© Мазин А.В., 2017 © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Ехали не спеша. До Морова оставалось всего ничего, до темноты точно успеют.

Впереди Илья с Малигой. На Илье – новая, третья уже золотая гривна. Первая – его собственная, вернее, подаренная батей, когда Илья гриднем стал. Самая тонкая. Эта хоть и называлась гривной[1], но по весу хорошо если на четверть тянула. Вторая, трофейная, потяжелее, искусно витая, с трехголовым псом. Её Илья добыл ещё во времена, когда был калекой. Снял с шеи убитого им Свардига, бывшего княжьего сотника, а потом разбойника и татя. Нелегко это было: калеке убить варяга и княжьего сотника, но Бог пособил: избавил и от лютой участи, и от злого ворога. Хорошая гривна, тяжёленькая. Свардиг её когда-то с шеи свейского ярла снял, а уж тот с чьей – неведомо. Великокняжья гривна – третья. Илье её князь Владимир вчера вручил. Знак это: Илья теперь – старший гридень киевской дружины. При том, что Владимиру он на верность не присягал. Но и без того понятно: надо – послужит, однако подарок изрядный. Такой впору за отменное геройство в битве давать, а не за какого-то разбойника. Но Соловей этот – разбойник особенный. И не потому что именно он когда-то Илью искалечил, а потому что, как сказал по-ромейски батя: дело это политическое. За великим князем – Христос, за Соловьём – старые боги. Если не может никто из людей князя Соловья укротить, то получается, старые боги сильнее Христа. Потому и награда Илье щедрая. И разбойника Соловья не казнили попросту как татя, а в темницу великокняжью прибрали. Хотя, думалось Илье, спрашивать его там будут не о богах, а о схоронках с добычей. Ну да это уже Ильи не касается. Он своё получил.

Малига, десятник, с которым Соловья взяли и который сейчас обочь Ильи едет, тоже без наград не остался. Его уже сам Илья одарил. Так батя велел. Сказал: «Малига – твой человек, сам и поощри». Новая кольчуга на Малиге, шлем новый, браслеты серебряные увесистые на руках. Доволен Малига. Да и кошель у него потяжелел изрядно.

И у тех дружинников, которые ехали сейчас позади княжича, тоже добра изрядно прибавилось у этих шестерых и у тех, кто ранен. Трое тяжёлых сейчас в Морове отлёживаются, трое полегче – в Киеве остались. Илья их с собой не взял. В Морове лекарь хороший, но в Киеве лучше.

Хорошо на дороге. Тишина. Лес осенний золотом горит в лучах вечернего солнца…

– Караван недавно прошёл, – произнёс Малига, глядя на землю впереди.

– Караван! – Илья фыркнул. – Тоже скажешь! Три воза и пешцев шестеро.

– Возы, однако, тяжёленькие, – заметил Малига. – У одного колесо вихляет. Может, поломалось, а может, чека выпала…

Илья вгляделся.

– Поломалось, – решил он. – Если бы чека, они б уже поправили, а раз едут, значит, запасного нет. Надеются на этом до Морова дотянуть.

– Ого! – вдруг воскликнул Илья. – С чего это они помчались?

Сразу понял, с чего.

Кровь на земле. Припорошенная пылью, но всё равно заметная.

– Малига, глянь! – велел Илья, вынимая изготовленный к бою лук. В дороге Илья тетиву с рогов не сбрасывал.

Десятник спешился, поковырял пальцем:

– Свежая! И тело вон в кусты уволокли! Миловид, глянь…

– Не надо! – остановил отрока Илья. – После!

И послал Голубя в галоп, выдёргивая из тула стрелы.

Скачка продолжалась недолго.

Обоз остановили. На дороге можно было легко разглядеть и кровь, и другие заметённые следы. И обломки колеса, которые побросали на обочину, и глубокий след колёс, уводящий в лес.

Малига вновь спешился. Понюхал обломанную и кое-как прилаженную на место ветку.

– А ведь совсем недавно прошли! – обрадованно проговорил он.

Илья улыбнулся радостно.

– Это мы удачно проехали! – заявил он. – Бог нас любит!

Дружинники весело загомонили.

– Тихо! – рыкнул Малига. – Они могут быть близко. Вперёд!

В лесу след стал более явным: здесь его особо не прятали, да и как спрячешь след от телег, которые волокут через кусты?

А вот и овраг. Знакомая повадка!

– Возгарь, глянь! – велел Илья.

– Не отстанем? – забеспокоился Малига.

– Не-а. Они с полоном. В болоне – бабы. Быстро не пойдут.

В лесу уже было темновато, однако помимо отпечатков копыт можно было разглядеть и следы пеших. Причём эти пешцы ходить по лесу не очень умели. А вот этот маленький каблучок – точно женский… Нет, с такой челядью разбойникам не разогнаться.

Возгарь, матёрый гридень из кривичей, спустился в овраг.

– Возы здесь! – крикнул он снизу. – Один – без колеса. И ещё мёртвые. Вижу троих. Ободраны до исподнего. Убиты стрелами. Дальше искать?

– После! Вылезай! Гридь, рысью!

Быстро темнело. Пришлось сбавить скорость. Илья был уверен, что Голубь и в темноте найдёт, куда ступить, но вот по следу он идти не приучен. Всё же не пёс…

– Рознег! Первым езжай! – скомандовал Малига. – Парень в темноте видит, как рысь, – пояснил он.

Илья спорить не стал. Рознег молод, отрок ещё. Зато из природных варягов. Обучен как следует.

А в темноте он и впрямь видел как кошка. Цепочка дружинников сразу пошла быстрее.

Им повезло ещё раз. Когда стемнело настолько, что даже Рознег ничего не мог разглядеть, а кони перешли на осторожный шаг. И тут потянуло дымком. Костёр.

– Спешиться, – скомандовал Илья. – Малига, разберитесь пока с лошадьми, а я сбегаю гляну.

– Понял. Рознег, Возгарь – с княжичем!

Илья хотел было запротестовать, но понял, что Малига прав. И не только потому, что хочет прикрыть Илью. Если они отыщут разбойников, то кому-то надо будет сообщить остальным, а кому-то – остаться наблюдать.

Да, маловато пока у Ильи воинского опыта. Хотя опыт, как сказал когда-то Богуслав, – дело наживное. Главное – выжить, пока его набираешься.

Юница спала, свернувшись калачиком. Утомилась. А вот Илье не спалось. Соловья он изловил, тем не менее нападения не прекратились. Кулиба сообщил о ещё одном пропавшем караване. Сотник Гордей, командир присланных батей дружинников, поведал о другом случае: о спугнутых лесовиках, которые сунулись к каравану фальшивому, но вовремя распознали переодетых воев. Прибавить сюда тот обоз, остатки которого спас Илья, и выходило, что Соловей попался, а разбоев стало только больше.

Сначала Илья очень расстроился. Особенно из-за собственной оплошки. Но сейчас, после совещания, ужина и сладкой девки, успокоился и решил, что дела обстоят лучше, чем показалось сначала.

Во-первых, у него нынче больше двухсот воинов, значительная часть которых опытная гридь. Подобной дружиной, даже вполовину меньшей, далеко не всякий князь похвастаться может. Во-вторых, командуют моровским войском люди умелые и достойные.

В-третьих, до сей поры за разбойниками не замечалось, чтоб они нападали на фальшивые караваны. А тут купились. И почти попались. Батя, правда, по этому поводу сказал бы своё обычное: почти попал – это значит промазал, но всё же…

Да и часть пленных они отбили, чего ранее тоже не случалось.

И не такие уж они храбрецы, если сразу сбежали, не попытавшись дать настоящий отпор. Сбежали, правда, умело, но всем понятно, что драться с гридью на равных тати более не рискуют. Их ведь, по словам отбитых пленников, было примерно столько же, сколько у моровских, – девятеро. Это всего. А побежали разбойники от троих. Даже и не подумали драться, хотя часть в схоронках сидела.

И все они дали дёру. В драку полез только тот, с топором, но и он, похоже, со страху. Так что повезло Илье, что говорить. Будь в том отряде кто-то равный Соловью или Зибору – случился бы бой, и бой жестокий. Илье оставалось только радоваться, что разбойники удрали. Не то в семь луков они могли прижать и Рознега, и Возгаря, не говоря уже об Илье, который по собственной глупости оказался бы на виду и в окружении бьющих из темноты опытных стрелков.

Какой из этого вывод?

Рисковать соловьята не хотят. Коли так, то можно пока принять предложенное Гордеем: сбивать малые караваны вместе и придавать каждому по пять-шесть дружинников. Людей хватит, ещё и на дозоры останется. Для начала план сгодится. Но только для начала. Охранять караваны – это уже означает уступить разбойникам. Ни Святослав, ни Владимир не смогли бы примучить вятичей, если б ограничились охраной идущих по Оке кораблей, всё остальное отдав лесовикам. Надо брать под себя всю землю. Знать не только о каждом селище, о каждой затерявшейся в лесах охотничьей избушке.

Когда Илья с батей последний раз разговаривали, батя нарисовал картинку-карту Моровского княжества. Показал на узкую прибрежную полоску и сказал:

– Это уже наше. – А потом обвёл стилом огромное в сравнении с синей ленточкой Десны зелёное пятно и сказал: – А это должно быть нашим. Потому что, Илюха, это и есть наше главное богатство. Не заселённые и застроенные берега, а вот эти бескрайние земли. И ежели заселим их все, Илюха, то станем мы, Русь, побольше Византии. Однако обо всей Руси пускай великий князь печётся, а нам с тобой о княжестве Моровском надо порадеть. Сам подумай, какое место славное. Киев – близко. Чернигов – ещё ближе. А главное, всё, что добудем, куда хочешь повезём. Хочешь – к ромеям, хочешь – к полякам, чехам, германцам. Вот она, дорога! – Батя ткнул стилом в синюю ленточку. – И вот другая дорога. – Батя показал на совсем тонкую чёрную линию тракта. – А ещё если бы вот здесь мост построить и оба берега связать… Но сначала – это! – Батя опять ткнул стилом в зелень лесов.

Илье батина мысль была понятна. Но как её воплотить, Илья пока не знал. Батя, наверное, знал, но помалкивал. Надо думать, ждал, как сын разрешит эту задачку. И Илья её разрешит, куда он денется.

Не зная, как унять мысли (поспать-то всё же надо), Илья пихнул девку. Спит, тёлочка. Хотя…

Можно и не будить.

Илья перевернул её на спину. Спит. Розовый ротик приоткрыт, белые сиськи с такими же розовыми сосками расплылись, мягкий живот ходит ровно вверх-вниз. Бёдра тоже мягкие и белые сверху, но на ладонь выше колен уже покрыты загаром. Чем ниже, тем гуще. Это от стирки. Так-то ноги заголять – стыд, но во время постирушек можно. Вот и приманивают парней голыми лягами.

Илья усмехнулся, перекатился на руки, замер над девкой. Наваливаться не стал – этак и раздавить недолго, – впихнул колени между мягких бёдер, двинул ногами в стороны, освобождая причинное местечко, и толчком вогнал уд в ещё не обсохшую жаркую вагину. Правильно ромеи её назвали: вагина. Точно, как ножны для меча. Хорошие ножны – они тоже мягкие, войлоком изнутри проложены или шерстью, чтоб влагу впитать… Ну, столько влаги никакие ножны не впитают!

Юница заохала, застонала: «Го-о-дун…», попыталась обхватить Илью ногами, но он не позволил. Наоборот, приподнялся, перебросил колени так, что оказались снаружи, и сдавил, стиснул ими и девкины ноги, и норку её, и собственный уд.

Во-от так хорошо! Вот так сла-адко! О-о-о!

– У-у-у! – завыла девка. Потом: – Ах, ах, ах! – будто задыхалась. А может, и впрямь задыхалась, потому что Илья уже не стоял над ней, а наваливался, пахтал мощными короткими ударами, упираясь уже только локтями и впиваясь ртом в нежное пульсирующее горлышко до самого распоследнего мига, когда Юница завопила истошно, хлынула соком… Тут уж и Илья вскинулся на выпрямленных руках, взревел ярым туром и завершил: влил в девкину утробу богатырское семя.

Опорожнился и рухнул, опрокидываясь на спину и подхватывая девку, придерживая за упругую задницу, чтоб осталась с ним, а он – в ней.

Она и осталась. Распласталась на нём, жаркая, подрагивающая мелко, будто оленица, которой вскрыли ножом горло. Влага, её и его, вытекала щедро, пачкая постель…

С собой Илья взял уже знакомый в деле малый десяток Малиги, дополненный ещё тремя гриднями, умелыми лесовиками. Ещё десяток Бокши, который Илья тоже успел попробовать в бою. А к ним – семь лучших стрелков из батиной сотни, отобранных Гордеем лично. Гордей и сам хотел пойти, но Илья не согласился. Оставил его старшим в Морове. Кулиба если и обиделся, что его из воевод подвинули, виду не подал. А Гордей Илье в этом походе ни к чему. Стрелками Илья намеревался командовать лично.

Совершенно неожиданно с ними попросился Свен Неудача. Вместе с пятёркой его лучших рубак, тоже нурманов: двух свеев, двух норегов и одного огромного дана, которого звали Гудмунд Праздничные Врата.

Илья было воспротивился: мол, лес – это не палуба драккара, не крепостное забороло и даже не чисто поле. В лесу уметь надо!

– А ты проверь! – потребовал Неудача.

Илья проверил.

И нурманов взял. Все, даже громадина Гудмунд, передвигались по лесу не хуже самого Ильи, а подспорьем могли оказаться серьёзным. И по сей день потягаться на равных, строй на строй, с нурманами могли только лучшие из варягов. И стрел разбойничьих нурманская стена щитов боялась не больше, чем матёрый вепрь – швырковых ножей.

Правда, Илья подозревал, что желание Свена Неудачи лично участвовать в захвате лесного разбойничьего дома было далеко не бескорыстным. Награбить Соловей успел немало. Вдобавок кто-то из разбойников, оказавшихся в умелых лапах Свена, перед тем как помереть лютой смертью, проболтался: помимо взятого на купцах Соловей получал и подарки. Ценные вещи от лехитских князей и дань с лесовиков-радимичей. Якобы за защиту от христиан.

Пройти мимо такого богатства – совсем не по-нурмански.

Желающих прибрать награбленное Соловьём было бы значительно больше, если бы Илья не казнил его людей, а привёз в Киев. Там бы из них живо выпытали все укрытия и схоронки.

Но Илья возможной добычей делиться не собирался, а Соловей, можно надеяться, слишком разговорчив не будет. И сам крепок, и оберегать ему есть кого, кроме награбленного. Так что палачу Сигурда-ярла с ним придётся как следует попотеть. А тем временем Илья многое успеет сделать.

Очень вовремя появился Ладовлас. Очень вовремя.

Теперь оставалось лишь точно узнать, где укрывище разбойников…

И взять его штурмом. Так предлагал поступить Свен. Налететь внезапно, чтоб добро перепрятать не успели.

Илья придерживался другого мнения. Он был сыном князь-воеводы Серегея, для которого вся добыча Соловья – как десяток кун[2] для того же Свена.

Своей главной задачей Илья видел не только и не столько прибрать к рукам богатства разбойничьей ватажки, но извести эту ватажку под корень.

А для этого мало было налететь внезапно и покрошить всё, что сопротивляется. Надо было понять, как действуют разбойники. Сколько их в лесном доме? Как и когда они берут дань с лесовиков? Когда собираются вместе? А ещё лучше – заставить их собраться вместе и угодить под удар русов. Изучить врага, потом заставить атаковать, показав якобы слабое место, как это делается в поединке.

«Правильное знание – ключ к победе, – говорил батя. – Сначала ты должен получить полное понимание обо всём, что можно, – батя использовал другое, латинское слово «информацио», – а потом уже, на основании увиденного и понятого, прикинуть, как будет действовать твой враг, и только потом уже начать действовать. С учётом возможных ответных действий. Представь себе, что ты готовишься к бою, вот как мы сейчас играем с тобой в фигуры[3]. Я делаю ход, – батя подвинул башню, – и примерно представляю, как ты ответишь. И как я отвечу на твой ответ. Ну и дальше. Если игрок достаточно умел и умён, он может продумать и на три, и на четыре хода вперёд, но толк от этого будет только тогда, когда он точно осознает своё настоящее положение и то, что из себя представляет противник. Вот я, например, точно знал, что ты съешь мою башню своим всадником, и потому вот тебе мой ответ…»

«А если бы я не съел?» – спросил Илья.

«Тогда мне понадобился бы другой план. Неважно, на сколько ходов вперёд ты распланировал бой. Один неожиданный ответ противника, и все твои планы станут не просто бесполезны, а вредны».

«Почему вредны? – удивился Илья. – Разве плохо думать вперёд?»

«Думать – неплохо, – ответил батя. – Но лучше действовать вообще без плана, чем следовать тому плану, который уже не верен. Бой, Илюха, это побыстрее, чем фигуры. И это – постоянные изменения планов. Даже обычный поединок. В нём столько случайностей, что вести его по собственному разумению можно, лишь если ты непрерывно отслеживаешь, чувствуешь действующую ситуацию. Это намного важнее умения планировать вперёд, – батя иногда говорил мудрёно, но Илья привык и понимал, о чём он. – Ты, Илюха, можешь финтить и расставлять ловушки. Это нужно и правильно. Но при этом ты должен быть готов отказаться от любого намерения, если противник обошёл твой план или развалил его к бесам. Это бой, сын, а в бою всего предусмотреть нельзя. В бою можно и должно быть готовым. Ко всему. И отвечать, опережая противника. А вот до боя, будь то простой поединок или большое сражение, ты обязан предусмотреть всё, что можно. И учти: чем больше твоё войско, тем проще им управлять и тем больше вероятность, что все задуманные тобой хитрости будут осуществлены. Хотя в управлении большим войском тоже есть свои сложности».

«Какие, батя?» – поинтересовался Илья.

«Управление. Своими руками-ногами ты управляешь сам. И десятком – тоже. А вот с сотней – сложнее. Особенно если твоим людям предстоит действовать розно. Тут важно, чтоб все действовали согласованно, а для этого надо позаботиться о сигналах и о том, чтобы твои командирские «руки-ноги», то есть твои десятники, точно знали, что им нужно делать по каждому сигналу, и самовольничали только тогда, когда этого требует та самая изменчивая боевая ситуация. И чем больше у тебя людей, тем важнее это самое управление и надёжность твоих командиров. Но даже если у тебя всё это есть, всё равно для уверенной победы этого мало, сын. Чем больше у тебя людей, тем больше твоё войско становится похоже не на людское воинство, а на охотничьего пса. И тебе приходится всё меньше думать о каждом вое и всё больше – об этом звере. Чтоб он был сытым и отдохнувшим. Чтоб он свирепел, когда надо, и бесстрашно бросался на врага, а когда надо – отходил по твоему зову. Чтоб не боялся и не впадал в ярость, перестав повиноваться. Это всё важно, сын, но ещё важнее – это ты сам. Любая твоя ошибка – и твой пёс окажется под копытами тура или умчится в лес за зайцем, когда на тебя нападёт медведь. Ты понял, сын?»

«Да, батя», – ответил Илья.

«И что же ты понял?»

«Чем тщательнее готовишься к бою, тем меньше в нём будет неожиданного».

«Блестяще! – одобрил батя. – А теперь – спасай своего монарха…»

Жилось в лесной деревеньке Илье с гриднями неплохо. Разместились вчетвером в общинном доме. Это сначала. Потом Илья решил: не лучшее место. Потому что это только так называлось: общинный дом, а на самом деле – просто длинная вонючая землянка, сырая и богатая исключительно насекомыми. Собственные избы обитателей деревни были куда уютнее, так что на следующую ночь Илья со своими переехали на постой кто куда. И провели ночь намного интереснее. Особенно Миловид, к которому в спаленку пробрались аж трое: младшая жена хозяина избы и две его дочки.

Илья тоже не скучал, но развлекался недолго. Задолго до полуночи выставил ночную гостью и как следует выспался.

А на следующий день как следует погонял свою маленькую дружину. Особенно досталось Миловиду, который ночью отдохнуть толком не смог. За что и поплатился.

Себя, впрочем, Илья тоже не жалел. До полудня он играл боевым железом с Гудмундом, который был едва ли не поздоровей, чем Илья, почти так же подвижен, а выносливостью был… нурман нурманом. То есть драться мог, пока не проголодается.

Особенно же интересен для обоерукого поединщика Гудмунд был тем, что орудовал хогспьётом – тяжёлым копьём, оснащённым длинным наконечником на железной трубке, которым удобно не только колоть, но и рубить. Особенно опасны были удары по ногам. Пару раз Гудмунду даже удалось сбить Илью с ног, и не будь наконечник защищён, просто падением Илья не отделался бы.

Впрочем, и Гудмунду досталось. Илья клинки не защищал, только придерживал удары, а если и бил, то не лезвием, а плоскостью. Но бил, не особо стесняясь, так что синяков нурману наставил не меньше, чем получил. После обеда рубились совместно: двое на двое, один на троих, все против всех.

Весело было. И деревенским тоже. Поглазеть на воинов настоящих и осознать, кого в этом мире надо бояться и кого – ублажать.

А разбойничков вои проворонили. У Свена какой был приказ: всех впускать, никого не выпускать. Но если в деревню полезет большая ватажка, не медлить.

А разбойнички, видать, секреты и караулы русов определили загодя. И перехитрили: пустили открыто только троих – отвлечь. Трое – это немного. Их останавливать не стали. Да вот за тремя явными просочилось ещё десятка два, оставшихся незамеченными. А это уже для секретов моровских совсем стыдно.

В общем, только сели Илья со товарищи завтракать, а тут откуда ни возьмись – целая прорва жаждущих отправить их за Кромку.

Хорошо, что Илья к угрозе нашествия Соловичей отнёсся не в пример серьёзнее Свена, который, услыхав новость, только фыркнул, но Илью всё же послушался: бронь вздел, как и все.

Завтракали княжич с Возгарем и Гудмундом как ни в чём не бывало, хоть и в броне. Четвёртой с ними была Жерка. Со связанными на всякий случай ножками, но допущенной к общей трапезе, во время которой Илья намеревался склонить её к нужному разговору.

А вот Миловид трапезничал отдельно, на вершине священного, увешанного дарами дуба.

Вот с него-то отрок моровский и затрещал сорокой, упреждая своих о том, что враги близко и их много.

Вовремя поспел.

Забор вокруг общинной избы годный: высокий, крепкий. За таким и оборониться можно…

Но не втроём против нескольких десятков. Слишком длинный.

Так что, когда во двор общинной избы полетели стрелы, Илья, Возгарь и Гудмунд уже домчались до дома и дождь из стрел всего на миг, но опередили.

Общинная изба просторна и для обороны неудобна. Двери большие и слабые. Два окна без ставен, а главное – крыша из коры и соломы. Пары стрел довольно, чтоб полыхнуло. Долго не продержаться. Однако Илья надеялся: долго и не потребуется.

Сорвал рог с пояса, дохнул в него дважды, долго и коротко: «Враг у ворот!» Затем ещё трижды: «Все ко мне!»

И метнулся к окну, натягивая лук…

Выстрелить не успел – только пригнуться, потому что в окно, опережая, влетел целый рой стрел. И ещё один – во второе окно. Били, судя по полёту стрел, с забора.

– Гудмунд, к выходу! Дверью прикройся! – крикнул Илья по-нурмански, а сам встал за опорным столбом. Так, чтобы из окон не видно, а вход – как на ладони.

Отметил: Возгарь тоже хорошо схоронился: за печью.

Теперь следующий удар – за лесовиками. Хватит ли у них наглости самим в избу лезть, или осторожность проявят: подпалят крышу и подождут, пока русы наружу не полезут.

Или вообще дёру дадут, потому что сигнал Ильи наверняка слышали и то, что подмога вот-вот поспеет, уж точно сообразили.

Лесовики повели себя храбро: мощный удар в дверь…

Которая распахнулась легко и настежь.

Потому что не заперта.

Для разбойников сие оказалось неожиданностью: четвёрка, державшая таран-бревно, так с разгону и влетела внутрь вместе с бревном, которое они не сообразили бросить.

Двоих тут же положил Гудмунд: сунул копьём прямо из-за дверей. Двух других надел на стрелы Возгарь. Одного – в грудь, второго, более шустрого, – в спину.

Илья стрелять не стал. Ждал.

Дождался густого залпа в открытую дверь. Часть его приняла на себя печь, часть – брёвна стен.

Затем новая атака. Разбойники решили использовать воз, стоявший во дворе. Подкатили его к дверям, и пока часть лупила поверх бортов, не давая Возгарю высунуться из-за печи, другие гуртом полезли под днищем в избу. Причём учли, что слева их ждёт хогспьёт нурмана, и потому сразу взяли правее… Где их и встретил Илья. С мечами, потому что в тесноте рукопашной они удобнее лука.

Двоих Илья зарубил в пару ударов. Остальные четверо успели схватиться за луки…

И им на спины обрушился Гудмунд. Щит, которым он прикрылся, вмиг истыкали стрелы, с такого расстояния прошившие основу насквозь и в ней же увязшие, не причинив нурману вреда. Огромное копьё Гудмунда оказалось куда смертоноснее.

Илья тоже не дремал: зарубил одного из стрелков, попытавшегося (смешной!) защититься от меча франкской работы древком лука, а второму подрубил ногу пониже колена, заодно уклонившись от стрелы, пропевшей над шлемом.

Возгарь же, воспользовавшись суматохой, выкатился из-за печи и укрылся за одним из идолов, в промежутке успев угостить стрелой одного из тех, что били поверх воза.

Однако враг не дремал. Стрелы полетели в одно из окон, причём довольно метко. Одна ударила в шлем Ильи повыше надглазья и вскользь, а вторая лупанула в грудь с такой силой, что Илья пошатнулся.

Впрочем, большая часть гостинцев досталась не ему, а нурману: штуки четыре угодили Гудмунду в спину и ещё одна сорвала бармицу.

На проворстве нурмана обстрел не сказался. Гудмунд мгновенно присел, развернувшись и прикрывшись истыканным щитом, и уже в таком не слишком удобном положении гигантской лягухой отпрыгнул к стене, оказавшись в слепой для лучников зоне.

Илья тем временем укрылся за дверной створкой – позицией не самой удобной, но пока более-менее безопасной.

Следующий ход – снова за разбойниками.

И они его сделали.

Но… совсем в другом направлении.

Наконец-то подоспела подмога.

Рык нурманов: «Берегись, я иду!» – прокатился над деревенькой, и обстрел тут же прекратился.

Илья тут же выскочил из укрытия.

Опоздал. Двор был пуст.

Ни разбойников, ни… Жерки. Улизнула шальная девка.

Илья на пару с подскочившим Гудмундом даже не откатили, отшвырнули упёршийся в двери воз, выскочили из избы… И столкнулись с ворвавшимися во двор нурманами, за которыми спешили остальные…

– Успели! – обрадованно заорал Малига.

– Какого драного лешего! – взвыл Илья, понимая, что весь его хитрый замысел разваливается на глазах. – Татей берите, прободи вас тур! Татей!!!

Но – поздно.

Вместо того чтобы, как планировалось, обложить деревеньку и взять в оборот угодивших в ловушку разбойников, все русы дружно бросились спасать своего княжича.

Спасли, ясное дело. Однако вместо похвал удостоились самой ярой ругани, на которую был способен Илья.

То есть его вина в случившемся тоже имелась. Второй сигнал «Все ко мне!» явно был лишним. Но неужели нельзя было подойти тихо? Без грозного рёва и топота?

– Тихо!!! – рычал Илья в бешенстве. – Они все были тут! Всех бы сразу и накрыли!

– Всех не накрыли бы! – вмешался Миловид, не испугавшись гнева княжича. – Они сторожей оставили. И те засвистели раньше, чем заорали нурманы.

Главный нурман Свен Неудача помалкивал. Потупил глазки, аки скромная девица. Стыдно ему. Просрал победу опытный воин Свен. Даже секретов в окрестностях деревеньки не расставил, хотя Малига его предупреждал.

Илья сплюнул в сердцах, бросил Малиге:

– С трофеями разберись!

И отправился заканчивать завтрак.

Спешить уже было некуда. Догонять лесовиков в их собственном лесу – всё равно что за рыбой в море гоняться. Да и пусть бегут. Пусть плетут петли, прячут след, как пожелают. Тот след, по которому они ушли, Илье не нужен. Ему нужен тот, по которому они пришли. Но это – на крайний случай. Теперь он знал: есть в деревне те, кто знает, где логово соловичей. А раз знают, то расскажут и покажут. Мало кто умеет хранить тайны, если правильно задавать вопросы.

То, что упало на пол с перекладины, назвать человеком было трудно. Кусок окровавленного и обожжённого мяса на загаженном полу.

– Молчит, – в очередной раз признал свою беспомощность Хравн Белокурый, самый умелый из Сигурдовых палачей.

– Может, он язык откусил? – предположил Владимир.

– Княже! – обиделся Хравн. – Я знаю своё дело!

Владимир наклонился к телу, оттянул пальцем веко единственного глаза… Вместо белка – сплошная краснота. Однако зрачок на месте.

– Видишь меня? – спросил великий князь. – Отвечай на вопросы – и всё скоро закончится. Жизни не обещаю, но смерть – да. Слово князя. И тело сожжём по вашему обычаю. Хочешь – оружие в руку вложим?

Пленник молчал.

– Лекаря надо звать, – озабоченно проговорил Сигурд. – Как бы не сдох.

– Не тревожься, ярл. – Хравн Белокурый сполоснул руки и вытер полотенцем. – Жизни в нём хватит. На пару дней – точно. А потом подлечим – и я снова им займусь. Давно мне такого сильного мужа не попадалось.

– Рад за тебя, – по-нурмански проворчал Владимир. – А мне интересны имена его сообщников в моём городе.

– Он скажет. – Хравн похлопал лежащего по щеке и снова обтёр руку полотенцем. На ткани осталось красное пятно. – Обязательно скажет. Я обещаю.

Но настоящей уверенности в его голосе не было.

– Отпустишь их, скажу, что знаю.

Сигурд с Хравном переглянулись. Заговорил. Великий князь виду не подал, что обрадован.

– Они умрут, – холодно сообщил он. – Все, кто разбойничал. Но умрут легко. Обещаю. И ты тоже. А если сказанное тобой мне особенно понравится, я разрешу жить младшим. Думай.

Единственный уцелевший глаз Соловья, щёлка между распухшими веками, красная от лопнувших сосудов, закрылась. Разбойник снова замолчал.

– Поддать ему? – по-нурмански спросил Хравн Белокурый.

Сигурд качнул головой.

– Ждём.

Глаз снова открылся.

– Клянись, – прохрипел Соловей. – Клянись своим Богом, что младшие будут жить, и жить свободными.

– Клянусь. – Великий князь поцеловал крест.

– Моя младшая жена, Хворь, она… тоже.

– Она будет жить, – не раздумывая, подтвердил Владимир.

Соловей обмяк. Будто выдернули стержень, на котором он держался все эти дни.

– Слушайте, – проговорил разбойник чуть слышно. – Скажу, что ведаю…

– Ты был прав, князь-воевода, – сказал Добрыня, чуть поклонившись Сергею Ивановичу. – Свои воду мутили. По наущению ляшкому. Чтоб спасти родню, Соловей выдал тех, кого знал, но взять никого не смогли – сбежать успели, пока Соловей молчал. Что скажешь, князь Серегей?

Сергей Иванович ответил не сразу. Сначала глянул на остальных: великого князя Владимира, беспокойно теребящего ус, митрополита Михаила, в отличие от князя, держащегося невозмутимо. Больше в светлице никого не было. Беседа была тайной.

– Лехиты – враги нам, – сказал Сергей Иванович. – Были и есть. Особенно же после того, как ты, княже, Перемышль с Червнем себе взял. Пусть земли те не исконно лехитские, но великий князь Мешко за них на тебя в большой обиде был.

– Нам те земли нужны были, – напомнил Добрыня. – Чрез них у нас теперь граница с княжеством чешским куда ближе, а чехи – союзники нам и лехитам враги. Ещё б к тем землям червенским хорватские добавить, князя их Собеслава к повиновению привести. Святославу хорваты данью кланялись, пусть и сыну его поклонятся, верно? А чехи в этом нам союзниками станут. Против лехитов. По праву родства. Верно, княже?

– Всё так, – подтвердил Владимир.

Женатый на Адели, дочери чешского князя Болеслава Второго, прозванного Благочестивым, князь киевский мог бы надеяться на поддержку тестя.

Но уверенности в этом не было.

