Судебный процесс неизбежно приблизился к концу, а вместе с ним и вся эта пафосная говорильня. Он ни секунды не сомневался в том, что его осудят. Приговор в письменном виде ему выдали в пятницу, в десять утра, и теперь ему предстояло только ответить на заключительные вопросы репортеров, ожидавших в коридоре, за дверьми окружного суда.

Увидев их в дверном проеме, Микаэль Блумквист на секунду слегка замедлил шаг. Он вовсе не жаждал вступать с ними в дискуссию относительно только что вынесенного ему приговора, но, похоже, от вопросов никуда не деться. И он, как никто другой, понимал, что их непременно зададут и что на них придется отвечать.

«Вот что значит быть преступником, – подумал он. – Вот каково это – находиться по другую сторону микрофона».

Микаэль напрягся, но потом выпрямился и заставил себя улыбнуться. Репортеры улыбнулись в ответ и закивали ему дружелюбно и даже с некоторым смущением.

– Откуда вы? А ну-ка, глянем… «Афтонбладет», «Экспрессен», Телеграфное агентство, телеканал ТВ‑4… А ты откуда?.. А‑а‑а, «Дагенс индустри»[5]. Должно быть, я уже стал знаменитостью, – констатировал он.

– Подкинь-ка нам какую-нибудь утку, Калле Блумквист, – обратился к нему репортер одной из вечерних газет.

Его полное имя было Карл Микаэль Блумквист, и, услышав детскую кличку, он, как всегда, еле сдержался, чтобы не сорваться. Двадцать лет назад, когда ему только исполнилось двадцать три года и он был начинающим журналистом, впервые получившим летнюю временную работу, Микаэль Блумквист неожиданно для самого себя разоблачил банду, которая за два года совершила пять налетов на банки. Судя по почерку этих дерзких преступлений, во всех случаях орудовали одни и те же грабители: они обычно заезжали в маленькие городки и прицельно грабили один или два банка подряд. Преступники использовали латексные маски из диснеевских фильмов, и полицейские, не слишком напрягая свою фантазию, окрестили их бандой Калле Анки[6].

Однако в газетах их именовали Медвежьей бандой, поскольку грабители дважды действовали хладнокровно и жестоко, делали предупредительные выстрелы и угрожали прохожим или просто любопытным, ничуть не боясь причинить вред окружающим.

Шестое нападение они совершили на банк в провинции Эстерётланд в самый разгар лета. Репортер местного радио случайно оказался в банке во время ограбления и отреагировал в полном соответствии с профессиональным кодексом. Как только грабители покинули место преступления, он направился к телефону-автомату и сообщил обо всем в прямом эфире.

Драгану Арманскому стукнуло пятьдесят шесть лет. Он родился в Хорватии. Его отец, армянский еврей, был родом из Белоруссии, а мать – боснийской мусульманкой греческого происхождения. И поскольку она отвечала за его культурное развитие, то, став взрослым, он оказался в той необъятной и неоднородной группе, которую средства массовой информации определяют как мусульман. Миграционная служба, как ни странно, записала его сербом. Судя по паспорту, он имел шведское гражданство, а на фотографии красовалось четырехугольное лицо с массивной челюстью, темной щетиной и седыми висками. Его часто называли арабом, хотя среди его предков не было ни единого араба. Зато все эти генетические мутации давали повод сторонникам расовых теорий считать его представителем низшей расы.

Внешне Арманский смахивал на типичного мелкого мафиозо из американского гангстерского фильма. На самом же деле он не занимался контрабандой наркотиков и не был киллером мафии. Он был одаренным управленцем, который еще в начале 1970‑х годов дебютировал всего лишь как ассистент экономиста охранного предприятия «Милтон секьюрити», а спустя три десятилетия достиг должности исполнительного директора и оперативного управляющего.

Арманский увлекся вопросами безопасности – сначала просто так, от нечего делать, а потом хобби превратилось в профессию, почти маниакальное пристрастие. Он превратил свое увлечение во что-то наподобие увлекательной игры: ему приходилось идентифицировать угрозу, намечать меры предосторожности и постоянно на один шаг опережать врага – промышленных шпионов, шантажистов и казнокрадов. Все началось с того, что Арманский обнаружил, как одного из клиентов провели вокруг пальца. Крупнейшее мошенничество удалось благодаря использованию креативных приемов бухгалтерского учета. Драган сумел вычислить, кто именно из целой команды в двенадцать человек стоял за этим. Даже тридцать лет спустя он помнил, как его удивил сам факт – пренебрежение элементарными мерами безопасности создало идеальные условия для хищения. Так вчерашний усердный счетовод превратился в эксперта по борьбе с экономическими преступлениями. И благодаря его усилиям предприятие совершило качественный рывок в своем развитии.

Через пять лет Арманский оказался в руководстве компании, а еще через десять лет стал исполнительным директором. Конечно, нашлись и те, кто противодействовал его карьерному росту. Но потом противникам пришлось смириться. За годы его работы «Милтон секьюрити» превратилось в одно из самых компетентных и авторитетных охранных предприятий Швеции.

