно американцам мы за месяц сумеем спроектировать и довести новый двигатель до рабочего состояния, но по возвращении на завод я немедленно предприму для этого все усилия. Более подробно по этому вопросу и по вопросу проектирования самого самолета я смогу доложить вам лишь после того, как будут произведены все необходимые расчеты.
– Очень хорошо, – кивнул Сталин, – надеюсь, что десяти дней для размышлений вам хватит?
– Хватит, господин Сталин, – твердо подтвердил Сикорский.
– Понятно, – сказал председатель Совнаркома, что-то записывая в рабочий блокнот, – жду вас с докладом пятнадцатого числа в 11:00. Пропуск для вас будет приготовлен. Теперь по остальным вашим коллегам…
От товарища Григоровича, мы ждем готовый проект тяжелого грузопассажирского гидросамолета с теми же техническими характеристиками и под те же моторы, что и у сухопутной машины, заказанной товарищу Сикорскому. У нас в России много мест, где единственной возможной взлетно-посадочной полосой является море, река или озеро. Товарищу Поликарпову, с учетом всего здесь сказанного, поручается проектирование одноместного и одномоторного маневренного истребителя-биплана. Надеюсь, всем все понятно?
– Господин Сталин, – неожиданно спросил Григорович, – скажите, будет ли национализирован принадлежащий мне авиационный завод?
– Нет, – сказал Сталин, – не будет. А вот завод вашего бывшего компаньона, господина Щетинина, сбежавшего на Дон вместе с генералом Алексеевым, мы обязательно национализируем. Но вы лично можете быть уверенным, что при честной работе на советскую власть ваше имущество сохранится в полной целости и сохранности.
– Понятно, – сказал Григорович, – вопросов больше нет.
– Ну, а раз их нет, – кивнул Сталин, – значит, все свободны. До свидания, товарищи.
И все завертелось и закружилось… Работа закипела.
Сталин пыхнул папиросой и оглядел рассевшихся за длинным столом участников сегодняшнего совещания.
– Товарищи, – сказал он, – вопрос, который мы должны сегодня обсудить – это положение нашего экспедиционного корпуса во Франции. Мы должны решить – каким образом мы вернем его на Родину. Дело это, как говорит Ильич, архинужное и архиважное, поскольку мы – большевики – не имеем права бросать на произвол судьбы наших людей, ибо тогда грош нам цена. Да-да, именно своих, поскольку нам известно, что большая часть корпуса поддержала наше решение выйти из войны с Германией и отказалась от дальнейшего участия в боевых действиях на Западном фронте.
В связи с этим, нам необходимо приложить все усилия для того, чтобы французское правительство не могло бы выместить свою злобу на организаторах и участниках антивоенных протестов, и добиться возвращения солдат и офицеров корпуса на Родину. Есть мнение, поручить выполнение этой задачи присутствующим здесь генерал-майору Игнатьеву и полковнику Антоновой, как людям, имеющим специфический опыт в тайных делах, находящихся на грани дипломатии и разведки. У меня всё, товарищи, попрошу высказываться.
– Товарищ Сталин, – спросил наркоминдел Чичерин, задумчиво поглаживая свою бородку, – я сомневаюсь – пойдут ли вообще французы на подобные переговоры? Насколько я понимаю, их правительство довольно сильно обижено нашим выходом из войны, и до сих пор не признало Совет народных комиссаров в качестве законной власти в России.
Сталин усмехнулся.
– Пойдут, товарищ Чичерин, – сказал он, – никуда они не денутся. Товарищ Ларионов уже обещал провести достаточно убедительную демонстрацию в небе над Парижем – он назвал ее «авиашоу», – чтобы показать французскому правительству, что насилие над солдатами и офицерами Экспедиционного корпуса не останется для французов безнаказанным.
Англичанам наши моряки уже показали свои возможности, причем не один раз. И вряд ли французское правительство захочет начать вооруженный конфликт из-за нескольких тысяч солдат, которых проще и безопасней отправить на родину. Положение Франции в настоящий момент и так хуже губернаторского. Вряд ли им понравится даже ограниченное участие Советской России на стороне Германской империи в этой войне.
– Добрым словом и револьвером, – заметила Антонова, – можно добиться куда большего, чем просто добрым словом.
– Как вы сказали? – переспросил Сталин. – Замечательные слова! Пусть все знают, что для большевиков нет ничего невозможного, и за своих соотечественников мы порвем глотку кому угодно. Товарищ Дзержинский, сколько у нас на территории Советской России имеется граждан Франции, а также подданных бельгийской и британской короны, в любом случае подлежащих депортации?
– Не могу сейчас сказать точно, товарищ Сталин, – ответил Дзержинский, – но если поскрести по сусекам, то таковых найдется немало. При царе в России плюнуть нельзя было, чтобы не попасть во француза или англичанина, особенно в околоармейских кругах и на военных заводах. Их шпионов там просто кишит.
– Кстати, – сказала полковник Антонова, – можно предложить на обмен чехов и словаков из разоруженного на Украине корпуса. Разумеется – только тех из них, кто не захотел вступить в формируемую капитаном Людвигом Свободой советскую чехословацкую бригаду.
– Интересное предложение, товарищ Антонова, – согласился Сталин, – товарищ Чичерин, как вы думаете, как к такому нашему предложению отнесутся немцы и австрийцы?
– Не могу сразу ответить вам, товарищ Сталин, – задумчиво сказал Чичерин, – наверное, все-таки без большого удовольствия. Но, я надеюсь, что с пониманием. К тому же пара тысяч чехов и словаков погоды на Западном фронте не сделают.
– И я того же мнения, – кивнул Сталин, – немцы достаточно прагматичны, чтобы раздуть из этого повод для конфронтации с нами. Они тщательно все просчитают и согласятся на наш размен. Потом, при случае, они нам напомнят о своей уступке, потребовав каких-то для себя преференций. А мы поторгуемся… Да, товарищ Тамбовцев, вы что-то хотите сказать?
– Товарищ Сталин, – сказал Тамбовцев, – во Франции в составе Экспедиционного корпуса в настоящий момент находится прапорщик Николай Гумилев, кавалер двух солдатских георгиевских крестов и довольно известный поэт. Хотелось бы обратить на него особе внимание, как моему ведомству, так и ведомству Николая Михайловича. Сей прапорщик не чужд разведывательной работе и уже совмещал приятное с полезным, совершая исследовательские поездки в Абиссинию, где даже познакомился с будущим негусом Хайле Селассие. К тому же во время своего недавнего пребывания в Британии он познакомился с влиятельными лицами из местного бомонда. Очень не хотелось бы, чтобы кривая дорожка увела этого талантливого юношу в стан наших врагов.
– Как же, как же, – встрепенулся генерал Игнатьев, внимательно слушавший обсуждение столь близкого для него вопроса, – знаком мне этот молодой человек, знаком. Не знаю, какой уж из него поэт, но язык у него весьма острый и к тому же едкий. Таких врагов, прошу прощения за каламбур, не пожелаешь и врагу.
– Он лично храбр, – неожиданно добавила Антонова, – на фронте добровольцем с четырнадцатого года, служил в кавалерии и, как уже сказал Александр Васильевич, за свои лихие разведывательные вылазки заслужил два георгиевских креста, выслужившись из рядового до прапорщика. Патриотические стихи писали все, таки сказать, мастера пера, а вот на фронт из поэтов отправились только двое – он и Бенедикт Лившиц. Наш человек. Думаю, что я смогу убедить его в том, что мы не ужасные монстры, о которых с утра до вечера рассказывают своим читателям газеты Антанты.
– Гм, – сказал председатель Совнаркома, – в молодости я тоже был грешен – писал стихи. Так что, товарищ Антонова, попробуйте, может, у вас что и получится. Чем сложнее и интереснее человек, чем больше у него талантов, тем более он для нас ценен. Только вот ездить во Францию я вам разрешения не дам. Вы у нас секретоноситель высшей категории, да и вообще ценный сотрудник. А потому на территорию Антанты вам ступать категорически запрещено. Да и после ваших стокгольмских приключений за вашей головой будут охотиться разведки Франции и Британии. Особенно Британии…
– Пока генерал Игнатьев официально еще числится военным агентом в Париже и тамошняя военная бюрократия мне еще подчиняется, – сказал генерал Потапов, – нам вполне по силам откомандировать прапорщика Гумилева из Парижа в Женеву в распоряжение Алексея Алексеевича. А там уже – как карта ляжет.
– Хорошо, товарищи, – кивнул Сталин, – так и мы и сделаем. И помните, что главное для нас это вывести в Россию из Франции наших солдат и офицеров, а все прочие задачи при этом должны решаться по мере возможности. Товарищ Антонова, по пути в Швейцарию я попрошу вас сделать остановку в Берлине. Так как эшелоны с нашими солдатами должны пойти через германскую территорию, то вам дается поручение – согласовать все дальнейшие действия с немецким руководством. Ну и заодно вы встретитесь там со спасенным вами гросс-адмиралом Тирпицем. Он сейчас исполняет обязанности канцлера. Думаю, что ему будет приятно вас увидеть. А вы, в свою очередь, с его помощью сможете без лишней волокиты решить многие текущие вопросы. Товарищ Чичерин окажет в этом вам всю возможную помощь. На этом всё, товарищи, до свидания. Все, кроме товарища Тамбовцева, которого я прошу задержаться, могут быть свободными.
Рождество по старому стилю 1917 года семья бывшего российского императора Николая II встречала со смешанным чувством облегчения и тревоги. Остался позади зловещий семнадцатый год, год, когда рухнуло самодержавие, и трон покинула династия, совсем недавно отпраздновавшая свое трехсотлетие. В прошлом остались две революции, два переворота. Самым главным из них был Февральский, когда Николая шантажом и угрозами вынудили написать отречение от престола. Бывшего императора до сих пор трясло при воспоминании о том дне, когда генералы, презрев присягу, требовали от него отречения, а этот каналья Милюков угрожал смертью его семье.
Последовавший за переворотом хаос, воцарившийся при правлении Временного правительства, был вполне закономерен. Ведь «временные» по определению ни за что не отвечают. В результате, когда смута достигла апогея, к власти пришли большевики, что было совершенно неизбежно, поскольку они не болтали, как все прочие, а целенаправленно делали свое дело. Надо сказать большое спасибо «потомкам» за то, что они сразу протолкнули наверх вполне вменяемого и раньше внешне неприметного господина Сталина. Пронесло. Все могло кончиться значительно хуже, если бы к власти прорвалась группировка Троцкого – Свердлова с их маниакальной ненавистью к российской государственности.
Недавно в Гатчине на правах старого знакомца и, можно сказать, крестника, побывал поручик Бесоев. Он привез Алике и девочкам разные дамские безделушки, поздравил всех с Новым годом и наговорил множество комплиментов.
Он-то вполне доходчиво объяснил бывшему императору «политику партии и текущую политическую ситуацию». Сталин и его преторианцы из будущего в самый последний момент уничтожили банду гешефтмахеров. Они не остановились, между прочим, даже перед расстрелом из пулеметов своих бывших соратников. Он бы, Николай Александрович Романов, император и самодержец так не смог. Так называемое «Кровавое воскресенье» не в счет. Там решения принимали совсем другие люди, он же самоустранился и, если сказать честно, просто сбежал из Петербурга в Царское Село. Не тот у него характер, ну совершенно не тот.
Вот и сейчас ему, бывшему императору, пришлось прилюдно присягнуть новому большевистскому владыке России и, фактически второй раз в жизни, отречься от престола. Его убедили в том, что пока он и его близкие будут соблюдать некий негласный договор, то им со стороны ЭТИХ большевиков ничего не будет угрожать. В противном случае, как говорится, «а-ля гер ком а-ля гер».
В условиях, когда бывшая империя расползалась по швам, как ветхий кафтан, ни у кого из игроков на этой всемирной шахматной доске не будет никакого желания нянчиться с семьей бывшего императора. Роль приносимой в жертву пешки Николаю совсем не нравилась, тем более что очень многие по ту сторону фронта сейчас спят и видят мертвыми всех Романовых. Монархия в России пала, и реставрации она не подлежит, по крайней мере, в обозримом будущем.
А виновен в том, что великая империя, как ему казалось, построенная на века, рухнула в одночасье, был он, император Николай Александрович, от Ходынки и до самого февраля семнадцатого года раз за разом принимавший неверные решения. Каждый раз, когда у него был хоть какой-то выбор, из всех возможных вариантов он выбирал наихудший. А приближенные им к трону люди почему-то оказывались сплошь прохвостами и карьеристами. Бывшего императора мучила совесть и за все упущенные им возможности, и за те жертвы, которые понес народ из-за его неспособности править.
Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Из «Хозяина Земли Русской» он превратился в простого обывателя, коим он и был на самом деле. Не было в нем того внутреннего стержня, который необходим успешному правителю. На его удивление, такой внутренний стержень оказался у сына грузинского сапожника, недоучившегося священника и революционера. В отличие от полных ничтожеств, вроде Гучкова, Родзянко, Львова и Керенского, глава большевистского правительства совсем не жаждал унижения бывшего самодержца.
Несмотря на свое вроде бы пока внешне стабильное положение, Романовы все же испытывали безотчетную тревогу в отношении будущего, которое у них было крайне неопределенным. Кто они и что они в новой для них стране? Какое их ждет будущее, и каковы перспективы у их детей? Ничего не понятно.
Каково истинное отношение к Романовым в Европе, Николай понял еще летом, когда их британские родственники наотрез отказались принимать его вместе с семьей. Мол, британский народ не перенесет присутствие «кровавого тирана» на британской земле. Их с самого начала приговорили к закланию, как жертвенных агнцев. Цель – разжечь до небес пламя гражданской войны в России.
Тем лицам, которые спланировали эту комбинацию, было наплевать на родственные связи между Виндзорами и Романовыми. У Англии нет постоянных друзей, у нее есть только постоянные интересы. Этой выходки Николай не простит британцам никогда. Бывший царь с неохотой признался себе, что поражения Ройял Нэви при Мурманске и Бергене не вызывали у него ничего, кроме откровенного злорадства. Нашлась ведь управа и на «просвещенных мореплавателей». Возможно, что союз с Британской империей был самой большой его ошибкой как самодержца.
А у Алике свое маленькое счастье. Ее личный враг Гучков сидит в Петропавловке, и выйдет он оттуда, скорее всего, только под конвоем и прямиком на эшафот. В самом ближайшем времени над ним и другими его подельниками из «банды ВПК» состоится суд. Уже объявленный состав присяжных, поровну состоящий из рабочих, солдат и фронтовых офицеров, не оставляет никакого сомнения в том – каким будет приговор. Дело Гучкова ведет красный прокурор, некто Андрей Януарьевич Вышинский, старый знакомец Сталина, с которым тот познакомился в 1908 году в Баиловской тюрьме. А свидетелем обвинения выступит генерал Маниковский, начальник Главного артиллерийского управления и последний исполняющий обязанности военного министра Временного правительства. По словам поручика Бесоева, Гучкову, Рябушинскому и прочим сразу можно мазать лоб зеленкой.
– А зачем? – простодушно спросила тогда Алике.
– А затем, мадам, – ответил Бесоев, – чтобы пуля, войдя в мозг, не занесла туда ненароком инфекции.
Бедная супруга бывшего императора чуть не хлопнулась в обморок. Да-с, такой вот у господ большевистских офицеров «юмор». Впрочем, как говорят в народе, с волками жить, по-волчьи выть. Может, оно так и надо. Похоже, что господин-товарищ Сталин сразу и доступно для всех решил объяснить господам промышленникам и предпринимателям, как при его власти не надо вести дела.
Хорошо Мишкину, он воюет, среди пришельцев из будущего стал почти своим. И с фронта от него время от времени приходят письма. Кстати, именно из них Николай узнал, что во время проведения Ясской операции, закончившейся полным разгромом Румынии, в плен к большевикам попала вся королевская семья, включая несостоявшегося жениха его дочери Ольги принца Кароля. Как писал Мишкин, война Красной гвардии с Румынией оказалась молниеносной и закончилась, не успев начаться. Теперь полковник Бережной повернул свое воинство на юг.
А у него еще одна забота – девочек пора выдавать замуж. И выдать их надо так, чтобы обеспечить их будущее. Но кто возьмет замуж дочерей российского экс-императора, особенно после того, как стало известно об их наследственной болезни – гемофилии? А каково будущее Алексея? До конца жизни ему суждено быть приманкой для всякого рода авантюристов и политических интриганов. И это несмотря на то что с помощью врачей из будущего мальчик уже может вести практически нормальный образ жизни, никто не сможет сказать – как долго он проживет.
Слишком поздно Николай понял, что совершенно безосновательными были его надежды на то, что сын сможет унаследовать российский трон. И дело даже не в революции. Просто жизнь больного гемофилией ежечасно и ежеминутно висит на волоске. Ради блага мальчика и всей семьи, еще тогда в 1905 году, после позора Цусимы и Мукдена, надо было послушать
Вот так, несмотря на украшенную елку, накрытый стол, за которым собралась вся его семья, и натужное веселье, и прошел в Гатчинском дворце праздник Рождества Христова. Впереди был восемнадцатый год, в другой версии истории ставший роковым для этой семьи. Что с ними будет на этот раз, зависело только от них самих. Или они смогут встроиться в новую жизнь, сделав так, чтобы об их существовании просто-напросто забыли, или их ждет ужасный конец.
Бывший император на всю жизнь запомнил очную ставку с захваченным в Мурманске британским разведчиком Сиднеем Рейли – он же Самуил Розенблюм из Одессы – и его рассказ о том, как ему было поручено организовать убийство всей царской семьи, для того, чтобы потом свалить это злодейство на большевиков. Когда со всех сторон огонь – куда тогда податься бедным Романовым?
