Спасение, которое предвещал Розенберг, заключалось как раз не в жилищном строительстве, осуществляющемся в крупных городах: «Оно вызовет такой же приток, а потому станет погибелью». Розенберг полагал первоочередной мерой поддержку мелких городов и маленьких населенных пунктов: «Свободное переселение в города с населением свыше 100 тысяч жителей в германском государстве непременно должно быть отменено. Деньги на строительство нового жилья следует давать только в крайних случаях, их следует в первую очередь распределять по маленьким городам». Создание индустриальных предприятий в городах с населением 100 тысяч человек было допустимо только тогда, когда «эксплуатируемый объект находится на нужном месте (открытые заново залежи каменного угля, соли и т. п.)». Это было связано с тем, что «современные транспортные возможности обеспечивают распределение сил (децентрализацию) всей экономической жизни не только без ущерба для нее, но даже – в конечном результате – с поддающимся расчетам подъемом».

Однако критика Розенберга была бы представлена исключительно убого, если бы мы указали лишь на идеи, которые были связаны с «притеснением» крупных городов. Розенберг предостерегал от «стремлений отменить само государство, дабы не разделить Германию на мелкие колонии с числом жителей, не превышающим двенадцати тысяч». По его мнению, подобное начинание было бы «принципиально бесперспективной попыткой ввести снова не имеющую истории “натуральную” эпоху». Эта фраза указывает, что в действительности ветеран национал-социалистической партии Альфред Розенберг не был «прирожденным» противником крупных городов. Его критика была обращена против мегаполисов (в этом отношении влияние Шпенглера было более чем очевидным): «Несколько центров до 500 000 и значительно более по 100 000 жителей являются, таким образом, духовной необходимостью». Розенберг утверждал, что «только в городе формируется культура, только город может стать центром созидательной национальной жизни, собрать имеющуюся энергию, сделать установку на целостность и сделать возможным то мировое политическое обозрение, которое особенно необходимо именно Германии как государству, открытому в таком множестве направлений». Однако это не исключало необходимости «децентрализации всех технико-экономических учреждений».

Некоторые немецкие исследователи предполагали, что принципиальное разграничение «крупного города» и «мегаполиса» было результатом желания запугать городское население, прежде всего мелкую буржуазию, но при этом не оскорблять ее среду. Данное предположение не кажется невероятным. Хотя не стоит забывать о том, что тот же самый Розенберг не обращал никакого тактического внимания на религиозные чувства избирателей, когда обрушивался с гневными тирадами на христианство и иудаизм, которые он рассматривал в качестве «смертельных врагов германской души».

Поселение «Новая Родина» в Инсбруке (1941)

Впрочем, можно предположить, что критика мегаполисов была весьма убедительна в рамках строительных «контрпроектов», которые были ориентированы на создание «зеленых городов».

Имея установкой депролетаризацию немецкой нации, Розенберг видел выход из сложившейся ситуации «только за счет сокращения наших мировых городов и основания новых центров». Розенберг принципиально отказывался от «“спасения” при помощи машин, как это пытались сделать в Америке». Для него это значило только «трату сил и времени». В качестве антиобраза перед глазами Розенберга стоял Нью-Йорк. Это было самим воплощением мегаполиса: «Миллионы, которые ежедневно приезжают в Нью-Йорк со стороны, а вечером снова выбрасываются из него». В полной противоположности Нью-Йорку и Америке Розенберг проектировал городской ландшафт будущей немецкой империи: «Вместо, может быть, сотни крупных отравленных людьми центров могут существовать десятки тысяч центров, способствующих развитию культуры, если нашу судьбу будут определять головы с сильной волей, а не марксизм и либерализм. Образно говоря, наша жизнь идет все еще по одной линии: туда и обратно. В будущем должен иметь место круговорот вокруг органично расположенных центров. Если число жителей города приближается к 100 000, надо подумать об оттоке. Новым учредителям следует рекомендовать селиться в небольших местах или в сельской местности, а не в подвалах и мансардах, как это любит делать “гуманная” демократия». Предложение создать всеобъемлющую структуру городов немецкой империи формально уходило своими корнями в традиции «зеленого города», которые предполагали наличие множества социальных связей.

Выше уже говорилось, что Розенберг все-таки допускал наличие в рейхе нескольких городов с населением 500 тысяч человек. Однако основную структуру империи должны были создавать многочисленные города с населением менее 100 тысяч человек. Их функция описывалась Розенбергом следующим образом: «Восемьдесят миллионов человек нуждаются в том, чтобы стать соответствующим идее единым целым, узловыми пунктами жизни, достаточно большими для того, чтобы дать множеству сильных личностей возможность дышать одухотворенным воздухом, но достаточно ограниченными в плане формирования, чтобы не дать им пропасть в хаосе сплоченных и все-таки раздробленных миллионов».

В архитектурно-строительном бюро

Обоснование оптимальной численности города в 100 тысяч человек во многом базировалось на так называемом «органическом мышлении». Если крупный город отчуждал и уничтожал человека, то небольшие города были не просто комфортными, но и легко контролируемыми. В них можно было легко отслеживать социально-политические процессы, в них было сложнее укрыться одиночке, в них было проще контролировать средства массовой информации. Кроме того, Розенберг еще в 20-е годы использовал военные аргументы, которые должны были свидетельствовать в пользу небольших городов. Он предусмотрительно предположил, что «в дальнейшем войны будут сильно зависеть от авиации». А потому «целью химических и осколочно-фугасных бомб всегда будут крупные города». В этой связи было нецелесообразным располагать промышленные предприятия в крупных городах. «Чем разбросаннее будут располагаться фабрики и города, тем меньше ущерба будет от совершенных авиационных налетов». Показательно, что высказанные в «Мифе XX века» градостроительные пожелания были полностью реализованы, когда в годы Второй мировой войны речь зашла о производстве оружия специального назначения» (ракеты «Фау», атомный проект и т. д). Конечно же, нет никакой уверенности в том, что учитывались именно идеи, изложенные в «Мифе XX века», однако некоторые слова Розенберга оказались в буквально смысле слова пророческими: «Если раньше неприступные замки строили высоко в горах, то сейчас самое важное скрывают в бетонных бункерах под землей. Целый город из высотных домов становится безумием». Исходя из подобных идей, Розенберг делал главный вывод: «Мировоззрение и судьба совместно призывают к сокращению мегаполисов, к возведению городов и дорог со стратегической целесообразностью». Когда он писал «Миф XX века», то был свято уверен, что «осознание этого также заставит сделать определенные градостроительные выводы». Сразу же надо оговориться: несмотря на то что Розенберг в свое время учился на архитектора и затрагивал в своем «Мифе XX века» вопрос градостроительства, он никогда не занимался планированием застройки городов. Он, опираясь на национал-социалистическое мировоззрение, всего лишь делал «градостроительные выводы».

Исходившие от Гитлера и первого имперского архитектора Трооста идеи стали основной для архитектурной переделки Мюнхена и Нюрнберга. Несколько позже Альберт Шпеер создал нечто вроде «программы», обязательной для всех строек государственной важности. Ей пытались подражать во всем рейхе. Во время закладки в Мюнхене Дома немецкого искусства (15 октября 1933 года) Гитлер заявил о новой программе строительства, которая будет осуществляться в «городах фюрера». Однако только 30 января 1937 года в своем выступлении перед рейхстагом в речи, посвященной завершению первого четырехлетнего плана, Гитлер провозгласил, что «внешними признаками великой эпохи воскрешения нашего народа станет планомерная застройка нескольких крупных городов рейха». По большому счету, именно в 1937 году началась первая фаза обильного градостроительства и значительных городских перепланировок.

Дом немецкого искусств» в Мюнхене

Проект гау-форума в Саарбрюкене (1938)

В части градостроительства абсолютный приоритет был отдан столице рейха, Берлину, где руководство всеми работами было поручено Альберту Шпееру. Для подтверждения исключительных полномочий ему была присвоена должность генерального строительного инспектора по имперской столице, что соответствовало военному чину генерал-майора. Закон «О перестройке немецких городов» от 4 октября 1937 года заложил основы для проведения обширных перепланировок городских застроек. С 1937 года наибольшее внимание в рамках градостроительной перепланировки должно было уделяться «городам фюрера». На тот момент таковых было четыре: Берлин, Мюнхен, Нюрнберг и Гамбург. Кроме того, обширная строительная программа должна была быть реализована во всех столицах гау. Если в «городах фюрера» в соответствии с их высоким статусом Гитлер лично назначал архитекторов, которые должны были заниматься перепланировкой, то в гау данные задачи были возложены на местных гауляйтеров. В гау за основу должна была браться предложенная в «городах фюрера» схема перепланировки. Кто-то из исследователей назвал эту программу «гигантскими штабными учениями». Хотя правильнее было бы говорить о гигантском тиражировании «имперских наработок» в архитектуре. Так, например, предлагалась почти единая модель развития городов, в которых центральная часть превращалась в некую «новую национал-социалистическую святыню». В городе выбиралась специальная площадь, на которой возводились здания, предназначенные для государственных, партийных органов, а также их подразделений. Эти здания в своем комплексе должны были символизировать «народное сообщество». Кроме того, сама площадь должна была превратиться в гау-форум с обязательной ведущей к нему улицей, чья ширина должна была составлять не менее 100 метров (со временем эти требования были смягчены). Здесь же должен был располагаться павильон для собраний (гау-павильон, или «народный павильон»). Его размеры должны были символизировать значение столицы гау и выгодно подчеркивать «могущественные» партийные строения. Если говорить о конкретных примерах, то в Веймаре площадь для торжественных построений и собраний имела размеры 100×160 метров, то есть могла вместить на себе 60 тысяч человек. В Аугсбурге она предназначалась для 100 тысяч человек (140×180 метров), в Дрездене – для 300 тысяч человек (200×380 метров), в Гамбурге – для 350 тысяч человек (250×360 метров). В Берлине эта площадь имела размеры 300×800 метров, то есть здесь могло быть построено полмиллиона человек. Как видим, чем крупнее был город, тем больше в нем должна была быть площадь для построений. Ту же самую тенденцию можно отметить и в отношении «народных павильонов». В Веймаре он был предназначен для 15 тысяч человек, в Аугсбурге – для 20 тысяч человек, в Дрездене – для 40 тысяч человек, в Гамбурге – для 50 тысяч человек. В Берлине «народный павильон» должен был вмещать в себе от 150 до 180 тысяч человек. Образцом для этих «партийных форумов» являлся агора времен поздней Античности.

На первый взгляд это было чистейшей воды заимствование из времен Античности. Хотя между гау-форумом и агорой существовали принципиальные смысловые различия. В Германии ставка делалась на монументальность, а не на функциональность строений. Кроме того, в каждом городе имелись свои протокольно выдержанные размеры для подобного рода сооружений. Сама схема гау-форума никак не соотносилась с местными строительными традициями, она была почти унифицированной. Помимо этого сама планировка города в данном случае не играла важной роли, на первом месте находилось чисто идеологическое содержание данных строений и сооружений.

Принято считать (о чем говорилось выше), что базой для развития подобных идей стал комплекс строений на Королевской площади в Мюнхене. В данном случае надо оговорить, что речь шла об общей стилистике, но все-таки не затверженной схеме. По большому счету, схема гау-форума, равно как и застройки центра города, была выработана в 1938 году немецких архитектором Германом Гизлером, который создал партийную «агору» в центре Веймара.

Проект гау-форума в Дрездене (1936)

Площадь и обрамленные каменными плитами стены партийных сооружений были строго симметричными. Сами строения были слегка вытянутыми по форме. Поскольку акцентирование внимания происходило на «колокольне» или же на высокой башне гау-форума, то возникало невольное ощущение непропорциональности всего этого комплекса. Башни как бы «короновались» имперскими орлами. Кроме того, площадь по периметру обрамлялась флагштоками, колоннами или обелисками с изображением национал-социалистической символики. Поскольку партийные сооружения и памятники должны были быть доминантами, определяющими вид города, то «колокольни» гау-форума и «народные павильоны» при своих странноватых пропорциях явно выделялись из городского пейзажа. По этой причине со временем гау-форумы стали возводить на городских окраинах, на свободных пространствах, на территориях бывших парков и скверов. Нередко новые здания соседствовали со старой застройкой, как бы являя собой противоположность «нового духа» (национал-социализма) и «старой империи». Однако во всех более-менее крупных городах гау-форумы должны были возводить именно по указанной выше схеме, что должно было являть собой «всеобъемлющее господство партии» в архитектурном отношении. Сразу же надо сказать, что унифицированные гау-форумы полагались не только для столиц гау рейха, но также и для многочисленных районных центров, индустриальных городов. Нередко они возводились даже не в самых крупных поселках. В данном случае можно согласиться с выводом о том, что в итоге целью данной политики было изменение городского ландшафта немецких городов. Осуществить это предполагалось при помощи неких «культовых сооружений», что в рамках одной тоталитарной системы привело бы к созданию церемониально-архитектурной сети, которая бы плотно покрывала всю территорию Германии. Это в свою очередь могло служить идеологической унификации немцев, формированию пресловутого «народного сообщества» и выработке «великогерманского мышления». То есть архитектурные формы выступали в качестве призыва, через который населению демонстрировалось его «политическое несовершеннолетие».

Модель гау-форума в Аугсбурге

Адольф Гитлер в полном соответствии с основными принципами национал-социалистического тоталитаризма намеревался оформить центральную часть всех крупных городов «центрами власти», для чего планировалось использовать самые различные средства, оптические эффекты в том числе. Однако появление новых градостроительных доминант должно было конкурировать с «городской короной» предыдущего века. Еще на страницах «Майн кампф» Гитлер отмечал: «То, что в эпоху древности находило себе выражение в акрополе или пантеоне, теперь приняло форму готического храма. Эти монументальные строения возвышались как исполины над сравнительно небольшим количеством деревянных и кирпичных домов средневекового города». После этого делался вывод: «Античные города характеризовались не частными постройками, а памятниками, являвшимися общественным достоянием, – памятниками, которые были предназначены не для данной только минуты, а на века. В этих памятниках воплощалось не просто богатство одного лица, а величие общества. Вот почему в античном городе отдельный житель действительно привязывался к своему местожительству. Античный город обладал такими притягательными средствами, о которых мы сейчас не имеем и понятия. Житель этого города имел перед глазами не более или менее жалкие дома отдельных домовладельцев, а роскошные здания, принадлежавшие всему обществу. По сравнению с этими замечательными строениями собственные жилища получали только второстепенное значение».

Новый, сугубо национал-социалистический центр должен был фактически переписать всю прежнюю городскую историю. Представительные партийные и государственные здания должны были становиться новым «центром притяжения» в городской среде, лишая таковой функции церковные сооружения, которые во многом определяли облик немецких городов еще со времен Средневековья. В национал-социалистической литературе постепенно происходило вытеснение словосочетания «городская корона», которое занялось «часовней» или «замком». В данном случае подразумевались не только построенные на свободных территориях орденсбурги НСДАП, но и башни гау-форумов. Ганс Штефан, один из сотрудников Альберта Шпеера, принимавший активное участие в перепланировке Берлина, писал о целевых установках данной деятельности: «Насколько значительным являлось предназначение возводимого здания, насколько большую роль оно должно было играть для народного сообщества, настолько величественнее должно было быть его архитектурное оформление. По мере того как возрастала значимость этого сооружения для народа и империи в целом, увеличивалось и количество архитектурных средств, которые применялись в данном случае. Они должны были давать наглядное ощущение этой высокой значимости. Новые здания народного сообщества должны придавать облику города прежде всего новый масштаб и формировать новый центр».

Набросок Гитлера, на котором изображен проект гау-форума в Бохуме

После первых военных успехов Германии, когда в 1939–1940 годах во время «молниеносной войны» (блицкрига) были захвачены Польша, Франция, Голландия, Бельгия, Дания, Норвегия и часть балканских государств, Третий рейх охватило ощущение победоносной эйфории. Эта эйфория почти сразу же нашла выражение в новой строительной волне, которая накрыла многие немецкие города. Большинство из них были провозглашены «городами перестройки». Для этих целей им даже предоставлялись значительным финансовые послабления. Однако только в единичных случаях строительные проекты «городов перестройки» вышли на стадию проекта или хотя бы создания строительной модели объекта. В большинстве из них строительство так и не началось. Например, показательный в силу своей схематичности гау-форум в Веймаре был закончен только в годы войны. Сразу же надо оговориться, что если с началом Второй мировой войны в некоторых городах были заморожены все строительные проекты, то в Берлине и Нюрнберге новые стройки были остановлены только на рубеже 1943–1944 годов, то есть когда война вошла в свою решающую фазу. Впрочем, строительство некоторых из объектов в «городах фюрера» было приостановлено уже сразу же после разгрома германской армии под Сталинградом.

Макет вида на берег Эльбы после реконструкции Гамбурга

Как видим, несмотря на то что проект по реконструкции городов – столиц гау, а также районных центров был достаточно частым явлением, вероятность его реализации в каждом отдельном случае была ничтожна мала. Генеральный строительный инспектор Альберт Шпеер неоднократно возмущался громадными финансовыми издержками, которые требовались для осуществления данных проектов. В своих «Воспоминаниях» он писал: «Гитлер потребовал, чтобы во время войны не только форсировалось со всей настойчивостью возведение берлинских построек. Он, кроме того, под влиянием своих гауляйтеров прямо-таки в инфляционных масштабах расширил круг городов, подлежащих коренной реконструкции. Поначалу это были только Берлин, Нюрнберг, Мюнхен и Линц, теперь же своими личными указами он объявил еще двадцать семь городов – в том числе Ганновер, Аугсбург, Бремен и Веймар – так называемыми “городами перестройки”. Ни меня, ни кого-либо еще при этом никогда не спрашивали о целесообразности подобных решений. Я просто получал копию очередного указа, подписанного Гитлером после того или иного совещания. По моим тогдашним оценкам, как я писал об этом 26 ноября 1940 года Борману, общая стоимость этих планов, и прежде всего замыслов партийных инстанций в “городах перестройки”, должна была бы составить сумму в 22–25 миллиардов рейхсмарок». Шпеер полагал весьма чреватым выходить за рамки предусмотренного финансирования, равно как и увеличивать количество возводимых объектов. В своем письме, которое датировано 20 августа 1940 года, он пытался положить конец «строительной эйфории», которая охватила Третий рейх после побед, стремительно одержанных в Европе. Шпеер опасался, что несмотря на то что не были известны даже приблизительные финансовые затраты на осуществление перестройки Берлина, Мюнхена, Нюрнберга, Гамбурга и Линца, появление наряду с «городами фюрера» «городов перестройки» увеличило бы затраты на строительство до уровня астрономической суммы.

Модель реконструкции Линца по проекту Германа Гизлера (1944)

Модель реконструкции Линца по проекту Германа Гизлера (1944)

Городское строительство в годы национал-социалистической диктатуры определялось не экономией, не приоритетом полезности, срочности или необходимости, а имело своей целью произвести впечатление на стороннего наблюдателя своей величиной, продемонстрировать всевластие режима, то есть в конечном счете запугивало отдельно взятого человека. В этой связи планирование застройки городов в Третьем рейхе являлось прежде всего инструментом общественного манипулирования. Гитлер выразил принцип этой «строительной воли» в речи, произнесенной на партийном съезде в 1937 году. Она звучала следующим образом: «Чем больше требований сегодняшнее государство предъявляет к своим гражданам, тем сильнее государство должно проявляться в самих гражданах… Противник может это предвидеть, но наши сторонники должны знать: наши здания возникают для укрепления этого авторитета». Режим намеревался произвести впечатление как на заграничных наблюдателей, так и на простых «народных товарищей». Через архитектуру национал-социалистическая партия намеревалась продемонстрировать свою власть и непобедимость государства.

«Народ», взирая на здания, построенные при национал-социалистах, должен был убеждаться в «вечности» Третьего рейха. Альберт Шпеер отмечал, что даже на стадии возможного заката национал-социалистической империи здания должны были обладать «ценностью руин».

Отдельно взятый человек перед крупными сооружениями гауфорумов должен был проникнуться мыслью, что «новое» немецкое государство не намеревалось поддерживать индивидуализм («Общественная польза должна быть выше личной корысти»), а делало приемлемыми величинами только коллективные формы: нация, партия, «народное сообщество» и т. д. Кроме того, отношения между «фюрером» и «народом» были четко отрегулированными и подчинялись исключительно сценическим законам тоталитарной политики. Согласно Зигфриду Кракауэру, архитектура должна была выполнять всего лишь обрамляющую функцию – она должна была быть непременно наполнена «человеческим материалом». В этой связи весьма показательным является один отрывок из воспоминаний Альберта Шпеера: «Гитлер непрестанно и не одного меня подгонял в строительных хлопотах. Он постоянно занимался утверждением проектов форумов для столиц гау, он поощрял партийный руководящий слой активно выступать в роли инициаторов строительства парадных сооружений. При этом меня часто раздражало его стремление разжечь среди них беспощадную конкуренцию. Он верил, что только таким образом можно добиться высоких результатов. Он не хотел понимать, что наши возможности были небезграничны. На мое возражение, что скоро начнут срываться все сроки, так как гауляйтеры израсходуют все находящиеся у них строительные материалы на собственные объекты, он никак не отреагировал».

Макет главного вокзала, строительство которого было запланировано в Линце

Набросок высотной гау-башни в Гамбурге

Если говорить о национал-социалистической застройке городов в целом, то ее можно было бы характеризовать несколькими внешними признаками: отдельно стоящие здания непременно должны были быть четкими как призма, в схеме города они отличались внешней упорядоченностью и симметричностью. В проектах официальных зданий предпочтение отдавалось плоскими крышам, а не крышам со скатами. Именно плоские крыши были провозглашены «типично немецкими». Изящное оформление крыш, наличие декоративных элементов считалось предосудительным, собственно как и динамичный («декадентский») контур зданий. Лишь в отдельных случаях в «канонические формы» национал-социалистических зданий могли вноситься региональные мотивы, но они не должны были ни в коем случае копироваться в других гау. В рамках городской застройки даже внутреннее оформление зданий должно было происходить в соответствии с требованиями Гитлера и его уполномоченных, что, впрочем, не мешало последним заявлять об «архитектурной свободе».

Монотонность фасадов только усиливала ощущение вытянутости зданий. Равномерное сечение частей здания и предписанные детали оформления вели к тому, что партийные и государственные строения казались однотипными. При этом не было никакой разницы, были ли они спроектированы Шпеером, Беренсом, Бестельмайером, Бонацом, Галлом, Гизлером, Крайзом, Загебилем или каким-то менее известным архитектором. Плюрализм в стилистике строящихся зданий был исключением, вызванным к жизни случайным стечением обстоятельств. Однако именно подобные исключения выступали в качестве фактора, стабилизирующего немецкое общество. Национал-социалистическая архитектура должна была отдавать должное различным общественным слоям, на поддержку которых рассчитывал национал-социализм. Кроме того, «новая» архитектура принципиально не разрывала отношений с прошлым, что могло вызвать ощущение стилистической преемственности. Указанный плюрализм мог проявляться в самых формах. Взору обывателя был явлен аккуратный домик на природе, молодежи предлагались романтические фахверковые дома и напоминающие орденские замки строения. Рационально мыслящим промышленникам предоставлялись функциональные управленческие здания и заводские корпуса. В итоге национал-социалисты оказывали влияние на городскую застройку не только через возведение партийных сооружений. Общий образ национал-социалистического города опирался на конгломерат самых различных моделей архитектуры, но партийные здания должны были быть не просто определяющими городской пейзаж, но демонстрировать свою взаимосвязь с прошлым. Образцов для подражания было множество. Это могли быть и проекты городской застройки Вены и Парижа конца XIX века, которые отразились на городах Германии эпохи Вильгельма II (Большой Берлин, 1908). Их следы можно было обнаружить даже во временах Веймарской республики: пояс зеленых насаждений Кельна (1919), Анхальтский вокзал в Берлине (1920), Германский дом в Штутгарте (1923–1925), выставка «Гезолай» и Рейнский павильон в Дюссельдорфе (1925). Общая стилистика национал-социалистической архитектуры отсылала наблюдательного зрителя также к национальным памятниками прошлого: памятнику Битвы народов, памятнику сражению у Танненберга, «башням Бисмарка» времен Вильгельма II, памятникам героям Веймарской республики, высотным домам из утопических проектов Петера Беренса и Отто Коца, а также фантастическим пейзажам из любимого Гитлером фантастического фильма Фрица Ланга «Метрополис» (1925–1926).

Колоннада Старого берлинского музея

Эти образцы отнюдь не слепо копировались, а так сказать «переосмыслялись» или, как предпочитают говорить в германской исследовательской литературе, «перефразировались». В конце концов, германский национал-социализм хотел отличаться от своих предшественников не только в политическом плане, но и намеревался отмежеваться от них даже на стилистическом уровне. Отнюдь не случайно, что многие почтенные профессора архитектуры (за исключением Ганса Пёльцига и Генриха Тессенова), которые еще во время кайзеровской Германии в своем стиле склонялись к «державному пафосу», в Третьем рейхе получали весьма выгодные заказы.

Футуристические образы из фильма «Метрополис» восхитили Гитлера своей величественностью

«Старых господ» «новый режим» увлек напыщенными проектами, в которых они могли выразить свои патриотические и национальные идеи. Генрих Тессенов воспринял «новую» идеологию, так как с самого начала с романтическим упрямством пытался защитить ремесло от индустрии, произведения ручной работы от машины. У него даже появились подражатели. Среди них был австриец Йозеф Хоффман, создавший формулу «высвобожденного ремесла».

Впрочем, нет ничего удивительного в том, что традиционные формы и классические образцы «прекрасно» ужились вместе с имперскими орлами и свастиками. Национал-социализм выразил свои пожелания, адресованные архитекторам, предельно ясно и точно – от них требовался празднично-торжественный пафос, совмещенный со строгими традициями «немецкой архитектуры». Для этих пожеланий даже была выработана формула-девиз: «Быть немецким – значит быть ясным». Специалисты прошлого не только «правильно» восприняли этот призыв, но оказались готовы предоставить себя в распоряжение нового режима, а также занять определенные посты в органах власти и профессиональных организациях, чтобы отдавать уже там свои указания.

Ганс Пёльциг

Впрочем, как говорилось выше, были и исключения. Ганс Пёльциг не смог заручиться поддержкой национал-социалистов, а потому после прихода Гитлера к власти был лишен права работать архитектором. В случае с Паулем Бонацом была несколько иная история – он был конкурентом Герди Троост, вдовы влиятельного Пауля Людвига Трооста, бывшего одно время любимым архитектором Гитлера. Именно по этой причине Бонац не смог попасть в обойму привилегированных национал-социалистических архитекторов. Однако, если отбросить все эти субъективные факторы, можно было бы однозначно утверждать, что и Бонац, и Пёльциг в общем стиле своих проектов могли бы легко вписаться в архитектуру Третьего рейха. Все их проекты более чем соответствовали строгим монументальным канонам национал-социалистического зодчества. Основным предназначением официальной архитектуры Третьего рейха была демонстрация «высказанного в камне мировоззрения».

Пауль Людвиг Троост

Собственно архитектурные формы должны были дополняться специально подобранными строительными материалами и особым местоположением того или иного строения. Все это должно было подчеркивать изолированный монументализм партийно-государственных зданий. Огромные стены, отделанные гладкими каменными плитами, нечастые, но глубоко врезавшиеся в пространство стен окна, разрезанные каменными оконными переплетами фасады – все это должно было усиливать впечатление компактности и непроницаемости здания. По своему общему впечатлению официальные здания Третьего рейха напоминали крепости. Аксиальные и симметричные формы зданий, а также массивные бордюры еще раз подчеркивали их «сплоченность».

Не исключено, что в партийной архитектуре мощные угловые формы были позаимствованы из романского стиля, что делает оправданным сравнение с крепостями и замками. Принимая во внимание установку, что эти «партийные крепости» должны были стоять «вечно», подобные заимствования не могут быть случайностью. Гитлер как-то назвал эти строения «каменными свидетельствами нашей веры», хотя на самом деле они были возведены из стали и бетона, а лишь затем облицованы каменными плитами. Вечность данных строений должен был символизировать тесовый камень, которым обкладывались основания большинства представительных зданий. Громадные каменные блоки, сами массивные здания, казалось, были восприняты из древнеегипетских и шумерских строительных традиций. Строения Третьего рейха выглядели статичными, лишенными подвижности, доминирующими над всей округой. Орнаменты во внешнем оформлении зданий, которые содержали в основном символы и идеологические аллегории, могли применяться лишь в некоторых местах. Украшаться ими должны, как правило, только столбы и пилястры. Если говорить о неких архитектурных архетипах, то зодчество времен национал-социалистической диктатуры отнюдь не было изобретением современности. Аналогичное впечатление производили многие исторические сооружение: замок Кастельдель-Монте, античные саркофаги и мавзолеи, пергамские храмы, напоминающие Акрополь сооружения, средневековые часовни. Кроме того, можно говорить о схожести с грубоватыми зданиями прусского стиля, которые были в свое время спроектированы Карлом Фридрихом Шинкелем и Фридрихом Жилли.

Здание датского посольства

Молодые архитекторы, оказавшиеся в окружении Гитлера, – Альберт Шпеер, Леонард Галл, Клеменс Клоц, Ганс Дустман, Фридрих Таммс, Рудольф Вольтерс – заимствовали формы французского революционного классицизма, полностью игнорируя его гуманистические идеалы и просветительский потенциал. Именно это обстоятельство отличало их от Этьена Булле, Клода Никола Леду и Луи-Жана Деспере или же их немецких подражателей, среди которых в первую очередь надо выделить Фридриха Жилли, Фридриха Вайнбреннера и Петера Шпета. Однако именно представитель западноевропейского модернизма в архитектуре Василий Лукхардт («Новые строения») занимался обоснованием перехода «от прусского стиля к новой архитектуре», изображая «логичный» переход к строениям национал-социалистического государства от творческих проектов Жилли. Строения, созданные Этьеном Булле, равно как и его прусским современником Фридрихом Жилли, воспринимались национал-социалистами как «родственные по духу». В данном случае в первую очередь учитывались огромные размеры зданий. Это позволяет высказать предположение, что именно они первоначально послужили образцами для национал-социалистического зодчества.

Проект реконструкции одной из площадей в Нюрнберге (1940)

Если говорить о гигантомании, то нельзя не упомянуть, что массивные каменные строения играли очень важную роль в самопрезентации тоталитарного государства. Представительные сооружения из «каменных блоков» расценивались как художественные свидетельства, некие документы «новых» строительных идей, а потому рассматривались как символ власти и «фирменный знак» нового режима. Массивные сооружения должны были символизировать не столько чувства немецкой буржуазии, которая затаила обиду за поражение в Первой мировой войне, со временем превратившуюся в некий комплекс неполноценности, выражавшийся в компенсировании горьких чувств титаническими проектами. Новые строения, которые должны были стоять «вечно», символизировали систему власти национал-социалистической партии, которую позже исследователи назовут «террористической». Целью архитектурных усилий было создать вневременные символы господства. По этой причине государственные и партийные здания должны были быть оторваны от повседневного мира. Нередко они возводились на приличном расстоянии друг от друга, будучи по сути изолированными сооружениями. Их формы, пропорции и размеры должны были произвести впечатление на наблюдателя и запугать его своим гнетущим величием. Эта архитектура подразумевала только лишь подчинение масс своим вождям.

Кроме того, в гау-форумах развивалась весьма специфическая «кулисная архитектура», которая имела своей целью обрамлять массовые действия роскошным монументализмом, чтобы тем самым вызвать одинаковое настроение людей, принимавших участие в данных демонстрациях, парадах и действиях. Как-то Гитлер заявил собравшимся на партийном съезде в Нюрнберге людям, чье построение весьма напоминало армейские полки: «Уровень отдельных людей отступает на задний план на фоне масштаба наших подразделений». Перефразируя, можно сказать, что задача государственной и партийной архитектуры сводилась к тому, чтобы создать «каменное обрамление» для вышедших на демонстрацию в военном построении людей.

В национал-социалистической литературе весьма часто употреблялось такое выражение, как «движение маршевым шагом». Это словосочетание является весьма удачным символом жесткой унификации, которая была применима и к оформлению архитектурных фасадов. Пристрастие к замкнутой кубатуре здания, фактически полный отказ от использования каких-либо орнаментов могли обозначаться как «солдатская выправка». Некто из современников восхищенно писал по поводу данной монотонности: «Видятся (в этой архитектуре. – А.В.) пленительные ритмы марширующих сплоченных колонн из волевых мужчин, идущих на демонстрацию».

Внутренний интерьер «Народного зала», который планировалось возвести в Гамбурге по проекту Константина Гучова

Стандартные фразы тогдашних культурных пропагандистов были услышаны и гамбургским архитектором Константином Гучовом, который излагал военный контекст своих строений следующим образом: «Органическая планировка соответствует строгому движению колонн и строгому порядку сооружения». «Строгое движение колонн», являясь скорее отвлеченным выражением, тем не менее, нашло вполне конкретное воплощение в строгих и даже скупых фасадах зданий Третьего рейха. В центре архитектурного оформления и перестройки немецких городов находилась визуализация знаменитого «фюрер-принципа». По большому счету, это было центральным мотивом множества проектов, которые были реализованы (или их только намеревались реализовать) в годы национал-социалистической диктатуры. По этой причине центральная площадь «фюрера» подчеркивалась во всех местах, где должны были проходить демонстрации. Ее должны были выделять на общем фоне перестроенные улицы, новые гау-форумы и т. д. Если фюрер не появлялся на данных мероприятиях, то его как высшую фигуру Третьего рейха должен был символизировать специальный балкон или особая трибуна.