Эрика Бергер удивленно вскинула брови, когда ближе к концу рабочего дня в редакции возник основательно продрогший Микаэль Блумквист. Редакция «Миллениума» располагалась прямо в самой середине Гётгатан, на офисном этаже, над помещениями «Гринписа». С «Миллениума» явно требовали завышенную арендную плату, но Эрика, Микаэль и Кристер все-таки дружно держались за этот офис.

Эрика взглянула на часы. Еще только десять минут шестого, а тьма уже давно укутала Стокгольм. Она ждала Микаэля ближе к обеду.

– Прости, – произнес он, прежде чем она успела что-либо сказать. – Меня настолько потряс этот суд, что мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я долго бесцельно шатался и обо всем размышлял.

– Я услышала решение суда по радио. Звонила «Та, с канала ТВ‑4»; ей хотелось, чтобы я прокомментировала эти события.

– А ты что сказала?

– Как мы и договаривались! Я сказала, что нам надо сперва ознакомиться с текстом приговора, а уж потом мы сможем высказываться. То есть я ничего не сказала. Но все же настаиваю: это порочная стратегия. Мы будем выглядеть как проигравшая сторона и потеряем поддержку в прессе. А ты наверняка попадешь в вечерние сводки телевизионных новостей…

Блумквист кивнул. У него был потерянный вид.

– Ну и как ты себя чувствуешь?

Микаэль пожал плечами и опустился в свое любимое кресло, у окна, в кабинете Эрики. Ее кабинет выглядел по-спартански аскетично: письменный стол, вместительные книжные стеллажи и практичная офисная мебель. Все покупалось в магазине «ИКЕА», за исключением двух комфортабельных экстравагантных кресел и столика у стены. («Они соответствуют моему воспитанию», – обычно шутила Эрика.) Часто она читала, сидя в кресле и поджав под себя ноги.

Микаэль посмотрел вниз, на Гётгатан, – в темноте маячили силуэты прохожих. Рождественский ажиотаж набирал обороты.

– Конечно, пройдет и это, – сказал он. – Но я не могу избавиться от чувства, будто мне выдали по полной программе.

– Да, я тебя понимаю. Нам всем изрядно досталось. Даже Янне Дальман сегодня ушел домой пораньше.

– Наверняка он не согласен с решением суда.

– Ты его знаешь, он ведь далеко не оптимист.

Микаэль покачал головой. Янне Дальман работал ответственным секретарем в «Миллениуме» вот уже девять месяцев, и появился он как раз в самом начале дела Веннерстрёма. Редакция переживала не самые лучшие времена. Микаэль пытался припомнить, почему они с Эрикой решили принять его на работу. Они считали, что у Янне высокий профессиональный уровень, – он уже успел поработать в Телеграфном агентстве, в вечерних газетах и в программе новостей на радио. Однако ему не хватало бойцовских качеств. За прошедший год Микаэлю не раз пришлось сожалеть о том, что они взяли к себе Дальмана: тот все видел в самых мрачных тонах, и порой это очень раздражало.

– Что слышно от Кристера? – спросил Микаэль, все еще глядя на улицу.

Кристер Мальм занимался в «Миллениуме» художественным оформлением и версткой. Вместе с Эрикой и Микаэлем он являлся совладельцем журнала, но сейчас находился со своим бойфрендом за границей.

– Звонил. Просил передавать приветы.

– Теперь ему придется взять на себя обязанности ответственного редактора.

– Ладно тебе, Микке. Как ответственный редактор, ты должен быть готов к тому, что время от времени будешь получать щелбаны. Это – часть твоих повседневных обязанностей.

– Согласен. Но теперь выходит, что я и автор текста, и ответственный редактор журнала, который этот текст опубликовал. Это все меняет. Я не могу судить здраво.

Эрика Бергер почувствовала, что тревога, которая не покидала ее весь день, нарастает. Накануне судебных слушаний Микаэль Блумквист и так, мягко говоря, был не в лучшем настроении, однако он не казался ей таким мрачным и потерянным, как сейчас, когда потерпел фиаско. Эрика обошла письменный стол, уселась на колени к Блумквисту и обняла за шею.

– Послушай, Микаэль. Мы оба с тобой абсолютно точно знаем, как все это произошло. Я так же ответственна, как и ты. Просто нужно переждать, пока шторм уляжется.

– Да что тут пережидать-то? Этим приговором меня буквально казнили. Мне нельзя оставаться ответственным редактором «Миллениума». Нужно спасать репутацию журнала, и мы должны свести потери к минимуму. И ты понимаешь это не хуже меня.

– Я не позволю тебе взвалить на себя всю вину. Неужели за все эти годы ты так меня и не раскусил?

– Я прекрасно тебя раскусил, Рикки. Ты чересчур лояльна к своим сотрудникам. Будь твоя воля, ты бы сцепилась с адвокатами Веннерстрёма и дралась бы до потери пульса. Но нам надо быть мудрее.

– По-твоему, это мудро – бросить сейчас «Миллениум» и сделать вид, что я тебя выгнала?