Смеркалось. За окнами дворца с неба сыпалась мерзкая каша, состоящая из снега и дождя. Дул пронизывающий северо-западный ветер. Где-то далеко на западе гремели орудия и ежеминутно умирали солдаты сражающихся армий, а тут, в королевском дворце, расположенном в восьмидесяти километрах от Берлина, было тихо, тепло, уютно. Горел свет, политики и генералы планировали кампанию германской армии на грядущий 1918 год.
– Начнем, господа, не будем тянуть время, – сказал император, подходя к расстеленной на столе карте. – Кто из вас первый доложит об обстановке, сложившейся на сегодняшний день?
Генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн кашлянул. После бесславной гибели Гинденбурга и Людендорфа под Ригой он был отозван из Румынии, снова восстановлен в должности начальника Генерального штаба и теперь отвечал за дальнейший ход войны на Западном фронте.
– Хорошо, Эрих, – кайзер правильно понял его намек, – начните вы, тем более что флот совсем недавно блестяще отличился в борьбе с врагом, а армия своими успехами, к сожалению, пока похвастаться не может.
Гросс-адмирал Тирпиц при этих словах улыбнулся и довольно погладил свою непривычно короткую седую бороду.
– Отличился, ваше величество, – сказал он, – это мягко сказано. В скоротечном ночном побоище у Бергена англичане лишились почти всех своих линейных крейсеров. А единственному уцелевшему потребуется не меньше года докового ремонта, если, конечно, британцы решат его ремонтировать.
Кроме того, в ходе операции прикрытия прорыва русского флота на Север один британский линкор был потоплен и еще один тяжело поврежден. И все это без единого выстрела со стороны германских боевых кораблей. Через несколько дней героическая эскадра адмирала Хиппера бросит якорь в гавани Мурманска. После чего, дав людям отдых и пополнив запасы и проведя мелкий ремонт, она будет готова к дальнейшим победам. Наши подводные лодки практически прервали англо-американские коммуникации через Атлантику и сорвали переброску в Европу американского экспедиционного корпуса, создав все предпосылки для наших дальнейших побед на сухопутном фронте. Правда, во всех этих победах есть изрядная доля помощи наших новых русских друзей. Но сейчас это самый строго охраняемый секрет Германской империи.
Гросс-адмирал Тирпиц лично позаботился, чтобы капитан-лейтенант Лотар Арно де ла Перьер, которого сделали творцом всех этих побед, был вознесен до небес германской, да и не только германской прессой, обласкан вашим величеством, досрочно получил внеочередное звание фрегаттен-капитана (капитана 2-го ранга) и назначен командиром особой подводной флотилией, в которую вошли получившие вооружение дальние блокадопрорыватели типа U-151 и строящиеся крейсерские лодки типа U-139. И сейчас этот морской волк, чей природный талант был огранен во время секретного боевого похода на русской субмарине, планирует очередные подводные операции по достижению полной морской блокады Британии, в результате которых этим гордым «лаймиз», как говорят наши русские друзья, небо должно было показаться с овчинную шкуру.
– Я все понимаю, Альфред, – ответил кайзер, – ваши заслуги во всем этом неоспоримы. Но давайте заслушаем, наконец, и нашу доблестную армию, у которой, я уверен, успехи еще впереди.
– Ваше величество, – сказал генерал фон Фалькенхайн, – несмотря на достигнутое нами численное преимущество над войсками Антанты, мы до сих пор не представляем себе – как мы сможем вырваться из позиционного тупика. Прорвать фронт, сосредоточив на узком участке превосходящие силы, относительно несложно. Но затем возникает практически нерешаемая задача развития успеха, ибо темпы наступления наших пехотных соединений значительно уступают возможностям противника по переброске к месту прорыва своих резервов. В таких условиях любое крупное наступление в лучшем случае выльется во встречную бойню, вроде сражения за Верден. А в худшем случае приведет к бессмысленным жертвам и отходу на исходные позиции.
– И понимаю вас, Эрих, – нервно сказал кайзер, – это просто ужасно. Должен же быть какой-то способ преодолеть этот ваш «позиционный тупик»? Мы и так непростительно долго, целых три года, возимся с этими проклятыми лягушатниками! Замысел гениального Шлиффена был изгажен отвратительным его исполнением. И вместо стремительной победы мы получили ужасную затяжную войну. Так есть способ добиться победы или нет?
– Такой способ есть, ваше величество, – ответил начальник Генерального штаба, – но он потребует довольно длительной подготовки.
– Да?! – заинтересованно сказал кайзер. – И в чем же должна заключаться эта ваша подготовка?
– По опыту последних русских операций в Прибалтике и Румынии, – сказал генерал фон Фалькенхайн, – было отмечено, что русские подобно англичанам применяют самоходные гусеничные бронированные машины. Но у них они значительно меньше по размерам, подвижнее и маневреннее. И для их сопровождения в бою используется не пехота, а кавалерия. Ясскую операцию корпуса полковника Бережного я, можно сказать, наблюдал лично…
– Скажите, Эрих, – спросил кайзер, – а наши бронированные боевые машины – их, кажется, называют A7V, – ну те, которые делают на заводах Круппа, они что, не подходят для задуманных вами операций?
– Нет, ваше величество, – с огорчением ответил генерал фон Фалькенхайн, – они тяжелы, медлительны, плохо вооружены и заметны на поле боя. В общем, они не намного лучше британских ромбовидных черепах. Нам нужны совершенно другие машины, и секретом их изготовления владеют только русские.
– Это уже лучше, Эрих, – кайзер был явно заинтересован, – остается только узнать – смогут ли наши инженеры в кратчайшие сроки создать подобные машины.
– Я узнавал, ваше величество, – ответил генерал фон Фалькенхайн, – смогут. Одна неподвижная пушка прямо в корпусе, один пулемет, сильная лобовая броня, мотор в двести-триста лошадиных сил, и…
– Эрих, – с ехидной улыбкой сказал гросс-адмирал Тирпиц, который – так уж получилось – в этом вопросе разбирался лучше всех присутствующих, – какую пушку вы собираетесь ставить на ваш «сухопутный монитор»? Могу предложить с флотских складов для нас уже устаревшие орудия восемь-восемь с длиной ствола тридцать калибров. Будет вам сразу и поддержка броней, и серьезным артиллерийским огнем. Так сказать, подарок нашей героической армии от нашего доблестного флота.
– Вот это уже лучше, – довольно закивал кайзер, – но создание, испытание и производство в достаточных количествах таких машин потребует времени. Хотя заниматься этим нужно обязательно. Скажите, Эрих, чем мы сейчас можем помочь изнемогающей под тяжестью военных невзгод нашей любимой Германии?
– На Западном фронте, как я уже говорил, ваше величество, практически ничем, – ответил генерал фон Фалькенхайн. – Наступление там должно быть тщательно подготовленным, внезапным, стремительным и победоносным. Весной этого года я бы предложил нанести удар по Италии с целью вывести ее из войны и сократить состав Антанты еще на одно государство. Вояки из них никакие, так что больших наших сил эта операция не потребует.
– А вы что скажете об этом, Альфред? – повернулся кайзер к гросс-адмиралу Тирпицу. – Ведь на Средиземном море, как я понял, безраздельно господствует англо-франко-итальянский флот?
– Флот, ваше величество, – ответил Тирпиц, – будет выполнять поставленные вами задачи по прорыву британской блокады и прерыванию вражеских морских коммуникаций. Сейчас у нас есть все шансы добиться того, что не получилось у Наполеона Бонапарта. Британский лев должен сидеть в клетке под нашим присмотром и на голодном пайке.
– Согласен с вами, господа, – сказал кайзер, – значит, так тому и быть. Армия будет готовить весеннее наступление в Италии, а флот продолжит держать этих проклятых островитян в их клетке. Спасибо всем вам, и до свидания.
Едва лишь Тирпиц и фон Фалькенхайн покинули кабинет кайзера, как в нем бесшумно появился гауптман Мюллер.
– Фридрих, – сказал ему кайзер, – распорядись, чтобы завтра в полдень у меня здесь собралось руководство концернов Круппа, Тиссена, Даймлера, Бенца, БМВ и Бюссинга. Буду вставлять им дрозда за то, что Германия до сих пор не имеет самых лучших в мире боевых бронированных машин.
Сборы в дорогу были недолгими. Уже на следующий день после совещания в Таврическом дворце мы с генералом Игнатьевым отбыли в направлении Берлина. Учитывая то, что времена в стране были неспокойные, наш поезд до границы Германской империи сопровождал бронепоезд и солидная охрана. Не исключено было и то, что информация о нашей дальней командировке могла стать известной нашим «заклятым друзьям» с Туманного Альбиона, и тогда они сделают все возможное для того, чтобы помешать нам благополучно добраться до Женевы.
Но, слава богу, все обошлось. Без каких-либо приключений мы миновали Невель, Витебск, Минск и уже через сутки были на вокзале Бреста. В этом городе, который теперь стал пограничным, нас ожидала приятная неожиданность. Среди встречавших нашу делегацию германских официальных лиц я увидела сияющую физиономию моего старого знакомого – гауптмана Фрица Мюллера. Правда, погоны на нем были уже майорские. Похоже, что его рискованный вояж в Стокгольм кайзер Вильгельм оценил достаточно высоко.
– Гутен таг, фрау полковник, – воскликнул он. – Здравствуйте, Нина Викторовна! Если бы вы знали – как я рад вас видеть!
– День добрый, герр майор, – ответила я. – Поверьте, что и мне приятно видеть человека, вместе с которым мы все-таки сумели остановить эту злосчастную войну.
Потом я представила майору Мюллеру своего спутника. Узнав о том, что перед ним целый генерал, майор вытянулся в струнку и прищелкнул каблуками до блеска начищенных сапог. Что поделать, прусский пиетет перед старшим по званию у немцев в крови.
– О, господин генерал, – сказал он Игнатьеву, – я так много о вас слышал и я счастлив знакомству с таким человеком, как вы.
Потом Мюллер представил нас высокопоставленным военным и гражданским чинам, встречавшим нас на перроне вокзала в Бресте. Не скажу, что все они были так уж рады знакомству с нами – некоторые из них поглядывали в нашу сторону с плохо скрываемой враждебностью. Что поделать, желающие расширить «жизненное пространство германской нации» за счет России появились в Германии задолго до Адольфа Гитлера, и Гинденбург с Людендорфом были совсем не одиноки в своем стремлении любой ценой добиться военной победы на Восточном фронте.
Майор Мюллер предложил нам и сопровождавшим нас спецназовцам пройти в приготовленный для нас поезд, на котором мы и должны были следовать дальше в Берлин. Кстати, среди «спецов» был еще один старый знакомый майора – прапорщик Павел Голованов, который вместе с ним эвакуировал из Стокгольма тяжело раненного адмирала Тирпица. Тогда наш спецназ ГРУ, меньше чем за минуту положивший британских головорезов из СИС, произвел на герра Мюллера ошеломляющее впечатление. Короткая встреча старых «кригскамрадов», пожатие рук и аккуратный намек на то, что в Берлине всех участников той операции ждет большой и очень приятный сюрприз.
При этом мне было приватно сообщено, что сам кайзер с нетерпением ждал легендарную «фрау полковника», о которой так много ему рассказывал адмирал Тирпиц, да и сам «дедушка германского флота» тоже был рад снова меня увидеть. Сказав это, майор Мюллер бросил в мою сторону такой взгляд, что стало понятно – обязательно навесят какую-нибудь их германскую висюльку, которая нужна мне как зайцу стоп-сигнал.
И, действительно, наш поезд мчался через оккупированную немцами Польшу и саму Германию, словно «Красная стрела», по пути обгоняя уже редкие воинские эшелоны. Основные силы с Восточного фронта уже были переброшены на запад. И суток не прошло, как мы с генералом Игнатьевым оказались на Силезском железнодорожном вокзале Берлина.
Только теперь, пожалуй, я почувствовал – насколько серьезные люди пришли в России к власти. И если я раньше с некоторым скепсисом смотрел на бывших адвокатов, литераторов и сыновей сапожников, ставших государственными деятелями, то теперь, увидев, с каким почтением к ним относятся высшие чины Германской империи и даже сам кайзер Вильгельм, я понял, что Россия, пусть и советская, снова вошла в разряд великих держав. Во всяком случае, здесь, в Берлине, Россию считали именно великой державой и никак иначе.
Наш поезд прибыл на Schlesischer Bahnof – Силезский вокзал германской столицы. Почетного караула и оркестра не было, но зато встретить госпожу Антонову на вокзал приехал сам канцлер империи – гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц. Выглядел он неважно – как я понял, сказывались последствия тяжелого ранения в Стокгольме. Генерал Потапов вкратце рассказал мне о том, что произошло во время визита Нины Викторовны в Швецию. Если все так оно было, то эта дама, носящая столь высокое звание, вела себя весьма достойно, как, впрочем, и сопровождавшие ее офицеры.
Германский канцлер дружески обнял госпожу Антонову. Еще бы – ведь она два месяца назад спасла ему жизнь – такое не забывается.
Потом мы сели в стоявшие у вокзала авто и в сопровождении эскорта германских кавалеристов отправились прямиком в Цецилиенгоф – новый королевский дворец в окрестностях Потсдама. Как сказала мне Нина Викторовна, в этом дворце была установлена радиостанция пришельцев из XXI века, с помощью которой можно было напрямую связаться с Петроградом и сообщить о результатах наших переговоров.
Во дворце нашу делегацию принял сам кайзер Вильгельм. До этого я видел его еще в довоенные времена. Сейчас он мне показался постаревшим и сильно утомленным.
– Господа, – сказал он, – я рад видеть вас, своих друзей, у себя в гостях.
– Да-да! – воскликнул он, заметив мою легкую усмешку, – именно друзья. Ведь настоящие друзья познаются в трудную минуту. Я никогда не забуду, что вы сделали для моей любимой Германии. Именно с вашей помощью была остановлена эта бессмысленная для наших стран и народов война.
Уважаемая фрау Антонова. Я знаю от господина канцлера – как вы себя вели в Стокгольме, когда ради прекращения войны и спасения от абсолютно не нужной гибели храбрых русских и германских солдат, не побоялись вступить в схватку с этими мерзкими британцами, чуть не убившими моего дорогого Альфреда. Я благодарен вам за это и считаю, что вы заслужили одну из самых высоких воинских наград Германской империи – орден «За заслуги» (Pour le Merite).
Кайзер сделал нетерпеливый знак рукой. К нему подскочил адъютант с позолоченным блюдом, на котором лежал голубой четырехконечный мальтийский крест с четырьмя золотыми прусскими орлами в углах ордена. Вильгельм взял его в руку и торжественно вручил Нине Викторовне. После Нины Викторовны Железными крестами были награждены и остальные русские участники той головокружительной операции.
– А теперь, господа, – сказал кайзер, закончив с награждениями, – прошу отобедать со мной. Заодно мы в непринужденной обстановке сможем обсудить и все наши насущные вопросы.
Как ни странно, вопрос о возможности отправки через территорию Швеции и Норвегии солдат и офицеров Чехословацкого корпуса не вызвал у кайзера Вильгельма особых возражений. Конечно, по его виду было ясно, что он не в восторге от того, что несколько тысяч военнослужащих бывшей австро-венгерской армии отправятся на запад, чтобы там присоединиться к войскам Антанты.
А с другой стороны… Ведь в то же время с того же Западного фронта через Швейцарию и Германию отправятся домой русские солдаты, еще совсем недавно сражавшиеся там с германскими войсками, причем сражавшиеся стойко и храбро. Так что этот размен для германской стороны можно было признать равноценным, и даже более того.
Ведь, пойдя навстречу просьбе главы советского правительства, в будущем кайзер мог в свою очередь получить право на некие возможные преференции со стороны Советской России. К тому же Вильгельму очень хотелось выглядеть перед так понравившейся ему фрау Ниной настоящим рыцарем, великодушным и благородным.
Оговорив уже, как любила говорить госпожа Антонова, чисто технические вопросы, Нина Викторовна отправилась в сопровождении майора Мюллера на последний этаж дворца, где, как мне сказали, располагалась радиостанция. Старший прапорщик Круглов – очень странные звания у пришельцев из будущего – связался с Петроградом, и Нина Викторовна сообщила генералу Потапову о том, что переговоры с кайзером прошли успешно и что согласие германской стороны на операцию по размену войск с Антантой нами получено.
После этого нам предстояла самая сложная и опасная часть нашей миссии – добраться до Женевы и договориться с представителями французского правительства о возвращении на родину солдат и офицеров русского Экспедиционного корпуса, сражавшихся и умиравших на чужбине…
Приглашенные уже успели разместиться на стульях, усевшись вокруг длинного стола, а главное действующее лицо сегодняшнего совещания все еще отсутствовало. Но, как говорят в таких случаях, начальство не опаздывает, начальство задерживается. Но вот в коридоре раздались шаги, и в комнату дворца вошел Вильгельм II, император Германской империи.
– Добрый день, господа, – кайзер прямо с порога поздоровался с присутствующими, – я рад вас всех тут видеть, а особенно герра Иозефа Фольмера. Я, собственно, о нем совсем забыл. Но мой верный Фридрих как всегда оказался на высоте. Сегодня я хочу поговорить с вами о боевых бронированных машинах. Я знаю, что вам есть, о чем мне сказать. Кто из вас начнет?
– Ваше величество, – негромко сказал инженер Фольмер, – позвольте мне доложить вам о нынешнем положении дел?
– Говорите, герр Фольмер, – кивнул кайзер, – я вас внимательно слушаю.
– Ваше величество, – сказал Фольмер, – в настоящий момент у нас в производство уже запущен тяжелый танк A7V. Он, конечно, имеет недостатки, но я уверен, что в следующей модели мы сможем устранить их…
– Герр Фольмер, – взмахнул рукой кайзер, – вы, наверное, ориентируетесь на опыт британцев? Это не совсем правильно. С недавних пор не они, а русские, и только русские, являются законодателями мод в этой новой для всех области военного искусства. Фельдмаршал Гинденбург подтвердил бы вам это, если бы он сумел остаться в живых.