Да, Владимир женат на чешской княжне Адели, но покойная жена князя Мешко Дубровка – тоже чехиня и родная сестра Болеслава Благочестивого. Получается, Мешко и Болеслав чешский – тоже родня. А сын Мешко Болеслав тёзке чешскому родной племянник. И племянник этот, кстати, недавно отхватил у дяди изрядный кусок – княжество краковское… Хотя дядя вроде не протестовал. Видимо, потому, что на это же княжество зарился и сам Мешко. Но сын успел раньше.

Что вроде как устроило обоих. Иначе драки между лехитами и чехами было бы не миновать…

Что вполне бы устроило русов.

– То, что лехиты в наши дела лезут, спускать нельзя, – продолжал Сергей Иванович. – А вот чью сторону примут чехи, если ты на хорватов пойдёшь, сказать трудно. Они бы тоже от этих земель не отказались. Но для чешского князя, думаю, мы сейчас важнее Мешко, потому что через Прагу наши товары к германцам идут, а германские – к нам. Поссорится с нами Болеслав Благочестивый, так мы можем и другую дорожку сыскать. И стоит ему об этом напомнить.

– Стоит, – согласился Владимир. – Если в союзе с нами быть не захочет, так и ладно. Главное, чтоб против не пошёл. А с хорватами мы и сами управимся.

– А с лехитами что? – напомнил о главном митрополит Михаил. – Сами в Христа веруют, а против нас язычников подзуживают! Нельзя им такое спускать!

Племянник с дядей переглянулись.

– Спускать нельзя, – решил великий князь. – Накажем. Что посоветуете?

Сергей Иванович промолчал. Остальные – тоже, предоставляя Владимиру принять решение самому.

– Они нам гадили исподтишка, а нам такое невместно! – Не дождавшись подсказок, сказал великий князь. – Думаю так: если я хорватские земли под себя возьму, вот это и будет ответом. Достойным. Что думаете?

– Лехитам это точно не по нраву придётся, – согласился Добрыня.

– Одной стрелой – двух зайцев, – поддержал Сергей Иванович.

– Решено, – изрёк великий князь. – Воюем хорватов. Благословишь ли, владыко?

– Воюйте, – разрешил митрополит. – Раз лехиты язычников против христиан поддерживают, наказать их – дело благое. Опять же повоёванные земли и народ их можно в Истинную Веру привести. Воюйте.

«А ведь он болен, – подумал Сергей Иванович, приглядевшись к митрополиту. – Надо бы попросить Сладу глянуть».

– Осталась самая малость, – продолжил Владимир. – Уговорить чехов. Чтоб или с нами, или хотя бы не мешались. Что скажете?

– Посла к ним отправить, – немедленно отозвался Духарев. – Человека достойного с дарами правильными. И не медлить, потому что время, оно против нас: Мешко – князь сильный и всё окрест под себя подминает, а сын его Болеслав – и того хуже. Немалого ума и доблести человек. Не зря его с младых лет Храбрым кличут.

– Что ж худого в уме и храбрости? – удивился Владимир.

Добрыня хмыкнул и головой покачал: мол, хоть ты и великий князь, племянник, а вопрос задал.

– Ну для лехитов-то он хорош, – проворчал княжий дядька, – а нам не очень.

– Как понимаю, Болеслав этот сейчас вроде как не с отцом, не с дядей, а сам по себе? – вмешался Добрыня. – А не станет ли этот славный князь против нас, когда мы с хорватами сойдёмся?

– Сильный враг – больше славы! – твёрдо ответил Владимир.

– Тоже верно, – согласился Духарев. – Славы много не бывает, как твой отец говаривал.

– Это да, – согласился великий князь. – Но я, как и он, жадничать не буду. Он славой этой даже с печенегами делился, когда на ромеев ходил. А я вот с чехами поделиться готов. Захотят нас поддержать, я не против. Чай не копчёные, словене, нашего языка люди. Зачем же их обделять?

Добрыня с Сергеем Ивановичем рассмеялись. Даже митрополит не сдержал улыбки. Нечасто шутил великий князь в последнее время. Больше земель – больше забот, да и жена его, кесаревна Анна, шуток не одобряла. Разве что такого толка, какую устроит через пятнадцать лет её брат Василий дунайским булгарам[5].

– Кого послом в Прагу отправишь? – отсмеявшись, спросил Добрыня.

– А вот его. – Владимир указал на Сергея Ивановича. – Сам предложил, сам и сделает. И, думаю, лучше его не сделает никто.

«Вот так всегда, – подумал Духарев. – Инициатива наказуема. Сейчас ещё и дары велит самому подобрать».

Почти угадал. Так Владимир и предложил. Но всё же не из личных средств князь-воеводы, а из собственной сокровищницы.

– Ему шестнадцать, – напомнил Сергей Иванович. – Понятно, что девушки ему небезразличны.

– Это Славке они были небезразличны! – возразила Слада. – Только это по-другому называется. Я осмотрела Прибуту… На ней места живого нет!

– Жаловалась? – насторожился Сергей Иванович.

– Куда там! – Сладислава махнула рукой. – Совсем ума лишилась. Спрашиваю её, а она лыбится и слюни пускает. И добро б только слюни… Сок женский аж на пол капает. – Сладислава коснулась ладанки со Святыми Мощами, что пряталась под тканью на груди. Она всегда так делала, когда просила Господа смирить её гнев.

– Не наказывай её, – попросил Сергей Иванович.

– Её-то за что наказывать! – вновь вскипела Сладислава. – Девка дура! А вот с сыном что делать? Что ж он с ними как зверь? И исповедаться не желает! Я, говорит, за Господа мечом радею, и за то отец Евлалий все грехи наперёд отпустил. Кабы знать, что у него на душе? Что за семена в нём старый посеял?

– Рёрех худого ему не сделал бы, – проворчал Сергей Иванович. – Мы старому все тут жизнью обязаны.

– Я не о том, – Сладислава положила руку мужу на грудь, успокаивая. – Я старого как отца любила. Сердце болит, как подумаю, что душа его в аду горит.

«Или в Ирии с высокими мужами пирует», – подумал Духарев, но мысль не озвучил, понятное дело. Не то Сладушка ещё больше расстроится. На сей раз из-за его души.

– Завтра Илья в церковь с нами пойдёт! – заявила она решительно. – В нашу. Сам митрополит отслужить обещал. Ты тоже будь.

– Ну, это понятно, – кивнул Духарев.

Слада ещё что-то говорила. О душе, о бесах… Сергей Иванович не слушал. О своём думал. О том, что для него важнее. О политике.

Митрополит киевский Михаил, поставленный патриархом константинопольским Николаем, сам был из булгар[6], по-словенски говорил внятно, но духом был ромей. Иначе кто бы его послал присматривать за порфирородной кесаревной и её новоокрещённым мужем Василием, коего в миру звали Владимиром Святославичем? Ромей же ромей и есть, будь он хоть булгарин, хоть печенег, хоть сириец. И мисянская[7] церковь, коей покровительствовало семейство Сергея Ивановича, любовью ромеев не пользовалось. Конкуренция. Были даже случаи, когда с подачи ромейской обижали прихожан. Но так было до тех пор, пока Духарев не обозначил чётко: это моё.

Он – спафарий империи. Причём не просто «меченосец», а вдобавок с личным доступом к дверям императорских покоев и в кабинет императорского постельничего, то бишь паракимемона, коий по совместительству является чем-то вроде премьер-министра империи.

Сергей Иванович не поленился в своё время продемонстрировать компетентным людям подаренный Автократором Василием перстенёк с ликами обоих[8] императоров. Ну желает могущественный «меч» империи взять под покровительство булгарскую церковку, почему бы и нет? Известно же, что супруга его – мисянка. Иной муж жене браслеты дарит, а спафарий Сергий – личную церковь.

Учитывая, что в имперской табели о рангах свободный доступ к паракимемону был на локоть выше головного убора митрополита, а в канцелярии византийского премьер-министра оба они числились имперскими, скажем так, агентами влияния, то… В общем, понятно.

Впрочем, митрополит Михаил Духареву нравился. Достойный человек. Глубоко верующий, харизматичный… В общем – на своём месте. Вот только здоровьем слабоват.

– Я с Ильёй поговорю, – пообещал Сергей Иванович. – И в церковь завтра вместе с нами пойдёт. С митрополитом-то что? Как здоровье?

– Худо, – вздохнула Сладислава. – Болен тяжко и не бережёт себя. Еле на ногах, а опять в дорогу собрался. Аж в Ростов.

В дорогу князь-воевода взял сотню Гордея, которому, по его мнению, в Морове делать было больше нечего. А Илья взял троих, коих выбрал самолично: Гудмунда, Возгаря и Миловида. Вместо последнего он охотно взял бы Малигу, но Малига был нужен в Морове. Сам же Илья так решил и Сергея Ивановича уговорил. Теперь уж не переиграть.

Сотня – это много. Одних лошадей сколько! На каждого воина по два коня. А ещё обозные, резервные. И телег Духарев планировал взять сотню с хвостиком, причём минимум четверть – с провизией, амуницией и прочим обеспечением. Удивительно много требуется всего даже для одной сотни. И это ещё надо понимать, что идти они будут по обжитым местам. Кабы в степь шли, пришлось и того больше с собой тащить. Те же кузнечные снасти, к примеру.

А это ещё возимый запас уменьшен по осеннему времени, поскольку леса и реки полны человеческой едой и травы довольно, чтоб за ночь лошадям подкормиться. Но и для этого надо правильно лагерем встать. А правильное место не вдруг найдёшь. Полтысячи коней – изрядный табун. И в дороге растянутся больше чем на километр, и выпас им нужен изрядный. Даже напоить непросто, а ведь ещё и выкупать неплохо, и тут уже речка нужна или озеро приличных размеров.

Но ничего. Люди у Духарева опытные, справятся. А резерв должен быть. Вдруг поспешить потребуется, а лошади у Сергея Ивановича – не печенежские пони, которым на подножном корму сытно. У него кони добрые, им овёс нужен. Что, впрочем, тоже не проблема. Чай не по Дикому Полю идут – по обжитой местности. Фураж прикупить можно. А лучше бесплатно взять. Именем князя в счёт будущей дани. Чай не развлечения ради, а по княжьему делу едут.

Сергей Иванович усмехнулся. Ну не только по княжьему, но зачем в такую даль порожняком гонять?

Обоз, кстати, собирал и укомплектовывал Илья. При участии, разумеется, духаревского тиуна Кузьмы и Сладиславы. Сергей Иванович результат даже не инспектировал.

И сам этот поход он намеревался использовать для того, чтобы вплотную поработать с сыном. Илья для своих лет не просто хорош – изумителен. И воин – слов нет, и знаний в нём полезных – по маковку шлема. Но знать и применять знание – не совсем одно и то же. Опыт требуется. Причём самостоятельный. И не только стрелы на двести шагов метать и бронное туловище располовинивать. Вождю этого мало. Нужны административно-хозяйственные навыки. В первую очередь пища и отдых. Голодные усталые бойцы много не навоюют даже в критических ситуациях, а голодные кони вообще никуда не годятся. То есть и коня можно попросить. Шепнуть на ушко: ну давай, родной, потерпи ещё немного. И потерпит. Немного. А потом падёт.

Вождь должен уметь считать и распределять. Должен разбираться в людях, быть жёстким, но не жестоким. Что тоже нелегко в этом беспощадном времени, когда врагов и ослушников вырезают под корень. Всей семьёй. Вместе с детьми, потому что сегодня ребёнок, а завтра – мститель.

Не сказать, что подобное исключительно в природе человека. Вот лев, когда изгоняет из прайда старого самца, тоже первым делом убивает его детёнышей. И самки-матери воспринимают это как должное. Однако Духареву эти звериные правила были отвратительны. Может, отрыжка двадцатого века, может, убеждения христианские, а может, он был слишком уверен в себе, чтобы бояться малых детей. Потому и сам старался ни детей, ни женщин не трогать и сыновьям не велел. И те слушались. Даже Артём, плоть от плоти своего времени, уничтожавший врагов безжалостно и жёстко, детей и женщин старался щадить.

Артёмом Духарев гордился. И Богуславом. Они такие разные получились, братья, но оба – настоящие воины. И люди настоящие. Чёткие. Духарев-то в их годы таким раздолбаем был… Странно даже вспоминать.

А вот Илье до безупречности ещё далеко. Есть у него пара-тройка слабых мест. Например, с женщинами у него непонятки. Хотя тоже в духе времени. В этом мире с женщинами не церемонятся. Их используют. Грубо и утилитарно. Но не всех. У представителей здешней власти отношение к своим женщинам скорее по скандинавскому типу. У княжьих жён власти иной раз побольше, чем у воевод. У иных и дружины свои имеются, и, что особенно важно, суровые родичи мужского пола. По скандинавскому обычаю женщина вообще вправе уйти от мужа, прихватив заодно и приданое, и кое-что сверх того. Даже детей, если те выразят желание уйти с матерью. Разумеется, если женщине есть куда уходить, но тем, кто во власти, уходить, как правило, есть куда.

В этой ситуации обижать жену – чревато.

Получившие лёгкие травмы девушки-челядинки Илью всё равно обожали. Но то челядинки. А девушка гордая и родовитая, которой, скорее всего, и быть женой сыну моровского князя, на грубое обращение может и обидеться.

Но женщины – это полбеды. Ещё одна черта Ильи, которая не нравилась Духареву, – безбашенный авантюризм. Когда у парня падала планка или даже просто вожжа под хвост – он был способен в одиночку, не дожидаясь подмоги и поддержки, кинуться хоть на целое войско. Ну да, он сам – маленькое войско, но переоценка собственных сил – вреднейшее качество для воина.

Ещё один дефект – невнимание к деталям. Опять-таки связанное с переоценкой собственных сил.

И привычка сражаться до победы, а не до полного разгрома врага. А враг, поверженный, с переломанными ногами и дыркой в брюхе, возьмёт да и воткнёт в ногу победителя ржавый ножик… и месяц спустя гордый победитель скончается от заражения крови.

Ни Артём, ни Богуслав никогда не упустят угрозу из зоны внимания, не повернутся спиной к потенциальному противнику, если тот представляет опасность. Даже к женщине или калеке. А Илья – легко. Собственная сила его опьяняет. Это понятно, учитывая, что не так уж давно он был беспомощным калекой. И учитывая, что по возрасту он ещё совсем пацан.

Но стрела в спину возраста не спрашивает, а спина у Ильи широка. В такую трудно промахнуться.

Сергею Ивановичу очень хотелось, чтобы у Ильи было время повзрослеть, а для этого бреши в его воинской безупречности следовало заделать. Тем более что незадолго до отъезда у Духарева состоялся очень интересный разговор с черниговским князем…

Илье этот поход поначалу запомнился именно беседами с отцом.

Князь-воевода умел говорить так, что каждое слово ложилось в строку. Он не поучал, скорее делился знанием, а знал так много, что и представить трудно.

А чтоб голова Ильи от этих многих знаний не распухла, отец частенько передавал ему управление караваном, особенно когда они останавливались в городах. Князь-воевода с малой охраной степенно отправлялся к правителю или наместнику, а Илье надлежало проследить, чтоб люди и лошади были накормлены и обустроены, а товары – в целости и безопасности.

Там, где у князь-воеводы имелись собственные достаточно просторные подворья, дело несколько упрощалось. Но даже тогда им всё равно было не вместить несколько сотен людей и лошадей и больше сотни больших возов, которым лишь для того, чтобы только въехать в город, требовалось изрядное время. Хорошо хоть погода радовала. Дождь шёл временами, но умеренно. Ливней, превращавших тракты в непролазную грязь, не выпадало, что изрядно облегчало жизнь и лошадям, и людям. Хлопот и без грязюки хватало.

Нельзя сказать, что Илье со всем приходилось управляться самому: воями вполне успешно занимался Гордей, а прочими – отцов тиун Кузьма, не раз хаживавший западными дорогами, но коли ты старший, то проверить должен всех, потому что и ошибиться может всякий, и спрошено, если что, будет с тебя.

Хотя если честно, Илья не столько командовал, сколько учился. А уж учиться он умел.

Впрочем, и отдохнуть случалось, и поразвлечься. Ежели где в честь князь-воеводы устраивался пир, так Илья на нём, понятное дело, присутствовал. И не только пил-ел, но и удаль показывал, потому как что это за пир, где одно лишь брюхо набивают да песни поют. Тем более что в пенье Илья был не слишком умел – голос грубоват, а вот из всех мужских состязаний неизменно выходил победителем. Иной раз, чтоб скучно не было, мерялся силой сразу с двумя-тремя.

И девок в постель тоже наладился брать сразу по две-три. Однако числом качества не исправишь. Ласковы, угодливы…

Но пресны, как разваренная говядина. Ему б одну… Но такую, как Жерка. Ярую.

Запала дочь Соловья если не в сердце, то уж на локоть пониже точно. Среди теремных девок да челядинок таких не водилось.

Но что такое девки в сравнении с воинским весельем? Мелкая суета, да и только.

Но сечи, в которой можно отвести душу, тоже не подворачивалось. Поначалу. Пока шли своими землями.

Однако время пришло, и легли под колёса и копыта чужие дороги.

Ну не то чтоб совсем чужие. Знакомые многим и в обозе, и в дружине. Но уже не подданные ни Киеву, ни великому князю. Пока.

– Жаль этого воя хорватского, Миховила, – задумчиво проговорил Илья. – Храбрый. И честный. – Время его дозора завершилось, и теперь они с отцом ехали рядом. Дорога позволяла. – Я б с ним на пиру из одной чаши выпил. Как так выходит, что мы, люди меча, убиваем друг друга? Почему?

– А сам как думаешь? – спросил Сергей Иванович.

– Ну… Если б не бой, как узнать, кто сильнее?

Духарев бросил на Илью скептический взгляд:

– Подумай ещё!

– Добыча? – предположил он.

– Ближе, – одобрил Сергей Иванович.

– Ага! Вот и Свен Неудача всё время говорит, что бесплатно только петухи дерутся.

– Ну и?.. – Сергей Иванович уловил сомнение в голосе сына и поощрил развить мысль.

Илья оглянулся. Они с отцом ехали на заводных. Боевые, Пепел и Голубь, шли позади. Без поводов шли, согласно, рядом. Друг на друга косились, но не более. Знали, что хозяева выяснения, кто круче, не одобрят.

– Петухи тоже не просто так дерутся. Выясняют, кто главнее. И у всех так. У птиц, у зверей. Слабый бежит, сильный остаётся и забирает себе всё: добычу, самок…

– Продолжай…

– Так то у зверей. – Илья поскрёб мощный загривок. – Мы ж люди. У нас по-другому должно быть. Вот взять тебя, к примеру. Люди говорят: наш род в Киеве самый богатый. Побогаче даже княжьего. Если всё к добыче сводить, так это не Владимир, а ты на столе Киевском сидеть должен.

– Думаю, для великого княжения я староват, – усмехнулся Духарев.

– Не ты, так Артёмка. Он нынче в самой силе. Думаю, никто против него не устоит, даже сам Владимир Святославович. Он и в ратях искусен, и люди его любят. А что дружина поменьше, так за злато можно и большое войско нанять. Вон тех же нурманов.

– А дальше что? – поинтересовался Сергей Иванович.

– Как что? Выгнать Владимира из Детинца и самим править! Будешь у Артёма как Добрыня при Владимире!

– А зачем? – спросил Духарев.

– Ну как зачем? – удивился Илья. – Кто сильней, тот и правит. Был Ярополк князем, но Владимир посильней оказался и теперь сам в киевском терему княжит. Причём одолел он Ярополка с помощью тех же нурманов. Чем мы хуже?

– Тебе что, сынок, плохо живётся? – спросил Сергей Иванович. – Не хватает чего? Так ты скажи. Всё, что можно получить за золото, у тебя будет.

– Так у меня вроде есть всё, – проговорил Илья. – Бронь да конь, что ещё воину нужно?

– Дружба, – сказал Духарев. – Умение воинское. Честь и слава. Доверие людское. Друзья и родовичи, которые жизнь свою за тебя положат, а ты за них. Такое за деньги не купишь, сынок. Воев нанять – да. Но драться за тебя как за родню свою наёмники не станут. Что ещё? Женщина, пожалуй. Такая, что лучше всех на свете. Для тебя – лучше всех. Ни дружбу, ни любовь, сын, за золото купить нельзя. А вот потерять дружбу и любовь из-за золота – это запросто. Это я к тому, что золото, оно не мешает, если не делаешь его в жизни главным. И ещё раз спрашиваю: чего тебе не хватает, что мог бы получить, если бы Артём стал великим князем?

– Ну-у-у… Я бы тоже большим князем стал.

– А ты хочешь? – усмехнулся Духарев. – Только не торопись. Подумай.

Илья задумался.

Кони шли ровным шагом. Вокруг жил, дышал и шумел лес. Впереди – только четвёрка головного дозора, так что пыли в воздухе немного, Илье тоже дышать легко. Поднятая копытами и колёсами пыль висела позади.

Илья представил себе весь их отряд разом: воев впереди и позади, едущих парами. Вереницу возов, растянувшуюся на тысячу шагов, табун запасных коней и замыкающий десяток, которому как раз и приходилось дышать той пылью, что поднимал караван. Хотя разве это пыль? Вот когда большая дружина по степному тракту идёт, тогда – да. Издалека видно. И тут Илья о другом подумал: это ж сколько с такой дружиной хлопот? Даже если и без возов, а только с вьючными конями, как, говорят, великий Святослав ходил? Тысяча воев, три тысячи коней… Всех кормить надо, всех поить, да и место на ночлег… Это сколько ж его требуется? А собрать их разом? Если вот так, попарно, три тысячи коней – это шесть тысяч саженей[11]. То есть задние ещё из лагеря выезжают, а передним уже пора обедать садиться… А это – тысяча. А если пять?

Но войско – это ладно. А ведь ещё смерды имеются. И холопы. И прочие. И всеми ими заниматься надо. Споры их глупые разбирать: чья свинья огород потравила и кто у кого что в заклад взял да не отдал.

Илья вспомнил, чем приходилось заниматься князьям и чему был свидетелем. Да и чем сам занимался в Моровском княжестве, которое, если сравнить с уличским или, например, смоленским, – махонькое совсем. Нет. Пожалуй, не хочется Илье пока что быть большим князем. Нет, если батя велит – то будет. А по собственной воле… Свобода милей. Вот мог бы князь так славно подраться, как он нынче? Или вспомнить, как он на Соловья охотился? Был бы большим князем – сидел бы в тереме да ждал, пока ему Соловья на верёвке притащат. Скучно.

– Нет! – решительно заявил Илья. – Князем я быть не хочу. Скучно это.

– Кому как, – качнул седой головой Сергей Иванович. – Мне б, например, скучно не было.

– Тогда чего ж ты не княжишь в Киеве, если тебе это по нраву? – Илья удивился.

– Я не сказал, что мне по нраву, – возразил Духарев. – Я сказал, что князю, тем более великому князю, скучать некогда.

– А что ж тогда?

– А то, сын, что, когда ты на самом верху, одиноко там, холодно. Да и страшновато. Ромеи говорят: у государя нет друзей, только подданные. И это правда. И то правда, что великому князю иной раз такие дела делать приходится, что от них тошно. Вот ты только что сокрушался, что хорвата пришлось зарезать, хотя воин славный и храбрый, ничем не хуже, чем хотя бы твой Возгарь. А теперь представь, что так бы пришлось обойтись не с чужим, а со своим. И только потому, что у него, допустим, что-то нехорошее вышло с лехитским князем Мешко, который тебе совсем не друг, но ублажить надо. У ромеев это называется политика.

– Я знаю, – кивнул Илья.

– Знаешь?

– Ну… Слово знаю.

– Добро, – кивнул Сергей Иванович. – Нелёгкое оно, дело княжье. Когда меж Богом и людьми ты один-одинёшенек. Поверь, сынок, служить легче, чем править. Если ты, понятное дело, правишь, а не мошну набиваешь, чтоб после уползти с набитым брюхом от ободранной тобою земли.

Тут уж сам Духарев вздохнул и задумался, и Илья решил сменить предмет разговора:

– Бать, а сколько у нашего рода золота?

– А я почём знаю? – пожал плечами Сергей Иванович. – Об этом у матушки спроси. Или хоть у Кузьмы. Домашнюю казну они держат.

– Не… Я не про домашнюю. Я про всё золото. И то, что в ромейских землях, и в германских, и у бохмичи… Везде.

Духарев засмеялся:

– На твой век хватит! Да и не в золоте-серебре наше богатство.

– А в чём? Земель у нас вроде не так уж много.

– Ну и не так уж мало, – возразил Сергей Иванович. – Но и не в землях сила.

– Так в чём же?

«В связях», – хотел ответить Духарев, но удержался, неуверенный, что Илья поймёт. Решил на примере показать. Достал из седельной сумы горсть монеток:

– Что видишь?

– Серебро.

– Много?

– Кому как. Нам бы с Голубем месяц хватило кормиться.

– Значит, через неделю его у тебя уже не будет.

– Получается так, – вынужден был согласиться Илья.

– А теперь представь, что я на это серебро кунью шкурку купил… Или нет, соболью.

– Соболя не продадут, мало, – авторитетно заявил Илья.

– Это здесь мало, а на нашем погосте на северном море в самый раз будет.

– Может, и так, – согласился Илья. – Я тех цен не знаю, хотя слыхал, что нореги у финнов тоже дёшево берут.

– Неважно. Важно другое: сколько мне за эту шкурку заплатит италийский купец, с которым я уже восьмой год торгую и потому знаю, что цену он мне даст хорошую. И на эту цену я сам у него что-то куплю. Допустим, бронь италийскую. За те деньги, что он мне за пару шкурок назначил.

– Да ладно! – не поверил Илья. – Бронь – за две собольи шкурки! Не может того быть!

– Это здесь, – усмехнулся Духарев. – А у италийцев меха в большой цене, особенно такие. Но ты кое-что забыл.

– Что же?

– А то, что я за шкурки эти отдал две такие вот горстки серебра, – сообщил Духарев, ссыпая монетки обратно в суму. – Так что получается? Что менее чем за десятую долю гривны получил добрую бронь, которая в Белозере чуть не по весу на серебро меняется. А ещё, заметь, мы с италийцем вообще без серебра-золота обошлись. Ни к чему оно нам. А теперь подумай, сколько я на то серебро, что за кольчугу выручу на севере, смогу соболиных шкурок купить?

– Да уж не меньше десяти куп, – быстренько прикинул Илья. – Этак выходит, что торговать куда доходней, чем воевать. Надо будет Свену сказать. То-то он удивится.

– Это вряд ли, – качнул головой Духарев. – Уж кто-кто, а нурманы торговать умеют. И не только железом платят, но и серебром. Только не всё так просто, сын. Вот представь себе наш караван, но без нас, а с дюжиной обычной охраны. Как думаешь, что было бы, если бы твой недавний противник повстречал такой караван?

– Себе забрал? – предположил Илья.

– Ну это тоже вряд ли. Если с овцы шкуру снять, стричь её уже не удастся. Но ободрал бы – факт. И таких обдиральщиков на пути ещё немало будет. А если ещё кто-то вроде Соловья наскочит? И это на суше. А на морях и того хуже: пираты, шторма, недружественные властители, которые похуже пиратов. Добавь ещё ограничения на торговлю, когда чужаку предлагается либо уматывать, либо продать всё местным купцам хорошо если за четверть цены. А закупить вчетверо дороже. Так что честная торговля – сынок, это не такой уж лёгкий способ обогащения, как может показаться. Однако если подойти к делу по-умному, стратегически, то есть когда тебе не столько золото важно, сколько знания и уважение партнёров, то это как раз тот случай, когда одна серебрушка меньше чем за год обращается в полновесную золотую номисму.

– Не сочти, батюшка, что я в твоих словах усомнился, но интересно мне: как это можно у пиратов уважения добиться? – поинтересовался Илья. – Вот захочет кто-то вроде нашего Свена человека торгового ограбить, как его от этой мысли отвратить?

– А то ты сам не знаешь? – усмехнулся Сергей Иванович.

– Я-то знаю, – в свою очередь, ухмыльнулся Илья, поглаживая рукоять меча. – А вот купец твой… Ему как?

– А так же, – ответил Духарев. – Ежели вольному морскому ярлу железом по зубам врезать, да так, чтоб морду напополам разворотило, аппетит у ярла убавляется ну просто удивительным образом. Но ещё проще найти кого-то, кого эти вольные ярлы за вожака почитают, и договориться уже с ним. За долю малую.

– И нурман возьмёт малую часть, когда может захапать всё? Нет, бать, не верится мне!

– Ещё как возьмёт! И нурман возьмёт. И кади булгарский. И даже сам калиф багдадский. Главное, чтоб подарок этот был не просто дорогим, а именно тем, коего наш одаряемый жаждет. Меч дивной работы, медальон эмалевый с парсуной супруги любимой, мантия горностаевая… А лучше всего – исцеление от болезни самого или родича близкого. И заметь: совсем не обязательно самого калифа исцелять. Довольно одарить того, кто у калифа в уважении. Конечно, подарки эти – дорогие. Но уважение, которое они приносят, – много дороже. И тут как раз и нужно то, о чём я уже сказал: знание. И не только знать, что, где, сколько стоит, а кому и чего и сколько поднести, чтоб мыто на товар твой вдесятеро снизилось. И речь не о том, чтоб мытника подкупать, потому что это как раз опасно: узнает тот, кто мытника поставил, ни ему, ни тебе не поздоровится. Речь о том, чтобы всё по закону устроить, а для этого, сын, как раз и надо знать не только сам закон, но и путь достижения цели. Например, место в заморской торговой гильдии получить. А место такое, скажу тебе, за одни только деньги не купишь. Зато если уж есть оно у тебя, торговать можешь свободно и с кем пожелаешь. Главное, долю в гильдию вовремя заносить и подарки время от времени людям полезным. Но – окупается. Многократно. Особенно в чужой стране, где у тебя власти никакой нет, зато как член гильдии ты всегда можешь на её помощь рассчитывать. А можно, например, титул какой-нибудь купить. К примеру, в той же Франции. Мелкий, но достаточный, чтоб судить тебя мог исключительно король или герцог, у которого ты этот ничтожный титул обменял на чуток серебра и вассальную клятву. Ему это вообще ничего не стоило, а ты теперь не чужак из восточных земель, а благородный шевалье… В общем, непростое это дело, сынок, и тебе в нём разбираться до тонкостей вовсе ни к чему. На то у нас в роду Богуслав имеется. Но ежели, допустим, выйдет у тебя спор с тем же владетелем Миславом, которым нас Миховил-храбрец стращал, то решать его будет уже сам князь хорватский Собеслав. Или кто-то из важных князей, обитающих по соседству. Например, князь краковский Болеслав Храбрый.

– Постой-ка! – воскликнул Илья. – Разве лехиты не враги нам, русам?

– Соперники, – уточнил Сергей Иванович. – И опаснейшие. Однако с Богуславом лично у меня отношения вполне дружественные и взаимовыгодные. И потому, прежде чем идти в Чехию, мы непременно в Краков заглянем и я тебя с Болеславом познакомлю, потому что такого человека стоит знать в лицо. Тем более что он со временем и врагом твоим может стать, и союзником.

Впустили только Сергея Ивановича и Илью. Сопровождающая гридь осталась снаружи.

Провожатый, круглый, как дорожный колобок, лехит, провёл их мимо стражи, сопроводил до палаты, где краковский князь принимал послов, вершил суд и держал большой совет.

Двери в палату были распахнуты, но доступ закрыт. Два бойца крест-накрест перегораживали его копьями.

Впрочем, заглянуть было можно. Илья и заглянул, но ничего особенного не увидел. Даже в полоцком кремле главный зал побольше, чем этот.

Народу у дверей немного: десятка полтора. И не все по доброй воле. Вон того чернявого дядьку, например, доставили силком, потому как в путах и под присмотром стража.

Колобок переговорил с кем-то, и Сергею Ивановичу с Ильёй принесли скамью. Уважение проявили, ведь прочие ждали на своих двоих. Хотя, по мнению Ильи, их вообще не должны были заставлять ждать: Болеслав – князь, батюшка – тоже. Считай, вровень.

– Скоро, – пообещал Колобок. – Уже пошли князю докладывать. Вы погодите немного…

– Добро, – кивнул Сергей Иванович. – Ты иди пока.

И повернулся к Илье.