– Мы уже сотни раз обсуждали это. Теперь только ты сможешь спасти «Миллениум». Кристер – парень что надо, но без хватки; он дока по части иллюстраций и верстки, но в битве с миллиардерами ему не сдюжить. Мне придется на время покинуть «Миллениум» – и как редактору и журналисту, и как члену правления. Моя доля перейдет к тебе. Веннерстрём в курсе, что я знаю о нем все, и он попытается прихлопнуть журнал, пока я нахожусь рядом с «Миллениумом». Такая борьба нам не по силам.

– А почему бы нам не выступить с публикацией о том, что произошло? Или – или!

– Потому что мы ни черта не сможем доказать и потому что я утратил доверие. Этот раунд выиграл Веннерстрём. Все позади, забудь.

– Хорошо, допустим, ты уйдешь отсюда. А что ты будешь делать?

– Мне просто нужен тайм-аут. Я совершенно измотан. Мне надо прийти в себя, а там посмотрим.

Эрика обняла Микаэля и крепко прижала его голову к своей груди. Несколько минут они сидели молча.

– Хочешь, я сегодня побуду с тобой? – спросила она.

Блумквист кивнул.

– Хорошо. Я уже позвонила Грегеру и сказала, что переночую у тебя.

На выходные Эрика осталась у Микаэля. Постель они покидали в основном лишь для того, чтобы сбегать в туалет и приготовить поесть. Но занимались они не только любовью. Часами лежали, обсуждая будущее, оценивали разные варианты, взвешивали свои возможности и шансы. В понедельник, как только рассвело и наступил канун Сочельника, Эрика поцеловала его, попрощалась до следующего раза – и отправилась домой, к мужу.

Впервые за то время, пока Хенрик Вангер произносил свой монолог, ему удалось шокировать Микаэля. Блумквисту даже пришлось дважды просить собеседника повторить одно и то же, чтобы убедиться, что он не ослышался. Ни в одном из прочитанных им материалов не было даже намека на то, что в семействе Вангеров было совершено убийство.

– Это случилось двадцать второго сентября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Харриет исполнилось шестнадцать лет, и она только перешла во второй класс гимназии. Та суббота стала самым черным днем в моей жизни. Я перебирал весь ход событий столько раз, что могу по минутам восстановить все, что произошло в тот день. Все, кроме самого главного.

Он махнул рукой.

– Именно здесь, в этом доме, собрались тогда мои родственники – во всяком случае, большинство из них. Совладельцы концерна «Вангер» ежегодно встречались на званом обеде, чтобы обсудить положение дел семьи. Я их просто ненавидел. Эта традиция восходила еще к моему дедушке, и со временем семейные обеды превратились в унылое времяпрепровождение. А в восьмидесятых годах Мартин решил, что все обсуждения, связанные с делами концерна, должны вестись исключительно на заседаниях правления или на собраниях акционеров, и отменил эти обеды. Пожалуй, это самое удачное из всех принятых им решений. Так что уже двадцать лет как наше семейство не устраивает подобных мероприятий.

– Вы сказали, что Харриет убили…

– Не торопи меня, обо всем по порядку. Итак, это была суббота, День детей, и спортивный клуб в Хедестаде устроил праздник – карнавальное шествие для детей. Харриет тоже отправилась в город с одноклассниками, чтобы посмотреть на праздничное шествие. Она вернулась в Хедебю сразу после двух часов дня. А к пяти часам она вместе с остальной молодежью нашей семьи собиралась прийти на обед.

Хенрик Вангер встал и, подойдя к окну, жестом подозвал к себе Микаэля:

– Посмотри туда. Через несколько минут после возвращения Харриет, в четырнадцать пятнадцать, там, на мосту, случилась беда. Водитель по имени Густав Аронссон, брат крестьянина из Эстергорда – это усадьба на краю острова Хедебю, – заворачивал на мост и столкнулся с автоцистерной, направлявшейся сюда с мазутом. По какой причине произошло лобовое столкновение, так до сих пор и осталось неясным до конца – никаких видимых причин, обзор был стопроцентный. Но оба водителя превысили скорость, и то, что могло бы стать ерундовым дорожно-транспортным происшествием, обернулось катастрофой. Скорее всего, водитель автоцистерны в попытке избежать столкновения инстинктивно резко вывернул руль. Он въехал в перила, и цистерна, завалившись набок, нависла над краем моста. В нее, словно пика, вонзился металлический столб, и из цистерны забил горючий мазут. Густав Аронссон сидел в это время, наглухо заклиненный в своей машине, и орал от страшной боли. Водитель автоцистерны тоже пострадал, однако выбрался наружу самостоятельно.

Хенрик Вангер ненадолго задумался и сел обратно.

– Но Харриет это несчастье обошло стороной. Хотя оно и сыграло крайне важную роль. Когда подоспевшая публика начала помогать пострадавшим, возник страшный кавардак. Угроза пожара была неминуема, и людей охватила паника. Начали прибывать полиция, «Скорая помощь», служба спасения, пожарные, пресса и просто зеваки. Разумеется, все собрались с материковой стороны. А здесь, со стороны острова, мы пытались извлечь Аронссона из покореженной машины, но это оказалось дьявольски тяжело. Его накрепко зажало, и он получил серьезные ранения.