Кайзер повернулся к генералу фон Фалькенхайму.
– Мой добрый Эрих, – патетически воскликнул он, – ты сам своими глазами видел русские бронированные машины в Румынии. Скажи этим господам, что произошло бы, если бы на поле боя они столкнулись с неповоротливыми британскими черепахами?
– Такое столкновение дорого бы обошлось британцам, мой кайзер, – ответил генерал, – русские машины очень быстры, маневренны, а самое главное, вооружены мощной десятисантиметровой пушкой. Британцы были бы уничтожены, а русские на своих машинах пошли бы дальше, как учил их великий полководец Суворов. Быстрота и натиск.
– Вот именно! – воскликнул кайзер. – Таким образом были разгромлены наша восьмая армия под Ригой и румыны под Яссами. Именно так мы должны разбить проклятых французов, чтобы, как и полвека назад, в поверженном Париже продиктовать им условия капитуляции. Эта война должна быть закончена победой и только победой, чтобы разгромленная Антанта – это сборище торгашей и интриганов, раз и навсегда запомнила, что значит наша тевтонская ярость. Вам все понятно, господа?
Чуть отдышавшись после своей зажигательной речи, кайзер обвел взглядом сидящих перед ним промышленников и инженеров.
– Именно для этого, – уже спокойнее добавил он, – нам и нужны самые лучшие в мире бронированные машины, быстрые, компактные и хорошо вооруженные, а не неповоротливые и слабовооруженные мастодонты, как у англичан.
– Да, да, господа, – сказал генерал фон Фалькенхайм, – наш любимый кайзер прав, все должно быть именно так.
Блуждающий по залу взгляд кайзера остановился на о чем-то задумавшемся инженере.
– Герр Фольмер, – сказал он, – позвольте вас спросить – какие великие мысли пришли в вашу гениальную голову?
– Ваше величество, – сказал немного сконфуженный инженер, – я полностью с вами согласен. Будущее за быстрыми и маневренными боевыми машинами. Но мы совершенно ничего не знаем о подобных боевых машинах русских, а потому просим вас нам немного рассказать о них.
Кайзер понимающе кивнул.
– Генерал фон Фалькенхайм вам все расскажет, – ответил он. – Начинайте, Эрих, а мы послушаем.
– Господа, – сказал генерал, – для быстрого и гарантированного прорыва вражеской обороны на всю ее глубину нам нужна скоростная машина с хорошей проходимостью. А это означает относительно малый вес при мощном двигателе. Господа, какой у нас сейчас самый мощный из доступных серийных моторов?
– Лучший двигатель наш, Mercedes D-IVa, мощностью 260 лошадиных сил, – с гордостью ответил главный инженер и фактический глава фирмы «Даймлер-Моторен-Гезелльшафт» Пауль Даймлер, – устанавливается на самолеты бомбардировщики «Альбатрос С-Х».
– Значит, герр Фольмер, – сказал генерал фон Фалькенхайм, – рассчитывайте именно на этот мотор. Принцип прост. Одна боевая бронированная машина, один мотор, одна пушка восемь-восемь с длиной ствола тридцать калибров, предложенная нам флотом, и один пулемет.
Говоря эти слова, фон Фалькенхайм одновременно набрасывал карандашом на лежавшем перед ним листе бумаги эскиз будущей боевой машины.
– Я не чертежник и не инженер, – сказал он, – но будущая боевая машина должна выглядеть примерно так. Экипаж и вооружение – спереди, двигатель и запас топлива – сзади. Масса – от пятнадцати до двадцати тонн. Скорость – двадцать километров в час по шоссе и пять-шесть по пересеченной местности. Старайтесь сделать машину как можно ниже. Солдаты на поле боя под огнем пригибаются, так что малый рост – это тоже своего рода защита. Никаких боковых спонсонов, ромбовидного корпуса и прочей английской белиберды. Путь через вражеские окопы этой машине расчистят саперы и штурмовые группы. Кроме того, на такой машине для всего этого просто нет места. У русских десятисантиметровая пушка находится во вращающейся башне. Но вы, герр Фольмер, об этом пока забудьте. Такие машины нужны нам как воздух, и чем больше, тем лучше. А потому, чем меньше в нем будет разных технических новинок, тем быстрее вы справитесь с проектированием и развертыванием их массового производства. Простота – это тоже оружие. Постарайтесь по возможности использовать в этой конструкции детали серийно выпускающихся тяжелых грузовиков и тракторов. Сто таких машин нам будут нужны, ну, скажем, примерно через полгода. Вам все понятно, герр Фольмер, или нам нужно провести конкурс?
Инженер некоторое время задумчиво смотрел на небрежно набросанный генералом эскиз, в общих деталях повторявший штурмовую самоходку Stug-III времен Второй мировой войны. В зале наступила тишина.
– Да, герр генерал, – решительно сказал Фольмер, – мне все понятно, и я немедленно начну работу над такой машиной. Есть только один вопрос…
– Спрашивайте, герр Фольмер, – кивнул генерал.
– Я хочу знать, – спросил Фольмер, – могу ли я в дополнение к заказанной вами боевой машине среднего веса, продолжить разработку моей легкой боевой машины сопровождения и разведки? Она будет вооружена легкой траншейной пушкой Круппа или пулеметом. Прототип уже готов и даже испытан.
Генерал с кайзером переглянулись.
– Знаете, Эрих, – задумчиво сказал Вильгельм, – думаю, что не стоит класть все яйца в одну корзину…
– Как пожелаете, ваше величество, – ответил генерал, – если у герра инженера уже готов прототип, то, значит, так тому и быть. По данным нашей разведки, у французов подобная машина уже появилась. А значит, не будет такая лишней и у нас. Герр Фольмер, вы можете закончить уже начатую вами разработку легкой машины, но при этом вы не должны забывать о главной задаче. Вам все понятно?
– Так точно, герр генерал, – ответил инженер. – Я сделаю все, что будет в моих силах.
– Тогда у меня все, – сказал фон Фалькенхайм и посмотрел на кайзера, – ваше величество, вы хотите еще что-нибудь добавить?
Вильгельм II встал и задумчиво прошелся по залу, воинственно топорща свои усы и внимательно посматривая на сидящих за столом.
– Господа, – после короткой паузы сказал он, – в условиях тяжелой войны на выживание, которую ведет сейчас наша любимая Германия, я должен потребовать, чтобы вы на время отложили все ваши склоки. Забудьте о конкуренции и включайтесь в общую работу, выделив для нее самых лучших ваших инженеров. Светлый гений, присущий нашей великой нации, должен посрамить всех завистников и недоброжелателей. Гений наших инженеров, аккуратность и золотые руки наших рабочих, мужество наших солдат и ум офицеров – все это должно принести Германии победу! На этом всё, господа, до свидания. Следующая встреча с готовым проектом новой бронированной боевой машины произойдет здесь, ровно через месяц. Надеюсь, что вы меня не огорчите.
Темна и непроглядна полярная ночь. Лишь яркие сполохи северного сияния в черном небе да редкие тусклые огоньки на берегу оживляют густой чернильный мрак. Это подает признаки жизни заполярный поселок Лонгийр, основанный на Шпицбергене в 1906 году неким уроженцем США, предпринимателем Джоном Манро Лонгийром, одним из владельцев американской компании «Арктик Коал Компани». Между прочим, на тот момент, да и на начало XXI века тоже, это было самое северное постоянное обитаемое человеческое поселение на планете. Поселение с неясным статусом, поставленное тогда еще на юридически ничьей земле. Одним словом, глухая дыра, настоящий край мира и конец географии.
Сейчас в Адвентфиорде в дополнение к обычным пароходам-угольщикам, стоявшим у пристани для бункеровки, добавились окрашенные пепельно-серой шаровой краской боевые корабли под Андреевскими флагами. Броненосный крейсер «Рюрик-2», эскадренные броненосцы «Андрей Первозванный» и «Республика», а также бронепалубный крейсер «Олег». По сути, эти корабли опоздали родиться. Четырнадцать лет назад, во время Русско-японской войны они были бы сильнейшими в своих классах. Но с тех пор много воды утекло, и они успели устареть еще до своего вступления в строй. Но вот теперь они оказались здесь для того, чтобы заявить права Советской России на архипелаг Шпицберген со всеми его подземными и морскими богатствами.
Чуть в стороне от них стоял на якоре корабль из будущего «Североморск», встретивший отряд Руднева на подходе к Шпицбергену-Груманту.
Капитан 1-го ранга Владимир Иванович Руднев с высоты командирского мостика «Рюрика» со смешанными чувствами осматривал Адвентфиорд. Двенадцатикратный прибор ночного наблюдения пришельцев из будущего со странным названием «фотоумножитель» превращал непроглядный мрак полярной ночи в серые предрассветные сумерки. Чуть в стороне от него, так же молча, стояли командир «Североморска» капитан 1-го ранга Перов и красный губернатор Северного края господин-товарищ Молотов.
Именно он, этот красный губернатор, от лица советского правительства и объявил хозяйничающим доселе на островах представителям норвежской Store Norske Spitsbergen Kulkompani, примерно год назад поглотившей компанию американца Лонгийра, о переходе архипелага под юрисдикцию Советской России, так сказать по праву древнего владения. «Броненосные аргументы для непонятливых», оснащенные тяжелыми морскими орудиями, вот они – прямо тут. Расположились на рейде, как у себя дома. Да и морская пехота потомков, высадившаяся с «Североморска», разоружая полицию компании, поразила аборигенов своей слаженностью и даже некоторой «вежливостью». Но это касалось только тех, кто не оказывал сопротивления. Строптивых же служащих норвежской компании солдаты в пятнистом обмундировании без особых разговоров укладывали лицом в промерзшую насквозь землю.
Когда же каперанг Руднев поинтересовался у командира «Североморска» – не являются ли эти строгости, применяемые вроде бы ко вполне мирным норвежским служащим, то получил в ответ небольшую лекцию о том, кто такие норги и как они себя ведут, если допустить к ним послабления. Руднева этот рассказ вполне впечатлил, и больше вопросов у него не появлялось.
Впрочем, предпринимателям норвежцам было заявлено, что если они захотят продолжить свою производственную деятельность, то никаких препятствий советское правительство им в этом чинить не будет. Лишь бы они честно платили в казну Советской России налоги и соблюдали советские законы. Господа капиталисты, оценив состав русской эскадры, неожиданно появившейся у их забытого богом и людьми архипелага, обещали подумать. Пусть думают, пока есть время. А то ведь свято место пусто не бывает.
– Что скажете, Владимир Иванович? – спросил, наконец, каперанг Перов у Руднева, когда тот оторвался от прибора потомков, перестал созерцать присыпанные снегом берега Шпицбергена.
Каперанг Руднев задумался. В качестве якорной стоянки бухта была просто великолепна. Глубоководная, далеко вдающаяся в остров Западный Шпицберген, она по своей форме напоминала раз в десять увеличенную Северную бухту Севастополя. Ее было не сравнить с тесной Маркизовой лужей или оказавшейся полностью бесполезной Либавой, в которую в конце прошлого века по настоянию союзной тогда Франции были вбуханы колоссальные средства. Здесь же мог бы встать на якорь весь военно-морской флот России. Да еще осталось бы место для военного флота Германии или еще какой другой страны.
С учетом наличия угольной базы из Шпицбергена могла получиться великолепная передовая база для русских крейсеров, в любой момент способных вырваться отсюда на оперативный простор Северной Атлантики. Минусом были лишь шестьсот семьдесят пять морских миль, отделяющих Шпицберген от ближайшего русского порта Мурманск. Но и это, при должном транспортном снабжении, не является такой уж большой помехой. Уголек-то на Шпицбергене свой, местный, а значит, как минимум с топливом для тех кораблей, которые еще по древности лет ходят на угле, никаких проблем не будет.
– Все это просто замечательно, – после некоторых раздумий сказал Руднев, – но не создаем ли мы этим демаршем дополнительные проблемы для любимой всеми нами России? И что на это скажет…
– «…Княгиня Марья Алексеевна» и прочее, так называемое мировое сообщество? – продолжил его мысль каперанг Перов.
– Вот именно, Алексей Викторович, – кивнул Руднев, – в первую очередь меня беспокоит реакция наших бывших союзников по Антанте.
– Не беспокойтесь, Владимир Иванович, – усмехнулся каперанг Перов, – склочной тетушке Антанте сейчас в общем-то просто не до нас. Французы на фронте с головой втянулись в кровавую мясорубку с германской армией, и неожиданный выход из войны России отнюдь не улучшил их положение. То, что фронт стоит в ста верстах от Парижа – значит для них, что война может закончиться и не в их пользу. Североамериканские Соединенные Штаты в настоящее время находятся шоке, и конгресс с сенатом всерьез думают – стоит ли продолжать участие в этой всеевропейской бойне.
После торпедирования лайнеров «Олимпик» и «Мавритания», сопровождаемых жуткой гибелью в ледяной воде нескольких тысяч американских солдат, решительность тех, кто рассчитывал путем ввязывания в мировую войну получить политические и финансовые дивиденды, значительно уменьшилась.
Англичане, конечно, рады были бы хоть что-то предпринять против Советской России. Но они уже два раза посылали против нас карательные экспедиции, в итоге закончившиеся оглушительным провалом и огромными потерями. В таких условиях они не рискнут еще раз рискнуть своими новейшими линкорами, костяком Гранд Флита. А меньшими силами им нас тут не взять. Мурманск к Груманту в два раза ближе, чем к Скапа Флоу, а адмиралы Бахирев и Хиппер уже заставили с уважением относиться к себе британских моряков. Кроме того, в Адмиралтействе, скорее всего, понимают, что если основные силы Гранд Флита уйдут в сторону Шпицбергена, то хозяевами Северного моря станут линкоры адмирала Шеера.
В общем, положение их первого лорда сэра Эрика Гиддса и командующего Гранд Флитом вице-адмирала Дэвида Битти куда хуже губернаторского. Им сейчас и на елку влезть хочется, и при этом не оцарапаться. Потому истерика, которую непременно закатит норвежское правительство, будет выглядеть весьма несерьезной. Один ваш отряд без большого труда отправит на дно все их броненосцы береговой обороны.
– А вы что по этому поводу думаете, господин Молотов? – обратился Руднев к красному губернатору.
– Товарищ Перов абсолютно прав, – ответил Молотов. – До тех пор, пока немцы оттягивают на себя основные силы Антанты, этой самой Антанте будет совершенно не до нас. Война в Европе вряд ли кончится завтра, или даже через год. А там – посмотрим. Если же норвежцы решатся поиграть мускулами, то пусть пеняют на себя. Не зря же мы перебросили на Север основные силы Балтийского флота. Впрочем – время все расставит на свои места.
Когда Молотов замолчал, Руднев понял, что где-то там, в Петрограде, господами Сталиным и компанией задумана очередная головоломная комбинация, в которой захват Шпицбергена был лишь одним из эпизодов. Над Россией занималась заря новой «красной» эры, и жить в ней становилось если не веселее, то хотя бы интереснее. Бывший государь Николай Александрович на подобную авантюру никогда бы не решился – слишком он деликатно вел себя в международных делах. А вот господа большевики забрали ничейный архипелаг – и как будто ничего не случилось!
Нет, он пока еще хотел, когда все эти дела закончатся, уволиться в отставку и уехать в какую-нибудь Швейцарию или еще куда подальше. Только желания этого становилось все меньше и меньше. Ему уже было известно, что большевики решили достраивать все заложенные корабли на верфях России, а это значит, что и флоту российскому – быть и побеждать. Владимиру Ивановичу не хотелось ошибиться, а потом горько пожалеть о сделанной в свое время ошибке. Ведь правители ведь приходят и уходят, а Россия остается.
Вот я снова на Босфоре. Добирался я сюда из Крыма, как говорят русские, «на перекладных». Бинбаши Мехмед-бей не солгал мне, и как только в Севастополе все успокоилось, я отбыл в сторону турецкого побережья на фелюге контрабандиста. Путешествие мое было долгим и без особых удобств, но мне, фронтовику, уже приходилось в свое время жить и в более спартанских условиях.
Зимний Стамбул встретил меня холодным дождем и сильным ветром, пронизывающим до костей. Редкие прохожие – мужчин было очень мало – кутались в пальто и плащи. Я, прихрамывая на раненую ногу, с трудом доковылял до дома достопочтенного Мехмед Ферид-паши, дипломата и, самое главное, зятя брата султана – Мехмеда Вехеддина. Именно он инструктировал меня перед тем, как я отбыл из Стамбула в Крым.
Конечно, основное задание я получил от самого Энвер-паши, но буквально накануне моего отплытия в Крым меня вызвал к себе Мехмед Ферид-паша, чтобы приватно дать мне еще одно тайное поручение. Я прекрасно знал, что уважаемый Ферид-паша является не только зятем, но и доверенным лицом брата султана Мехмеда V. А поскольку сам падишах был тяжело болен и не мог заниматься государственными делами, Мехмед Вехеддин был при своем старшем брате кем-то вроде регента. Если – на все воля Аллаха – султан умрет, то Мехмед Вехеддин опояшет себя в мечети Аюб аль-Ансари тремя мечами: мечом Османа, мечом четвертого праведного халифа Али и мечом султана Селима I Явуза. Только вот к тому времени от великой империи могут остаться лишь бренные останки ее былой славы.
Уважаемый Мехмед Ферид-паша откровенно рассказал мне о жалком положении Турции, теснимой на всех фронтах врагами. Еще немного, и империя будет повержена в прах, а на тело ее, подобно гиенам, набросятся соседи, готовые полностью уничтожить государство Османов.