– Ты грудь-то не выпячивай, – сказал он по-ромейски. – Никто нас тут обижать не станет. – «Тут» он выделил интонацией, и Илья понял правильно: если задумают их убить, то не явно, а как-нибудь втихую. Затем уселся поудобнее и взялся рассказывать о том, что творится на здешней земле. – Князь Мешко, отец Болеслава, болеет и, надо думать, тяжко, потому что вместо него делами заправляет жена, Ода Дитриховна. Нам, Руси, она точно не друг. А вот с Болеславом пока непонятно. Но понятно, что с ним лучше дружить. Правитель он сильный, полководец – тоже и вдобавок прямой наследник Мешко. И в силу этого враг Оды, у которой собственные сыновья имеются. Но я бы поставил на Болеслава, а не на королеву. Потому что он и впрямь очень хорош и в бою, и в политике. Так что с уважением к нему, понял?

Ну прямо мысли Ильи услыхал.

– А если князь Мешко поправится? – тоже по-ромейски спросил Илья. Если кто вострит уши, интересуясь, о чём таком отец с сыном говорят, то будет ушастому нелегко.

– Это вряд ли, – ответил Духарев. – Болеслав это знает. И Ода знает, потому вовсю ищет союзников в будущей драке за власть. Хочется ей своего старшего на стол великокняжеский посадить. Более того, учитывая её связи, князь такой запросто может и королём стать. Ода сильна. Многие здешние бояре за неё стоят. Да и своих рыцарей у неё довольно – из отцова войска, графа Северной Марки[12] Теодориха фон Хальденслебена. Ода – политик опытный, и отец её тоже. Десять лет назад её брак с Мешко многим не понравился, но для Мешко был хорош, поскольку отношения у него с Германской империей были сложными. И сложность эта была в том, что хорош был сам Мешко. – Сергей Иванович усмехнулся: – Он как-никак все лехитские племена собрал под своей рукой да ещё и чужие земли повоевал, на которые всякие там маркграфы сами губу раскатывали. Понятно, что любить его тогда германцам не за что было.

Сергей Иванович сделал паузу, огляделся: так и есть, кое-кто из присутствующих уши встопорщил. И Колобок в их числе. Ну-ну. Вряд ли здесь кто-то способен понимать беглую ромейскую речь.

Вспомнилась байка, услышанная ещё в той жизни. Как во времена Второй мировой японские ниндзя на американский флагман проникли, причём прямо на главкомовское заседание. И тут оказалось, что искусством скрытного проникновения ниндзя владеют намного лучше, чем английским…

Илья сидел спокойно. Брови не хмурил, челюстью не двигал. Хороший мальчик. Волевой, неглупый, а что дерзкий, так это пройдёт. Вместе с молодостью, к сожалению.

– Германцы… – проговорил Духарев задумчиво. – Нам, в смысле, нашему роду они не враги. Даже полезны. Для торговли, например. Ещё полезно то, что дружбы меж ними нет. Император у них не наследственный, а выборный. И половина выбиральщиков сама мечтает об императорской короне. Но есть у них у всех, германцев, франков, италийцев и прочих, общий вождь. Угадай, кто?

– Тут и угадывать нечего, – уверенно заявил Илья. – Папа римский.

– Так и есть, – подтвердил Духарев. – И вот этот владыка нам не совсем чтобы друг.

– Как же так? – удивился Илья. – Он же глава всех христиан! А мы…

– Всех да не всех! Те, кто принял крещение от Византии, но есть от восточного крыла церкви нашей, Ватикану, то есть западному крылу, не повинуются. Уважать уважают, но десятину не платят и указаний не приемлют. Наш глава, патриарх Константинопольский, в первую очередь подчиняется императору Византии. И это, замечу, император настоящий, а не выборный, как у германцев.

Илья хмыкнул.

Он знал из рассказов старших, что нынешний император Василий вряд ли усидел бы на престоле, кабы не помощь русов. А когда нужда в помощи отпала, богопомазанный Автократор тут же забыл о заключённых в нужде договорах. Память, правда, восстановилась, когда войско русов заняло Херсонес, но прежней любви и доверия между крёстным, императором Василием, и крестником, Василием-кесарем, коего свои по-прежнему продолжали звать великим князем Владимиром, нет, прежней любви уже не было. Так что слова отца о том, что нарушающий клятвы император есть истинный, то есть от Господа Бога, император в отличие от императора германского, вызвали у Ильи понятное удивление.

«Ничего, переживёт, – подумал Духарев. – Парень ещё в том возрасте, когда в тонкости вникать трудно. Пусть знает, что я так сказал, – и довольно».

– Византия, – продолжал он, – сосед не слишком удобный, потому что доверия к ромеям нет даже у меня, имперского спафария. Но они считают нас своими, да и угрозы военной от ромеев нам нет. Основные земли их далеко, армии – тоже, а в Херсонском номе против Руси и пикнуть не посмеют. А вот папа римский – совсем другое дело. Этому до нас рукой подать. Лехиты – его крыла. И чехи. И германцы. Они с нами торгуют, но своими не считают. Свои – это те, кто дань Ватикану платит. Ты – гридень и княжич, но окажись ты в Германии – и станешь ничуть не лучше какого-нибудь мастерового. Даже хуже, потому что за мастеровым – его гильдия, а за тобой – никого… Ну если не считать меня и великого князя! – улыбнулся Сергей Иванович, опередив возмущённый возглас сына. – Для любого германского рыцаря ты не знатный господин, а никто. Потому что он, рыцарь, полагает, что Господь лично его назначил своей рукой в этом мире, а общей головой у этой тысячерукой гидры является как раз папа. Который нас, русов, своими чадами не посчитает, только если мы от Византии отойдём и под Ватикан ляжем. А мы не ляжем, потому что власть их нам – чужая.

– Получается, что язычники-хорваты или ливы для нас лучше христиан с Запада? – спросил Илья.

– Нет, – качнул седой головой Сергей Иванович. – Язычники бесам кланяются, а христиане, они правильной веры. Но вера – это вера и касается душ человеческих, а когда речь заходит о землях и прочем имуществе, то вера, сын, ничуть не мешает христианам резать друг друга. И такая вот резня здесь непременно случится, когда умрёт князь Мешко. Причём драка между сыном-наследником и вдовой будет жестокая. И, заметь, этому не помешает, что Вера Христова и у Оды, и у Болеслава не от Константинополя, а от Ватикана. Хотя лехиты пусть и приняли веру от Ватикана, но по обычаю нам всё-таки ближе германцев. Хотя бы потому, что язык у них наш, словенский. Поляне, поляки… Невелика разница.

Тут Сергей Иванович малость покривил душой: обычаи у русов были скорее варяжские, чем полянские. Варягам же куда ближе не поляне-древляне, а скандинавы. Но говорить об этом Илье не стоит. Не то совсем запутается парень. Тем более что договариваться русам со словенами всяко легче, чем с германцами или теми же печенегами.

– Но ты же с германцами вроде дружишь, батюшка, – заметил Илья. – И в Нюрнберге у тебя такое же подворье, как в Великом Булгаре, а Богуслав говорил, что даже у самого императора Оттона во дворце принят был.

– То я, сын, а не Русь, – возразил Сергей Иванович. – Расположение государей, что восточных, что западных, включая и папу, купить не так уж трудно, если знаешь, кому заплатить и сколько. Особенно если каждый из правителей считает тебя своим человеком. Но то наш торговый дом, а то – государство Русь. Великого князя киевского германский император в своих подданных не числит, да и не будет числить никогда. И соседом для Руси будет ох каким неудобным. Похуже, чем нурманы. Так что Болеслав Храбрый и лехиты для нас вроде бы лучше, чем Ода и германцы, но и в этом у меня полной уверенности нет.

– Почему? – спросил Илья. – Ты же сам только что сказал: лехиты нам ближе.

– Так и есть, – согласился Сергей Иванович. – Но тут и другое надо учесть: в политике друзей не бывает. Только союзники, да и то временные. Пока выгодны. И сосед слабый, как правило, лучше сильного. А если сравнить Болеслава Храброго, полководца и политика, уже показавшего, что ему палец в рот не клади, с малолетками Оды, то ещё неизвестно, кого лучше иметь в соседях. Вернее, известно. Не Болеслава. Вот только Ода слабость своей позиции тоже понимает и на попе ровно не сидит. И по тому, что она делает, нам с ней точно не по пути. Так что выбор у нас невелик: князь краковский Болеслав Храбрый. А поскольку что это за правитель и чем может быть опасен, мы с тобой вроде понимаем, то постараемся быть в курсе его замыслов. А что для этого требуется?

– Чтобы он считал нас своими людьми? – предположил Илья, вспомнив сказанное отцом чуть раньше.

– Именно! Надо его задобрить. Причём просто золото или серебро или даже дорогое оружие, которым можно прельстить иного властителя, в данном случае не годится. Болеслав – человек такого сорта, которому показывать своё богатство нежелательно. За золото у таких, как Болеслав, покупают не дружбу, а безопасность. Золото для них – дань. Разок поклонился – и будешь платить постоянно. А если не заплатишь, сразу станешь врагом.

– Может, ему сокола подарить или жеребца знатного? – предложил Илья. – Как, любит он охоту?

– Любит, как не любить, – усмехнулся Духарев. – Например, на полабов[13]. Но мыслишь ты верно, что радует. А подарок для Болеслава у меня есть. И как раз такой, какой надо. Такой, что дорогого стоит. Правда, если поднести вовремя. Так что если поднесём мы князю краковскому этот подарочек, то он тут же у нас в долгу окажется. И не в денежном, от которого только вред был бы, а именно в союзном. Однако и тут ни на миг не забываем, что Болеслав не жеребец гордый и верный, а зверь лютый. При малейшей твоей оплошке или своей выгоде ты из союзника вмиг станешь пищей. В политике, как я уже сказал, по-другому не бывает.

– Получается, и верить никому нельзя? – искренне огорчился Илья.

– Верить можно, – сказал Сергей Иванович. – Мне. Матушке. Братьям. Великому князю нашему, если…

– … Если? – нахмурился Илья, ожидая услышать ещё что-нибудь неприятное – уже о великом князе. И не ошибся.

– Русь, – сказал Духарев. – Если на одной чаше весов окажется благополучие Руси, а на другой – гридень Илья, это значит, гридню здорово не повезло. Но мы постараемся, чтобы такого не случилось. А пока просто накрепко запомни, сын: Болеслав Храбрый – очень опасный человек. Так что лишнего не болтай. Да, нет, благодарю за честь… Внял?

– Да понял я, батя. Ты уже говорил.

– Ничего. Крепче запомнишь. На нашу удачу интересы Болеслава нынче не в направлении Киева лежат. Силезия, Поморье, Малая Польша… Ну и то, что великий князь Мешко вот-вот помрёт, особенно важно. Болеслав не упустит прибавить к краковскому княжению и великопольское.

– Ну так он в своём праве, – заметил Илья. – Он же старший сын.

– Это так. Но Ода по собственной воле ему точно не уступит. И как раз то, что она намерена сделать, чтобы отодвинуть пасынка, одновременно и её делает нашим окончательным врагом и даёт нам отменное средство приручить Болеслава.

– А может, ну их? – предложил Илья. – Пусть погрызут друг друга всласть. Чем больше крови выпустят, тем нам лучше. А Болеслава мы потом поддержим, когда тот послабее станет?

– Дорога ложка к обеду, – сказал Сергей Иванович. – Стоит показать заранее, на чьей ты стороне. Особенно если тебе это ничего не стоит, а на будущую драку это вряд ли серьёзно повлияет. Я, сын, уверен, что Болеслав и без нашей помощи сумеет занять отцовский стол. Ода против него не потянет. Но если сумеет обзавестись сильными союзниками, то драться Болеславу придётся уже не с ней, а с этими союзниками. И вот тут мои сведения будут очень кстати, потому что, как я сказал, Болеслав Храбрый не только полководец знатный, но и политик отменный. И сумеет, я полагаю, планы своей мачехи расстроить. И тогда Русь получит пусть и весьма опасного соседа, но дружественного. А что лехиты сильны, так с этим уже ничего не поделаешь. С тех пор как Мешко польские племена собрал и усилил. А вот Болеслав может из отцовой державы такого зверя вырастить, что только держись. Его ведь не зря Храбрым зовут. Он себя показал ещё в твоих годах, с язычниками воюя. И Краков ему не отец на блюде преподнёс и даже не дядя его, чешский князь Болеслав Благочестивый, чьего расположения мы с тобой, кстати, тоже искать едем. Наш Болеслав Храбрый это княжество сам под себя загрёб. Сговорился с владетелями местными, которые ещё не забыли времена Великой Моравии, пришёл и обосновался.

И, заметь, всех это устроило. И Болеслава чешского, который хоть и считал эти земли своими, но не был уверен, что удержит. И Мешко, который хоть и положил глаз на этот сочный кусок Великоморавского княжества, но в драку из-за него лезть не очень хотел. Мешко куда милее червенские земли, которые мы у него из-под носа увели. Вот только отнять их у Владимира – руки коротки. Наш князь и остальные хорватские земли приберёт, можешь не сомневаться. И если мы с чехами договоримся, то тем более. Мешко болеет, так что поперёк нашей дороги только Ода со своими может стать… И это будет даже хорошо, потому что тогда Болеслав точно не ввяжется. Вот когда он станет единовластным правителем на отцовой вотчине, тогда другое дело. Но сейчас – вряд ли. Потому что положение своё понимает и расчёт его будет таким же точным, как когда он на глазах у своих отца и дяди Краков прибрал. И именно это, сын, и делает его таким опасным. Храбрых воинов в мире немало, а вот умелых политиков – намного меньше. А раз так, то пусть считает нас друзьями. Это тоже политика, сын.

– Политика. – Илья покачал головой. – И где же Болеслав таким хитростям научился? Такие игры больше ромейским императорам пристали, чем князю словенскому.

– Насчёт императора ты почти угадал, – похвалил Сергей Иванович. – Довелось ему и при императорском дворе побыть. Правда, не по своей воле и не в Палатине, а у другого императора – Оттона Германского. Отец его в заложники отдал, когда Болеславу и семи лет не было. Не по доброй воле, понятно. Крепко ему тогда германцы вломили. Так что пришлось. И провёл Болеслав при дворе императора Оттона Первого целых пять лет. Срок немалый. Домой его уже следующий император, Оттон Второй, отпустил. Однако матери своей, Дубровки Чешской, он так и не увидел больше. Умерла она, пока сына в заложниках держали. А Дубровка эта ой непростая женщина была. Останки её ныне в Гнезнинском соборе Успения Пресвятой Девы Марии покоятся, и заслуженно. Во многом её стараниями лехиты Веру Христову приняли. А до того как выйти замуж за Мешко, она успела побывать женой графа Гунтера Мерзебургского, и сын от этого брака, Эккехард, ныне маркграф Мейсена и в германской империи человек далеко не последний. Была она постарше своего второго мужа лет на десять, и, говорят, к советам её Мешко прислушивался очень внимательно. Так что порода у князя краковского отменная[14]. Но как бы ни поднялись лехиты при Болеславе Храбром, я знаю отличное средство, которое здорово облегчит наши взаимоотношения с Болеславом против лехитской, да и не только лехитской, алчности.

– И какое же? – заинтересовался Илья.

– Сила! – улыбнулся Сергей Иванович. – Сильная Русь – вот наилучшее средство принуждения к дружбе.

Сергей Иванович ещё многое мог бы рассказать о хитросплетениях западно-европейской политики, но не успел.

– Князь Болеслав ждёт князя Сергия с сыном! – возвестил из боковой галерейки чопорный шляхтич. – Следуйте за мной.

И они последовали.

Однако в конце галерейки их встретил не Болеслав.

– Здравствуй, боярин Серегей. Надеюсь, в пути всё у тебя было благополучно.

Невысокого роста человечек. В годах, но не старый. Хлипкий с виду, зато злата и самоцветов на десятерых бояр хватит. И выговор у человечка не лехитский, другой.

– Князь Серегей, – поправил Духарев. – И да, Воислав. Благополучно. – И со значением: – У меня.

– А мне сказали, ты с сыном, – с прохиндейской улыбочкой заметил Воислав.

– Так и есть. С младшим, – ответил Духарев. – Это Воислав Горацек. – Сергей Иванович повернулся к Илье. – Умён, коварен, беспощаден, но временами полезен. Временами.

– Другого за такие слова я бы наказал, – с прежней улыбочкой отозвался Горацек. – Но тебя, князь, прощаю. Ибо ты и сам таков! – И захихикал.

Илья переводил взгляд с отца на его собеседника… И не знал, что предпринять. Вроде бы и хулительные слова сказаны об отце, а если вдуматься, то не такие уж и хулительные.

– Что за вести ты принёс моему князю? – поинтересовался Горацек.

– Узнаешь в своё время, – пообещал Духарев. – Уверен, князь твой ими с тобой поделится.

Красный камень на эфесе у сабли Горацека стоит дороже доброго франкского меча целиком. А вот рукоять обвита серебряной проволокой. Непохоже, что Горацек часто достаёт оружие из ножен, совсем непохоже.

– Уж непременно поделится, – заверил Горацек. – Может, обмен? Ты мне свои новости, а я тебе – свои.

– Какие именно? – поинтересовался Духарев.

– Например, я знаю, где искать твоего врага.

– Это которого? – высокомерно произнёс Духарев. – У меня их много… было.

– Этот живой, – заверил Горацек. – Боярин Семирад.

Сергей Иванович засмеялся:

– Разве ж это враг! Воислав, ты меня обижаешь! Семирад нынче не враг, а так, мошка докучливая. Прибить бы надо, да жаль время тратить.

– Ну как знаешь, князь. Я тебе помочь хотел, но раз ты торопишься, тогда и говорить не о чем. – И, перестав улыбаться, строго: – Князь Болеслав ждёт тебя, Серегей. Поторопись: он ждать не любит.

«Ух, взять бы тебя за шкирку, гадёныш, – да об стену! – подумал Илья, глядя на тощую шею Горацека. – Да пятки прижечь! Небось сразу выложил бы и где Семирад прячется, и ещё много чего».

Но отец был спокоен, и Илья тоже сделал равнодушное лицо.

Так и вошли в палату, где ждал их князь краковский.

Первое, что бросилось Илье в глаза, – молодость Болеслава. Только-только за второй десяток переступил. Даже не столько молодость, сколько… лихость, пожалуй. Было невозможно представить, чтоб, скажем, великий князь Владимир вдруг спрыгнул с трона своего и пустился в пляс. А этот, похоже, мог. Вон искры в глазах так и прыгают.

Илье это так понравилось, что он даже заулыбался и сделал лишний шаг. Знал: у него в глазах такие же искры.

Батины пальцы сжали локоть Ильи, возвращая его на положенное место и напоминая: не расслабляйся. Это не свои, чужие.

Ну да, ведь Горацек, гадёныш, тут. Уселся в уголке на скамью. Будто имеет право. И, надо думать, имеет, раз князь краковский не возражает.

– Здрав будь, князь Сергий! – Не встал, но улыбнулся вполне приветливо. – Сказали мне, с сыном ты, я уж обрадовался…

– Князь Болеслав! Здравия! – Сергей Иванович наклонил голову, равный равному. – Так и есть. Сын мой младший Илия, – и шёпотом: – Поклонись.

Илья поклонился. Вернее, кивнул. Как отец.

– Счастлив ты, Сергий. – Болеслав шевельнул пальцами, и возникший из-за занавеса слуга поднёс Сергею Ивановичу стул. Илье сесть не предложили. – Славных тебе Господь сыновей дал. Завидую!

– Не жалуюсь, – усмехнулся Духарев. – Но ведь и у тебя, князь, сын растёт.

– Растёт, – согласился князь Краковский.

– И с божьей помощью жена твоя новая, Эмнильда, родит тебе много сыновей, – предположил Сергей Иванович. – С божьей помощью и при твоём участии.

Болеслав засмеялся.

– Много не нужно, – сказал он. – Не хочу, чтоб после моей кончины сыновья из-за наследства моего передрались, как вот у вас, русов, вышло.

– Так бывает, – согласился Сергей Иванович. – Когда у владыки много наследников, ему б желательно позаботиться о главном.

– Что ж ваш князь Святослав об этом не позаботился? – подал голос Горацек.

– Погиб, – сухо ответил Духарев. – И тебе, Воислав, это ведомо. Бывает так, князь, – снова обратился он к Болеславу, – что правитель, причём храбрый правитель, не боящийся вражьих клинков, гибнет раньше, чем природой намечено.

И умолк.

Наступила тишина, которую нарушил Болеслав:

– Мне сказали, у тебя есть для меня важное слово, князь Сергий?

– Пожелать тебе здравия для меня весьма важно, – отозвался Сергей Иванович, но, видя нетерпение князя, тянуть не стал: – Мачеха твоя грамоту приготовила[15], именуемую «дагоме юдекс», в которой от имени отца твоего, себя и сыновей своих передаёт власть над вашими землями Святому Престолу в Ватикане. Ты, князь, в документе сём не упомянут. Копию снять у моего человека возможности не было, но в сути не сомневайся. Слово даю.

Снова наступило молчание. Болеслав размышлял.

Однако если он и надумал что-то, то посвящать в свои планы русов не стал.

– Что ж, – сказал он. – Весть твоя и впрямь важная. Благодарю. И не забуду.

И пригласил на пир. Вечером. А пока предложил отдохнуть у него в тереме. Вернее, в замке.

– Комнаты для вас уже готовят, – сообщил князь. – Если что надо, дайте знать. Воислав, проследи.

«Готовят…»

Сергей Иванович понимал, что никто ничего не готовил и пригласить их пожить у него в замке Болеслав решил прямо сейчас. Сам Духарев предпочёл бы жить у краковского партнёра. Там спокойнее и безопаснее. Тем более и дружина рядом.

Но отказываться нельзя – обидишь.

Оставалось надеяться, что статус гостя краковского князя убережёт от неприятностей. Друзей у Сергея Ивановича в здешних княжествах было немало, но и врагов не меньше.

В полной безопасности Духарев чувствовал себя в собственном доме на Горе.

Или в ромейской усадьбе.

А к западу от Руси ухо следовало держать востро. Здесь за горсть серебряных шиллингов могли удавить. А желающих отсыпать этих самых шиллингов за жизнь князя Сергия, даже если посчитать только тех, кто от Киева до Нюрнберга обретается, – за сотню точно перевалит. И не горсть отсыплют, а мешок. Другое дело, что удавить Сергея Ивановича даже в его нынешние годы – дело непростое. А Илью – почти невозможное. Да и вряд ли кто-то рискнёт. Самый опасный здесь человек после самого Болеслава – его наперсник Горацек. Но Горацек умён и предан своему хозяину. Так что с этой стороны опасности можно не ждать. А прочие… В конце концов, стражи в замке полно, и соответствующие инструкции им наверняка даны. Так что пока Духарев у краковского князя в фаворе, нападения можно не опасаться.

Было бы лучше, если бы Сергей Иванович всё же поделился своими опасениями с сыном, но Духарев этого не сделал. Наверное, зря. Но судьба – такая дама, что никогда нельзя сказать, к горю или к радости то, во что она тебя вляпает. Во всяком случае, пока ты жив…

Пиршественная зала князя краковского выглядела роскошно. Тут и гобелены, и звериные головы изрядных размеров, и чаши всякие недешёвые, и оружие… Оружие, кстати, пирующие у стены не складывали, как то было принято у нурманов и русов. Зато за спиной Болеслава – аж четверо охранников.

Кушали гости сытно, много и неопрятно. Пили ещё больше и всякое: вина, пиво, мёд… Князь краковский от гостей своих не отставал. Более того, подавал пример. Сметал с блюда всё, что ему накладывали. Кубок тоже не забывал опрокидывать.

Сергею Ивановичу с сыном подали на серебре. Уважение оказали. Посадили, кстати, по левую руку от Болеслава. По правую – Эмнильда, юная и прекрасная дочь князя лужицкого Добромира. Третья по счёту жена у Болеслава, похоже, она ему люба. Как глянет, так улыбнётся.

Батя и Болеслав беседовали. Илья не прислушивался. Во-первых, проголодался, во‑вторых, присмотрел себе подружку на той стороне стола. Хорошенькую и бойкую. Вернее сказать, она его присмотрела. И глазки строила, и ножкой Илью в колено пихала – в общем, всячески показывала, что не прочь.

Илья же не спешил. Пока не поел, из-за стола не поднялся. А поднявшись, к девчонке не подошёл, а двинул к выходу: оправиться и подождать там, у входа. Если девка на него запала, сама прибежит.

Не ошибся. Прибежала. И сразу потащила наверх.

Илья не противился. Но дорогу выбрал сам – прямо в отведённую ему комнату. Девка упиралась и кричала, что там будет нехорошо, но Илья заявил, что как раз хорошо им и будет.

Сгрёб в охапку и понёс наверх.

Из богатырского хвата не выскользнуть, да она и не пыталась. Изогнулась так, чтоб глаза в глаза. А глаза синие-синие, ресницы длинные, чернёные, губы влажные, пухлые, манкие…

Илья захлопнул ногой дверь, взял девушку за затылок, за толстую, змеёй уложенную косу под синим шёлком, притянул да и поцеловал. Сладко! Как сбитень горячий с мороза! Пей – не напьёшься. Девушка охнула, обмякла, осев Илье на левую руку, когда правая соскользнула с напрягшегося стана на тугую ягодицу, накрыла, стиснула.

– Пусти. Больно… – выдохнула синеглазая.

Но голосок такой, что Илья не послушался, наоборот, прижал сильнее. Хороши девки лехитские, а эта и вовсе ундина, только что без хвоста и не холодна.

Тут не к месту вспомнилась та, великанова подружка из-за Кромки…

И будто дух чужой потусторонний коснулся и шепнул: «Берегись».

Дохнул – и всё желание из Ильи выдул.

Девка льнёт, пышет жаром так, что сквозь одежду обжигает. А Илья стоит и не знает, что дальше: на постель девку бросить или за дверь выставить?

Тревожно Илье. Поставил девку на ноги.

Светло в спаленке. Челядь позаботилась: изложница затеплена, кувшин с вином на столе.

Илья взял кувшин, приложился как следует: вино кисловато и, кажется, разбавлено. Ну да ладно.

– Зовут как?

– Илона.

Вот оно как. Илья и Илона. Совпадение или знак свыше?

После вина полегчало. Кровь побежала быстрее, девка снова показалась желанной.

Стоит руки уронив. Больше не улыбается. Испугалась?

Илья поставил кувшин, взял её под мышки, поднял на уровень лица, втянул запах разгорячённого женского тела, смесь страсти и страха, привычный запах пойманной самки. Почти все они, такая вот случайная и желанная добыча, пахли именно так: похотью и ужасом, предвкушением богатырской любви.

Илона повисла на руках пойманной лисичкой, зажмурила глазки. Илья ещё раз втянул воздух расширившимися ноздрями, чувствуя, как вновь нарастает желание. Потом поцеловал в губы. Неторопливо, без жадности, смакуя и предвкушая. Чувствовал уже: эта будет хороша. Может, потому, что страха в ней куда больше, чем страсти, и по опыту ведая: именно из страха и рождается самая жадная женская страсть.

Поцеловал, поставил на пол, отстегнул от пояса ножны и положил в изголовье. Снова заглянул в глаза, положил руки на плечи: ох и страшно ей! Аж колотит.

Но характер есть. Переборола страх, попыталась обнять. Не получилось. Длины рук не хватило.

– Ох и велик ты, Илья!

Илья улыбнулся её попытке, взялся за шнур, стягивающий высокую грудь девушки, разорвал без усилия. Затем положил руки на девичьи плечи и одним движением стянул платье вниз.

Вскрикнула. Большие белые груди, подхваченные снизу шёлковой лентой, будто сами прыгнули Илье в руки.

– Крепче, Илюшенька… – прошептала, зажмуриваясь.

Покрепче. Илья хмыкнул. Его пальцы, сжатые «покрепче», могли вырвать кусок мяса из тела сильного мужа. Так что он стиснул её груди ровно настолько, чтоб девушка ощутила его силу. Ну и пышные груди у девки! Даже в огромные лапы богатыря не умещаются!

Подержал и отпустил. Снял то, что на девке оставалось. Оглядел по-хозяйски. Лежит, зажмурилась. Коленки сжала, лоно ладошкой прикрыла…

– Смотри на меня! – велел Илья и принялся снимать одежду. Не торопясь. Как там брат Богуслав сказал когда-то: «Настоящий муж не торопится. Ни в битве, ни с женщиной…» Правду сказал: Илья своё получит. Везде и всегда.

Присел на краешек, втиснул ладонь, царапая мозолями нежную кожу ляжек… Так и есть, мокрёхонька.

Наклонился, шепнул на ушко:

– Я слово держу, пчёлка медовая. Сейчас тебе будет хорошо…

И не обманул, понятное дело. Ни её, ни себя.

И снова он там, за Кромкой. Где мёртвый лес, а меж стволами мелькают-струятся жадные тени. Так же как и в прошлом сне, перед появлением Жерки.

Так, да не совсем. Кое-что переменилось. Нынче ноги Ильи выглядели не лапами мохнатыми, а обычными, человеческими. И стояли не на ветвях-прутьях заплетённых, а будто на зыбкой болотной кочке. И прикосновения духов-теней уже не просто холодили, а обжигали несильно, словно вода в проруби. И сами тени уже не казались Илье безобидными, потому что он знал теперь, чего они хотят. Понимал: не просто так они льнут к Илье. Силятся просочиться, проникнуть в его тело живое человеческое. И не для добра. Растерзать жаждут. Впитать кровь, вырвать глаза, содрать мясо с костей, размельчить в порошок кости.

И ещё знал Илья, что гибель тела – не самое страшное. Потому что ежели впустит их Илья в себя, то первым делом они душу его живую из тела вырвут и заточат во тьме на веки вечные. Потому что иначе не будет им ни места, ни права на Илью. А права у них этого не будет до тех пор, пока Илья сам, своей волей, не позволит им стать собой. А если он не впустит, они не войдут.

И до тех пор, пока стоит Илья прямо, не падая, не склоняясь, не страшась и не гневаясь, и теням нет власти над ним…

Однако и ему их силу не взять!

А сила есть! Великая сила! Невыносимая для человеческого тела, но если дать этому телу…

Илья мотнул головой, отгоняя навязчивый шепоток.

«Не пущу! Не позволю!»

«Ты уже прикоснулся… Протянул руку… Помнишь? Смерть, Годун… Смерть рядом. Возьмёт, возьмёт… Мы спасём… Я спасу».

И прекрасное лицо, белое, неземное… бескровное. Илона? Мёртвая?

Не Илона – Морена. Коварная великанова полюбовница. Льнёт-обнимает. Трётся о чресла…

Страшно Илье. Хотел знамением крёстным осениться… Не повиновалась рука.

Страшно и сладко.

«Ты – наш. От роду. Смерти нет…»

Холодные руки, холодные губы. Прильнёт, вдохнёт, выпьет, а взамен – холодный огонь. Земной огонь. И слава. И власть. И сила, которой нет равных.

Илья трогает вставшие дыбом белые волосы, зарывается пальцами, будто в пушистый снег, силится схватить… Ничего нет. Только холод.

«Впусти…» – дышит в ухо, будоражит, томит нестерпимо, сладостно, до боли. Не удержать…

Из сна выдернул шорох. Воинская привычка сработала. Спал Илья всегда сторожко и просыпался легко, сколько б ни спал до того и что б ни делал до сна: хоть мёд пил, хоть с девами тешился. Что бы ни снилось…

Конечно, не всякий звук разбудил бы его, но такой – точно. Лёгкий шорох крадущихся ног, сдерживаемое дыхание…

Илья осторожно сел, осмотрелся.

Илона спала.

Меч лежал где положен, в головах. Дотянуться нетрудно.

Илья нашарил сапог. Не возясь с обмоткой, натянул на босую ногу, взялся за второй…

Тут они и ворвались!

Четверо. Оружные. Один тут же метнул копьё. Илья отбил его сапогом, который держал в руке.

Боковым зрением увидел, как Илона скатывается с постели на пол, потянулся к мечу…

И нашарил пустоту.

Взгляд, брошенный через плечо, привёл Илью в ярость! Илона не просто скатилась на пол. Она прихватила с собой его меч!

Четверо. В бронях. Значит, вои, и вои умелые.

Замешкались на миг. Не ожидали, что он брошенное в полную силу копьё с пяти шагов вот так, сапогом.

Этот миг очень кстати оказался. Как был, в одном сапоге, со вторым – в руке, Илья прыгнул вперёд, перехватил шуйцей руку с занесённым мечом, вывернул до хруста, бросив мечника на приятеля, а другого ударил с размаху сапогом в ощеренное лицо.

Сапог у Ильи – для верховой езды. Каблук высокий, металлом обитый, голенище – в бляшках серебряных. Для красы и для защиты. Стрелу не удержит, а вот скользящий удар меча или сабли – запросто. И носок острый, тоже с оковкой серебряной. Вот этой оковкой ворогу в переносье и прилетело.