Каменоломни близ одного из концентрационных лагерей

Считается, что осуществление обширной строительной программы в Третьем рейхе было предотвращено началом Второй мировой войны. С одной стороны, приоритет был отдан военной промышленности. С другой стороны, существенно сократилось количество ресурсов. В действительности этот тезис является лишь полуправдой. Даже если исходить из того, что в мирное время в Германии имелось достаточное количество ресурсов, включая рабочие кадры, чтобы реализовать гигантские строительные проекты, то все равно можно поставить под сомнение возможность полного осуществления этих планов. Если изучить ситуацию более детально, то обнаружится, что в Германии никогда не было достаточного количества средств, ресурсов и рабочей силы, чтобы воплотить намеченное в жизнь. В итоге вокруг войны сложилось огромное количество национал-социалистических «спекуляций», которые утверждали, что золотые запасы и валютные резервы захваченных стран все-таки позволят осуществить задуманные планы, в том числе многие строительные проекты. Кроме того, предполагалось использовать на земельных и строительных работах массы арестантов, евреев, иностранных рабочих. Помимо этого в Третьем рейхе не имелось достаточного количество строительного камня, а потому в свое время были начаты поиски «подходящих» каменоломен, которые находились за границами рейха. Некоторые из концентрационных лагерей превратились исключительно в предприятия по добыче строительного камня – большинство заключенных в таких лагерях под надзором эсэсовцев работали именно на каменоломнях. В итоге в строительные проекты Третьего рейха оказались «вовлечены» заключенные Флоссенбурга, Нацвайлера, Гросс-Розен, Маутхаузена (каменоломни), Заксенхаузена, Нойенгамме, Штуттхофа (кирпичные заводы) и даже Дахау (фаянсовая фабрика). Впрочем, как свидетельствовал Альберт Шпеер, даже подобные меры не всегда были «эффективными»: «На помощь Гитлеру пришел Гиммлер. Прослышав о надвигающемся дефиците кирпича и гранита, он предложил привлечь к их производству заключенных. Он предложил Гитлеру построить мощный кирпичный завод под Берлином, в Заксенхаузене, под руководством и в собственности СС. Гиммлера всегда интересовали разного рода рационализаторские идеи, так что очень скоро объявился некий изобретатель со своей оригинальной установкой по производству кирпича. Но поначалу обещанная продукция не пошла, так как изобретение не сработало. Подобным же образом кончилось дело и со вторым обещанием, которое дал неутомимый охотник до новых проектов Гиммлер. С помощью заключенных в концлагерях он собирался наладить производство гранитных блоков для строек в Нюрнберге и Берлине. Он тотчас же организовал фирму с непритязательным названием и начал вырубать блоки. Как результат немыслимого дилетантства предприятия СС блоки оказывались со сколами и трещинами, и СС пришлось, наконец, признать, что они могут поставить только лишь небольшую часть обещанных гранитных плит. Остальную же продукцию забрала себе дорожно-строительная фирма д-ра Тодта. Гитлер, который возлагал большие надежды на обещания Гиммлера, все больше огорчался, пока в конце концов не заметил саркастически, что уж лучше бы СС удовольствовались изготовлением войлочных тапочек и пакетов, как это традиционно делалось в местах заключения».

Новые жилые дома в Аугсбурге (1937)

Набросок проекта памятника, посвященного аншлюсу Австрии. Планировалось установить в родном городе Гитлера – Браунау

Действительно, сразу же после начала Второй мировой войны строительство в рейхе на некоторое время приостановилось. Однако полная остановка строительных проектов произошла в 1943–1944 годах. О том, что еще в 1943 году предполагалось хотя бы частично осуществить перепланировку отдельных немецких городов, что было часть одного гигантского плана, указывает письмо Ганса Штефана, который был сотрудником Альберта Шпеера. В этом письме, в частности, говорилось: «Само собой разумеется, что нет никаких проектов, предполагающих вскоре дать каждому немецкому городу новый облик. Наоборот, искусство не может насаждаться по приказу – оно должно органично развиваться. Таким образом, только лишь несколько специально выбранных городов могут явить достойные примеры, на основании которых смогут развиваться новые архитектурные идеи». Однако начальник Штефана, постепенно набиравший могущество генеральный строительный инспектор Альберт Шпеер, отнюдь не намеревался дожидаться некоего «органического развития». В своем письме, датированном 30 августа 1940 года, он сообщал начальнику имперской канцелярии Гансу Генриху Ламмерсу: «Лучшие архитекторы рейха на ближайшие десять лет заняты тем, что готовят проекты для пяти наиболее предпочтительных “городов перестройки”. По моему мнению, только те гауляйтеры, которым удается найти в своих областях талантливых архитекторов, могут все-таки приступить к началу строительства». Альберт Шпеер не уставал критиковать «хаос компетенций», который творился не только в сфере, связанной со строительством, но и во всем партийно-государственном аппарате Третьего рейха. Он указывал на недостатки принятия на местах авторитарных решений, которые в итоге приводили либо к задержке начала строительства, либо же вовсе к его пресечению. Будучи полностью уверенным в том, что он занимал самые крепкие позиции среди бонз Третьего рейха, Альберт Шпеер высказал мысль: «После войны во всех строительных заданиях должна была соблюдаться некая иерархия». Смирившись с запутанным изобилием строительных проектов, которые планировалось осуществить в рейхе, 19 февраля 1942 года Альберт Шпеер все-таки решился сообщить Гитлер в Оберзальцберг о том, что надо отказаться от намерений планировать архитектурные объекты столь же активно, как и ранее: «Данную установку надо трактовать исключительно как заключительный отчет о моей деятельности». В написанном сразу же после этого письме, которое было адресовано имперскому казначею Францу Шварцу, Альберт Шпеер давал обзор всех строительных работ и архитектурных проектов, которые велись в столицах гау «с особым учетом возведения гау-форумов». В этом письме, кроме всего прочего, сообщалось: «Следующие города были провозглашены фюрером “городами перестройки”, то есть к ним по заявлению местных уполномоченных может применяться расширенное толкование закона об экспроприации. Это Аугсбург, Байройт и т. д. В этой связи фюрер настойчиво желает получить обобщающий список всех строений, которые планируется возвести в этих городах в ближайшие 20 лет. Вместе с тем можно достигнуть существенной экономии средств, предусмотренных на строительство, если в городах и без того планировалось строительство отдельных сооружений[6]. Поэтому первым шагом в данном направлении должно стать составление программы строительства, рассчитанной на ближайшие 20 лет. Наипервейшим заданием градостроительного планирования должно являться ситуационное размещение этих строений, то есть в большинстве случаев формирование нового центра города. Преимуществом подобного размещения является вероятность ведения перспективной земельной политики, в рамках которой будет возможно приобретение участков на более благоприятных условиях. Запрет на новостройки и существенную переделку уже имеющихся зданий в данных районах позволит в перспективе избежать ненужного повышения цен на земельные участки. Согласно § 4 Закона “О перестройке” имеется возможность отказа от застройки земельных участков, равно как и внесение изменений в планы строительства, если таковые мешают осуществлению мероприятий в сфере градостроительного планирования. Фюрер принципиально настаивает на том, чтобы во всех столицах гау были возведены форумы, которые предусматривают наличие: партийных зданий, павильона, площади для демонстраций, башни, а также резиденции имперского наместника. Этот гау-форум должен быть положен в основу всех градостроительных планов. Наряду с гау-форумом почти повсеместно должны возводиться новые здания: театр, гостиница, различные государственно-административные здания (полицай-президиум и т. д.). В отдельных случаях на будущее должно быть предусмотрено возникновение новой торговой улицы с административно-экономическими зданиями и магазинами».

Альберт Шпеер в начале своей карьеры

Гитлер и Шпеер рассматривают проект здания

В своих воспоминаниях Шпеер описывал настойчивость Гитлера, который, невзирая на войну, не намеревался отказываться от сворачивания строительных планов: «После того как 25 июня 1940 года своим указом “Об обеспечении необратимости победы” Гитлер распорядился о немедленном возобновлении работ на берлинских и нюрнбергских стройках, я спустя несколько дней поставил рейхсминистра д-ра Ламмерса в известность, что “не намерен на основе указа фюрера еще во время войны снова приступить к практической реконструкции Берлина”. Однако Гитлер не согласился с таким толкованием и приказал продолжать строительные работы, даже если общественное мнение и было в основном негативным. Под его давлением было решено, что, несмотря на военное время, берлинские и нюрнбергские объекты должны быть готовы к ранее установленным срокам, т. е. самое позднее в 1950 году. Под его нажимом я подготовил “Срочную программу фюрера”, и Геринг сообщил мне затем, в середине апреля 1941 года, что ежегодная потребность в 84 тысячах тонн металлоконструкций будет обеспечена». Для маскировки от общественности эта программа шла под названием «Военная программа работ по развитию водных путей и рейхсбана Берлина». Несмотря на то что национал-социалистическая пресса время от времени все-таки сообщала о строительстве отдельных объектов, чье возведение было предусмотрено в рамках перестройки Берлина (Круглая площадь, «солдатский зал», «музейный остров»), публике не говорилось обо всех объемах предусмотренной «реконструкции» столицы рейха. Делалось это для того, чтобы не вызвать открытого общественного недовольства. В годы войны огромные финансовые затраты на строительство было весьма щекотливым вопросом.

Рисунок здания, сделанный Гитлером

По мере того как затягивалась «скоротечная война», стали все чаще и чаще раздаваться сетования Шпеера на непродуманность программы строительства. 28 августа 1941 года в одном из своих писем он подчеркивал: «Наряду с перестройкой Берлина, от которой по известной вам причине фюрер не откажется никогда, не наблюдается значительного по своим объемам восстановления городов, пострадавших от воздушных налетов. Кроме того, не видно строительства социального жилья, задача которого конечно же не настолько великая, как у возведения индустриальных предприятий или управленческих зданий, которые в последнее время возникают на немецком Востоке… Однако для перестройки других городов не остается строительных материалов. Мне кажется, очень важно учитывать всех имеющихся в распоряжении архитекторов, инженеров и техников».

Особое положение, которое занимал Альберт Шпеер при Гитлере, указывает не только на его включенность в число партийных иерархов Третьего рейха, но и на его своеобразную позицию в качестве фактического руководителя градостроительной политики Третьего рейха. Положение Шпеера принципиально изменилось только после несчастного случая, когда погиб Фриц Тодт. Только после этого Шпеер становится министром вооружений, что автоматически привело к значительному расширению круга выполняемых им поручений. О том, насколько все-таки сильным было влияние Шпеера на градостроительную политику рейха, тот не без внутренней гордости описывал в своих мемуарах: «Многочисленные проекты, появившиеся в других городах, были прямым продолжением берлинского проектирования. Отныне любой гауляйтер стремился увековечить себя в своем городе. Почти в каждом из этих проектов угадывался мой берлинский эскиз перекрестка из пересекающихся осевых линий, даже сориентированных по сторонам света. Берлинский образец превратился в схему».

Стальная конструкция одного из зданий, строившегося в Берлине (1936)

Модель «Народного зала», который планировалось построить в Гамбурге

После того как Германия оказалась в зоне постоянных бомбардировок, тайные желания теоретиков национал-социалистического городского планирования оказались осуществлены, хотя и самым циничным образом. В сентябре 1944 года Гитлер объявил сорок два города Третьего рейха, которые больше всего пострадали от воздушных налетов, «городами восстановления». Для начала планировалось составить опись всех домов, разрушенных или частично разрушенных бомбами. Только после этого предполагалось составить новые планы перестройки этих городов с учетом «освободившихся площадей». Для выполнения этих задач был даже создан специальный Рабочий штаб планирования восстановления разрушенных немецких городов. Именно наработки этого рабочего штаба были использованы, когда после капитуляции Германии в 1945 году началось восстановление страны. Однако в 1944 году Геббельс, провозгласивший курс на фанатичную «тотальную войну», отстаивал мысль о «тотальной перепланировке городов». В данном случае истребительная война стала тем самым «мотором», который позволил бы привлечь множество молодых архитекторов. Однако это была медаль с двумя сторонами: в действительности архитекторы и специалисты по планированию городской застройки служили не делу обновления немецких городов, а мании величия Гитлера, одержимого жаждой разрушений. Курс на запланированный апокалипсис, на погружение Германии в руины, с идеологической точки зрения предполагал «новое возрождение Германии». Гамбургский архитектор Константин Гучов писал в марте 1944 года относительно «нового городского центра» родного города: «Эти разрушения должны вызвать одобрение. Слова фюрера о том, что со временем разрушенные города станут прекраснее, нежели были некогда, вдвойне считаются справедливыми по отношению к Гамбургу. Мы не оплакиваем эти разрушения. Мы не пророним ни одной слезы на эти руины».

Кроме того, плюрализм стилей является не слишком удачной характеристикой для германской архитектуры периода диктатуры, более удачным и более точным кажется определение, данное Герхардом Фелем в работе «Модерн под знаком свастики». Он называл стиль строений рейха «программным эклектизмом». В данном случае отсылки к исторической архитектуре происходили отнюдь не для того, чтобы сохранить историческую преемственность в сфере зодчества, а для того, чтобы стать иллюстрацией к национал-социалистическому мировоззрению. Эта иллюстрация, этот образ должен был помочь при помощи неких символов «активировать квазирелигиозный потенциал масс». В данной ситуации оказались вполне приемлемыми формы, присущие эпохе абсолютизма. При обосновании исторических традиций посредством идеологических догм, с одной стороны, использовался метод сравнивания вождей прошлого и настоящего, а с другой – национал-социалистическая публицистика возвращалась к методам ведения дискуссий, присущим немецкому романтизму, то есть лишенным очевидной рациональности. Параллели изыскивались по всей германской истории: от королей династии Гогенштауфенов до Фридриха Великого и Бисмарка. Использование пафоса прошлого формировало новый миф.

В этой связи отдельный интерес представляет ранняя работа Артура Меллера ван дер Брука, которая назвалась «Прусский стиль» (1916). Она содержала очень смелые тезисы, согласно которым «немецкая тектоника» достигала своего апофеоза в монументальных строениях Карла Фридриха Шинкеля. Меллер ван дер Брук пропагандировал «прусский стиль» будущих германских зданий как «удар резцом времени». Вместе с тем он высказывал требование «нового дорийского стиля», который должен был воплотиться в будущей, еще более консервативной архитектуре. Центральная идея этой работы Меллера ван дер Брука состояла в том, чтобы доказать – возникновение прусского классицизма находилось в тесной взаимосвязи с гегемонией Пруссии в Европе, что, в свою очередь, было связано исключительно с ведением войн. Он воодушевленно писал о том, что «прусская классика базировалась на аристократически-спартанском образе жизни». Призвание этого стиля состояло в том, чтобы воплотиться в «национальных памятниках», так как «монументальность, подобно великим войнам, подобно взлету народа, подобно основанию империй, действует, высвобождая творческие силы и вновь упорядочивая национальное бытие, наводя порядок там, где еще недавно царил хаос». По мнению Меллера ван дер Брука проект Жилли должен был стать памятником Фридриху Великому, а потому «Берлин и Пруссия должны были превратиться в величайший архитектурный центр», где «воля к вечности должна была предстать как воля, запечатленная в камне». Общеизвестно, что Гитлер был знаком с работой Меллера ван дер Брука «Третья империя», из которой он и позаимствовал тезис о Третьем рейхе. Приведенная выше цитата указывает на то, что Гитлер, судя по всему, читал и «Прусский стиль»: так некоторые пассажи из речей фюрера, посвященных архитектуре, являются очевидными кальками с идей, высказанных Меллером ван дер Бруком.

Здание немецкого посольства, построенное в 1912 году по проекту Петера Беренса в Санкт-Петербурге

В своей работе Меллер ван дер Брук настаивал на формировании современного, унифицированного, великого «национального стиля». При этом, говоря о памятном сооружении Жилли в честь Фридриха Великого, публицист подразумевал гегемонию Германии в Европе. «Подобно тому как Берлин находится в центре Пруссии, то Германия находится в центре Европы. Архитектура подобна государственной власти. Когда-то мы шли от хижины к деревне, от деревни к городу, от города к крупному городу. Теперь мы должны проложить путь к мировому центру, который бы соответствовал пути от Пруссии к Германии и ее положению в Европе. В этой немецкой империи прусская проблема должна найти свое решение». Этот призыв к господству, порядку и величию нашел понимание у немцев после Первой мировой войны. В своих послевоенных работах Меллер ван дер Брук говорил о «несчастной и жестоко порицаемой Пруссии». Но при этом он утешал себя надеждой: «Судьба обратилась против Пруссии. Сейчас ее развитие обратилось вспять, туда, где мы вновь должны обрести свою судьбу». Несмотря на то что отношение национал-социалистов к Меллеру ван дер Бруку как одному из основоположников германского младоконсерватизма было всегда очень сдержанным, его слова, тем не менее, были восприняты как своего рода пророчество, которое осуществилось в искаженном и ужасающем виде.

Активно используя слова Ганса Кинера о «германской тектонике», национал-социалисты обнаруживали свои тайные надежды, что великие немецкие архитекторы Фридрих Жилли и в первую очередь Карл Фридрих Шинкель, как и все «универсальные гении», предвосхищали появление «зданий фюрера». Более того, они были провозглашены провозвестниками и пророками искусства, которое управлялось государством. Как для Гитлера, так и для Трооста Шинкель был образцом для подражания, а потому многочисленные национал-социалистические архитекторы усердно использовали его наработки и идеи. Но как же на практике архитектура прусского классицизма могла быть использована для государственной архитектуры национал-социализма? Чтобы установить «родственную связь» между прусским абсолютизмом и национал-социалистическим тоталитаризмом, режим Гитлера нуждался во множестве символов. При установлении данной связи нередко использовались две модели. Во-первых, это было подчеркивание «вечной» функции форм, то есть надысторичности их предназначения. Во-вторых, это была «активная» пропаганда, которую Шинкель в свое время использовал для идеологической легитимации нового империализма.

Проект Триумфальной арки в Карлсруэ (1937)

Представительский характер партийно-государственных строений Третьего рейха был более убогим и не только по сравнению с прусским классицизмом. Но это не мешало вдове Людвига Пауля Трооста Герди Троост воодушевленно писать в прекрасно изданной в 1938 году книге «Здания нового рейха»: «Здания фюрера – это свидетели мировоззренческого переворота нашего времени. Они созданы национал-социализмом. Со времен древних немецких соборов вновь и вновь возникали общественные здания, которые по своим целям были полностью оторваны от повседневных будней. Они являются самовыражением истинных культурных сил пробудившегося и верного расовой идее народа. Они – олицетворение веры, запечатленной в камне». Эта фраза наглядно показывает, как архитектура могла использоваться в качестве политического инструмента, помогающего объединить власть былых королей и существующую власть национал-социалистического режима. Для этого было достаточно утверждать об увековечивании в строениях прошлого и настоящего одних и тех ценностей. Между тем в книге Герди Троост весьма благоразумно не приведено ни одного изображения здания из немецкого исторического прошлого. А потому слова о связи между историческими сооружениями и «зданиями фюрера», которые полностью соответствовали образцам прошлого, должны были восприниматься на веру. Отсутствие фотографий исторических объектов также должно было наталкивать читателя на мысль о том, что между прошлыми режимами и национал-социализмом все-таки сохранялась некая политическая дистанция. Точнее говоря, национал-социализм был апогеем в имперском развитии Германии, а потому архитектура Третьего рейха должна была восприниматься как доведенные до абсолюта зодческие традиции прошлого. В этой связи Герди Троост отмечала, что «новая немецкая архитектура с самого начала была частью немецкой революции[7] и вместе с нею она праздновала победу».

Несмотря на то что Герди Троост была творческим человеком, понятия, которые она использовала для прославления национал-социализма, были во многом почерпнуты у Гитлера. Так, например, слова об «олицетворении веры, запечатленной в камне» были вольным переосмысливанием фразы Гитлера о «слове, запечатленном в камне». Не исключено, что Гитлер сам позаимствовал эти слова из Меллера ван дер Брука, который говорил о «воле, запечатленной в камне». В любом случае архитектура была для Гитлера чем-то вроде языка, который стал проявлять себя еще во времена Средневековья, когда строились большие соборы. Готические храмы, которые воспринимались национал-социалистами исключительно как «германское явление», считались, кроме всего прочего, высказанным на века словом. «Зодческое слово» было столь же могущественным, как «великая письменность северных готов». Исходя из данных установок, предполагалось, что новая партийная национал-социалистическая архитектура должна была быть «читаемой», то есть, по сути, иметь псевдорелигиозное содержание.

Дом немецкого искусства в Мюнхене

«Почерк» национал-социалистического архитектурного языка вполне соответствовал тому, что принято называть «фашистским порядком». В своей программной книге «Майн кампф» Гитлер уже изложил те задачи и цели, которые должна была выполнять архитектура. После прихода к власти эти идеи стали указаниями к действию. Партийные и государственные строения рейха возникали преимущественно в духе четкого следования мировоззрению Гитлера («высказанное в камне мировоззрение»), а потому должны были укреплять его власть. Несколько позже Гитлер поручил архитектуре «высшую моральную миссию» – легитимировать национал-социализм, в результате чего сам процесс строительства превратился в некую разновидность центра пропагандистской деятельности, для чего были привлечены все средства массовой информации. В данном случае не в последнюю очередь речь шла о том, чтобы способствовать возрастанию уверенности немцев в себе. Это было то самое качество, которое было подорвано у нации после поражения в Первой мировой войне. Согласно Альберту Шпееру, 9 января 1939 года Гитлер заявил строителям Новой Имперской канцелярии: «Почему всегда только величайшие проекты? Я это делаю для того, чтобы вновь вернуть уверенность каждому отдельно взятому немцу». Если посмотреть на партийную архитектуру Третьего рейха именно под этим углом, то она могла быть одним из проявлений комплекса неполноценности, стремлением «догнать и перегнать». Каждое из сооружений Третьего рейха должно было побить очередной рекорд. Так, например, Берлин должен был получить самое большое здание в истории человечества (Большой зал). Самый большой мост в мире должен был быть перекинут в Гамбурге через реку Эльба. Это строение непременно должно было быть больше моста Джорджа Вашингтона над Гудзоном, который на тот момент считался самым протяженным мостом в США. В Нюрнберге планировалось построить самый большой стадион в мире – он должен был вмещать 400 тысяч человек. Берлинский аэродром «Темпельхоф» должен быть непременно больше парижского. Прора на острове Рюген должна была возникнуть как самый крупный морской курорт. Гитлер полагал, что новая Имперская канцелярия должна была являться самым большим административным зданием, что «соответствовало бы его политическому статусу», а загородная резиденция «Бергхоф» должна была иметь самые огромные окна в мире!

Рисунок моста через Эльбу, строительство которого было запланировано в Гамбурге

Все это было подтверждено Гитлером 10 февраля 1939 года, когда он выступал после осмотра площадей для проведения партийных съездов в Нюрнберге: «Я делаю это, отнюдь не руководствуясь как-то манией величия. Я исхожу из самого расчетливого соображения, что только при помощи столь мощных сооружений можно вернуть народу уверенность в себе. Это, конечно же, позволит постепенно привести нацию к убеждению, что она равноценна другим народам земли и даже американцам… Что хочет сказать Америка своими мостами? Мы можем строить такие же самые. Поэтому я позволяю себе создавать в Нюрнберге эти титанические сооружения. Я планирую возводить нечто подобное в Мюнхене. Поэтому возникают огромные автобаны немецкого рейха. Они появляются отнюдь не только по причинам, связанным с транспортом, но также как убеждения в том, что немецкому народу надо дать веру в себя. Это вера, в которой нуждается 80-миллионная нация».

Загородная резиденция Гитлера в Оберзальцберге

Если Гитлер провозглашал Третий рейх «тысячелетней империей», то в своих выступлениях, посвященных вопросам строительства и архитектуры, он предпочитал употреблять слова «вечность», «вечный», «на века». «Вечные» монументальные сооружения должны были дать понять отдельно взятому человеку, что государство являлось всем, а он – ничем. Человек должен был ощущать себя всего лишь частью абстрактного, слабо постижимого и почти безликого «народного сообщества», объединявшего в себя людей всех профессий, призваний и социальных слоев. Партийные строения Третьего рейха призваны были служить не только идеологической и политической презентации власти, но и одновременно контролировать население и управлять социальными процессами. В этой связи отдельное внимание уделялось размерам и качеству зданий. Архитекторы должны были использовать все возможности (в том числе возможности строительного материала), чтобы дать визуальное выражение национал-социалистических идей. Использование камня должно было вызвать ощущение «непоколебимой силы и боеготовности национал-социалистического мировоззрения». Но не только это. Выбранные для отделки партийных зданий строительные материалы в большинстве своем вырабатывались ремесленным способом. С одной стороны, это должно было значительно повысить эстетическую ценность сооружений, а с другой – подчеркнуть мнимое почтение к ремесленному труду, что было одной из составляющих национал-социалистической идеологии.

Ночью во внутреннем дворе новой рейхсканцелярии

Для строительства лучше всего было использовать песчаник или известняк. Однако эти материалы не были очень стойкими к воздействию внешних сил, а потому наиболее достойным материалом, который должен был сохраняться «вечно», считался гранит. Это камень как нельзя лучше отвечал идеологическим понятиям о стойкости. Гранит соответствовал не только требованиям долговечности и накладывал на партийные строения Третьего рейха отпечаток «вечности», но и согласно заявлениям национал-социалистических пропагандистов должен был служить олицетворением единения с немецкой землей, в которой он был добыт. При этом агитация умалчивала о том, что до начала Второй мировой войны большая часть гранита добывалась отнюдь не в Германии, а в Италии, Австрии и Судетской области Чехословакии. Совсем уж не принято было говорить о том, что в самой Германии строительные материалы добывались на каменоломнях, созданных при концентрационных лагерях, что стоило жизни не одной сотне людей. В любом случае верхушке Третьего рейха было ясно, что собственных ресурсов по добыче гранита и отделочного камня Германии было явно недостаточно. Нередко в рамках пресловутой «борьбы компетенций» возникали конфликты относительно того, кто мог использовать добытый гранит. Чтобы поставить точку в этих спорах, потребовался специальный приказ Гитлера. Именно было установлено, что только Альберт Шпеер имел полный доступ к поставкам гранита и строительного камня. Делалось это для того, что Шпеер мог продолжить вести свои строительные работы. С началом Второй мировой войны стали вынашиваться планы по использованию каменоломен на оккупированных территориях Восточной и Юго-Восточной Европы. По большому счету, эта идея так и осталась идеей. Ее реализация была во многом отложена из-за проблем с транспортировкой добытого материала.

Возводится «Зал конгрессов» в Нюрнберге

Партийный съезд в Нюрнберге. Маршируют подразделения Имперской трудовой службы

Несмотря на то что национал-социалисты не раз провозглашали, что их здания были неким «демонстрационным проектом», у строений Третьего рейха не было в полном понимании этого слова представительской силы. Многие из сооружений служили только для того, чтобы быть наполненными людскими массами. Они были всего лишь архитектурными оболочками. В первую очередь это имеет отношение к сооружениям в Нюрнберге, где была создана гигантская арена для проведения партийных съездов. Даже по сравнению с мюнхенским «партийным форумом» «Поле Цеппелина» в Нюрнберге казалось чем-то невообразимо титаническим. К слову сказать, поля для проведения партийных съездов в Нюрнберге были одним из многих почти полностью реализованных монументальных архитектурных проектов. Нюрнберг даже среди «городов фюрера» (Берлин, Мюнхен, Гамбург, Нюрнберг и Линц) всегда был у национал-социалистов на особом счету. Это было в первую очередь связано с тем, что еще в 1927 году Гитлер отдал приказ превратить Нюрнберг в место для проведения партийных съездов. Почти сразу же после прихода национал-социалистов к власти началось расширение, а затем и перепланировка местности более известной под названием «Луитпольд-арена». К перестройке были подключены Троост и Шпеер. Однако после того, как в Троост скоропостижно скончался в 1934 году, руководство всеми работами было поручено исключительно Альберту Шпееру. Тот же в свою очередь привлек архитекторов Людвига и Франца Руффов. Поначалу «Луитпольд-арена» была достаточно скромным проектом, однако вскоре ее размеры стали расширяться, а потом появилась идея соединить ее с «Полем Цеппелина», превратив тем самым в общеимперский форум. Размеры этого проекта были гигантскими. Уже по состоянию на 1934 год планировалось, что этот комплекс будет занимать площадь 3,5×7 километров. Здесь предполагалось возвести следующие сооружения:

Макет «полей имперских съездов» в Нюрнберге

– въездной портал, который должен был быть обрамлен огромными факелами-светильниками; памятник павшим, место для почетного караула;

– «Луитпольд-арена», которая должна была вместить приблизительно 120 тысяч человек – до и после партийных съездов она могла служить местом, где вермахт проводил свои парады и торжественные похороны;

– «Марсово поле» размером 611×913 метров было оформлено башнями и трибунами. Оно должно было вмещать 500 тысяч человек и также могло использоваться вермахтом для парадов и т. д.;

– «Поле Цеппелина» размером 290×312 метров могло вмещать 250 тысяч человек. Его центром являлась главная трибуна – 16 тысяч сидячих мест. Считалось, что ее конструкция должна была напоминать Пергамский алтарь. К главной трибуне примыкали: зал для почтенных гостей, «трибуна фюрера», а также параллельные трибуны на 32 тысячи мест. Со своей трибуны Гитлер должен был принимать ежегодную церемонию, в которой участвовали подразделения СА, СС, гитлерюгенда, «Немецкого трудового фронта», Имперской трудовой службы и т. д;

– «Зал конгрессов» (проект Людвига и Франца Руффов) – круглое строение, весьма напоминавшее Колизей. Зал имел в высоту 57 метров и был рассчитан на 40 тысяч мест.

Вход на главную трибуну «Поля Цеппелина»

Предполагавшийся внутренний интерьер «Зала конгрессов» в Нюрнберге

Зал был одним из самых гигантских строительных сооружений, которое было все-таки построено в годы национал-социалистической диктатуры (а не осталось на стадии проекта). Изначально планировалось, что зал будет иметь в основе стальную конструкцию;

– «Немецкий стадион» должен был вмещать 405 тысяч людей. Планировалось, что он будут самым большим стадионом мира – высота 83 метра, длина 560 метров. От него остался только котлован, ныне превращенный в так называемое «Серебряное озеро». На предфасадной площади перед стадионом намечалось установить две высокие башни (90 и 100 метров), на которых должны были быть установлены скульптурные работы Йозефа Торака.

Для упорядочивания всех этих сооружений служили специальные парадные улицы, которые связывали между собой строения и поля для проведения массовых мероприятий. В итоге «позвоночником» всего этого партийного комплекса являлась Большая улица. Большая улица может рассматриваться как самостоятельное сооружение полей партийных съездов. Имея ширину 60 метров и длину два километра, она вела от «зала конгрессов» к «Марсовому полю». Первая программа застройки этой местности также предполагала наличие сооружения обслуживающего характера: несколько новых вокзалов, подъездная дорога, здания снабжения. Также на территории больших лугов был разбит огромный палаточный лагерь, в котором размещались участники партийного съезда.

Модель «Немецкого стадиона», который планировалось возвести в Нюрнберге

Кроме того, было предусмотрено создание дачного городка «Силы через радость» (социальный проект «Немецкого трудового фронта»). Впрочем, он так и не был построен. Весь этот комплекс строений, полей и сооружений был не просто большим, а исполинским. Но только при таких размерах он мог вместить огромную толпу людей, участников съезда, зрителей, гостей, актеров, журналистов и т. д. В данном случае монументальность совмещала функциональность и чисто пропагандистский эффект. Подобные титанические размеры сооружений должны были придавать участникам съездов определенный настрой. Прежде чем возводить весь этот комплекс, в Хиршбахтале близ Оберклаузена (Верхняя Франкония) была создана не менее гигантская модель полей партийных съездов. Ее создателей в первую очередь интересовала модель «Немецкого стадиона». Именно здесь были придуманы отдельные спецэффекты, в том числе так называемый «храм света», который воздавался над стадионом при помощи множества прожекторов, которые устремляли свои лучи в небо. Так возникали гигантские световые колонны, которые должны были вызывать ощущение увеличения и без того не маленького стадиона. Позже Альберт Шпеер придумал не менее поразительный эффект, когда лучи прожекторов должны были смыкаться, образуя подобие «светового купола».

Модель «Немецкого стадиона» в Нюрнберге

Ставший легендарным пропагандистский фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» (1934–1935) производил очень сильное эстетическое впечатление, что позволило американской исследовательнице Сьюзен Зонтаг даже говорить об «очаровании фашизма». Как заявляла сама Лени Рифеншталь в своей брошюре «За кулисами фильма об имперском съезде партии», вся концепция этого массового действия была специально подстроена под съемки фильма. На основании этого заявления Зигфрид Кракауэр сделал вывод о том, что «съезд национал-социалистической партии был запланирован и проведен не столько как сенсационный партийный слет, а исключительно как сенсационный пропагандистский фильм». Упоминавшаяся выше Сьюзен Зонтаг в своем провокационном эссе пошла еще дальше. Она утверждала: “Триумф воли” представлял собой осуществленную и весьма радикальную трансформацию реальности: история была превращена в театр. Способ, которым был устроен съезд партии в 1934 году, был предопределен решением снять фильм. То есть историческое события служило кулисой для фильма, который должен был превратиться в какой-то момент в “аутентичную” документальную киноленту… “Триумф воли” был отнюдь не документом, запечатлевшим реальность, а основой, на которой данная реальность возникала. Документальное свидетельство занимало место реальности». Эта мысль подтверждается отрывками из воспоминаний Альберта Шпеера, который описал, как не удалось снять выступления некоторых из ораторов и им пришлось повторять свои речи уже в павильонах берлинской киностудии. «По предложению Лени Рифеншталь Гитлер отдал распоряжение повторить эти сцены в павильоне. В одном из больших павильонов берлинского Йоханнисталя я смонтировал декорацию, изображающую часть зала, а также президиум и трибуну. На нее направили свет, вокруг озабоченно сновали члены постановочной группы, а на заднем плане можно было видеть Штрайхера, Розенберга и Франка, прохаживающихся туда-сюда с текстами своих выступлений, старательно заучивая свои роли. Прибыл Гесс, его пригласили сниматься первым. Точно так же, как перед 30 000 слушателей на съезде, он торжественно поднял руку. Со свойственным ему пафосом и искренним волнением он начал поворачиваться точно в том направлении, где Гитлера вовсе и не было, и, вытянувшись по стойке “смирно”, воскликнул: “Мой фюрер, я приветствую вас от имени съезда. Съезд продолжает свою работу. Выступает фюрер!” При этом он был настолько убедительным, что я с этого момента был полностью убежден в подлинности его чувств. Трое других также натурально играли свою роль в пустом павильоне и проявили себя как талантливые исполнители. Я был совсем сбит с толку; напротив, фрау Рифеншталь нашла, что снятые в павильоне кадры лучше, чем оригинальные». Подобный ход был весьма необычным для «документального кино».