Мы пытались вытащить его своими силами, но бесполезно – кабину следовало разрезать или распилить. Однако подобные действия были исключены, – мы находились посреди огромной лужи мазута, рядом с перевернутой цистерной. Если бы вспыхнула хоть одна искра и цистерна взорвалась, все погибли бы. А еще учти, помощь с материковой стороны подоспела не скоро: ведь грузовик перекрыл мост, а перелезать через цистерну – все равно что прыгать через бомбу.

Микаэля не оставляло ощущение, что рассказ Вангера отрепетирован и что он хочет его заинтриговать. Однако журналист не мог не признать, что Хенрик – великолепный рассказчик и может увлечь кого угодно. И он все еще не имел ни малейшего представления о том, чем эта история может закончиться.

– Следует подчеркнуть, что следующие сутки после аварии мост был закрыт. Только к вечеру воскресенья удалось откачать разлитое топливо, отогнать автоцистерну и возобновить движение на мосту. На протяжении почти двадцати четырех часов остров Хедебю был фактически отрезан от внешнего мира. Перебраться на материк можно было только на пожарном катере, который спустили на воду, чтобы перевозить людей от лодочной пристани на этой стороне в старую рыболовецкую гавань возле церкви. Несколько часов катер использовали только спасатели. А частных лиц начали перевозить лишь в субботу, поздно вечером. Понимаешь, что это значит?

Микаэль кивнул.

– Вероятно, то, что случилось с Харриет, произошло именно здесь, на острове. Круг подозреваемых ограничивается теми, кто находился тут. Так что предстоит разгадать тайну запертой комнаты. Только вместо комнаты будет остров…

Хенрик Вангер усмехнулся.

– Микаэль, ты даже не представляешь себе, насколько ты прав. Я тоже читал романы Дороти Сэйерс[52]. Но ближе к фактам. Итак, Харриет прибыла сюда, на остров, примерно в десять минут третьего. Всего в этот день сюда приехали около сорока гостей, включая детей и неофициальных жен и мужей. Вместе с персоналом и постоянными жителями здесь или поблизости от усадьбы находились шестьдесят четыре человека. И некоторые из них устраивались в близлежащих домах или гостевых комнатах, чтобы переночевать.

Некогда Харриет жила в доме через дорогу, но, как я уже говорил, ее родители, Готфрид и Изабелла, вели беспорядочный образ жизни. Я не мог видеть, как она страдает. Харриет не могла нормально учиться, и в шестьдесят четвертом году, когда ей исполнилось четырнадцать лет, я разрешил ей переехать ко мне, в этот дом. Изабелла сразу сняла с себя всякую ответственность за свою дочь. Харриет поселилась в комнате наверху, где и обитала последние два года. Так что именно сюда она и пришла в тот день. Мы знаем, что Харриет встретилась с Харальдом Вангером – одним из моих старших братьев – и обменялась с ним парой фраз. Потом поднялась сюда, в мой кабинет, поздоровалась и сказала, что хочет со мною поговорить. В тот момент у меня сидели другие члены семьи, и я не мог уделить ей внимание. Однако для нее этот разговор был явно очень важен, и я пообещал позже зайти к ней. Она кивнула и вышла через эту дверь. С тех пор я ее больше не видел. Буквально через минуту на мосту раздался грохот, и в связи с этим несчастьем пришлось отменить все наши планы.

– Но как же она погибла?

– Не спеши. Все гораздо сложнее, чем тебе кажется, и мне необходимо придерживаться хронологического порядка. Когда столкнулись машины, все побросали свои дела и кинулись к месту происшествия. Я решил взять руководство на себя и все последующее время был очень занят. Мы знаем, что Харриет тоже спускалась к мосту – ее там видели, – но из-за опасности взрыва я велел всем, кто не участвовал в извлечении Аронссона из разбитой машины, уходить. Так что на месте катастрофы нас осталось пятеро: я и мой брат Харальд, Магнус Нильссон – дворник из моей усадьбы, рабочий с лесопилки Сикстен Нурдландер, владелец дома возле рыболовецкой гавани, и парнишка по имени Йеркер Аронссон. Ему было всего шестнадцать, и мне следовало бы отправить его домой, но он приходился застрявшему в машине племянником и, словно кстати, направлялся в это время в город, поэтому на своем велосипеде оказался у места происшествия буквально через минуту.

Приблизительно в четырнадцать сорок Харриет находилась на кухне у нас в доме. Она выпила стакан молока и обменялась несколькими репликами с кухаркой Астрид. Из окна они обе наблюдали за хаосом на мосту.