Сапог – не топор, но ударил Илья в полную силу, и вышло не хуже, чем топором. Насмерть.

Убил и пнул подбитого босой ногой – в четвёртого.

Тот, впрочем, от падающего тела увернулся ловко и тут же хлестнул саблей.

Илья и саблю сбил тем же сапогом, а шуйцей приложил ворога в грудь. Во всю силу, с доворотом, как батя учил. А ещё и умение Богуславово добавил, коим ремни из доброй кожи на части рвал. Славно получилось. Сам не ожидал. Будто не незримую силу, а копьё тяжёлое метнул.

Весело вышло. Даже бронь воинская злодея не спасла. Хрустнули рёбра, отлетел ворог, будто не человек кулаком, а тур рогом двинул. Отлетел, грянулся о стену и на ковёр сполз.

Илья его и взглядом не проводил – и так знал, что всё. Да и некогда озираться. Третий уже рубит саблей. Наотмашь, по голой шее.

А вот накося! Илья присел, пропустив над головой сабельку и всё тем же сапогом клюнул шею ворога. Кровь аж брызнула. Илья отбросил недруга плечом и встретил последнего. У этого десница плетью висела, зато в левой – кинжал в пол-локтя длиной.

Руку с кинжалом Илья перехватил, сдавил вороговы пальцы со всей великой силой, так что недруг взревел от боли. Илья же снова ударил сапогом. На этот раз – каблуком. В раззявленный рот. Вбил в глотку вражий крик вместе с зубами. Тут же вынул кинжал из раздавленных пальцев, обернулся и понял, что биться более не с кем.

Один мёртв, второй подпирает стену, булькает продавленной грудью, третий брызжет кровью из шейной жилы. С четвёртым тоже всё понятно: сипит с каблуком сапожка во рту.

– Отдай-ка, – сказал Илья, освобождая обувь. – Моё это.

Оглядел сапог: целёхонек. Даже оковка на носке не погнулась. Так, пара бляшек слетела с голенища.

А что ж Илона-предательница?

Илья глянул на вжавшуюся в угол девку, белую от ужаса. Надо бы наказать, да зазорно хоробру с бабами воевать.

И отцов наказ тоже помнился крепко: слабых не обижать. А слабые кто? Дети да женщины… Такие вот – тоже.

Илья натянул отслуживший верно сапог, обошёл ложе, взял пояс с мечом, надел. Может, кому забавным покажется: гол муж, да в сапогах и с мечом, да только смеяться такому весельчаку – пока лица богатырского не увидит.

– Зачем? – спросил он, встав над скукожившейся девушкой.

Та проблеяла что-то… Не понять.

– Говори, не бойся. Расскажешь всё как есть, не обижу, – пообещал Илья.

Всё равно трясётся. Груди, коленки, плечи, всё дрожит… Всё такое округлое, лакомое.

После доброй драки Илье всегда хотелось женщину. Ну, если самого не побили.

– Доча моя у них… – сумела наконец-то выдавить Илона. – Убью-ют…

– Это поглядим ещё. – Илья встал, прислушался… Внизу, в трапезной, веселье кипело. В коридоре – тишина. За стенкой – стоны и вскрики. Но не потому, что там кого-то жизни лишали. Наоборот. Получается, никто не услышал, как Илья здесь… веселился?

Нет, услыхали. Бегут.

Дверь открывать не понадобилось. Ворвались. Княжья стража. У старшего глаза выпучены. Как углядел выломанную дверь, как представил, что с ним будет, если с посланцем кесаря киевского худое сотворили…

Увидел живого Илью – выдохнул.

– Что было? – спросил облегчённо.

– Да вот, пришли. – Илья ухмыльнулся. – И остались.

Он присел на край ложа, кивнул Илоне, чтоб стянула сапоги, взял портки.

– Знаешь кого?

– Вот этого знаю. – Старший показал на злодея с проломленной грудью. – И этого, – пихнул ногой истёкшего кровью. И, не сдержав любопытства, поинтересовался: – Чем это ты их?

– Сапогом, – ответил Илья, накинул шёлковую рубаху, засучил рукава.

– Как – сапогом?

– Что ж мне меч о всякую дрянь марать? – Илья хмыкнул. – Эй, этого не трогайте. Он живой ещё! Поговорить с ним хочу.

– Не выйдет, – покачал головой старший. – Ты ему челюсть сломал.

– Не сломал, вывихнул. – Илья встал, завязал гашник. – Сейчас поправлю – и запоёт как жаворонок.

Сказал – сделал. Вопль злодея мощью превзошёл рёв влюблённого оленя.

Злодею вывернули руки, спутали за спиной. Он злобно шипел и плевался кровью и зубным крошевом.

Илья закончил с облачением, затянул последний ремешок, присел на корточки, ухватил злодея за бородку. Тот ругнулся.

– Вот видишь, – сказал Илья старшему стражу. – Говорит. Шепелявит немного, это да. – И злодею: – Как будем говорить: по-трудному или по-лёгкому?

– Чтоб тебе брюхо псы выели! – прохрипел злодей.

– Значит, по-трудному, – одобрительно произнёс Илья. – Это я люблю. Слышь, гридь, пыточная у вас в замке есть?

– Как не быть!

– Тогда так: этого туда, остальные пусть тут полежат…

– Делай, как он сказал! – В дверях стоял Воислав Горацек. – Мёртвые пусть тут пока полежат, не сбегут. Девку…

– Девку тоже в пыточную, – вставил Илья.

Илона охнула, зажала рот руками.

– Не бойся. – Илья похлопал её по голому плечу. – Никто тебя клещами рвать не будет. И оденься давай. А то кое у кого портки вот-вот лопнут. – И подмигнул молоденькому отроку, который порозовел и поспешно отвёл взгляд от девичьих прелестей.

– Что было? – спросил Горацек.

– Внизу расскажу. – Илья выпрямился, шевельнул плечами, проверяя, ладно ли села бронь. – И за батей моим пошли кого-нибудь, уважаемый.

– Уже, – ответил Воислав. – Возняк, вперёд иди, проверь коридор, чтоб лишних глаз не было, – велел он старшему стражи.

«А толковый заморыш-то, – подумал Илья. – Не зря у своего князя в ближниках ходит».

А у чехов Илье понравилось. Строились основательно. На одном берегу – старая крепость, на другом – новая, Вышеград. Обе на хороших местах, взять непросто.

И погода, опять же, хорошая. Осень в разгаре, а тут тепло, и листва на деревьях только-только желтеть начала.

Жизнь в Праге бойкая. Рынок богатый, просторный, людей – множество, товаров – ещё больше. У батюшки и здесь погост имелся: большой дом с просторным двором и складами. На берегу у пристани – ещё один двор и склады побольше. Но не сказать, что самые большие. Людей торговых в Праге с избытком. Из разных стран, больше всего из германских земель. И людей не только торговых. Кстати пришлось дарёное Болеславом рыцарство. Батя, как всегда, оказался прав. Подружился Илья с одним германцем, тоже рыцарем по имени Орднидт. Сначала, правда, они немного повздорили и даже скрестили мечи, но до крови дело не дошло, потому что сразу стало понятно, что Илья пересиливает. Илья же великодушие проявил и остановился. Германец сие оценил, немедленно объявил Илью другом, и… было весело.

Пока князь-воевода решал дела государственные, Илья с компанией таких же молодых рыцарей – германских, чешских и даже одного франкского – веселился от души. Когда счёт разгромленных харчевен дошёл до пяти, а число обиженных граждан и гражданок перевалило за сотню, весёлую компанию призвал к себе лично великий князь Чехии Болеслав Благочестивый и устроил порядочную выволочку, предупредив строго: коли будут молодцы и далее шалить да веселиться за счёт его подданных, то он, великий князь, тоже устроит шалунам весёлую жизнь: кого из страны выдворит, а кого вообще в руки пражского епископа передаст, дабы тот постом и молитвой извёл из душ и голов молодых безобразников вредные привычки.

– Лучше в узилище угодить, чем в Святую обитель, – заявил после княжьей аудиенции Орднидт. – В заточении с тюремщиками всегда договориться можно. Денег дал – и будет у тебя всё, что требуется. Вино, яства, девки. А епископ ныне в Праге строгий. Такого не подкупишь.

Илье заключение в обители не угрожало, но слушал он с интересом. И узнал много любопытного. В частности, что церковные иерархи здесь, в Западной империи, бывают оч-чень разные. Иные от светских князей мало отличаются, а есть такие, что во всём себя ограничивают и от мирян того же требуют. Последних и на Руси хватало, а вот таких епископов, что на охоту выезжали со свитой и с девками ублюдков приживали… Этих пока что не водилось. Но Илья чувствовал: ему всё равно в Вере Христовой чего-то не хватает. В собор пражский ходил – славно. И глазу радость, и уху. Латынь, на которой служат, не затрудняет, Илье она знакома. Всё нравится… А не хватает.

Хоть бы во сне Ангел с мечом ему явился, что ли, как те, из-за Кромки.

Вскоре, впрочем, весёлая жизнь Ильи в Праге завершилась, и русы двинулись в обратный путь. Не заручившись поддержкой Болеслава Благочестивого, но удовольствовавшись обещанием, что и с противной стороны его точно не будет.

– У чехов свой интерес. – Сергей Иванович был не слишком разочарован результатами посольства. – Им главное, чтоб товары от нас в Нюрнберг и обратно невозбранно шли. А они с них мыто брали и на перекупках наживались. На хорватов им плевать, а если мы из-за спорных земель с лехитами сцепимся, чехам только в радость. Ну что, доволен пражским гостеванием?

– А то! – отозвался Илья. – Весело было. – И спросил немного смущённо: – От того, что нас князь чешский поругал, тебе вреда не было?

– Ничуть. Болеслав Чешский хоть и прозывается Благочестивым, а молодость понимает. Вот если б вы убили кого-то из его людей, тогда да, осерчал бы. Да и то откупились бы. А что ты с Орднидтом близко сошёлся, это хорошо. Малый он непростой. В свой срок графом станет, а то и повыше. Пригодится.

– Три дня гуляли, и сам знаешь, как это бывает. Никто не помнит ничего.

Драй глядел виновато. Ещё бы: у них на свадьбе сын друга пропал, причём бесследно.

– Дело уже к закату шло, когда им взбрелось на охоту. Твой сын всех и поднял, как мне сказали. Лучшего коня под себя взял. Моего охотничьего. Конюх противился было, но Илья ему зуб выбил, и тот больше спорить не стал. Ну и поехали. Илья твой, с десяток моих молодых, а из ваших только один, Миловидом зовут. Хмельные все. Илья твой, мне сказали, на стремя большой рог принял, и до этого, сам понимаешь… Три дня гуляли.

– Это я понял, – сдержанно произнёс Духарев. – Дальше что?

– В лес поскакали. – Драй старался не глядеть в глаза старого друга. – По полям и в лес. Там он и потерялся. Остальные сначала не беспокоились, думали: обратно вернулся. Хватились только под утро. Вот и всё, брат. – Драй вздохнул. – Прости, если сможешь.

Духарев промолчал.

– Говори, что дальше было? – вместо него спросил Артём.

Жёстко спросил, без уважения, с каким обращаются к воеводе, вдобавок и годами старшему.

– Дальше опять пировали, – вздохнул старый варяг. – Об Илье только в вечеру вспомнили. Улад вспомнил. Вышел из покоев брачных и сразу: «А где, говорит, хоробр наш Илья Серегеич?» И тут оказалось, что не видел его никто с той охоты. Я людей сразу на поиски послал… Только плащ нашли. Приметный такой плащ, жёлтого бархата. Издалека видать. Деревья-то голые уже.

– Не помню у него плаща жёлтого, – проговорил Духарев.

– Плащ точно на нём был! – заверил Драй. – Многие видели. И твой Миловид тоже.

– Я твои слова не оспариваю, – сказал Сергей Иванович. – Но жёлтого плаща у него раньше не было. Откуда взялся?

– Думаю, оттуда же, откуда и мой конь. – Драй потёр грудь. – Понравился ему, вот и взял.

– Сердце болит? – спросил Сергей Иванович.

– Болит, – не стал спорить Драй. – Беда ведь…

– Дальше рассказывай, – процедил Артём.

Сергей Иванович глянул на сына и понял, что тот – в ярости. И ярость эта обращена на хозяина, Драя. И если, не дай бог, Артём решит, что Драй виновен в пропаже брата, то будет кровь. Князь уличский прискакал одновременно с отцом, хотя его о пропаже никто не оповещал. Прискакал с лучшей своей дружиной: двумя сотнями отборных гридней, каких и у самого великого князя нет. Эти, случись худое, порвали бы личную дружину Драя, как волчья стая – собачью упряжку. Хотя до битвы по-любому не дойдёт. Артём всё сделает сам: вызовет на перекрёсток Драя и Улада и убьёт обоих. Хоть разом, хоть порознь. Если сочтёт их смерть справедливым наказанием.

Сергей Иванович поглядел на старшего сына… И вдруг понял, насколько тот опасен. Нет, не опасен – грозен. И видом, и реальной силой. Может, это кровь его деда, кесаря булгарского, гнувшего ромеев в бараний рог, проглянула?

Как бы то ни было, но Артём оставался его сыном, и лить кровь друзей Сергей Иванович ему не позволит.

Духарев положил руку на плечо князя уличского.

Тот глянул на отца снизу вверх, вмиг всё понял и еле заметно качнул головой: «Не беспокойся, пока никого убивать не собираюсь».

– Ты продолжай, брат Драй, – мягко произнёс Духарев. – Мы понимаем. Свадьба. Всякое случиться может.

– Тебе бы лучше не со мной, а с видоками поговорить, – устало проговорил старый варяг.

– Ты же с ними говорил.

– То я, а то ты, Серегей. Ты же ведун, а я… простой воевода.

Духарев хмыкнул. Ага. Простой. Воевода.

Но мысль была правильная. Он и сам собирался поговорить со свидетелями. И на следы глянуть. Пусть уже пять дней минуло, но дождя пока что не было. И если, не дай бог, с Ильёй случилась беда, надо искать. Если он жив… И если нет, тоже.

– Ты говори, отец, а мы искать будем, – сухо произнёс Артём. – Собак дашь… воевода?

– Собак, людей, коней. Всё моё – твоё, – ответил Драй. – Только искали мы уже. Хорошо искали.

– Искали бы хорошо – нашли бы! – отрезал князь уличский.

Даже если слова Сергея Ивановича Духарева, князя моровского, и были правдой, то в тот момент, когда они были произнесены, планы эти выглядели не слишком презентабельно. Во всяком случае, с позиции Ильи.

Потому что именно в этот момент Илья пыхтел и ворочался на подгнившем сене, густо пропитанном звериным запахом, а дюжий кузнец торопливо приклёпывал цепи ручных кандалов Ильи к вмурованным в замшелый камень скобам. И три копейных железка, упёршихся Илье в спину, были гарантией того, что никто не помешает кузнецу закончить работу.

Впрочем, в цепи Илью заковали намного раньше. Без малого седмицу тому назад, когда Илья, очнувшись, обнаружил на своих запястьях вместо привычных золотых браслетов железные, а вместо удобной постели – присыпанное соломой щелистое дно коробчатого возка, который, грохоча и подпрыгивая, катился по лесной дороге.

Поначалу Илья просто удивился. Решил: шутка чья-то дурного толка. Совсем дурного, потому что Илья, считай, голый, в одном исподнем, ни креста на шее, ни оружия, ни украшений, ничего, если не считать вот этих самых железных браслетов. Солидных таких, закреплённых в скобы, приваренные к железной раме, что шла понизу вдоль всех четырёх стенок возка. И на ногах – тоже цепь. Эта посвободнее и пропущена через кольцо, приваренное к той же раме пониже входа в возок.

Рама и кольца были ржавые, так что вряд ли возок обустраивали персонально для Ильи, но от этого веселее не становилось.

В дне возка, собранном из толстых досок, присыпанных несвежим сеном, имелась дыра, сквозь которую можно было видеть чёрную утоптанную землю, бегущую назад – возок двигался. Илье было слышно, как снаружи топочут копыта и переговариваются всадники. Слов было не разобрать, да и разбирать не хотелось. Шутники, чтоб им дерьма свинячьего наесться.

Чувствовал себя Илья прескверно. Это ж сколько он выпил вчера?

От попытки припомнить недавнее прошлое голова разболелась сильнее. С болью пришла злость.

Илья дёрнул цепь. Сначала на пробу, потом сильнее, но железо не поддалось. Закреплено на совесть.

Рвать во всю силу Илья не рискнул: края оков острые, с грубыми заусенцами. Так и запястья покалечить недолго.

Нет, подумать только! Его, старшего гридня, княжича моровского и рыцаря гербового, – на цепь сажать! Кому только такое в дурную голову пришло?

А голова, однако, болит нешутейно. И пить хочется! Что за игры, к воронам! Он им что, отрок беспоясный?

Илья вновь загрохотал цепями.

Подействовало. Возок остановился. Дверца откинулась в сторону, явив Илье человека крепкого, оружного и совершенно незнакомого.

– Ага! – воскликнул незнакомец. – Очухался, пёс киевский! Это хорошо. Кабы ты сдох, владетелю это не понравилось бы!

– Не ори, – попросил Илья, у которого от воплей незнакомца в голове ёжики запрыгали. – Какой ещё владетель?

– Великодостойный владетель Мислав! – торжественно сообщил незнакомец.

– Не знаю такого, – пробормотал Илья. – Ты, это, цепи давай сними и попить принеси. Пить я хочу. И отлить тоже. И моё всё тоже верни. И пошевеливайся, затянулась шутка-то.

Незнакомец захихикал.

– Шутка, говоришь? – Он небольно пнул носком сапога босую ногу Ильи. – Ну владетель с тобой уж пошутит так пошутит. Слыхал, очень он на тебя зол, рус, за племянника своего Миховила. За шурина своего, может, ещё и спасибо сказал бы. Дурак тот был, каких поискать. А за племяша он с тебя шкуру сдерёт. Любил Миховила как сына. Наследником полагал.

– Какого ещё Миховила? – Соображать было трудно, потому что голова болела всё сильнее. – Не знаю такого.

– Врёшь! – Незнакомец развеселился ещё больше. – Ну ври, ври. Опознали тебя, рус. Но ты поотпирайся. Владетель Мислав упрямых любит.

Нет, это не шутка. Это похуже. Миховил, Миховил?..

Вспомнил. Этот самый и есть, точно. Он же их с отцом тогда родством с неким владетелем пугал.

– Воды дай, – буркнул Илья. – И цепи сними. Да украшения эти, – Илья показал на запястья незнакомца, – тоже не забудь снять. Моё это. Тогда, может, жив останешься. Знаешь небось, кто я?

– Ага, – согласился незнакомец. – Знаю. Потому посиди-ка ты в цепях покудова. А вода тебе будет. И пожрать. Владетелю ты живым нужен. Договор у нас такой: предоставить ему тебя со всем, что на тебе. Но эти браслетики я, пожалуй, себе оставлю. Откуда Миславу знать, что они тоже твои были? Ты ведь меня не выдашь, верно?

Илья промолчал. Осмыслял услышанное.

Незнакомец понял его неправильно.

– Со мной тебе лучше дружить, – сказал он строго. – Живым-то я тебя довезу, раз уговор такой, а вот целым ли? Не знаю. Вдруг ты буйствовать начнёшь и придётся тебе жилы подрезать? – Незнакомец хихикнул. – Или язык. Так что ты не буйствуй, рус, и отдам я тебя владетелю Миславу целеньким. Как благородную девицу – жениху. Понял меня?

Илья кивнул. Буйствовать он не собирался. Как осознал, что дела совсем скверные, так сразу и успокоился. Настоящая опасность охладила чувства и обострила разум. Раз уж пересилить врага не удастся, значит, надо его перехитрить. Успокоить. Убедить, что он, Илья, не так опасен, как о нём говорят. И то, что его посадили на цепь, как мишку, уже подсказывало, как надо себя вести. Раз так, то Илья и будет себя вести как медведь на цепи. Постарается казаться спокойным и неуклюжим увальнем, который за миску похлёбки хоть споёт, хоть спляшет. Медлительным, неопасным. Но стоит сторожу оплошать, и мишка ему вмиг затылок на нос натянет.

Незнакомец не обманул. Воду принёс и котелок с зерновой кашей. Ложки не дали, но главной сложностью было другое: длины цепи только-только хватало, чтоб пальцами до носа дотянуться.

Пока Илья ел, незнакомец за ним присматривал. Очень внимательно. Илья вёл себя смирно. Безропотно отдал и котелок, и миску с водой.

– Нужду справлять сюда, – показал незнакомец на дырку. – Нагадишь на пол – тебе же хуже.

И покинул возок, который спустя некоторое время продолжил движение.

Илья задремал. Цепи ему не мешали. Он и в седле спать мог, если требовалось. «Сон лечит, – говорила матушка. – Во сне болезнь от тебя уходит, а силы приходят».

Так и есть. Когда Илья проснулся, голова уже не болела и сил прибавилось. Вот только цепи, к сожалению, никуда не делись.

Судя по звукам, ехали по лесной дороге. И торопились. Возок качался и подпрыгивал, как ладья на мелкой волне.

Как же он угодил к хорватам?

Память не отвечала.

То есть он очень хорошо помнил свадьбу Улада, священника в золотой парче, юную невесту с испуганным личиком…

Потом был пир, пир и снова пир. Молодецкие забавы и Перунов танец прямо посреди пиршественного зала, который плясал Илья вместе с другими варягами. Действо, прямо скажем, языческое. Но протестов со стороны церкви не было. Венчавший молодых священник-булгарин, всё в тех же золотых одеждах, но без важной шапки, храпел, уткнувшись лицом в блюдо с объедками, из которого, огрызаясь друг на друга и капая слюной на священническую лысину, жрали, давясь, вспрыгнувшие на стол охотничьи псы.

Ещё помнилась белая женская спина и мясистые подпрыгивающие ягодицы, горы горячего сочного мяса, груды обглоданных костей, раскрасневшиеся усатые и бородатые лица, братина и дружный рёв, который звался молодецкой песней, в которой каждый старался перекричать остальных…

Последнее, что запечатлелось: огроменный рог с вином, который Илья осушил и швырнул наземь, потом – какие-то смутно знакомые лица и наконец дикая скачка по стерне. Конь нёс галопом, и Илья раз за разом взбадривал его плетью, потому что конь под Ильёй был незнакомый, на голос отвечал плохо, а Илья хотел быстрей. Время от времени он оглядывался и кричал обидные слова всадникам, которые отставали всё больше и больше. Но то была не погоня, потому что лук Илья не трогал. Да и на раменах его была не боевая, а лёгкая охотничья бронь. Лук, кстати, тоже был другой, не тот, с которым Илья ходил в бой. Память сохранила торчащее из налуча обмотанное берестой древко, белый костяной наконечник и почему-то плащ яркого жёлтого цвета.

Обрывалась скачка ничем. Пустотой.

– Пованивает здесь, – заметил Илья. – Зверушкой хищной. Небось до меня ты сам здесь отдыхал?

Стражник тут же ткнул Илью древком в бок.

– Не туда, – ухмыльнулся Илья. – Левее. Там чешется.

– Скоро тебя почешем, – пообещал стражник. – Колом в задницу.

– Не тронь его, Сречко. – Владетель Мислав, невысокий мужчина с короткой седой бородой, побитой оспинами физиономией и надменно выпяченной нижней губой, к Илье не приближался. Сидел на ступеньке с заботливо подложенной под седалище подушкой.

– А ты дерзкий, рус!

– Это ты дерзкий! – возразил Илья. – Ты главная жаба в этом болоте, но не думай, что твоё болото – это весь мир. Будешь слишком громко квакать, пришибут лопатой.

– Я сказал: не трогать! – остановил владетель замахнувшегося стражника. – Пусть поговорит. Всё же я за него сорок марок серебром заплатил.

– Торгаш ты отменный, – похвалил Илья, прикидывая, сможет ли он рывком добраться до стражника и свернуть тому шею. Нет, не получится. Цепь помешает. А вот если за древко ухватить… – Считай, за бесценок меня взял. А ещё оружие, с меня снятое. Да ты вообще в прибытке. А знаешь, сколько золотом сможешь выручить? – И, не дождавшись ответа: – Хотя нет, не сможешь. Понимаешь, наверное, что потом проглоченное у тебя вместе с глоткой вырвут.

– Щенок! – фыркнул слюной Мислав. – Кому грозить вздумал!

– Жабе, – хладнокровно ответил Илья. – Причём дурной жабе. Ты хоть знаешь, кто я, владетель? – Последнее слово Илья произнёс как сплюнул.

– Щенок! – моментально ответил Мислав. – Хвастливый и глупый! Всё! Довольно! Эй там! Кликните палача. Пришло тебе время ответить за разбой, щенок!

– За разбой? – оскалился Илья. – Это мне – за разбой? Псы твои шелудивые на нас напали подло! На мирной дороге! Два больших десятка – на троих воев! Не назвавшись! Вот это и есть разбой, владетель! Может, у вас это иначе называется, а у нас – так! Целой дружиной – на малый разъезд! Небось тоже оружие наше глянулось да кони, вот и решили пограбить!

– Врёшь! – в свою очередь, заорал Мислав. Рассердился, аж рожа побагровела. – Не так всё было!

– Да ну? – Илья громыхнул цепями. – Я-то там был, а тебя что-то не видал! Я им, псам шелудивым, вопрос задал, а на меня в ответ – убивать. Понадеялись, что если их – по десятку на каждого, так и сила за ними. Думали лютого зверя числом взять! И подохли, как шелудивые псы! – Илья гулко захохотал.

Сречко глядел на хозяина, ждал команды: заткнуть пленника.

Но владетель с командой не торопился. И кричать больше не стал. Слушал очень внимательно.

– Напали-то твои, но первую кровь всё равно я взял! – хвастливо заявил Илья, торопясь выговориться, пока его не заткнули. – Славный был у твоего родича щит, крепкий. А я его всё равно копьём прошиб и башку его носатую начисто снёс! Вместе со шлемом позолоченным.

– Сына его ты тоже убил? – вкрадчиво поинтересовался Мислав.

– Сына? Был там такой. Сразу заорал: «Отец! Отец!» Горластый, однако.

– Убил его? – ещё раз спросил Мислав.

– Нет, – качнул головой Илья. – Приголубил немножко, это да, но не убил. Пожалел дурня.

– Почему дурня?

– А как его ещё назвать, Миховила этого твоего? Да, знаю, что твой родич это! А дурень – дурень и есть. Угодил в дерьмо – сиди и не чирикай. А он грозиться стал! Тобой пугать! Князя – каким-то владетелем-данником пугать. Тобой! – Илья вновь засмеялся. Терять ему было нечего. Щадить его Мислав не станет. Палач? Пытка? Да разве они знают, что такое настоящая боль!

– И ты его убил, – утвердительно произнёс Мислав.

– Ты глухой? – осведомился Илья. – Мне чужой славы не надо. Кого убил, все мои. А убил я многих! Ты вшей столько не раздавил, сколько я врагов за Кромку отправил! Одним больше, одним меньше…

– Значит, всё-таки убил?

– Да пошёл ты! Где там палач твой? Замёрз я что-то.

– Поклянись, что не убивал Миховила! – потребовал владетель.

«Вот же упрямый! – подумал Илья. – Какая ему разница, кто кого убил?»

– Крест мой верни! Тогда поклянусь!

С первого взгляда было видно: здесь поработал палач. Причём умелый. Серьёзных увечий нет, но ужас в глазах – есть. И готовность к сотрудничеству.

– Твоё имя? – спросил Богуслав.

– Белошиц…

Разобрать слово было нелегко. Обычный шипящий выговор, свойственный лехитам, усугублялся обожжёнными губами и чёрными дырами на месте передних зубов.

– Твои люди напали на моего брата Илью. Кто велел?

– Мне дали денег… А-а-а! – Крик захлебнулся, перейдя в невнятное бульканье.

Запах палёного повис в затхлом воздухе.

– Зачем, Касым? – спросил Богуслав по-арабски.

– Так надо, господин.

Богуслав кивнул. Касыма он привёз из Византии. Приобрёл при распродаже имущества одного из вельмож, казнённых императором Василием. Купил дорого, но не пожалел. Искусство допроса было лишь одним из многочисленных умений Касыма.

– Кто тебе заплатил?

– Человек… Нет, не надо! Пожалуйста! Я скажу всё, всё!.. – Из воспалённых глаз Белошица катились слёзы.

– Конечно, скажешь, – кивнул Богуслав. – Главное, чтобы ты ничего не забыл. Ничего важного…

Разбудил Илью отодвинувшийся засов. Владетель Мислав пожаловал.

Как и в прошлый раз, устроился на лестнице, на подушке.

– Огорчил ты меня, рус, – проворчал он. – Не соврал.

– Воды дай, – буркнул Илья.

Владетель кивнул стражу, и вскоре появилась миска с водой. Страж поставил её на пол и пододвинул копьём так, чтобы Илья мог дотянуться.

Хорошая вода. Холодненькая.

– Ты сказал правду, а вот мой человек соврал, – огорчённо произнёс Мислав. – Не видел он, как убили племянника моего. И что наши первыми напали, тоже правда. Шурин мой как был дурнем, так дурнем и помер. Но тоже не без пользы. Его земля теперь ко мне отойдёт. Был бы жив Миховил, ему бы досталась. А так – мне. Только, веришь, не в радость мне такое приобретение. У твоего отца вон трое сыновей, как мне сказали, а у меня – никого.

– Так ты ещё не стар, Мислав, – заметил Илья. – Зачнёшь ещё.

– Вот и жрецы то же самое говорят, – проворчал владетель. – Только ты мне бесплатно обещаешь, а они жертву хорошую выманивают. Тебя.

– Вот как? – Илья постарался не выказать чувств. – Ты же вроде сам меня казнить намеревался. Передумал?

– Передумал, – подтвердил владетель. – Не за что тебя казнить. Что шурина моего прибил, так я б и сам это сделал, не будь он мне родственником. Да и то: напали на тебя. Имел право защищаться. И Миховила ты не убивал.

– Я его в плен взял, – честно сообщил Илья.

– Так это дело обычное, – заметил хорват. – Взять врага в плен в бою. И думается мне, сам бы ты добивать его не стал.

– Почему так считаешь?

– А христианин ты. – Владетель криво усмехнулся. – Вам убивать врагов просто так Бог не дозволяет. Особенно если можно вернуть с прибылью.

– А ты с меня цепи сними да меч дай и увидишь, что мне Бог не дозволяет, – предложил Илья.

– Обойдёшься, – отрезал Мислав. – Сражаешься ты как зверь дикий. Мне о тебе кое-что рассказали. А зверь – он должен сидеть на цепи. Ты – зверь. И ты – в клетке. Значит, всё правильно. Хорошие цепи? – И, не дождавшись, ответил сам: – Хорошие. Очень крепкие. Мишку удерживали и тебя удержат. А ты хоть и зверь, но всё же послабее медведя.

– Много я медведей убил, – сказал Илья. – И съел.

Сказал и почувствовал, как рот наполняется слюной. Так и представилось: туша на вертеле подрумянивается, жир на угли капает, шипит…

– Голодный? – догадался владетель.

Илья промолчал.

– Ты большой, – задумчиво проговорил Мислав. – Тебе еды много надо. Без еды ты, пожалуй, ослабнешь.

– Пока я ослабну, ты сдохнешь! – не выдержал Илья.

Владетель ударил ловко и неожиданно. Илья увернулся, но плеть всё же достала. Губа лопнула. По подбородку потекла кровь.

– А вот грубить мне не надо. И надеешься ты зря. – Мислав покачал головой. – Они не придут. Ни отец, ни братья. Они не знают, что ты здесь. И не узнают.

– Узнают. – Илья слизнул кровь. – Мой отец – ведун. Не слыхал?

– Твой отец – христианин, – отмахнулся Мислав. – А ваш бог – бог слабых. Хотя… Нынче он как раз для тебя.

– Сними с меня цепь – и увидишь, как я слаб, – предложил Илья.

– Это сегодня, – усмехнулся владетель. – А вот через седмицу… Или попозже. Посидишь тут на одной воде, вот тогда и посмотрим. Нравится тебе здесь?

Илья промолчал. Дня три он без еды обойдётся. А вот десять – уже многовато. Прав Мислав: этакий пост не сделает Илью сильнее. Хотя вон тот же мишка всю зиму без еды спит, а проснётся – ещё опасней становится. Что ж, придётся и Илье спать побольше.

– Хорошая клеть, – продолжал Мислав, не дождавшись ответа. – Мишка, который здесь до тебя сидел, две гривны мне принёс. За столько у меня его сварги купили, когда подрос.