Двенадцать лет – именно столько существовал национал-социалистический режим в Германии – общественность жила по законам кинофильма. В 1947 году Зигфрид Кракауэр написал в одной из своих работ: «Гомункулусы разгуливали по ее площадям. Самозванцы-Калигари, гипнотизируя бесчисленных Чезаре, превращали их в головорезов. Безумствующие Мабузе совершали безнаказанно чудовищные преступления, и лишившиеся рассудка Иваны Грозные измышляли неслыханные мучительства. А рядом с этим бесовским шествием вершились события, предсказанные многими сюжетными мотивами немецкого экрана. Орнаментальные арабески “Нибелунгов” развернулись в Нюрнберге в гигантском масштабе: кипело море флагов, и людские толпы складывались в орнаментальные композиции. Человеческими душами вертели так и эдак, чтобы создать впечатление, будто сердце выступает посредником между поступком и помыслом. Днем и ночью миллионы немецких ног шагали по городским улицам и проспектам». Именно Кракауэр выдвинул впервые тезис о том, что жизнь в Третьем рейхе представляла собой некую искаженную киноленту.

Главная трибуна на «Поле Цеппелина» (1937)

В своей статье, посвященной двойственности «здания» и «образа» церемониальной и сценической архитектуры Третьего рейха, американский исследователь Бенджамин Уорнер писал: «Третий рейх произвел множество сцен для самых разнообразных политических спектаклей». При этом он указывал на возможность заимствований идей для данного рода архитектуры из мира кино и театра, где при помощи специальных сценических и драматических эффектов создавалась «искусственная реальность». Зигфрид Кракауэр еще в 1942 году отмечал, что съезды национал-социалистической партии, «проводившиеся в грандиозных сооружениях, превратились в гигантское инсценированное шоу». Национал-социалисты пытались преобразовать реальность, создавая некие «немецкие потемкинские деревни». Принципиальное различие состояло лишь в том, что в Германии вместо картонных «декораций» создавались реальные строения, то есть использовалась сама жизнь. В своих «критических» высказываниях относительно гигантских строительных проектов Альберт Шпеер сообщал: «Часть из подобных строений всегда требует наполнения массами, оживления при помощи декораций из знамен и иррациональности световых эффектов… Этот заимствованный из выставочной архитектуры и несколько усовершенствованный принцип эфемерного совершенства выявляет характер строгой монументальности». Строгий пафос партийных сооружений ни в коем случае не должен был ослабляться использованием сценических приемов, напротив, они подчеркивали его. Границы между политическими инсценировками и реальностью оказались стертыми.

Несмотря на наличие таланта, у Трооста, у Шпеера и у Франца Руффа все-таки ощущался недостаток хорошего вкуса. При объективном анализе можно увидеть, что все они были более слабыми архитекторами по сравнению с Петером Беренсом, Паулем Бонацом, Гансом Пёльцигом, Генрихом Тессеновом, которые не были допущены к выполнению крупных партийных и государственных проектов. Они не были и едва ли могли быть привлечены к формированию «образа» полей партийных съездов. В любом случае это сооружение в Нюрнберге было не только программным, но и в значительной мере театральным: так, оно было предназначено для того, что выдавать желаемое за действительное. Более того, национал-социалисты задались целью создать в Нюрнберге (впервые в немецкой истории) «священное место всей нации». По утверждению Герди Троост колоннады трибун «Поля Цепеллина» и украшенные множеством флагов пилоны «Марсова поля» являлись «свидетелями мировоззренческого переворота нашего времени – они были воплощенным в архитектуре национал-социализмом». При этом массивные и огромные поля для политических действ, которые были обрамлены некими строительными формами, не нуждались в огромном количестве символов власти и господства (эмблемы, орлы, львы). К тому же национал-социалистическая архитектура активно использовала историческое наследие, чтобы наглядно подчеркнуть свое историческое значение. Мы могли бы увидеть «цитаты» из Колизея, римских форумов, Пергамского алтаря и т. д., которые были сведены воедино, образуя новую форму.

Во многом не являвшаяся оригинальной национал-социалистическая архитектура в рамках устремлений режима восстановить некое подобие феодальных традиций была вынуждена повторять уже давно известные формы: памятные знаки, надгробия, замки, дворцы, культовые сооружения, театры и т. д. При этом некими архитектурными символами господства становились портики, фронтоны, колоннады, галереи, «балконы фюрера», аркадные рамки. Все это придавало партийным зданиям упрощенную геометрическую форму. Этот ограниченный набор «символов» позволял многочисленным эпигонам Пауля Людвига Трооста проектировать по мере надобности здания самых различных размеров, которым могли придаваться самые различные функции. При планировке городских осей, гау-форумов и новых центров городов возникали почти идентичные строения, которым между тем придавалась различная функциональная нагрузка.

Основная установка при создании партийных строительных объектов Третьего рейха определялась патологически хвастливым национал-социалистическим мировоззрением, которое всегда отличалось склонностью к пафосу и патетике. В партийных строениях была изначально заложена их пропагандистская функция, что являлось отличительной чертой всей духовной жизни Третьего рейха. Это обстоятельство позволяет понять, почему архитектура была провозглашена в национал-социалистической Германии «самым общественным» и «самым политическим» видом искусства. Архитектура выходила за рамки привычного строительного процесса. Она должна была иметь практическую воспитательную и психологическую цели. В «тысячелетнем рейхе» «созданные на века» гигантские сооружения должны были говорить каждому «народному товарищу» о незыблемости и непобедимости режима.

Строительство «Зала конгрессов» в Нюрнберге

Строения, возведенные на полях партийных съездов в Нюрнберге, руководство рейха планировало превратить в памятники эпохи, которые должны были войти в историю. Как уже говорилось выше, понятия о «вечности» строений дополняющих идею «новой государственности» – «тысячелетней империи». Гитлер твердо придерживался представления о том, что «нашим обязательством и задачей является создание тысячелетней архитектуры, подобающей тысячелетнему народу с тысячелетним историческим и культурным прошлым». Архитектура рейха должна была быть устремлена на века в будущее. Согласно принципам национал-социалистической пропаганды немецкая архитектура должна была производить должное впечатление, даже если бы она перестала быть практически применимой. В данном случае речь шла об «эстетике руин». Предполагалось, что в силу каких-то неблагоприятных обстоятельств здания Третьего рейха все-таки могли быть рано или поздно разрушены. На закладке так и никогда не достроенного в Нюрнберге «зала конгрессов» Гитлер произнес речь, в которой придавал новым строениям фактически мистическое значение: «Если когда-то наше движение будет вынуждено замолчать, то эти свидетели будут говорить даже тысячелетия спустя. В почтительном удивлении люди, прогуливающиеся посреди дубовых рощ, будут любоваться этими первыми строениями-великанами Третьего рейха». Альберт Шпеер стал задумываться над теорией эстетической «ценности руин» приблизительно в 1938 году. На тот момент для него это была скорее игра мысли, нежели разработка какой-то культурной теоремы. Но в любом случае главный архитектор рейха стал размышлять над тем, чтобы даже столетия спустя, когда здания Германии придут в запустение, они были свидетельствами прошлого величия Третьего рейха. В этой связи он пришел к мысли, что определенная патетика должна была быть изначально присуща большинству партийных зданий и сооружений Третьего рейха. Применение данной концепции «делало возможным, чтобы здания, которые сотни и тысячи лет, даже находясь в запустении и упадке, были подобны римским руинам». Не только здания, но и их руины должны были свидетельствовать о величии «тысячелетнего» Третьего рейха, подобно тому как римские развалины были памятниками, говорящими о прошлом блеске Римской империи. Монументальные здания должны были не просто служить делу укрепления национал-социалистического режима, а изначально планировались как сооружения, которые должны были не просто пережить Гитлера и его наследников, но и способствовать складыванию исторического мифа о «фюрере». Однако в руины эти здания превратились через несколько лет, а не спустя века или тысячелетия. И свидетельствовали они отнюдь не о величии национал-социалистической Германии.

Специфичность национал-социалистической архитектуры заключалась в том, что, с одной стороны, она была предназначена для строго унифицированного общества, а с другой – здания должны были быть «неповторимыми в их единообразии». Выход из данной ситуации был найден в придании наиболее важным зданиям «величественности». Здесь отчетливо прослеживается интерес к сверхмасштабным размерам. Не случайно в национал-социалистической прессе в отношении архитектуры, как правило, применялись такие определения, как «колоссальная», «мощная», «вечная», «исполинская». Целью архитектурных усилий было создание одного, вневременного символа господства. Государственная и партийная архитектура превратилась в средство управления общественными процессами, так как она приучала к авторитарным отношениям, выполняла дисциплинирующую функцию. Кроме того, строения НСДАП должны были выполнять задачу по сплочению «народного сообщества», прежде всего апеллируя к «оскорбленной некогда национальной гордости». Архитектура должна была давать немцам «гордое чувство сплоченности», чтобы «стала очевидна смехотворность прочих земных понятий по сравнению с этими титаническими свидетелями нашего народного сообщества».

30 января 1937 года, когда по всей Германии праздновалось пятилетие прихода Гитлера к власти, фюрер пригласил к себе своего 32-летнего протеже Альберта Шпеера. Именно в этот день Гитлер назначил своего любимца генеральным строительным инспектором по имперской столице. Шпеер и ранее занимался вопросами перепланировки Берлина, но теперь ему это предстояло делать в новом качестве и на принципиально новом уровне. Предполагалось, что перестроенная столица рейха должна была стать высшим достижением национал-социалистического монументализма. Можно выделить два фазы в подготовке перестройки Берлина. Перовая стадия закончилась в 1937 году. До того момента все строительные работы в германской столице имели хотя бы относительную прагматическую ценность, то есть возводились здания, в которых действительно имелась хотя бы какая-то насущная потребность. Запланированное в 1938–1939 годах строительство было ориентировано в первую очередь на достижение пропагандистского эффекта. Если охарактеризовать созданный Генеральной инспекцией план перестройки Берлина, то бросается в глаза, что большинство новых зданий были совершенно непрактичными. Их значимость определялась не экономической, а сугубо политической и даже идеологической составляющей. Город должен был превратиться в один гигантский монумент. Впрочем, то, что все-таки было построено в рамках перепланировки Берлина, с некими натяжками можно назвать «общественно-полезными сооружениями». В данном случае речь идет о новой Имперской канцелярии, аэропорте «Темпельхоф», Имперской спортивной площадке, Олимпийском стадионе и нескольких огромных административных зданиях.

Здание Имперского министерства авиации в Берлине

Однако справедливости ради отметим, что если говорить о стиле и габаритах германского архитектурного модерна 20-х годов, представители которого, собственно, и создавали первые крупные здания уже при национал-социалистах, то эти строения, скорее всего, возникли бы и без всякого Третьего рейха. В качестве примеров можно привести «Германский зал» (1935) Фрица Вимера и Пауля Тевеса, также некоторые из сооружений, в качестве заказчика которых выступило Имперское министерство пропаганды. К числу последних можно отнести выставочные павильоны, которые между 1934 и 1936 годом проектировались Рихардом Эрмишем. Стилистическая преемственность также наблюдается в новом здании Имперского банка (1934–1940), архитектором которого был Генрих Вольф. Если же говорить о принципиальных новостройках, которые велись в Берлине в годы национал-социалистической диктатуры, то необходимо упомянуть здание Имперского министерства авиации (1935–1936). Оно было построено по проекту Эрнста Загебиля и может считаться первым монументальным сооружением Берлина. К слову сказать, Альберт Шпеер позаимствовал некоторые элементы оформления здания Имперского министерства авиации, когда создавал проект «Поля Цепеллина». Хотя отдельные исследователи склонны полагать, что влияние было обратным, то есть Загебиль использовал наработки Шпеера. В данном случае куда более важным являются отличительные признаки «редукционного классицизма», а именно: почти полное отсутствие украшений и декоративных элементов, форма строений в виде призмы или куба, обрамленный в камень фасад зданий и очень низкие, почти незаметные вальмовые крыши. Хотя, как во всех случаях, и здесь не обошлось без исключений. Для специалистов всегда представлял особый интерес комплекс зданий Государственного немецкого авиационного экспериментального управления (1932–1936), который находился в Берлине-Адлерсхофе. Это был проект Германа Бреннера и Вернера Дойчмана, он интересен своими весьма необычными формами. В первую очередь бросается в глаза здание лаборатории взрывчатых веществ и топлива, которая была выполнена в обтекающей, «органической» форме.

Лаборатория взрывчатых веществ и топлива (1935)

Если же говорить о берлинских объектах, которые представляли наибольшее значение именно для национал-социалистов, то необходимо упомянуть Олимпийский стадион и примыкающую к нему Имперскую спортивную площадку. Они были возведены в 1934–1936 годах по проекту Вернера Марха. Их значение было предопределено хотя бы в силу того, что национал-социалисты решили использовать Олимпийские игры 1936 года для собственных пропагандистских целей (летние игры проходили в пригороде Берлина – Грюневальде). При помощи этой Олимпиады гитлеровский режим намеревался убедить мировую общественность в миролюбии своих намерений.

В декабре 1933 года Гитлер принял решение ликвидировать старый легкоатлетический стадион, а всю местность, располагавшуюся в его окрестностях, переделать в Имперскую спортивную площадку. Показательно, что поначалу предполагалось подключить к этому комплексу сооружения построенного в 1928 году по проекту Вернера Марха и его отца Отто Марха Немецкого института физической культуры. Несколько позже именно Вернеру Марху будет поручено спроектировать олимпийские строения в Берлине. Этот проект был утвержден не сразу. Альберт Шпеер в своих мемуарах описывал такой эпизод: «Архитектор Отто Марх намеревался построить его (стадион. – А.В.) из бетона с застекленными промежуточными стенами, вообще довольно похожим на стадион в Вене. После осмотра Гитлер вернулся в свою квартиру возбужденный и разгневанный и тут же вызвал меня с чертежами. Не долго думая, он передал статс-секретарю указание отменить Олимпийские игры. В его отсутствие они не могут состояться, поскольку он, глава государства, должен их открывать. Но в таком стеклянном ящике его ноги не будет. За ночь я сделал эскиз, предусматривавший облицовку бетонного скелета природным камнем, выразительные мощные карнизы и т. п., а стеклянные стены были вообще отброшены. Гитлер остался доволен. Он позаботился о выделении дополнительных средств, профессор Марх со всем согласился, и Олимпийские игры были для Берлина спасены».

Олимпийский комплекс, кроме рассчитанного на 100 тысяч зрителей стадиона, включал в себя так называемое «майское поле», большой плац для проведения демонстраций, трибуны, вмещавшие 40 тысяч человек, специальную башню высотой 78 метров, тинговую площадку («трибуна Дитриха Эккарта») с 25 тысячами мест, а также плавательный бассейн, стадион для хоккея на траве и манеж для конных видов спорта. Архитектор не без внутренней гордости подчеркивал, что Имперская спортивная площадка в основных своих чертах повторяла оригинальные сооружения, которые некогда имелись в Олимпии: «Кроме спортивной арены – стадиона, имеется майское поле – форум, зал Лангемарк – темплон, открытая сцена-театрон, имперская академия – гимназион, Немецкий дом спорта – пританеион, и место для общественного отдыха – палестра. И даже священное маслиновое дерево у входа в храм Зевса-олимпийца, с ветвей которого мальчик золотым ножом срезал венки победителей, нашло свое выражение в немецком дубе, который встречает сегодня гостей у олимпийских ворот».

К числу главнейших партийных новостроек также относится здание новой Имперской канцелярии (1938–1939), которое было построено по проекту Альберта Шпеера. Это была, наверное, самая большая архитектурная инсценировка Третьего рейха. Само здание представляло собой множество представительных помещений и внутренних дворов, которые могли произвести самое сильное впечатление на любого посетителя. Однако и внутренний двор, где совершались караульные разводы служащих «Лейбштандарта», и богатая внутренняя обстановка, и коллекция картин, и, наконец, кабинет фюрера – все это было лишь кулисами, театральным макетом. На самом деле в здании новой Имперской канцелярии фактически не прошло ни одного заседания правительства. Альберт Шпеер вспоминал по этому поводу: «Зал для заседаний кабинета министров, по соображениям акустики весь облицованный деревянными панелями, также ему вполне понравился, но никогда им в дальнейшем не использовался по прямому назначению. Кое-кто из министров просил меня, по крайней мере, показать им “их” зал. Гитлер давал разрешение, и, бывало, кто-нибудь из министров несколько минут молча стоял у “своего” кресла, на котором он ни разу не сиживал, и взирал на папку из синей кожи, на которой золотыми буквами было вытиснено его имя».

Выход из здания новой Имперской канцелярии в сад

Несмотря на то что после начала Второй мировой войны в Берлине было прекращено строительство лишь самой незначительной части объектов, столицу отличало от других немецких городов отнюдь не данное обстоятельство. Дело в том, что после предполагаемой «окончательной победы» во Второй мировой войне Гитлер планировал назвать столицу рейха Германией. Речь шла фактически о возникновении нового грандиозного города, города-монумента, города титанических построек. Строительные работы в Берлине продолжались до 40-х годов. Однако о реальных затратах, которые шли на перестройку германской столицы, предпочитали осознанно умалчивать. Планы оказались настолько титаническими, что при их воплощении в жизнь должны были исчезнуть целые районы города. И это в условиях, когда не хватало финансовых средств и рабочих рук. Поначалу национал-социалистический режим прибегал к кредитам, имперским займам. Впрочем, это не могло решить проблему с рабочей силой и строительными материалами. Они должны были появиться только после осуществления успешной захватнической войны. Проблему предполагалось решить за счет эксплуатации захваченных стран, из которых должны были быть пригнаны на принудительные работы многие тысячи человек. Несмотря на все имевшиеся сложности, Гитлер даже в годы войны требовал новых идей для перепланировки Берлина. Фюрер до самого конца пытался сохранять видимость «величия», хотя большинство планов так и осталось на бумаге, а на многих строительных площадках так никогда и не начались реальные работы.

Примеры партийно-государственной архитектуры

«Церемониальный храм» на Королевской площади (1933–1935).

Мюнхен, Королевская площадь.

Архитектор – Пауль Людвиг Троост.

Строение не сохранилось. Торжественно открытие состоялось 9 ноября 1935 года. Было взорван в 1947 году. В настоящее время виднеются только остатки цоколя.

Административное здание НСДАП (1934–1939).

Мюнхен, Аркисштрассе, 12.

Проект Пауля Людвига Трооста.

Возведено ателье Трооста при содействии Леонарда Галла.

Строение сохранилось. В настоящий момент в нем располагается Институт музыки.

«Здание фюрера» (1933–1939).

Мюнхен, Майзерштрассе, 10.

Проект Пауля Людвига Трооста.

Возведено ателье Трооста при содействии Леонарда Галла.

Строение не сохранилось.

Здание канцелярии НСДАП – «Коричневый дом» (1938–1939).

Мюнхен, квартал Аркисштрассе – Барерштрассе – Габельсбрегштрассе.

Возведено ателье Трооста при содействии Леонарда Галла.

Строение сохранилось. В настоящий момент используется государственными музеями.

Эсэсовский караул у «Церемониального храма» на Королевской площади Мюнхена

Финансовый обер-президиум Мюнхена (1938–1941).

Мюнхен, Майзерштрассе, 2 / Зофитнштарссе, 6.

Архитектор – Франц-Ксавер Штадлер.

Строение сохранилось.

Дом немецкого права (1934–1939).

Мюнхен, Людвигштрассе, 18.

Архитектор – Освальд Эдуард Бибер.

Строение сохранилось.

Дом немецких врачей (1936–1937).

Мюнхен, Бриннерштрассе, 23.

Архитектор – Родерик Фик.

Строение сохранилось. В настоящее время используется больнично-страховой кассой Баварии.

Централминистериум земельного правительства (1937–1940).

Мюнхен, Людвигштрассе, 2.

Идея архитектора Германа Бестельмайера, проект Фридриха Габлонски.

Строение сохранилось. Во время войны восточное крыло было разрушено. В настоящее время оно восстановлено.

Дом немецкого искусства (1933–1937).

Мюнхен, Принцрегентштрассе, 1.

Архитектор – Пауль Людвиг Троост.

Строение сохранилось. В 1989–1990 годах возобновило деятельность как Дом искусства.

Поля партийных съездов (1933–1941).

Нюрнберг.

Архитектор – Альберт Шпеер.

«Марсово поле» и «Поле Цеппелина» в сотрудничестве в Людвигом и Францем Руффами.

Чертеж фронтона новой Имперской канцелярии

Состояние недостроенного «Зала конгрессов» в Нюрнберге в 1958 году

Частично сохранились. В настоящий момент используют как авторынок и место для проведения автогонок. Башни «Марсова поля» были взорваны в 1956 году. Колоннада «Поля Цеппелина» взорвана в 1961 году.

Новая Имперская канцелярия (1938–1939).

Берлин, Фоссштрассе / Вильгельмштрассе, 76–78.

Строение не сохранилось. Уничтожено и разобрано в 1945 году.

Имперское министерство авиации (1935–1936).

Берлин, Вильгельмштрассе, 83 / Лейпцигштрассе, 5.

Архитектор – Эрнст Загебиль.

После 1945 года имело различные предназначения. Во времена ГДР было Домом министерств, после объединения Германии здание занимает трастовая компания.

Центральный офис «Немецкого трудового фронта» (1937–1938).

Берлин, Потсдаммштрассе, 184.

Архитектор – Юлиус ШультеФролинде (в сотрудничестве с Гельмутом Реммельманом).

Строение не сохранилось.

Административный офис «Немецкого трудового фронта» (1935–1936).

Берлин, площадь Фербеллинер, 2.

Архитекторы – Герберт Рихтер и Отто Фирле.

Строение сохранилось.

Вход в новую Имперскую канцелярию

Дом немецких стоматологов (1936).

Берлин, Гейдельбергская площадь, 3.

Архитектор – Эмиль Рюстер.

Строение сохранилось.

Имперское министерство народного просвещения и пропаганды (1938–1939).

Берлин, площадь Вильгельма 8 / Вильгельмштрассе, 61.

Архитектор – Курт Райхле.

Возведено Прусским строительным управлением.

Строение не сохранилось.

Главный имперский банк (1934–1940).

Берлин, Маркт-Курштрассе-Унтрервассерштрассе.

Архитектор – Генрих Вольф.

Конкурс на проект нового здания был объявлен в феврале 1933 года. В нем приняли участие такие архитекторы, как Миз ван дер Роге, Вальтер Гропиус и Ганс Пёльциг. Однако ни один из представленных проектов не был признан удачным. После этого Гитлер принял решение воплотить в жизнь проект старшего архитектора Имперского банка Генриха Вольфа. Здание, в отличие от многих официальных проектов, выделялось современным и даже благородным оформлением. В данном случае учитывалось главное предназначение Имперского банка – он должен был внушать спокойствие людям капитала. Приглушенный, торжественный свет, который лился с потолка, отражался в многочисленных отполированных декоративных украшениях. Стены были украшены мозаиками Фрица Эрлера. Внутренний интерьер представлял собой ряды из стекла и древесины. В 1959 году здесь располагался Центральный комитет СЕПГ, правящей партии в ГДР. В настоящий момент здание переходит из рук в руки.

Филиал Имперского банка в Мюнхене (1938–1941).

Мюнхен, Людвигштрассе, 13.

Архитектор – Генрих Вольф.

Строение сохранилось. В настоящий момент используется как офис банка земли Бавария.

Филиал Имперского банка в Кобленце (1937)

Для осуществления данной новостройки планировалось снести построенный в 1828 году по проекту Лео фон Кленце дворец герцога Макса. В Мюнхене это вызвало волну общественных протестов. Позже национал-социалистическая пропаганда пыталась переложить вину за «данный акт вандализма», с одной стороны, на Гизлера и Эльке, с другой стороны, на проектное бюро при Высшем строительном управлении (Габлонски). Постфактум утверждалось, что было бы логичнее не сносить, а реконструировать данное здание. Если первый проект Вольфа хотя бы в некоторой мере был привязан к старому зданию, то новый фактически предопределил его разрушение. Строительство началось в 1938 году, однако в 1941 году оно был заморожено на стадии возведения первого этажа. Возведение здания было закончено в 1949–1951 годах.

Имперская спортивная площадка и Олимпийский стадион (1934–1936).

Берлин-Шарлоттенбург, площадь Кубертена.

Архитектор – Вернер Марх.

Комплекс по большей части сохранился.

Немецкий спортивный форум (1934–1936).

Берлин-Шарлоттенбург, аллея Роминтер.

Архитектор – Вернер Марх.

Строение сохранилось.

В 1945 году использовалось в качестве штаб-квартиры британских оккупационных войск. Подобно «Майскому полю», до сих пор недоступно для широкой общественности.

«Германский зал» (1935).

Берлин-Шарлоттенбург, Ярмарочная дамба, 26 (ранее Королевский проезд).

«Германский зал» в Берлине, поостренный по проекту Фрица Вимера (1935)

Архитекторы – Фриц Вимер, Пауль Тевес, Ферри Ортман.

Строение сохранилось.

Выставочный павильон близ радиомачты (1935–1937).

Берлин-Шарлоттенбург, площадь Дага Хаммаршельда.

Архитекторы – Рихард Эрмиш, Генрих Штарунер.

Строение сохранилось. Ныне используется как выставочный комплекс.

Государственное немецкое авиационное экспериментальное управление (1936–1938).

Берлин-Адлерсхоф, Адлер-Гестельштрассе (ныне Рудовершоссе, 16–25).

Строение сохранилось.

Роберт Лей рассматривает макет нового поселка

Третья фаза была связана с подготовкой программы строительства социального жилья, которую намечалось осуществить после «окончательной победы» Германии во Второй мировой войне. Планировалось, что начнется активная колонизация так называемого «немецкого Востока». Данные проекты были тесно связаны с положением на Восточном фронте, а потому к концу 1943 года на них был поставлен крест.

Условия строительства жилых домов в первый период характеризовались весьма ощутимым недостатком финансовых средств. 1 апреля 1933 года национал-социалисты отменили чрезвычайные декреты, принятые в годы Веймарской республики, согласно которым жилищное строительство осуществлялось за счет части средств, которые взимались с населения в виде квартирной платы. Но даже в этих новых условиях государство участвовало в программах строительства жилья в самом минимальном объеме. Основное финансирование по возведению жилых домов было переложено на «общественных» заказчиков, в качестве которых могли выступать Имперское жилищное управление НСДАП, а также близкие к «Немецкому трудовому фронту» кооперативы и строительные организации. Однако к 1939 году все эти частные предприятия были объединены в группу «Новая Родина», которая фактически являлась подразделением «Немецкого трудового фронта».

На закладке нового национал-социалистического поселения

Будущие жители национал-социалистических поселений могли поначалу рассчитывать только на собственные силы. Однако со временем они стали поддерживаться подразделениями Имперской трудовой службы, СА и СС, что позволяло государству хотя бы в минимальных размерах сэкономить финансовые средства. Подобные меры были очень важны для национал-социалистов, так как предоставление работы и «конструктивная программа» выступали в качестве эффективных пропагандистских средств. В «Строительном букваре» сотрудничество будущих поселенцев с государственными структурами представлялось как очень важное явление: «Собственный труд крайне необходим, чтобы с самого начала житель поселка оказался связанным с этим местом. Кроме того, использование самопомощи способствует существенному снижению стоимости жилья. Также она укрепляет товарищеский дух и внушает желание работать. Главным образом будущие поселенцы работают на прокладке дорог, роют котлованы, изготавливают строительные материалы, осуществляют малярные работы и т. д.»

Партийные структуры были весьма строги во время отбора жителей для возводимых поселков. Прошедшие отбор претенденты не сразу же вступали в права владения домом. Три года они находились на «испытательном сроке». Одним из требований, предъявляемых к ним, было обязательное участие во всех национал-социалистических мероприятиях и праздниках, которые, как правило, проводились в специальных общественных домах. Подобная практика наглядно демонстрировала двойственность национал-социалистической идеологии. В то время как государственная идеология утверждала, что давала независимость людям, на самом деле происходила жесточайшая регламентация жизни простых немцев. Если говорить о периоде с марта по декабрь 1934 года, то в это время еще возникали на городских окраинах поселки для безработных и многодетных семей. Однако программа создания «немецких поселковых предприятий» оказалась недолговечной. Впрочем, создание национал-социалистических поселений и децентрализация крупных городов считались национал-социалистами целесообразными в силу множества моментов.

«Рабочая колония» в Остмарке (1940)

В идеологии создания национал-социалистических поселений можно выделить два основных направления. Одно из них можно охарактеризовать как технократическую программу в планировании застройки городов. Главным выразителем подобных идей стал Готфрид Федер. Этот политический деятель, активно выступавший за идеи борьбы против крупного капитала, претендовал на то, чтобы занять посты «имперского комиссара по вопросам немецких поселений», а также директора «Рабочего сообщества планирования и изучения пространства». Его амбиции в руководстве НСДАП сочли непомерными, а потому со временем задвинули в Высшую техническую школу Берлина-Шарлоттенбурга. Идеи, который высказывал Федер, во многом напоминали популистские теории Рихарда Вальтера Дарре, который являлся не только имперским руководителем крестьян и начальником Главного управления СС по вопросам расы и поселений, но имперским министром сельского хозяйства и продовольствия. Именно Дарре сформулировал в свое время взятую на вооружение НСДАП теорию «крови и почвы». Дарре являлся поборником идей возвращения к сельской жизни. В этом духе начиная с 1934 года Федер развивал свою модель «нового города». Согласно воззрениям Дарре, только возвращение «чистокровных крестьян» в сельскую среду могло сохранить нордическую расу. Эта теория поддерживалась и Федером, который хотел реорганизовать жизнь в немецких городах. Эти представления находили понимание и у партийной верхушки, которая в перспективе планировала начать немецкую колонизацию «восточных территорий». Если говорить о концепции Федера, то она предусматривала объединение города и деревни, что должно было снять все возможные противоречия между этими двумя видами населенных пунктов. По его мнению, города, в которых численность населения превышала 60 тысяч человек, были подвержены следующим рискам: сокращение рождаемости, недостаточная оседлость, большое количество жертв аварий и дорожно-транспортных происшествий, эпидемическое распространение болезней. При этом в деревне, как правило, отсутствовали такие важные элементы городской жизни, как электроснабжение, водопровод, культурные и коммерческие заведения. По этой причине Федер настаивал на повсеместном распространении небольших городков с населением приблизительно 10 тысяч жителей. Ядро подобного «идеального города» образовывали общественные учреждения, к которым, конечно же, принадлежали и партийные здания. Предполагалось, что 20–30 % населения подобных городов будут проживать в многоэтажных зданиях (жилье социального найма), остальные жители должны были владеть собственными домами. Федер выделял в городе кварталы с многоквартирными домами, кварталы с жильем, рассчитанным на одну или две семьи, а также кварталы так называемых «имений», напоминающие поместья прошлого. Подобная структура городов призвана была являться отражением сословного устройства «народного сообщества». Принцип организации подобных городов строился на «местных ячейках», которые охватывали приблизительно 3500 человек. Подобные ячейки группировались вокруг городского центра. В каждой из «местных ячеек» должен был иметься собственный центр (предполагалось, что таковым будет общественное здание НСДАП), школа, дом гитлерюгенда, рынок, площадка для проведения общественных и партийных мероприятий. Федер полагал, что осуществление подобной программы позволит устранить «уродливые наросты» капиталистической застройки города. Кроме того, возникновение городов с новой структурой должно было облегчить НСДАП осуществление контроля над населением.

Фасады берлинских домов на Халензеештрассе в 1937 году

Реклама поселения «Сименса» (1933)

Второе направление придерживалось фелькише-органической программы, которая основывалась на расистских тезисах и негативном отношении к крупным городам. Подобные идеи были обобщены в книге Теодора Фрича «Город будущего», увидевшей свет в 1896 году. Это направление было представлено в Третьем рейхе Альфредом Розенбергом и Генрихом Гиммлером. Идеи, характерные для данного направления, во многом напоминали теории Готфрида Федера. Существенным отличием была их несистематичность. Оба направления строились на признании необходимости создания «зеленых городов». При этом в представлениях Фрича и его сторонников большое внимание уделялось идее создания колоний загородных домов. «Органическая» иерархия населенных пунктов в данном случае опиралась в большей степени на социальные, а не биологические предпосылки «народного сообщества». Подобно авангардистским проектам «функционалистского города» в «органическом городе» зонирование должно было определяться производством, сферой общественного питания и т. д. Индустриальные предприятия должны были выводиться на городские окраины. Близ этих районов предписывалось возводить жилые кварталы, предназначенные для рабочих. Причем каждая из таких зон отграничивалась друг от друга полосой зеленых насаждений. Однако начиная с 1936 года в национал-социалистической идеологии стало уделяться гораздо больше внимания городам. Во-первых, это было связано с тем, что предпочтение стало отдаваться строительству зданий с несколькими квартирами, а не возведению коттеджей, рассчитанных на одну семью. Во-вторых, сказались грандиозные градостроительные планы. Уже в силу этих причин именно с 1936 года в городских агломератах существенно возросла строительная активность.

Образцовое поселение (1940)

Кандидаты на получение жилья работают на строительстве поселка (1934)

Указом имперского министра труда Франца Зельде от 27 июля 1935 года было положено начало программе строительства так называемых «народных квартир», для чего первоначально было выделено 35 миллионов рейхсмарок. Проект полностью отвечал своему названию. Финансовые затраты на строительство одной «народной квартиры» не должны были превышать 3 тысяч рейхсмарок. В отдельных случаях по согласованию с Францем Зельде позволялось увеличить ее себестоимость до 3500 рейхсмарок. Часть средств для осуществления данного проекта должна была добываться через имперские займы.

При этом на каждую «народную квартиру» должно было приходиться до тысячи рейхсмарок заемных средств. Если же данная квартира предоставлялась многодетной семье с четырьмя и более детьми, большая часть из которых являлась несовершеннолетними, то мог предоставляться дополнительный заем размером в 300 рейхсмарок. Строительство «народных квартир» было ориентировано на семьи с достатком ниже среднего. При этом авторы проекта предполагали, чтобы выплаты по займу незначительно превышали средства, которые семья тратила бы на арендуемую ею квартиру. Предполагалось, что эта сумма не будет превышать одну пятую семейного бюджета.