В четырнадцать пятьдесят пять Харриет вышла со двора. Ее видела ее мать, Изабелла, но они не обменялись ни единым словом. Через несколько минут ей повстречался Отто Фальк, бывший пастором церкви Хедебю. Его усадьба тогда находилась на том месте, где сейчас расположена вилла Мартина Вангера, так что пастор жил по эту сторону моста. Фальк был простужен и в момент аварии спал у себя дома. Так что он не был свидетелем самой драмы, но его разбудил шум, и он как раз направлялся к мосту. Харриет поприветствовала его и хотела поговорить с ним, но он даже не остановился и поспешил дальше. Отто Фальк оказался последним, кто видел ее живой.

– Но как она погибла? – повторил Микаэль.

– Не знаю, – ответил Хенрик Вангер.

Он выглядел измученным.

– Только около пяти часов мы смогли извлечь Аронссона из машины; он, кстати, выжил, хотя и был сильно изувечен. А вскоре после шести мы решили, что опасность пожара миновала. Остров был по-прежнему изолирован от остального мира, но все вроде бы успокоились. Однако когда около восьми часов вечера мы сели наконец поесть, то обнаружилось, что Харриет пропала. Я послал одну из ее двоюродных сестер к ней в комнату, но та вернулась и сказала, что ее там нет. Меня тогда это не насторожило. Я решил, что она пошла прогуляться или что просто не в курсе, что мы сели пообедать. Вечером я выяснял отношения с семьей. И только на следующий день, когда Изабелла пыталась разыскать Харриет, до нас вдруг дошло, что никто из нас понятия не имеет, где она, и что со вчерашнего дня ее никто не видел… – Он развел руками. – В тот день Харриет Вангер бесследно исчезла.

– Исчезла? – повторил Микаэль.

– За все эти годы нам так и не удалось напасть на ее след.

– Но если она пропала, то почему вы утверждаете, что ее убили?

– Согласен с тобой. Я тоже так думал. Когда человек бесследно исчезает, есть четыре варианта. Он может убежать и скрываться. Он может стать жертвой несчастного случая и погибнуть. Он может совершить самоубийство. И, наконец, он может стать жертвой преступления. Я рассматривал все эти варианты.

– Но почему вы так уверены в том, что кто-то убил ее?

– Потому, что это – единственно возможный из всех вариантов.

Хенрик поднял палец.

– В самом начале я еще мог надеяться, что она сбежала. Но время шло, и мы все больше убеждались в том, что это не так. Подумай сам, разве смогла бы шестнадцатилетняя девушка из весьма благополучной семьи, пусть даже и очень решительная и предприимчивая, самостоятельно справиться с подобной ситуацией, да еще и скрываться так, чтобы ее не обнаружили? Ведь ей понадобились бы деньги, а откуда она могла бы их взять? Потом, если бы ее даже куда-нибудь приняли бы на работу, то ей пришлось бы заполнить налоговую декларацию и указать какой-нибудь адрес. Понимаешь?..

Теперь он уже поднял два пальца.

– Конечно, я не исключал, что с ней мог произойти несчастный случай… Окажи мне услугу – подойди, пожалуйста, к письменному столу и открой верхний ящик. Там лежит карта.

Микаэль вытащил карту и развернул ее на сервировочном столике. Остров Хедебю имел территорию неправильной формы, был вытянут на три километра в длину, а в самом широком месте едва достигал полутора километров. Бо́льшую часть острова занимал лес. Здания располагались ближе к мосту и вокруг маленькой лодочной пристани. А на дальней стороне острова имелось только одно хозяйство, Эстергорд. Именно отсюда и отправился на машине бедняга Аронссон.

– Имей в виду, что она не могла бы покинуть остров, – заметил Хенрик Вангер. – Здесь, на Хедебю, как и в любом другом месте, может случиться все. В человека может ударить молния… впрочем, в тот роковой день грозы не было. Можно попасть под лошадь, свалиться в колодец или провалиться в расщелину. Существуют сотни самых разных злосчастий. Я уже чего только не передумал…

Он поднял третий палец:

– Я даже размышлял над третьим вариантом, в конце концов, она могла бы и покончить с собой. Но тогда где-нибудь на этой обозримой территории мы обязательно обнаружили бы ее тело.

Хенрик Вангер стукнул рукой по карте.

– После ее исчезновения мы сутками прочесывали весь остров. Обошли его весь, вдоль и поперек. Обследовали каждый ручеек, каждый клочок пашни, горной расщелины и бурелома. Проверили каждое здание, каждую дымовую трубу, каждый колодец, каждый сарай и каждый чердак.

Хенрик Вангер перевел взгляд с Микаэля и теперь всматривался в темень за окном. Его голос стал тише – и звучал более задушевно:

– Я искал ее всю осень… Даже после того, как все остальные отчаялись и перестали исследовать остров. Когда выпадала свободная минутка, я бродил по острову взад и вперед. Но прошла осень, наступила зима, а я так и не обнаружил ее следы. Весной я вновь принялся за поиски, хотя и понимал, что все бесполезно. А летом я нанял троих опытных лесников, которые еще раз все обследовали со специально обученными собаками. Они систематически прошерстили каждую пядь острова. К тому времени я уже начал подозревать убийство, так что лесники искали место, где ее зарыли. Они искали три месяца. Но никаких следов, ни единой зацепки – Харриет исчезла бесследно, словно растворилась в воздухе.