– У нас на подворье тоже медведь на цепи жил, – поведал Илья. – Меня чуть не сожрал, когда я мальцом был. Дед его шуганул вовремя.

Он решил: надо быть дружелюбным. Попробовать расположить Мислава к себе. Раз уж тот раздумал сажать Илью на кол и хочет показаться человеком чести, может, с ним и договориться удастся? Выкуп захочет – будет ему выкуп. А там поглядим.

– Шуганул, говоришь? Дед? Интересная у тебя родня.

– Это да, – с удовольствием согласился Илья. – Удивлён, что ты о нас прежде не слыхал.

– Ну почему же? – Мислав криво усмехнулся. – Слыхал и прежде. Вот хоть от тех жрецов, что от лютости вашей на мою землю бежали. Много вы зла людям причинили. Особенно брат твой. Жрецов резал, будто телят. Ни выкупа не желал, ни холопов только крови. Вот они-то тебя и хотят. Очень хотят. Как думаешь, сколько дадут? Может, серебром по весу? Весу-то в тебе пока что немало. А если так, то и голодом тебя морить невыгодно. Заплатят, как думаешь?

– Больше, чем мой отец, за меня никто не заплатит.

Илья скрыл радость: вот наконец-то! О деньгах заговорил. Теперь торг пойдёт…

Не получилось торга.

– Больше – никто, – согласился владетель. – Но дальше что?

«А дальше мы тебя наизнанку вывернем», – злорадно подумал Илья, но вслух, понятно, сказал другое:

– Я домой вернусь, а ты намного богаче станешь.

– Как бы не так! Как только Собеслав узнает, что я руса из Киева в темнице держал, он тотчас пеной изойдёт, как пёс бешеный. Боится вас, как девка разбойников! – Владетель сплюнул. – Заверещит, что я всех под ваш меч подставил, и с огромным удовольствием меня вам же и отдаст, а отчину мою – кому-нибудь из своих последышей. Он бы и так меня отдал, хоть русам, хоть кому, потому что любви меж нами – как меж волком и волкодавом. Да другие владетели не поймут. Возмутятся. А тут такой повод будет. Нет, серебряный ты мой, не стану я с твоего отца выкуп брать. Тем более и другие есть, кого тобой порадовать можно. – Мислав засмеялся. – А пока я буду на тебя покупателя искать, ты тут посидишь. Голодный. Может, поскромнее станешь и потише.

– Не стану, – пообещал Илья.

– Поглядим. – Мислав шагнул к лестнице, но вдруг оглянулся: – Я к тебе, зверь, девку присылать буду, – сказал он. – Холопку. Поить тебя будет, дерьмо твоё выносить… Пока тебе будет, чем гадить. Так ты, зверь, девку не трогай, – сказал Мислав. – Задавишь её – другой не будет. Будешь свою мочу пить.

Дверь захлопнулась, и клеть погрузилась в темноту.

Вот и поговорили.

В ворота постучали тихонько. Даже не постучали – поскреблись крысой.

Псы насторожились. Один гавкнул негромко, второй пихнул мордой сторожа. Сторож встрепенулся. Снаружи накрапывал дождик, сыро, промозгло, ломило ногу, сломанную когда-то молодецким ударом франкского щита. Вылезать из тёплой будки не хотелось.

Но придётся. Господин Кусма предупредил строго: бдить. Если кто придёт ночью, тишком, сразу к нему вести.

Господин суров. Сам вроде по торговой части, но люди при нём явно из воинского сословия.

Сторож, его звали Веко, сам был из пешей рати, разбирался. Десять лет за старого владетеля Веко в строю стоял, а за нового, Мислава, – всего год. Как покалечили, так и не нужен стал. Деньги были, да почти все на лечение да прокорм ушли. А в дружину хромого кто возьмёт? Так что остаток нажитого Веко за полгода спустил. Ничего не осталось. Только сдохнуть.

Спас господин Кусма. Сначала монетку подарил да кувшин хмельного поднёс. А потом спросил: остались ли у Веко знакомцы в окружении владетеля?

Остались, как не быть. И в походы вместе хаживали, и добычу пропивали вместе. Но теперь они не ровня. Они – воины владетелевы, а он – побирушка без крыши над головой.

Веко беден, да не глуп. Сразу понял: хочет господин что-то о Миславе вызнать, о чём тот сам не расскажет. В прежние времена Веко любопытного господина скрутил бы да и к владетелю приволок. Потому что по говору слышно: не из хорватов сей господин, а из чужих. Зачем интересуется? Наверняка не из добрых намерений!

Но нет нынче у Веко любви к владетелю, что выгнал его, как никчемушного пса.

А вот знакомцы в замке есть. И важные люди среди них есть. Но не станут важные люди с грязным нищим говорить.

Станут, непременно станут, заверил господин. У него в доме и баня есть, и одёжка, пусть и не новая, но добротная. А сабля у Веко и своя имеется, за что ему особое уважение.

Так и есть. Последнее, что осталось, – это сабля. Не продал её Веко и не пропил. Всё к тому и шло, но держался пока Веко. С саблей он – воин и свободный человек. Без неё – никто. Может, холоп чей, может, и похуже.

Вежливо говорил господин Кусма. Не с нищим говорил – с воином. Пообещал: поможет Веко – и будет ему до смерти кров над головой, кормёжка сытная и даже денежка кое-какая. А дело у господина важное. О таком в корчме грязной не говорят.

И пошёл Веко за господином Кусмой. Хоть и пьян был уже, а угадал: в облике купца удача за Веко пришла.

Не обманулся. Приодели Веко, кошель с серебром на пояс повесили. И отправился Веко старую дружбу обновлять, которая, как оказалось, вновь возродилась. Легко. С серебром-то.

Что характерно: даже мысли не появилось у Веко сбежать с чужими деньгами. Потому что дал ему господин Кусма не только кошель да одёжку. Наконец-то понял Веко, чего ему больше всего не хватало с тех пор, как владетель Мислав его прогнал. Всю жизнь Веко был чей-то. Часть общего строя. И теперь он снова вернулся в строй. Пусть не во владетелеву дружину, а к купцу из Киева, но разницы нет. Клятве своей Веко верен. И что-то подсказывало: новый господин не прогонит его прочь, когда Веко станет не нужен. Не прогонит, а подыщет новое дело. Потому что, в отличие от владетеля Мислава, умеет господин Кусма ценить верность. Найдётся дело для Веко. Вот хоть двор будет сторожить, как сейчас.

– Веко… Веко…

– Ты, что ли, Влахо? – Веко сдвинул засов, открывая калитку сбоку от ворот.

Псы стояли рядом. Молча. Огромные, лохматые, страшные. Шепнёт сейчас Веко: «Чужой» – и конец старшему конюху Влахо.

– Впускай быстрее, – пробормотал приятель. – Новости есть для хозяина твоего.

– Что за новости? – Веко запер калитку, не забыв перед этим глянуть вдоль улочки: нет ли ещё кого?

– Важные. Ему самому скажу. – Влахо опасливо покосился на псов.

– Ну пошли тогда, – кивнул Веко. – Надеюсь, новости твои действительно важные, чтоб господина Кусму ради них будить.

К четвёртому приходу Пипки шатались уже оба крюка.

Это была хорошая новость.

Вторая хорошая новость: сварги ещё не приехали.

И наконец, третья хорошая новость: девка принесла Илье шмат варёного мяса размером с рукоять меча. Мясо слегка попахивало, но Илья не привередничал. Всяко лучше дохлой крысы.

После Пипки заявился Мислав.

Проверить, не взбесился ли пленник.

Надо думать, донесли ему, что Илья целыми днями рычит и ревёт, гремя цепями.

Владетель огрёб от Ильи полную миску угроз, не испугался, понятно, но успокоился.

О сваргах не сказал ничего. Вообще ничего не сказал, постоял немного, покачиваясь с носка на каблук, послушал, какие страшные муки сулит ему Илья в будущем, и удалился.

Особой ненависти к Миславу Илья не питал. Что тот за племянника отомстить хотел, так это дело обычное. Важнее, что не поленился правду выяснить. Да не у Ильи пытками, а у своего человека. Выяснив же правду, владетель на кол Илью сажать передумал, хотя мог бы и казнить. Племянник-то мёртв, никуда не денешься. Причём Илья в его смерти тоже виновен.

Нет, не за что Илье Мислава люто ненавидеть. Продать Илью хочет? Так и это обычно. Илья теперь для него не личный враг, а товар. Купил задорого, продаёт ещё дороже.

В общем, неплохой муж владетель Мислав, если подумать. Рачительный.

Что, однако, не помешает Илье отправить хорватского владетеля за Кромку сразу, как только случай выпадет. А Илья уж постарается, чтоб такой случай действительно выпал.

Илья проснулся вовремя – ночь ещё не закончилась. И стража соответственно не сменилась.

В этом Илья убедился, когда осторожно вынул из стены крюк и, придерживая цепь, чтоб не брякнула, поднялся по ступенькам к двери. В щёлку углядел отблеск огня…

И услыхал негромкое сопение.

Неужто дрыхнут грозные хорватские отроки?

Нет, сладко посапывает только один. Второй бодрствует. Бормочет что-то… Зевает вроде…

Ну, неважно.

Илья вернулся на своё место, подобрал пару булыжников, спрятал за отхожим горшком, чтоб сверху не видно было…

И завопил так, будто с него кожу сдирают. Завопил, загремел цепью…

Ждал недолго. Дверь распахнулась от тычка, в клеть влетел шутник, давешний обидчик Пипки.

Увидал пленника, свернувшегося клубком, вопящего, корчащегося на земле…

Забеспокоился:

– Эй ты! Ты чего?

Илья разговор не поддержал. Старательно изображал раненного в живот, только уже не вопил – мычал.

В дверях появился второй.

– Что это с ним?

Илья умолк. Застыл, скрючившись.

– А я почём знаю? Может, помер! – огрызнулся шутник. – Пойди да глянь!

– Ты – старший, тебе и смотреть! – возразил второй, высокий, сутулый, с гривой рыжих волос, перехваченных вышитой лентой.

– Вот я как старший тебе и велю! – зло рявкнул поганец. – Пошёл и посмотрел!

Второй послушался. Спустился. Медленно и осторожно. Ещё осторожнее приблизился к «страдающему» Илье, оглянулся на товарища, предложил робко:

– Может, владетеля позвать?

– И что сказать? – язвительно поинтересовался шутник. – Пленнику дурной сон приснился? Переверни его, надо на рожу глянуть.

Рыжий трогать Илью не рискнул. Вернее, потрогал, но не рукой, а концом копейного древка:

– Эй, рус! Ты как, живой?

– Живой, – порадовал отрока Илья, перехватывая копьё. – А ты – нет.

Рванул на себя и ударом железной оковы проломил бедолаге висок.

Шутник наверху застыл, рот разинул…

Отнятое копьё, прогудев басовито, с хрустом, перебив кость (знатный у Ильи бросок), прободило шутнику ляжку повыше колена.

Поганец грохнулся с лестницы да так и остался лежать. Сомлел.

Илья подобрал его копьё и поднялся наверх.

Дверь, как он и ожидал, оказалась не заперта. Снаружи – подворье. И ночь. Безлунная. Небо затянуто тучами. Накрапывает дождик. В паре шагов – что-то живое. Собака? Если затявкает, придётся прибить…

Нет, свинья. Свининка… При мысли о еде рот наполнился слюной.

«Надо перекусить», – подумал Илья, плотно притворяя дверь. Стражники его – большие любители пожрать. Были. А что это за корзинка у дверей? Ну-ка, ну-ка…

Снедь! И бурдючок с мёдом. Живём!

Но сначала – приодеться. Сменить рваные провонявшие портки для начала.

Рыжий был парнем крупным. И его штаны оказались почти впору, а вот рубаху пришлось перекроить: отрезать рукава, подпороть немного на боках и на груди. А что особенно хорошо: подошли поршни. Разве что шнуровку на икрах пришлось ослабить.

Теперь можно и поесть.

Дождь усилился. Ничего не разглядеть дальше протянутой руки. О том, что и где расположено в хорватском остроге, Илья знал лишь со слов шутника. Сам он, пока тащили из возка в клеть, мало что успел увидеть. Да и темно тогда было, хотя посветлее, чем нынче.

Следовало решить, как действовать дальше.

Можно было попытаться просто сбежать. Проникнуть в конюшню и разобраться с конюхами, что нетрудно, оседлать пару лошадок. Убрать стража на вышке посложнее, но поможет погода, которая нынче на стороне Ильи: видимость никакая. После стража на вышке устранить тех, что сидят в привратницкой. Тоже возможное дело. Они всё же сторожат от тех, кто снаружи, а не от тех, кто внутри. Потом открыть ворота – и вот она, свобода. Пока хватятся, Илья двуоконь успеет далеко уйти.

Неплохой план. Но Илье он как-то не по душе. Вот так вот сбежать, не отомстив обидчику? Стыдно. Не таким себе виделся Илья, не беглецом, во всю прыть удирающим от врага. Вспомнился великан из сна. Стал бы тот убегать? Да никогда! Илья же представлял себя именно таким: могучим, непобедимым, грозным, сокрушающим врага, а не улепётывающим от него в чужой рваной рубахе.

«Не побегу!» – решил Илья.

Пусть враги его бегут, вот что. Полсотни их? И что с того? Зато на стороне Ильи внезапность. Да он полный десяток успеет положить, пока хорваты глаза продерут. А ещё лучше – прихватить самого владетеля. Убивать его Илья не станет. Пленит – и довольно. Разгонит тут всех, выпотрошит Миславову казну, а его самого, в одном исподнем, увезёт с собой. А пока у Ильи в заложниках будет владетель, дружина его ничего Илье сделать не рискнёт. Разве что следом потащится. Но с этим Илья как-нибудь управится. Не труднее, чем из темницы выбраться.

Будь у Ильи время и желание обдумать этот план, он, скорее всего, сам признал бы его сомнительным. Проще перебить всю дружину Мислава вместе с самим владетелем, чем тащиться с таким пленником по его земле два десятка поприщ.

Но сейчас Илью ни к месту обуяла гордыня. Он казался сам себе не просто гриднем, пусть и отменным, а тем самым великаном, у которого навершие шлема – вровень с теремной кровлей. И всё ему подвластно, что пожелает.

И – никаких сомнений!

Отыскать вход в терем было нетрудно. Как оказалось, Илью держали в одной из его пристроек.

Главные двери оказались на запоре. Как и говорил шутник.

На высоте сажени от порога – маленькое окошко, теплящееся оранжевым.

Постучи, покричи – откроют.

Своему.

Илья, щурясь, посмотрел вверх. Там, где в дождевых струях терялась бревенчатая стена, Илья сумел разглядеть узкое, только чтоб стрелу пустить, окошко. В такое не втиснуться. Однако повыше должно быть ещё одно и, скорее всего, побольше.

Илья не без огорчения прислонил к стене трофейное копьё. Его придётся оставить. Для лазанья по мокрым стенам нужны обе руки. Ну да совсем безоружным он не будет. Есть удобный топорик, есть сажени три верёвки, есть нож… Убить кого по-тихому, а там и чем-то посерьёзнее разжиться можно.

Илья проверил, хорошо ли сидит в петле топорик, не выпадет ли? Потом примерился и, подпрыгнув, уцепился за край окошка. Мокрые брёвна были скользкими, но кое-какую опору для ног всё же давали. Очень кстати пришёлся резной наличник. Илья подтянулся, перехватился разок-другой и оказался в двух саженях над землёй.

И в сажени от верхнего окна, которое действительно было побольше, чем нижнее. Илья ещё раз толкнулся-подтянулся-перехватился и сумел зацепиться за край.

Нет, всё же маловато окошко. Пипка, пожалуй, пролезла бы. Илья – нет.

Внутри было темно и тихо.

Лезть выше? Ой рискованно. Брёвна скользкие. Сорваться – запросто. Можно, конечно, обвязаться верёвкой, но на чём её закрепить? И если сорвётся – наверняка нашумит. Нет, слишком рискованно.

Однако пробраться в терем необходимо. Иначе что? Удирать без денег, без доброго оружия, в чужих портках?

И это при том, что всё нужное здесь, в этом самом тереме. И оружие, и деньги, и, главное, виновник его, Ильи, бед.

Илья не сомневался: окажись он внутри – и всё будет, как он хочет. И впрямь: кто из владетелевых дружинников ему ровня? Двоих он придавил как кутят. Даже не запыхавшись. Сколько осталось? Три десятка? Так тех черемисов, которых он, считай, в одиночку положил, столько же было.

Главное – внутрь попасть, а там руки сами всё сделают.

И тут, очень к месту, вспомнились слова бати: мол, не стенами крепок город, а его защитниками.

Если двери не открыть снаружи, значит, надо, чтобы их открыли изнутри.

Но как?

Постучать?

Однако, стоит стражам увидеть рожу Ильи, и они дверь точно не откроют, а всадят ему стрелу между глаз.

Мелькнула мысль: отрубить голову одного из опочивших тюремщиков и показать в окошко.

Мысль хорошая, если бы окошко было пониже или покойник – на пол-локтя длинней.

Может, вообще пока в терем не соваться? Спрятаться где-нибудь, пересидеть…

Нет, тоже не пойдёт.

Владетель Мислав на дурака не похож. Даже если решит, что Илья удрал из острога, то сам острог тоже наверняка велит обшарить. На всякий случай.

А может, просто постучать и встать сбоку? Если стража никого не увидит, рискнёт ли открыть дверь? Почему бы и нет? Кого им опасаться?

Допустим, откроют. Страж выглянет, и Илья его схватит. А дальше? Стражей-то двое. И второй, скорее всего, останется внутри, а значит, успеет поднять тревогу.

Следовательно, если выманивать, так сразу обоих.

Но как? Видимость – не очень. Даже если с факелом, то на десяток шагов или немногим больше. С этого расстояния Илья мог уверенно подбить двоих. Копьём – того, кто подальше, топориком – того, кто поближе. Если тот, второй, тоже высунется.

А если нет?

А если один из них успеет заорать?

Илья умел метать копья с двух рук. Топоры тоже. Но и то и другое вместе – никогда не пробовал. Вдруг не получится? А если второй останется внутри, в недоступности?

Нет, ворваться внутрь и прикончить второго Илья, скорее всего, успеет. А если страж успеет закричать? А если под рукой у стража окажется лук, с которым тот умеет обращаться? Илья вломится внутрь – и схлопочет стрелу. В упор. Каким бы могучим Илья себя ни ощущал, но понимал, что без доспехов, даже без щита на таком расстоянии, да ещё в тесноте, он вряд ли сумеет уклониться. Да, Илья умеет сбивать стрелы. Клинком. Когда они выпущены с приличного расстояния. Нынче не тот случай. Но даже если не выстрелит, а просто поднимет тревогу. Полсотни дружинников… На правильном расстоянии да с правильным луком ещё можно было бы попробовать. Но бездоспешным, со скверным оружием, в тесноте… Одна ошибка – и он пропал.

Как же их всё-таки выманить? Постучать и спрятаться?

А кто сказал, что страж вот так сразу откроет и вылезет на крыльцо? Тем более в дождь. Над самим крыльцом, понятно, козырёк имеется, но совсем небольшой. А дальше… Охота им мокнуть?

Нет, хорват наверняка сначала просто выглянет.

И никого не увидит.

Что дальше?

Да всё, что угодно. Допустим, у них там собака имеется. А почему бы и нет? Во дворе псов не наблюдается. Может, стража их под крышу забрала. Эх, не догадался Илья шутника о собаках спросить!

Но допустим, есть собака. И даже не одна. Тогда весь план Ильи летит в Хель. В этом случае ему даже сбоку от дверей не спрятаться. Учуют.

Что же делать?

Мысль возникла неожиданно.

Но сразу показалась Илье интересной.

Спрятаться не сбоку, а сверху. Над входом. Козырёк не слишком большой, но это как раз хорошо. Главное – если встать в полный рост и прижаться к стене, то снизу его точно не увидят. И собак на него натравить… Пусть попытаются.

Взобраться наверх оказалось нетрудно. И козырёк оказался подходящий. Прочный и шириной в пядь. То есть даже присесть можно.

Что Илья и сделал. А потом смахнул воду с лица и пару раз тюкнул в двери обушком топора.

Ответом было недовольное ворчание с той стороны дверей. Человеческое, не собачье.

Однако врата в вожделенный терем остались затворёнными.

Илья постучал ещё раз, пободрее.

На сей раз дверь приоткрылась. Появилась рука с факелом, свет которого слегка потеснил мрак, но сразу потерялся в дождевых струях.

– Кто тут?

Илья, понятно, не отозвался.

– Ёрш тебе в сраку! – посулил страж.

Двери закрылись.

Илья постучал снова.

На этот раз появилась уже не только рука, а страж целиком. При желании Илья мог запросто приложить его по макушке, но торопиться не стал.

Высказав всё, что он думает по поводу негодяя, тарабанящего в двери, страж убрался внутрь.

Илья дождался, пока брякнет засов, и снова пустил в дело обушок.

На этот раз страж не вышел – выскочил. Заметался на крыльце, пытаясь высмотреть стучавшего. Даже вверх глянул, но Илья вовремя прижался к стене. Хотя мог бы и не прятаться. Трудно смотреть вверх, когда дождь так и хлещет.

Ещё один ушат злобной ругани, захлопнутые двери…

На этот раз Илья не стал ждать, пока засов станет на место.

Есть! На крыльцо выскочили уже два стража.

– Я ж говорю: никого! – заорал первый. – И не было никого! Ты ж сам глядел, Савко! Волшба это!

– Ничего не волшба, – куда спокойнее отозвался второй. – Каменюками кто-то дурной кидается. Вон, гляди, валяется…

– Где? – спросил первый и шагнул на ступеньку ниже.

Вот теперь пора.

Илья спрыгнул с карниза, ещё на лету разворачиваясь лицом к дверям.

Махнул топориком даже раньше, чем ноги ударили о крыльцо. Прощай, Савко!

Другой обернулся на звук…

И тоже умер, не вякнув.

Илья подхватил факел, перешагнул через покойника и оказался внутри.

Не соврал шутник. Их было двое. Всего двое.

Илья вложил факел в кольцо, обтёр о штаны мокрые руки. О! Меч! И плащ. Меч так себе, и рукоять для Ильи узковата, а вот плащ хороший: просторный и приметный. Ярко-жёлтого цвета. Илье вспомнился жёлтый плащ, который был на нём во время пьяной скачки, закончившейся постыдным пленом. Может, тот самый? Нет, вряд ли. Этот порядком поношенный. Илья б такой даже спьяну не взял… В прежние времена. А нынче в самый раз. Меч он прицепил к поясу, плащ – на плечи, на голову надел шлем, лежавший на столе.

Вот теперь хорошо. Если не присматриваться, можно принять за здешнего.

Крутая, удобная для обороны лестница вела наверх. Илья поднимался неторопливо, не стараясь ступать тише. Он же свой, здешний, чего ему прятаться?

– Савко, что там у вас?

Ну да. Как и говорил шутник – ещё один страж. У владетелевых покоев.

Он точно должен был услышать возню у входа. И услышал. Но не обеспокоился. А что ему беспокоиться? Все свои вокруг.

Илья пробормотал невнятно, ступил с лестницы на пол, глянул исподлобья, не поднимая лица.

Так, два коридора от лестницы ведут. Один – длинный, другой – короткий. Прямо над лестницей масляная лампа на стене висит, так что рожей лучше не светить.

В длинном коридоре – никого. А вот в коротком – тот самый страж: молодой отрок в простых кожаных доспехах. Будь это боец из моровской дружины, Илья б его мигом отправил дерьмо черпать, а не пояс воинский носить. Какой он, к воронам, стражник? Поза расслабленная, копьё не в руке, а прислонено к стене, щит… Вот щит в руке хорвату очень даже сейчас пригодился бы. Возможно, дал бы прожить несколько лишних мгновений и заодно предупредить своих, что в доме не всё ладно. Но щит лежал на полу. Отрок только плечом дёрнуть успел, когда Илья с левой руки метнул нож. С шести шагов Илья попал, куда целил. В горло. И тут же рванул вперёд: подхватить убитого, чтоб не грохнулся. Успел.

Так, две двери. Обе на запоре. Что там покойный отрок говорил об оружейной? Надо полагать, одна из дверей ведёт в неё. Основательная такая дверь. Стяжки железные, замок солидный. А ключ у кого? Должен быть у владетеля.

Но бывает же так, что враг – вот он, а владетеля поблизости нет. Где тогда ключ? У воеводы?

А может, у этого? Илья наклонился к убитому отроку, обыскал… Нет ключа.

Значит, придётся вышибать дверь. С какой начать? Та, что во владетелевы покои, с виду попроще, но тоже не из слабых, дубовая. Ломать такую – дело нескорое, а главное шумное. Может, просто постучать? И что дальше? Похоже, Илья поторопился с убийством нерадивого отрока. Хотя не факт, что тот согласился бы выманить своего господина…

Да что теперь об этом думать, надо действовать. Не ждать же, пока Мислав выйдет по собственному желанию. Да и дружина, скорее всего, просыпается раньше своего вождя.

Илья ещё раз изучил дверь. Сработана на совесть, но подогнана не безупречно. Вон даже свет изнутри пробивается. Между краем двери и косяком – зазор аж в четверть вершка. Может, её топориком как-то зацепить?

Илья заглянул в щёлку. Изучить внутренность комнаты не получилось. Зато он увидел место, где расположен засов. Хотя засов – это громко сказано. Не засов – задвижка. Причём деревянная. Это Илья установил, когда потрогал её остриём ножа, позаимствованного у убитого отрока. Расширить щель и перебить её ударом меча? Нет, шумновато получится. И с первого раза может не получиться – меч не из лучших, а щёлка узенькая.

Так… А есть ли у этой задвижки стопор? Если стопора нет, то можно попробовать способ потише. Лезвие ножа легко вошло в щель…

Илья подцепил задвижку остриём ножа, чуток нажал на дверь, чтоб скоба не давила на задвижку…

Сдвинулась. Нет стопора!

Теперь ещё раз, ещё… Не быстро, зато тихо.

Дверь тоже отворилась без звука. Кто-то позаботился: щедро смазал бронзовые петли.

В покоях было светло. Масляная лампа на стене и ещё одна – на столе. Значительную часть пространства занимала кровать под балдахином. Судя по дыханию, там двое. Негромкий храп, надо думать, издавал владетель Мислав, а чуть слышное посапывание – его наложница.

А что это у нас на стене? Мечи! Три штуки. Все отличного качества. Илья снял со стены тот, что побольше. Легковат, пожалуй, зато по длине рукояти подходит. А эта бронь, надо полагать, – владетелева? И шлем. А вот и одёжка… Жаль, сложением Мислав подкачал. Против Ильи мелковат. А это у нас что за дверка? Не иначе сокровищница. И тоже на замочке. Ладно, изучит попозже. Сейчас надо с владетелем пообщаться.

Илья заглянул под балдахин.

Тут он, красавчик. И девка. А ничего так. Дородная. Вот с неё б кольчужка Илье впору оказалась. В груди точно.

Илья через девку потянулся клинком к Миславу…

И тут девка проснулась. Глаза выпучила, рот разинула…

Заорать не успела. Илья накрыл орало ладонью, покачал головой. Не надо.

Девка скосила глаз на клинок…

И сомлела.

Вот и хорошо.

– Доброй ночи!

Владетель тоже скосил глаз на клинок, но даже не моргнул. Не из пугливых оказался.

– Сбёг, значит?

Илья ухватился за изголовье и одним прыжком перемахнул через владетеля и его подружку, приземлившись с другой стороны ложа. Слегка уколол мечом безволосую грудь владетеля:

– Ключи где?

– Какие ещё ключи?

– Все, – улыбнулся Илья. – Чтоб два раза не беспокоиться.

– А… – Мислав тянул время. – Зачем тебе?

– В погреб за вином сбегать. Так где ключи? – Из-под острия потекла кровь.

Владетель понял правильно:

– Там ключи, в том ларе.

Илья ухватил владетеля за плечо, сдёрнул с ложа и поставил на ноги. Меч теперь упирался не в грудь, а в живот.

– Открой!

Ларь был почти пуст. На дне – какие-то тряпки. Илья взял владетеля за горло, чуток прижал, чтоб понял, что будет, если вздумает ерепениться.

Тот всё понял правильно, не трепыхался. Даже если Мислав – воин не из последних, всё равно голый оружному Илье он не противник.

Илья поворошил тряпки мечом, убедился, что боевого железа под ними нет. Там вообще ничего не звякнуло. Обманул?

Непохоже. Какой смысл в таком обмане?

– Я достану, – просипел Мислав.

– Давай, – разрешил Илья.

Владетель откинул крышку ларя, наклонился. Илья подавил искушение: врезать владетелю по бледной тощей заднице. Даже отступил на шаг…

И, как выяснилось, напрасно. Потому что Мислав вдруг кувыркнулся внутрь ларя. Грохнуло, лязгнуло, ах ты ж…

Не ларь это оказался, а ход тайный. Вот дрянь!

Под тряпьём – крышка люка оказалась. На крючке. А вот с той стороны, похоже, крепкий засов. Илья ударил ногой – даже не шелохнулась.

Неудачно получилось.

Хотя смотря с чем сравнивать. Вот в плен попасть, на цепь – это да. Неудача. А нынче, если подумать, всё не так уж плохо.

Пару мгновений Илья размышлял: не дать ли дёру прямо сейчас?

Не рискнул. Вдруг ход ведёт прямо в гридницу? Он выскочит на подворье, а там уже целая толпа дружинников! Да с луками! А дождь, как назло, приутих…

Ладно! Пока в коридоре было тихо. Илья вогнал в петли на двери трофейный нож. Это понадёжнее деревянной задвижки. Прислушался…

Тихо в тереме. Значит, немного времени у него есть. А там видно будет. Пока соберутся, пока двери вышибут…

А вышибут – Илья их встретит. В проём дверной больше двух не войдёт, а по двое Илья с ними как-нибудь управится. Десятую часть владетелевой дружины он уже отправил за Кромку. Глядишь, и остальных…

А пока заглянем-ка во владетелевы закрома.

Илья огляделся в поисках подходящего орудия. Ага, вот эта булава – в самый раз.

Сокровищница не разочаровала. Настоящий подарок: превосходный лук работы мастеров Восхода и полный колчан таких же отменных стрел.

Ещё обнаружилось собственное имущество Ильи: лёгкая бронь, в которой он тем вечером отправился на охоту, меч, тоже охотничий, лёгкий, с широкой крестовиной, воинский пояс, сапожки и вся прочая одежда. Даже шёлковое исподнее, которое заботливые похитители решили не марать. Даже нательный крест и кольцо лучника. Всё это было аккуратно сложено, завёрнуто в тряпочку и спрятано в отдельный сундучок. Не хватало только кошеля и браслетов. И шейной гривны, той, что полегче. Княжью и снятую со Свардига Илья оставил в Киеве. Но всё равно загадочный похититель Ильи неплохо разжился, даже если не считать денег, полученных им от Мислава. Занятный, кстати, человек. Илья бы с удовольствием встретился с ним ещё разок, но уже без цепей и при оружии. Недоговорили они…

Но это – в будущем. Которое надо ещё отвоевать. И лучше это делать не в тряпье, а в броне.

Илья скинул промокшие трофейные одёжки, как следует обтёрся щегольским жёлтым плащом и принялся облачаться.

Закончив, притопнул, встряхнулся и снова почувствовал себя богатырём, вполне готовым сразиться хоть с целым войском. Мислав сбежал? И ладно. Прибежит обратно, никуда не денется. И тут Илья его встретит. И уже не упустит.

Ну что? Где вороги, что уже должны спешить сюда?

Не слышно что-то.

Зато девка очнулась! Скатилась с ложа, забилась в уголок. Страшно ей.

Илья подумал немного и велел ей забраться в ларь, где потайной ход. Там ей будет безопасней – стены у ларя толстые. Опять-таки если люк откроется, то свалившаяся на головы девка станет для ворогов сюрпризом. Небольшим, пуда на четыре.

А это что у нас под войлочным колпаком упрятано? Никак пиво? Прохладненькое! Небось вечером из ледника притащили. Славно!

В коридоре наконец-то затопотали владетелевы бойцы.

И с ходу начали лупить в дверь. Нет бы поговорить сначала.

Илья прикинул: придётся им поработать. Дверь дубовая, петли изнутри врезаны. Ну да пусть потрудятся, а он пока поглядит, что ещё у владетеля в сокровищнице интересного?

– … А сразишься ты с самим Сварогом-Световидом, в живое тело воплощённым! – торжественно объявил главный жрец. – И увидишь тогда, сколь велика сила бога пращуров наших! Все увидят! – повысил голос жрец. – И прольётся кровь, и напьётся сыра-земля, мать наша! И вкусит плоти жертвенной отец наш! И возрадуется!