Имперское предприятие «Герман Геринг» (1940)

Как видим, «народные квартиры» должны были быть дешевым жильем, предназначенным в первую очередь для малообеспеченных и многодетных семей. Первоначально планировалось, что ежемесячные выплаты по квартирному займу будут составлять от 20 до 28 рейхсмарок. Однако со временем эти суммы увеличились, что было связано с умножившимися затратами на жилищное строительство. В 1938 году сумма составляла 40 рейхсмарок, в 1939 году – 50 рейхсмарок. Согласно задумке авторов данного проекта на «народные квартиры» должны были претендовать семьи, «находящиеся в стесненных жилищных условиях, в частности, в крупных городах и которые не могут поселиться в густонаселенных домах, но также не имеют возможности приобрести необходимую квартиру». «Народные квартиры» планировались как некое дополнение к рабочим поселкам и должны были быть «достойной альтернативой» крошечным квартирам, в которых проживали многие немецкие семьи. На бумаге утверждалось, что это было «социальное жилищное строительство», хотя размеры выплат по займам указывали на то, что власти в первую очередь ориентировались не на уровень доходов семьи, а на капитальные вложения в строительство и строительные издержки. Со временем к программе строительства жилья подключился Герман Геринг. Он вполне откровенно заявлял: «Жилищное строительство идет бок о бок с двумя такими мероприятиями, как четырехлетний план и программа перевооружения Германии. Во многих местах Германии возникают новые фабрики и предприятия самого различного рода. Уже существующие предприятия значительно расширяются. Это имеет своим следствием, что на эти заводы пребывает множество новых рабочих, которые остро нуждаются в жилье. Мы становимся свидетелями величайшего переселения, которого ранее еще не знала Германия». Хочется обратить внимание на то обстоятельство, что строительство «народных квартир» осуществлялось не просто в пригородах больших городов, а было тесно привязано к городским транспортным развязкам.

Недостатками жизни на селе Федер считал «недостаточное количество или полное отсутствие учреждений цивилизации». По его мнению, село не становилось центром культурной жизни, равно как административным центром, а потому сельская община «не могла являться в полном понимании этого слова сообществом». Кроме того, деревне явно недоставало коммерческой и промышленной деятельности. Недостатками большого города являлась предельная концентрация населения, что было весьма актуально для областей рейха, где имелась развитая тяжелая промышленность. Именно там наблюдался наиболее массовый отток жителей из деревни, что в свою очередь вело к нездоровому смешению жилых кварталов и промышленных зон. Кроме того, человек, живущий в крупном городе, должен был тратить очень много времени на то, чтобы добраться на работу.

Как видим, проект «нового города» однозначно обнаруживает в себе черты «зеленого города». Хотя имелись и принципиальные отличия. Если Э. Говард настаивал на том, чтобы его «город-сад» («зеленый город») имел треугольную форму, то Федер предполагал, что структура «нового города» будет концентрической. Строение «нового города» должно было определяться радиальной и полурадиальной сетью улиц, среди которых доминирующее положение отводилось двум «проспектам». Они должны были являться главными осями «нового города», тянущимися с севера на юг и с запада на восток. То есть «новый город» являлся кругом, разделенным на четыре больших сектора (в некоторых случаях восемь). Именно на этих двух больших городских осях располагалась вся инфраструктура «нового города». Внешний пояс города должен был быть связан с сельским хозяйством. На западном окончании оси «запад-восток» планировались зеленые насаждения, площадки для отдыха, спортивные сооружения, дом, принадлежащий гитлерюгенду (ГЮ-дом). В восточной части города должны были располагаться промышленные предприятия, вокзал, гидротехнические сооружения. Хотя ситуация могла меняться в зависимости от климатических условий той или иной местности рейха (в первую очередь учитывалась роза ветров). Место пересечения двух осей создавало административный центр «нового города». Именно здесь предполагалось разместить служебные помещения, торговые центры и общественные здания. В силу необходимости разместить на небольшой площади большое количество зданий застройка в центре должна была быть самой плотной. Именно здесь располагались партийные и государственные сооружения.

Если говорить о здании местной организации НСДАП, которое должно было иметься в каждом городе, то в глаза бросаются две характерные детали. Во-первых, здание НСДАП провозглашалось «самым важным учреждением будущих городов», а потому оно находилось в самом центре города, на пересечении двух осей, что фактически является прямым заимствованием идей Говарда и Фрича. Во-вторых, партийное строение должно было быть окружено кольцом из зеленых насаждений, что не только подчеркивало его значимость, но и чисто визуально отделяло от всех прочих зданий, построенных в городском центре. В данном случае нужно говорить не столько об идее «зеленого центра», сколько о политической составляющей теории «нового города».

Пожалуй, из всей идеи «нового города» наиболее востребованным на практике оказался принцип наличия четырех секторов жилых кварталов. Дело в том, что уже в 1936 году при утверждении унифицированных директив о строительстве учитывались идеи Готфрида Федера.

Набросок проекта гау-форума в Вольсбурге

Так, например, они были учтены в «Предписании о районной застройке» (15 января 1936 года), «Предписании о регулировании городской застройки» (15 февраля 1936 года), а также в «Предписании об оформлении строительства» (10 ноября 1936 года). Если говорить о содержательной части этих документов, принятых в 1936 году, то они, как правило, устанавливали нормы высоты возводимых зданий. Причем количество этажей могло разниться в зависимости от места, где строилось здание. Так, например, в центре города оно не могло быть выше пяти этажей. На окраинах города разрешалось строить максимум трехэтажные здания. Кроме того, было установлено, кто имел право вести строительство, а также порядок отвода земель. Все эти предписания были нацелены на то, чтобы плотность застройки уменьшалась от центра города к окраинам. Одновременно с этим должна была уменьшаться этажность зданий (высокие – в центре, низкие – на окраинах). Наличие нескольких зон городской застройки автоматически вело к тому, что в разных секторах были различные цены на землю, равно и требования к облику возводимых зданий. В центре и близ него действовали строжайшие стандарты. На окраинах жителям предлагалось жилье, которое было ориентировано на людей с разными доходами, а потому имело различную планировку и могло возводиться по различным технологиям. Таким образом, происходило деление города согласно социальной структуре. Более зажиточные горожане селились в центре, менее обеспеченные должны были довольствоваться «народными квартирами» в двух-трехэтажных домах на городской периферии. Подобная практика полностью соответствовала идеями Готфрида Федера, который настаивал на том, чтобы «силуэт города» понижался от центра к окраинам. Кроме того, он предлагал организовать зонирование города при помощи так называемых «централизованных секций», высота зданий в каждой из которых должна была уменьшаться по мере удаления «секции» от центра. Это позволило бы плавно перейти от представительских пятиэтажек в центре города к одноэтажным постройкам в сельскохозяйственной зоне. Показательно, что, согласно расчетам Федера, в каждом городе только 20–30 % жилого фонда должно было сдаваться на условиях социального найма – все остальное жилье должно находиться в собственности горожан.

«Общественный дом» в поселении близ Брауншвейга (1939)

Внутригородская социальная сегрегация, которая отражалась в концепции «зонирования», предполагала, что разные группы должны были жить в различных типах зданий. Живущим в сельскохозяйственной зоне, кроме небольшого одноэтажного дома, полагался земельный надел приблизительно в 200 квадратных метров, что, по мнению Федера, должно было вызывать «оседлость» периферийного населения («тесная связь с землей»). Примечательно, что в 1934 году Федер предполагал выделять надел размером 600–800 квадратных метров. Если говорить о сельско-городских домах на окраинах «новых городов», то они должны были быть стандартными – четырехкомнатными. Поскольку подобная стандартизация должна была распространиться по всему Третьему рейху, то, желая избежать ненужной монотонности городов, Федер предлагал: «Можно однозначно говорить о том, что большое количество новых рабочих поселков является однообразными, что неутешительно. Это впечатление усиливается, когда эти строения стоят длинными рядами прямых и монотонных улиц». Чтобы избежать этого, Федер предлагал рецепт, который почерпнул из средневековой практики. «Даже легкий изгиб улицы и искусно высаженные зеленые насаждения изменят эту однотонную картину самым удивительным образом». С другой стороны, в рамках тоталитарного общества однородность была желаемым результатом, что отстаивалось даже с «социологических позиций». Федер писал: «В отношении отдельных домиков, вне всякого сомнения, надо применять унифицированные требования. Поскольку в этих домах будут жить люди с одними и теми же социальными потребностями, то это приведет к единению».

Жилой квартал в Шарлоттенбурге (1939)

Несомненной научной заслугой исследования, предпринятого Федером, является открытие того, что «на планах существующих городов можно отчетливо увидеть секции-ячейки, которые можно обнаружить даже там, где они неявственны на первый взгляд». Опираясь не столько на структурный градостроительный компонент, сколько на социальную сегрегацию имеющихся городов, Федер пришел к выводу, что «города по своей структуре делятся на: 1) центральное ядро; 2) находящиеся в западных районах учреждения и 3) расположенные к востоку от города пространства». А это фактически значило, что структура городов в значительной мере определялась социальными, экономическими и культурными потребностями, которые должны были быть полностью учтены при планировании «новых городов». Благодаря своему труду Готфрид Федер хотел привить обществу мысль, что «город или поселение является не просто скоплением самых различных единиц жилой площади, а что каждое поселение, каждый город должны отвечать огромному количеству потребностей». В своей книге он требовал, чтобы «структурирование города производилось на основании органичных ячеек, которые определяются именно социальной структурой населения». Выдвигая это требование, Федер фактически выступал против общепринятой практики создания национал-социалистических поселений. В рамках этой критики он заявлял, что «возникшие поселения нередко являют собой неутешительную картину пустой аморфности». Действительно, в то время национал-социалистические поселения являлись «аппендиксом» близлежащего города. Федер надеялся, что после выхода его книги в свет будут учитывать новые реалии при планировании городов. Нанесение этих ячеек-секций на карту города позволяло Федеру создать так называемую «кристаллограмму». Название этому чертежу было дано согласно одной из трактовок Федера: «Эта картина структуры города, которая охватывает все пункты кристаллизации общественной и экономической жизни». Поясняя свою мысль, Федер выдвинул тезис о том, что в городской жизни маленькие сообщества объединяются в группы, эти группы объединяются в группы более высокого порядка и т. д., пока из них не возникают очевидные ячейки-секции. Принимая в расчет наличие этих ячеек-секций, можно было не только грамотно планировать жизнь города (снабжение, транспорт и т. д.), но даже самым идеальным образом прокладывать улицы. Маленькие улицы должны проходить между небольшими группами, широкие проспекты – между отдельными ячейками.

Новый жилой квартал, образующий «ячейку»

После войны «Новый город» Федера воспринимался весьма противоречиво. С одной стороны, эта книга фактически стала учебником по планированию городской застройки (о чем говорилось ранее). С другой стороны, имелось множество людей, которые считали, что эта работа была «выражением национал-социалистической идеологии». Подобные противоречия в первую очередь были предопределены тем, что «Новый город» отчетливо распадался на две части: идеологизированное предисловие и последние главы и сугубо научная основная часть. Нет никакого смысла отрицать тот факт, что Федер создавал свою модель «нового города» на основе научных выкладок, но с учетом национал-социалистического понимания жизненного пространства. Возможно, пытаясь примирить между собой эти два компонента, Федер писал: «Новая наука планирования городской застройки могла возникнуть только на базе новых мировоззренческих принципов». То есть национал-социалистическая идеология должна была стать главной предпосылкой для реализации обширных градостроительных программ. В любом случае Федер надеялся, что в будущем он создаст собственную университетскую кафедру, которая будет заниматься исключительно вопросами городского планирования.

Вторая. Экономическое значение автобанов могло быть связано с политикой занятости населения, а именно с предоставлением работы – полной ликвидацией безработицы. Принимая во внимание большое значение тяжелого и не самого профессионального труда, при строительстве автодорог можно было трудоустроить множество безработных ремесленников и подсобных рабочих. Поскольку предполагалось увязать традиционные методы ручного труда и промышленного производства, то большое значение уделялось «моральному облику труда». С одной стороны, подчеркнуто «ручной» характер некоторых элементов мостов, ограждений и оформления склонов позволял продолжать культивировать в Третьем рейхе миф о «поддержке ремесленников». С другой стороны, наличие множества подсобных рабочих позволяло сформировать ощущение полной занятости немецкого населения. Между тем социологические исследования последних лет показывают, что строительство автобанов в действительности не настолько сильно сократило безработицу, как это изображалось пропагандой. По первоначальным подсчетам Фрица Тодта, для строительства автобанов требовалось 600 тысяч рабочих, причем из них только 10 % являлись безработными. Впрочем, этих показателей в Германии никогда не удалось достигнуть. В 1934 году на строительстве автотрасс было задействовано 83 863 человека, в 1935 году их численность увеличилась до 115 675. В 1936 году, ко времени апогея создания автобанов, на этих стройках работало 124 483 человека. Однако эффект от национал-социалистической пропаганды был настолько силен, что до сих пор некоторые исследователи говорят о ликвидации массовой безработицы при помощи строительства имперских автодорог. На самом деле автобаны если и сократили безработицу в стране, то весьма незначительно. Усиление пропагандистских акций было в первую очередь связано с тем, что руководство рейха к 1934 году осознало, что его политика в сфере ликвидации безработицы была провальной. В 1933 году только 5 % от общего числа безработных было задействовано на строительных площадках. Кроме того, от общественности пытались скрыть реальные условия труда, в которых приходилось работать строителям автобанов. При длинном рабочем дне они получали небольшую заработную плату. Условия жизни были хуже только у заключенных концентрационных лагерей и иностранных рабочих, в годы войны пригнанных на принудительные работы.

Йозеф Торак работает над памятником в честь строителей автобанов

Третья. Транспортно-техническое значение автобанов было связано с унификацией государственного устройства Третьего рейха, то есть с установлением более эффективных связей между отдельными немецкими землями. При этом шло активное освоение удаленных областей страны. Этот аспект имел однозначное военно-стратегическое значение, так как автобаны позволяли оперативно перебрасывать воинские части на удаленные участки фронта. К тому же Гитлером был провозглашен курс на «массовую моторизацию», что для национал-социалистов трактовалось как «тотальная мобильность» (не путать с тотальной мобилизацией). Поначалу автобаны действительно облегчали связи с удаленными землями. Однако практическое значение подобных начинаний не было высоким, так как активность автомобильного сообщения (несмотря на активную рекламу «фольксвагена») в стране оставалась на достаточно низком уровне. Автомобиль могли позволить себе либо очень богатые люди, либо немцы, «обласканные» национал-социалистическим режимом. Из-за отсутствия денег и недостатка горючего в стране для передвижения по городу отдавалось предпочтение велосипеду, на автобане его заменял мотоцикл. Однако со стратегической точки зрения автобаны были незаменимым явлением, на что еще в свое время обращал внимание Фриц Тодт. С самого начала строительных работ он ориентировался на то, чтобы в случае начала войны 300 тысяч солдат с амуницией и вооружением по автобанам могли быть за двое суток переброшены от западной границы к восточной и наоборот. Для этого предусматривалась принудительная конфискация 100 тысяч грузовиков и легковых автомобилей. Однако в условиях разработки концепции «блицкрига» – «молниеносной войны» – переброска на автомобилях стала анахронизмом. К тому же фронта Второй мировой войны проходили не совсем там, где пролегали автобаны. Снабжение частей вермахта осуществлялось также не по автомобильным дорогам, а по иным каналам (железная дорога и авиация). Кроме того, бетонное покрытие автобанов было недостаточно толстым, чтобы по нему могли передвигаться танки, которые стали неотъемлемой частью «молниеносной войны». После того как с началом Второй мировой войны почти все автомобили в рейхе были конфискованы, автобаны на долгое время опустели. Говоря о военно-стратегическом значении автобанов, нельзя забывать, что эти расчеты строились в 1933 году, а не в 1939 году. К началу Второй мировой войны они не имели особого значения для вермахта, являясь не столько подспорьем, сколько потенциальной угрозой. В итоге «Организация Тодта» была вынуждена переключиться сначала на строительство «линии Зигфрида» и бункеров, а затем «Атлантического вала». После начала агрессии Германии в отношении СССР строительство автобанов полностью остановилось. На этот раз оперативной задачей являлось восстановление разрушенных мостов и железнодорожных веток.

Мост на отрезке имперского автобана Эрфурт – Хемниц

Карта имперских автобанов

При всем выше перечисленном нельзя отрицать того факта, что автобаны были очень величественным сооружением, что неоднократно подчеркивалось национал-социалистической пропагандой. Автобаны могли претендовать название своего рода эстетической архитектуры. Не будет преувеличением сказать, что действительным изобретением национал-социалистов в сфере зодчества и строительства является то, что было названо «эстетикой автобана». Это была не просто современная и комфортабельная дорога, а некий шедевр современных на то время технологий. Это позволяло утверждать многим специалистам в области архитектуры, что автобаны были безупречно технически выполнены. При их строительстве учитывались особенности грунта, климата (прежде всего морозов), а также особенности ландшафта, в который органично должны были быть вписаны все сооружения. Опять же это было заслугой генерального инспектора Фрица Тодта, так как он привлекал специалистов по строительному делу, дорожному строительству, талантливых архитекторов и экспертов по садово-парковой архитектуре. В итоге к программе строительства автобанов оказались привлечены не только лучшие инженеры Германии, но и выдающиеся архитекторы: Вернер Марх, Фридрих Таммс, Бурно Венер, Родерик Фик, Герман Бестельмайер, Пауль Бонац (он специализировался в данном случае исключительно на мостах). Среди консультантов «Организации Тодта» оказался специалист по садово-парковой архитектуре, весьма уважаемый в Мюнхене Альвин Зайферт. Бурно Билер, Фриц Лимперт, Эмиль Фаренкамп проектировали бензоколонки, здания дорожных гостиниц и стоянок.

Сразу же надо оговориться, что не все из привлеченных к проекту «Имперский автобан» архитекторов, подобно Фрицу Тодту, являлись убежденными национал-социалистами. Аналогично многим специалистам в других сферах они по-разному относились к гитлеровскому режиму. Однако сам Тодт был настолько увлечен своим проектом, что для его успешного завершения был готов сотрудничать с самыми разными людьми и группировками. Среди них были те, кто формально соглашался с партийной линией и охотно принимал заказы от национал-социалистов. К их числу можно отнести отвечавшего за возведение всех каменных мостов по пути прокладывания имперских автобанов Фридриха Таммса. Подобно Альфину Зайферту, он не раз принимал участие в проектировании официальных зданий. Были архитекторы, которые воспринимали официальные каноны национал-социалистической архитектуры, при этом не являясь убежденными национал-социалистами. Таковыми были Вернер Марх и Фриц Лимперт, проектировавшие в стиле хайматшутц придорожные рестораны для туристов. В своем желании создать что-то прекрасное, великое и благородное их работы все-таки отражали суть национал-социализма. Отдельно стоит упомянуть Пауля Бонаца, который никогда не намеревался становиться членом национал-социалистической партии, но, тем не менее, был человеком, приближенным к Фрицу Тодту. Именно Бонацу генеральный инспектор поручил проектировать большинство мостов. Тодту не претило привлечь к сотрудничеству известных своими консервативными взглядами парковых дизайнеров Рудольфа Тимма и устроителя выставки садов в Штутгарте Германа Маттерна. Главу организации в первую очередь интересовали скверы, которые должны были быть разбиты близ некоторых участков автобанов. В строительстве автобанов принял участие даже Людвиг Миз ван дер Роге, известный тем, что являлся выразителем идей «дегенеративного» модерна. Впрочем, его талант весьма пригодился при проектировании бензоколонок и заправок, которых имелось великое множество вдоль автобанов. По большому счету, это был его последний проект, осуществленный в Третьем рейхе, так как в 1938 году Миз ван дер Роге покинул Германию.

Мост имперского автобана

В многочисленных публикациях, посвященных имперским автобанам, подчеркивалась их эстетическая сторона: гармоничность контура, плавные переходы, осторожное вписывание в ландшафт, в котором автомобильная трасса не должна была восприниматься как инородное тело. Подобное плавное включение контура трассы в окружающий пейзаж стало едва ли не главным выразительным средством, которое должно было вызвать «новые переживания» у туристов, путешествующих по автобанам. Эти «ландшафтные переживания» были весьма подробно описаны на страницах журнала «Штрассе», который издавался Фрицем Тодтом. В одном из его выпусков сообщалось: «Важнейший принцип, которого придерживаются при строительстве новых дорог, заключается в том, чтобы они не ухудшали красоту страны. Автобаны должны ее приумножать. Путешественник должен использовать новые пути сообщения не только для того, чтобы быстро попасть из одного места с другое, но чтобы во время своей поездки полюбоваться красотами страны… Путешествие на быстром автомобиле позволяет в полной мере оценить особенности ландшафта и его смену… Ландшафтное переживание является высочайшим волнением, которое может нам даровать пространство. События в пути – это волнение от движения. А потому должны учитываться особенности местной архитектуры, частота появления строений, их высота и т. д.». В первом выпуске брошюры «Здания движения» говорилось: «Для автомобильного движения автобаны являются воистину жизненными артериями, а не чужеродными объектами, воткнутыми в пейзаж. Они – органичная часть этого пейзажа». Автор этого материала Вальтер Оствальд позже на страницах журнала «Штрассе» отмечал следующее преимущество имперских автобанов: они были оторваны от городского хаоса, что позволяло лучше прочувствовать «новый облик немецкого ландшафта».

Щит, который возвещает о прокладывании автобанов на территории Австрии после аншлюса

Использование талантливых специалистов по самым различным дисциплинам позволяло заблаговременно учитывать аспекты ландшафта и местной архитектуры. Для Германии совершенно новым было использование экспертов по ландшафтному дизайну при озеленении склонов и «мягкому» обрамлению бетонных трасс. В итоге нередко возвышавшиеся над округой автобаны были лишены излишне пологих склонов, что опять же позволяло гармонично их вписать в местный пейзаж. В полной противоположности к послевоенному строительству дорог в Германии горы и холмы по личному распоряжению Фрица Тодта не разрушались. Более того, в некоторых случаях склоны специально подсыпались, чтобы более выгодно показать долины и устья рек. Подобная деятельность позволила появиться в Германии новым специальностям, в частности инженерам и лесничим, чьими задачами были исключительно охрана и сохранение ландшафта.

«Народный автомобиль» на имперском автобане

Если же говорить о первых отрезках имперских автобанов, то они, как правило, проектировались специалистами Имперской железной дороги, а потому и выглядели соответствующе – весьма напоминали железнодорожные ветки. В данном случае идеалом стала прямая линия, которая являлась кратчайшим расстоянием между двумя пунктами. Фриц Тодт очень бурно реагировал на эту «железнодорожную» манеру строительства: «Контур дороги, по которой поедет автомобиль, должен быть оформлен иначе, нежели железнодорожные пути. Железная дорога – это транспортное средство, предназначенное для массовых перевозок… Автомобильная дорога должна быть рассчитана на индивидуальное средство передвижения. В большинстве случаев железная дорога является инородным телом в ландшафте. Но даже крупная автомобильная трасса остается улицей, а улица – это составная часть ландшафта. Немецкий ландшафт обладает собственным характером. А потому у имперских автобанов должен быть немецкий характер». Впрочем, критика Тодта в адрес совершенных ранее ошибок была всегда осторожной: «Я потрясен ужасным видом многочисленных мостов. Однако не имеет никакого смысла говорить о допущенных ранее промахах. Каждая ошибка имеет положительное воздействие. По крайней мере, на негативном опыте всегда можно учиться. Именно по этой причине я позволяю себе критику уже созданной части автобанов. Я хочу, чтобы эта критика позволила учесть весь положительный и отрицательный опыт. Пусть он послужит нам уроком. Только при этом условии негативные явления могут иметь хоть какое-то значение… Мою критику надо воспринимать настолько, чтобы она помогла нам и более не было поводов для неприятных критических замечаний». В чем же Фриц Тодт видел промахи и ошибки? «Движение по некоторым трассам было спроектировано в соответствии с неподвижными принципами строительства железных дорог. Они, как известно, строятся на законах однообразного механического движения локомотивов, которое, как правило, находится над горизонтом ландшафта. При этом само движение подправляется тоннелями, мостами и просеками». Подобный подход находил понимание у немецких защитников природы, которые нередко выступали в качестве консультантов «Организации Тодта». Среди специалистов по совмещению архитектуры и ландшафтного дизайна наибольшее уважение Тодта заслужил Альвин Зайферт. Именно он предложил новый комплексный подход, который и был учтен при дальнейшем строительстве автобанов, именно этому архитектору принадлежала концепция строительства автобанов не как чисто технического творения, чуждого природе, а как вплетения дорог в пейзаж. «Должно возникнуть ощущение, что дорога здесь появилась сама собой». По большому счету, строительство автобанов закончилось не только по причине агрессии Германии против СССР, но и из-за гибели Фрица Тодта от несчастного случая. В качестве некролога Пауль Бонац произнес такие слова: «Автобан стал прямо-таки принципиальным открытием для Германии. Имперский автобан мог бы изуродовать ландшафт, если бы не эта творческая личность, как назвал Фрица Тодта во время похорон фюрер. Тодт придал автотрассам иное звучание, заставил служить иным целям. В этих словах звучит признание того факта, что доктор Тодт подошел к этому заданию не как техник, а как творец высшей пробы, как художественный мастер».

Автобаны должны были быть вписаны в ландшафт

Мост, построенный по проект Фридриха Таммса (1941)

Набросок проекта моста, сделанный Ф. Таммсом

Мост близ Кёльна, построенный по проекту Пауля Бонаца

Рассказ об автобанах будет неполным, если не упомянуть сооружения, которые вместе с автомобильными трассами являлись единым комплексом, который, собственно, и назывался «имперские автобаны». В первую очередь обращают на себя внимание новые мосты. Именно они, а не автострады стали символами «технической и экономической мощи Третьего рейха». Возведение мостов стало чем-то вроде монументального ядра всей программы «Имперский автобан». Для того чтобы удивить мир, в Германии планировалось возводить не просто арочные или висячие мосты, которые могли соперничать с американскими аналогами. В многочисленных пропагандистских материалах, подготовленных в недрах Имперского министерства пропаганды, новые мосты изображались как «культурные строения», которые по своему воздействию были едва ли не приравнены к монументальным зданиям национал-социалистического режима. Более того, о мостах говорили как о «соборах современности». Чтобы сделать эту мысль более наглядной, приведем несколько примеров. Мост через долины Аренсбурга (1937–1939) производил настоящее мистическое впечатление за счет того, что некоторые из его конструкций очень напоминали продольные нефы средневековых соборов. Если это сооружение по своему стилю невольно отсылало к традициям «романской архитектуры», то мост через Рейн близ Франкенталя (1937–1939), мост близ Йены (1936–1938) или мост через Ильмталь (1938) напоминали нечто среднее между римским виадуком и оборонным мостом эпохи Средних веков. Эти сооружения не просто возвышались, они господствовали над ландшафтом. Показательно, что все приведенные выше примеры были проектами архитектора Фридриха Таммса. Он был не просто заведующим кафедрой проектирования в Высшей технической школе Берлина, который специализировался на создании проектов мостов и бункеров, но одним из типичных представителей национал-социалистической архитектуры, который всячески культивировал «монументальную одержимость». Однако не все мосты на автобанах были именно такими. Совершенно иное впечатление производили проекты, подготовленные Паулем Бонацом. Так, например, мост у Лимбурга (1938–1940) стал образцом удачного объединения «современности» и «традиций», что отразилось в намерении архитектора придать своему сооружению некоторое романтическое звучание. Здесь Бонац выступил в роли архитектора и инженера, который смог, используя элементы стиля хайматшутц объединить в своем творении собственно мост с компонентами упоминавшихся выше соборов. Другим хрестоматийным примером является мост в Альбауфштиге (1935–1937), в котором Пауль Бонац смог гармонично слить в единое целое монументализм и экспрессионистскую смелость. Тот же самый Бонац создал великолепный мост близ Кайзерслаутерна (1935–1937), который являл собой внушительную, но не утерявшую изящности конструкцию из полукруглых арок, созданную из песчаника. Однако самым примечательным объектом был мост в Швайтенкирхене (1937–1938), который имел длину более 400 метров и состоял из 16 полукруглых арок.

Заправочная станция, построенная по проекту Фрица Лимперта (1937)

Заправка, построенная по проекту Карла Августа Бембе (1937)

Полную противоположность мостам являли такие незаменимые на автобанах сооружения, как сервисные заведения, например бензоколонки, заправки и станции технического обслуживания. При их строительстве использовались самые современные материалы: бетон, стальные каркасы, большие стеклянные окна. Все эти здания не имели резких форм, они были слегка округлыми, что позволяло исследователям говорить о существовании «национал-социалистического модерна». Генеральный инспектор Фриц Тодт в данном случае продемонстрировал, что не был чужд эстетики, так как позволил по всему рейху появиться бензоколонкам, чей стиль отсылал непосредственно к традициям «новой вещественности». Впрочем, его предпочтения относились только к конкретным сооружениям, были программными. То есть заправки были функциональными, символизирующими «новаторство» и «прогресс», придорожные рестораны и гостинцы возводились в стиле хайматшутц, а мосты, оформленные тесаным камнем, в некоторых случаях напоминали строения далекого прошлого. Однако именно для проектирования заправок и ресторанов Тодт предпочел пригласить архитекторов, которые были сторонниками «модернистского зодчества». В данном случае речь велась не столько о стилистических предпочтениях режима, сколько о «необходимой оснастке автомобильного движения». Первые бензоколонки Третьего рейха в буквально смысле слова предвосхитили все решения, которые позже использовались по всему миру для подобного рода сооружений. Полукруглые застекленные задания с плоскими крышами, напоминающими по своей форме крыло самолета, стали распространять по всей Германии во второй половине 30-х годов. Первая «модернистская» бензоколонка была открыта 1 мая 1936 года близ Дармштадта на отрезке автобана Франкфурт – Гейдельберг. Автором проекта был архитектор Карл Август Бембе. Именно он стал автором прототипа всех «треугольных» заправок, которые имели вид сверху, напоминающий латинскую литеру Y, что полностью отвечало как интересам движения, так и наличию «островком безопасности». Этот вид сооружений получил название «франкфуртский тип заправки». Одновременно с этим Вернер Марх в сотрудничестве с Людвигом Миз ван дер Роге проектировали собственный вид бензоколонки, который до сих пор известен как «ганноверский тип». Их строение предполагало обслуживание машин с двух сторон, что должно было отвечать интересам встречного движения по трассе. Именно ими были предложены далеко выступающая крыша и «стеклянный стакан», что является в настоящий момент отличительной чертой всех заправок и бензоколонок мира. Однако подобные новшества оказались приемлемыми отнюдь не по всему рейху. Например, в Швабии и Баварии, где были наиболее сильные консервативные установки, при проектировании бензоколонок пришлось отказаться от функционализма в пользу традиций. А потому в этих краях заправки весьма напоминали обычные деревенские дома.

Бальдур фон Ширах полагал правильным прививать немецкой молодежи современный стиль. Однако он полагал, что в этом отношении надо было быть весьма осторожным. В первую очередь это касалось домов гитлерюгенда: «Я безоговорочно верю в возможность воспитания правильного характера у молодых людей, а потому признаю, что сила личного примера может значить много больше, нежели любое письменное или устное обучение. Также я твердо убежден в том, что для духовного воспитания нашей молодежи нужны образцовые помещения. Они могут быть более существенным воспитательным фактором, нежели все вместе взятые теоретические построения. Если мы ставим перед каждым из наших зданий принципиальную воспитательную задачу, то мы должны признавать свою ответственность за эту новаторскую педагогическую идею».

Если говорить о новой архитектуре воспитательных учреждений[10], то нельзя обойти стороной так называемые «орденсбурги» («рыцарские замки»). Учебные замки и орденсбурги представляли собой совершенно новый тип воспитательных учреждений, так как они действительно выглядели как хорошо укрепленные замки. Перед этими учебными заведениями была поставлена четкая и конкретная цель – они, являясь «элитными партийными школами», должны были готовить подрастающее поколение руководителей НСДАП. В своей книге Герди Троост утверждала, что выполнение поставленных задач во многом зависело «от отбора в мировоззренческий орден, который должен был вести к внутренней сплоченности, прямолинейности чувств, мыслей и действий».

Понятие «орден» было введено в национал-социалистическую идеологию Альфредом Розенбергом, однако на практике оно стало применяться Генрихом Гиммлером, который планировал превратить СС в подобие рыцарского ордена (до сих в исследовательской литературе используется словосочетание «Черный орден»). Понятие об «ордене» в Третьем рейхе связывало воедино германскую мистику, средневековое прошлое и проецируемые в будущее безумные планы превратить «арийско-нордического человека» в повелителя мира. Впрочем, все эти построения имели отношение в первую очередь к СС и Гиммлеру, а не к достаточно светским учебным замкам НСДАП.

Национал-социалистические орденсбурги поначалу планировались как летние лагеря, в которых должны были проходить недельное обучение отдельных группы партийных активистов. Однако очень быстро замки НСДАП стали символом повсеместной индоктринации, которой в Третьем рейхе были охвачены все сферы жизни. Национал-социалистические орденсбурги возникали одновременно с учебными замками «Немецкого трудового фронта», а также гау-базами, кои планировалось использовать для проведения краткосрочных курсов повышения квалификации. После окончания этих курсов молодым людям присваивалось звание «орденсюнкер». Со временем было принято решение организовать в этих замках полноценное обучение, которое длилось три года. Планировалось, что учащиеся будут проходить такие дисциплины, как политическая теория, риторика, военная техника, «наука» и, конечно же, физкультура. Так предполагалось начать готовить партийную элиту будущего. Поскольку обучение длилось три года, то каждый год только один из трех национал-социалистических орденсбургов (Фогельзанг, Крёссинзее, Зонтхофен) должен был делать выпуск, то есть происходило некоторое чередование. Кроме того, планировалось по проекту Клеменса Клоца создать четвертый, «оригинальный орденсбург», который должен был находиться в Мариенбурге – колыбели Тевтонского ордена. По большому счету, устройство и оформление орденсбургов НСДАП было строго регламентировано, начиная от жилых помещений, классных комнат и примыкающих к ним спортивных залов, заканчивая плацами, конными манежами и внутренним двором замка, на котором проводились праздничные построения.