– Войну надо кончать, – сказал мне Мехмед Ферид-паша, – и чем быстрее, тем лучше. Вот, посмотри, как сумела сделать это наша союзница Германия. Она подписала мир с русскими и теперь готовится одним могучим ударом победно завершить войну на Западе. Энвер-паша совершает большую ошибку, отказываясь от начала мирных переговоров с русскими. Он еще надеется на победу, хотя для этого у нашей страны сил уже нет. Его ничему не научил разгром восьмой немецкой армии под Ригой. Русские стали опасны, очень опасны.
Конечно, на юге России и в Крыму, где власть Петрограда на время утеряна, царит хаос. Энвер-паша надеется воспользоваться этим и урвать территории, которые когда-то были подвластны османам. Но это опасное заблуждение. Я служил в свое время в нашем посольстве в Петербурге и смог достаточно близко познакомиться с Россией и русскими. Это великая страна, населенная великим народом. Я всегда был противником войны с Россией и не раз говорил об этом падишаху. Но этот авантюрист Энвер-паша и его немецкие советники, не поставив в известность падишаха, неожиданно напали на русские порты и начали эту проклятую войну.
Вы, Гасан-бей, человек, который своими глазами видели все ужасы войны. Вы должны меня понять – мы не можем рассчитывать на победу, мы можем надеяться лишь на почетный мир. Попытайтесь там, в России, найти силы, с которыми можно было бы начать вести переговоры с целью заключения такого мира. Подчеркиваю – силы, которые реально правили на большей части России.
Сейчас там после революции и свержения царя развелось множество правителей, чья власть не выходит за пределы их города или селения. Нам они не нужны, потому что к тому времени, когда договор с ними будет заключен, от этих правительств не останется и следа. Нам нужны те, с кем наше государство сможет наладить нормальные долгосрочные отношения и строить политику, в которой больше уже никогда не будет войн.
Уважаемый Мехмед Ферид-паша оказался совершенно прав. В Крыму, где я пытался сформировать дружественное Турции местное правительство из татар – когда-то бывших подданных падишаха, мне довелось познакомиться с представителями той СИЛЫ, которая, придя к власти в Петрограде, теперь жестко и методично устанавливала свои порядки по всей территории бывшей Российской империи. Получилось так, что в Крыму я попал в плен к отряду, представлявшему из себя часть корпуса Красной гвардии. Командовал этим корпусом, как ни странно, турок. Точнее – русский турок – бинбаши Мехмед-бей. Или, как его называли русские – Мехмед Ибрагимович Османов, сумевший завоевать доверие в татарских частях в Крыму, стремительным броском захватить весь полуостров, а главное, Севастополь – базу русского Черноморского флота.
Уважаемый Мехмед-бей оказался просто удивительным человеком! С первого же дня нашего общения я понял, что за ним и его товарищами как раз и стоит та самая СИЛА, о которой говорил мне Мехмед Ферид-паша. А ведь его отряд был лишь малой частью удивительного и грозного целого. Этот корпус, численно не такой уж и большой, был прекрасно вооружен, обучен, не испытывал недостатка в добровольцах и мог сражаться на равных с целой армией.
Установив новый порядок на Украине и в Молдавии, а также играючи разгромив Румынию, корпус Красной гвардии теперь поворачивал на юг. Горе будет нашим аскерам, если из-за глупости правительства Энвер-паши они будут вынуждены сражаться с этой ужасной боевой машиной. Не стоит забывать и о том, что большевики всеми силами стараются восстановить боеспособность своего Черноморского флота, а Турция больше не сможет рассчитывать на помощь «Явуз Султан Селима» и «Мидилли», которые снова стали германскими крейсерами «Гебен» и «Бреслау». Против русских немцы воевать больше не будут – это вполне однозначно.
Уже в Севастополе Мехмед-бей несколько раз беседовал со мной, рассказывая о том, что может случиться с Турцией, если она будет вынуждена подписать мир со странами Антанты на ее условиях. Он даже показал ужаснувшие меня тогда предварительные условия такого мирного договора.
–
Прочитав все это, я почувствовал, что у меня на голове от ужаса зашевелились волосы. Это был смертный приговор Османской империи как государству. Я с недоверием посмотрел на Мехмед-бея – быть может, он сам написал эту страшную бумагу, чтобы напугать меня? Но бинбаши Мехмед-бей смотрел на меня, сочувственно покачивая головой.
– Вы, уважаемый Гасан-бей, наверное, уже обратили внимание на то, что в списке стервятников, готовых наброситься на еще живое тело государства Османов, нет России. Это значит, что наши бывшие союзники по Антанте полагают, что с Россией, как с великой державой, уже можно и не считаться. Но в этом они глубоко заблуждаются. Русские о таких алчных грабителях говорят – они делят шкуру неубитого медведя. Вы не находите, что это несколько преждевременное занятие? У новой России хватило сил дать отпор британцам, и вы, Гасан-бей, наверное, уже слышали о разгроме английских эскадр на Севере России и у берегов Норвегии.
Я кивнул, а Мехмед-бей продолжил:
– Так вот, такой же отпор англичане и их союзники получат и здесь, на Юге России. Мы не считаем себя чем-то обязанными своим бывшим союзникам по Антанте. А потому наше правительство хотело бы предложить вашим властям как следует подумать – стоит ли продолжать вести войну с Россией тогда, когда их основной союзник, Германия, уже вышел из войны с нами, или должно произойти самое худшее…
Тут Мехмед-бей выразительно посмотрел на меня.
– Надеюсь, Гасан-бей, – сказал он, – вы сможете донести наше предложение тем лицам в Стамбуле, которые готовы обсуждать с нами условия мирного договора. Учтите – если Турция сдастся на милость победителя, то мы безо всяких условий возьмем себе все то, что сочтем для себя нужным…
И вот теперь я сижу в кресле перед зятем будущего султана Мехмедом Ферид-пашой, который, не обращая на меня внимания, лихорадочно листает документы, которые передал мне бинбаши Мехмед-бей. С каждой минутой его лицо становится все более и более мрачным. Дочитав последнюю страницу, он пристально посмотрел на меня и сказал:
– Уважаемый Гасан-бей, я хочу вас попросить повторить все вами здесь сказанное брату падишаха Мехмеду Вехеддину. Вы готовы сию же минуту отправиться к нему?
Ветер с моря бьет тяжелыми порывами, свинцовые волны разбиваются об основание укрепления, поднимая в воздух соленую водяную пыль. Если посмотреть назад, то там, за выступом мыса, который, словно палец, выдавался в море, в Северной бухте, измученный походами и смутами выстроился славный Черноморский флот. Дредноуты «Свободная Россия» (бывший «Император Александр III»), «Воля» (бывшая «Императрица Екатерина Великая»), старые эскадренные броненосцы «Три святителя», «Пантелеймон» (бывший «Князь Потемкин Таврический»), «Иоанн Златоуст», «Евстафий» и «Ростислав», а также бронепалубные крейсера «Кагул» и «Память Меркурия». Тут же попарно, борт к борту, стояли миноносцы.
Это был не совсем флот – если понимать под этим словом полноценный боевой механизм. Но времена анархии и беспредела остались уже позади. Большую часть бузотеров списали на берег и демобилизовали. А самые отмороженные, которые не желали подчиняться новой власти и разоружиться, были безо всяких церемоний выведены в расход. На корабли постепенно вернулись офицеры, и пусть не сразу, но жизнь на флоте постепенно стала входить в привычные рамки. Привычные, да не совсем. «Товарищам матросам» потребовалось заново притереться к «товарищам командирам». Ну, а те, кто этого сделать не сможет, тоже вскоре покинут флот. Кто-то отправится домой, а кто-то присоединится к врагам советской власти, стоящим на крайне левых или, напротив, крайне правых позициях. А ведь крайности, как говорил товарищ Сталин, в конце концов, сходятся.
Но все это будет значительно позже. А пока контрадмирала Александра Васильевича Немитца, майора Красной гвардии Мехмеда Ибрагимовича Османова и комиссара Анатолия Григорьевича Железнякова, стоявших на крыше Константиновской батареи, интересовало совсем другое. Согласно поступившей из Петрограда информации, сегодня около полудня в Севастополь из Стамбула, по личному указанию гросс-адмирала Тирпица, должны были прийти германский линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау» под общим командованием контрадмирала Хуберта фон Ребера-Пашвица.
Приказ этот был отдан Тирпицем для того, чтобы принудить Турцию к быстрейшему заключению перемирия с Россией. К тому же оба германских корабля, изрядно повоевав, нуждались в доковании и хорошем заводском ремонте, невозможном в условиях технически отсталой Оттоманской Порты. Прорыв же из Дарданелл на запад, в адриатические порты Австро-Венгрии, при господстве в Средиземноморье англо-французского флота, выглядел настоящим безумием и не сулил германским кораблям ничего, кроме быстрой, пусть и славной, гибели. Хуберт фон Ребер-Пашвиц с легкостью согласился с мнением весьма уважаемого им адмирала Тирпица. Тем более что после «Бергенского побоища», где русские и немцы впервые выступили как союзники против англичан, его маленькой эскадре совершенно незачем было лезть к черту на рога, как это случилось в прошлой версии истории, а лучше перебазироваться в Севастополь.
К тому же здесь, в Черном море, вскоре может сложиться такая ситуация, когда русским и немцам волей-неволей плечом к плечу придется отражать натиск англо-французского флота.
А турки – пусть турки барахтаются, как знают. Ведь им уже не один раз настоятельно предлагали прекратить все боевые действия против России и, заключив перемирие на востоке, бросить все свои силы на запад, в Грецию и Палестину. Но султан Мехмед V сильно болен и не принимает практически никакого участия в управлении государством. Фактический же правитель империи, лидер младотурок, премьер Энвер-паша высокомерен, как павлин, жаден и жесток, как крокодил, и упрям, как сто ишаков. К тому же он честолюбив и склонен к авантюрам. Словом, такой набор отрицательных качеств, что никому не пожелаешь.
С таким союзником не надо никаких врагов. А посему вчера вечером, подняв якоря, оба германских корабля тихо покинули свою якорную стоянку напротив султанского дворца и направились к выходу из пролива Босфор в Черное море. Для всех, кроме самых посвященных, это означало, что крейсера отправились в обычный набег на русские коммуникации в районе Черноморского побережья Кавказа. Но как только скалы Босфора остались позади, все находившиеся на эскадре турецкие офицеры были немедленно разоружены, посажены на баркас и отправлены в одиночное плавание. Пусть гребут, к утру, если им повезет, они доберутся до берега. А если не повезет… Тут, как любят говорить сами турки, «кысмет» («судьба»).
В Севастополе, как оказалось, их уже ждали. Узнав о предстоящем визите бывших врагов, контрадмирал Немитц на всякий случай приказал привести боевые корабли в полную боевую готовность и поднять по тревоге расчеты орудий береговых батарей. Лишь бы только никто сдуру не пальнул по немцам – товарищ Сталин за такое по головке не погладит. Вопрос этот политический, с намеком на далеко идущие планы. И тому, кто их сорвет, жизнь медом не покажется. С другой стороны, не приводить флот и батареи в полную боевую готовность было бы преступной небрежностью, на которую обрусевший потомок германских рыцарей фон Биберштейнов был просто органически неспособен.
Но вот время ожидания подошло к концу. Где-то вдали, там, где на горизонте серо-стальное море соединяется с такого же оттенка небом, показались дымы двух больших кораблей. Подняв к глазам бинокль, контр-адмирал Немитц начал внимательно всматриваться в горизонт.
– Они, Александр Васильевич? – спросил у него стоящий рядом Османов.
– Они, Мехмед Ибрагимович, – не отрываясь от наблюдения, ответил Немитц. – Теперь подождем еще немного и посмотрим, с чем они к нам пожаловали?
– Товарищ контр-адмирал, – доложил стоящий рядом с ними сигнальщик, – на мачтах кораблей нет турецких флагов. Они несут флаги военно-морского флота Германской империи…
В ответ на это сообщение Немитц только удовлетворенно хмыкнул, поняв, что адмирал Ребер-Пашвиц выполнил все инструкции Берлина и вышел из подчинения турецкому султану. И сигнальщик, молодец, сказал все предельно точно. И дело тут не только в его особой зоркости, хотя, конечно, и она тоже сыграла свою роль, но и в том, что ярко-красный турецкий флаг был бы хорошо заметен на фоне серого неба и моря. Бело-черный же штандарт Хохзеефлотте куда как менее заметен, и при плохой освещенности, как сейчас, разглядеть его можно будет только со значительно меньшей дистанции.
Примерно час спустя оба немецких корабля сбавили ход и флажными сигналами запросили лоцмана для проводки через минные поля. Турецкая эпопея «Явуз Султан Селима», ставшего снова «Гебеном», подошла к концу. Что будет дальше – этого пока никто не знал.
– Ну-с, товарищи, – сказал Немитц, подставляя морскому ветру свое худое костлявое лицо, после того, когда в сопровождении русских миноносцев «Гебен» с зачехленными орудиями вошел на Севастопольский рейд, – вот и всё. Теперь можно считать, что Черное море уже полностью наше. После такого афронта туркам будет совсем не до нас.
– А ведь мы их предупреждали, – задумчиво сказал Османов, – воистину, кого Аллах хочет наказать, того он лишает разума. Теперь можно и нужно подумать о том, чтобы возобновить блокаду Зонгулдака. Быть может, хоть тогда Энвер-паша станет немного сговорчивее?
– Ну, это вряд ли, – с сомнением ответил Немитц, – но вы правы, Мехмед Ибрагимович, попытаться стоит обязательно. Тем более что сейчас такой поход можно совершить без особого риска. Я полагаю, что к Зонгулдаку для начала можно отправить один дредноут, например «Волю», крейсер «Кагул» и несколько эсминцев. Пусть они с неделю наведут порядок в водах, прилегающих к Зонгулдаку, и отправятся назад. Как только турки успокоятся – сразу же выслать вторую группу, примерно в аналогичном составе. И так до тех пор, пока кому-нибудь из турецкого руководства все это не надоест.
– Александр Васильевич, – сказал Османов, – вы командующий, вам и карты в руки. Пусть в Стамбуле знают, что русский Черноморский флот жив и снова боеспособен, что бы там ни говорили отдельные персонажи от политики. Наше дело правое, так что победа будет за нами. Вот и товарищ Железняков с этим тоже абсолютно согласен. Так что вы воюйте, а мы пока займемся политикой. Восток, как говорится, дело тонкое…
С трудом опираясь на массивную трость с набалдашником из моржовой кости, тяжело дышащий контр-адмирал Кетлинский поднялся на бруствер своей бывшей батареи. Секущий ледяной ветер с Баренцева моря бросал ему в лицо мелкую снежную крупу. Именно здесь, почти два месяца назад, он с другими такими же героями принял смертный бой с английской эскадрой, в котором Кетлинский даже и не надеялся уцелеть. Грешен был адмирал, грешен. Грешен даже в первую очередь не сколько и не столько перед новой властью, сколько перед собственной совестью. Не устоял перед соблазном, заигрался в грязные политические игры, запутался в чужих тенетах. Вот и пришлось расплачиваться за все, смывать грехи собственной кровью. Но теперь все это осталось в прошлом. Можно перевести дух, возблагодарить Господа за то, что остался жив, и осмотреться по сторонам.
За те два месяца, что он провалялся на госпитальной койке, мир сильно изменился. Быстро закрутилось колесо истории, и то, что еще вчера казалось невозможным, сегодня уже превращалось в реальность. Мир с Германией, необъявленная война с Антантой, победы над английским флотом у Мурманска и Бергена, и флаг Советской России, поднятый над Шпицбергеном-Грумантом. Заносчивые британцы в бешенстве, но ничего пока не могут поделать. Америка шокирована и, считай, что выбита из войны. А на фронте во Франции грозовой тучей копятся перебрасываемые с востока германские войска. Война, которая в Лондоне совсем еще недавно казалась почти выигранной, повернулась к джентльменам совсем другой своей стороной, грозя стать затяжной, изматывающей и с далеко еще непредсказуемым концом. Но это уже проблемы англичан – сами заварили эту кашу с мировой войной и революцией в России, пусть сами ее и расхлебывают.
Кетлинский обернулся. Там, за спиной, на позициях его бывшей батареи вовсю шла работа. Пленные англичане при свете ярких электрических фонарей ломами и кирками долбили скальный Кольский грунт, готовя шурфы для подрывных зарядов. Возможно, что это самый древний гранит на планете – ему примерно миллиард лет. Батарее Кетлинского быть, и это название теперь закреплено за ней официально.
Как и всякий нормальный польский шляхтич, Казимир Кетлинский был в меру тщеславен, и такое признание заслуг, конечно же, грело его душу. Как и орден Боевого Красного Знамени, полученного за тот бой, и должность начальника артиллерии Мурманского оборонительного района. Только вооружена восстановленная батарея Кетлинского теперь будет не старыми шестидюймовками Кане, способными только пощекотать бронированную шкуру современных линкоров, а двумя двенадцатидюймовыми башенными установками, снятыми с затопленного неподалеку «Дредноута».
Как опытный артиллерист, Кетлинский знал, что одно орудие на берегу можно приравнять к трем-четырем того же калибра, установленным на корабле. В Порт-Артуре японский броненосный флот с его двенадцатидюймовками за все время осады так ничего и не смог сделать с Электрическим утесом, десятидюймовые орудия которого не подпускали к себе вражеские корабли на дальность прямого выстрела. Эта же бронебашенная батарея, укрепленная в гранитном скальном массиве и охраняющая вход в Кольскую губу, будет для любого врага куда более опасным и малоуязвимым противником, чем некогда прославленная Порт-Артурская батарея.
Но контр-адмирал Кетлинский пришел сюда, на батарею своего имени, не только посмотреть, как идут строительные работы. Береговая артиллерия – это только оборона. Основной же силой Мурмана должен стать базирующийся здесь флот. Будущий Северный флот, который вот-вот должен войти в горло Кольской губы, и этого момента Кетлинский никак не хотел пропустить, несмотря на довольно мерзкую погоду и пронизывающий до костей ветер. Кроме того – Кетлинский усмехнулся, – было крайне любопытно полюбоваться на германскую эскадру адмирала Хиппера, собиравшуюся нанести в Мурманск визит вежливости. Подумать только, еще совсем недавно нельзя было и представить того, что русские и немецкие корабли встанут на одном рейде, если не как союзники, то уж точно не как враги.