– Но есть и другие варианты, – предположил Микаэль.

– Я весь внимание.

– Она могла бы утонуть… Или утопиться. Здесь, на острове, вода может многое утаить.

– Согласен. Но все же это не слишком вероятно. Ведь если Харриет утонула, то наверняка это произошло бы где-то близко от селения. Имей в виду, что переполох на мосту стал главной драмой Хедебю за несколько десятилетий. А всякая любопытная девушка шестнадцати лет вряд ли при этом отправится бродить на другой стороне острова… Но важно и другое. Течение здесь умеренное, а ветер в это время года дует северный или северо-восточный. Если что-нибудь или кто-нибудь попадает в воду, то позже обязательно всплывет где-нибудь у материка, а там почти везде стоят дома. Конечно, мы анализировали и такую возможность… И, естественно, обследовали все места, где она могла бы утонуть. Я нанял молодежь из клуба дайверов здесь, на Хедестаде. Целое лето тщательно обыскивали дно пролива и ныряли вдоль берега… И ничего не нашли. Я абсолютно убежден, что в воде ее нет, иначе бы мы ее отыскали.

– Но ведь несчастье с ней могло случиться и в другом месте? Мост, конечно, оцепили, но до материка было рукой подать. Она могла добраться туда вплавь или воспользоваться лодкой.

– Был конец сентября, и вода настолько остыла, что Харриет вряд ли отправилась бы купаться, тем более когда поднялся такой невероятный переполох. А если она, вопреки логике, рискнула бы доплыть до материка, ее обязательно заметили бы и подняли тревогу. На мосту находились сотни любопытных глаз, да и на материке вдоль воды стояли две-три сотни людей; они наблюдали за трагедией и ждали развязки.

– А что, если она добиралась на материк на лодке?

– Исключено. В тот день на острове было ровно тринадцать лодок. Большинство прогулочных суденышек уже извлекли на берег. В старой лодочной гавани на воде оставались лишь два катера. Были еще семь плоскодонок, пять из которых уже лежали на берегу. Еще две плоскодонки под пасторской усадьбой – одна на суше, другая на воде. А дальше у Эстергорда находились еще одна моторная лодка и плоскодонка. Все эти лодки проверили, и они оказались на месте. Если бы Харриет переплыла на лодке на материк, то оставила бы там одну из этих лодок.

Хенрик Вангер поднял четвертый палец:

– Таким образом, остается только одна возможность: Харриет исчезла не по своей воле. Кто-то убил ее и избавился от трупа.

Второй день Рождества Лисбет Саландер посвятила чтению весьма спорной книги Микаэля Блумквиста об экономической журналистике. Книга называлась «Тамплиеры», состояла из двухсот десяти страниц и имела подзаголовок «Повторение пройденного для бизнес-журналистов». Обложку, оформленную Кристером Мальмом, украшала фотография Стокгольмской биржи. Кристер Мальм использовал фотошоп, и до зрителя не сразу доходило, что здание биржи зависло в воздухе, а фундамента у него попросту нет. Эта обложка сразу задавала тон повествованию.

Саландер сразу отметила, что Блумквист – непревзойденный стилист. Он излагал материал доступно и увлекательно, и даже не посвященный в тонкости экономической журналистики читатель мог многое почерпнуть для себя. Тон книги был язвительным и не лишенным сарказма, но прежде всего убедительным.

Уже в первой главе автор объявлял войну своим коллегам, без гламура и сантиментов. За последние двадцать лет шведские журналисты, специализирующиеся на бизнесе и экономике, постепенно превратились в группу сервильных некомпетентных мальчиков на побегушках; они явно страдали завышенной самооценкой, поверили в собственное величие и утратили способность к критическому мышлению. Автор утверждал, что большинство из них просто цитировали директоров предприятий и биржевых спекулянтов и не протестовали, даже когда им сообщали заведомо ложные сведения. Все эти репортеры либо столь наивны, что встает вопрос об их профпригодности, либо – что значительно хуже – сознательно пренебрегают долгом журналиста беспристрастно изучать материалы и предоставлять общественности правдивую информацию.

Блумквист утверждал, что часто испытывает чувство стыда, когда его называют бизнес-журналистом или экономическим обозревателем, потому что при этом его приравнивают к людям, которых он вообще отказывается причислять к категории журналистов.

Он сравнивал работу «экономических обозревателей» с работой уголовных хроникеров или международников. Подумать только, писал он, какой разразился бы скандал, если бы уголовный хроникер из ведущей дневной газеты во время, например, процесса по обвинению в убийстве стал бы пересказывать полученные от прокурора сведения и выдавать их за истину в последней инстанции. При этом он не получил бы информацию у стороны защиты, не побеседовал бы с семьей жертвы и не составил бы представления о том, что справедливо, а что нет… Блумквист полагал, что и в области экономической журналистики необходимо следовать тем же правилам.