Удача – это важно. Но правду батя говорил: ох и капризная эта баба!

Опять Илья в одних портках. Из всей отроковой одёжки Илье подошёл только пояс. Всё прочее пришлось безжалостно кромсать и курочить. И лук в седельной налучи оказался дрянной, и меч не меч, а однолезвийный тесак.

Зато на одной из лошадок, в седельных сумах, – восемьдесят пять марок серебром. Ровно столько отвесил нынче главный сварг за Илью. Их-то, марки, и сторожил отрок.

– Не убивай! – слёзно попросил юный хорват, очнувшись. – Что скажешь – всё сделаю!

И тут же испугался собственных слов, заплакал.

Илья сплюнул. Годами отрок ему вровень, но духом… Жижа болотная какая-то. Противно.

– Пожрать что-нибудь спроворь, – велел Илья. – И не шали. Попробуешь удрать – догоню, зажарю живьём и съем!

Поверил. Вот же дурень!

Пока отрок разводил костерок и шарил в сумах насчёт еды, Илья ещё раз изучил добычу.

Три жеребца, два из которых друг друга явно недолюбливают, а третий – владетелев.

Илье он сразу понравился: мощный, резвый, боевитый. Илью подпускать не захотел. Вздыбился, попытался приголубить копытом. Пришлось угомонить: Илья умел. От копыт увернулся, ухватил за повод, пригнул, обхватил крепко голову, не давая укусить и заодно чтоб силу почуял. Но ломать не стал. Зашептал в ухо слова ласковые, всё подряд, что на ум пришло. Так Рёрех учил: конь если и понимает слова человечьи, то не умом, а нутром. И нутром же тебе отвечает: на гнев, на страх, на доброту. И не подчинить его надо, а принять. Тогда и конь тебя примет и не холопом твоим станет, а другом.

А иначе никак. Конь боевой, обученный – это не упряжная лошадка. Он к чужим свиреп и коварен. Почует в человеке врага – никакая сила не поможет. Если сначала и покажет покорность, то потом непременно отомстит. Он и силу чует, и слабость. И любовь тоже чует. И отвечает ею же. Конь-друг жизни для друга-человека не пожалеет. Илья, когда жеребца владетелева уговаривал, представил, что это Голубь…

Уговорил. Принял конь Илью. И даже имя другое дать разрешил. Владко. В честь бывшего хозяина. А может, в насмешку, Илья ещё сам не решил.

В общем, отменный жеребец оказался. И упряжь – князю под стать.

К сожалению, оружия при княжьем седле не оказалось. Только плащ.

С другими жеребцами Илья договариваться не стал. Эти тоже из боевых, но за Владкой пойдут, он старший. Если вожак Илью признал, они тоже артачиться не будут.

Четвёртый конь оказался мерином. Но хороших кровей. Как раз на нём и обнаружилось серебро. Много серебра.

Хватит и на оружие, и на бронь, и на одежду.

Но не в лесу. А появись Илья в своём нынешнем виде в любом здешнем посёлке, сразу нарвётся на неприятное. Тем более что земля здесь на несколько поприщ вокруг – Миславова.

Однако есть одно славное местечко, где ему немного задолжали. И там точно есть и одежда, и оружие. Даже не исключено, что его собственная одежда и оружие. А ещё там остался кое-кто, кому должен уже Илья.

Но есть одна сложность: там точно будут Илье не рады. Вернее, две сложности: именно туда и двинет, скорее всего, Мислав со своими бойцами. Хотя бы для того, чтоб забрать вторую половину выкупа за Илью.

А потому надо бы поторопиться. И обдумать, как проникнуть внутрь острога, в котором ему точно не будут рады. И заодно понять, как до него добраться, потому что закрытый возок лишил Илью возможности следить за дорогой.

Но сначала – поесть. Два дня во рту ничего, кроме воды, не было.

В одной из сум нашлась кое-какая дорожная снедь. К ней Илья присовокупил пару рыбин из ручья. Поймал руками, когда мылся. Добрая рыба. Такую можно и сырой есть, но жареная вкуснее.

– Я не знаю, где прячут вашего брата! – взвыл Джозо. – Не знаю я!

– Брат, пусть Касым займётся? – предложил Богуслав. – Этак мы до рассвета провозимся.

– Эй! – возмутился Вальгар Барсучонок. – Что ты такое говоришь, Славка! Я пленных допрашивал, когда ты ещё…

– … в детской рубашке бегал! – подхватил Богуслав. – Но с тех пор я немного повзрослел и вижу, что этот храбрый муж нам врёт. А ты с ним уже сколько времени возишься. И что?

– Я же сказал: надо не его, а щенков его резать, – проворчал варяг. – Тогда б он уже…

– Барсучонок, – негромко произнёс Артём. – Не оправдывайся. Ей-богу, хоть нурмана в дружину бери, – продолжал он уже по-хузарски, обращаясь к брату. – Нет у нас, варягов, настоящего таланта людей мучить. По смыслу он прав, но детей мы не тронем.

– Не тронем, – тоже по-хузарски подтвердил Богуслав. – Нельзя.

– А торопиться надо, – заметил Артём. – Пока мы тут без толку сидим, Илью, может, убивают.

– Всё в руках божьих, – отозвался Богуслав. – Но я тебе сразу сказал: пусть Касым управляющим займётся. Вальгар ему уже полшкуры спустил. Кончится тем, что забьёт насмерть. А больше никто ничего не узнает, потому что те трое, кто знал об Илье, ничего нам уже не расскажут. И это, замечу, тоже Вальгарова вина.

Артём вздохнул. Славка был прав. Надо было самому людей вести. А он Вальгару поручил. Потому что решил: дело нетрудное. Ворота им открыли – нанятый Кузьмой хорват Веко позаботился: купил, кого надо. Воинов внутри было – всего ничего, потому что дружина ушла с владетелем. Ночная атака изнутри на замок, в котором осталось не больше двух десятков воев, – простейшее дело, когда атакует пять десятков отборных гридней, которым подробно рассказали, куда бежать и что делать.

И тут Барсучонок оплошал. Нет, взяли замок тихо и чисто – в городе как спали, так и продолжали спать. Но когда брали донжон, несколько владетелевых воев проснулись, успели взяться за оружие… И их в горячке боя побили насмерть. Из доверенных лиц Мислава остался только вот этот, управитель замковый. И он наверняка знал всё, что надо. Челядь в один голос заявляла, что секретов от управляющего у владетеля не было.

Была, правда, ещё владетелева супруга, но вот она, хоть и перепугалась до икоты, ничего сказать не могла. Поскольку ничего и не знала. Только то, что брата и племянника её недавно убили и сделал это некий рус по имени Илия. И что разгневанный Мислав поклялся предать убийцу страшной смерти. Вот, собственно, и всё. То, что владетелю удалось захватить кровника, стало для женщины новостью. Это и Артём, и Богуслав видели ясно. Как и то, что управитель замка Джозо знал больше, чем говорил. Но – упирался. В другое время братья оценили бы и храбрость, и верность хорвата, но сейчас на кону была жизнь Ильи. Если тот ещё жив. Но это, как заметил Богуслав, в руках божьих, а в их руках сделать всё для спасения брата. И желательно побыстрее.

Вальгар взмахнул плетью, Джозо закричал.

– Довольно!

– Лучинка! Ты зачем здесь? – воскликнул Богуслав.

Артём грозно глянул на гридня при входе, но тот лишь плечами пожал: приказа «никого не пускать» не было.

– Вот вы, значит, как тут развлекаетесь, братья. – Лучинка оглядела замковый подвал, который хозяева замка, предки нынешнего Мислава, отвели под пыточную.

– Евпраксия, это не женское место! – строго произнёс князь уличский. – Выйди!

Лучинка покачала головой:

– Ничего у вас не выйдет. Только грех на душу.

– Это мужские дела! – с нажимом произнёс Артём. – Выйди вон, сестра!

– Погоди, брат! – вмешался Богуслав. – Почему ты так думаешь?

– Он будет молчать.

– Это пока, – возразил Богуслав. – Я сейчас позову Касыма…

– Не надо, – перебила мужа Лучинка. – Меня Касым и послал.

Братья переглянулись.

– Ещё раз скажи… – попросил Богуслав.

– Меня послал Касым, – повторила Лучинка. Подошла к окровавленному управителю, повисшему на перекладине, вынула ножик и сунула Вальгару. – Путы ему перережь, мне не дотянуться, – велела она. – А ты, – обернулась женщина к Богуславу, – придержи, чтоб не упал, посади аккуратно.

Вальгар Барсучонок, славный сотник, сначала опешил, потом взглянул на своего князя.

Артём кивнул. Он заинтересовался.

Ремни обрезали, управителя усадили на пол, прислонив к стене.

– Объясняй! – потребовал Богуслав.

– Касым меня нашёл, – повторила Лучинка. – Сказал: хозяин зря время тратит. – Она перешла на фарси, но вовремя вспомнила, что Артём по-арабски не понимает, и продолжала уже по-словенски: – Человек тот будет молчать. Цена его слов больше, чем боль.

– Почему? – спросил Артём.

– Касым знал, что Богуслав его позовёт. Он поговорил с женой этого человека…

– Вот! – воскликнул Вальгар. – Я же сразу сказал: щенят его сюда! Сразу язык бы развязался!

– Стемидыч, помолчи! – велел Артём. – Лучинка, продолжай, пожалуйста.

Лучинка взяла ковшик с водой, поднесла управителю:

– Попей, добрый человек. И потерпи. Я помогу. Не бойся.

– Хочешь помочь – убей меня, – перестав пить, прошептал Джозо. – Меня уже не спасти.

– А я всё же попробую, – улыбнулась ему Лучинка. И братьям: – Касым говорил с его женой. Она хорошо знает владетеля Мислава. За то, что её муж не уберёг замок, он всё равно умрёт трудной смертью. Но если окажется, что он был стоек, то владетель пощадит его семью. Если же он заговорит под пытками, то их тоже ждёт скверная смерть. Владетель Мислав сажает на кол и за меньшее, чем предательство. Однако он справедлив: если Джозо докажет свою верность и искупит вину стойкостью, то род его не угаснет.

– Мислав далеко, а я – близко, – заметил Артём по-ромейски. – Почему он думает, что Мислав страшнее?

– Он не думает, – тоже по-ромейски ответила Лучинка. – Он молчит и надеется. Он не знает нас. А Касым знает. И знает, что ни ты, ни мой муж не станете терзать детей, чтобы отец заговорил. А просто напугать – не получится. Так сказал Касым. Он сказал: этот человек уже умер. Трудно напугать мертвеца. Но можно подарить ему жизнь.

– Я тебе завидую, брат, – сказал Артём, оборачиваясь к Богуславу. – У тебя даже палач – и тот мудрец. – Он присел на корточки напротив управляющего, глянул в покрасневшие глаза Джозо и спросил: – Знаешь, кто я?

– Рус. – Управляющий облизнул губы, покрытые кровавой коркой. – Твои люди зовут тебя князем… Но имя своё ты не назвал.

– Я – Артём, сын Серегея, князь уличский.

Джозо вздрогнул. Попытался отодвинуться, но лишь вжался в стену и не сдержал стона: Вальгар изрядно исполосовал спину пленника.

– Знаешь, – одобрительно кивнул Артём. – Многие из ваших, из язычников, бежали от меня. Но ещё больше не сумели. Надеюсь, то, что обо мне рассказывают, сделает тебя покладистым.

– Не пугай, – прошептал Джозо. – Делай со мной что хочешь. Я буду молчать.

– Ты уже говоришь, – заметил Артём. – И разве я что-то говорил о тебе?

На этот раз Джозо промолчал. Только сжал зубы так, что вздулись желваки.

– Я ценю мужество, – сказал Артём. – Но цена моего брата выше, чем цена твоего мужества, потому ты расскажешь всё, храбрый Джозо. Но у тебя есть выбор: рассказать всё добровольно и этим спасти себя и свою семью или… Думаю, ты всё понял верно.

– Нам всё равно не жить, – пробормотал управляющий. – Раньше или позже…

– Ты не понял, – возразил Артём. – Разве я сказал: оставлю вас в живых? Я обещаю тебе жизнь, Джозо. Тебе и твоей семье. Возможно, для этого мне придётся забрать вас с собой. Это если твой хозяин сумеет избежать со мной встречи. Но жить вы будете. Однако всё имеет цену. И я хочу знать, что ты готов отдать за свою и их жизни?

– Всё, – прохрипел Джозо. Он поверил. У мертвеца появилась надежда.

Артём встал.

– У нас мало времени, – сказал он, глядя на пленника теперь уже сверху вниз. – Мы уходим из замка. Твою семью спрячут в надёжном месте на тот случай, если твоему прежнему хозяину повезёт и я с ним разминусь. А тебя сейчас немного подлечат и поедешь с нами. А куда ехать и что нас там ждёт, расскажешь ты.

– Расскажу, – пообещал Джозо. – И ты прав, князь русов, времени мало…

Илья слетел с вышки. Потребовалось время, чтобы отворить ворота. Он справился, когда первые всадники показались на опушке за дальними полями.

– Уходим! – крикнул Илья, взлетев в седло. Голосом и плетью он заставил коней сразу взять в галоп.

Пипка пискнула, но в седле удержалась.

Ей повезло: выпади она, Илья не смог бы её подобрать. Они и так успели в последний момент. Вихрем пронеслись через будто вымершую деревушку и проскочили на дорогу, разминувшись с хорватами Мислава в каком-нибудь стрелище[21]. Будь у тех кони посвежее, могли бы и достать.

Некоторые даже попытались. Десятка два воев преследовали их ещё некоторое время. Илья мог бы сразу оторваться, но не хотел изнурять коней. Путь дальний. Наконец хорватам стало понятно: не догнать, и они повернули обратно.

Мислава среди преследователей Илья не заметил.

Погоня отстала, но считать, что все опасности позади, было рановато.

Илье предстояло не меньше пяти дней двигаться по хорватской земле. Причём большую половину – по земле владетеля Мислава. И значительную часть этого пути Илья знал лишь со слов Цвенко, которого он расспрашивал по пути в острог.

Однако по прикидкам Ильи, уже дня через два он должен выйти к местам, знакомым по путешествию в Чехию. Там должно быть попроще.

Надо думать, именно болтовня лекаря и подвигла семёрку на действия. Если девка, одетая на манер небедной свободной женщины, на самом деле холопка-чернавка, то, глядишь, и богатырского сложения воин может оказаться липовым. Кузнецом каким-нибудь или кожемякой.

Однако волчара-главарь оказался осторожен: грудью на рожон не попёр, выждал, пока Илья расслабится, ко сну отойдёт. А может, и сонную настойку лекареву примет. Но даже и тогда ломиться в комнату силой не стал. Проявил хитрость: заслал к Илье местную девку.

Пипка уже третий сон досматривала, а Илья всё оружие в порядок привёл и тоже спать настроился, когда в дверь поскреблись тихонечко.

Прежде чем отпереть, Илья прислушался. Это было нетрудно. Внизу уже всё стихло, в комнатах тоже. Ночь глубокая. Прислушался и принюхался заодно: если за дверью нехорошие люди собрались, то дыхание они и задержать могут, а вот запашок не спрятать. И по́том мужским нести будет, и бражкой выпитой. Слух и обоняние сообщили: за дверью только один человек, и это женщина.

Так и есть. Девка. Красивая. И не из хозяйской прислуги – в трапезной её Илья не видел.

Проскользнула внутрь, оглядела помещение (свечку Илья ещё не задул): спящую Пипку, разложенную на столе кольчужку, поблёскивающую свежим маслом, меч без ножен, прислонённый к стеночке. Сначала огляделась и лишь потом глянула снизу вверх на Илью, пропела с томной хрипотцой:

– Перо прислал. Велел узнать, не нужно ли благородному господину…

– Денег не дам! – отрезал Илья.

Проверка. Не тот человек здешний хозяин, чтоб подарки делать. И с чего бы ему присылать девку гостю, когда у того своя есть?

– Не надо денег! – улыбнулась красотка во весь рот. – Ты такой красивый, молоденький…

И полезла обниматься.

Ага. Перо прислал. Как же!

Если бы девка не стала сначала по комнате взглядом шарить, разглядывать, а уж потом на шее у Ильи повисла, он бы, может, и поверил. Не первая она, кто к нему в постель нырнуть норовит. И не первая, кто его под ворогов подвести пытается. Однако если предлагают сладкое, зачем отказываться?

Илья запер дверь, ухватил девку поперёк туловища и, не вдаваясь в разговоры, завалил пышной грудью на стол…

… Приходилось быть осторожными. Не останавливаться в поселениях. Двигаться по дорогам только после того, как путь выверен малыми дозорами. С провиантом и фуражом тоже непросто. Фуража на две сотни коней требовалось немало, а закупать приходилось понемногу и в разных местах, чтобы не вызвать подозрений. Подкармливались охотой и рыбалкой. Лошади щипали жухлую траву. Вдобавок погода стояла не из лучших. Холодно. Сыро. Промозгло.

Места для лагерей выбирали тоже с большой осторожностью. Заметит кто-то из местных невовремя, расскажет другим…

И побежит, побежит слово, пока не доберётся до кого-нибудь из владетелей, а может, и до самого князя Собеслава. И тот наверняка захочет узнать: что делает на хорватской земле чужое войско? Куда нацелилось?

От скрытности костры разводили так, чтоб ни огня, ни дыма никто не заметил, и только для того, чтоб поесть горячего. Шатёр ставили один, маленький, для Лучинки.

Но это поначалу. Потом стало ещё труднее. Зарядили дожди. Земля совсем раскисла. Одежда не просыхала, в сапогах непрерывно хлюпало. Даже гридням в такую погоду непросто. Треть уже носами шмыгали. Но гридь – она закалённая, а вот здоровьем Лучинки братья рисковать не стали. И как только погода ухудшилась, Богуслав с женой и ещё с тремя дружинниками пошли открыто, ночуя на постоялых дворах или в домах поселян побогаче. И Джозо с ними. Крепко ему досталось от Барсучонка. Раны воспалились. От вечной сырости и загноиться могли. Джозо не жаловался, но братья решили за него. Проявили доверие. И на пользу пошло. Пара ночей под крышей, в тепле, и хорват сразу пошёл на поправку. Опять-таки для местных он был свой, и говорили с ним охотнее. Так что и провизию покупать, и дорогу разведывать стало попроще.

Остальные вои, включая и самого князя Артёма, ночевали скудно, спали на лапнике, греясь плащами, одеялами, попонами. Ничего. Тёплых вещей хватало, а шерсть и мокрая греет. Беспокоились больше о сохранности оружия и лошадях. Люди-то привычные.

Плохо, что из-за погоды и необходимых предосторожностей двигались намного медленнее, чем хотелось бы. За день чуть больше двух поприщ проходили. Если бы шли двуоконь по дороге, не опасаясь, вышло бы втрое дальше. И это при том, что дороги раскисли и кони по бабки в грязюке вязли.

Хотя нет худа без добра: из-за непогоды караванов да и простых путников на дороге поубавилось. Кому охота через каждые двадцать шагов телеги из трясины вытаскивать?

Малость оклемавшийся Джозо ожил и оказался весьма полезным спутником, поскольку на своей земле знал не только торные пути, но и обходные тропы. Он всё тут знал, бывший владетелев управитель. Например, места, где можно встать у воды, не опасаясь быть замеченными. А это для людей и лошадей очень важно. Очень старался Джозо быть полезным. Артём видел: хорват помогает не из страха за себя и близких. Такой человек. Что бы ни делал, всё старается сделать с умом и как следует.

«Вернёмся – тиуном его поставлю или старостой, – решил Артём. – Правильный муж».

В том, что вернутся, князь уличский не сомневался. Надо – силой пробьются. А вот в том, что удастся спасти Илью, подобной уверенности не было. За эти дни он наслушался от Джозо историй о бывшем господине и был почти уверен, что Илья уже мёртв. Но между «почти» и «наверняка» – большая разница. Это первое. А второе: если Илья мёртв, то и убийце его не жить. И вот это уже наверняка.

– … поели, собрались и уехали, как рассвело. Вот в ту сторону.

Перо охотно помог бы русу, который показал себя достойным воином и человеком. Соврал бы что-нибудь подходящее. Но спрашивал его не кто-нибудь, а его, Перо, господин. Врать же собственному владетелю очень опасно. И глупо. Рус – чужой, а Мислав – свой. И господин, кстати, не из худших. Три шкуры не дерёт, народ зря не обижает. Перо, пока войной на свой постоялый двор зарабатывал, всяких господ навидался. Жаль, конечно, что у руса с Миславом вражда, да ещё такая, что владетель аж шипит от ярости, но это их дело, господское. А дело Перо – путников накормить да спать уложить. Так он Миславу и сказал. И тот понял. Не стал наказывать Перо, что тот врага его упустил, зато расспросил подробно. Узнав же, что тот в одиночку порубил всю ватажку Грегора Волчика, только хмыкнул: «Этот может».

С Грегором Мислав, как оказалось, был знаком. Тот дела для него делал. Такие, о которых вслух не говорят. Однако скорбеть по убитому владетель не собирался. Много таких грегоров по дорогам таскается. Одного прибили, другого купит.

А для Перо всё обошлось хорошо, можно сказать. Правда, коней Грегоровой ватажки владетель с собой забрал. И фураж весь, что его люди в конюшне нашли. Ну, может, вспомнят о взятом, когда за данью придут. А не вспомнят, тоже ничего. Главное, в живых оставил господин. А мог бы и прибить под горячую руку. Очень он зол на храброго руса…

– Прошу, господин рыцарь! Коников вот ему отдайте, он позаботится. Вещи ваши… Позвольте помочь!

Хозяин лебезил, как мог. Сам лехит и Илью за лехита принял, хотя выговор у того был совсем другой. Ну да какая разница, если герб у Ильи именно что лехитский, Болеславов.

Илья в гербах не разбирался, нарисовал свой на щите по памяти. В точности как на том пергаменте, что ему в Кракове выдали. Нарисовал точно, поскольку на память Илья не жаловался и кистью владел уверенно. Не хуже опытного писца.

Что ж, именно этого Илья и добивался. Превратиться из знатного руса в лехитского рыцаря. Батя как в воду глядел, когда говорил о таком в Кракове. Ну да неудивительно. Ведун же.

На постоялом дворе, называвшемся на здешний манер корчмой, было тесновато. И не только из-за проезжего люда. Больше половины – обитатели самого городка. Останавливаться в городке Илья не очень-то хотел, но встреченный смерд сказал, что дальше по дороге на поприще никакого жилья не будет, а коням отдых нужен. Да и Пипке не помешает. И дождь этот унылый надоел хуже комарья болотного. Так что Илья рискнул.

Тем более два дня назад он разжился кистью и красками, соскоблил наконец со щита волчью голову и нарисовал на обтянутом кожей щите ещё один щит, поменьше – с сапогом, факелами, диадемой и прочими завитушками.

Корчма была полна, но для господина рыцаря стол бы, конечно, освободили. Илья сам отказался. Пожелал, чтоб еду подали в комнату, наверх: корчма была двухэтажной.

На людях им маячить ни к чему. И самому светить лицо не стоит, и «оруженосец Пипок» с непривычки может что-то не то учудить.

В общем, разумная предосторожность.

Поели. Илья проверил, как заживают у Пипки ноги. Хорошо заживали, молодец лекарь, хотя и болтун. Пипка во время осмотра, как обычно, рдела маковым цветом. Хотя могла б уже понять: женские её части волнуют Илью не более чем все прочие.

К разговору о вере они больше не возвращались.

«Доберёмся домой – всё равно окрещу», – решил Илья.

Мало ли христиан держались старых богов и после крещения. От Сатаны отреклись, а вот от бесов языческих, которые своими были от прадедов-пращуров – это потруднее.

Илья и сам себя свободным от старой веры не чувствовал. Как тут не верить в старых богов, если они тут как тут. И в яви, и во сне. И непонятно, как уберечься. Был бы Илья не Христа, а Перунов, тогда было бы просто. Попросил бы у Молниерукого заступы, и всех дел. Что Перуну какие-то смердьи Свароги-Дажьбоги! Один взмах меча – и разбежались. Да они и не подступились бы. А Иисуса о таком как попросишь? Он и кровь людскую проливать воспрещает, а тут – боги, пусть и старые. Ну пусть не боги – бесы. Но как их можно изгнать, если не силой? Может, у кого-то такая сила имеется, как вот у тех, о ком в Писании сказано, но у Ильи сила только та, что живых в мёртвых превращает. А это, как в том же Писании сказано, большой грех. Нельзя человеку человеков убивать. Но кому-то надо. Вот и получается, если поразмыслить, что любви к Илье у Иисуса быть не должно. Терпит он Илью, потому что нужен и полезен. Так справедливый владыка вынужден держать при себе палача…

В общем, с собой Илье непонятно. А вот с Пипкой как раз всё просто. Есть на ней грехи иль нет, а после Крещения все простятся. Спасёт Христос упрямую девку, никуда она не денется. А может, и уверовать ей после Крещения легче будет.

Размышлял Илья о божественном, а занимался делом мирским: сходил на конюшню проверить лошадок. Да Владко побаловать сухариками и почистить собственноручно. Ему не в тягость, а для дружбы важно.

Вышло, что очень удачно Илья в конюшню наведался. Потому что, когда он оттуда возвращался, во двор корчмы как раз пожаловали новые гости. Мно-ого!

И кое-кого Илья признал: того самого старшего братишку отрока Цвенко, которому Илья по обещанию сохранил жизнь.

И не зря, получается. Остальных воев Илья, может, и не признал бы, а этот запомнился.

Сообразив, кто пожаловал, Илья поспешно укрылся в корчме и сразу – к лестнице на второй этаж. Наверху, однако, задержался. Послушать.

И сразу узнал голос владетеля Мислава. Который немедленно принялся выяснять у корчмаря, не видал ли тот здоровенного руса с девкой.

Корчмарь лебезил вовсю, но порадовать владетеля ему было нечем. Тем не менее он старательно перечислил всех, кто пользовался его услугами три последних дня. Илью тоже упомянул. Как гербового рыцаря из свиты князя Болеслава с оруженосцем, прибывшего сегодня.

Владетель, услыхав о «рыцаре Болеслава», высказался, мягко говоря, неодобрительно. Видать, не было у него с краковским князем особой дружбы.

Но связи со своим сбежавшим пленником не уловил, продолжил расспросы.

Илья понимал: надо убираться отсюда, да побыстрее. Но как это сделать, когда и корчма, и двор полны миславовых дружинников?

Уходить пешком, без лошадей – дело гиблое. Прорываться силой?

С Миславом десятка четыре воев. Многовато даже для Ильи.

Нет, если ничего, кроме атаки, не останется, Илья пойдёт напролом. Но всё же это крайний случай. Прорваться через такое количество дружинных и в одиночку вряд ли удастся. А уж с Пипкой…

Оставалось надеяться, что владетель настолько не любит князя Болеслава, что общаться с его рыцарем не пожелает. Тогда Илье удастся отсидеться в своей комнате, пока Мислав со своими утром не отправятся восвояси. Хотя…

Вот же он беспамятный! В конюшне же стоят уведённые у Мислава кони! Любимого владетелева жеребца наверняка знает не только сам владетель. И жеребец хозяина вряд ли забыл. Учует – непременно взволнуется. Да и остальные… Здесь вполне могут оказаться их бывшие хозяева. А ведь конь для воина – друг верный. Не разглядят его в темноте – сам голос подаст.

Вот так и стоял Илья в тени над лестницей и голову ломал: как выдернуть её, голову то есть, из миславовой петельки.

В корчме тем временем накрывали столы для владетелевой дружины, а сам Мислав велел позвать двух купцов, что пришли с востока, и задал всё тот же вопрос: не видали ли руса с девкой?

И тут – редкая удача! Потрясающее везение! Один из купцов оказался с фантазией!

Взял да и объявил Миславу, что да, встречал он парочку, которую ищет владетель. В поприще отсюда. Воина-руса огромного роста и девку тощую и некрасивую. Добавил ещё, что был удивлён: что такой молодец нашёл в этакой замухрышке.

Самого купца Илья не видел, только слышал.

Однако Илью он описал более-менее точно. Может, это не просто удача, а кто-то свой, признавший княжича Илью в «лехитском» гербовом рыцаре и попытавшийся защитить?

Оказалось, ничего подобного. Купец, хитрая лиса, решил немного подзаработать. Он попросту повторял слова Мислава, который немногим ранее сам подробнейшим образом живописал и Илью, и его облачение, включая в том числе и бывший свой плащ, например. А ведь плащ этот купец никак не мог видеть, потому что тот был упакован в сумку, а сам Илья пользовался кожаным, взятым у Перо.

А когда спустя недолгое время предприимчивый купчина принялся громогласно прославлять щедрость владетеля, Илье стало ясно, что тот надежды торговца оправдал: не оставил полученные «сведения» без вознаграждения.

Илье же впору было самому награждать хитрована: намеревавшийся заночевать на постоялом дворе Мислав планы изменил. Накормить людей, взять зерна для лошадок – и в погоню. Тьма, непогода? Плевать! Главное – нагнать ненавистного руса.

Успокоенный, Илья вернулся в комнату. Теперь можно и отдохнуть, решил он.

Вот только отдыха не получилось.

В дверь постучали. Вежливо.

– Кто? – грозно, как и подобает рыцарю, рявкнул Илья.

– Прошу меня простить великодушно, мой господин, – раздался с той стороны незнакомый мужской голос. – Здесь владетель наш Мислав…

– И что с того? – перебил его Илья прежним недовольным тоном. – Я не желаю никого видеть, тебе ясно? Устал с дороги.

– Простите, мой господин, но тут такое дело… Я лошадок ваших обиходил. Почистил, корма задал… Вы ж меня потом за них спросите…

– Спрошу! – рыкнул Илья.

– А мне и сказать нечего будет! – жалобно проблеял конюх. – Владетель-то наш храбрый, дай боги ему удачи, распорядился всех лошадок из конюшни забрать. И ваших тоже. Взамен велел своих оставить, да только они не так хороши. По правде сказать, совсем плохонькие лошадки, а одна так и запалённая вовсе…

Илья рывком распахнул дверь. Так резко, что конюх даже отшатнулся и рукой прикрылся: вдруг ударит грозный рыцарь.

Илья, понятно, бить его не стал.

– Дальше говори! – велел он.

– Ежели ваша милость против лошадок отдавать, вы б сказали о том владетелю нашему. Может, он тогда и не станет…

Илья понимал: решать надо быстро. Прямо сейчас.

– Как скоро владетель велел готовить лошадей? – спросил он.

– Немедля. Как поедят, сразу поедут… – Голос конюха дрожал. – Я не виноват, ваша милость, владетель же…

– Не бойся, – успокоил его Илья. – Ты всё правильно сделал, на вот держи. – Илья сунул ему пару монет. – И сделай-ка, парень, вот что: заседлай лошадок наших и жди.

– Ох, ваша милость! Владетель…

– Ничего тебе владетель не сделает! – заявил Илья. – Он же сам велел: лошадей седлать. Вот и седлай. Да поторопись! Без награды не останешься. Бегом!

Парень сжал в кулаке монеты и припустил к лестнице. Илья понадеялся, что по пути к конюшне слугу никто не остановит. Чай не дурак оказался, раз сообразил, что первым, кто поутру подвернётся под руку разгневанному пропажей лошадей рыцарю, будет он, конюх…

– Пипка, вставай, Мислав здесь.

Девка ахнула, прикрыв рот ладошкой.

– Не бойсь! Уйдём, не впервой! – подбодрил Илья, поспешно облачаясь в доспехи. – Давай пошевеливайся.

Окошко в комнате было узкое: Илье только-только протиснуться. До земли – сажени две. Даже прыгать высоковато, а вещи бросать – точно нашумишь. Хорошо, что выходит окошко укромно: к стене какого-то сарая.

Первым делом Илья спустил на верёвке Пипку. Потом сумки. Дело нехитрое. Продеть верёвку под ремень, опустить аккуратно, потом верёвку вытащить – и следующую. Благо длина у верёвки была достаточная: локтей двадцать. Как раз хватило.

Когда поклажа оказалась внизу, Илья перекинул верёвку через потолочную балку, не без труда протиснулся в окошко и соскользнул на землю. Верёвки немного не хватило. Пришлось один конец выпустить, но полсажени – это не две. Спрыгнул беззвучно. Тем более что земля от дождя размокла.

На нижнем этаже окошек не было, но и без них слышно было: дружина владетеля ужинает.

Вопрос: вся ли?