Контр-адмирал Кетлинский знал, что Советская Россия с Антантой не воюет. Она только защищает себя от провокаций и вооруженных нападений. Эта позиция господина Сталина пока остается неизменной. Но также неизменным останется и стремление Британии наказать этих наглых русских, раз за разом наносящих «Владычице морей» унизительные поражения. В Европе между Россией и Антантой находится Германия, которую нынешнее положение дел больше чем устраивает, Балтика перекрыта нейтральной Данией, намертво закупорившей проливы, и опять же германским флотом. Остается только Север. Так что – контр-адмирал Кетлинский про себя усмехнулся – перебазирование основной части Балтийского флота в Мурманск – это то, что нужно. Да, совсем не дурак господин Сталин, точно не дурак.
Расцвеченные навигационными огнями корабли эскадры вынырнули из метельного мрака полярной ночи совершенно неожиданно, будто над морем вдруг раздернули занавес. Ничего не было, кроме первозданной тьмы, и вот, вдруг, из-за снежного заряда вынырнул расцвеченный огнями и сверкающий наросшей на бортах наледью головной линкор. Ярко светят боевые прожектора и трепещет на мачте линкора Андреевский флаг. Несладко пришлось в открытом море «Севастополям», очень даже несладко.
Кетлинский и сам хорошо знал – что такое северные моря. Именно он привел в апреле семнадцатого «Аскольд» из Англии, где тот находился на ремонте, в Мурманск. И хоть апрель – это не январь, команде тогда тоже пришлось немало потрудиться, скалывая намерзший на палубе и бортах лед. «Севастополям» было еще хуже. Корабли эти все-таки не океанские, низкобортные и гладкопалубные. На полном ходу, да еще в шторм, их захлестывало водой по самую носовую башню. Впрочем, как говорят, и на британских линкорах во время боя у Доггербанки расчеты тех же носовых башен работали чуть ли не по пояс в ледяной воде. Но дошли все, и дошли вполне благополучно.
Следом за «Севастополями» такой же плотной походной колонной идут германские линейные крейсера. Кетлинский поднял к глазам бинокль. Он увидел, как трепещут на мачтах черно-белые флаги Хохзеефлотте. На надстройках и бортах германцев были видны повреждения. Да, досталось им, но вышли они из схватки у Бергена победителями, сбив вековую спесь с наглых островитян. Хвастовства теперь будет – не приведи господь, или он, контр-адмирал Кетлинский, совершенно не знает немцев.
Следом за германцами идут крейсера «Баян-II» и «Адмирал Макаров». А за ними – две дивизии эсминцев типа «Новик» и прочие корабли каравана. Эсминцам в этом походе пришлось тяжелее всех. В бинокль видно, как, обвязавшись концами, матросики топорами и ломами скалывают с палуб наросший лед.
Увидев все, что он хотел увидеть, Кетлинский опустил бинокль и, тяжело опираясь на трость, заторопился по вырубленной в скалах лесенке вниз, туда, где во вдающемся в скальный массив фиордике его уже ждал небольшой разъездной катер. Все, что было нужно, он уже увидел. Теперь пора спешить – у главного артиллериста Мурмана сегодня еще много дел, и от того, что в Кольскую губу вошел долгожданный флот, их меньше не станет. Скорее, наоборот.
– Кхе, милорд, – смущенно кашлянул сэр Эрик Гиддс, – мы до сих пор не имеем о том бое никаких достоверных сведений. Известно только то, что русские первыми открыли огонь, даже не выходя на дистанцию прямой видимости. Возглавлявший эскадру линейный крейсер «Лайон» погиб в первые же минуты боя, вместе с командующим эскадрой адмиралом Пэкинхэмом и всем его штабом. Почти одновременно взлетел на воздух и следовавший за флагманом линейный крейсер «Тайгер». Хотя, по свидетельствам очевидцев с «Австралии», он не находился под непосредственным обстрелом с русских кораблей.
– Сэр Эрик, – переспросил Уинстон Черчилль, – вы сказали, что «Тайгер» взлетел на воздух? Но, черт возьми, каким образом?
– Наши специалисты, – сухо ответил первый лорд Адмиралтейства, – пришли к выводу, что тут, скорее всего, имела место трагическая случайность. Вполне очевидно, что русские линкоры стреляли с почти предельной для них дистанции. А в таком случае снаряды падают на цель по очень крутой траектории. Палубная броня линейного крейсера «Тайгер» имеет толщину всего в один дюйм. Для русского тяжелого двенадцатидюймового снаряда, даже на излете – это все равно что ничего. Один случайный снаряд, угодивший в артиллерийские погреба «Тайгера», и корабль взлетел на воздух.
– Это просто возмутительно! – гневно воскликнул Черчилль. – Наши хваленые линейные крейсера на поверку оказались жестяными лоханками, способными пойти на дно всего лишь от одного попадания вражеского снаряда. Впрочем, в настоящий момент это уже не так важно, поскольку этих крейсеров у нас уже, увы, нет. Конечно, нам следует позаботиться об усовершенствовании тех кораблей, которые пока что еще находятся в достройке. Но об этом, джентльмены, мы должны будем поговорить в следующий раз, предварительно посоветовавшись со специалистами. Сейчас меня интересует совершенно другое…
Черчилль пыхнул сигарой и сделал паузу, собираясь с мыслями.
– Сэр Эрик, – наконец сказал он, – каким образом эти русские смогли взять на мушку наши корабли, да так точно, что попали в них буквально первыми же снарядами? Причем, как вы уже нам сказали, находились они вне дистанции прямой видимости?
– У меня нет ответа, сэр Уинстон, – пожал плечами первый лорд Адмиралтейства, – все наши специалисты сами находятся в смятении. Возможно, чуть позже наша разведка и приоткроет завесу над этой тайной. Но не сейчас. Пока мы только можем предполагать, что запредельная для нас точность стрельбы русских линкоров, скорее всего, как-то связана с кораблями из состава так называемого отряда адмирала Ларионова, находившихся в составе русской Северной эскадры. Но стреляли по нашим кораблям однозначно именно русские линкоры – в составе соединения адмирала Ларионова таких калибров просто нет, и нам об этом уже хорошо известно.
– Понятно, сэр Эрик, – озадаченно покачал головой Черчилль, – действительно, давайте лучше поручим выяснить этот вопрос разведке. Насколько, как я понимаю, гунны в этот раз также проявили ранее не свойственное им проворство и сумели поймать нашу эскадру, отходившую после огневого контакта с русскими?
– Тут все проще, милорд, – ответил первый лорд Адмиралтейства, – по свидетельству очевидцев, контр-адмирал Худ, принявший командование после гибели адмирала Пэкинхема, вывел в темноте наши корабли прямиком на германскую эскадру, идущую без ходовых огней. Немцы полностью использовали эффект внезапности и стреляли по нашим кораблям, шедшим на полной скорости, почти в упор, с дистанции не более двадцати кабельтовых.
«Инфлексибл» и «Индомитебл» взорвались почти сразу же. На такой дистанции немецкие снаряды не смогла выдержать даже броня главного броневого пояса. Контр-адмирал Худ погиб на мостике «Индомитебла», после чего получившие значительные повреждения «Нью-Зиланд» и «Австралия» попытались скрыться с места этого побоища. «Австралии» повезло, и она смогла вернуться на базу. «Нью-Зиланд» исчез бесследно и, скорее всего, он стал жертвой германской подводной лодки.
– Хватит, джентльмены, – решительно сказал Ллойд Джордж, – сейчас нам предстоит решить несколько иной вопрос. А именно – что нам делать дальше. Ведь наша идеальная блокада, выстроенная вокруг гуннов, теперь может считаться просто фикцией. Более того, насколько я понимаю, эскадра линейных крейсеров адмирала Хиппера ушла вместе с русскими в их новый порт Мурманск и теперь угрожает оттуда нашим коммуникациям в Атлантике. Да и о захвате русскими Шпицбергена вам тоже, наверное, уже известно. Теперь у русских в Мурманске есть собственная угольная база, и они больше не зависят от поставок топлива из центральной России. Сейчас меня интересует только то, что должно сделать правительство Его Величества для того, чтобы, по возможности, минимизировать последствия этих событий. Сэр Артур, что там у вас с Норвегией?
Министр иностранных дел лорд Артур Бальфур несколько замялся, обведя взглядом присутствующих.
– Джентльмены, – произнес он, – я должен сразу вам сказать, что норвежское правительство просто в бешенстве от такой наглости русских. Как вы знаете, мы уже обещали им Шпицберген, и сейчас они чувствуют себя обворованными. Но…
– И что «но», сэр Артур? – поинтересовался Ллойд Джордж.
– Главное «но» – это то, что русские пригнали на Шпицберген эскадру, – ответил лорд Артур Бальфур, – корабли которой могут запросто перетопить весь норвежский флот. Без нашей прямой военной поддержки норвежцы не шевельнут и пальцем, тем более что их права на архипелаг, мягко говоря, весьма сомнительны.
– Это исключено, – твердо сказал первый лорд Адмиралтейства, – до полного выяснения всех причин нашего поражения в сражении у Бергена мы не имеем права рисковать новыми линкорами. А ничем другим русских со Шпицбергена не выбить. Кроме того, не забывайте про немецкие линкоры адмирала Шеера, которые станут хозяевами Северного моря в том случае, если наши линейные эскадры уйдут на север, чтобы воевать с русскими. Нет, нет и еще раз нет, джентльмены. Риск слишком велик, и он ничем не оправдан.
– Хорошо, сэр Эрик, – кивнул Ллойд Джордж, – мы согласны с вами. В таком случае скажите – что мы можем предпринять, раз уж нам невозможно добраться до этих русских ни на севере, ни на юге?
– Быть может, сэр Дэвид, – нарушил молчание глава военного кабинета, лорд Альфред Милнер, – нам стоит подумать о том, как бы вынудить Норвегию вступить в войну на стороне Антанты? Если мы будем контролировать оба берега Норвежского моря, то наша морская блокада станет еще совершенней, а базирующиеся на Бергене линкоры с легкостью могли бы быть направлены как на юг, против адмирала Шеера, так и на север, против адмирала Хиппера. Если бы мы и раньше контролировали Норвегию, то такого позора с нами бы не случилось.
– А если норвежское правительство, – снова пыхнул сигарой Черчилль, – возьмет да и откажется вступать в войну на нашей стороне?
– В таком случае, – сказал Ллойд Джордж, – сэр Артур должен будет сообщить им о том, что такой недружественный по отношению к нам шаг совершенно не в их интересах, поскольку в таком случае мы их просто оккупируем. Да, да, джентльмены, когда на кону стоит судьба империи – что значат интересы каких-то там норвежцев. Нам нужны их порты и их территория. Вы все поняли, сэр Артур?
– Да, милорд, – ответил лорд Артур Бальфур, – мне все понятно. И я приступлю к выполнению задуманного прямо сегодня.
– Ну, вот и отлично, джентльмены, – Ллойд Джордж улыбнулся и снова стал поправлять свои усы. – Наше совещание окончено.
Окутавшийся паром локомотив со скрежетом остановился. По вагонам состава прокатился лязг сцепок. На соседнем пути, покрытый бело-серой зимней камуфляжной раскраской, массивной глыбой застыл бронепоезд Красной гвардии «Балтиец». Серое низкое небо, метущая по перрону снежная крупа, и группа встречающих товарищей, представляющая в этом исконно пролетарском регионе советскую власть. Корпус Красной гвардии после долгого пути, наконец, прибыл на Донбасс.
Донецко-Криворожская республика, существовавшая в этих краях в прошлой истории, еще не была провозглашена, и в свете последних событий такой вариант с каждым днем становился все менее и менее вероятным. Криворожско-Донецкий край в составе Советской России – это, пожалуйста. А вот республика, пусть даже советская и автономная – это уже ни к чему. И касается это не только разного рода антисоветских элементов, вроде украинских или молдавских националистов, но и тех несознательных товарищей, которые до сих пор руководствуются устаревшим лозунгом «Больше республик хороших и разных».
В связи с этим предсовнаркома Сталин просил нас с товарищем Фрунзе как можно вежливее разъяснить этот факт товарищам на местах. Ну, а если не поймут, так на нет и суда нет. Зато есть товарищ Дзержинский и его учреждение, где весьма умело прочищают мозги от разных сомнительных идей. Впрочем, товарищ Ворошилов, который недавно был откомандирован сюда из Петрограда, сейчас все прекрасно понимает и вряд ли станет играть в игры с «самостийностью».
А вот среди встречающих наш поезд на вокзале присутствуют куда более интересные товарищи. Например, Борис Мокеевич Думенко, бывший вахмистр царской армии и командир набранного из демобилизованных фронтовиков Крестьянского кавалерийского полка. А также его заместитель, тоже бывший вахмистр, Семен Михайлович Буденный.
Оба герои-фронтовики, заработавшие на Мировой войне по полному Георгиевскому банту, оба талантливые кавалерийские командиры-самородки, оба преданы новой власти, оба в нашем прошлом считались «людьми Сталина» и противостояли Тухачевскому, которого двигал по карьерной лестнице Троцкий, будучи наркомвоенмором.
Для Думенко ТОГДА это противостояние двух центров силы в советском государстве закончилось трагически. Как и Миронов, он был арестован по приказу Троцкого и расстрелян по сфальсифицированному обвинению. Впрочем, «фактор Троцкого» уже выведен нами за скобки с помощью лихого удара казачьей шашки, и теперь перед товарищем Думенко открываются неплохие перспективы.
Однако настораживает тот факт, что, несмотря на все изменения, произведенные нами в местной истории, как и в ПРОШЛЫЙ РАЗ, тот самый Крестьянский кавалерийский полк уже сформирован. А это говорит о том, что противоречия из-за земли между казаками и иногородними в области Войска Донского уже вышли на уровень вооруженного противостояния. Нам же совсем не нужна даже локальная Гражданская война в отдельно взятом регионе Советской России. Видимо, придется уделить этому вопросу особое внимание, для чего мною из Крыма вместе со своими людьми уже вызван войсковой старшина Миронов. Здесь, на Дону, он куда нужнее, чем там.
Высыпавшие из поезда бойцы роты охраны штаба быстро и без суеты оцепили перрон. Вместе с местным начальством нас встречали разведчики прапорщика Рокоссовского. Кстати, этот молодой человек уже успел обратить на себя внимание Михаила Васильевича Фрунзе и, как это ни странно, полковника Дроздовского. Эти двое оказались чем-то неуловимо похожи друг на друга.
Короткое рукопожатие, пара слов, и вот мы с Михаилом Васильевичем идем навстречу находящимся в некотором недоумении местным товарищам. А то как же – погоны на плечах у некоторых наших людей вызывают нешуточный разрыв шаблона, и возглас «За что боролись?» уже готов вырваться у них. Но каменное спокойствие Михаила Васильевича Фрунзе, одетого в офицерскую шинель без погон, ибо кошку перьями не украсишь, а также маленькие красные звездочки на фуражках и папахах вместо привычных трехцветных кокард не позволили разорванному шаблону расползтись на ширину невозврата, что удержало ситуацию в рамках приличия.
– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался Фрунзе с Ворошиловым, Думенко и Буденным. Похоже, такая, повторяющаяся раз от разу, ситуация его не только не волновала, но и несколько веселила.
– Здравствуйте, товарищ Фрунзе, – ответил Ворошилов, – а мы, собственно, ждали вас еще два дня назад.
– Извините, товарищ Ворошилов, – ответил Фрунзе, – нам ненадолго пришлось задержаться в Каховке. Было, знаете ли, одно дело. Теперь давайте по существу. В первую очередь разрешите представить вам командира корпуса Красной гвардии товарища Бережного.
– Полковника Бережного? – с некоторым нажимом спросил Думенко.
– Товарищ Бережной не совсем обычный полковник, – заметил Фрунзе, – впрочем, в Красной гвардии хватает как и совершенно обычных офицеров и генералов старой армии, так и наших проверенных товарищей. Товарищ Думенко, задача, поставленная перед нами товарищем Сталиным – не разжигать гражданскую войну в Советской России, а постараться предотвратить ее всеми силами и способами. Думаю, вам это понятно?
– Понятно, – нехотя кивнул Думенко, – но…
– Никаких «но» тут нет и быть не может, – твердо сказал Фрунзе, – впрочем, разговаривать на эти темы было бы куда удобнее у нас в штабном вагоне, а не тут, прямо на перроне. Так что попрошу следовать за мной, товарищи…
Пройдя в жарко натопленный штабной вагон, отчего приглашенные тут же начали отчаянно преть под своими шинелями и бекешами, Фрунзе снял шинель, потом, дождалмя, пока присутствующие разденутся, приведут себя в порядок и осмотрятся. Главной достопримечательностью штабного салон-вагона, конечно же, было красное знамя корпуса и выставленный возле него пост № 1.
– Товарищ Ворошилов, – сказал Фрунзе, – для начала доложите нам с товарищем Бережным – какая у вас в настоящий момент сложилась обстановка?
– Товарищ Фрунзе, – ответил Ворошилов, – на данный момент в Екатеринославской, Таврической и Харьковских губерниях установлена советская власть. Кроме того, по линии противостояния с донскими казаками нашими товарищами прочно удерживаются позиции по линии Мариуполь-Юзовка-Луганск.
– Вы сказали, противостояния, товарищ Ворошилов? – поинтересовался Фрунзе. – А как генерал Каледин – он уже предпринимал против вас какие-либо враждебные действия?