По своему архитектурному стилю национал-социалистические орденсбурги относились к крепостным сооружениям позднего Средневековья, которые являли собой не одно здание (замок), а целый комплекс строений. Как и полагалось представительной архитектуре Третьего рейха, замковые комплексы были симметричными. Здания, как правило, группировались вокруг башни, которая была видна всей округе. Поскольку эти здания относились по своему подчинению к НСДАП и могли считаться партийно-государственными строениями, то нет ничего удивительного в том, что в их облике преобладала грубая монументальность. Согласно Вернеру Риттиху, одному из центральных идеологов национал-социалистической политики в области культуры, орденсбурги были «убедительными в силу того, что современная архитектура здесь смогла показать, насколько величественной может быть даже в наше время монументальность». Эта характеристика могла быть применена к любому из трех орденсбургов. Первый из них – Фогельзанг – был построен в 1936–1938 годах в Эйфеле. Замок был возведен по проектам кельнского архитектора Клеменса Клоца на холме, расположенном близ плотинного озера. Даже человеку, не посвященному в тонкости архитектурных стилей, было очевидно, что замок весьма напоминал крепость, предназначавшуюся для отражения вражеских атак. По проекту того же самого архитектора в 1937 году в Восточной Померании началось строительство замка Крёссинзее, на архитектурном облике которого очень сильно сказался стиль хайматшутц. Приблизительно в то же самое время в Алльгау по проекту Германа Гизлера началось сооружение третьего учебного замка НСДАП – Зонтхофена. Самый крупный проект Германа Гизлера – здание Высшей школы НСДАП, которую планировалось открыть в Химзее (Верхняя Бавария), – не был реализован, он был воплощен лишь в виде большой архитектурной модели.

Модель орденсбурга Фогельзанг

Орденсбург Зонтхофен

Национал-социалистические замки вместе с монументальными партийными строениями в Мюнхене и Нюрнберге образовывали архитектурную группу устрашающих своими размерами строений, которые должны были вызывать у немцев трепет сродни религиозному. Якобы эта идея принадлежала Альфреду Розенбергу, который в 1934 году подвиг главу «Немецкого трудового фронта» к тому, чтобы начать строительство учебных замков. Однако в 1934–1935 годах началось лишь строительство барачных лагерей, причем пальма первенства в этом начинании принадлежала именно Крессинзее. В построенных позже замках обучались не только партийные работники и «орденсюнкера», но и подростки, которые являлись учащимися «школ Адольфа Гитлера». По большому счету, «школы Адольфа Гитлера», учрежденные гитлерюгендом и «Немецким трудовым фронтом», являлись альтернативой Национально-политическим воспитательным заведениям, которые перешли под контроль СС. По причине того, что «школы Адольфа Гитлера» одновременно курировались двумя мощными национал-социалистическими структурами, это привело к созданию фантастических планов, которые так и не были реализованы.

Примеры зданий воспитательных учреждений

Дом гитлерюгенда и Союза немецких девушек в Хокенштайне (1934–1935).

Хокенштайн (Баден-Вюртенберг).

Проект: городское управление строительства.

Настоящее состояние неизвестно.

Община небольшого промышленного и торгового города решила создать этот дом для «своих сыновей и молодежи». Строительство осуществлялось исключительно на безвозмездной основе силами добровольцев «в истинном чувстве солидарности и ощущении товарищества под началом городского управления строительства». Именно по этой причине совокупные затраты на строительство дома составили всего лишь 11 тысяч рейхсмарок. Земельный участок и строительные материалы были предоставлены муниципальными властями. Дом примечателен в силу нескольких моментов. Во-первых, он был построен в виде бунгало. Во-вторых, его отличала покатая крыша с черепицей. Стены дома были отштукатурены и покрашены в белый цвет. Фасад дома был гладким. Наличие в здании больших ворот и малых дверей соответствовало традиции баденского и пфальцского строительства.

Дом гитлерюгенда и Союза немецких девушек в Имменштадте (1937–1939).

Проект: строительное бюро Гизлера.

Снесен в 1986 году.

Гитлер, Шпеер и Гизлер рассматривают проект орденсбурга Зонтхофен

В 1937 году руководство города приняло решение создать большой дом для гитлерюгенда. Первый проект здания был признан не совсем удачным, а потому проект был поручен строительному бюро, которое занималось орденсбургом Зонтхофен. Тому же бюро были поручены возведение здания и его внутренняя отделка. Планировка дома предполагала наличие на первом этаже церемониального зала, который одновременно являлся и музеем, и места для проведения торжества; трех больших помещений для проживания членов гитлерюгенда, комнаты руководителя, библиотеки. Так же на первом этаже находились помещения (дневные кают-компании) для девушек. Было запланировано создание небольшого спортивного зала, однако этот проект не был воплощен в жизнь.

Школа Германа Геринга в Нюрнберге (1936–1940)

Школа мастеров «Герман Геринг» (1936).

Кроненбург близ Эйфеля (Рейнланд), Бругштрассе, 20.

Архитектор – Эмиль Фаренкамп.

В настоящее время используется как учебное заведение земли Северный Рейн – Вестфалия.

На краю небольшого и весьма живописного места – Кроненбурга – архитектор Эмиль Фаренкамп по заказу «Немецкого трудового фронта» создал учебный замок. Это заведение предназначалось для подготовки специалистов, создающих гобелены. По этой причине в здании имелся просторный выставочный павильон. В перестроенном старом здании, которое примыкало к комплексу замка, в восточной части размещались жилые комнаты преподавателей и учеников. Кроме того, на первом этаже находилась библиотека, читальный зал. На втором этаже рабочие цеха и душевые. Территория сада, который располагался на террасе, была превращена в крытую галерею, по которой можно было попасть в ателье «мастера» (директора школы). Ансамбль был завершен созданием небольшого фонтана и домиком, в котором жил привратник. Комплекс зданий замыкала внушительный размеров каменная лестница, которая вела вниз с горы. В проекте чувствовались элементы сентиментально-романтического стиля, что подчеркивалось внешними элементами. Школа имела различные формы окон, каменные стенные канты, полновесные парапетные стены (частично – фахверковые, частично – отштукатуренные), внешние камины. Однако совмещение этих элементов не вызывало ощущения бездумной эклектики.

Церемониальная постройка близ орденсбурга Крёссинзее

Дом «Герман Геринг» в Рудольштадте (1938–1939).

Рудольфштадт (Тюрингия).

Архитекторы – Ойген Хайер, Вальтер Зайдель.

Строительство запланированного на 1800 молодых людей дома «Герман Геринг» закончилось буквально накануне Второй мировой войны. Это здание было самым крупным из ГЮ-домов в Тюрингии. Строение в форме буквы «Г» имело высоту 16 метров. Оно было видно не только со всех окрестностей, но и во многом определяло характер местного пейзажа. Перед домом имелось несколько небольших строений, а также широкая дорога, которая вела к подъездному домику. В нем располагались жилище привратника и чуланы для хранения велосипедов. За главным входом в здание находился «зал знамен», через вестибюль которого можно было попасть в церемониальный зал, жилые комнаты, а также помещения для девушек, располагавшиеся на верхнем этаже. Входное здание было создано в виде фронтона зала Лангемарк (Имперская спортивная площадка). Внутренний угол, образованный самим зданием, использовался в качестве площади для построений. Несколько ниже по склону холма находились парк, спортивные площадки, открытый бассейн. Дом в торжественной обстановке был открыт самым Бальдуром фон Ширахом в июле 1939 года. После этого здесь состоялся «смотр достижений тюрингского гитлерюгенда».

Школа имени Хорста Весселя в Регенсбурге (1941)

ГЮ-дом «Адольф Вагнер» (1935–1936).

Пецнберг (Бавария), Винтерштрассе.

Архитектор – Рихард Хельфен.

Здание сохранилось в измененном виде. В настоящий момент используется в качестве детского дома.

Создание этого дома гитлерюгенда является почти исключительным случаем, так как власти города вызвались финансировать строительство без какого-либо побуждения со стороны НСДАП. Кроме выделения 50 тысяч рейхсмарок проект был поддержан добровольным трудом местных жителей. Благодаря этой новостройке община хотела избавиться от славы «оплота политического марксизма». То есть создание дома было использовано для того, чтобы засвидетельствовать лояльность новому режиму. Само здание было построено из дерева в «деревенском стиле».

Учебный замок «Немецкого трудового фронта» «Эрвитте» (1934–1936).

Эрвитте (Вестфалия).

Строение сохранилось. В настоящий момент находится в частном владении.

Архитектор – Юлиус Шульте-Фролинде (в сотрудничестве с Рудольфом Роглером и Гвидо Гёрресом).

Первоначально здание водного замка Эрвитте было построено в 1648 году в стиле немецкого Возрождения. Замок находился поблизости с одноименным вестфальским городком. В 1934 году замок был приобретен за 60 тысяч рейхсмарок «Немецким трудовым фронтом». Здание планировалось использовать для учебных целей. После этого замок был основательно перестроен. Была изменена даже его внутренняя планировка. В полуподвальном помещении находились кухня, столовая и санитарные помещения. На двух этажах замка размещались просторные пространства. Здесь расположились церемониальный зал, «вестфальский зал», учебные классы. Позже началось строительство примыкающих к замку корпусов, которые по своей площади многократно превысили изначальное здание. Среди новостроек были хозяйственные постройки, жилые дома, административное здание, «зал Хорста Весселя», спортивные залы. Все они были соединены между собой узкими длинными проходами. Фасад замка был отделан в фахверковом стиле, что соответствовало канонам «регионального» стиля. Западные ворота комплекса были украшены орлом со свастикой, изваянными Вилли Майлером. Примечательным в структуре этого учебного замка является создание «культового сооружения» – зала во имя легендарного национал-социалистического «мученика» Хорста Весселя. Именно этот зал был идеологическим и архитектурным центром всего комплекса. Здесь проводились все партийные праздники, которые были призваны укрепить «верность фюреру» и «чувство сплоченности». Приведенные выше отсылки к церковному лексикону являются отнюдь не случайными, так как псевдосакральный характер «зала Хорста Весселя» невольно наводит на мысль о нефах в соборах. Пространственная организация замка и его архитектурное оформление являлись отражение схемы «народного сообщества».

На открытии школы «Немецкого трудового фронта» (1938)

Молодежная туристическая база «Бальдур фон Ширах» (1935–1936).

Вальхензее (Верхняя Бавария), Миттенвальдерштрассе, 17.

Архитектор – Карл Фессар.

Строение сохранилось.

Эта база была одним из самых удачных и показательных примеров использования в национал-социалистической архитектуре региональных строительных методов, местного стиля и колорита. Молодежное общежитие, расположенное в Альпах, было рассчитано на 165 спальных мест. Этот комплекс был построен по инициативе Имперского союза молодежных туристических баз. Строение находилось на холме, возвышаясь над живописным альпийским озером. На верхнем этаже здания был выстроен балкон, который лентой по периметру опоясывал основное здание базы. Это позволяло молодежи видеть не только озеро, но и созерцать открывавшуюся панораму гор. Строительство базы шло, по сути, на небольшом клочке земли, который был с разных сторон ограничен горными массивами. Подобное расположение здания придавало ему характер бастиона. Внешняя и внутренняя отделка здания полностью отвечали баварским традициям. В районе цоколя здания имитировалась кладка из бутового камня. У здания имелось несколько крылец и выступающих из стен террас. Фасад был оштукатурен в белый цвет. Деревянные ставни покрашены. Внутри здания имелись крестьянские изразцовые печи. Кроме того, часть стен внутреннего интерьера были расписаны фресками, автором которых выступил художник Генрих Бикель.

Лагерь гитлерюгенда

Если говорить о гостиницах «Силы через радость», чья превосходная организация вызвала восхищение даже у зарубежных туристов, то их архитектурный стиль можно было бы назвать «деловым». Именно с «Немецким трудовым фронтом» и «Силой через радость» был связан самый грандиозный спортивно-досуговый проект того времени. Было запланировано создать самый крупный морской курорт в мире, предназначавшийся для рабочих, которые направлялись на отдых по линии «Силы через радость». После нескольких лет планирования с огромным запозданием курорт было решено возводить на острове Рюген, южнее населенного пункта Засница.

Это был первый из пяти проектов – непосредственно вслед за этим планировалось заложить еще два курорта на берегу Балтийского моря. Автором проекта являлся кельнский архитектор Клеменс Клоц, который уже давно сотрудничал с «Немецким трудовым фронтом». В свое время он проектировал для этой организации учебный замок. Туристический комплекс должен был быть рассчитан на одновременное проживание в нем 20 тысяч отдыхающих. При этом длина пляжа должна была составлять (без каких-либо разрывов) 5 километров. Если морской курорт «Силы через радость» на острове Рюген задумывался как самый крупный в мире, то все остальные дома отдыха и спортивные базы были значительно скромнее. Стиль гостиниц для отпускников «Силы через радость», которые возводились в горах, колебался между архитектурным традиционализмом, хайматшутц и выхолощенным модерном. «Сила через радость» вынашивала грандиозные честолюбивые планы. Некоторые из них уже находились буквально накануне реализации, однако изменившееся международное положение и начавшая Вторая мировая война смешали все карты национал-социалистическому союзу по организации досуга. Вместо «хорошего настроения» и комфортабельных квартир немцам пришлось брать курс на «укрепление военных сил нации». С этого момента когда-то элегантные океанские лайнеры «Вильгельм Густлофф» и «Роберт Лей» превратились в плавучие госпиталя. Внутренний дизайн лайнеров, разработанный Вальдемаром Бринкманом, в свое время отличался элегантным консерватизмом. В годы войны подобная утонченность оказалась неуместной. Получилась обратная сторона «эстетизации политики» – происходило невольное приукрашивание жизни в военных условиях.

Стадион «Вилли Закс» (1935–1936).

Швайнфурт (Нижняя Франкония), Нидерверрнерштрассе, 98.

Архитекторы – Пауль Бонац (общая планировка), Курта Дюбберс (высотные сооружения), Альвин Зейферт (зеленые насаждения).

Строение сохранилось.

У данной стройки была своя предыстория. По поводу своего 40-летия местный промышленник-меценат Вилли Закс преподнес городу «круглую сумму», которая должна была быть потрачена на строительство стадиона его имени. Работа над проектом началась тут же в 1934 году. «Отцы города» давно планировали возвести спортивное сооружение, для чего даже определили место в городском парке, но на стройку хронически не хватало бюджетных денег. Вилли Закс был тесно связан с военной промышленностью, а потому его «щедрое дарение» могло многократно окупиться за счет поступивших заказов, так как стадион должен был непременно отвечать «новым» (читай – национал-социалистическим) тенденциям в архитектуре. То есть это пожертвование было своего рода пропагандистским трюком, неким заявлением о лояльности гитлеровскому режиму. Как уже говорилось, спортивные арены и стадионы в Третьем рейхе были не просто физкультурными сооружениями, а местами для проведения политических акций. В этой связи весьма удивительным кажется, во-первых, что архитекторы предложили проект стадиона в конструктивистском стиле; во-вторых, что этот проект был единодушно принят, хотя некоторые места в проекте выглядели весьма провокационно. Крытая трибуна стадиона была рассчитана на тысячу человек. Еще 12 тысяч человек могли расположиться на боковых порталах. Если стадион был конструктивистским, то примыкающие к нему строения (ресторан, киоски, входные ворота) полностью соответствовали представлениям национал-социалистов о «величественном немецком стиле» – все они были обрамлены тесаным камнем и кирпичом. При входе на стадион на каменном пилоне находилось бронзовое изваяние имперского орла, восседающего на земном шаре (проект скульптора Людвига Гиза).

Городская купальня на открытом воздухе в Нюрнберге (1932–1933).

Нюрнберг, Эльбингерштрассе, 85.

Архитекторы – Пауль Зиги, Вальтер Блайх.

Строение сохранилось.

Это сооружение было редким случаем того, когда его постройка, вызванная партийными съездами НСДАП, началась до прихода национал-социалистов к власти. Постоянный приток членов партии на съезды, проходившие в Нюрнберге, заставил проявить инициативу владельцев предприятий общественного питания и сервиса.

Купальня «Опель» (1933–1934).

Нероберг-Висбаден (Геесен), Мельничный проезд.

Архитектор – Франц Мюллер.

Строение сохранилось.

Бассейн под открытым небом был создан для рабочих предприятия «Опель» поблизости от популярной пригородной зоны отдыха, которая располагалась на частично покрытой лесом горе Нероберг. Первая терраса, окруженная со всех сторон деревьями, предназначалась для принятия солнечных ванн. Ниже по склону находились кабины для переодевания. В этом месте имелось два бассейна: большой плавательный бассейн и спортивный бассейн (50×13 метров). Оба они были возведены на специальных бетонных опорах. Извилистые лестницы изящной конструкции связывали между собой этажи. Постройка была органически вписана в ландшафт. Сквер близ бассейна проектировался ландшафтным дизайнером Вильгельмом Хиршем.

Плавательный бассейн и водный стадион в Кельне (1934–1936).

Кельн-Мюнгерсдорф.

Архитектор – Отто Бонгарц.

Строение сохранилось.

После расширения уже имевшегося стадиона и нескольких плавательных бассейнов под открытым небом был создан спортивный бассейн. Комплекс был рассчитан на 2 тысячи посетителей. Он состоял из спортивного бассейна длиной 100 метров и нескольких бассейнов-купален. Вместо снесенных деревянных кабинок для переодевания которые были разбросаны по территории, вдоль бассейна была возведена железобетонная конструкция, которая была строго ориентирована на Ахенскую улицу. Построенный трехэтажный, открытый и изящный зал для переодевания покоился на нескольких бетонных опорах. По мнению специалистов, это было одно из самых функциональных и в то же время самых красивых зданий той эпохи. Стремление максимально увеличить количество посетителей бассейнов и купален привело к тому, что здание было решено сделать трехэтажным. Почти конструктивистская форма комплекса объяснялась тем, что проектировщики намеревались существенно сэкономить отпущенные средства как на самом строительстве, так и на отделке здания. В специализированных журналах того времени плавательному комплексу в Кельне было посвящено несколько статей. В октябрьском выпуске журнала «Архитектор» за 1936 год сообщалось следующее: «И хотя форма здания является предельно функциональной и даже конструктивистской, но, несмотря на этот кажущийся на первый взгляд примитивным стиль, сам комплекс является очевидным выражением нашей бурной спортивной жизни».

Олимпийский плавательный бассейн ночью

Морской курорт «Силы через радость» на острове Рюген (1936–1939).

Прора на острове Рюген (Верхняя Померания).

Архитектор – Клеменс Клоц.

Строение частично сохранилось.

Модель пляжа на курорте «Прора»

По приказу Гитлера «Немецкий трудовой фронт» должен был создать место отдыха для своих членов. После того как было рассмотрено несколько вариантов возможного местонахождения курорта, выбор пал на вытянутую полосу залива острова Рюген, которая находилась между Бинцем и рыбацким поселком Ноймукран. Как только были завершены формальности с оформлением земельного участка под застройку, Роберт Лей – глава «Немецкого трудового фронта» – объявил конкурс на лучший проект этого туристического комплекса. Несмотря на то что конкурс, по большому счету, носил формальный характер, в нем все-таки приняло участие одиннадцать архитекторов.

Впрочем, знающие люди сразу же говорили, что победит проект Клеменса Клоца, который считался любимым архитектором Роберта Лея. Одним из самых интересных требований конкурса было условие, чтобы каждая комната имела вид на морской берег. Аналогичным образом создавались лайнеры «Силы через радость», где каждая каюта имела иллюминаторы, выходящие к морю. Кроме того, строительный проект предусматривал наличие гигантского пляжа, пять километров которого должны были тянуться вдоль кромки моря. Возведение нескольких шестиэтажных зданий, каждое из которых должно были иметь в длину 55 метров, позволяло бы разместить на курорте одновременно 20 тысяч отдыхающих. Комплекс зданий имел радиальную схему, в центре которой должно было находиться озеро. По этой причине «туристическая улица», связывавшая между собой все корпуса курорта, имела форму латинской буквы U. В данном случае Клоц использовал элементы арт-деко. Скорее всего, это было связано с тем, что он был в свое время очарован берлинским пляжным комплексом «Ванзее», который в 1929 году был возведен по проекту Рихарда Эрмиша. В августе 1937 года началась закладка фундамента самого большого в мире морского курорта. К 1940 году было закончено строительство служебных помещений (кухонь и жилья для персонала), а также барачного лагеря, в котором должны были селиться строители. Кроме того, до уровня шестого этажа были возведены некоторые из туристических зданий, законченными в которых оказались только помещения ресторанов. В ходе строительства в проект были внесены некоторые изменения. Так, например, на побережье должен был возникнуть 80-метровый причал, который предназначался для швартовки больших пароходов и лайнеров, а также два небольших причала, у которых должны были останавливаться катера и яхты. Оттуда большие лестницы должны были вести к центральной площади (приблизительно 400 тысяч кв. м), в центре которой был запланирован гигантский фонтан. Задняя часть площади должна была быть оформлена аркадными сооружениями. Там же должны были находиться здания кафе и кинотеатров. Курорт так и не был сдан в эксплуатацию.

Проект центральной площади на курорте «Прора»

Рисунок, изображающий проект пляжа на острове Рюген

Однако недостроенные здания, которые располагаются на площади в несколько квадратных километров, были переданы под контроль органов охраны памятников культуры. В настоящее время ведутся поиски инвесторов, чтобы эти строения могли иметь практическую значимость. В обосновании инвестиционного проекта, кроме всего прочего, сообщается: «Ансамбль курорта Прора в Бинце является исключительным свидетельством своей исторической эпохи. Он должен был стать самым большим морским курортом в мире, а потому комплексу присущи черты мегаломании. Блочное строительство свидетельствует о высоких технических достижениях, которых удалось достигнуть в 30-е годы». Впрочем, вопрос о художественной ценности недостроенного курортного комплекса до сих пор остается спорным.

Дом-купальня «Силы через радость» «Пфальцский двор» (1936–1938).

Унтераммергау (Верхняя Бавария).

Архитектор – Отто Тиль.

Сооружение не сохранилось.

Дом был создан для членов «Немецкого трудового фронта». На краю Пульвермозес на реке Аммер была построена купальня «Сила через радость». Однако после войны за объектом никто не ухаживал и бассейн под открытым небом превратился в болото.

Крытая галерея с концертным залом (1934–1935).

Бад-Висзее (Бавария). Архитектор – Бруно Биллер.

Строение сохранилось.

Курортный дом был построен с учетом возникших потребностей популярного баварского места отдыха. Учитывая особенности объекта, было осуществлено искусное «приращивание» новостройки к старому зданию. Галерея, которая имела в длину 75 метров, а в ширину 1,35 метра, представляла собой строение, чьи большие окна простирались до самого пола. Кроме того, она имела большую террасу. Здание было выполнено в стиле необарокко с учетом баварских архитектурных традиций. Во внутреннем оформлении здание отвечало «духу времени» – интерьеры были очень простыми.

Олимпийские строения в Гармиш-Партенкирхен (1934–1936).

Вопреки существующей традиции в 1936 году Германия должна была принимать не только летние, но и зимние Олимпийские игры, которые должны были проходить с 6 по 16 февраля 1936 года в Гармиш-Партенкирхене. В штаб по архитектурному проектированию зимних олимпийских объектов входили Йозеф Дюрр, Арнульф Альбингер, Артур Хольцхаймер (они проектировали высотные строения), а также Ганс Остлер и С.Й. Лютер, которые должны были создавать технические строения. В центре зимнего Олимпийского комплекса должен был находиться «лыжный стадион», который, несмотря на свое название, использовался в основном для открытия игры и чествования победителей. В центре этого строения находился «олимпийский дом», где спортсмены должны были встречаться с Гитлером. Близ подковообразного стадиона были сооружены объекты для прыжков на лыжах. Здесь же располагалась судейская башня. Кроме того, был возведен стадион с искусственным льдом. Лыжные трассы и ледяной желоб для бобслея в силу недостатка времени в срочном порядке построили на основе деревянного каркаса.

Позже фонтаны света станут окутывать спортивные строения, церемониальные залы, памятники, здания гау-форумов, выставочные площадки. Игра света и тени являлась одним из типичных выразительных средств национал-социалистической архитектуры. В данном случае Альберт Шпеер даже не создавал реальные строения, а довольствовался иллюзорной архитектурой света, которая использовалась на самых различных праздниках и партийных мероприятиях. Когда Шпеер оказался подключенным к оформлению партийной трибуны, с которой 1 мая 1933 года на поле «Темпельхоф» в Берлине должен был вещать Гитлер, то оформление этого первого крупного массового празднества в Третьем рейхе «более подобало для слета вестфальских стрелков». В кратчайшие сроки из деревянных сооружений, света прожекторов и партийных знамен Шпееру удалось создать что-то вроде кулис для съемок фильма. Позже появился «собор света», когда ночью каменные колонны заменили лучи 150 мощных прожекторов, устремленных в темное небо. Направленные вертикально в небеса, они создавали ощущение бескрайнего замка с величественными залами. Несмотря на то что оптически-архитектурные иллюзии Шпеера буквально околдовывали массы, его учитель Генрих Тессенов относился к подобного рода нововведениям весьма скептически, если не сказать негативно. «Вы полагаете, – говорил он Шпееру, – «будто бы создали что-то новое? Вы создали только впечатление, но не более того». Однако «соборы света», традиционно выстраиваемые на «Поле Цеппелин» во время партийных съездов в Нюрнберге, равно как световое оформление летних Олимпийский игр в Берлине, находили среди партийных бонз одобрение и восхищение. Партийные съезды строились не только в соответствии с «орнаментом масс» (Зигфрид Кракауэр), но следовали принципам «световой хореографии». Это еще более роднило их с театральными постановками и кинофильмами. Если «собор света» в Нюрнберге предназначался исключительно для массовых пропагандистских мероприятий НСДАП, то Немецкий павильон на Парижской всемирной выставке 1937 года должен был использоваться для иных целей, а потому должен был иметь иные формы выражения. В Париже было уже недостаточно одной оптической иллюзии. Визитная карточка Третьего рейха должна была быть осязаемой, являть собой «демонстрацию в камне упрочения новой веры». В данном случае Шпеер совместил «реальную» и «световую» архитектуру. Это был еще один феномен национал-социалистической архитектуры: реальность и иллюзия взаимно дополняли и обуславливали друг друга. Наиболее помпезные здания Третьего рейха словно в стиле театральных подмостков и павильонов для съемок фильмов часто исполнялись в огромных моделях. Это были испытательные площадки, на которых Гитлер и его приближенные первыми должны были испробовать на себе ощущение от новых корпусов. Речь шла не просто о моделях, а о гигантских макетах. Так было в случае с «Залом конгрессов» в Нюрнберге. Так происходило с новой Имперской канцелярией, чей большой и весьма реалистичный макет позволял представить, как это строение выглядело бы в реальности. Не только возведенные здания, но даже их макеты стирали грань между реальностью и фантазией. Впрочем, не все строения, предназначавшиеся для партийной пропаганды, были монументальными кулисами.

«Немецкий павильон» при ночном освещении

Одним из инструментов национал-социалистической пропаганды должен был стать основанный в 1933 году Имперский союз немецких народных постановок и представлений под открытым небом. Согласно уставу этой организации она подчинялась Имперскому министру народного просвещения и пропаганды, что сразу же обнаруживало ее действительные цели. На первый взгляд могло показаться, что Имперский союз немецких народных постановок и представлений под открытым небом был сообществом театральный деятелей, которые в силу моды тех лет прибавили к названию своей организации приставку «имперский». На самом деле речь шла исключительно о пропагандистском проекте. Еще во время так называемой «эпохи борьбы», наиболее драматичные страницы которой пришлись на последние годы существования Веймарской республики, национал-социалисты обнаружили, что в их распоряжении не имелось достаточного количества площадок, которые были пригодны для проведения массовых мероприятий. Имеющиеся помещения были слишком малы либо, с точки зрения Геббельса, не могли отвечать требованиям, которые он предъявлял к местам, где планировалось вести «национал-социалистическую работу» (читай – индоктринацию масс). Массовые мероприятия, проводимые национал-социалистами, имели достаточно жесткую «литургику», в первую очередь связанную с четким построением облаченных в униформу подразделений (СА, СС, гитлерюгенд и т. д.), а также с выходом к «массам» их руководителей и вождей. Идеальными для подобного рода действ являлись площадки под открытым небом. Однако до прихода к власти Гитлера подобных площадок в Германии было не так уж много.

Тинг-площадка в Гейдельберге (1935)

После того как национал-социалисты оказались у власти, идея проведения массовых мероприятий должна была найти нужное идеологическое обоснование. Ссылаясь на традицию «германских предков» проводить судебные заседания под открытым небом, было решено реанимировать этот обычай, более известный под названием «тинг». В итоге «тингами» стали называться все массовые мероприятия, которые проводились под открытым небом по линии Имперского министерства пропаганды. Места, где проводились национал-социалистические тинги, получили название «тинг-площадок». Создание этих специальных празднично-церемониальных объектов было вменено в обязанности ведомству Йозефа Геббельса. В перспективе планировалось, что в целом на территории Третьего рейха возникнет приблизительно 400 тинг-площадок, которые характеризовались не иначе как «культовые места национал-социалистической веры». На практике же было заложено всего 66 тинг-площадок. Первоначально предполагалось, что на каждое гау должно было приходиться по две подобного рода церемониальные площадки. Чтобы сэкономить средства на строительстве, к возведению тинг-площадок активно привлекались добровольные участники службы труда. По сути, возведение тинг-площадок стало стартовыми мерами национал-социалистического правительства, которое намеревалось благодаря Имперской трудовой службе (РАД) осуществить первую программу сокращения безработицы.

Обслуживание тинг-площадок поручалось Имперскому союзу немецких народных постановок и представлений под открытым небом, для чего в нем был создан специальный комитет, в который вошли театральные деятели, симпатизировавшие Гитлеру. Именно комитетом Имперского союза в начале 1933 года было инициировано создание так называемого «тингдвижения». Осуществить строительство и превратить тинг-движение в массовое явление надо было в самые сжатые сроки. Возведение первых 20 тинг-площадок планировалось завершить уже в 1934 году, собственно, когда и начались основные строительные работы. Почти сразу же выявилась проблема того, что выполнение поставленных задач было неразрывно связано с соответствующим оформлением тинг-площадок, что было, в свою очередь, отнюдь не простой задачей, так как национал-социалистический стиль в архитектуре только начал формироваться. При этом дизайн и оформление тинг-площадок должны были быть таким, чтобы массовые национал-социалистические мероприятия постепенно превращались в «культовые служения». Людвиг Мозхамер, который в 1934–1935 годах построил пять тинг-площадок между Галле и Пассау, сформулировал шесть пунктов, которые служили отправными моментами для его проектов.

Здание нового вокзала в Гейдельберге (1938)

Эти позиции был изложены зодчим в одном из выпусков «Ежемесячника архитектуры и городского строительства». По мнению Мозхамера, при возведении тинг-площадок надо было учитывать следующее:

1. Оптимальное включение объекта в окружающую его естественную среду;

2. Возможность установить тесную взаимосвязь между зрительными рядами и площадкой, на которой шло действие;

3. Возможность использования современной режиссуры, которая бы позволяла включать в сценическое действие как отдельных актеров, так и массовые хоры;

4. Решение транспортных вопросов: возможность прибытия массовых делегаций, прокладка хорошей дороги;

5. Выбор правильной ориентации по сторонам света с учетом особенной небосклона;

6. Минимальный шум, который бы мог доноситься от проезжающих мимо машин и поездов (удаленность от железной дороги).

О том, как национал-социалистические режиссеры представляли себе тинг-игры, можно узнать из прессы, которая освещала открытие гейдельбергской тинг-площадки «Хайлигенберг», состоявшееся 22 июня 1935 года. «На тинге были представлены сцены из эпохи борьбы; а потому вынос знамен и штандартов, хоровое пение, устные декламации всегда будут основой каждого тингового действия». Не менее сжато характеризовалась новая поэзия, которая звучала на тингах: «По своей сути национал-социалистическая поэзия принимает звучание, которое можно слышать в ритме марширующих колонн».

Для строительства и планирования тинг-площадок при Имперском союзе немецких народных постановок и представлений под открытым небом был создан специальный консультационный орган, куда вошли преимущественно архитекторы. Кроме того, проводились специальные учебные семинары, итоги которых публиковались в виде отдельных книжек и брошюр. Кроме того, министр пропаганды Йозеф Геббельс создал специальный кружок литераторов, который возглавлял имперский драматург Райнер Шлессер. В его задачу входила подготовка сценариев для постановок и тинг-игр. Именно Геббельс проявил инициативу по созданию пьес и инсценировок. По мнению руководства Имперского министерства пропаганды, именно они должны были определять истинную суть тинг-площадок как мест, где проводились культовые мероприятия в духе национал-социализма. Однако выполнение этой задачи сталкивалось с новыми и новыми трудностями, что привело сначала к крушению всего проекта, а затем и к полному запрету наименования «тинг».

Тинг-игры в Гейдельберге, проходившие в ночь на 22 июня 1935 года

Уже первые тинг-игры показали, что превозносимая национал-социалистами новая художественная форма не выходила за рамки туманной мистики и пространных культовых действ. В первые годы национал-социалистической диктатуры тинг-движение, естественно, именовалось как «значимое для рейха». Однако оно было распространено только в некоторых областях. При этом большую часть финансовых затрат на строительство тинг-площадок и организацию тинг-игр должны были взять на себя местные власти, что не вызвало у них особых восторгов.

Чтобы тинг-площадки были восприняты общественностью и закрепись в массовом сознании, значение и суть этого слова многократно обсуждали в прессе Третьего рейха. Была даже создана концепция, что тинг-игры, которые должны были со временем распространиться по всей стране, должны были являть собой полную противоположность «одномерной игре в античном театре». Подобное сравнение было отнюдь не случайным, так как тинг-площадки по своей форме весьма напоминали античные театры. Относительно содержания этих постановок, в которых зрители должны были принимать некое культовое участие, поступавшие предложения не выходили за рамки изображения политической борьбы, которая предшествовала приходу национал-социалистов к власти. Этот «перспективный» на первый взгляд проект, связанный с новой культовой формой национал-социализма (тинг-площадки и тинг-игры), был закончен столько же стремительно, как и начат. 23 октября 1935 года Имперское министерство пропаганды официально запретило немецкой прессе использовать в своих материалах «такие неясные и мистические понятия, как тинг, культ и культовый». В пояснительной записке, кроме всего прочего, говорилось: «Надо однозначно констатировать, что [национал-социалистическое] движение не хочет иметь ничего общего с этими словарными изысками».

Сразу же после этого в Гейдельберге произошло официальное переименование местной тинг-площадки в церемониальный объект «Хайлигенберг». Уже в 1936 году в «Ежемесячнике архитектуры и городского строительства» архитектор Фриц Шаллер заявлял: «Подчеркивающее мнимую историчность название “тинг-площадка” ушло в прошлое. И это, наверное, к лучшему, так как попытки устроить в этих местах театр под открытым небом потерпели полную неудачу». Год спустя после этого оказалось распущенным и тинг-движение. Имперское правительство и национал-социалистическая партия пытались идти в ногу со временем, а потому предпочли использовать для политической пропаганды «молодые» средства массовой информации: кино и радио. Массовые мероприятия же проходили только в тех городах, которые могли без проблем принять большое количестве участников, то есть выступить в качестве городской альтернативны тинг-площадкам (поля партийных съездов в Нюрнберге, «майское поле» в Берлине, луга Октоберфеста в Мюнхене).