Нет, не вся. Одного бойца видно уже отсюда. Хорошо, что сам он Илью видеть не мог. Это во дворе пара факелов горит, а в щели, куда они с Пипкой спустились, темным-темно.

– Жди здесь, – велел Илья «оруженосцу», вынимая из налуча оружие и привычно набрасывая тетиву.

Лук на расстоянии надёжнее меча, а стрел у Ильи – в избытке. В поклаже, что на конюшне осталась, сотня с хвостиком.

Смерть свою, возникшую из темноты, двое оставшихся во дворе дружинников так и не увидели. Одного Илья свалил стрелой в переносицу, второго – в горло.

Вложив лук в налуч, он ухватил убитых и уволок в щель, из которой появился.

Теперь конюшня.

Там работали двое. Местные конюхи, с одним из которых Илья уже был знаком. Третий, по виду дружинный отрок, присматривал. Воина Илья убил, а конюхам объявил негромко:

– Ни шагу и ни звука, если хотите жить.

Шагнул к незнакомому конюху, приложил разок. Хватило. Знакомому сказал:

– Седлай последнюю и вьючь, я сейчас.

Во дворе ничего не изменилось. Потрескивали факелы, дружинные лошади, не рассёдланные, занимались делом у кормушек.

Когда Илья с Пипкой и вещами снова появился в конюшне, их кони уже были готовы. Осталось только приторочить груз.

– Держи! – Илья щедро сыпанул парню серебра, а потом ударил. Коротко и точно. Бровь у конюха лопнула, хлынула кровь.

– За что? – ойкнул тот.

– Чтоб жив остался, – пояснил Илья. – Ложись-ка рядом с дружком, лежи тихонько, и никто не узнает, что ты мне помог.

Во дворе Илья спешился, распахнул ворота пошире, потом выдернул факелы, что торчали из держалок у входа, и швырнул в лошадиные кормушки. Сухое сено вспыхнуло вмиг. Илья еле успел вскочить в седло.

И сразу стало весело. Взметнулся вверх огонь, заржали испуганные лошади. Часть сразу устремилась в открытые ворота, остальные заметались по двору…

Илья не стал ждать, что будет дальше. Дал шенкеля жеребцу, и через несколько мгновений всё поглотила ночь.

Тьма была непроглядная. Для людей. Лошади дорогу находили легко. Правда, не спешили. Но Илья полагал: можно не торопиться. Их кони успели и отдохнуть немного, и поесть, а Миславово воинство – только с дороги. Да и лошадей им собирать придётся. И успокаивать. С кормушками хорошо получилось.

Илья был доволен. Ловко он из ловушки вывернулся. И не только потому, что удачлив, но и сам молодец.

Спустя некоторое время дождь окончательно прекратился. Тучи разошлись, даже луна показалась. Теперь и Илья мог видеть тракт. Хотя смотреть особо не на что. Грязюка и грязюка. Так, а это там не костерок меж деревьями?

Точно. Костёр. Ну-ка…

– Собеслав ответил, – сообщил Владимир, широко улыбаясь. – Выразил самое искреннее ко мне уважение, но при этом не преминул пояснить, что владетель Мислав внутри подвластных ему земель обладает полным судебным правом и если твой сын каким-то образом оказался на его земле и совершил преступление, то судьба его – целиком во власти владетеля.

– Мой сын? – поднял бровь Сергей Иванович.

– Да. Так он ответил. Илия, сын Серегея. Хотя я писал о своём гридне Илье. Ещё предложил отправить посла к самому владетелю Миславу.

– И ты?..

– Он предложил мне, – Владимир улыбнулся ещё шире, – великому князю, кесарю и хакону, отправить посла владетелю. Как если бы чей-то дурной холоп нагадил тебе, а его хозяин вместо того, чтобы выдать тебе холопа головой или заплатить виру, предложил обсудить обиду с холопом.

– То есть ты не пошлёшь человека к Миславу? – уточнил Сергей Иванович.

– Нет! – отрезал великий князь, и Духарев подумал, что очень правильно было ему с сыновьями взять дело в собственные руки.

– Время послов закончилось! – заявил Владимир. – Наступило время мечей. Выступаем через две седьмицы.

– Не дожидаясь заморозков? – уточнил Сергей Иванович.

– Именно так. Мы ударим, когда враг не ждёт. Как мой отец.

– Но «Иду на вы» отправлять противнику не станем? – уточнил Духарев.

– А зачем? Когда Собеслав увидит наши знамёна, думаешь, он не сообразит, для чего мы пришли?

– И для чего же? – с интересом спросил Духарев.

Ему и впрямь было любопытно, как великий князь поступит с хорватами.

– Как любит говорить мой воевода Сигурд: мы приходим, чтобы чужое сделать своим. Но эти земли нам не чужие. Моему отцу они кланялись данью, поклонятся и мне. И я буду к ним милостив. К ним, но не к оскорбившему меня Собеславу и его владетелю Миславу. Этот будет твоим, я обещаю!

И Духарев вновь похвалил себя за предусмотрительность.

Если начнётся война, Мислав точно не оставит Илью в живых. И Владимир это должен понимать. Возможно, и понимает.

Неужели он сознательно хочет избавиться от того, кого вынужден был причислить к старшей гриди без положенной личной клятвы?

Нет, вряд ли. Владимир хитёр, но не подл. Просто в настоящий момент оставшиеся хорватские земли для него важнее Ильи. А если за жизнь гридня будет взята подобающая вира, то и честь великого князя не пострадает. Что такое жизнь одного человека, когда речь идёт о целом княжестве?

Тот же воевода Сигурд наверняка согласился бы с подобной логикой. Особенно если жизнь – не его, а долю в общей добыче он наверняка получит.

Хочется верить, что братья встретятся с Миславом раньше, чем начнётся война. А уж если эта встреча произойдёт, то можно не сомневаться: выдать владетеля Духареву у великого князя вряд ли получится.

Завтракали вместе: Илья, Пипка и монахи.

Говорили о вере. В частности, о беспокоившем Илью: как заповедавший «Не убий!» Господь относится к воинам? Терпит ли, как властитель палача? Или всё же одобряет, несмотря на заповедь? И можно ли рассчитывать на божью защиту, если ты столкнулся со злыми силами? Например, с тем же Сварогом и его жрецами-колдунами? Защитит ли Господь Илью, если даже его прямой слуга, монах Иоаким, на такую помощь явно не рассчитывает? Иначе бы не прятал свой крест под рубахой.

– Ты прав, рыцарь, – признал монах. – Господь наш не велит проливать кровь. Нам, монахам, не велит. Но кровь бывает не только чужая, но и своя. Свою кровь Господь наш Иисус пролил ради спасения нашего. А что это значит?

– Что человека можно убить, – ответил Илья. – Ну так это я и без тебя знаю. Убить – дело нехитрое.

– Ты не понял, – возразил монах. – Если, к примеру, меня убьют, ничего это не значит. Я просто умру. Но если я пролью кровь ради Христа, то буду спасён. Вот почему я прячу крест. Зазорного в этом нет, ведь я несу Слово Божие, и это главное. А если меня убьют и моя смерть не послужит обращению язычников, то это будет всего лишь моя смерть.

– Понимаю, – кивнул Илья. – С тобой понятно. А как со мной?

– Ты – воин, – сказал Иоаким, – ты – рыцарь. Я не могу сражаться за Веру с оружием в руках. Я монах. Я не должен брать в руки оружие и проливать кровь. А ты, рыцарь, можешь и должен. Разве ты не клялся в этом, когда тебя посвятили?

Честно говоря, Илья не очень помнил, в чём именно он клялся, когда Болеслав наградил его гербом и прочим, но кивнул. Монаху виднее.

– Ты – рыцарь, значит, долг твой – сражаться за Веру. Проливать за неё кровь и даже погибнуть, если потребуется.

– Ну, убить меня – дело непростое, – не без самодовольства заметил Илья. – Я хороший воин, монах. Очень хороший.

– Ты – воин, – сказал Иоаким. – Этим всё сказано. Истинный рыцарь не тот, кто убивает, а тот, кто сражается на правой стороне и готов пролить кровь за торжество правды. Ведь каким бы хорошим ни был воин, он всё равно может быть убит и понимает это. Согласен?

Илья кивнул. Сказано было верно. Оставался вопрос, какую сторону считать правой, но тут уж каждый решает сам. И какая сторона правая для Иисуса Христа – тоже понятно. Если речь идёт о язычниках. А что будет, если русы схватятся с теми же лехитами? Тогда как?

Впрочем, такие вопросы Илью сейчас не очень беспокоили. Он хотел для начала с самим собой разобраться.

– Есть три разряда людей, – сказал Иоаким. – Монахи, воины и крестьяне. Мы, монахи, воины Духа, вы – воины клинка, а крестьяне, они существуют для того, чтобы давать нам необходимое. Они рождены для того, чтобы трудиться в поте лица своего, как заповедано было изгнанным из рая. Господь наш дарит Спасение и им, но это трудный путь, потому что жертва крестьянина невелика и пролитый пот не искупает грехов человека. А вот готовность пролить кровь ради Святой Веры – это совсем другое! – Тут Иоаким воодушевился, глаза его заблестели: – Кто прольёт кровь ради Господа, тот сам уподобляется Ему, Пролившему Кровь на Кресте! Сражаясь за Веру, ты не смерть несёшь, а жизнь! Жизнь Вечную! Понимаешь?

Илья снова кивнул. Слова монаха ему понравились. Очень понравились! Это ведь как получается: убивает Илья или нет – уже неважно. Если он сражается за правое дело, то главное – его готовность умереть. Но умирать ему при этом не обязательно: ведь если он умрёт, то и сражаться станет некому. Следовательно, Господь требует от него не умереть, а наоборот – жить и сражаться. А поскольку сражаться и побеждать, не убивая врагов, невозможно, то насчёт заповеди «Не убий!» Илья может не беспокоиться. Пока он на правой стороне.

– Защищай Веру, защищай слабых, защищай справедливость, – продолжал наставление монах. – Сражайся за правду, и Господь пребудет с тобой, и душа твоя избегнет адского пламени!

Илья улыбнулся. Сказанное было ему привычно. Всё как батюшка учил. Не обижай женщин, детей…

Илья поглядел на Пипку. Та слушала открыв рот. Заворожил её монах. Есть в нём сила, есть. Слушаешь – и веришь ему. Может, потому что он сам верит?

Нет, не зря они встретились. Важно получилось. Не иначе Бог пособил.

Однако времени терять тоже не следует. Надо собираться в путь. Но за науку следует отплатить.

В должниках Илья ходить не любил, потому взял один из кошелей, протянул монаху:

– Прими от сердца!

– Не нужно. – Иоаким отодвинул серебро. – Благодарю, но не возьму. Бог нас прокормит и люди добрые.

– Как знаешь. – Илья не стал уговаривать. Предложил другое: – Я был бы рад снова тебя увидеть, святой отец. И не просто увидеть, а пригласить в гости. Есть у меня отчина, городок Моров на пути меж Киевом и Черниговом. Если что, добрые люди подскажут. Приезжай… приезжайте, – поправился он, глянув на второго монаха. – Если меня не будет, скажешь наместнику, что ты – мой гость, а священнику моему, отцу Евлалию, что я тебе доверяю. Язычников у нас много. Иные хоть и крещёные, но… – Илья махнул рукой.

– Понимаю, – кивнул Иоаким. – Ты ведь и сам такой.

Илья шевельнул бровью: не ожидал. Но не рассердился.

– Поясни! – потребовал он.

– Не сейчас, – отказался Иоаким. – В другой раз. Долгий это разговор, а ты торопишься. Пока сам думай.

– А будет он, другой раз?

– А это как Бог положит, – ответил монах. И перекрестил Илью, благословляя: – Господь с тобой, добрый человек! Мир тебе!

«Ага, – подумал Илья. – Мир. Мне. Воину. Как же!»

Но ловить монаха на противоречии не стал. Поднялся, помог Пипке взобраться на мерина, сунул Владко припасённое яблочко, приласкал ладонью и словом и без помощи стремени взлетел в седло.

– Рыцарь! – окликнул Илью монах по-латыни. – Как ослабнет душа, ты сердцем Бога Всемогущего позови молитвой: Отец Наш, пребывающий на небесах… Сердцем позови, слышишь?

Жеребец, соскучившийся по движению, без понуканий двинул к тракту. Остальные лошади – за ним. Илья оглянулся: Пипка держалась в седле намного уверенней, чем раньше. Учится понемногу. Это хорошо. Дорога впереди неблизкая и непростая. Так думал Илья, но ещё не догадывался, насколько она будет непростая. Потому что не знал о том, что, пока он дрых на лесной полянке, владетель Мислав не спал.

Узнав о том, что хитрый купчик обманул и ненавистный рус был у владетеля, считай, в руках, Мислав пришёл в ярость.

Спасло купчика только то, что успел спрятаться. Миславу же было не до поисков. Он даже убитых дружинников, вопреки собственному обыкновению, не стал хоронить лично. Оставил это дело на хозяина корчмы. Ему же доверил раненых, пообещав спросить строго, если что.

Хозяин рассыпался в заверениях и благодарностях. Боялся, что придётся отвечать за то, что дал ночлег владетелеву врагу. Может, и пришлось бы, но Мислав спешил и корчмарь был ему пока что нужен. Как собрали лошадей, своих и чужих, и набрали припасов на дорогу, сразу тронулись.

Не всё сразу. Десятка два, во главе с владетелем, на более свежих лошадях, налегке ушли вперёд. Остальные – следом. С припасами, не спеша. Сейчас для Мислава главное – догнать руса. У того четвёрка лошадей, причём отличных. Но толком не отдохнувших. Да и ночь к тому же. Не разгонишься.

Владетель рассчитывал: на следующем постоялом дворе враг точно остановится. Там его и возьмут. Главное, чтоб лошадки не подвели.

О всадниках владетель не беспокоился: люди крепче животных. Сам же Мислав усталости и вовсе не чувствовал. Его сжигал гнев. Вместо того чтобы правильно сдохнуть, принеся Миславу серебро и уважение, ненавистный рус погубил множество людей и оскорбил богов. Причём, зная жрецов, Мислав даже не сомневался, что ответственным за святотатство объявят его, Мислава. И это в то время, когда поддержка вольных людей нужна ему, как никогда ранее. К тому же рус не только унизил Мислава, но и ограбил. Если владетель его не догонит и не покарает, то не только не вернёт себе уважения вольных, но и не на что будет купить поддержку сильных. Даже собственные дружинники могут уйти, если сочтут, будто Мислав – неудачник. Тогда останется только бежать, бросив и наследственные земли, и замок, бросив всё, потому что князь Собеслав не преминет воспользоваться его, Мислава, слабостью. Приберёт земли Мислава к рукам, а его бросит подачкой князю русов.

Владетель не сомневался: так и будет. Потому что он сам поступил бы именно так. Да, так и будет. Если Мислав не сумеет догнать и взять проклятого руса и вернуть себе украденное. Тогда повоюем. Руса подрезать немного, чтоб больше не рыпался, и отдать сваргам. Серебром поделиться с лехитами и получить поддержку князя Мешко и его воинственной жены. Можно даже пообещать принять их веру…

Пообещать или принять на самом деле?

Тоже вопрос. Безобразия, которые вытворял христианин-рус на капище, подточили веру самого владетеля в старых богов. Однако если Мислав крестится, это может не понравиться свободному люду. А уж жрецам точно придётся не по душе. Начнут подзуживать против Мислава народ… Хотя и тут есть варианты. Например, дать понять, что принял Христа не взаправду, а лишь из хитрости…

В общем, стоит подумать, как лучше. Но – после. Сейчас главное: взять руса.

Мислава гнала ярость. Дружинных – тоже. Рус – кровник. Убить успел многих.

Все спешили, однако к нужному месту добрались только к рассвету. Темнота, скверная дорога…

Постоялый двор был крепким. Маленький острог. А как иначе? Здесь не городок, даже не село, просто дом у дороги.

С той стороны ограды отозвались не сразу. Вернее, сначала просто облаяли. Потом обругали уже человеческим голосом. И только узнав, что прибыл не кто-нибудь, а сам владетель Мислав, открыли ворота.

Хозяин, мрачноватый, заросший, разбойного вида, шуганул собак, поклонился нехотя, по сути просто кивнул, буркнул:

– Щас чё разогрею, – и пошагал в дом.

Рук под стремя не подставил, даже коня не принял.

– Взять, – скомандовал владетель.

Двое дружинных тут же догнали, зажали конями.

Бородач только хрюкнуть успел:

– Вы чего, эй… – А на шее уже петля, и волокут обратно.

Кинувшихся на подмогу хозяину псов отвадили плетьми.

Бородача бросили в грязь мордой, подержали чуток, потом ослабили аркан, позволяя встать.

– Эй, вы совсем…

Удар плетью:

– К владетелю обращаться «мой господин» или «великодостойный»!

– Да я… Ай! Ай!

– Довольно, – остановил Мислав вразумлявшего дружинника. – Рус в доме?

– Какой рус?.. Ай!

Тут терпение владетеля закончилось. Двинул булавой по макушке, и бородач повалился обратно в грязь. И больше не поднялся.

– Вы – в дом! Вам – конюшня и остальное! Вы четверо – со мной. Двое прикрывают, двое стрелы наложить! Бить по ногам!

Наученный горьким опытом Мислав приготовился к тому, что рус попытается удрать. И встретить его следует должно.

Увы! Руса на постоялом дворе не оказалось. Четверо мужиков, шесть баб и сворка детишек. Все – здешние.

Однако то, что руса здесь нет, владетель понял раньше, чем обыскали дом и выгнали во двор всех его обитателей. Понял, когда посланные проверить конюшню появились, разводя руками.

Коней, его собственных, Миславовых коней, уведённых русом, не было.

Получалось, рус до постоялого двора так и не добрался. Или мимо проехал.

Но это вряд ли. Это ж коней совсем заморить.

И где он тогда?

– В лесу заночевал, – предположил кто-то.

Миславу мысль показалась верной. И здравой. Что дальше?

Надо думать.

Если рус ухитрился в темноте обнаружить погоню и пропустить её мимо? Тогда он знает, что Мислав впереди, и вполне может обойти постоялый двор лесом. Чаща здесь не настолько дремуча, чтоб её верхом не пройти.

Но это если знает. Если он сидел у дороги и слушал.

Но допустим. Что дальше? Рус хитёр. С него сталось бы: дождаться, пока Мислав проедет… и вернуться обратно в посёлок. И что-то подсказывало: там его вязать не станут. И купцы, и хозяин корчмы наверняка обижены на своего владетеля, который силой и без возмещения забрал всех лошадей. Хотя нет, если рус решил бы возвращаться, то натолкнулся бы на второй отряд…

Но он мог бы пропустить оба!

Хотя почём ему знать, что Мислав разделил дружину?

Владетель потёр лоб. Думалось плохо. Всё же он изрядно устал, да и годы берут своё: пятый десяток.

Ох и ловок этот рус! Мислав даже не жалел, что не посадил его на кол, как собирался сначала. Этот воин достоин лучшего. Эх, будь у Мислава такой сын, такой наследник! Не только силён, но и сообразителен. Надо же! Прикинулся лехитским рыцарем. Даже герб себе нарисовал. А ведь совсем ещё молодой, даже усы толком не пробились. Даже жалко, что придётся его убить. Но убить придётся. Если его снова отдать сваргам, а он опять сумеет от них удрать…

Но сначала надо его поймать.

Мислав провёл влажными от дождя ладонями по лицу. «Думай, владетель, думай. Неужели ты не сумеешь перехитрить безусого мальчишку?»

Так… Если рус вернулся в посёлок, ухитрившись не напороться на второй отряд, то поймать его вряд ли удастся. Слишком много времени потеряно. Значит, об этом и думать не надо.

Если он не стал возвращаться, тогда две возможности. Он ехал всю ночь, опередил Мислава и даже ухитрился не загнать лошадей. Обогнал и не заехал сюда, на постоялый двор, хотя бы для того, чтобы поесть и покормить коней.

Даже если так, то продолжать погоню нельзя. Надо дать роздых лошадям и людям. Да и самому владетелю стоит немного поспать. Если рус проехал мимо постоялого двора, то ему всё равно придётся остановиться и отдохнуть. И спать он будет под крышей, а не под дождём на сырой земле. В таких условиях трудно отдохнуть как следует. И у Мислава появится небольшое преимущество.

Но допустим, рус заночевал в лесу. Тогда он сейчас едет сюда, и это – наилучший вариант. Тогда просто. Выставить дозоры и ждать. Приказать десятникам выделить толковых людей и определить порядок смен. А Миславу и остальным дружинникам – поесть и отдыхать. На сухом, под крышей. Ждать, скажем, до полудня. Если за это время рус не появится, двигаться дальше. Второй отряд Мислава тоже должен подтянуться как раз к этому времени. Оставить их здесь. Пусть тоже отдохнут, а заодно приглядят за дорогой. Если рус всё же вернулся в посёлок, но планов не изменил и направляется домой, то второй отряд примет его здесь. Да, так и следует поступить. Решено. Мислав принял решение, и сразу отлегло от сердца. Никуда рус не денется. Это земля Мислава. Его отчина. Чужаку не уйти.

Хозяин постоялого двора очухался, завозился в грязи. Живучий.

Или Мислав староват стал? В прежние времена он булавой не то что темя – лоб прошибал.

Владетель дождался, пока тот задерёт окровавленную рожу в маске из липкой грязи, рявкнул:

– Коней обиходить, людей накормить! И шевелись, не то велю порубить на куски и скормить твоим же свиньям!

– Да он и сам – как свинья! – крикнул ктото.

Дружинные захохотали. Мислав тоже улыбнулся. И впрямь. Как свинья. Впору ободрать и зажарить.

И поехал дальше, не заметив, каким лютым взглядом обжёг его хозяин постоялого двора.

– Ну вот, – сказал Илья, оборачиваясь к Пипке. – Скоро передохнём, я уже дымок чую.

Пипка слабо улыбнулась. Держалась она в седле из последних сил. Силой воли. И воля у неё была. Кто бы мог подумать: девка-холопка, сирота… И такая крепость. Удивительно. Во всяком случае, Илью она удивила. Он думал, придётся её как груз везти, а она сама в седле держится. Правда, и Илья её жалел. Ехали шагом, останавливались раза три. Не то уже давно приехали бы.

Кони тоже нуждались в заботе. Их бы почистить да в конюшню и накормить…

Илья тоже от горячего не откажется. И чтоб с неба на голову не капало.

Ну да немного осталось. Ещё один поворот, и…

Угадал. За поворотом – вырубка, небольшое поле, несколько копёнок сена, за полем – высокая чёрная ограда, крыша дома, клубы дыма над продухом. Тепло, сухость, горячая еда. Совсем близко…

Но туда Илье не добраться.

Потому что между постоялым двором и Ильёй – аж четверо всадников с луками наготове.

Илья вздохнул. Попался. И глупо. Обидно.

К оружию он не потянулся. Слишком много стрелков. Четверо впереди. И сзади тоже не меньше двоих: Илья услыхал топоток копыт за спиной, когда его собственные кони остановились.

Что можно сделать?

Прямо сейчас в драку – никак. В четыре лука из него вмиг ёжика сделают. Иголками внутрь.

Попробовать поднять коня на дыбы? Тогда Илью нашпигуют те, кто сзади. Вдруг заныло место, куда когда-то угодила стрела Соловья.

А если коню под брюхо – и в лес?

Нет, не получится. Место здесь уже открытое. С тридцати шагов даже так себе стрелок по зайцу не промахнётся. А Илья, он покрупнее зайца. Да и стрелки, похоже, не из плохих. Судя по тому, как держатся. Луки и наконечники отсюда не разглядеть, но понятно, что не на зайца. Раз ждали его, Илью, бронного воина, то наверняка подготовились.

Что остаётся? Только смирно ждать, когда подъедут поближе. А там меч в руку, коня вперёд, и стрелять уже не рискнут. Побоятся по своим попасть…

Может, и получится. Тем более другого выхода нет. Сдаваться нельзя. И сдаваться Илья не будет. Если снова повяжут, тоже конец. Но долгий и неприятный. Лучше уж сразу, в бою…

«Помоги, Господи!»

– Кто таков?

Илья удивился. Был уверен, что ждут именно его. И уже узнали. Неужели повезло?

Хотя темновато уже. С тридцати шагов лиц не разглядеть.

– Рыцарь гербовый князя Болеслава Храброго! – крикнул Илья, изобразив лехитский акцент. И повернул коня, чтобы стал виден прицепленный к седлу щит с сапогом. Что на гербе, они точно не разглядят. Но то, что герб есть, возможно.

– С коня долой! – последовал приказ.

Выбора не было. Четверо лучников впереди и не меньше двух – за спиной. И ещё за спиной Пипка, которую свалят наверняка. «При любом раскладе», как выражается батя.

Илья спешился. А что делать?

«Пока живу – надеюсь»[22], как говорят ромеи.

Один из стрелков убрал лук в налуч. Подъехал. Умный гад. Сбоку подъехал, так, чтоб стрелкам не помешать.

И всё же оплошал. Когда между ними осталось шага три, Илья изо всех сил хлопнул Владку по крупу. Тот шарахнулся, на мгновение прикрыв Илью от лучников, а сам Илья метнулся к всаднику, ухватил за ногу и рванул, сдёргивая с седла. Приложил кулаком в скулу, выхватил лук из налуча и пук стрел из колчана…

… И сильнейший удар в живот швырнул его наземь.

«Вот теперь всё, – подумал Илья, глядя, как опрокидывается на него серое сумеречное небо. Вдохнуть он не мог, да и не пытался. – Кто это меня так?»

Хотя какая разница?

Какие-то люди замельтешили вокруг. Вдохнуть по-прежнему не получалось. Оно и к лучшему – помереть вот так вот, легко. Родню только жаль. Батюшку, матушку… И Пипку. Худо жила девка, а хорошо не будет. А Илья-то обещал…

Илья прикрыл глаза. «Прими, Господи Боже мой Иисусе Христе, мою душу грешную…»

Не принял Господь.

Мощный рывок. Кто-то с медвежьей силой ухватил Илью, поднял и ударил в грудь. Будто дубиной врезал. Всё внутри перетряхнуло. Даже бронь не уберегла. Воздух с сипом «а-а-а-а…» пошёл в лёгкие.

Илью скрутило болью в приступе кашля… Не отпускало долго. Когда наконец чуток Илья начал что-то соображать, то понял: тот, кто ударил Илью, всё это время держит его, считай, на весу и что-то говорит… Непонятное, потому что в ушах звон.

Да какая разница? Быстро умереть не получилось. И уже не получится. Этот – здоровый какой! Такого не завалить. А ещё слабость накатила, не отпускает…

Илья попытался сказать что-то… обидное. Но снова закашлялся.

Но на этот раз отпустило быстрее. И в глазах прояснилось. И слух тоже.

– … Дыши, дурень, дыши! Ну и напугал ты, Илюха! Вот помер бы, что б мы бате сказали?

Илья вскинул голову. Слишком резко. Закружилось всё, поплыло…

– Славка?.. – просипел он. – Ты как тут? Откуда ты взялся?

– Откуда все люди берутся! – Богуслав засмеялся. – Ты дыши аккуратно, братик. И не дёргайся. Крови во рту нет? Прилетело тебе неслабо, а и я добавил с испугу… Рёбра-то не железные. Касым, помоги-ка… Сейчас к Лучинке тебя, глянет, скажет, чего и как…

– Славка… Там девка со мной… Не обижайте.

– Девка? Это с тобой девка, что ли? – Богуслав захохотал. – Вот ты молодец! Я с Тёмкой поспорил, что ты сам выкрутишься, по обыкновению своему. Но что по тому же обыкновению ещё и девку с собой прихватишь… Вот с этим не догадался.

– Спорили на что? – просипел Илья, пытаясь самостоятельно переставлять ноги.

Получалось не очень. И дышать было больно. Но кабы мог – хохотал бы от счастья.

Братья! Приехали за ним! Выручать! Прямо в серёдку хорватского княжества!

– На желание мы спорили. Ты не болтай пока, Илюха. А то помрёшь – знаешь, как обидно будет!

Это случилось неожиданно и для русов, и для хорватов.

– Добрались! – заявил Богуслав, когда лес внезапно поредел. – Переночуем под крышей.

– А что тут? – спросил Артём.

– Да разбойничек один постоялый двор держит. И земля вокруг – тоже его. А подальше – ещё одно подворье. Там у него родня и холопы. Удачливый ублюдок.

– Откуда знаешь, что разбойник?

– Да тут через одного разбойники, – засмеялся Богуслав. – Но на самом деле Джозо про него рассказал. Папаша – из знати, а мамка – наложница. В общем, не признал его отец. Не успел. Поймал стрелу не вовремя. Так и остался ублюдком. Такому здесь только в разбойники, потому что землю пахать важность не позволяет. Да нам какая разница? Главное – дом у него большущий и прочие строения тоже. И припасы найдутся, если есть чем заплатить. Так что будет вся наша гридь нынче под крышей. Вон, печи уже дымят. Небось обед на подходе. Наш обед, кстати.

– Или не наш, – задумчиво проговорил Артём, присматриваясь. И вдруг негромко, но резко: – Дружина, стой.

Первые тут же остановились. Команда князя поползла по цепочке воинов, и вскоре встала вся колонна.

Десятники подтянулись поближе, ожидая новой команды, но князь не спешил. Разглядывал обширный постоялый двор, присоседившийся к тракту. Оттуда ведь тоже могли увидеть русов. Не всех. Десяток, не больше. Остальных пока что прятал лес.

– Отряд на подходе, – сказал князь уличский. – С той стороны выезжают. Десятка три. И это не купцы.

– Не купцы, – согласился Богуслав. – Вои конные. Идут небодро. Устали лошадки. Хорваты? Борх, что скажешь?

Командир хузарской сотни прищурился… Но покачал головой.

– Не разглядеть, – пожаловался он. – Далековато.

– А их встречают, – заметил Артём.

Точно. Ворота постоялого двора растворились, и на дорогу вышло несколько человек. Один помахал подъезжающим. Те отреагировали. Кони пошли веселей.

– Нас увидели, – сообщил Борх. – Сбегать узнать, что за люди, или сразу бить?

Артём поглядел на брата.

– Сразу бить я бы не стал. – Богуслав привстал на стременах, пытаясь разглядеть знамено в руках одного из подъехавших воев, но ветра не было, и знамено висело мокрой тряпкой. – Опять-таки неизвестно, сколько их там, внутри.

– А сколько б ни было, все наши! – Борху хотелось драки.

– Мы не в степи, – осадил сотника Артём. – На стены я вас без нужды не поведу. Славка, что ещё посоветуешь?

– А давай просто подъедем поглядим, – предложил Богуслав. – Вот сразу всей силой и подъедем, чтоб не искушать. И поглядим, что дальше будет.

– Не возражаю, – согласился князь уличский. – Гридь!

Колонна вновь пришла в движение, вытягиваясь из леса и по мере выхода на простор перестраиваясь из «попарно» в «по трое». До постоялого двора им оставалось шагов триста – триста пятьдесят. Уже и стрелу добросить можно, если умеючи.

При виде отряда русов неизвестные вои засуетились. У ворот на короткое время возникла толчея, хотя русы двигались без спешки и за оружие не брались.

– Ого! Ворота затворяют! – воскликнул Богуслав. – Не иначе испугались!

– Надо было их с налёту! – огорчился Борх.

– Может, и надо было, да поздно теперь, – равнодушно произнёс Артём. – Борх, всем стоять. Маттаха ко мне.

– Значит, так, родич, – сказал князь уличский юному Машеговичу. – Езжай туда, узнай, кто такие. Если спросят, кто сами, скажи, что хузарская сотня из Саркела. Наёмники… Чьи? – обернулся он к Богуславу.

– Маркграфа Брауншвейгского Бруно.

– А поверят? – усомнился Артём. – Христианский правитель нанимает иудеев…

– А пусть проверит, – беспечно отозвался Богуслав. – Чем невероятнее…

– … тем скорее поверят, – подхватил Артём. С братом они мыслили одинаково, потому что учителя у них были одни. – Иди, Маттах. И не наглей там.

– Это как получится! – задорно крикнул хузарин и галопом – к постоялому двору.

– Вылитый Йошка в молодости, – заметил Богуслав.

– Ага, – согласился князь уличский. – Нахалёнок. Надеюсь, стрелой его там за дерзость не угостят.

– Не посмеют, – сказал Артём. – Мы-то рядом.

Потом был пир. Хозяин не поскупился: угощал бесплатно. Правда, за выпивку денег попросил. Сказал: иначе разорится.

Было весело. Илья уж и забыл, как это – с родными за столом сидеть, в тепле, в безопасности.