– Пока нет, товарищ Фрунзе, – вместо Ворошилова ответил Думенко, немного успокоившись при виде красного знамени, – для этого у него просто недостаточно сил. Не хотят казачки воевать, и все тут. Землю делят, им не до нас.
– Ну, нам от этого не легче, – добавил Ворошилов, – в Ростове, Новочеркасске, а также непосредственно по всей Донской области советская власть уже ликвидирована. Время от времени отдельные казачьи отряды пытаются проникнуть и к нам, но товарищ Буденный и Думенко пока что их успешно гоняют.
– Что ж, товарищи, – сказал Фрунзе, – нам с самого начала было понятно, что Каледин не сможет сдержать ни себя, ни окружающую его казачью верхушку. Насколько я понимаю, поскольку советская власть предусматривает равные права, как для казаков, так и для и иногородних, то весь сыр-бор разгорелся из-за передела земли?
– Именно так, товарищ Фрунзе, – сказал Думенко, – мало им помещичьей земли, так они захотели разделить еще и нашу.
– Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, поворачиваясь ко мне, – что вы на это скажете?
– Ну что тут можно сказать, – ответил я, – следует дождаться развертывания корпуса и по-отечески вразумить непонятливых. Хотя, как мне кажется, наше прибытие для Каледина и его окружения уже не секрет. Так что без разведки на Дон я бы не стал соваться. Кроме того, было бы неплохо заранее отделить мух от котлет, а агнцев от козлищ. Заодно и Каледина по возможности ослабить.
– Вы полагаете, что Миронов?.. – поинтересовался Фрунзе.
– Да-да, именно он, Михаил Васильевич, – ответил я. – Товарищи Думенко и Буденный, как иногородние, для казаков не авторитет. А вот войсковой старшина, да еще со своим отрядом – это совсем другое дело. Надо учесть, что на Дону товарищ Миронов человек уважаемый и к его мнению обязательно прислушаются, особенно если за его спиной уже будет находиться наш корпус.
– Ну что ж, это правильное решение, Вячеслав Николаевич, – кивнул Фрунзе, – только действовать нам надо твердо, но, как говорят у вас, без фанатизма. Лучше всего одним отрядом совместно с людьми товарища Думенко. Простые казаки нам не враги, да и крушить до основания все подряд нам тоже не требуется.
Я посмотрел на часы и сказал:
– Товарищ Миронов со своей сотней прибудет сюда со следующим эшелоном, часа через два. Вот тогда, Михаил Васильевич, мы и обсудим все куда подробней с ним и товарищами Думенко и Буденным. Так сказать, в узком военном кругу.
– Хорошо, Вячеслав Николаевич, – кивнул Фрунзе, – так мы и сделаем. А вы, товарищ Ворошилов, пока соберите мне местный партийный актив. Надо поговорить с людьми, разъяснить цели и задачи советской власти на данном этапе в свете последних событий.
Снегопад почти закончился, ветер разогнал тучи, и в их рваных прорехах засветило негреющее зимнее солнце. Похолодало. Ржали выводимые из вагонов кони, беззлобно переругивались седлающие их казаки. До дома им оставалось, что называется, рукой подать, и дальше они пойдут походным порядком. Словно смертельно раненный зверь, закричал паровоз, возвещая о прибытии еще одного эшелона. Донецкий железнодорожный узел жил своей напряженной жизнью, принимая и отправляя эшелоны.
В натопленном штабном салон-вагоне собрались люди, чьи имена уже успели отметиться в нашей истории: Михаил Фрунзе, Семен Буденный, Борис Думенко, Филипп Миронов, Антон Деникин, Сергей Марков, Михаил Романов. На подходе была стрелковая бригада полковника Михаила Дроздовского.
В прошлом варианте истории эти люди два года воевали друг с другом не на жизнь, а на смерть в бессмысленной и беспощадной Гражданской войне. Каждый из них оставил в той истории свой след – славный или не очень, – погибнув в боях или бесследно сгинув в кровавых послереволюционных разборках.
Сейчас Думенко с Буденным, тихо переговариваясь между собой, смотрели на сидящих на противоположной стороне стола генералов с раздражением и неприязнью. В тот момент, когда не в меру разгоряченные будущие красные кавалеристы чуть ли не в открытую заговорили о «контре, проникшей в штаб Красной гвардии», Михаил Васильевич Фрунзе счел нужным вмешаться и решительно прекратить назревающую бузу.
– Тихо, товарищи! – сказал он, хлопнув ладонью по столу. – Как я вам уже говорил, наша первоочередная задача сегодняшнего дня – решительно пресечь любую попытку разжечь пламя Гражданской войны, а не разжигать ее самим. Это вам понятно?
– Что же нам теперь с золотопогонниками брататься, товарищ Фрунзе, – угрюмо буркнул прячущий глаза Думенко, – хватит, кончилась их власть, на фронте попили они нашей кровушки!
– Золотопогонников здесь нет, товарищи, – спокойно сказал Фрунзе, – здесь присутствуют командиры корпуса Красной гвардии, уже немало успевшие сделать для укрепления советской власти.
Думенко набычился.
– А как же, товарищ Фрунзе, – сказал он, – тогда быть с лозунгом товарища Ленина о неизбежном отмирании государства, и о превращении империалистической войны в войну гражданскую?
– Ну, пока государство отомрет, – ответил Фрунзе, – мы с вами, товарищ Думенко, еще три раз успеем состариться и помереть. Это дело неблизкого будущего. А нам сейчас, находясь во враждебном окружении, надо думать совершенно об ином. Не об отмирании государства, а об его укреплении. А то иностранные буржуи быстро сделают из нас свою колонию и, вместо прежних наших, усядутся нам на шею. Что же касается золотых погон, то те, кто их носит, заслужили их службой России. Большинство из них – люди с боевым опытом, и солдатами уважаемые. Так что радоваться надо, что они за нас, а не против нас. А вы тут, Борис Мокеевич, скандалите и ворчите, словно худая теща.
– Так значит, товарищ Фрунзе, новая власть снова нам офицеров сажает на шею? – с обидой сказал Думенко, порываясь встать и покинуть совещание.
– Сядьте и успокойтесь, – повысил голос внешне спокойный Фрунзе, – и для начала ответьте мне на один вопрос. А сами вы теперь кто, Борис Мокеевич? Вы теперь – командир революционного крестьянского полка. А, значит, ваше воинское звание должно быть никак не ниже, чем у подполковника. Талантов вам не занимать, следовательно, так мы и поступим, присвоим вам временное звание, при условии, что как только все уляжется, то вы подтянете свое военное образование. Дорога вам и товарищу Буденному, как и другим талантливым людям из народа, теперь будет открыта – это я вам обещаю. Талант талантом, но без знаний на войне тоже никак. Вон, у Наполеона, в схожих условиях, простые солдаты в маршалы выходили. Кстати, с товарищем Буденным мы на эту тему уже говорили еще в Минске. Я тогда ему напророчил, что он станет красным маршалом. Помните, Семен Михайлович?
Буденный смущенно кивнул, а вот Фрунзе на минуту задумался.
– Что же касается лозунга о превращении империалистической войны в гражданскую, – продолжил он, – то этот лозунг снят с повестки дня за ненадобностью, в связи с завершением этой самой империалистической войны и переходом власти в стране от буржуазии к трудовому народу. А трудовым народом у нас, должен вам напомнить, называются не только крестьянство и беднейший пролетариат, но и все те, кто занимается общественно полезным трудом. В том числе служащие, инженеры и офицеры.
– Насчет неизбежного отмирания государства при коммунизме тоже не совсем все ясно, – меланхолически заметил я. – В свое время на земле уже был коммунизм. Первобытный, когда не было никаких государств, а были костер в пещере, каменный топор и поедание своих соплеменников в случае неудачной охоты. А пока, если кому-то хочется построить царство всеобщего изобилия, так будьте добры – создайте производственный процесс в немыслимых еще масштабах и управляйте им. Да и абсолютное меньшинство, которое необходимо будет принуждать к приличному поведению – оно ведь тоже никуда не денется. Так что и при коммунизме без государства никак не обойтись.
– Возможно, что все будет именно так, Вячеслав Николаевич, – ответил Фрунзе. – И хватит об этом, мы тут не на идеологическом диспуте. Теоретики, они пусть занимаются теоретизацией, а у нас с вами сейчас совсем другая задача, сугубо практическая. А именно – что нам делать с атаманом Калединым и как при этом не допустить братоубийства?
Думенко со вздохом кивнул, а Фрунзе обвел взглядом присутствующих и остановился на генерале Маркове.
– Вы что-то хотели сказать, Сергей Леонидович? – спросил он.
– По имеющимся у нас сведениям, – сухо ответил Марков, – генерал Алексей Максимович Каледин в Донской области обладает скорее номинальной, чем реальной властью. Ведь власть – это сила. А из ста с лишним тысяч боеспособных казаков готовы сражаться против большевиков всего чуть больше полутора тысяч человек. Остальные или объявили нейтралитет, или сами примкнули к большевикам. А реально на Дону заправляют всем генералы Краснов и Алексеев. При этом они грызутся между собой, выясняя, кто из них главный.
– Даже так? – переспросил Фрунзе. – Это очень интересно! Скажите – откуда вам все это известно?
– У меня есть свои люди, которые рассказывают мне немало интересного, – ответил Марков, – но вы должны понимать, что информацию о них я вам сейчас раскрыть не могу.
– Я понимаю, Сергей Леонидович, – кивнул Фрунзе, – подробности о ваших людях мне и не нужны. Важно то, что они смогли выяснить расстановку сил на Дону.
– Народу у генералов Краснова и Алексеева немного, – продолжил Марков, – и наш корпус с ними легко справится. Но все они злы на весь свет, то есть, как выражается Вячеслав Николаевич, «отмороженные». На сотрудничество с вашей властью они ни за что не пойдут. Зато доподлинно известно о связях этих господ с французской и британской военными миссиями, а также о получаемых ими от союзников по Антанте немалых денежных средств. Ничем другим господа союзники им пока помочь не могут.
– Господа союзники, – сказал я, – и не собираются им особо помогать. Они рассчитывают, что русские будут убивать русских, а они явятся на все готовенькое, когда наступит момент распоряжаться Россией, как своей добычей.
– Понятно, – кивнул Фрунзе, – теперь нам надо подумать, что со всем этим делать. Конечно, главное, лишить их поддержки снизу. Вячеслав Николаевич, что вы скажете?
– Без Свердлова и Троцкого с их политикой расказачивания, – сказал я, – поддержки от простых казаков они не получат. Да и верхушка тоже будет действовать с оглядкой, ибо ей будет что терять. К тому же хамские замашки формируемых Красновым и Алексеевым офицерских частей оттолкнут от них даже тех, кто им сейчас сочувствует. «Загоним быдло снова в подвалы», – согласитесь, что это не тот лозунг, который объединит казаков и иногородних для борьбы с советской властью. Для скорейшего наведения порядка на Дону в первую очередь можно и нужно использовать как сводную казачье-крестьянскую конную бригаду товарищей Миронова и Думенко, так и нашу кавалерийскую бригаду быстрого реагирования под командованием Михаила Романова при поддержке пары бронепоездов. Зрелище брата бывшего царя под красным знаменем способно кому угодно вправить мозги. Действовать надо быстро, не теряя времени, чтобы они не смогли удрать в Зимовники. Выковыривай их потом оттуда.
– Понятно, – кивнул Фрунзе, – предварительно план действий такой. Маршрут: Юзовка-Таганрог-Ростов-Новочеркасск-Екатеринодар-Новороссийск. Впереди походным порядком пойдет кавалерия при поддержке бронепоездов, а за ними пехота в эшелонах. Выступление завтра утром. Товарищей Миронова, Думенко и Буденного я попрошу задержаться для особого разговора, остальные могут быть свободными. На этом всё, товарищи, до свидания.
После разговора с военными, уже ближе к ночи, в салон-вагоне штабного поезда состоялось нечто вроде заседания партхозактива под председательством товарища Фрунзе. Помимо самого Фрунзе, меня, Миронова, Буденного, Думенко, на встрече присутствовали Ворошилов и Федор Сергеев (Артем).
– В общем так, товарищи, – начал разговор Фрунзе, – про обстановку на Дону я вам рассказывать не буду – вы сами ее прекрасно знаете. Скажу только, что она очень и очень сложная, и прежде всего из-за противоречий между казаками и иногородними.
После того, как большевики взяли власть в стране, был принят «Декрет о земле». Казаками, как мне известно, он был встречен неоднозначно. С одной стороны, иногородние – а их в области Войска Донского примерно половина, желали бы получить землю. Как вы знаете, до того владеть землей на Дону разрешалось только казакам. Им принадлежало восемьдесят пять процентов всей земли. Иногородние надеются ее получить, но не за счет утеснения казаков, а за счет раздела пустующих войсковых земель. Казаки-фронтовики, в общем, и сейчас не против такого раздела. Земли пустующей много, и ее должно хватить на всех. Как ни странно, но за передачу этих земель выступил и атаман Каледин. Он предложил передать иногородним три миллиона десятин земли…
– Товарищ Фрунзе, – подал голос Думенко, – а на каких условиях он предложил ее передать, вы знаете?
– Знаю, Борис Мокеевич, – ответил Фрунзе, – за право владения землей иногородние должны поверстаться в казаки. А многие этого не хотят. Они желают просто работать на своей земле.
– Каледин много чего хочет, – вступил в разговор Филипп Кузьмич Миронов, – только против ее раздела выступают богатые казаки – они составляют большинство в станичных сборах. Они же сдают пустующие земли в аренду, а денежки кладут себе в карман.
– Надо переизбрать станичные сборы, – взвился Думенко, – пусть в них будут наши товарищи, трудящиеся казаки. А богатых казаков-мироедов – гнать в шею!
– Легко сказать – переизбрать, – покачал головой Миронов, – половина станичников у этих мироедов в долгах, как в шелках. Ведь они и деньги дают в рост, и лавки в станицах и хуторах держат, где продукты отпускают в долг по своим ценам. Знаете ли вы, товарищ Думенко, как сейчас живется казакам на Дону. Ведь станичники из-за войны этой проклятой от своего хозяйства были оторваны. Ну, а много ли бабы да хлопцы наработают без крепких мужских рук. Вот и приходилось залезать в долг к богатым казакам. А сколько стоило снарядить казака на службу? Вот вы где воевали, товарищ Думенко?
– В артиллерии воевал, – недовольно буркнул Думенко, – между прочим, у меня полный Георгиевский бант.
– Похвально, – ответил Миронов. – Только скажите мне, коня и снаряжение вам в полку выдали, или вы сами все покупали?
– Все выдали казенное, от царя-батюшки, – поняв, куда клонит войсковой старшина, насупившись, сказал Думенко.
– Вот, – наставительно поднял указательный палец вверх Миронов, – а казак все покупает за свой счет. А стоит это денег немалых. В начале войны на это тратили двести пятьдесят – триста рублей. Это примерно два полных годовых дохода казачьей семьи. Вот и приходилось им брать в долг у тех же мироедов. Больше не у кого.
– Сложно у вас все, товарищ Миронов, – подал голос Ворошилов. – Тут надо суметь все сделать так, чтобы и казаков против себя не настроить, и доверие иногородних не обмануть.
– А что скажет нам товарищ Буденный? – спросил я у будущего красного маршала. – Вы ведь, Семен Михайлович, из иногородних. И настроение на Дону должны знать.
– Да, здесь с плеча рубить нельзя, – задумчиво сказал Буденный. – Казаки нахлебались войны по самую глотку. И воевать, да еще со своими же, заставить их трудно. Да и иногородние тоже не рвутся в бой. Им бы землю получить, да побыстрее начать на ней работать. Если они почувствуют, что эта ИХ земля, собственная, не арендованная, то драться за эту землю будут люто, насмерть. Поэтому право раздела войсковых земель надо отобрать у станичных сборов. Если их нельзя переизбрать, то их надо лишить этого права. А как это сделать – не знаю. Может, вы, товарищ Фрунзе, подскажете?
– Я согласен, что действовать надо осторожно, без перегибов и насилия, – сказал Фрунзе, строго посмотрев на Думенко. Тот не выдержал взгляда наркома и отвернулся.
– Вы, Филипп Кузьмич, – продолжил Фрунзе, – ничего не сказали о том, что не все ладно среди самих казаков. Я имею в виду «верховых» и «низовых» казаков. Земельный пай в низовых станицах составляет восемнадцать-двадцать десятин пахотной земли. А на севере области Войска Донского он в два раза меньше – от семи до десяти десятин. В некоторых же станицах на севере казаки имеют пай лишь в четыре десятины.
Кроме того, и в семьях казачьих тоже раздрай. Ведь как все получается – семья казака сводит всю полученную взрослыми мужчинами землю в одно хозяйство. Но фактическим владельцем этих хозяйств являются казаки старших возрастов. Молодые же хотя вроде бы и имеют собственный пай земли, но распоряжаться им не могут. Они оказываются на положении батраков. Ведь отделиться от семьи можно лишь с согласия станичного сбора, что не так-то просто, потому что все дела на этом сборе решают «старики», в чьих руках находится семейная земля. Считается, что на отделение от семьи с земельным паем могут рассчитывать лишь старшие сыновья, младшие наследуют только родительские земли. Да и то на полагавшейся им земле младшие сыновья могут считать себя хозяевами лишь тогда, когда родители станут совсем немощными.
– Все именно так! – воскликнул Миронов. – И откуда вам, товарищ Фрунзе, все это известно! Теперь вы, товарищи, должны понять – какая каша заварилась у нас на Дону. Добавьте еще и то, что казаки избрали в мае 1917 года Войсковой круг, который объявил себя верховной властью на Дону, заявив: «Войско Донское составляет неотделимую часть великой Российской народной республики, имеющую широкое местное самоуправление с правом законодательства по местным делам, не противоречащего общим основным законам, и с правом самостоятельного распоряжения землями, недрами и угодьями, принадлежащими Донской войсковой казачьей общине». То есть, получается, что Россия – сама по себе, а Войско Донское – само по себе.