Схема тинг-площадки в Гейдельберге

Из 400 запланированных на территории Третьего рейха тинг-площадок (они должны были создаваться в каждом городе с населением свыше 150 тысяч жителей) до момента решительного вмешательства партии, то есть до конца 1935 года, было создано несколько десятков объектов. Официально было заявлено, что тинг-движение прекращало свою деятельность, так как «из тинг-площадок не удалось сформировать надежное и эффективное пропагандистское средство». Если принимать в расчет сохранившиеся модели, чертежи и планы, которые не раз демонстрировались на выставках в Берлине и Гейдельберге, то все тинг-площадки можно было разделить на четыре типа:

1. Тинг-площадка в пределах города или крупного села, где строению придавалось некое сценическое значение. В качестве примера можно привести фестиваль «Ремерберг», который проходил во Франкфурте-на-Майне, а также объекты, имевшиеся в Кобленце, Гейдельберге, Пассау, Галле, Мариенбурге.

2. Долговременное сооружение под открытым небом, так сказать «классический» объект. В качестве примера можно привести «трибуну Дитриха Эккарта», являвшуюся частью Олимпийского комплекса в Берлине.

3. Насыпь перед ниспадающим склоном, которую можно было использовать для массовых мероприятий. В качестве примера можно привести сооружения в Аннеберге и Бад-Зегеберге.

4. Тинг-площадка, находящаяся в низменности. В данном случае надо упомянуть Борну, «Прусскую Голландию» и Штедингсере.

Кроме того, нередко в орденсбургах и учебных заведениях гитлерюгенда тинг-площадкой назывались места, где проводились партийные и государственные праздники.

Примеры сооружений культуры

Реконструкция театра Шиллера (1933–1934).

Берлин, Бисмаркштрассе, 110.

Архитектор – Пауль Баумгартен.

Строение сохранилось.

С 1996 года вновь используется как театр.

Произошло изменение структуры внешнего фасада, который должен был отвечать новым идеологическим требованиям, то есть облик театра был «нацифицирован». Чтобы придать зданию еще более внушительный вид, его фасад был увеличен на два метра, что должно был подчеркивать «стремительность колонн». Кроме того, над входом появилось изображение имперского орла. Внешний облик театра стал более лаконичным и замкнутым. В самом зале бывшая императорская ложа была переделана в «ложу фюрера».

Реконструкция «Народной сцены» (1934–1935).

Берлин, Люксембургплац.

Строение сохранилось в слегка измененном виде.

Архитектор – Пауль Баумгартен.

Переделка возведенного в 1914 году по проекту Оскара Кофманна театра, который являлся характерным строением эпохи Вильгельма II, была опять же поручена Паулю Баумгартену. Он предпочел ограничиться несколькими, но весьма смелыми вмешательствами в облик здания. Почти все они касались внутренней обстановки. В зале появилась «ложа фюрера», в фойе возникли многочисленные декоративные элементы с изображениями свастики. По новой традиции на фасаде было установлено изваяние имперского орла.

Праздничное здание Рихарда Вагнера (1933–1941).

Байройт, холм для проведения праздничных мероприятий.

Архитектор – Эмиль Рудольф Мевес.

Строение не сохранилось. Летом 1933 года во время Вагнеровского фестиваля Гитлер предложил несколько вариантов перестройки «Дома Рихарда Вагнера». Он мог быть заново перепроектирован либо же заменен новым строением, которое бы находилось на том же самом месте. В качестве альтернативы рассматривался вариант строительства нового театра. Однако все эти предложения натолкнулись на непонимание любителей творчества Вагнера, включая Винифред Вагнер, которая являлась горячей поклонницей Гитлера. Все прочие работы приходилось проводить при соблюдении определенной секретности. В 1940 году строительному бюро Мевеса было поручено преобразовать старое закулисное помещение театра и зрительный зал, которые должны были оказаться включенными в структуру нового четырехэтажного здания. К нему должны были примкнуть новый двор, который выполнял функции пространства для проведения церемоний, а также здание в форме латинской буквы U. Здесь должны были находиться крытые галереи, помещения для гостей, музей и архив Рихарда Вагнера. Кроме того, на подъезде к аллее, ведущей к данному комплексу, должен был возникнуть монументальный каскад, с двух сторон окруженный скульптурными группами коней.

Модель площади перед «Большой оперой» в Мюнхене

Кинотеатр «Скала» (1936–1937).

Кельн, Херцогштрассе.

Архитекторы – Вернер Хюрефельд, Лизенфельд и Штумпф.

Строение не сохранилось.

После длительной реконструкции кинотеатр был оснащен самым современным оборудованием и высококачественной технической аппаратурой. В немецкой прессе «Скала» характеризовалась как «образцовое заведение немецкой культуры». «Архитекторы Лизефельд и Штумпф позаботились о том, чтобы фасад кинотеатра отвечал современному стилю крупного города, а зрительный зал был одновременно уютным и отвечающих духу традиции». Кинотеатр в торжественной обстановке 1 мая 1938 года был отмечен дипломом гауляйтера Йозефа Грохе.

Перестроенное здание Берлинской оперы

Тинг-площадка «Брандберге» в Галле (1934).

Архитектор – Людвиг Мозхамер.

Сооружение сохранилось.

Это была первая тинг-площадка, созданная по инициативе Имперского союза немецких народных постановок и представлений под открытым небом. Проект был подготовлен к 30 января 1934 года, то есть был приурочен к годовщине пребывания Гитлера у власти. В феврале началось строительство площадки. Открытие тинг-площадки было запланировано на 1 мая 1934 года, когда на ней состоялось подобие трудового парада. Впрочем, официальной датой открытия считается 5 июня 1934 года, когда здесь были проведены первые тинг-игры, режиссером которых являлся Курт Хайнеке. На это мероприятия прибыло более 6 тысяч гостей. Под застройку была отведена небольшая низина, располагавшаяся между большими и малыми Огненными горами («Брандберге»), которые лежали к северо-западу от города. Естественный склон позволял гармонично вписать тинг-площадку в ландшафт. Кроме того, данное место было весьма благоприятно для движения: к нему выходили две улицы, по которым ходили трамваи. Торжественность обстановки подчеркивало то обстоятельство, что тинг-площадка находилась в непосредственной близости от памятника погибшим немецким солдатам, который по своей форме напоминал микенские купольные захоронения.

Проект городского театра в Киле (1941)

Тинг-площадка в Аннеберге (1934–1935).

Аннеберг (Верхняя Силезия).

Архитекторы – Франц Бемер и Георг Петрих.

Сооружение не сохранилось.

Проект этого внушительного сооружения, которое должно было стать одной из первых тинг-площадок Третьего рейха, был подготовлен 9 июля 1934 года. Торжественная закладка площадки состоялась 14 июля 1934 года и сопровождалась трансляцией по радио. Проект предусматривал 7 тысяч сидячих и 20 тысяч стоячих мест, для чего была искусно использована топография находившейся по соседству старой каменоломни. Выбор места был отнюдь не случайным, так как здесь когда-то находилась старая паломническая церковь. Тинг-площадка была затем дополнена могучим памятником, возведенным в честь фрайкоров (добровольческих корпусов). Именно в Аннеберге в 1921 году состоялось сражение, в котором участникам «силезской самообороны» удалось предотвратить захват Верхней Силезии польскими войсками. Эта агрессия противоречила всем международным соглашениям того времени. По своему стилю памятник напоминал могилу Теодориха в Равенне или Кастель-дель-Монте. Близ Аннеберга были захоронены около полусотни бойцов фрайкора, которые погибли в боях с поляками. Памятник, похожий на замок, являлся символом преданности империи. Его можно назвать самым грандиозным из построенных «замков мертвых» – специфической формы погребальных памятников эпохи национал-социализма. Вместе с тинг-площадкой они создавали странный комплекс, который, находясь на восточных границах Германии, должен был напоминать о «мучениках», павших в борьбе против польских агрессоров. Сооружение тинг-площадки и памятника не были одновременными процессами. Площадка были создана уже в 1934 году, а памятник был заложен только в августе 1936 года, когда тинг-движение находилось на грани своего роспуска. Кроме того, на возвышенности был построен ГЮ-дом. После окончания войны все эти строения были взорваны поляками.

Тинг-площадка «Штедингсере» (1934–1935).

Ольденбург – Брокхаузен (Верез – Эмс).

Архитектор – Вальтер Райман.

Сооружение сохранилось.

Вероятно, это была самая невероятная и гротескная тинг-площадка, которая должна была являться наглядным выражением идеологии «крови и почвы». По своей форме она являлась полной противоположностью тинг-площадки в Гейдельберге. В основу этого сооружения были положены «наивные представления» Альфреда Розенберга о «возрождении германской культуры», которые даже сами национал-социалисты полагали опасными фантазиями. Указанные идеи должны были обрести свое воплощение в странных и диковатых формах. Согласно представлениям Альфреда Розенберга, «Штедингсере» должен был «вновь пробудить к жизни тысячелетия древней немецкой истории». Обширная программа строительства должна была осуществляться в соответствии с проектом, подготовленным (что характерно) художником по декорациям. В итоге сам объект должен был напоминать некий «город кулис». Закладка этой тинг-площадки произошла 19 октября 1934 года в присутствии Альфреда Розенберга, Генриха Гиммлера и гауляйтера Карла Ревера. Ее открытие в торжественной обстановке состоялось 13 июля 1935 года. Вальтер Райман, известный в первую очередь тем, что создавал проекты павильонов и декорации для фильма «Кабинет доктора Калигари», в своем архитектурном проекте сотворил открытую сцену, а также подобие «древнегерманского военного поселения», огороженного защитными валами. На открытии было много актеров в стилизованных германских костюмах. Несмотря на запрет тинг-движения, ежегодно здесь проводился праздник, посвященный битве при Альтенеше (27 мая 1234 года), когда местные крестьяне смогли дать отпор «армии наемников». Это действо, напоминавшее гигантские костюмированные киносъемки, собирало от 40 до 50 тысяч воодушевленных зрителей. Подобные мероприятия проходили до того момента, пока между Геббельсом и Розенбергом не разразился конфликт, обусловленный «борьбой компетенций». В итоге в конце 1937 года Имперское министерство пропаганды запретило этот крупномасштабный исторический спектакль. После этого макет древнего германского поселения стал использоваться в учебных целях как музей под открытым небом.

Несмотря на то что многочисленные выпускники и преподаватели знаменитой модернистской архитектурной школы «Баухаус» под давлением национал-социалистов были вынуждены покидать Германию, отрицать тот факт, что их наработки активно использовались в Третьем рейхе, было бы нелепо. Для этого достаточно посмотреть на фабричные здания, выпускавшие вооружения (в первую очередь это относилось к авиационным заводам), на транспортные строения Имперской железной дороги или на сервисные сооружения, которые в великом множестве возникали вдоль новых автобанов. Конечно же, этот стиль никак не соответствовал зданиям полей имперских партийных съездов, когда архитекторы делали акцентирование на идеалах Гитлера (строения должны были подчеркивать значимость исторического момента) и использовали упрощенные элементы архитектурного неоклассицизма. Однако тот факт, что для возведения промышленных построек и так называемых «зданий целевого назначения» привлекались архитекторы, которые происходили из модерна 20-х годов, говорит уже о многом. Несомненно, принципы модерна прошли «арийское очищение», но в большинстве своем архитекторы 20-х годов, которые были задействованы в эпоху национал-социалистической диктатуры, не изменяли своим принципам. Скорее всего, именно по этой причине Герберт Римпль, Пауль Бонац, Рудольф Лоддерс, Эмиль Фаренкамп, Фриц Шупп, Вернер Марх и Эгон Эйерман (здесь перечислены только самые громкие имена) принимали активное участие в восстановлении страны после окончания Второй мировой войны.

В условиях перевооружения Германии в промышленном секторе Третьего рейха такие элементы, как «типизация», «стандартизация», «мобильность», «рентабельность», «вариативность», «производительность», оказались почти незаменимыми. Казалось бы, они были просто созданы для того, чтобы в условиях гигантской мобилизации индустриальных рабочих национал-социалистическая Германия начала свою экономическую и политическую экспансию. Те же самые «ясность» и «решительность», которых национал-социалисты требовали при ведении борьбы против своих противников и которые принадлежали к одним из высших «ценностей» национал-социалистического государства, нашли свое яркое воплощение в оформлении предприятий военно-оборонительного комплекса. Здесь отдавалось предпочтение простым материалам, а также ясной четкости линий и форм. Пусть модерн в рамках национал-социалистической архитектуры использовался отнюдь не в самых крупных и, вероятно, не самых важных (с представительской точки зрения) проектах, в данном случае важным является совершенно иное. В Третьем рейхе собирали и превращали презираемый («дегенеративный») «авангардистский репертуар», чтобы его можно было обработать и использовать в соответствии с новыми требованиями там, где это казалось уместным режиму. Где же это казалось уместным? При строительстве мостов и сооружений автобанов, при возведении зданий павильонного типа, при сооружении выставочных комплексов. Идеи архитектурного модерна оказались более чем востребованными в химической промышленности, при строительстве инженерных сооружений (электростанции и гидроэлектростанции), при планировании гражданских и военных аэродромов. Подобное употребление не было тайным, так как использование идей модерна, как ни покажется странным, было очень важным для национал-социалистической идеологии. В данном случае режим мог преподносить себя (в виде исключения – для международного сообщества) как «прогрессивный» и «современный». Затем модерн позволил режиму изображать себя как решительное и динамичное движение.

На заводе «Хайнкель» в Ораниенбурге (1938)

Если же говорить сугубо об индустриальной архитектуре эпохи национал-социализма, то она настолько многослойна, что едва ли ее можно привести под общий знаменатель, впихнуть в одну-единственную тенденцию. С одной стороны, мы могли бы видеть полностью современные и даже конструктивистские заводские помещения Мессершмитта, Хеншеля и Хайнкеля. С другой стороны, не стоило забывать о том, что многие из фабричных помещений продолжали возводиться в патетичной манере «кирпичного экспрессионизма» или же имперско-феодальном стиле, присущем архитектуре периода правления Вильгельма II. Можно было бы указать даже на переходные типы, когда старый стиль переходил в ранний модерн, что можно было обнаружить в промышленных сооружениях, которые накануне Первой мировой войны были спроектированы Петером Беренсом или Гансом Пёльцигом.

Здания в стиле модерн, преображенные на архаичный манер, напоминали какие-то вавилонские сооружения, которые устремлялись в высоту. Видимо, они должны были импонировать и сторонним наблюдателям и людям, работавшим в этих «германских зиккуратах», но на практике они вызвали лишь боязливый трепет. Несмотря на то что многие из индустриальных строений были построены из современных материалов и имели современный по тем временам дизайн, они продолжали выражать волю к власти, что, казалось бы, было уделом гранита партийных зданий. В данном случае можно указать на проекты, которые были подготовлены тандемом – Фриц Шупп и Мартин Креммер. Их здания стали едва ли не образцом для всей промышленной архитектуры Третьего рейха. Отличительным признаком их качественных фабричных сооружений стали стереометрические корпуса зданий, которые были отделаны гладким клинкерным кирпичом. По форме они являли собой правильные прямоугольники с очевидными осями симметрии и репетитивными (минимальными) элементами оформления. Это был синкретизм «архаичного» и «нового», чего всегда избегал авангардистский модерн.

Здание промышленного предприятия в Эссене, спроектированное Фрицем Шуппом и Мартином Креммером (1932)

Апофеозом национал-социалистической индустриальной архитектуры можно считать простирающиеся в городе Вольсбург на многие километры корпуса, спроектированные Эмилем Рудольфом Мевесом по заказу «Фольксвагена». При более детальном изучении этой внешне функциональной архитектуры можно обнаружить, что она все-таки далеко ушла от фабричных строений кайзеровской Германии. В кайзеровской Германии присутствовала структура предприятий, использование один и тех же элементов, которые демонстрировали тягу к кристаллическим формам, пафосу и гигантомании. Индустриальные строения Третьего рейха были компактными, замкнутыми, с гладкими стенами, которые по возможности были лишены всяческих украшений и декоративных элементов (нередко в качестве такого выступало только лишь изображение имперского орла или свастики). Прямоугольные блоки индустриальных корпусов и мощные кирпичные пилоны лестничных домов, построенных в позднеэкспрессионистской манере, должны были являть собой полную противоположность горизонтальным фасадам застекленных офисных зданий. В своей точности и четкости контуров индустриальная архитектура Третьего рейха должна была «говорить», подобно башенным сооружениям «Марсова поля» в Нюрнберге. Предприятие «Фольксвагена» обладало не только наилучшими на тот момент производственно-техническими возможностями, но и имело также ярко выраженную фигуративную значимость. Пафос этого гигантского промышленного комплекса становился очевидным всем, когда на город опускалась темнота. Он превращался в море огней и представал ночью, как внушительное «световое зодчество».

Некоторые из западных исследователей после окончания войны пытались отстоять творчество Пауля Бонаца, замечая, что «чем более конструктивно мыслил архитектор, тем легче ему удавалось освободить архитектуру Третьего рейха от национал-социалистических догм». Подобное высказывание кажется небесспорным. Архитектурный модерн частично был уже подточен изнутри, частично был лишен своих эстетических и моральных принципов, а затем и вовсе утратил свое истинное значение, будучи полностью поглощенным политической демагогией. Национал-социалистический модерн в архитектуре был патетичным и в значительной степени формалистским. Как известно, Пауль Бонац был назначен ответственным за проектирование и оформление множества мостов, которые возникали при строительстве автобанов. Представители консервативного направления в архитектуре, равно как и поборники идей полностью противоположных, приводили эти сооружения в качестве примера «свободной от идеологии» строительной программы. Однако строительство мостов, собственно, как и строительство автобанов, в свое время считалось одной из разновидностей «пропаганды действием». И эта пропаганда была направлена на укрепление национал-социалистического режима. Этот проект не раз превозносился на выставках, посвященных выполнению четырехлетнего плана, а потому автобаны и мосты были предельно политизированными сооружениями, несмотря на внешнюю аполитичность.

Национал-социалисты никогда не намеревались отказываться от «благородного» призвания их промышленной архитектуры, а потому она нередко была увенчана символикой труда, которая была самым циничным образом «позаимствована» у Советской России (изображение серпа и молота и т. д.). Впрочем, все партийные строения выступали в качестве носителя «новой государственной мифологии». Индустриальные постройки не только в силу своего призвания, но и эстетических особенностей были предназначены для воплощения собой определенных символов. С одной стороны, они могли восприниматься как приметы технического прогресса и экономического взлета «Великой Германии», что становилось весьма очевидным после нескольких лет затяжного мирового кризиса. С другой стороны, новые фабричные корпуса являлись признаком обширной программы по ликвидации безработицы. Использование рабочих рук на новых военных заводах, кроме всего прочего, возвращало немцам утраченное после поражения в Первой мировой войне чувство национальной гордости и уверенности в себе.

Герман Геринг закладывает одно из промышленных предприятий (1938)

Если оценивать высокий потенциал немецкой индустрии накануне прихода национал-социалистов к власти, то станет понятно, что он мог быть легко использован НСДАП в политических целях. В свою очередь, государственная индустрия была более «независима» и менее централизована, нежели партия. Она должна была проявлять рвение, чтобы использование по-своему революционной и перспективной технократии было выгодно не только с хозяйственной, но и с идеологической точки зрения. Рано или поздно современная тому времени технократия должна была подчиниться национал-социализму, и стать инструментом его «вечного» мирового господства. В своем заключительном выступлении на Нюрнбергском трибунале Альберт Шпеер озвучил следующую мысль: «Диктатура Гитлера была первой диктатурой индустриальной эпохи, которая была установлена в одном из ведущих государств мира, обладавшем самыми современными техническими средствами. И это была диктатура, которая весьма эффективно использовала данные средства для осуществления контроля над собственным народом».

Национал-социализм использовал этот принцип, когда взял под свой контроль архитектурный модерн и стал развивать его в изменившихся условиях промышленного производства, по сути, превратив этот стиль в бесплатное приложение к перестройке Германии. Несмотря на то что официальная партийная позиция в отношении архитектуры и ее стиля излагалась в хорошо изданных книгах и журналах: «Искусство в Третьем рейхе» (архитектура), «Здания нового рейха», «Новое немецкое зодчество», – не менее важное значение имел не самый большой журнал, который назывался «Современные строительные формы».

В нем читателю предлагался более-менее объективный анализ пропагандируемого архитектурного стиля и приводились весьма интересные примеры индустриальных сооружений, которым фактически не уделялось внимания в официозных изданиях. Этот журнал издавался до 1940–1941 годов. «Современные строительные формы» выпускались Гербертом Хоффманом в Штутгарте, городе, который считался оплотом идейного консерватизма в архитектуре, наиболее яркими представителями которого являлись Шмиттеннер и Шульце-Наумбург. Тем удивительнее, что на страницах журнала помещалось большое количество изображений зданий, которые по своему стилю весьма напоминали модерн. В первую очередь внимание уделялось индустриальным сооружениям, высотным зданиям промышленного предназначения (исследовательские учреждения, лаборатории, электростанции и т. д.), сооружениям, возникавшим вдоль автобанов, и инженерным сооружениям (мосты, бензоколонки, водоподъемные плотины). В отдельных случаях публикации были посвящены примечательным сооружениям «Силы через радость», спортивным объектам, туристическим базам. Несмотря на то что в немецкой исследовательской литературе до определенного момента говорилось о «скоропостижной кончине архитектурного модерна», прерывании традиций «Новых строений», которые были заложены во времена Веймарской республике, в действительности 1933 год не стал чем-то катастрофическим. Просто прошел процесс, который на национал-социалистическом жаргоне мог обозначаться как трансформация «нестилевого модерна эпохи системного времени». Впрочем, это не исключало того, что в иерархии архитектурных стилей Третьего рейха национал-социалистический модерн находился на самой нижней ступени «эстетической лестницы». Модерн стал некой золушкой от архитектуры Третьего рейха. О том, что он не был полностью запрещен, говорит хотя бы перечень архитекторов, которые продолжали придерживаться модернистских принципов: Герберт Римпль, Петер Беренс, Рудольф Лоддерс, Эмиль Фаренкамп, Пауль Бонац, Вернер Иссель, Фриц Шупп, Эмиль Рудольф Мевес, Вернер Марх, Генрих Берш, Эрнст Нойферт, Эгон Эйерман, Гельмут Гентрих, Вальтер Кралау, Александр Попп, Эрнст Загебиль, Макс Кетто. Принимая во внимание этот список, нельзя говорить о модерне, как исключительном стилистическом явлении «системного времени», он неоднократно и во многих областях (и самое главное – открыто) использовался в интересах нового государства.

На предприятии «Лойна» в Мерзебурге (1941)

В этой связи неизбежно напрашивается вопрос о конформизме и сопротивлении в архитектуре. Среди перечисленных выше архитекторов можно обнаружить как упрямых нонконформистов (Эгон Эйерман), которые всегда оставались преданными идеалам «Новых строений», так и прагматиков (Герберт Римпль), которые предпочли «скрыться» в строительстве индустриальных зданий. Были среди них и «приспособленцы», к числу которых можно отнести Пауля Бонаца, почитаемого в Штутгарте профессора Высшей технической школы. Он всегда придерживался умеренных взглядов. Но это не мешало ему начать сотрудничество с Фрицем Тодтом. Кроме того, он никогда не отказывался от высокооплачиваемых проектов, которые ему предлагались национал-социалистическим режимом. Однако своей карьерой в Третьем рейхе Пауль Бонац был обязан не столько благосклонностью национал-социалистов, сколько исключительно своему таланту. Несмотря на столь различные судьбы и внутренние убеждения, всех этих архитекторов роднило одно обстоятельство – возведение промышленных зданий повышало их уверенность в себе как архитекторов, что в свою очередь усиливало лояльность к национал-социалистическому государству. В итоге во внешне модернистских индустриальных сооружениях им удавалось акцентировать внимание на моментах, которые были предложены немецкой промышленности десятилетиями ранее Петером Беренсом.

Одно из зданий предприятий АГФА (1936)

Совершенно иначе ситуация выглядела в сфере строительства жилых и частных зданий. Здесь никогда не поощрялись «модернистские тенденции». Исключительные случаи были примерами того, что подобные проекты являлись личной инициативой отдельных зодчих. Это в первую очередь относилось в Эгону Эйерману и Вильгельму Рифану. В Третьем рейхе можно было найти лишь несколько жилых домов, чей внешний вид говорил о традиции модерна. Их было настолько мало, что власти предпочитали не обращать на них внимания. В качестве примера можно привести жилые дома, построенные во Франкфурте-на-Майне по проекту Мартина Эльзессера, а также проекты Эгона Эйермана и Ганса Шароуна, осуществленные в Берлине. Но самым показательным примером подобной архитектуры является дом, который в 1936 году был построен в поселке загородных особняков, который располагался близ Бабельсберга.

Если говорить о национал-социалистическом модерне как части «программного эклектизма», который, собственно, и являлся определяющим общий стиль национал-социалистической архитектуры, то имеет смысл обратить внимание на некоторые высказывания Гитлера. В своем выступлении на одном из партийных съездов, традиционно проходивших в Нюрнберге, Гитлер обрушился с гневной критикой на «традиционалистские» устремления некоторых членов партии. Фюрер говорил о «внезапно проявившемся откате в прошлое, которое пытается приспособить истинное “немецкое искусство” национал-социалистической революции к кудрявому миру собственных романтических представлений». Гитлер полагал, что «в век стали, стекла и бетона» не должно быть места «мнимым готическим изыскам». Это были не просто слова, касающиеся только искусства, это была своего рода программа, увязанная с политическими реалиями. Можно уверенно говорить о том, что после 1934 года в НСДАП одержало верх крыло, которое настаивало на более тесном союзе с крупными промышленниками. Это событие являлось продолжением идеи о том, что «Новая Германия» могла занять «подобающее» место в мире, только опираясь на достижения технического прогресса, научные открытия и максимальную производительность немецкой индустрии. После этого на идеях корпоративного государства ремесленников можно было поставить крест.

Несмотря на то что партийные бонзы не раз провозглашали идею необходимости создания «подлинно новой» и оригинальной национал-социалистической архитектуры, подобные требования никогда не были подняты до уровня конкретных эстетических разработок. В итоге в Третьем рейхе не было никакого «оригинального» унифицированного архитектурного стиля. В первые годы национал-социалистической диктатуры одновременно существовало несколько развивавшихся параллельно друг другу направлений. Подобное положение вещей сохранялось до того момента, пока в 1936 году Гитлер не отдал официальное предпочтение монументализму. Только война положила конец этой архитектурной мегаломании. Хотя бы в силу указанных выше обстоятельств не может быть удивительным, что на ранней стадии национал-социалистической диктатуры в архитектурных журналах и изданиях, посвященных проблемам искусства, можно было обнаружить изображения «модернистских» заводских корпусов и фабричных сооружений. Даже перелистывая страницы официозного журнала «Искусство в Третьем рейхе» (архитектура), который издавался и редактировался Герди Троост и Альбертом Шпеером, можно обратить внимание, что на его страницах находилось место не только для «объективного» архитектурного стиля, определенного строгими канонами. Он мог соседствовать с прочими стилистическими направлениями.

Стальные конструкции для одного из зданий концерна Круппа (1939)

В индустриальных зданиях Третьего рейха была наглядно продемонстрирована непрерывность традиций архитектурного модерна, который являл собой полную противоположность как монументальному государственному классицизму, так и «почвенничеству» домов небольших поселков и поселений. Заводские постройки на первый взгляд подчеркивали торжество рационалистических принципов. В то время как в других сферах культуры и искусства модерн являлся «дегенеративным» явлением, подлежащим преследованию и искоренению, в архитектуре не ощущалось сильных гонений на «строительный авангард». Здесь существовал повышенный спрос на оба направления: и консервативный традиционализм, и прогрессивный модернизм. Архитекторы, придерживавшиеся модернистских принципов, могли спокойно работать в Третьем рейхе – конечно же, при условии сохранения верности режиму, политической благонадежности, ну или, по крайней мере, отсутствия открытой критики национал-социализма. Очень скоро вслед за частными заказчиками к «модернистам» стали обращаться общественные организации. В данном случае можно вспомнить фабрику по производству пожарного оборудования в Апольде (Тюрингия), которая в 1939 году была построена по проекту Эгона Эйермана. Кроме того, достойны упоминания: производство небольших самолетов «Зибель» в Галле (1940), по-своему выдающиеся здания завода и сборочных цехов автомобильной фирмы «Ганза-Ллойд» (предприятие «Голиаф»), построенные в 1937 году в Бремене по проекту Рудольфа Лоддерса, или созданные в 1938 году в Мюнхене по проекту Герберта Хене заводы «БМВ». Все это были типичные постройки целевого назначения, которые были весьма функциональными. Впрочем, не стоит забывать, что этот архитектурный модерн был ориентирован на наращивание вооружений и подготовку к войне.

Корпуса предприятия «Хайнкель» (1938)

Несмотря на то что промышленный модерн в Третьем рейхе подвергался случайным нападкам наиболее догматичных поборников «истинной национал-социалистической культуры», современным индустриальным зданиям нашлось место в престижном каталоге первой Немецкой выставки архитектуры и художественных ремесел, которая проходила в 1938 году в Мюнхене. Сам каталог назывался «Германия строит». Положительная оценка современных зданий, которые по своему стилю тяготели к модерну, полностью вписывалась в контекст официальной пропаганды Третьего рейха, по крайней мере той ее части, что касалась немецкой архитектуры. Модерн стал неотъемлемой частью национал-социалистического «программного эклектизма». Для самих национал-социалистов «программный эклектизм» (хотя они и не употребляли этого словосочетания) оставался важнейшим принципом. А потому и речи не могло быть, что появление в этом «стилистическом коктейле» элементов модерна было случайным явлением.

Промышленная архитектура эпохи национал-социализма, в отличие от партийно-государственных строений, должна была оказывать влияние на массы не посредством символов, эмблем и «властных жестов», а при помощи солидных, ясных и внушительных архитектурных решений. Если вся архитектура Третьего рейха в некоторой степени являлась декорацией к «национал-социалистическому спектаклю», то вне всякого сомнения можно говорить о том, что тоталитарный модерн узурпировал «таинственные образы титанических сооружений из фильмов донацистского периода».

Иллюстрацией к этому тезису могло являться морей огней, разливавшееся каждую ночь в Вольфсбурге над сборочными цехами предприятий «Фольксвагена». До начала Второй мировой войны, когда светомаскировка стала обязательной для всех, некоторые из корпусов этого автомобильного города в городе специально освещались мощными прожекторами, чем достигался удивительный эффект. По большому счету это было сродни «соборам света», которые создавались по проектам Альберта Шпеера во время партийных съездов. Национал-социалисты не намеревались отказываться ни от современной техники, ни от современной архитектуры.

Модель административного корпуса концерна ИГ-Фарбен

Однако в полной мере идеи модерна в традициях «Баухауса» раскрылись в промышленном дизайне, в рекламе и выставочных павильонах. Впервые это стало очевидно во время проходившей в 1934 году в Берлине выставки «Немецкому народу – немецкий труд», к организации которой были привлечены такие выпускники «Баухауса», как Вальтер Гропиус, Йост Шмидт и Людвиг Миз ван дер Роге. Именно эта выставка побудила Эгона Эйермана несколько лет спустя провести казавшийся почти футуристическим смотр национал-социалистических достижений. Эта выставка, посвященная четырехлетнему плану, проходила в 1937 году в Берлине под названием «Дайте мне четыре года времени». Примечательно, что выставочные стенды проектировались и оформлялись Гербертом Байером, известным своими симпатиями к модернизму. Власть прореагировала на это событие нейтрально-благожелательно. Впрочем, это не исключало нападок на Эйермана со стороны отдельных, наиболее радикальных почитателей стиля хайматшутц. Среди них была и художница Беттина Файстль-Ромедер. На страницах издаваемого ею журнала «Немецкие ведомости культуры» она гневно обрушивалась на архитектурный модерн: «Надеюсь, в будущем не будет домов, напоминающих мусорные ящики, церквей, подобных теплицам, и лагерей для военнопленных, которые по недоразумению выдаются за жилье для рабочих». Впрочем, со временем сторонникам германского модерна перестали давать важные заказы и прекратили приглашать для чтения лекций перед студентами. Наиболее левоориентированные архитекторы, озвучивавшие идеи «бесклассового общества» и «повседневной культуры», провозглашались консервативными и реакционными представителями культуры как «не немцы» и «большевики от культуры».

Между тем Гитлер не уставал выказывать восхищение немецкой техникой и немецкой индустрией. Так, например, он во время посещения одной из выставок дал весьма лестные отзывы «прогрессивному уровню развития автомобильной промышленности». Отдельной похвалы заслужил дизайн автомобилей. Несколько позже Гитлер произнес: «После того как Германия перешла под контроль и управление национал-социалистов, она переживает невиданный подъем. Наши конструкции являются не просто лучшими из тех, что имеются. Они являются образцовыми. Немецкий труд в своей точности нисколько не уступает зарубежной работе. Он, без всяких сомнений, может рассматриваться как максимально возможная производительность».

Здание предприятия «Голиаф» в Бремене (1937)

Самым известным примером использования «прогрессивных технологий» и «современного дизайна» являлись упоминавшиеся в предыдущих главах имперские автобаны, которые строились силами «Организации Тодта». Для национал-социалистической пропаганды, наверное, не имелось более удобного средства, нежели возникавшие по всей страны автомобильные шоссе. Из чисто хозяйственного проекта строительство автобанов превратилось не просто в пропагандистский символ, а некое мифическое действо. Но нельзя отрицать того факта, что именно при строительстве автобанов и примыкающих к них заведений и сооружений (рестораны, гостиницы, мосты, заправки) использовались самые смелые инженерные и архитектурные решения. Таким образом, кроме всего прочего, имперские автобаны явились немцам как воплощение «современного образа жизни». Они были не просто олицетворением скорости, деловитости, мощи, красоты и целесообразности, но и грядущего всевластия Германии в мире. «Функциональность» проекта, связанного со строительством комфортабельных шоссейных дорог, могла вызвать не просто ожидаемый импульс воодушевления, но и являлась живым воплощением технической и экономической мощи Третьего рейха, то есть составной частью партийной пропаганды. Так, автобаны превратились в архитектурно-инженерное средство массовой информации.