Как всё хорошо закончилось. Для всех. Илья глянул туда, где за отдельным столом сидели женщины. И Пипка с ними. Сдержал слово Илья.

– … наложниц трое, а жену брать больше не хочет, – уловил Илья обрывок разговора. – По Элде тоскует.

Это Маттах об отце своём рассказывает.

Илья об Элде, последней жене славного хузарина, много историй слыхал. Была она нурманкой и, говорили, воином изрядным. И погибла как воин. В бою. Вернее, в битве большой, когда великий князь Святослав с ромеями за власть над дунайской Булгарией бился.

Вот уж жена была так жена. И в походах рядом, и в бою. А в постели небось тигрица…

Илья вздохнул. Опять вспомнилась Жерка. Запала в память хищная Соловушка.

– … Любил он её.

Это уже Богуслав.

– Любит, – поправила мужа Лучинка.

Вопреки обычаю она сидела рядом с мужчинами. Илью это не удивляло. У них в роду как раз так и заведено. Только если у Артёма в тереме гостевали, то женщины отдельно садились. Будь иначе, Доброслава, княгиня уличская, Артёмова жена, не поняла бы. Оскорбилась. Она в обычаях строга, Доброслава, внучка Свенельдова.

Илье Доброслава не нравилась. Поначалу глядела на приёмного сына как на мышь в кладовке. И что такое это смердье отродье тут делает?

Мужу, понятно, не противилась. Это ведь тоже не по обычаю. Может, потому Артём Илью к себе и не взял, а батюшке с матушкой отдал?

Доброслава… Вот кто в постели небось лягуха лягухой.

– У нас в роду все однолюбы! – заявил Маттах. Безусое лицо хузарина раскраснелось: вина он изрядно принял. – Вон Йонах тоже. Сколько лет с одной женой живёт!

– Ага, щас! – ухмыльнулся Богуслав. – Попробуй он ещё кого завести, ух сестрёнка ему бы устроила!

– По христианскому обычаю жена должна быть одна, – произнёс Артём.

С интонациями Доброславы, как заметил Илья.

– То-то ты, брат, ни одной красивой девки не… – начал Славка, но осёкся, вовремя угадав, что Артёму неприятно. Обижать брата Богуслав уж точно не хотел.

Они были совсем разные, Артём и Славка, но оттого относились друг к другу ещё более бережно. Чтоб ни делом, ни словом даже нечаянно не задеть.

– Эй, однолюб! – хлопнул он по спине Маттаха. – А где твоя жена? Вроде по годам твоим да по обычаю вашему уже пора?

– А не нашёл пока! – ухмыльнулся хузарин. – Ищу пока, пробую. То одну, то другую. Вон как Илюха.

– Да уж, Илюха у нас по этому делу резов! – согласился Богуслав. – Даже в темнице, в цепях, ухитрился девку найти и влюбить. Гляньте, как она глазками на него стреляет. Любовь, родич, она даже замухрышку в красотку превратить может. А уж если та и прежде красоткой была… – Славка одной рукой обнял Лучинку, а другой сграбастал серебряный «счастливый» кубок, который возил с собой уже не первый год. – За любимых наших, братья! И за матушку нашу, Сладиславу! Пусть не будет им печали ни от родных, ни от чужих!

За дальним столом тоже подняли чаши. Но – за своё.

Веселилась дружина. А что б им не веселиться? Они живы и сильны, пьют, едят, веселятся, а вороги их – волчья сыть да воронья снедь. Чем не повод для радости?

Ещё неплохо бы добычу кой-какую в седельные сумы положить, но это уж как получится. Тем более что у доброго князя дружина голодной не бывает, а Артём – князь добрый, пусть и строгий.

Илья покосился на старшего брата. Нет, не веселится. Чару осушил, поставил. Сидит, брови чёрные хмурит.

Илье даже как-то неудобно стало. Всем весело, а Артёма, старшего и лучшего из них, думы неведомые гнетут. Или опечален, что добычи настоящей на Миславе не взял? Так Илья что? Илья и поделиться может.

О том и сообщил немедленно.

Артём, однако, на предложение отозвался совсем не так, как ждал Илья. Глянул этак… нехорошо, скривился, будто Илья не серебро ему, а мешок гнилой соломы предложил:

– Ты думай, что говоришь! Это ты мне подачку, что ли? От богатого Ильи – бедному Артёму?

– Да ты чего? – изумился Илья. – Я ж от души. Если у меня удачи побольше вышло, так почему не поделиться?

– Слышишь, брат, что Илья мне предлагает? – Артём толкнул Богуслава. – Удачей со мной поделиться намерен! Он, понимаешь, самый удачливый из нас. Сначала по глупости в беду попадёт, но потом непременно вывернется. Да не просто так – а с прибылью, причём неизменной: денег мешком да девкой блудливой.

Нехорошо сказал. И голос оч-чень неприятный. Со своими так не говорят.

Илья обиделся всерьёз. Глянул на старшего брата мрачно, буркнул первое, что в голову пришло:

– Пипка не блудливая…

– Как? Пипка? – Артём расхохотался. И тоже противно так, напоказ: – Слыхал, Славка? Пипка! Вот уж имечко! Илюха, больше в полон не попадайся, ладно? Не то в следующий раз это будет…

– Довольно! – перебил Илья, поднимаясь. – Ты брат мой старший. Но тоже думай, что говоришь! Эта девка спасла мне жизнь! А глумиться над собой я не позволю никому, даже тебе!

– Ого! – Дрянная улыбочка сменилась хищным оскалом: – Малыш решил показать зубки, да? Сам-то хорошо подумал?

Илья молчал.

Так и так выходило худо. Аж в груди захолодело.

Илья безмерно уважал Артёма. Выше его Илья ставил только отца и покойного Рёреха. Артём спас Илью, ввёл в род. Ему Илья обязан всем. И сейчас вот тоже: на чужую землю пришёл – его спасать. И спас, может быть, потому что, не приди Артём и не сокруши Мислава, как знать: не оказался бы Илья снова в оковах?

Илья за Артёма встал бы в любом бою и против любого врага.

Но сейчас только и мог, что молчать.

Он чувствовал: что-то не так.

Похоже, Артём чем-то раздосадован, и он, Илья, просто подвернулся под руку. Вернее, под злое слово.

По уму Илье следовало сдать назад. Или хотя бы попросить уличского князя не говорить злых слов. Попросить. С позиции младшего. Тем более что Илья и был младшим…

Но что-то в нём противилось. Упиралось. Требовало: «Не поддавайся». Будто кто-то чужой завёлся внутри. Ворчал, подзуживал: «Ты сильный, ты гордый, ты богатырь. Это раньше ты был младшим, слабейшим, а теперь ты смотришь на брата сверху вниз и можешь поднять его одной рукой. Или разрубить пополам одним ударом меча.

Нет, конечно, ты не будешь его рубить, он же твой брат…

Но довольно! Ты больше не мальчишка! Ты воин! Все должны это видеть! Ты вправе требовать уважения! И никто, даже Артём, не смеет унижать тебя. Тем более на глазах у всех!»

Надо думать, мысли эти выразило и лицо Ильи, потому что Богуслав ухватил его за рукав:

– Илюха, да ты что…

Илья рывком высвободил руку.

– Да! – произнёс он чётко, глядя в глаза Артёма. – Да. Я подумал. То, что ты сказал – оскорбительно. И бесчестно. Другому я вбил бы хулительные слова в глотку. Ты – мой брат. Ты можешь болтать что угодно, не боясь, что придётся ответить. Ну так продолжай, я потерплю.

И сел на лавку.

Наступившая после этого тишина была оглушительна, будто после удара колокола.

Илья и не заметил, как притихли дружинники, даже самые развесёлые. Словно вдруг злой ветер по залу прошёл и каждого коснулся.

– Что ж, – сказал Артём будничным голосом. – В чём ты прав, так это в том, что за поганые слова надлежит ответить. – Он поднялся. – И ты ответишь, малыш. – Узкий клинок с паутинным булатным узором бесшумно покинул ножны. Князь уличский обошёл стол, оказавшись на свободном пространстве, махнул клинком, разминая кисть:

– Правом князя и старшего я объявляю этот поединок чистым.

Теперь у Ильи выбора не осталось.

Он глянул на Славку. Брат сидел с каменным лицом. Смотрел только на Артёма.

По другую сторону – Маттах. Замер с открытым ртом, тоже будто закаменел.

Правая рука Богуслава лежала на плече Лучинки, которая явно хотела вмешаться, но была остановлена мужем.

А больше встать между Ильёй и братом Артёмом было некому.

Что ж, значит, так тому и быть.

Илья тоже поднялся. Перешагнул через скамью. Остановился напротив брата. Его меч был на пядь длиннее Артёмова и на вершок шире в основании. Оба – в лёгких кольчугах, но без шлемов. И без щитов. Ещё у Ильи был кинжал, но поскольку Артём ничего не взял в левую руку, то и Илья оставил свою пустой.

Атака Артёма была стремительной.

Илья ещё прикидывал, как можно воспользоваться преимуществом более длинного выпада, а брат уже показал, что никакого преимущества нет. Миг – и он рядом. И скрежет клинка по броне.

И Артём снова в пяти шагах. Ухмыляется.

«Он мог запросто меня проткнуть, – подумал Илья. – Но решил не убивать…»

«Чтобы унизить! – подсказал кто-то внутри. – Он тебя унизил! Накажи его!»

Но злости не было. Совсем. Злость в бою – скверный помощник.

Илья плавно сместился вправо. В лицо брата Илья не смотрел – только на ноги.

Новую атаку отразил тоже легко. Очень легко. Поймал сильной частью клинка и уколол навстречу, вынуждая отступить… В последний момент переведя укол в короткий рубящий удар по бедру. Плоской стороной, но после такого удара защищённая лишь тонкой тканью нога обычно перестаёт служить своему хозяину. Ненадолго. Но достаточно.

Удара не получилось.

Артём не стал отступать. Напротив, шагнул вперёд, перехватив правую кисть Ильи левой рукой и целя крестовиной ему в лицо.

Илья успел присесть, одновременно тоже перехватывая руку Артёма, сжимая его запястье изо всех сил, заставляя выронить оружие.

Но Артём мигом ранее выпустил десницу Ильи, подхватил меч левой, резко ударил оголовьем клинка в локтевой сгиб Ильи. Левая рука ниже локтя враз онемела, хватка ослабела, Илья зашипел от боли, Артём же выдернул руку из хвата, одновременно поворотом оказываясь за спиной…

И тут уж Илья не сплоховал! Тоже на развороте ударил локтем, вложив в толчок скорость и вес. А вес у Ильи – ого-го! Чуть не вдвое против братниного.

Артёма отбросило шагов на пять. Понятно, он не упал, удержался, но инициативу потерял, чем Илья и воспользовался. Махнул мечом, опять на развороте, наращивая скорость…

Удар был хорош. Даже плоскостью наверняка вынес бы брата, если бы прилетело по плечу, а в голову, без шлема, может, и насмерть. Понятно, что Илья в голову не целил…

И забыл вдохнуть, когда увидел, что Артём в самый последний, крохотный миг, когда движение меча уже не изменить, уходит вниз, и клинок летит уже не в плечо – в не защищённый ничем висок.

Пронесло. Артём не просто поднырнул, он ушёл совсем низко, упал на руку, опять с поворотом.

Клинок Ильи прогудел на пядь выше уличского князя.

А вот меч Артёма мимо не прошёл. Угодил Илье под колено опорной ноги. Тоже плоскостью, иначе быть бы Илье без ноги, но и плоскостью удар вышел мощный. Хлопнуло так, что и во дворе небось услыхали. Илья, уже вдыхая, вдруг осознал, что валится на спину, опомнился, ушёл кувырком, вставая на ноги…

И опять едва не упал, потому что нога онемела точно так же, как левая рука. Но сражаться ведь можно и на одной ноге, верно? Не труднее, чем стоять на седле коня, идущего галопом. Тем более что и опыт «одноногости» у Ильи имеется. Клинки сошлись с певучим звоном, скользнули металл по металлу и остановились почти одновременно. Меч Ильи – упёршись в живот Артёма, меч Артёма – в полувершке от переносицы Ильи.

Илья едва не разинул рот от удивления: Артём улыбался! Искренне так, как будто и не было ни размолвки, ни поединка.

Миг – и клинок Артёма пропал. Илья скосил глаза и увидел, что меч брата уже спрятался в ножнах.

А вот меч Ильи по-прежнему упирался в живот брата, прогибая кольчугу. Илья растерялся. Просто не знал, что делать. Сердце из груди едва не выпрыгивало.

– Давай-ка уберём это, – прогудел над ухом бас Богуслава, перехватывая меч Ильи у гарды. – Будем считать: ты его уже убил.

– Так я… Убивать не собирался вообще-то, – пробормотал Илья.

Артём засмеялся. И тут же радостно загоготала уличская гридь.

Так это, оказывается, не настоящий бой был, а шутейный! Славно!

Гридь князя своего любила. И Илью – тоже. Помнили, как он пришёл в уличскую дружину отроком. Жалели, когда обезножел. Радовались, когда снова в силу вошёл. Хоть и считался Илья ныне великокняжьим гриднем, но для уличских всё равно свой. Позвенели клинками – и ладно. Добрая забава Перуну люба. Да и Иисусу Христу по нраву, раз кончилось добром.

– … Не хотел я…

– Видели, видели, что не хотел! – пробасил Славка, нажимая на руку Ильи.

Тот наконец-то сообразил – вложил меч в ножны.

– Ясно, что видели, – сказал Илья, тоже ухмыляясь (Отпустило!) и опираясь на плечо Славки, потому что нога-то по-прежнему не слушалась. – Вот только я не понял: зачем это было? – Илья глянул на Артёма, а тот подмигнул и сообщил:

– Хотелось проверить, малыш, вырос ли у тебя ум, или весь рост в плечи пошёл?

– Проверил? – проворчал Илья, опускаясь на лавку. – И как?

– Не-ет, – качнул головой князь уличский. – Не вырос. Только в плечах. Но бьёшься неплохо. Что есть, то есть.

Рука уже отошла, и ногу отпускало – закололо бегучими иголками.

– Больше так не делай, ладно? – попросил Илья. – Как бы худого не вышло.

– Не буду, не буду. Видел, как ты испугался, что голову мне снесёшь.

– Так ты нарочно, что ли? – Илья только головой покачал.

Брат похлопал его по плечу:

– Расти, малыш. И учись.

Илья вздохнул. Он не понимал: как так можно?

Хотя Артём – старший. И умный. Он знает. Наверное…

Илья покосился на второго брата. И снова удивился: Богуслав глядел на Артёма в упор. Жёстко так. Нехорошо.

И Илью внезапно озарило: врёт князь уличский. Не проверял он Илью. Во всяком случае, не с самого начала, не с разговора. И на поединок он Илью вызвал не для проверки. Наказать хотел. И только потом опомнился и свёл всё к игре: мол, решил младшего уму-разуму поучить.

Поучил, верно. Ломай теперь Илья голову: что ж за боль такая живёт внутри старшего брата, если он, всегда такой сильный и сдержанный, себя не удержал?

Илья попытался вспомнить, что было до того, как разговор зашёл о Пипке… Ничего особенного вроде. О чём они говорили? О Йонахе, кажется… Нет, об отце его и о жене его последней, Элде, погибшей в бою с ромеями. О том, что Машег с тех пор ни одной женщины к себе не приблизил, тосковал сильно…

– Знаешь, брат, – сказал он, – коли не хочешь ты, чтоб я с вами серебром поделился, так, может, от золота не откажешься?

– Мы не пойдём, – решительно заявил Артём, и Богуслав кивнул согласно. – Верю, что добра там хватает. Немало я их зорил, капищ языческих, знаю, что богатые места. Веками сокровища копили. Но всё же насчёт той цепи – не верю. И ты заранее губу не раскатывай. Сколько она длиной, ты говоришь?

– Я не мерял, но саженей семь-восемь, а то и больше. И толщиной в мой палец!

– Точно золотая?

– Я её руками трогал! – воскликнул Илья.

Старшие братья переглянулись.

– Я тоже не верю, братишка, – поддержал старшего Богуслав. – Если всё так, как ты описываешь, и висит она у всех на виду… Не верю. Слишком велика. Несколько пудов золота…

– Несколько? Да там все десять, самое малое!

– Тем более. Такое богатство. Пять ромейских кентинариев золотом. Сорок тысяч злотников, какие наш Владимир чеканит. За этакое богатство можно большую дружину отменных воев нанять. Не сто, не двести, Илья, а тысячи воинов. С таким войском, ну, может, чуть побольше, Святослав Хузарию взял! У Владимира нашего лучшая дружина куда меньше. Получается, Илюха, на шее у кумира твоего целое княжество висит, и немаленькое.

– Он не мой кумир, а Сварога! – возмутился Илья.

Не верят. Братья, называется!

– Не пойдёте – и ладно, – мотнул головой Илья. – Значит, и говорить не о чем.

– Нет, ну какой обидчивый, – сказал Артём и легонько щёлкнул Илью по носу. – Не по чину такие походы. – Князь уличский ещё раз попытался щёлкнуть Илью, но на этот раз тот успел увернуться. – Но мы ж тебя знаем: ты ж тогда сам-один за цепью своей десятипудовой отправишься.

Илья обиженно молчал.

– Он такой, Илюха, – подхватил Богуслав. – Ему, если ворогов меньше десятка, и меч доставать зазорно.

– Вот сапогом – куда ни шло! – перехватил Артём.

– Чтоб рук не марать! Но мы ж братья! – Богуслав хлопнул Илью по спине. – Мы ж беспокоимся!

– Вдруг порвётся сапог-то!

– Это ж не дело, чтоб целый большой княжич моровский босиком ходил! – Богуслав ухмыльнулся. – Когда ещё цепь златую удастся за обувку обменять!

– Да ну вас! – Илья тоже улыбнулся. Он больше не обижался.

– Значит, так, братишка, – согнав улыбку, сказал Артём, – есть у меня в дружине десятка два гридней молодых да дерзких. Вроде тебя. Поговори с ними, разрешаю. Согласятся с тобой пойти – отпущу, так и быть. Некоторых.

Семнадцать. Ровно столько Артём согласился отпустить с Ильёй. Желающих было куда больше, но князь уличский спутников брату выбирал лично. Десять хузар и семь варягов. Все – опоясанные гридни. Ни один не старше двадцати зим. Илья знал всех. И они его – тоже. И вызвались, каждый из семнадцати, не ради золота, а потому что славно! Пройти менее чем двумя десятками по вражьей земле, разгромить языческое капище и, самое главное, уйти с добычей. Вот настоящая слава! Да, золото важно. Без золота и говорить о подвиге не станут, и слава уже не та. Но не в золоте главная радость. В отваге, в дерзости, в лихой воинской силе. Упасть беркутом с небес, сцапать ягнёнка на глазах огромных псов и оружных пастухов и взмыть в небо с добычей. Лязгнут впустую клыки, свистнут запоздавшие стрелы… А хищная птица уже там, в небесах, недосягаемая и непобедимая.

Понятно, в число этих семнадцати вошёл и Маттах.

– Тысяча моих дружинников, – сказал Владимир. – Больше не получится. Не хочу крепости оголять – поблизости две орды ходят. Хоревой и курэй. Хоревой – ладно. Там хан новый, Питик. Я его знаю. Молодой, наглый, хочет славу и авторитет завоевать побыстрее, пока его с кошмы не спихнули. Курэй опаснее. И сильнее. И долг крови за ними. Это ведь они отца моего…

– Не только его. – Духарев сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки.

Он был там, на острове Хорса. И выжил. Единственный. Повезло, хотя прежняя сила к нему уже и не вернулась. Но выжил, а остальные – нет. Вся ближняя дружина великого князя Святослава. И он сам. Победитель хузар и обоих булгарских царств. Гроза ромеев. Погиб от стрел вшивых степняков. Курэй.

– Издалека пришли. Думаешь, наедут? – спросил Сергей Иванович с надеждой.

Месть – блюдо, которое подают холодным. Но эта месть уже давно остыла. Поди сыщи в Диком Поле копчёных, кочующих вдали от границ Руси. А тут – сами пришли!

– Только если будут уверены, что мы не вырвем им сердца, – ответил великий князь. – Курэй осторожны. Не полезут в драку, если их не пятеро против одного. По глазам вижу, Серегей: хочешь их заманить!

– Очень хочу! – не стал скрывать Сергей Иванович. – А ты разве нет?

– Какой ценой? – Великий князь взял со стола скипетр-булаву, закрутил пальцами в размытый круг. – Как думаешь: заплатить кровью сотни за месть тысяче – хорошо будет?

Духарев промолчал.

– Ты понимаешь, – великий князь положил скипетр, вздохнул, – трудно это: своих на заведомую страшную смерть обрекать. Страшную и, возможно, бессмысленную. Заманчиво, конечно. Отдать копчёным пару городков, десяток-другой селищ, заманить, дать увязнуть, а потом окружить и раздавить всех! Твой Артём смог бы, наверное.

– Артём и Варяжко, – уточнил Сергей Иванович.

– Они смогли бы, – согласился Владимир. – Курэй… А правду говорят: не сами они тогда к острову Хорса пришли, а ромеи их купили? – неожиданно спросил он.

– Правда, – признал Духарев.

Он давно это знал.

– А мы с ними дружбу водим, – укорил Владимир. – Веру от них приняли.

– Вера не от них, – не согласился Духарев. – Вера – от Господа. Но дружим и будем дружить. Ты тоже понимаешь, княже. Ты видел Константинополь. Ты видел империю. Нет у них страшнее врагов, чем они сами. И те, кто купил смерть Святослава, уже мертвы. И убили их тоже ромеи. А те, кто метал в нас стрелы, кто отрезал голову твоего отца, они всё ещё живы!

– Живы, – согласился Владимир. – Но скажи: сколько своих людей ты готов убить, чтобы отомстить?

– Воину негоже бояться смерти, – сурово произнёс Сергей Иванович.

– Я не о тех, кто погибнет в бою.

Поймал. Духарев задумался… Но потом всё же ответил честно:

– Ни одного.

Владимир кивнул.

– Тысяча, – сказал он. – Крылья отдам Вольгу и Сигурду, головой буду сам. Думаю, ещё с полтысячи наберу охотников. Дашь своих?

– Илья пойдёт, – сказал Духарев. – Если удастся его выручить.

– Не понял? Разве он не пленник Мислава?

– Артём за братом пошёл, – признался Сергей Иванович.

– Вот как? – Владимир сначала нахмурился, потом вдруг усмехнулся, протянул руку: – Ставлю гривну, что твой младший и без старшего обойдётся.

– Принято! – Духарев хлопнул ладонью по ладони великого князя.

Он в любом случае оказывался в выигрыше. Лишь бы Илюха был жив…

– Ого! Да их там как мух на дохлой собаке! – заявил Бочар Нагнидуб, сын новгородского варяга, безусый гридень, шириной плеч почти не уступающий Илье.

Прадед Бочара был из торговых людей, дед же поклонился Перуну, воевал под знаменом Святослава, под ним же и погиб в битве под Доростолом. Отец Бочара погиб уже под знаменом Владимира, в битве за Полоцк – от руки своего же брата-варяга, а Бочара по просьбе дяди-купца взял в детские Артём. В Уличе Бочар вырос сначала в отроки, потом в гридни. Илья его знал в прежние времена и сейчас рад был видеть рядом.

– Никак испугался, грозный Нагнидуб? – ехидно поинтересовался Маттах.

– Само собой! – ухмыльнулся Бочар. – Только на тебя и надежда, красавчик. Выручишь меня?

– О чём речь! Спасу тебя, здоровяка, не сомневайся!

– Все слышали? – воскликнул довольный Бочар. – Маттах! Ты сам согласился, я тебя за язык не тянул.

– На что это я согласился? – насторожился хузарин.

– А кольчугу мою после от крови почистить! Это ж страшно даже думать, какая работа тяжкая! Кабы не ты…

– Тьфу! Чтоб тебе сороконожка в зад заползла да гнездо там устроила! – рассердился Маттах.

– Это вряд ли, – покачал головой довольный Бочар. – А вот кольчужка моя – на тебе теперь. Слово сказано. Может, ещё и штаны постираешь заодно?

– А ты их сними, – предложил Маттах. – Тогда и не замараешь.

– Снимай, снимай, – поддержал кто-то из хузар. – Эти как уд твой увидят, так сразу попадают…

– … От смеха! – подхватил Маттах.

– Довольно! – оборвал словесную перестрелку Илья.

Он изучал место своей недавней битвы «один против всех». Похоже, ничего не изменилось. Разве что дружины Мислава здесь больше не было. Только сварговы стражники. Четверо – на забороле, двое – при воротах, к которым как раз подошло несколько запряжённых волами телег.

Сквозь открытые ворота видно было, что внутри полным-полно почитателей бога, плоская башка которого возвышалась над обоими частоколами.

Верно заметил Нагнидуб: как мухи на падаль налетели.

По прошлому разу Илья помнил, что стражей на капище хватает, а вот настоящих воев среди них вряд ли много.

– По делу что скажете? – спросил он.

– А что тут говорить? Бьём, да и всё! – в один голос заявили Бочар и Маттах и покосились друг на друга недовольно – каждый хотел опередить другого, но не успел.

– До ворот тут шагов двести, если по дороге, – сказал Бочар. – Рванём галопом, закрыть не успеют. Смерды не дадут – внутрь полезут.

– Пяток стрел волам в зады, чтоб неразберихи добавить…

– Олухов этих со стены сбить…

– Ворвёмся внутрь…

– Бьём всех, кто не спрятался…

– Не всех! – перебил Илья. – Сваргов постарше насмерть не бить. Цепь золотая – на идоле, но у них и схоронки наверняка есть. Чтоб самим не искать…

Поняли вроде. Илья надеялся, что поняли. А то ведь молодые все. Как войдут в раж, так не остановятся.

Ну а раз поняли, то…

– Гридь, на конь! – скомандовал он и первым взмыл в седло. Владко заиграл, заплясал, предвкушая добрую драку.

Илья оглянулся: ждут витязи. Махнёт рукой – и сорвутся вскачь с визгом, с волчьим воем…

А вот этого не надо.

– Спокойненько, – распорядился Илья. – Тихонечко. Как хищник к табуну подходит. Уразумели, хищники?

Уразумели. Не дураки чай. Дураков в гридни не опоясывают. Это после, годков через двадцать, они ум потерять могут. От крови, от многих смертей, от большой беды. Как Свардиг, тварь кровожадная.

Но эти – молодые. Глаз, слух, мысль остры, как кромка меча.

Илья послал жеребца мягко-мягко, удерживая, в небыструю рысь. Владко покосился на хозяина недовольно. Но не ослушался.

Так они и двинули. Не спеша, вразнобой, непринуждённо, всем своим видом показывая: мы не опасны. Мы так… Мимо ехали.

До ворот уже меньше сотни шагов. И запряжённая волами повозка – как раз в створе ворот. Самое время.

Илья свистнул негромко – и началось.

Луки из налучей. Тетивы уже накинуты…

Стражу на забороле сбили быстро. Те не то что луки поднять – пикнуть не успели.

– Бей! Бей!

Мчат кони по ровной дороге. Мечут стрелы вставшие на стременах гридни. Варяги если и уступают хузарам в меткости, то уж точно не с пятидесяти шагов.

Восемнадцать гридней-русов – страшная сила. Город взять могут. Каждая стрела – смерть, каждый взмах клинка…

– Бочар! За мной! Ворота!

Ударили в два лука, снося стражей.

Лук – в налуч, меч – в руку. Э-эх! Илья ослабил повод, припал к холке, помогая жеребцу. Мелькнул внизу под копытами дощатый борт, пыльная воловья спина, звонко ударили копыта в утоптанную землю, и сразу – мах вправо, снося голову набегающему стражу. Во дворе – толпа. Смерды. Вершат свои мелкие делишки. Меняют кур да зерно на удачу и благорасположение своих божков. А кто побогаче может и монетку-другую поднести. Монетка к монетке… И лет через двести вот такая золотая цепь вырастает.

Илья о смердах не думал. Они не опасны. Их следует устрашить, чтоб не путались под ногами коней. А для этого меч да размашистый удар – самое то. Стрелы бьют редко и нестрашно, если не в тебя. А вот когда голова подлетает, срезанная клинком, и кровь во все стороны…

Второй меч в шуйцу! Жеребец, привстав, ударил копытом, отшвырнув нерасторопного с дороги. Илья удержался легко. Они с Владко за две недели уже срослись, почувствовали друг друга, как и положено вою и его боевому коню.

Повинуясь всаднику, жеребец пошёл боком, пропуская дурня с топором на сажённой рукояти. Снесённая голова дурня уже спрыгнула с плеч, а топор ещё летит по широкой дуге… И втыкается в землю, когда обезглавленное тулово падает ничком.

Илья испускает вой-клич. Конь перепрыгивает через парня, бросившего наземь копьё, присевшего в ужасе, заткнув уши.

Смерды бегут. Стражи тоже бегут. Прячутся от варягов, бесчинствующих на подворье.

Их всего восемь, варягов, но людям на капище кажется, что убийц – сотни. Везде брызжет кровь, везде кричат от боли и ужаса. Врезаются в толпу кони, сбивая с ног…

Сохранившие хоть какой-то разум норовят укрыться под крышами или взобраться на них, подальше от молниеносных клинков. Не осознают, что не в мечах главная опасность, а в тонко посвистывающих хузарских стрелах, разящих на выбор и насмерть.

Хотя нет, не всех насмерть. Гридни не забыли приказ Ильи: жрецов, коих нетрудно отличить по особым шапкам и множеству оберегов, не убивать. Этих стрелы тоже догоняют, но бьют хоть и мощно, но несмертельно: в ноги, в плечи…

Ворота во внутренний двор. Сюда Илью втолкнули драться «чем природа одарила». Не сообразили бесолюбцы, что природа одаряет не только клыками и когтями, но и разумом.

Внутренние ворота закрыть не успели. И не успеют. Удар конской грудью отшвыривает замешкавшегося сваржонка.

На Илью набрасываются аж четверо храбрецов. Он отбивается шутя: срубает кому-то кисть, сбивает в сторону посох-дубину, длинным хлестом вспарывает защищённое только связкой оберегов предплечье. Обереги оказываются похуже наруча. Сварг вопит, пытаясь зажать длинную нехорошую рану. Илья на противников даже не глядит. Вот она, цепь златая! Никуда не делась!

Илья спрыгивает наземь, кричит жеребцу:

– Следом!

Тот слышит, несмотря на страшный гам и истошные вопли. Держится за спиной, в паре шагов. Если понадобится – и защитит. Не Голубь любимый, но обучен отменно. Впору поблагодарить покойного владетеля.

Цепь на месте, куча подношений – тоже. Желающих прикончить Илью не наблюдается. В створе внутренних ворот Маттах с луком. Присматривает.

Илья взлетает в седло.

– Будь тут, – бросает он родичу.

Так, во внешнем дворе всё хорошо. Хузары сгоняют смердов в кучу. Варягов не видно, зато из большого дома доносятся вопли. А из дверей другого дома вылетает всклокоченный сварг и падает мордой в грязь. Вмешательства Ильи не требуется. Все и без него знают, что делать. У Артёмовой гриди это не первый разор языческого гнезда. И даже не десятый.

Из большого дома гурьбой, подгоняемые парой варягов, выскакивают десятка два язычников. Среди них несколько женщин. Во как! А Илья думал: на сварожье капище доступ только мужам.

Повинуясь взмаху гарцующего перед крыльцом хузарина, язычники разом валятся на землю.

Один из варягов походя поддевает мечом подол платья, оголяя белую рыхлую задницу. Обладательница её лежит, не шевелясь. Не смеет прикрыться. Повизгивает тоненько.

Варяги выхватывают из кучи лежащих пару жрецов, вздёргивают на ноги. Волокут к коновязи. Вопли, вой, визг. Конь хузарина пляшет в шаге от людей. Брызги стылой воды из луж летят на лежащих…

Разобрались. Собрали, поделили: гости – отдельно, хозяева – отдельно.

Пяток сваргов в суматохе всё же прибили. Живых – одиннадцать голов. Все матёрые, злые, несчастные. Душа радуется.

– Смердов – гнать в шею, – распоряжается Илья. – Сваргов – запереть. Гостей побогаче…

– Уже отобрали, – басит кто-то из варягов. – В хлеву они.

Лишних выгнали наружу. Внешние ворота заперли.

– Пошли уже за цепью, Илья! – потребовал Бочар. – Показывай наше богатство!

– А чего показывать? – Илья засмеялся. – На виду висит. Вон туда заезжай и любуйся сколько хочешь.