Он приводил доказательства, призванные подтвердить эти тезисы. В развернутой главе журналист анализировал репортажи об известной IT‑компании, напечатанные в шести ведущих дневных газетах, а также в «Финанстиднинген» и «Дагенс индустри». Он использовал также блоки экономических новостей на телевидении. Вначале Блумквист цитировал и обобщал высказывания журналистов, а затем сравнивал с реальной картиной, с тем, как ситуация выглядела на самом деле. Он интересовался, почему все эти солидные журналисты так и не задали самые элементарные вопросы.

В другой главе журналист излагал историю распространения акций компании «Телия» – это была самая ироничная глава книги. Он поименно назвал нескольких своих коллег, пишущих об экономике. Среди них был некий Уильям Борг, на которого Микаэль, похоже, затаил особую обиду. И публично разнес его.

В одной из последних глав он сравнивал уровень компетентности шведских и зарубежных экономических обозревателей. Блумквист анализировал, как серьезные журналисты из «Файнэншл таймс», из журнала «Экономист» и нескольких немецких экономических изданий комментировали аналогичные темы. Шведские журналисты явно проигрывали этот раунд.

В заключительной главе автор предлагал собственные рецепты преодоления этого кризиса. Выводы возвращали читателя к предисловию:

Ни один парламентский репортер не мог бы позволить себе такое: одобрять каждое принятое решение, каким бы неоправданным оно ни было. Или, допустим: политический журналист избегает оценки ситуации. Таких репортеров с треском выгнали бы или, по крайней мере, перевели бы в отдел, где они не смогли бы причинить большого вреда. Однако в мире экономических обозревателей стандартные правила работы журналистов – критически оценивать ситуацию и объективно доводить полученные сведения до читателя – не действуют. Напротив, здесь принято прославлять самых удачливых мошенников. Все это подрывает остатки доверия к профессиональным журналистам и создает нелицеприятный имидж Швеции будущего.

Словом, Блумквист предъявлял своим коллегам по цеху серьезные обвинения. Причем он издевался и ерничал, и Лисбет стало ясно, почему книга Микаэля Блумквиста вызвала негодование и шквал возмущения, – и в профессиональном издании «Журналист», и в некоторых экономических журналах, а также в передовицах дневных газет. Несмотря на то что в книге были названы поименно лишь несколько человек, Лисбет Саландер понимала, что клан экономических обозревателей сам по себе довольно узок, и все прекрасно понимают, чьи именно газетные статьи цитировались. Так или иначе, Блумквист умудрился нажить себе злейших врагов. Именно поэтому решение суда по делу Веннерстрёма не обошлось без ехидных комментариев.

Лисбет закрыла книгу и взглянула на фото автора на задней стороне обложки. Микаэль Блумквист был снят в полупрофиль. Русая челка небрежно падала на лоб. Создавалось впечатление, что непосредственно перед тем, как фотограф нажал на кнопку, подул ветер. Или, скорее всего, фотограф Кристер Мальм специально избрал для него такой имидж. Блумквист смотрел в камеру с ироничной мальчишеской улыбкой, и лицо его казалось очень привлекательным.

«А он очень даже хорош собой, – отметила про себя Лисбет. – Надо же, и ему предстоит провести три месяца в тюрьме…»

– Ну что ж, Калле Блумквист, – произнесла она вслух. – А ты ведь довольно высокомерен, не так ли?

Ближе к обеду Лисбет Саландер включила свой лэптоп и запустила почтовую программу «Эудора». Она набрала всего одну строчку:

У тебя есть время?

Лисбет подписалась «Оса» и отправила письмо на адрес Plague_xyz_666@hotmail.com[53]. На всякий случай она прогнала свое сообщение через программу шифровки PGP.

Затем Саландер натянула черные джинсы, тяжелые зимние ботинки, теплый свитер, темную короткую куртку, а также перчатки, шапочку и светло-желтый шарф. Затем извлекла кольца из бровей и носа, накрасила губы помадой розового цвета и глянула на себя в зеркало. Теперь она напоминала праздную барышню. Лисбет сочла, что удачно придумала с камуфляжем – теперь можно легко просочиться в тыл врага.

Доехав на метро от станции «Синкенсдамм» до станции «Эстермальмсторг», Лисбет вышла из подземки и двинулась по направлению к Страндвэген. Она шла по аллее, глядя на номера домов. Дойдя до моста, ведущего на остров Юргорден, остановилась и посмотрела на подъезд, который был ей нужен. Затем перешла улицу и замерла в нескольких метрах от двери.

Лисбет обратила внимание, что в этот холодный день после рождественских праздников прохожие гуляли по набережной, и лишь немногие шагали по тротуару возле домов.

Она набралась терпения и прождала почти полчаса, пока со стороны Юргордена не появилась пожилая дама с тростью, которая остановилась и с подозрением уставилась на Саландер. Та приветливо улыбнулась и поздоровалась, кивнув ей как старой знакомой. Дама с тростью поприветствовала ее в ответ, пытаясь вспомнить, откуда она знает эту девицу. Лисбет повернулась спиной и на несколько шагов отдалилась от подъезда, сделав вид, что кого-то поджидает и с нетерпением бродит туда-сюда. Когда она обернулась, дама с тростью уже подошла к двери и теперь набирала номер кодового замка. Саландер без труда запомнила его: 1260.