Административный корпус одного из промышленных предприятий, расположенных в Любеке (1936)

Сразу же надо оговориться, что между «новыми культурными артефактами», созданными в национал-социалистической Германии и фашистской Италии, имелись не просто расхождения, а даже некоторые противоречия. Итальянский фашизм смог примириться с техникой, тем более если его представители, вышедшие из лагеря футуристов, время от времени дистанцировались от сугубо фашистской политики, которая проводилась в области культуры. Германский национал-социализм в некоторых из своих проявлений, например взятой на вооружение идеологии «крови и почвы», был более реакционным, а потому почти изначально выступал против модернистского функционализма. Это нашло отражение почти в культовой мифологизации ремесленного труда, который являлся регрессивной противоположностью промышленному развитию. Однако, с другой стороны, национал-социалисты продолжали верить в технику и в технический прогресс. «Функционализм» не подвергался никакому сомнению, если он применялся в областях, где был подчинен вполне конкретным целям, то есть в крайне негуманном производстве: в концентрационных лагерях, на войне, в исправительно-трудовых заведениях.

Вместо этически-моральных принципов и лозунга о «справедливости», присущих представителям раннего модерна (Ле Корбюзье, Салливан, Райт и т. д), национал-социалистами была воспринята только максимальная техническая производительность. Они провозглашали не единство функции и формы, а требовали вслед за Йозефом Геббельсом, чтобы «форма следовала за пропагандой». Этот лозунг был воспринят также главным идеологом НСДАП Альфредом Розенбергом и теоретиком национального права, политическим философом Карлом Шмитом. У всего, что было связано с наукой, техникой, движением, промышленным производством, вооружением и техническим совершенством, должны были быть самые современные формы. Это касалось и фюзеляжа экспериментальной модели «Юнкерса-287», кузова автомобиля «Силы через радость» (более известного как «фольксваген») и корпуса «народного радиоприемника». При этом национал-социалистическая пропаганда использовала современный дизайн того или иного продукта исключительно для собственных целей. Выпускавшийся немецкой промышленностью массовый продукт должен был иметь «народный дизайн» вне всякой зависимости от тенденций рынка и моды. Появление национал-социалистического модерна было полезным режиму по крайней мере по двум причинам. С одной стороны, национал-социалисты могли полностью деполитизировать стиль «Новые строения», то есть выхолостить его, лишить изначального идейного содержания. С другой стороны, национал-социализм благодаря подобным мерам мог долгое время сохранять имидж «прогрессивного молодежного движения». Извращенная версия «Новой вещественности», которая была соединена с национал-социалистическим пафосом, должна была технически связать изначально либеральные идеи функционализма и с националистской идеологией «германской расы господ».

Корпуса завода «Маннесман» (1938)

Идеологический контроль над немецкими архитекторами был процессом постепенным. Сначала часть из них присоединилась к Союзу борьбы за немецкую культуру, возглавляемому Розенбергом. Затем они были унифицированы в рамках Национал-социалистического союза немецких техников, потом они оказались влиты в состав Имперской палаты культуры. Все эти организационные манипуляции позволяли на вполне «законных основаниях» лишать работы политически неугодных и «расово неполноценных» архитекторов. Именно в рамках этих организаций начался процесс формулирования «указующих директив», согласно которым должен был быть выработан единый новый архитектурный стиль.

В сентябре 1933 года Гитлер в своем выступлении на партийном съезде недвусмысленно произнес: «Многие дилетанты и фигляры могут внезапно поменять знамена и вести себя так, будто бы ничего не произошло. Но если они вольются в новое государство, чтобы хоть как-то определять политику в сфере искусства и культуры, то их слово будет вторичным, мы не будем учитывать их мнение». На тот момент национал-социалисты еще не определились с подобающим их режиму архитектурным стилем. Но в любом случае из строительной сферы происходило «удаление» евреев и коммунистов. Гитлер громогласно заявлял по этому поводу: «Мы ни в коем случае не хотим дать этим элементам возможность фальсификации культуры нашей империи: так как это государство является нашим, но отнюдь не их».

По мере того как усиливался натиск правых и консервативных деятелей культуры на стиль «Новых строений», в Германии наряду с партийным неоклассицизмом возвысился стиль хайматшутц. Промышленные здания стояли особняком – к ним было очень сложно применить канонические формы «новой архитектуры». Появление национал-социалистического модерна было во многом предопределено тем, что даже самые яростные противники идей «Баухауса» не видели в этом процессе ничего негативного. Впрочем, архитектура цехов предприятий Германа Геринга (Зальцгиттер и Линц), завода «Хайнкель» (Ораниенбург), а также заводов, выпускавших «мессершмитты», отличалась некоторой патетической монументальностью, что можно воспринимать как постепенный отказ от принципов функционализма. Хотя в данных случаях воспринималась лишь следующая директива: «Они могут сооружаться, столь же мало напоминая государственный монументализм крупных городов и столиц гау. Они должны получить свою собственную форму, подобно тому как свою характерную форму обрели наши автобаны».

Еще в 1931 году Ганс Пёльциг, наивно претендовавший на роль главного идеолога национал-социалистической архитектуры, на заседании Союза борьбы за немецкую культуру обратился к своим коллегам с призывом. Он говорил о том, что фабрики и заводы не должны были напоминать ни византийские дворцы, ни загородные особняки эпохи Возрождения. Но при этом национал-социалистический функционализм не должен был превратиться в «архитектуру мыльной коробки» (слова Альберта Шпеера). Возможно, именно в силу подобных установок этот специфический архитектурный стиль оказался очень востребованным. Он быстро восстановился в Германии после окончания Второй мировой войны. Это позволяет по-новому взглянуть на возможную взаимосвязь между «демократической» архитектурой послевоенной Германии и национал-социалистическим модерном. В «послевоенном модерне» отчетливо цитируются элементы «наци-модерна».

Административное здание одного из концернов в Дюссельдорфе (1941)

Примеры административных зданий концернов и предприятий

Административное здание компании «Стандарт Ойл» (1936–1937).

Гамбург, Нойер Юнгферстиг, Эспланада 21.

Архитекторы – Эрих Элингиус, Готфрид Шрамм.

Строение сохранилось. В настоящее время в нем располагает Немецкий институт заокеанских стран.

Здание было создано для германского филиала американского концерна «Стандарт Ойл», а также для Германо-американского общества «Петролиум», чье руководство нуждалось в новых офисных помещениях. Архитекторам было предложено создать проект более просторного и представительного здания, принимая в расчет снос старых строений. При ясных архитектурных формах и сдержанности в оформлении внешних фасадов первоначально ставка была сделана на детальную проработку внутренних интерьеров. На первом этаже здания располагалась огромная бензоколонка. На верхних пяти этажах находились офисные помещения, рассчитанные на 600 человек. На шестом этаже должна была находиться столовая и комнаты для отдыха. В башне здания планировалось поместить гимнастический зал и подсобные помещения. В подвале здания была сооружена гаражная стоянка, способная вместить 40 легковых автомобилей. Позже здесь было создано бомбоубежище. Конструкция здания являлась железобетонной. Фасад был облицован плитами из желтоватого песчаника. Карнизы башни выполнены в классической манере.

Кроме всего прочего, на выставке «Дайте мене четыре года времени» рассказывалось об итогах Олимпийских игр, которые летом 1936 года проходили в Берлине. На одном из стендов утверждалось, что эта Олимпиада пользовалась всеобщим международным признанием. Если верить сообщениям прессы, то на различных мероприятиях Берлинской Олимпиады побывал 1 300 000 человек. Кроме того, для Геббельса было немаловажно, что иностранная пресса в большинстве случаев положительно или нейтрально отзывалась об Олимпиаде и увиденном в Берлине. И пока Лени Рифеншталь принимала поздравления в Венеции, где с огромнейшим успехом прошел ее фильм «Праздник народов» (сейчас он более известен как «Олимпия»), Имперская палата культуры, курируемая Геббельсом, решила провести в Берлине ранее не виданную выставку. О внушительности данного проекта говорит хотя бы тот факт, что только под это мероприятие было специально создано «Немецкое ателье пропаганды». Среди инициаторов создания этой структуры были Пай Христиан Кристенсен и Ганс Хицер. Они создавали титанические, почти монументальные фотографии, в которых использовалась техника монтажа. Возникало ощущение, что речь шла о мероприятии в лучших традициях «Нового видения» – направления в фотографическом искусстве, которое характеризовалось образностью и оптической декомпозицией. В любом случае исходный (документальный) фотографический материал подвергался образному искажению. Планировалось, что «Немецкое ателье пропаганды» по заказу Имперского министерства пропаганды в будущем будет оформлять все выставки, а также заниматься их рекламой. Однако из-за сильной конкуренции и пресловутой «борьбы компетенций» удалось лишь частично осуществить этот проект. Исключение, пожалуй, составила только упоминавшаяся выставка «Дайте мне четыре года времени». Ателье не предполагало в будущем использовать рекламные концепции Герберта Байера, но заключило договоры с несколькими художниками, которые работали в манере, напоминавшей Байера. В итоге к сотрудничеству были привлечены братья Нойнер. Ими был оформлен буклет для выставки «Здоровая жизнь – веселое творчество», которая проходила осенью 1938 года в Берлинской радиомачте. Поскольку Геббельс считал творчество австрийского типографа и рисовальщика Герберта Байера «излишне модернистским», то этот художник лишился всякой поддержки со стороны Имперского министерства пропаганды. Вина Байера состояла в том, что он разрабатывал энергично-четкий тип отточенной потребительской рекламы, в которой увязывал «сюрреалистические» элементы с типично национал-социалистическим направлением в фотографическом искусстве («фотография настроения»). После того как произошел аншлюс Австрии, Герберт Байер предпочел эмигрировать в США.

Идеи бывших архитекторов «Баухауса» были незаменимыми для нового рекламного образа Третьего рейха, хотя на первый взгляд подобное сочетание было не просто странным, но даже крайне противоречивым. Причины подобного симбиоза были самыми различными. Если же говорить только о выставочных комплексах и рекламной деятельности, то данная не очень продолжительная «любовная связь» касалась в первую очередь экономической рекламы. Скорее всего, представители художественного авангарда предчувствовали, что политические чистки грозили их существованию, а потому оказались крайне «восприимчивыми» к любым формам сотрудничества с национал-социалистическим режимом. Некоторые из представителей «Баухауса» оказались слишком наивными, слишком уступчивыми, чтобы видеть противоестественность данного союза. Абсолютно некритическую позицию к национал-социализму и Третьему рейху в сфере выставочной архитектуры заняли такие представители «Баухауса», как Герберт Байер, Курт Кранц, братья Хайнц и Фердинанд Нойнеры, в чьих экспериментальных фотомонтажах можно обнаружить однозначное преклонение перед национал-социализмом. «Попутчики» Третьего рейха со своей авангардистской прогрессивностью не могли быть полностью защищены в тоталитарной системе.

Альберт Шпеер беседует с Гитлером

Очевидное изменение тенденций в выставочном деле произошло в 1937 году. Именно тогда по проекту Альберта Шпеера для Парижской всемирной выставки был создан немецкий павильон, который был в прямом смысле слова противопоставлен советским «Рабочему и колхознице». Стоящие друг против друга титанические символы двух тоталитарных режимов оптически были разделены лишь силуэтом Эйфелевой башни. В павильоне Третьего рейха, который значился в каталогах как Немецкий дом демонстрировались технические и культурные достижения Третьего рейха, в том числе, гоночные машины «мерседес» («Серебряная стрела») и модель полей имперских съездов в Нюрнберге. Приблизительно в то же самое время всему миру и Германии было вновь продемонстрировано значение Мюнхена. Если этот город воспринимался ранее исключительно как «столица движения», то в 1937 году он был провозглашен также «столицей немецкого искусства». Это «награждение» сопровождалось торжественным праздничным шествием, которое получило название «Две тысячи лет немецкой культуры». На следующий день в Доме немецкого искусства, который был создан по проекту Трооста и заложен еще в 1933 году, состоялась Первая Большая выставка немецкого искусства. В ее оформлении нельзя было найти ни одного модернистского элемента. К тому моменту Геббельс, некогда симпатизировавший современному искусству, решил перейти на него в атаку. Причиной этого было его шаткое положение на посту имперского министра пропаганды. Его слишком часто обвиняли в сотрудничестве с представителями «дегенеративного» искусства. Чтобы опровергнуть эти обвинения, Геббельс организует политические выставки «Дегенеративное искусство» и «Вечный жид». С этого времени сотрудничество Имперского министерства пропаганды с конформистами от «Баухауса» прекратилось.

Примеры выставочных павильонов

Немецкий павильон на Всемирной выставке в Париже (1935–1937).

Париж, площадь Трокадеро, берег Сены.

Архитектор – Альберт Шпеер.

Сооружение не сохранилось.

Данное строения даже в наши дни воспринимается как одно из выражений «истинной» национал-социалистической архитектуры. На самом деле этот проект был всего лишь «пробой пера» Альберта Шпеера в создании официального архитектурного стиля Третьего рейха. Не стоит забывать, что сам проект разрабатывался значительно раньше, нежели был представлен международной общественности. Шпеер начал работу над ним в 1935 году, а в Париже немецкий павильон был продемонстрирован уже в 1937 году. Хотя не стоит отрицать того, что именно после 1937 года Шпеер начал работу над наиболее помпезными проектами, связанными с перепланировкой Берлина. Немецкий дом на Всемирной выставке в Париже был точно противопоставлен советскому павильону, автором проекта которого выступил Борис Михайлович Иофан. Имеется мнение, что устроители выставки хотели сравнить два архитектурных стиля: советский и национал-социалистический. Альберт Шпеер весьма подробно рассказывал о предыстории создания Немецкого дома. Шпеер писал: «Поначалу он (Гитлер. – А.В.) так же решительно отверг участие ив Парижской всемирной выставке 1937 года, хотя приглашение было уже принято и отведена площадка для немецкого павильона. Но все представленные ему варианты не удовлетворяли его. Вскоре ко мне с просьбой нарисовать эскиз обратилось Министерство экономики. На выставочной территории строительные площадки советского и немецкого павильонов были расположены прямо друг против друга – продуманная шпилька французской администрации выставки. По чистому случаю, заблудившись, я попал в помещение, где увидел сохраняющийся в тайне проект советского павильона. С высокого цоколя прямо на немецкий павильон триумфально надвигалась десятиметровая скульптурная группа. Я быстро сделал новый набросок нашего павильона в виде массивнейшего куба, расчлененного на тяжелые прямоугольные колонны, о которые, казалось, должен был разбить вражеский порыв, а с карниза моей башни на русскую пару сверху вниз взирал орел со свастикой в когтях. За это сооружение я получил золотую медаль, мой советский коллега – тоже».

На Парижской всемирной выставке 1937 года немецкий и советский павильоны были противопоставлены друг другу

Если сейчас массивная колонна немецкого павильона воспринимается как отражение холодно-презрительной сути национал-социализма, то сразу же после выставки у подобного стиля обнаружилось множество восторженных поклонников, которые видели в нем прежде всего торжественную монументальность. «Это строение уже своим видом является выражением современного немецкого жизнеощущения и культурной воли. Оно является символом гордости, силы и уверенности в себе». Изображение освещаемого ночью снизу прямоугольного сооружения, которое на высоте 65 метров было увенчано имперским орлом, было широко растиражировано национал-социалистической прессой. Впрочем, восторги не ограничивались только Третьим рейхом. Морис Баррет, корреспондент уважаемого французского журнала «Современная архитектура», в те дни сообщал читателям: «Фактически невозможно говорить о немецкой архитектуре, не упоминая имени человека, который уже не один год со страстным пылом руководит строительством и планированием застройки городов. Этого человека зовут Адольф Гитлер. Он действительно является вождем Третьего рейха. В нем можно увидеть не только руководителя Германии, которая обрела свое новое призвание, но и архитектора, чья карьера началась в Венской академии искусств… Под руководством Адольфа Гитлера повсеместно возникают архитектурные и градостроительные шедевры, чье величие и техническое совершенство очень сложно отрицать. Хотя можно поспорить о вкусах и стиле». Строительство главной колоннады павильона, которая должна была якобы подражать античным образцам, велось с использованием техники тоннельных конструкций, что иногда применялось для фасадных решений. Современная и весьма смелая стальная конструкция была полностью обрамленная тесаным камнем. Фронтальная часть «башни» была оформлена подобием десяти колон, которые охватывали ее по периметру. Эту конструкцию венчал карниз, составленный из нескольких каменных плит. На карнизе «восседал» бронзовый имперский орел (проект Курта Шмида-Эмена). Лестница, ведущая внутрь павильона, была с двух сторон окантована возвышениями, на которые были водружены скульптурные группы Йозефа Торака «Германское товарищество» и «Немецкая семья». Они должны были прославлять соответственно немецких мужчин и немецких женщин. Перед каждой из пилястр находились мощные светильники-прожектора. Пространство между колоннами «башни» было украшено золотой мозаикой, на фоне которой была изображена алая свастика (проект Людвига Каспера). Ночью, когда «башня» подсвечивались снизу, колонны слегка погружались в тень, а промежутки между ними превращались в подобие столпов света, которые устремлялись наверх к имперскому орлу. В освещенном состоянии «башня» напоминала кристалл. Вернер Риттих в своем альманахе «Архитектура и скульптура» восхищенно писал: «Вечером прожектора и прочие источники света позволяют башне вспыхивать настолько ярко, что отражающий свет камень и мозаика превращали ее в сияющий кристалл, который сам напоминал источник света».

Гитлер, Шпеер, Гизлер и Брекер в оккупированном Париже

– сооружения противовоздушной обороны при собственных предприятиях (например, бункер для укрытия подводных лодок «Килиана» в Киле, а также сооружения противовоздушной обороны в Бермерхафене и Вильгельмсхафене); в дальнейшем тайные и подземные бункеры, возникавшие на предприятиях военной и авиационной промышленности;

– сугубо армейские сооружения противовоздушной обороны – данные бункеры были оснащены гнездами для зенитной артиллерии, которая при необходимости могла вести огонь по наземным объектам;

– укрытия для строителей автобанов, шоссейных дороги и мостов;

– на оккупированных территориях Западной Европы, в рамках создания так называемого «Атлантического вала».

«Организация Тодта» отвечала за осуществление работ по двум последним пунктам этого списка. Именно «Организация Тодта» должна была создавать дороги для немецких войск, а позже возводить «линию Зигфрида». Немецкое командование возлагало огромные надежды на «Атлантический вал», который должен был тянуться от Бордо к Нормандии, затем по голландскому, датскому и норвежскому побережью вплоть до Нордкапа. Однако он был создан лишь частями, полностью его возвести не позволило время. В национал-социалистической пропаганде постоянно муссировался сюжет о том, что под немецким владычеством должна была возникнуть «крепость Европа». Строительство «Атлантического вала» предполагалось осуществить с привлечением множество крупных промышленных фирм и предприятий, а также при помощи дешевого труда пригнанных на принудительные работы иностранных рабочих.

Если говорить все-таки о строительстве бункеров на территории Германии, то статистика выглядела следующим образом. До 1938 года было построено чуть более 6 тысяч бункеров и бомбоубежищ. В 1939 году (по большей части во второй половине года) их было возведено 13 700. В 1940–1941 годах было построено 25 тысяч бункеров. Если говорить о наземных сооружениях данного вида, то они были не просто «монументальными», но и весьма функциональными. Их конструктивная отделка являла собой мнимую неприступность массивных стен. В этом отношении они весьма напоминали архаичные оборонительные сооружения. Кроме того, пейзаж многих городов стали определять башни для зенитной артиллерии, которые были весьма компактными, но при этом достаточно высокими.

Проект военной академии (1941).

Берлин-Шарлоттенбург, не возведено.

Архитектор – Ганс-Герман Клае.

15 октября 1935 года было открыто вновь под своим старым (прусским) названием «военное училище» в Шарлоттенбурге. На его открытии присутствовал сам Гитлер, которого сопровождали представители командования вермахта. Однако вскоре выяснилось, что старое здание было не только слишком маленьким, но и считалось по-своему «неподходящим», чтобы отражать притязания новых властителей. В рамках перепланировки Берлина, на месте которого должен был возникнуть город титанических построек «Германия», планировалось возвести новое здание военной академии, которая бы полностью отвечала требованиям, предъявляемым к представительским сооружениям. Проект нового здания военной академии был подготовлен армейским управлением строительства под общим руководством Альберта Шпеера, являвшегося генеральным строительным инспектором по имперской столице. Предполагалось, что здание будет возведено после «окончательной победы» Германии во Второй мировой войне, приблизительно в 1950 году. К квадратному корпусу основного здания должны были примыкать два симметричных крыла. В соседних с академией зданиях планировалось разместить гимнастический зал, плавательный бассейн, помещения для занятий боксом и фехтованием и т. д. Эти сооружения должны были быть значительно ниже самого здания военной академии, чья высота должна была составлять приблизительно 200 метров. В главном корпусе должны были находиться не только большой актовый зал, но также целая серия внушительных по своим размерам помещений.

Модель здания Военной Аакадемии в Берлине (1941)

Военно-технический факультет (1937–1944).

Берлин-Грюневальд. Архитектор – Ганс Мальвиц.

Здание не сохранилось.

Сначала оно было серьезно повреждено во время боев за Берлин. Окончательно снесено в 1960 году.

Закладка здания военно-технического факультета Берлинской высшей технической школы произошло 27 ноября 1937 года. Строительство должно было осуществляться в рамках общей перепланировки Берлина. Проект Ганса Мальвица предусматривал наличие двух соединяющихся между собой учебных блоков, высотного главного корпуса квадратной формы и трехэтажного павильона, который должен был осуществлять деятельность при высшей школе. Все здания были симметрично сгруппированы, выстроившись в два ряда. Главный корпус факультета должен был быть украшен угловыми ризалитами, напоминающими башенки, и заостренными цоколями. Строительство здания (без внутренней отделки) было закончено к концу Второй мировой войны. Во время ожесточенных боев за Берлин оно было превращено, по свидетельствам очевидцев, в гору обломков.

Казармы пехотного полка «Великая Германия» (1939).

Берлин-Моабит, Инвалиденштрассе – Каналштрассе.

Архитекторы – Ганс-Герман Клае, Эрих Финке, Конрад Шнайдер.

Не было построено.

Первый проект реконструкции Берлина предусматривал наличие новой штаб-квартиры гвардии Имперской канцелярии в юго-западной части города. После того как перепланировка Берлина была поручена Альберту Шпееру, он взял за основу создание гигантской оси, которая тянулась с севера на юг. На ее южном окончании было предусмотрено возведение нескольких армейских кварталов. Проект был воплощен только в виде огромной модели из дерева, которая имела в высоту 29 метров.

Казарма эсэсовского штандарта «Великая Германия» (1942–1944).

Мюнхен, Ингольштедтерштрассе – Нойхербершрассе.

Архитекторы – Освальд Эдуард Бибер, Тео Лехнер, Карл Мосснер, Карл-Хайнц Тишлер.

Строение сохранилось.

Строительство велось под началом Главного управления СС по вопросам строительства. В связи с запланированным расширением и перестройкой Мюнхена на севере «столицы движения» должен был возникнуть военный городок. Его предполагалось создать на базе уже ранее существовавших казарм. В «военном городке» должно было квартироваться и проживать от 30 до 40 тысяч человек. На общем плане застройки от 25 июня 1942 года можно отчетливо увидеть два монументальных сооружения – казармы эсэсовского штандарта «Великая Германия». Одна казарма предназначалась для рядового состава, другая – для офицеров. Согласно задумке архитекторов, они должны были примыкать к окончанию имперского автобана Берлин – Мюнхен, то есть казармы выступали как бы в качестве «ворот». Оформление казарм должно быть «строго тектонически ясным». Однако позже было решено оформить въезд на автобан в форме тетрапилона, триумфальной арки с двумя пересекающимися проездами. Появление двух казарм, каждая из которых должна была быть размером 600×300 метров, именно в данном месте было признано неприемлемым. В итоге общую казарму было решено возвести вдоль Ингольштадтской улицы. В настоящее время в ней располагается санитарная академия бундесвера.

Казармы штандарта СС «Великая Германия» в Мюнхене

Казармы штандарта СС «Великая Германия» в Мюнхене

Летная академия Гатов (1935–1936).

Берлин-Шпандау, Кладовердамм, 193–195

Архитекторы – Рихард Биндер, Йозеф Браун, Альфред Гунценхуазер.

Строение сохранилось. С 1946 года используется как больница Шпандау.

Данная летная академия должна была выполнять государственные и политические задания, а потому в архитектуре здания более чем в каком-либо другом сооружении люфтваффе, был воплощен принцип «официального монументализма». В пропагандистском материале «Немецкое люфтваффе строит!» говорилось следующее: «Служба в люфтваффе – это больше, чем обычная военная служба, так как воздушная безопасность значит для Германии противостояние численно превосходящему противнику». Центр комплекса приходился на просторный двор для почетных построений и большой пруд, к которым вели длинные коридоры. Эта центральная часть была окружена одноэтажными сооружениями, предназначенными для научной работы, и зданием, в котором располагался актовый зал. Опоры мощных портиков были обрамлены в плиты из ракушечника, а пол и ступени лестниц были оформлены плитами из черного базальта.

Двойная казарма люфтваффе в Любеке (1935–1939).

Любек (Шлезвиг-Гольштейн), Раценбургское шоссе, 4.

Строение сохранилось.

Эта двойная казарма, предназначенная для полка зенитной артиллерии люфтваффе, находилась на территории, покрытой сосняком. Земельный участок, который по своей форме напоминал гигантский треугольник, принимая во внимание перелесок и необходимые подъездные пути, позволял рассредоточить силы зенитной артиллерии. Продольная ось этого комплекса пролегала в полутора километрах от окружной дороги. Здания были рассредоточены с двух сторон от нее. Спортивные и хозяйственные постройки оказались расположенными поперек этой оси, которая могла выступать в роли парадной улицы. Кроме имевшихся сосен во время строительства были проведены дополнительные посадки, что придало двойной казарме замковый характер. Если говорить о спортивных сооружениях, то в распоряжении немецких зенитчиков имелся остекленный плавательный бассейн. Он был подогреваемым и имел 10-метровую вышку. Также наличествовали учебные помещения, хозяйственные постройки, помещения для проживания офицеров, одноэтажные строения связи. Все они были разных размеров и выполнены в различной форме, что позволило казармам избежать монотонности и показной монументальности. Дом отдыха для офицеров-зенитчиков являл собой элегантное строение, весьма напоминавшее павильон. Оно было украшено плитами из ракушечника и свастичными орнаментами. Главные входы в казарменный комплекс были частично оформлены тесаным камнем, частично – майоликой. На окнах были установлены решетки ручной работы. Кроме того, внутри казарм имелись украшения в виде мелкой пластики и имперских гербов, которые также были выполнены вручную. В отличие от обыкновенных казарм, в Любеке каждое жилое помещение было рассчитано на четверых служащих… В каждом из таких помещений имелась изолированная уборная. Вахтенное здание имело великолепные ворота с аркадным оформлением, которые были выполнены местными ремесленниками. В настоящее время в казармах располагается военное училище Федеральной пограничной охраны Германии.

Штаб одного из артиллерийских училищ

Казарма горных егерей в Берхтесгадене (1937–1938).

Архитектор – Бруно Билер.

Строение сохранилось.

Поскольку казармы 2-го батальона 100-го горнострелкового полка располагались в непосредственной близости от считавшегося филиалом Имперской канцелярии Оберзальцберга («Бергхоф»), то им уделялось самое повышенное внимание. Эти казармы считались едва ли не самыми образцовыми в Третьем рейхе. В одном из выпусков журнала «Искусство в Третьем рейхе» о них писалось: «Это здание является образцом весьма удачного использования местного колорита в архитектуре. Оно находится на территории неровного плоскогорья, а потому было крайне важным сохранить этот неповторимый пейзаж. Все это предопределило конструктивное использование архитектурного стиля Верхней Баварии». Но даже отношение к альпийскому стилю было весьма сдержанным, то есть речь не шла о непосредственном копировании. Типичный баварский дом больше всего напоминало здание, примыкающее к въездным воротам на территорию казарм. Но даже в этом случае чувствовалось военное предназначение данного здания. Подобное ощущение подчеркивалось видневшимися пулеметными вышками и суровым оформлением внутреннего двора, который выступал в роли плаца. После войны эти казармы использовались американскими военными, а затем перешли в ведение горных стрелков бундесвера.

Казармы зенитной части в Люденшайде

Памятник немецким горным егерям близ Осло (1941)

Если же говорить об архитектурных принципах этих сооружений, которые по своим гигантским размерам с трудом вписывались в пейзаж, то они почти всегда были одним и теми же. Это были стереометрические конструкции с неизменной аксиальностью. Орнаментальное оформление почти полностью отсутствовало. Если же такое и имелось, то являлось простыми геометрическими формами, что, по задумке авторов этих памятников, должно было придавать «замкам мертвых» ощущение «вечности», «вневременного существования». Украшение фигурами имелось только в единичных случаях. Огненные светильники, равно как и грубо обработанный камень, должны не только подчеркивать «торжественный характер» этих сооружений, но и придавать им некий архаичный вид. Фортификационный характер большинства «замков мертвых» является прямым указанием на героизацию смерти в ходе войны. «Церемониальные фортификации» отчасти обыкновенными, отчасти религиозными средствами не просто способствовали превращению погибших солдат в образец для подражания, но восхваляли смерть и как бы призывали следовать по этому пути. Оставшиеся в живых солдаты в качестве благодарности за свою жизнь (своеобразное искупление) должны были восхвалять смерть как наивысшую добродетель.

Примеры памятников погибшим солдатам

Памятник погибшим Лангемарк (1932).

Лангемарк (Фландрия).

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние объекта неизвестно.

Торжественно открытая в 1932 году в Лангемарке (Фландрия) «роща героев» была построена по инициативе Народного союза по уходу за могилами немецких солдат. Внешне строение напоминает архитектуру бункера или сооружений «линии Зигфрида». Оформление входа возвращается к традиции германских дольменов. На дубовых досках были вырезаны имена погибших в этих краях.

Памятник погибшим Линьдевант-Дун (1933).

Линь-девант-Дун (Фландрия).

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

По заказу Народного союза ухода за могилами немецких солдат Роберт Тишлер проектирует данный памятник, превращаясь в одного из ведущих архитекторов. Памятник павшим солдатам был украшен гофрированным сланцем и изваяниями мюнхенского скульптора Карла Рипля.

Памятник погибшим Вальденбург (1936–1938).

Вальденбург (ныне территория Польши).

Архитекторы – Вильгельм Крайз, Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Памятник был воздвигнут в честь 170 тысяч немецких солдат, павших в годы Первой мировой войны на Восточном фронте. Был построен по заказу Народного союза по уходу за могилами немецких солдат. Крайз использовал типичное для его творчества заигрывание с доисторическими формами и «германским прошлым», что достаточно неплохо вписывалось с местный простой пейзаж. Памятник находился на небольшом холме, откуда открывался вид на Силезскую долину, известную как центр промышленного производства. Близ памятника были установлены огненные светильники работы Эрнста Гайгера.

«Замок мертвых» в Вальденбурге (Силезия), построенный про проекту Крайза и Тишлера

Погребальный комплекс Битоль (1936).

Битоль (ранее Монастырь), Македония.

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Без какого-либо сопротивления со стороны местных властей Народному союзу по уходу за могилами немецких солдат удалось построить два мемориала на Балканах. В Битоле комплекс являлся типичным «замком мертвых», который должен был напоминать о павших здесь в годы Первой мировой войны 3 тысячах немецких солдат. Строение стояло на вершине горы. Кольцевая стена из бутовых камней по своему стилю напоминала архаичные формы. Внутреннее помещение было оформлено гранитными плитами, на которых высечены имена погибших и профиль имперского орла. Саркофаг являлся центром комплекса. Потолок был украшен мозаикой с изображением орла – проект мюнхенского художника Густава ван Трека. Сооружение было открыто в торжественной обстановке в присутствии руководителя Народного союза Эммо Ойлена.

Памятник погибшим ПородойЙох (1939–1943).

Греднерталь (Южный Тироль).

Архитектор – Отто Майер.

Сооружен на скале из каменных плит в форме октогона. В псевдо-ритуальной крипте находились изваяния двух солдат, которые скорбят о павших боевых товарищах. Огненные светильники придавали объекту характер погребального объекта с религиозным назначением.

Памятник погибшим.

Питросу-Борза (Карпаты, Румыния)

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Это был первый «замок мертвых», установленный властями Третьего рейха на захваченной территории. Со временем он должен был замкнуть «кольцо» «замков мертвых» на Востоке. Сооружение в виде мощных башен-близнецов с высокими каменными стенами находилось на вершине горы. В строении имелся специальный дворик и крипта.

Памятник «Назарет» (1935).

Назарет (ныне Израиль). Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Народный союз по уходу за могилами немецких солдат смог распространить свою деятельность даже на территорию Палестины, чтобы создать памятное сооружение в честь немцев, погибших здесь в боях против англичан. Памятник являлся подобием колокольни, так называемой «башня верности», с христианским крестом и изваянием Святого Георгия. Из центрального зала можно было попасть в шесть склепов, которые были связаны между собой проходами. На каменных стенах были высечены имена погибших солдат. После 1945 года Роберт Тишлер предпринимал попытки создать памятники в Северной Африке: в Тобруке и Эль-Аламейне.

«Замок мертвых» в Болгарии

Памятник погибшим в гау Эссен (1936).

Архитектор – Эмиль Фаренкамп.

Сооружение не сохранилось.

Памятник, созданный в честь шестнадцати «мучеников движения», почитание которых в Третьем рейхе превратилось в своего рода ритуал. Во внутреннем дворе строения находился саркофаг с огромной фигурой упавшего «мученика» Йозефа Энзелинга. Две грубо высеченные фигуры (факельщики) стояли по бокам от наружной лестницы. Слева и справа от памятника находилась территория, рассчитанная на захоронение 500 членов партии, то есть со временем этот комплекс должен был превратиться в партийное кладбище.

«Площадь свободы» в Бингене (1935–1938).

Бинген (Рейнланд-Пфальц).

Архитектор – Вильгельм Крайз.

Сооружение сохранилось.