– Сепатизмус вульгарус, – сказал я, – обычный местечковый сепаратизм. Не было ни одной революции, которая не переболела этой хворью. Лишь бы весь этот парад суверенитетов не закончился кровопролитием. А для этого, товарищи, надо прежде всего покончить с теми, кто представляет наибольшую опасность для советской власти. Я имею в виду тех, кто отправился на Дон для того, чтобы под знаменем генерала Алексеева пытаться сформировать боевую организацию, с которой он выступит против власти Советов. К этим людям могут примкнуть и все недовольные советской властью из числа казаков.
– Вы считаете, что генерал Алексеев и его сторонники станут тем центром, вокруг которого будут консолидироваться наши враги? – спросил Миронов. – Впрочем, и такое возможно. Ведь вы, Вячеслав Николаевич, рассказывали мне о той роли, которую сыграл генерал во время свержения монархии. Мягко говоря, он вел себя довольно странно.
– Более чем странно, – сказал я. – Поэтому, пока не поздно, нам надо полностью покончить с алексеевской организацией. А с казаками мы найдем общий язык. Я думаю, что надо в отношении с ними действовать не принуждением, а убеждением. Надо использовать агитаторов, например, тех казаков, с которыми мы в Петрограде покончили со сторонниками Свердлова и Троцкого. Они тогда многое поняли. Пусть эти казаки поговорят со своими земляками-станичниками, расскажут им о нашей власти, о том, что мы хотим и что уже успели сделать для народа. Ну, а для тех, кто окажется нашими непримиримыми врагами, можно применить и насилие. Только все должно быть по справедливости.
– Именно так мы и поступим, – сказал Фрунзе, подводя черту нашему совещанию. – Надо подготовить приказ по нашему корпусу, в котором мы разъясним нашим бойцам – как надо себя вести в казачьих областях. За нарушение приказа – наказывать виновных по всей строгости революционного закона. Я рассчитываю, товарищи, что гражданской войны на Тихом Дону все-таки не будет…
Прапорщик Николай Гумилев вошел в кафе, стряхнул с фуражки мелкую водяную пыль. В этот ранний час тут было немноголюдно. Мелкие буржуа и клерки торопились как можно скорее закончить свой завтрак, чтобы отправиться в свои конторы. Все было как обычно. В этой тихой и нейтральной стране не слышно гула канонады и не видно военных, смертельно уставших за четыре года мировой бойни.
После последних событий в России в Русском экспедиционном корпусе во Франции, в котором служил прапорщик Гумилев, начались волнения солдат, не желавших продолжать воевать и умирать за чуждые и непонятные им интересы европейских держав. Тем более после того, как Россия вышла из войны и заключила с германцами Рижский мир.
Сперва взбунтовались первая и вторая стрелковые бригады, а чуть погодя вслед за ними беспорядки начались и в третьей. На подавление бунта французским командованием была брошена марокканская дивизия, после чего Русский экспедиционный корпус был разоружен и интернирован. Русские офицеры, в том числе и прапорщик Гумилев, остались не у дел. Настроения в офицерской среде царили разнообразные: кто-то собирался несмотря ни на что вернуться в Россию, кто-то решил остаться во Франции и продолжить воевать с немцами, теперь уже в составе французской армии. Они пока еще не догадывались, что на Западном фронте им не светит ничего, кроме службы в составе колониальных частей. Ну не считали просвещенные европейцы русских дикарей равными себе, ставя их на один уровень с туземцами. Что может быть хуже подобного оскорбительного пренебрежения? Разве что только порожденная им ненависть. И эту истину французам в самое ближайшее время предстояло почувствовать на своей шкуре.
Сам Николай Гумилев для себя пока еще ничего не решил и приехал в Женеву для того, чтобы немного отдохнуть в тихой нейтральной стране и заодно спросить совета у знающих людей. Здесь он неожиданно встретил русского военного агента во Франции графа и генерал-лейтенанта Алексея Алексеевича Игнатьева. Они были хорошо знакомы по совместной работе в Париже. Игнатьев же и предложил прапорщику Гумилеву встретиться в этот ранний час в тихом уютном кафе для приватного разговора. Неожиданное приглашение, весьма неожиданное. Где прапорщик из мелких нетитулованных дворян, пусть даже в миру он и знаменитый поэт, а где генерал-майор, резидент русской военной разведки и граф? Но, как и многие другие, подобные ему, Николай Гумилев сейчас находился на распутье, не имея абсолютно никакого понятия о том – куда ему податься.
Старый мир рухнул окончательно и бесповоротно, погребя под собой трехсотлетнюю династию. Новый мир, только что родившийся из кровавой войны и смуты, был неизвестен, непонятен и страшен своим отрицанием всего и вся. Ему, прапорщику Гумилеву, с этим новым миром было не по пути. Оставаться во Франции он не хотел, так как был до глубины души русским, монархистом и православным. Надо было что-то решать, а тут еще эта встреча с генералом Игнатьевым.
Гумилев был заинтригован – ему было интересно, что же ему предложит граф. А в том, что предложение последует, у прапорщика не было никаких сомнений. Да и отказываться от таких встреч вообще-то не принято. Он решил прийти, выслушать и лишь потом дать ответ – да или нет. Вот с этим Гумилев и пришел в кафе, носящее имя солнца, что суеверный поэт посчитал хорошей приметой.
Граф Игнатьев уже сидел за столиком. Он был одет в штатский костюм, который носил с изяществом прирожденного аристократа. Прапорщик увидел рядом с ним представительную даму неопределенного возраста. Несмотря на ее модное платье и кокетливую меховую шляпку, было в ней нечто такое, чего Гумилев, имевший немалый опыт общения со знатными особами и аристократической богемой, до того не встречал у других женщин.
– Здравия желаю, ваше сиятельство, доброе утро, мадам, – Гумилев почтительно поздоровался с Игнатьевым и его спутницей.
– Здравия желаю, господин прапорщик, – Игнатьев кивнул Гумилеву и сделал приглашающий жест, указав на стул, стоявший рядом с его столиком. – Хочу представить вам госпожу Антонову Нину Викторовну. Она только что приехала из России.
– Вот как? – удивленно покачал головой Гумилев, усаживаясь на предложенное ему место. – И что там сейчас творится? Насколько можно верить тому, что пишут о событиях в нашей бедной стране европейские газеты?
– Там происходят очень важные, я бы даже сказала, судьбоносные события, – ответила госпожа Антонова. – Ну, а в европейских газетах «очевидцы» соревнуются в описании ужасов, якобы творимых в России. Поэтому, Николай Степанович, я бы посоветовала вам не читать перед обедом европейские газеты. Впрочем, перед завтраком и ужином я бы тоже не советовала вам их читать.
Гумилев усмехнулся, оценив шутку этой странной женщины. Действительно, некоторые статьи, опубликованные во французских газетах, казались ему явно недостоверными.
– Насчет газет я с вами согласен, – сказал он, – а вот насчет всего остального… Простите, мадам, но вы не будете отрицать, что в России происходят события, которые иначе как странными назвать нельзя…
– Про царя Петра Алексеевича тоже поначалу многие говорили, что он занимается странными делами, – сказал Игнатьев. – Только позднее люди оценили все то, что он сделал.
– Ваше превосходительство! – возмущенно воскликнул Гумилев. – Я бы не стал сравнивать Петра Великого с каким-то там полуграмотным семинаристом-недоучкой… Как его там, Сталин, кажется…
– Петр Первый своих сподвижников находил не только в боярских теремах, – сказала Антонова, – и многие из них со временем стали титулованным российским дворянством. Император правильно говорил: «В службе – честь!»
– Петр Великий, действительно, подбирал себе помощников, невзирая на титулы и происхождение, – задумчиво сказал Гумилев. – Только уж больно этот ваш Сталин не похож на первого российского императора.
– Поверьте мне, – сказала Антонова, – дела, которые свершит этот человек, по своим масштабам будут, пожалуй, более великими, чем реформы Петра Первого.
– А откуда вы можете знать, мадам, что свершит господин-товарищ Сталин, – с недоверием сказал Гумилев. – Сие известно только Богу…
– Нина Викторовна точно знает то, о чем говорит, – со странной усмешкой сказал Игнатьев. – Мне-то вы уж должны поверить.
– Что все это значит, ваше превосходительство?! – изумленно воскликнул Гумилев. – Я ничего не понимаю!..
– Думаю, что вы все сейчас поймете, – ответил граф. – И знаете, что, Николай Степанович, давайте обойдемся без чинов и титулов. Мы тут с вами не на службе и не на великосветском приеме.
Гумилев смутился.
– Ну, ежели так, – сказал он, – пусть будет по-вашему. Но все же, Алексей Алексеевич, извольте объяснить мне ваши странные слова… Откуда Нина Викторовна может знать – что произойдет с Россией в самое ближайшее время?
– Вы, Николай, – сказал Игнатьев, прищурившись, – слышали что-либо об особой эскадре адмирала Ларионова?
Гумилев вздрогнул. Кто не слышал об этой удивительной, появившейся неизвестно откуда эскадре, которая, как говорят, напрямую была замешана в передаче в России власти большевикам, случившейся на улицах Петрограда, как писали французские газеты, кровавой резне и выходе России из войны с Германией.
А совсем недавно он лично, как и тысячи парижан, наблюдал ужасающую демонстрацию силы и мощи, которую произвели три аэроплана удивительной конструкции, которые с закладывающим уши ревом и грохотом пролетели над столицей Французской Республики на малой высоте. Говорили, что перепуганные депутаты Национальной ассамблеи в панике готовы были прыгать из окон Бурбонского дворца.
Игнатьев, заметивший кривую усмешку Гумилева, покачал головой.
– Да-да, Николай, – сказал он и посмотрел на Антонову. – А вы, Нина Викторовна, что-то хотите сказать прапорщику?
– Поэт в России больше, чем поэт, Алексей Алексеевич, – кивнула Антонова. – Думаю, что Николай Степанович примет правильное решение. И как офицер, и как русский человек.
Гумилев внимательно посмотрел на Нину Викторовну и на генерала Игнатьева.
– Господа, – твердо сказал он, – если вы предложите мне служить большевикам, то должен вам сказать, что я монархист и православный, а потому…
Антонова тяжело вздохнула и жестом остановила Гумилева.
– Уважаемый Николай Степанович, – сказала она устало, – я должна заметить, что служим мы не большевикам, а России. Возродить же в ней монархию сейчас просто невозможно. Как это ни печально, но монархия себя изжила. Не примет народ обратно Романовых, как бы этого ни хотелось отдельным романтикам вроде вас. Да и сами члены императорской фамилии не спешат возвращаться на трон. Меньшее из зол, если вам привести аналогию из истории Великой Французской революции, это, миновав ужасы кровавой смуты и якобинского террора, сразу возвести на престол нашего российского Боунопарте…
Гумилев поморщился и с сомнением посмотрел на Игнатьева.
– Все действительно обстоит именно так, Николай, – подтвердил он, – другого пути для России я не вижу.
– Хорошо, – сказал Гумилев после недолгого размышления, – возможно, что вы и правы. Но скажите, неужели вы пригласили меня только затем, чтобы оповестить об этой, с вашей точки зрения, непреложной истине?
– Не только за этим, Николай, – так же медленно и с расстановкой ответил Игнатьев, – вы нужны России, и не только как прапорщик кавалерии, а как великий русский поэт. Желаете ли вы, господин Гумилев, вернуться на Родину и дальше служить ей верой и правдой?
– Да, – растерянно сказал Гумилев, – желаю, но как?
– Нина Викторовна, – сказал граф Игнатьев, – объясните, пожалуйста, Николаю политику, гм, вашей партии. А вы, молодой человек, зря морщитесь. Уважаемая Нина Викторовна, между прочим, имеет чин полковника и работает в разведке едва ли не столько, сколько вы живете на свете. Вполне вероятно, что еще до возвращения в Россию вам придется поработать под ее началом.
– Так вы предлагаете мне служить большевикам, – насторожился Гумилев.
– Николай, – ответила Антонова, – большевики тоже бывают разные. И уж если бывший император не считает для себя зазорным служить товарищем министра народного просвещения, а его младший брат командовать кавалерийской бригадой в корпусе Красной гвардии. Кстати, не хотите ли вы служить под началом генерал-лейтенанта Михаила Александровича Романова и увидеть все своими глазами?
– Неплохая идея, Нина Викторовна, – кивнул головой Игнатьев. – Ну как, Николай, вы согласны?
Гумилев был несказанно удивлен.
– Великий князь Михаил? – растерянно сказал он. – Но ведь во французских газетах писали, что он зверски убит большевиками.
– Во французских газетах, вы говорите? – пренебрежительно махнула рукой Антонова. – Эти газетчики врут так же естественно, как дышат. Их очень обозлило то, что Россия вышла из войны за их интересы, предпочтя худой мир доброй ссоре со своим соседом. Впрочем, вам еще предстоит узнать о роли наших бывших союзников по Антанте в февральских событиях прошлого года. Очень грязная была история.
Гумилев задумался и надолго замолчал. Полковник Антонова и генерал Игнатьев его не торопили.
– Ну что ж, господа, – наконец сказал он, – я согласен служить под командованием великого князя Михаила. Что я должен делать?
– Значит, так, Николай, – ответил граф, – Нина Викторовна должна в самое ближайшее время закончить все свои дела в Швейцарии, после чего отбудет в Россию. Вы поедете с ней. Там вы и встретитесь с генерал-лейтенантом Романовым. Ему предстоит трудное и опасное путешествие в южные края. Но, насколько я слышал, трудности и путешествия вас не пугают, скорее, наоборот – вы их сами ищете… А пока до свидания, Нина Викторовна и Николай Степанович, удачи вам…
– И вам удачи, Алексей Алексеевич, – полковник Антонова встала и протянула не по-женски твердую руку своему коллеге по работе. – Идемте, Николай, вас еще ждут в России великие дела и бессмертная слава поэта.
– Да, – сказал граф Игнатьев, – ступайте с богом.
– Спасибо вам, Алексей Алексеевич, – сказал Гумилев, – вы помогли мне принять, как мне кажется, правильное решение. Честь имею!
Гумилев с Антоновой вышли из кафе. Через минуту следом кафе покинули еще две пары крепких коротко стриженных парней, одетых по последней парижской моде. В кишащей шпионами всех воюющих стран Женеве необходимо было соблюдать все меры предосторожности.
Генерал Деникин неспешно прохаживался по освещенному электрическими фонарями перрону Ростовского вокзала. Еще утром город был с ходу занят передовыми подвижными частями Красной гвардии: кавалерийской бригадой быстрого реагирования генерал-лейтенанта Романова, сводным крестьянско-казачьм полком Думенко и дивизионом бронепоездов. Обошлось, слава богу, без уличных боев.
Поначалу никто не признал «красных» в бойцах кавбригады, одетых по всей форме и при погонах, вошедших в город со стороны поселка Чалтырь. Ну, а потом было уже поздно. Заставы на въезде в город, состоящие из офицеров и юнкеров, были разоружены без единого выстрела. По улицам зацокали копыта лошадей. Следом за кавалеристами в Ростов вкатились бронепоезда, выбросившие броневой десант на железнодорожном вокзале и товарной станции. Еще через некоторое время были заняты мосты через Дон, городская телефонная станция и телеграф, здание госбанка, полицейское управление и городская тюрьма, из камер которой выпустили на свободу арестованных Калединым делегатов Второго съезда Советов, вернувшиеся в Ростов из Петрограда.
Все произошло так неожиданно и быстро, что генералы Краснов и Алексеев вместе со штабом и несколькими десятками своих самых верных сторонников были заблокированы в гостинице «Большая Московская», находящейся напротив здания ростовской городской думы. Два БТРа и сотня спешенных кавалеристов, рассыпавшихся по парку, со стороны парадного входа на Большой Садовой улице, пулеметные тачанки и полсотни бойцов с черного хода, выходящего на Дмитриевскую. А со стороны Таганрогского проспекта уже лязгали гусеницами БМП-3 с десантом на броне, только что выгруженные на перрон пригородного вокзала с железнодорожных платформ. И голос, усиленный мегафоном:
– Здесь генерал-лейтенант Красной гвардии Михаил Романов. Предлагаю сложить оружие и выходить на улицу по одному. На размышление даю вам полчаса.
Так качественно бывший великий князь Михаил Александрович еще никому не рвал шаблоны. Среди осажденных в «Большой Московской» офицеров нашлись люди, подтвердившие, что, да – этот высокий человек в короткой серо-белой пятнистой стеганке и такого же цвета бриджах, заправленных в короткие сапоги, и в самом деле младший брат бывшего царя.
Господа офицеры тут же разбились на фракции «монархистов» и «республиканцев», которые принялись выяснять между собой отношения.
В принципе все они, подобно генералу Алексееву, были сторонниками исполнения «союзнических обязательств» и войны до победного конца. Они осуждали и не принимали даже почетный Рижский мир, заключенный с Германией большевистским правительством Сталина. Но кому охота умирать за заведомо проигрышное дело, массовую поддержку которому не оказало ни фронтовое офицерство, в значительной части своей ушедшее в Красную гвардию под знамена полковника Бережного и генерала Деникина, ни донское казачество, не желавшее воевать за непонятные для них интересы «союзников». В этом варианте истории идея Добровольческой армии умерла, так и не успев родиться.
В результате наступившего в рядах сторонников Краснова и Алексеева смятения шестидесятилетний генерал Алексеев застрелился в своем номере, стыдясь предстать перед человеком, брата которого он предал в феврале семнадцатого. Генерал Краснов, вместе с десятком своих сторонников, попытался с боем вырваться из здания гостиницы, но в результате короткой перестрелки все они были убиты, угодив под шквальный огонь двух пулеметов и трех десятков автоматов Федорова, когда они попытались пересечь Дмитриевскую улицу и скрыться дворами от погони. Это была единственная стрельба в городе в тот день. Последние слова, которые произнес перед смертью генерал Красновым, были:
– Ненавижу вас всех!