Памятник был сооружен в честь возвращения Рейнской области в состав Третьего рейха. Официально сооружение было посвящено солдатам, погибшим на так называемых «высотах Бисмарка», – этот вариант памятника был спроектирован Крайзом еще в 1911 году. Однако с некоторыми изменениями был построен десятилетия спустя.

Комплекс «Ганс Маллон» (1937).

Остров Рюген.

Архитектор – Роберт Тишлер.

Строение не сохранилось.

Комплекс «Ганс Маллон»

Алтарь внутри комплекса «Ганс Маллон»

Этот мемориальный комплекс был особым среди памятников погибшим. Дело было даже не в том, что он был в честь «мученика гитлерюгенда», а в самой архитектуре. Строение, стилизованное под нордические крестьянские дома, было окружено подобием дольменов. Особо выделялась покатая вальмовая крыша, которая была покрыта соломой. Внутри помещения находился погребальный алтарь, сложенный из каменных блоков.

Имперский памятник Танненберг (1925–1927, 1935).

Танненберг (Восточная Пруссия).

Архитекторы – Вальтер и Иоханнес Крюгеры.

Строение не сохранилось.

После смерти генерала-фельдмаршала и рейхспрезидента Германии Пауля фон Гинденбурга, которому в 1934 году были устроены пышнейшие государственные похороны, по инициативе Гитлера первоначальный памятник, возведенный к 1927 году, был перестроен.

Комплекс Танненберг

Внутренний двор комплекса Танненберг

После переделки в нем, кроме могилы Гинденбурга, появилась «солдатская роща», которая должна была служить напоминанием о немецких солдатах, погибших во время битвы при Танненберге. Комплекс представлял собой восемь башен, соединенных между собой мощными стенами. Внутренний двор этого «солдатского кладбища» также был заново оформлен. Теперь архитекторам приходилось принимать в расчет эстетические требования национал-социализма, который ориентировался на культ героев и проведение массовых мероприятий. Преобразование пошло по пути существенного сокращения строительных форм до нескольких четких и предельно простых конструкций. Позже подобное оформление можно было встретить в национал-социалистических орденсбургах. По своей форме комплекс Танненберг весьма напоминал средневековые строения, например легендарный замок Кастель-дель-Монте, который в середине XIII века был построен вернувшимся из шестого Крестового похода императором Фридрихом II Штауфеном. Подобно средневековому замку общая форма Танненберга с его восемью призматическими башнями и толстыми стенами идеально подходила для архитектуры, предназначенной исключено для «ритуально-театральных» инсценировок. Танненберг превратился в место проведения массовых церемоний, в ходе которых «ныне живущие» должны были отдать почести погибшим или умершим национал-социалистам. Здесь же проходили пышные празднования летнего солнцестояния. После уничтожения комплекса Танненберг в 1945 году тело Гинденбурга было перевезено в Марбург.

Замок Кастель-дель-Монте

Начало изменения русла Шпрее, что позволило бы выделить место для строительства «зала конгрессов»

Несмотря на высокомерие, которое сквозило в этой статье в отношении старого Берлина, многие из этих проектов были запланированы еще до того, как национал-социалисты пришли к власти. В очередной раз Гитлер перехватил идеи, которые были сформулированы еще во времена Веймарской республики. Так, например, двенадцать вокзалов должны были быть связаны между собой транспортным кольцом, при этом головными станциями должны были стать Берлин-Юг и Берлин-Север (окончания большой оси). Создав внутри города четыре концентрические окружные дороги, предполагалось снизить транспортную нагрузку в четыре раза. При этом кольцо имперского автобана, которое проходило вокруг столицы рейха, должно было стать пятой разгрузочной трассой. При этом еще во времена Веймарской республики планировалось проложить по Берлину две большие оси: север – юг и запад – восток, которые должны были пересекаться в районе Бранденбургских ворот.

«Преображенный» Берлин, кроме всего прочего, должен был являться наглядным подтверждением того, что национал-социалисты отказались от своей прошлой критики крупных городов. С некоей натяжкой можно сказать, что даже в этом случае нашли свое воплощение (хотя и в самом извращенном виде) идеи Готфрида Федера. Облик немецкой столицы должны были определять высотные здания, которые тянулись до самых окраин и северных городов-спутников. Шпеер вспоминал: «Обе оси обрамлялись бы многоэтажными административными и торговыми зданиями. Напоминая пирамиды, они сбегали бы в обе стороны террасами, находя свое продолжение в строениях с постепенно понижающейся этажностью, пока и вовсе не переходили бы в индивидуальные дома, утопающие в пышной зелени». Длина оси «запад – восток», которая должна была пройти по территории Берлинского зоопарка, в проектах составляла около 7 километров. Она должна тянуться от Бранденбургских ворот до площади Адольфа Гитлера (ныне площадь Теодора Хойсса). Эта ось была в торжественной обстановке открыта в апреле 1939 года, являясь своеобразным «подарком фюреру». К этому юбилею ось была украшена торжественной иллюминацией, за которую отвечал Альберт Шпеер.

Проект большой Берлинской оси «север-юг». В центре видна Триумфальная арка

Ось «север-юг», чья длина была чуть более 4 километров, должна была превратиться в центр нового Берлина (читай – Германии). Планировалось, что по своему великолепию она затмит такие объекты, как Елисейские Поля в Париже и Венская окружная дорога Рингштрассе. Последнюю Гитлер помнил почти наизусть, что не раз доказывал Шпееру, делая наброски стоявших там зданий. Окружная дорога в Вене была не просто великолепным архитектурным ансамблем, а неким подобием музея под открытым небом, где «выставлялось» зодчество Австро-Венгерской империи. Ориентация Гитлера на эти объекты является не случайной. Как-то он заявил своему окружению: «Берлин – крупный город, но не мировой город. Посмотрите на Париж, самый красивый город в мире! Или даже Вену! Это города со своим лицом. А Берлин не более чем беспорядочное скопление зданий. Нам надо превзойти Париж и Вену». Большая ось «север – юг» должна была стать имперским объектом, где могло пройти празднование победы стремившейся к мировому господству Германии. Предполагалось, что вдоль это оси будут выставлены «боевые трофеи», которые рейх получил бы в боях с поверженными европейскими странами. Впрочем, здесь было запланировано также строительство представительств крупнейших немецких предприятий и промышленных концернов. Так, например, на большой оси намечалось возвести:

– новый дом концерна АЭГ по проекту Петера Беренса. Проект был откровенно слабый, так как архитектор планировал вернуться к своим прежним «героическим» архитектурным идеям;

– высотное здание концерна ИГ-Фарбен (проект архитекторов Пауля Мебеса и Пауля Эммериха) с несколькими внутренними дворами;

– представительство «АГФА» (архитектор – Готтхольд Нестлер).

Ось «север-юг». Наверху виден «зал конгрессов» («купольный дворец»)

Здесь же должны были быть построены превосходные универсальные магазины, рестораны, кафе, кинотеатры, а также сооружения, которые в документах именовались «культурными и национальными памятниками». Большинство из них должно было находиться на обновленной Прахтштрассе. В самом центре оси, на так называемой «Большой площади», должны были возведены парадные здание, близ которых планировалось установить памятники погибшим солдатам вермахта и ветеранам партии. На Парижской площади близ Бранденбургских ворот должны были возникнуть сооружения «Организации Тодта». Их планировалось возвести на месте дворца промышленного магната Фрица Фридлендера. Эта новостройка (архитектор – Фридрих Таммс) так и не была закончена. Частично возведенные стены были разрушены в годы войны. В этом же районе предполагалось построить «министерский квартал». Здесь должны были располагаться здания многочисленных имперских министерств: колониального, экономического, финансового, транспортного, юстиции, внутренних дел и Министерства пропаганды. Однако эта идея так и осталась идей, она не была развита даже до уровня проекта. На этом фоне весьма странными кажутся предложения создать на Парижской площади и на «музейном островке» около Бранденбургских ворот Дом пива и Музей мировой войны.

Здание Имперского министерства авиации

Наибольшие амбиции при перепланировке Берлина проявил Герман Геринг, который всегда был склонен к роскоши и почитанию. Его не устраивало, что на оси будет присутствовать только здание Имперского министерства авиации. Он настоял, чтобы здесь же был построен его личный дворец, который официально должен был именоваться «ведомством рейхсмаршала Геринга». Тщеславие Геринга было настолько велико, что он даже настоял на том, чтобы ему возвели часть фасада этого дворца в масштабе 1:1! Это должен был быть не единственный дворец, находивший на большой оси. Здесь по проекту Альберта Шпеера следовало возвести Дворец фюрера, который в обиходе назвался не иначе, как «королевский дворец Гитлера». Здание дворца по своей форме весьма напоминало новую Имперскую канцелярию, строительство которой закончилось в 1939 году. Здание дворца должно было возвышаться напротив старого Рейхстага. Последний проект этого объекта Альберт Шпеер показал Гитлеру в 1942 году. Он являл собой трехэтажный корпус, по центру которого располагался массивный портал – по своему стилю это напоминало прусский классицизм. По бокам от портала должны были находиться два симметричных крыла, украшенные колоннами. По верхнему этажу над колоннами намеревались проложить небольшой портик. Над входом во дворец был запланирован балкон. Судя по всему, Гитлер намеревался произносить с него речи. Ризалит, выступавший за линию фасада, должен был быть украшен имперским орлом. В этом проекте обнаруживались все черты дворца периода абсолютизма. Впрочем, нечто похожее можно было найти не только в прусской, но и римской истории. Гитлер никогда не стеснялся выражать свою волю к новым просторным помещениям. Так было в случае со строительством новой Имперской канцелярии, так было и с проектом «дворца рейхсканцлера». Пребывая в здании старой канцелярии на Вильгельмштрассе, он не раз жаловался приближенным, что не мог находиться в помещениях, «напоминающих коробку для сигар», так как они «являлись недостойными государственного деятеля его масштаба». Словно вторя этим словам, Геббельс как-то записал в своем дневнике: «Так не может продолжаться. Рейхсканцлер живет подобно разорившемуся дворянину, хотя владеет всей Европой».

Взгляд на модель «министерского квартала»

Альберт Шпеер, желая угодить Гитлеру, даже выступил с инициативой снести старое здание Рейхстага, построенное по проекту Пауля Валло в 1884–1894 годах. Пострадавшее от пожара 1933 года, строение предполагалось заменить на «Великогерманский рейхстаг», спроектированный Альбертом Шпеером и Вальдемаром Бринкманом. Однако в этом начинании он не нашел поддержки фюрера. Неожиданно для себя Шпеер обнаружил, что Гитлеру нравился старый Рейхстаг. Впрочем, тот не предполагал использовать его в качестве парламента, а употребить для «общественных нужд». Относительно нового предназначения Рейхстага Гитлер не любил распространяться, но однажды он все-таки решил быть откровенным на эту тему. Он заявил Шпееру: ««В старом помещении мы можем разместить читальные залы и комнаты для депутатов. Я не возражаю против размещения библиотеки в зале пленарных заседаний». В любом случае осуществление всех этих градостроительных планов должно было привести с одной стороны, к «музеезации» немецкой столицы (чего, к счастью не произошло), с другой стороны, к превращению немецкой столицы в воплощение метрополии. Это намерение становилось все более и более явственным по мере укрепления имперского характера Третьего рейха. Если рассмотреть все эти планы по отдельности, то они полностью соответствовали стандартному представлению о том, что «архитектура и градостроительство были низведены до уровня размещения осей, площадей и корпусов зданий». Если приблизительно до 1937 года подобная планировка имела хотя бы какое-то градостроительное значение, то после 1939 года строительство большой оси было продиктовано исключительно идеологическими соображениями, что придавало этому объекту мемориальный характер.

Макет здания Имперского министерства почты

Предписанием Альберта Шпеера как генерального строительного инспектора от 28 апреля 1939 года были созданы предпосылки для реорганизации пространства вокруг Бранденбургских ворот. Однако действительное проектирование началось только в 1942 году – это задание было поручено архитектору Конраду Даммайеру. Представленное в 1943 году готовое решение проекта предусматривало снос находившихся близ ворот зданий, что должно было придать эффектность двум новым строениям. «Вследствие этого преобразования будет получено достаточно места для нормализации транспортного движения, которое ранее здесь было сдержано. Предстоящее строительство колонны Победы позволит Бранденбургским воротам выглядеть более выгодно на фоне близлежащих сооружений. Они превратятся в остров, вокруг которого будет идти транспортное движение». В планах перестройки предусматривалось, что с двух сторон от ворот будут возведены два здания, в которых расположатся ведомства «Организации Тодта». Являясь совершенно симметричными сооружениями, они должны были превратиться во «флигели» Бранденбургских ворот.

На пересечении Постдаммерштрассе и оси «север – юг» должна была возникнуть площадь, которая чаще всего называлась «Круглой». Работы в этом районе начались еще в 1938 году. В основном они заключались в сносе зданий, которые некогда принадлежали евреям. Осуществление этого проекта началось в такой спешке, что даже некоторые из чинов Имперского министерства экономики считали его в высшей мере рискованным. Возмущение было настолько большим, что статс-секретарь Герман Эссер даже решился направить официальный протест в Имперскую канцелярию. Однако Шпеер обратился напрямую к Гитлеру с просьбой оказать давление на городские власти, дабы те в кратчайшие сроки разрешили закончить снос домов. Подобная поспешность объяснялась еще и тем, что Шпеер не хотел создавать «ненужных» прецедентов, так как Имперское министерство авиации уже успело «зарезервировать» за собой отдельные земельные участки.

Круглая площадь

Круглая площадь предназначалась для магазинов, деловых и административных зданий, принадлежавших крупных коммерческих структурам и торговым предприятиям. В центре площади должен был разместиться круглый фонтан, посредине которого находилась бы квадрига с немецким Аполлоном. Эту скульптурную группу в два человеческих роста поручили вылепить Арно Брекеру. Кроме того, этот скульптор планировал создать шесть женских статуй, которые выступали бы в роли муз-покровительниц. Четыре мощных фонтанных прожектора должны были освещать по ночам это сооружение различными цветами. Размеры площади должны были соответствовать ширине оси «север – юг». Диаметр Круглой площади должен был составлять 210 метров. Сама структура площади выглядела следующим образом: 32,5 метра – проезжая часть, 3 метра – велосипедная дорожка, 17 метров – тротуар. Проезжая часть задумывалась как трехполосная дорога для движения автомобильного транспорта. На сохранившихся проектах видно, что Круглая площадь выглядела несколько пустынной, так как здесь не планировалось разбивать скверов и делать каких-либо зеленых насаждений.

Хотя на Круглой площади не намечалось строить здание по проектам Альберта Шпеера, его все-таки можно считать автором данного объекта, так как он как генеральный строительный инспектор не только курировал все работы, но и утверждал проект площади, в значительной мере предопределив ее облик. 14 июня 1938 года состоялась закладка первого здания на площади, которым должен был стать Дом немецкого туризма. Это сооружение не было достроено, впрочем, равно как и все остальные шесть зданий, находившихся на площади. Руины филармонии, Государственной библиотеки и Национальной галереи были окончательно снесены в 1963 году. Здания на Круглой площади должны были носить официально-представительский характер, но это не мешало в качестве заказчиков выступать самым различным структурам. В этом месте должен был быть построен кино-дворец студии «УФА» (архитекторы – Тео Дирксмайеер и Ганс Флер), «Товарищеский дом» вермахта (архитектор – Вильгельм Крайс), заказчиком которого выступило Верховное командование вермахта. Кроме того, был предусмотрены Дом товарищества немецких художников, Дом немецких техников, представительство земли Тюрингия (Дом Тюрингии, архитектор – Герман Гизлер), который возводился по заказу гауляйтера Фрица Заукеля, а также упоминавшийся выше Дом немецкого туризма, владельцем которого должна была стать по поручению «Немецкого трудового фронта» «Сила через радость». Наконец, архитектурный комплекс Круглой площади завершал здание «Штутгартского страхового союза» (архитекторы – Карл Вах и Генрих Росскоттен).

«Дом немецкого туризма» на Круглой площади (1938)

Здания на Круглой площади должны были быть строго унифицированными. Их высота д составляла 24,35 метра. У всех сооружений первый этаж предполагалось оформить аркадными перекрытиями, причем они должны были не фронтально примыкать к строениям, а как бы углубляться внутрь площади. Геометрическая точность и единая высота зданий должны были привести к тому, что Круглая площадь через четное количество осей фасадов при одинаковом количестве этажей зданий превращалась в совершенно симметричный (почти зеркальный) объект. Единственное, что придавало ей разнообразия, была рекламная стена кинодворца, которая бы сразу привлекала к себе внимание благодаря ярким вывескам. В дальнейшем происходила детализация фасадов первого этажа («piano nobile»), на котором непременно должны были быть высокие полукруглые окна.

Модель берлинского аэропорта Темпельхоф

Вдоль Шпрее предполагалось отстроить целый музейный район, который привел бы к значительным изменениям не только в историческом центре Берлина, но и на известном «музейном островке». Поскольку «островок» уже был полностью застроен, то Вильгельм Крайз разработал план, согласно которому на противоположном берегу Шпрее, непосредственно напротив «островка», планировалось возвести шесть новых музеев. Вертикально впадающий в Шпрее «Медный канал» становился новой осью музейного городка. При этом Крайз предполагал использовать возникшее в 1930 году здание Пергамского музея, которое было построено по проекту Альфреда Месселя. На северном берегу Шпрее должны были возникнуть следующие музеи: собрание египетских, исламских и переднеазиатских коллекций, Музей XIX века, Германский национальный музей, Музей мировой войны и Музей расы (этнографический музей). Они должны были занимать территорию от Фридрихштрассе до Ораниенбургской улицы. При планировании Вильгельм Крайз предложил придать трем музеям (азиатскому, германскому и XIX века) стилевое оформление, которое несколько отличалось от привычного для музейных зданий. Собрание египетских и исламских коллекций являло собой, по замыслу Крайза, монументальный корпус с пилонами и терракотовыми элементами оформления, что, по идее архитектора, должно было придать ему вид древнего восточного дворца. В случае с Германским национальным музеем Крайз прибег к образцам французской архитектуры эпохи революции, которым было придано дорийское оформление. Музей XIX века являл собой вытянутый корпус, стены которого были оформлены грубо обтесанным камнем. Кроме того, он должен был приковывать к себе внимание благодаря 90-метровой колокольне. Этот комплекс весьма напоминал по своему виду Национал-социалистическое строительное училище в Штутгарте. На южном берегу Шпрее, напротив этих трех музеев, должен был возникнуть новый этнографический музей (архитектор – Ганс Дустман), который, по предложению Альфреда Розенберга, был заранее переименован в Музей расы.

Близ уже построенной Имперской спортивной площадки и строений Олимпийской деревни, которые в 1934–1936 годах по проекту Вернера Марха были возведены в Шарлоттенбурге, в декабре 1937 года произошла закладка университетского городка. Сразу же надо оговориться, что этот проект никогда не был реализован. В конкурсе на лучший проект университетского городка принимало участие приблизительно 700 архитекторов со всего света. Конкурсная комиссия не решилась кому-то одному присудить первый приз – она выбрала 20 лучших проектов. В данном случае объявленный конкурс был не только частью запланированной перепланировки имперской столицы, но и удобным поводом, чтобы начать поиск новых имен среди архитекторов, которые могли быть привлечены к грандиозной перекройке Берлина. Проведение конкурса на лучшее архитектурное решение университетского городка являлось идеальным поводом для подобных поисков, которые могли проходить без особого привлечения внимания публики.

Еще во времена Веймарской республики Вернер Марх и его отец Отто Марх получили заказ на проектирование Немецкого института физического воспитания и так называемых «немецкого стадиона» и «немецкого спортивного форума». Предложенные проекты фактически предвосхищали Имперскую спортивную площадку, которая была построена уже по заказу национал-социалистов. Еще до прихода Гитлера к власти становилось очевидным, что монументальность должна быть отличительной чертой новой архитектуры. Кроме того, еще во времена Веймара планировалось украсить эти сооружения пластикой и изваяниями, которые по своему стилю весьма напоминали национал-социалистические скульптуры Альбикера, Брекера, Меллера, Кольбе, Вампера, Торака, Вакерле. Помимо этого Вернер Марх спроектировал по аналогу тинг-площадок «трибуну Дитриха Эккарта» (ныне Лесная сцена). Несмотря на то что она была вписана в систему олимпийских объектов, ее форма очевидно говорила об образцах в стиле тинг.

Модель здания «башни» Верховного командования сухопутных войск Германии (арх. Вильгельм Крайз)

Независимо от всех этих проектов и приготовлений 27 ноября 1937 года в северной части Грюневальда (так называемая «Чертова гора») Гитлер заложил здание военно-технического факультета (проект Ганса Мальвица). Далее должны были последовать Немецкая академия изучения проблем авиации, Управление военной геодезии, Имперское бюро по выдаче патентов, еще несколько научно-исследовательских институтов, которые вместе должны были явить единый комплекс Военной академии.

Близ терм, которые по проекту Цезаря Пиннау (автор внутреннего дизайна новой Имперской канцелярии и архитектор здания японского консульства) должны были возникнуть у «Южного вокзала», планировалось возвести так называемый «Городской форум». Это уравновешивало ось «север – юг», так как у Северного вокзала планировалось построить здание новой ратуши. Подобное решение позволяло хоть как-то справиться с явным недостатком общественных сооружений на схематичном проекте Альберта Шпеера. Это является еще одним доказательством того, что геометричность и симметричность были отличительными чертами «официальной» архитектуры Третьего рейха. Они как бы являлись иллюстрацией к теории Зигфрида Кракауэра об «орнаменте масс». Эту мысль косвенно подтверждал и сам Альберт Шпеер, который многие годы спустя вспоминал о том, что его в первую очередь интересовала красота городского орнамента.

В центре этого орнамента должно было располагаться здание, которое по своим масштабам могло затмить любую постройку мира. Речь идет о «зале конгрессов», или «купольном дворце». Если Берлин планировался как центр новой мировой империи, то «Зал конгрессов» должен был стать самым главным зданием столицы рейха. Поэтому не будет преувеличением сказать, что Гитлер планировал построить не просто очередное сооружение для проведения партийных мероприятий, а здание, которое бы превратило «Берлинскую ось» в «ось мира», став неким новым полюсом, приковавшим к себе внимание всего света. Купол «зала конгрессов» даже в первоначальных проектах должен был быть в пятьдесят раз больше, чем купол Рейхстага. Шпеер планировал это сооружение в течение нескольких лет: если первые эскизы были показаны им Гитлеру весной 1937 года, то первый детализированный макет размером 3×3 метра был создан только в 1939 году. Тогда же были построены макеты внутренних интерьеров «зала конгрессов». Все они были разборными, а потому у них можно было вытащить дно и, наклонившись, чтобы низший уровень проходил на уровне глаз, попытаться себе представить, какое впечатление они будут производить в будущем. Это было одним из любимых занятий Гитлера. Как сообщал в своих мемуарах Альберт Шпеер, «Гитлер никогда не упускал случая подольше постоять у этих макетов, впадая в своего рода мечтательный транс».

Макет «купольного дворца»

Показательным было то, что величайшее из всех когда-либо задуманных зданий мира внутри состояло из одного-единственного помещения, которое должно было без проблем вмещать 150–180 тысяч человек. Именно в «зале конгрессов» предполагалось проводить самые пафосные и торжественные партийные церемонии. Несмотря на то что Гитлер никогда не скрывал своего скептического отношения к мистическим доктринам, которых придерживались Генрих Гиммлер и Альфред Розенберг, в данном случае, вне всякого сомнения, речь шла о культовом строении. Одержи победу Германия во Второй мировой войне, и этот архитектурный исполин на долгие столетия стал бы центром преклонения, приобретя многократно большее значение, чем для католиков имеет собор Святого Петра в Риме. Многие современники отмечали, что не будь у этого здания культового предназначения, то едва ли можно было бы объяснить фанатизм Гитлера, с которым он постоянно увеличивал потенциальные расходы на строительство «купольного замка». Внутреннее пространство «зала конгрессов» должно было вызывать оцепенение у всех, попавших в «главное здание мира». Внутренняя ротонда имела в своем диаметре 250 метров. Приблизительно на высоте 220 метров можно было увидеть завершение колоссального свода, который начинал свое закругление по параболе на высоте 98 метров над уровнем пола. Альберт Шпеер никогда не скрывал, что образцами при проектировании этого здания служили римский Пантеон и собор Святого Петра; хотя бы в силу этих причин он постоянно сравнивал «Зал конгрессов» с этими строениями: «Прообразом для нас в известной мере служил римский Пантеон. Берлинский купол должен был также сохранить в своей вершине круглое отверстие для света; уже только оно имело бы поперечник в 46 метров и тем самым превосходило бы размеры всего купола Пантеона (43 метра) и собора Петра (44 метра). Кубатура зала должна была бы быть в 17 раз больше объема собора Петра».

Внутренний интерьер «зала конгрессов» в соответствии с канонами «официальной» национал-социалистической архитектуры был задуман весьма непритязательным. В данном случае ставка делалась не на богатство отделки, а на монументальность форм, наличествующих во внутреннем пространстве. Вокруг круглого основания диаметром 140 метров должны были быть сооружены трехъярусные трибуны, которые бы ступенями поднимались на высоту 30 метров. Их должны были обрамлять 100 прямоугольных мраморных колонн высотой 24 метров, которые в проектах расступались у ниши, созданной напротив входа в «купольный замок». Нишу размером 15×28 метров предполагалось украсить золотой мозаикой, что отсылало данное сооружение к оформлению немецкого павильона в Париже, где золотой мозаикой было украшено пространство между колоннами «выставочной башни». Альберт Шпеер полагал, что это были единственные сооружения в «зале конгрессов», которые по своим размерам хоть как-то соответствовали росту человека. На фоне «золотой ниши» должен был быть возведен 14-метровый мраморный постамент с восседавшим на нем имперским орлом со свастикой в лапах, которая была увита дубовыми ветками. Это был символ неограниченной власти – именно под этим орлом должно было располагаться место для фюрера, который должен был делать свои заявления и обращаться с речами к мировой империи. Шпеер всеми доступными средствами пытался подчеркнуть значимость этого места.

Однако это было не самой простой задачей. Как вспоминал архитектор, «тут-то и давали себя знать издержки архитектуры, выходившие за рамки всяких разумных масштабов: Гитлер исчезал в ней, растворялся до оптического нуля – его было очень сложно заметить».

Снаружи купол «зала конгрессов», обшитый медными пластинами, должен был походить на исполинскую гору. В некоторой степени можно даже говорить о символике вулкана, так как купол предполагалось увенчать большим застекленным фонарем, созданным из легких металлических конструкций. На фонаре должен был сидеть еще один имперский орел. Чтобы хоть как-то облегчить восприятие этого титанического свода, Шпеер запланировал создать у основания купола колоннаду, в которой каждая из колонн должна была иметь высоту 20 метров. На самом деле с расстояния эти колонны выглядели бы всего лишь венчиком, который на большой высоте охватывал по периметру основание «зеленого купола». Шпеер не терял надежды на то, что рельефность этого украшения придаст купольной крыше масштабы, доступные человеческому взгляду. Однако эти надежды были напрасными. Зеленая гора купола громоздилась бы на глыбе светлого гранита, имевшей размеры 315 метров (длина) и 74 метра (высота). Чтобы придать этому зданию впечатление архитектурного сооружения Шпеер спроектировал тщательно проработанный фриз, по четыре связанные колонны с каннелюрами на каждом из четырех углов и выдвинутый в направлении площади портик. По бокам от портика должны были быть установлены две пятнадцатиметровые статуи. Их наброски были сделаны Гитлером. Это были две аллегории. На одной стороне должно было находить изваяние Атланта, на плечах которого покоился небесный свод. Другое изваяние должно было изображать Телусс, которая держала земной шар. Небосвод и земной шар планировалось покрыть эмалью, в то время как изображение звезд и контуры континентов выделить золотом. Это были еще одни символы притязаний на мировое господство, хотя и облеченные в традиционную мифологическую форму.

Проект «купольного дворца» в сравнении с Бранденбургскими воротами и зданием Рейхстага

С трех сторон «Зал конгрессов» планировалось окружить водными сооружениями, которые, давая зеркальные эффекты, усиливали бы впечатление, производимое и без того титаническим зданием. Для этих целей планировалось расширить реку Шпрее до размеров озера. Впрочем, в данном случае баржам и судам, которые ходили по реке, приходилось бы обходить «площадь Адольфа Гитлера» по двум специальным каналам, проложенным через тоннели по бокам от «купольного дворца».

На первый взгляд могло показаться, что строительство подобного исполина было не просто безумной фантазией, а некоей технической утопией, которую едва ли когда-то можно было претворить в жизнь. Однако Альберт Шпеер в своих мемуарах отмечал: «Купольный дворец ни в коем случае не являлся продуктом вооружения, не имеющим шансов на осуществление». И далее: «Наши планы не могли быть причислены к тем тоже помпезным и превосходящим всякое воображение фантазиям, которыми развлекались, например, французские архитекторы Клод Николя Леду и Этьен Л. Булле, создавшие эскизы памятников, которые должны были изображать оплакивание империи Бурбонов и апофеоз революции, и не помышлявшие об их воплощении. В своих замыслах они оперировали величинами, не уступавшими гитлеровским».

Проект «дворца фюрера»

О реальности данных планов говорит хотя бы тот факт, что в районе предполагаемого создания «площади Адольфа Гитлер», к которой должен был выходить «Зал конгрессов», были снесены почти все старые здания. По личному требованию Гитлера здесь был оставлен только старый Рейхстаг. Кроме того, были проведены геодезические и геологические изыскания, которые должны были подтвердить возможность строительства таких исполинских сооружений в этом районе. В условиях хронического недостатка финансовых средств, что было весьма характерным в годы войны для многих отраслей, Гитлер отдает приказ истратить миллионы на закупку гранита для облицовки фасада «зала конгрессов». Поскольку немецкого гранита добывалось не очень много, то основная часть закупок производилась в Южной Швеции и Финляндии. Закладка «купольного дворца» была запланирована на 1940 год, однако она так и не состоялась.

Набросок «Большого купольного зала», сделанный Гитлером в 1925–1926 годах

Модель «купольного дворца»

Если говорить о чисто технической стороне строительства «зала конгрессов», то уже в то время немецкие мостостроители могли без особых проблем возвести безопорное перекрытие купола. Более того, согласно расчетам немецких инженеров, купол мог иметь (чисто теоретически) еще большие размеры. Альберт Шпеер хотел использовать новые технологии, то есть обойтись при возведении купола без стальных конструкций. Однако в этом вопросе он не нашел понимания у Гитлера. Фюрер заявил архитектору: ««Ведь может случиться, что в здание попадет авиационная бомба и повредит купол. Как вы себе представляете восстановительные работы при угрозе обвала?» Шпеер был вынужден отступить. А потому по его приказу был заказан специальный стальной каркас, который должен был держать свод купола с внутренней стороны. Подобная утяжеленная конструкция вела к тому, что у подобного исполинского здания должен был быть просто чудовищный фундамент. По приблизительным расчетам бетонная подушка должна была иметь объем 3 миллиона кубических метров! Как видим, для начала строительства «зала конгрессов» не хватало только лишь военной победы Германии, то есть возведение самого большого здания в мире не было проектом, отложенным на далекую перспективу.

Это подтверждается двумя косвенными фактами. Во-первых, столь грандиозное строительство, даже не начавшись, вызвало переполох в Имперском министерстве авиации, которое в том числе курировало вопросы противовоздушной обороны столицы рейха. В этом министерстве постоянно настаивали на том, что новые стройки должны были быть рассредоточены по городу. Это снизило бы потери от возможных бомбовых ударов. Шпеер описывал сложившуюся ситуацию следующим образом: «А тут в центре города и рейха могло вырасти здание, которое будет подниматься над уровнем низких облаков и служить идеальным ориентиром для эскадрилий бомбардировщиков, прямо как нарочито указывая на правительственный центр». Шпеер не мог лично урегулировать эту ситуацию, а потому напрямую обратился к Гитлеру. Тот же был настроен более чем оптимистично: «Геринг заверил меня, что ни один вражеский самолет не прорвется в Германию. Мы не дадим помешать нашим планам».

Внутренний вид «купольного дворца»

Вторым косвенным подтверждением намерения «в самое ближайшее время» начать строительство «зала конгрессов» являлось планирование массовых мероприятий, которые должны были проводиться как в «зале конгрессов», так и на «площади Адольфа Гитлера», расположенной перед ним. Разработка этой специальной программы была поручена Имперскому министерству пропаганды. Весьма показательно, что за нее отвечал не сам Йозеф Геббельс, который после скандала, связанного с чешской актрисой Лидой Бааровой, на время утратил доверие Гитлера, а его заместитель Карл Ханке – весьма честолюбивый функционер, который не оставлял надежд подсидеть своего шефа. В данном случае он поведал Альберту Шпееру, что для того, чтобы заполнить «площадь Адольфа Гитлера» людьми, надо было объявлять «высшую степень пропагандистской мобилизации». Действительно, собрать миллион человек – а именно столько должна была вмещать «площадь Адольфа Гитлера» – даже в тоталитарном государстве было не самой простой задачей.

Модель «купольного дворца»

Несмотря на уверенность большинства партийных бонз, Германия не одержала победы во Второй мировой войне. Как результат, монстр, именуемый «залом конгрессов», не смог унестись своим зеленоватым куполом в заоблачную высь берлинского неба. Разрушенная в ходе ожесточенных боев немецкая столица была восстановлена отнюдь не по проектам Альберта Шпеера. Единственным утешением для немецкого архитектора могли служить сведения о том, что Советский Союз, ставший главным победителем в войне, даже не планировал реализовывать не менее пафосный проект – строительство огромного Дворца Советов, чье здание должна была венчать исполинская статуя Ленина. Гитлер, узнавший о подобных планах Сталина, всегда испытывал плохо скрываемую ревность. Особо его раздражало, что он никак не мог помешать этому строительству, издав какой-нибудь указ или распоряжение. Однако Советскому Союзу, победившему в войне, не потребовалось легитимировать свою победу, возводя «самые большие в мире» представительные здания. А потому советский Дворец Советов, равно как и национал-социалистический «Зал конгрессов», сейчас является не архитектурной реальностью, а лишь проектом, оставшимся в истории.

Проект Дворца Советов, который планировалось возвести в Москве

Ribhegge, Wilhelm. Stadt und Nation in Deutschland vom Mittelalter bis zur Gegenwart: die Entstehung der Zivilgesellschaft aus der Tradition der Städte. Waxmann Verlag, 2002. 119 S.