– Допрыгался, – сказал полковник Бережной, узнав о бесславной гибели «русского Киплинга», возможно, единственного участника всей этой истории, которого он никогда не мог понять и простить. Но, во всяком случае, петля за службу нацистам ему теперь уже не грозит. Теперь не надо будет гоняться за этой бандой по Сальским степям, а можно сразу повернуть корпус на Екатеринодар и Ставрополь, где в данный момент обитал еще один будущий висельник – атаман Шкуро.
Остальные участники «гостиничного сидения», оставшись без руководства, сложили оружие и сдались в плен. Среди них оказался и примчавшийся из Крыма на Дон генерал Петр Врангель. Сдались также несколько десятков несостоявшихся «добровольцев» из числа учащейся молодежи, поверившей россказням Краснова и Алексеева о большевиках, желающих погубить Россию. Этих, разоружив, отправили по домам под надзор пап и мам. С остальными разговор предстоял куда более долгий и обстоятельный.
Внезапно захваченный Ростов сперва замер. Закрылись лавки и магазины, напуганные обыватели спрятались по домам, и лишь цоканье копыт кавалерийских патрулей нарушало тишину. Но испуг не может быть вечным. Установившийся на улицах порядок и отсутствие стрельбы сделали свое, и город постепенно ожил. На улицах города стали появляться прохожие, а лавки открылись для покупателей.
Около полудня пришла телеграмма от собравшегося в станице Каменской Съезда фронтового казачества, в которой выражалась поддержка действиям корпуса Красной гвардии. Кроме того, съезд объявил себя верховной властью в Донской области и заявил о полном подчинении центральному большевистскому правительству в Петрограде.
В ответной телеграмме съезду Михаил Васильевич Фрунзе, как полномочный представитель советского правительства, выразил свою благодарность и поддержку съезду и пожелал, чтобы казаки-хлеборобы Донской области скорейшим образом наладили бы контакты и взаимопонимание с проживающими рядом с ними иногородними и рабочими.
В Новочеркасске еще находился генерал Каледин, но на его стороне готовы были выступить не более полутора сотен сабель. В одном сводном полку Думенко и Буденного имелось сил раз в десять больше. Генерал Каледин оказался перед трудным выбором. Он мог пойти до конца, и тогда, развернувшись на Новочеркасск, Красная гвардия просто раздавила бы кучку его сторонников. Он мог сдаться на милость победителя, явившись в Ростов с повинной головой. И наконец, как в прошлом варианте истории, он мог покончить счеты с жизнью, пустив себе пулю в сердце. И Каледин, немного поколебавшись, выбрал для себя второй вариант.
Сложив с себя полномочия Донского войскового атамана и распустив временное Донское правительство, он на личном поезде выехал в Ростов на встречу с генералом Деникиным, гарантировавшим ему телеграммой полную безопасность. История «самостийной» Донской области близилась к концу, оставалось только поставить точку и перевернуть страницу.
Поезд бывшего войскового атамана прибыл в Ростов в четверть шестого вечера. Уже темнело. Генерал Каледин внимательно смотрел в окно, стараясь найти и не находя каких-либо особых признаков «большевизации». Город не был погружен во мрак – электростанция работала, фонари освещали улицы, а в окнах обывательских домишек метались желтые огоньки свечей и керосиновых ламп. Ни стрельбы, ни погромов и прочих беспорядков не было и в помине. Петляя по окраинам, железнодорожные пути огибали весь город, и нигде генерал Каледин не заметил ничего особенного, что могло бы показать ему, что город находится под властью большевиков.
Вот и вокзал Ростов-Главный. Массивная камуфлированная туша бронепоезда на третьем пути, размашистая надпись «Балтиец» на нем и лозунг – «Верой и правдой». Молоденький офицер-пехотинец, что удивительно, при погонах, вместе с двумя матросами курит у распахнутой двери бронированного тамбура. Сценка из чужой жизни – мелькнула и пропала.
С другой стороны пути – оцепление на перроне, поезд, по виду штабной, и несколько человек – явно начальство. Среди них Каледин сразу же узнает генерала Деникина и, что ошеломило его – его бывшее императорское высочество, великий князь Михаил Александрович. Свист пара, лязг буферов… Поезд, дернувшись, остановился. Теперь ваш выход – господин бывший войсковой атаман.
– Добрый вечер, Алексей Максимович, – генерал Деникин первым приветствовал сошедшего на перрон Каледина, – позвольте представить вам командующего корпусом Красной гвардии полковника Вячеслава Николаевича Бережного, народного комиссара по военным делам Михаила Васильевича Фрунзе и командира кавалерийской бригады быстрого реагирования генерал-лейтенанта Михаила Александровича Романова, который, впрочем, вам наверняка хорошо знаком.
– Добрый вечер, Антон Иванович, – ответил генерал Каледин, – я весьма рад познакомиться со столь известными людьми. Особенно с полковником Бережным, который, как я понимаю, считается победителем Гинденбурга в сражении под Ригой.
– Это была совместная работа, господин генерал, – сухо ответил Бережной, – операцию планировал и осуществлял не только я, но и присутствующий здесь генерал Деникин, генерал Марков и множество других людей, включая генерал-лейтенанта Романова, чьи кавалеристы сыграли в разгроме Гинденбурга немалую роль.
– Похвальная скромность, – улыбнулся Каледин. – Должен вам признаться, что немногие из наших генералов вот так, с ходу, отказались бы от вполне заслуженных ими лавров.
– Господин генерал, – ответил Бережной, – честолюбие для офицера – это как некий орган для мужчины: иметь необходимо, а демонстрировать напоказ не стоит.
– Хорошо, – кивнул Каледин, убедившийся, что не так страшны большевики, как о них рассказывают, – давайте, господа, вернемся к нашим делам. Позвольте поинтересоваться – считаете ли вы меня вашим пленником?
– Думаю, что нет, господин генерал, – ответил Фрунзе. – Ведь никаких тяжких преступлений против советской власти и народа вы совершить еще не успели, сдали власть и отошли от дел добровольно. Так что я полагаю, что, посоветовавшись с Антоном Ивановичем Деникиным, который очень хорошо вас знает и положительно о вас отзывается, мы попробуем найти вам место, где вы смогли бы принести пользу нашей Родине – России.
– Даже так? – удивился Каледин. – Хотя, сказать по чести, я никогда до конца не разделял идеи генералов Краснова и Алексеева. Кстати, что с ними произошло?
– О них можно теперь говорить лишь в прошедшем времени, – ответил Бережной, – они оба мертвы. Генерал Алексеев застрелился, а генерал Краснов оказал вооруженное сопротивление, и был убит в перестрелке.
– Печально, весьма печально, – сказал Каледин, перекрестившись, – особенно мне жаль генерала Алексеева. Михаил Васильевич был талантливым человеком.
– Вы изменили бы о нем мнение, – не выдержал генерал Романов, – если бы вам стало известно о его роли в прошлогодних февральских событиях. Сотрудники из ведомства господина Дзержинского уже собирались задать ему об этом несколько довольно неприятных вопросов. Но он предпочел унести свои тайны в могилу. Впрочем, это не имеет никакого отношения к нашим сегодняшним делам.
– Да, – сказал Фрунзе, – ни к чему нам тут мерзнуть на перроне. Давайте пройдем в штабной вагон и там продолжим нашу беседу. Пусть генерал Каледин изложит нам свое видение ситуации на Дону.
В этой истории дела Советской России зимой 1917–1918 годов обстояли значительно лучше, чем в прошлой реальности. Мир с Германией был заключен досрочно, уже шла демобилизация старой, до безобразия раздутой армии. В то же время тех, кто хотел продолжать служить, не выкидывали на улицу по классовым соображениям. Военный заказ был не отменен, как в тот раз было сделано по настоянию Троцкого, а лишь радикально сокращен за счет выпуска боеприпасов и снаряжения, требовавшихся тогда для ведения затяжной изнурительной войны. Все же программы долгосрочного характера, в том числе и по строительству боевых кораблей, оставались в силе, и к ним в скором времени должны были добавиться новые проекты в области авиации и танкостроения. Те заводы, которые все же лишились военных заказов, не закрывались, а переходили на выпуск мирной продукции, так необходимой в истощенной товарным голодом огромной стране.
И самое главное – от руководства страной были отстранены люди, желающие разрушить все до основанья и одним лихим кавалерийским наскоком перескочить в коммунизм прямиком из российского недоразвитого капитализма с элементами феодального строя. Будто забыв – с кем они имеют дело, эти товарищи, те, кто остался в живых, тут же обрушились с разгромной критикой на Ильича, обвиняя его в предательстве идеалов революции, и получили в ответ привычную для вождя мирового пролетариата тотальную войну на полное политическое уничтожение.
Партия большевиков бурлила. С одной стороны, ее покинули как отдельные товарищи, так и целые группы «старых революционеров». С другой стороны, в нее стройными рядами вливались рабочие от станка и солдаты-фронтовики. Состав руководящих органов партии ЦК и Исполнительного бюро тоже поменялись более чем наполовину.
Советская государственная машина, с трудом переформатируемая из царских министерств и ведомств, пусть со скрипом, но работала. Очажки гражданской войны на европейской территории более или менее успешно затаптывались силами корпуса Красной гвардии, заводы работали, поезда ходили, а возобновившееся торговое мореплавание по Балтийскому морю и железнодорожное сообщение с Германией позволили в кратчайшие сроки, пусть и ограниченно, дать русскому мужику так необходимые ему промышленные товары. И не граммофоны с шелковыми платьями, а гвозди, ситцы, швейные иголки, нитки, керосин, спички, то есть вещи, нужные и необходимые в повседневной жизни. В ответ из деревни пошел хлеб, ведь кое-где заскирдованный и не обмолоченный урожай лежал аж с пятнадцатого года. Ну не хотели мужики продавать хлеб за деньги, за которые нечего было купить. Они ожидали, когда ситуация изменится.
Конечно, не все было в стране благостно и не везде. Бурлил националистической мутью Кавказ, застыл в ожидании непонятно чего Туркестан, бродили шалые мысли в головах у казачьих атаманов на Кубани, Урале, в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Сохраняла угрюмый нейтралитет огромная Сибирь, никогда не знавшая крепостного права и крестьянства, которой от Декрета о земле было ни холодно ни жарко. Поднимали голову местные автономисты, несостоявшиеся депутаты Учредительного собрания и прочие «демократы», да и просто бандиты всех мастей. Кипели страсти в стакане воды, выплескивающиеся наружу жиденькими митингами. Нет, если не будет мятежа Чехословацкого корпуса, так может, и все обойдется. Но слишком уж неустойчивой была политическая ситуация на окраинах великой страны. Для обсуждения этой политической ситуации в Таврическом дворце днем 20 января и собралось Исполнительное бюро партии большевиков. Надо было решать – как им жить дальше и куда вести вставшую на дыбы страну.
– Товарищи, – Сталин чиркнул спичкой, прикуривая очередную папиросу, – последние известия, пришедшие с Дона, нас весьма радуют. Не так ли, товарищ Тамбовцев?
– Именно так, товарищ Сталин, – ответил Тамбовцев, – ликвидирован очередной очаг контрреволюции. Причем все обошлось без больших потерь и жертв среди мирного населения. Генералы Краснов и Алексеев мертвы, атаман Каледин сдался на милость победителя, и товарищ Фрунзе сейчас думает – как его лучше использовать. А самое главное, контрреволюционное движение не было поддержано широкими массами казачества, и есть надежда, что так оно будет и впредь.
– Да-с, – сказал Ленин, медленно раскачиваясь на носках и заложив большие пальцы рук за проймы жилета, – действительно, на ЭТОТ раз казаки не поддержали ни Каледина, ни Краснова с Алексеевым. Но ведь в ТОТ раз там все было совсем по-другому?
– В ТОТ раз, товарищ Ленин, – ответил вместо Тамбовцева адмирал Ларионов, – вместо нас с Александром Васильевичем в этой комнате сидели бы Троцкий со Свердловым, а их мнение по казачьему вопросу вам хорошо известно. Кроме того, в ТОТ раз на первом этапе контрреволюции основной ударной силой были не казаки, а фронтовое офицерство, обиженное на большевиков за развал армии. В ЭТОТ раз, причислив офицеров к трудящимся и не отменив их звания, мы по большей части уничтожили социальную базу мятежа. И те же офицеры теперь пошли не к Алексееву и Краснову, а в корпус товарища Бережного, и воюют они теперь не против, а за советскую власть.
– Гм, – сказал Ленин, – с точки зрения теории марксизма с вами, конечно, можно было бы и поспорить, но факты, как говорится, вещь упрямая. С ВАМИ пока у нас получается лучше, чем без ВАС.
– Тут, товарищ Ленин, – сказал Тамбовцев, – можно было бы вспомнить слова Бисмарка о том, что историю можно только слегка подталкивать в спину. Но если начать колотить ее кулаком, то она развернется и даст в ответ по зубам. Он, конечно, был реакционер и ретроград, но в применении к нашим реалиям сие может означать то, что сперва наша власть должна укрепиться, завоевать доверие большинства народа, который, смею заметить, состоит сейчас в основном из крестьянства, и лишь затем приступать к коренным социальным преобразованиям.
– Это понятно, товарищ Тамбовцев, – кивнул Сталин, который тоже на дух не переносил разных торопыг и прожектеров, – весь вопрос только в том – сколько времени у нас займет это укрепление и чем мы для него должны будем пожертвовать?
– Что касается сроков, – ответил Тамбовцев, – то думаю, что на первый этап уйдет не более пяти лет, то есть весь срок полномочий депутатов Верховного Совета первого созыва.
– Ах, вы об этом, – отмахнулся Ленин. – Скажите, а с чего вы взяли, что наша партия обязательно должна победить на выборах в этот ваш Верховный Совет. Ведь в ТОТ раз, сказать честно, выборы в Учредилку мы проиграли, и я понимаю – почему вы настояли на их отмене.
– Товарищ Ленин, – сказал Тамбовцев, – ноябрь семнадцатого года в ТОТ раз это не март восемнадцатого года в ЭТОТ раз, и это однозначно. Совершенно другая политическая ситуация. Большевики получили власть мирным путем, и правительство товарища Сталина не менее легитимно, чем кабинеты министров князя Львова и болтуна Керенского. Долгожданный мир с Германией заключен, Декрет о земле издан и действует, отменена продразверстка, а Россию не разрывают на части политические аферисты. Сами понимаете, товарищи, пришла пора путем народного волеизъявления окончательно легитимировать нашу власть и будущее государственное устройство Советской России.
Партия большевиков доказала, что способна исполнить все обещанное, и ее авторитет в народе растет. Оппозиция же, напротив, расколота и маргинализирована. К тому же наши главные конкуренты – эсеры, как и следовало ожидать, закономерно раскололись на правых и левых. Теперь они с увлечением препираются друг с другом в прессе и на митингах, в то время как большевики спокойно чистят свои ряды и вершат государственные дела. Народ видит, что к власти пришли люди, которым отнюдь не безразличны его интересы, и авторитет нашей партии постоянно растет. Ковать железо нужно, пока оно горячо, и сейчас для этого самое подходящее время.
Если вы хотите сделать что-то хорошо, то обратитесь к специалисту – он поможет. При правильном подходе к делу наше агентство ИТАР способно обеспечить такую информационную кампанию, что выборы пройдут в полном соответствии со стандартами так называемой управляемой демократии. Товарищ Ленин, вы же хорошо осведомлены о той силе, которую имеет печатное слово, да и свежа еще в памяти история, когда всего один экстренный газетный выпуск перевернул Россию.
Сталин утвердительно хмыкнул и посмотрел на Ленина, а тот, прищурившись, наклонился к Тамбовцеву.
– Скажите, Александр Васильевич, – сказал Ильич, – только честно, вы собираетесь сделать из левых эсеров что-то вроде этого вашего, как его там звали, Жириновского? Коллективного, естественно…
– А почему бы и нет, товарищ Ленин? – вопросом на вопрос ответил тот. – К непосредственному управлению страной их допускать нельзя – слишком уж они буйные. В то же время стучать кулаком или туфлей по трибуне, плеваться и швыряться бумагами у них получится замечательно. На этом фоне большевики будут выглядеть разумными, белыми и пушистыми для всех слоев населения, что, несомненно, обеспечит нам сокрушительную победу на следующих выборах, которые должны будут закрепить курс Советской России на переход к социализму.
– Пожалуй, вы правы, – кивнул Ленин, – только скажите – как вы собираетесь не допустить до реальной власти всех тех болтунов от разных партий, которые, несомненно, пройдут в этот Верховный Совет? Господа демократы наверняка захотят иметь ответственное министерство, и это может пустить коту под хвост все ваши и наши труды.
– Это вряд ли, – сказал Тамбовцев, – одновременно с выборами Верховного Совета мы предлагаем провести прямые всеобщие выборы председателя Совнаркома, и партия большевиков должна выставить на них кандидатуру товарища Сталина. Равновеликой политической фигуры в противовес нему нет больше ни у одной партии, все политики прошлого сейчас либо малоизвестны, либо замазаны грязью по самые уши. Это и будут настоящие выборы. Таким образом мы отделим законодательную власть от исполнительной.
Ленин и Сталин снова переглянулись.
– Я считаю, – сказал Сталин, пыхая папиросой, – что план товарища Тамбовцева в общих чертах вполне может быть принят к исполнению. Как вы считаете, товарищ Ленин?
Ильич задумался, потом тряхнул головой и, картавя чуть сильнее обычного, сказал:
– Пожалуй, да. А ведь у нас обязательно все получится и никак иначе! Так победим!
ПОСТАНОВЛЕНИЕ СОВНАРКОМА
О ВЫБОРАХ