Лисбет подождала пять минут и только потом подошла к дверям. Когда она набрала пароль, замок щелкнул. Саландер открыла дверь, вошла и огляделась у лестничного пролета. У самого входа висела камера наблюдения. Взглянув на нее, девушка поняла, что можно не опасаться: камера, обслуживаемая «Милтон секьюрити», включалась автоматически только после того, как при взломе квартиры в охраняемом здании срабатывала сигнализация. В глубине, слева от допотопного лифта, имелась еще одна дверь с кодовым замком. Лисбет Саландер на всякий случай набрала те же цифры «1260» и убедилась, что та же самая комбинация годится для входа и в подвал, и в отсек с мусорными контейнерами.

«Вот это да!» Лисбет возмутило легкомыслие управляющей компании.

После трех минут тщательного осмотра подвала она обнаружила там незапертую прачечную и кладовку для крупногабаритного хлама. Затем Лисбет воспользовалась отмычками, захваченными из «Милтон секьюрити», и открыла дверь, которая вела в помещение, вероятно, предназначенное для собраний жильцов. В глубине подвала находилась комната для проведения занятий кружков по интересам. Наконец Саландер достигла цели своего визита – маленькой каморки, выполнявшей в доме роль электроподстанции. Она исследовала счетчики, шкаф с пробками и раздаточные коробки, а затем достала цифровой аппарат «Кэнон» размером с сигаретную пачку и трижды сняла то, ради чего пришла сюда.

Уже выходя на улицу, Лисбет на секунду бросила взгляд на доску у лифта и прочла имя жильца с верхнего этажа. Веннерстрём.

На улице Саландер почти бегом устремилась к Национальному музею. Она зашла в кафе, чтобы согреться и выпить кофе. А уже почти через полчаса вернулась в Сёдер и зашла к себе в квартиру. За это время Лисбет получила ответ с адреса Plague_xyz_666@hotmail.com. Когда она расшифровала текст с помощью PGP, оказалось, что он состоит из одного-единственного числа.

20.

Лимит времени в тридцать минут, который Микаэль Блумквист отвел своему собеседнику, давно был исчерпан. Часы показывали половину пятого, и на первый вечерний поезд он явно опоздал. Хотя, конечно, Микаэль еще мог бы успеть на другой вечерний поезд, который уходил в половине десятого. Стоя у окна, он массировал себе шею и рассматривал освещенный фасад церкви по другую сторону моста.

Хенрик Вангер демонстрировал ему вырезки из местных и центральных газет со статьями о происшествии. Какое-то время оно явно находилось в центре внимания прессы. Еще бы: история исчезновения девушки из семьи известных промышленников – просто находка для репортеров всех мастей. Но поскольку тело так и не обнаружили, а поиски преступника окончились ничем, пресса скоро потеряла интерес к этому событию. А теперь, когда прошло более тридцати шести лет, дело Харриет Вангер и вовсе предали забвению. И неважно, что речь шла о бесследном исчезновении близкой родственницы одного из крупных промышленных магнатов. В статьях, написанных в конце шестидесятых годов, похоже, преобладала версия, согласно которой девушка утонула, а тело ее унесло в море – от подобной трагедии не застрахована ни одна семья на свете.

Микаэль, похоже, вопреки своим первоначальным намерениям, по-настоящему увлекся рассказом Хенрика Вангера, но после того как он взял краткий тайм-аут и посетил туалет, к нему вернулся прежний скептический настрой. Однако Хенрик еще не закончил свой рассказ, а Микаэль обещал дослушать историю до конца.

– А сами-то вы как считаете? Что с ней случилось, по-вашему? – спросил он, когда Вангер вернулся в комнату.

– Обычно здесь жили человек двадцать пять, но в тот день – в связи с семейной встречей – на острове находилось около шестидесяти человек. Из них можно, скажем, исключить двадцать – двадцать пять. И я считаю, что кто-то из тех, кто остался – скорее всего, кто-то из членов нашей семьи, – убил Харриет и спрятал тело.

– Я могу выдвинуть дюжину возражений.

– Хотелось бы услышать.

– Самое главное: если, как вы говорите, поиски велись так упорно и так тщательно, тело обязательно нашли бы, даже если кто-то его спрятал.

– Честно говоря, поиски были еще более масштабными, чем я рассказал. Впервые мне пришло в голову, что Харриет убили, только когда я представил себе несколько ситуаций, как могло исчезнуть ее тело. У меня нет доказательств, но в своих предположениях я опираюсь на хронику реальных событий.

– Поделитесь, пожалуйста.

– Харриет исчезла около трех часов дня. Примерно в два пятьдесят пять ее видел пастор Отто Фальк, который спешил на место аварии. Приблизительно в это же время приехал фотограф из местной газеты, который в последующий час сделал множество снимков. Мы – то есть я и полиция – просмотрели все пленки и убедились, что ни на одном из снимков Харриет нет. Зато все остальные люди, находившиеся здесь, за исключением самых маленьких детей, запечатлены хотя бы на одном кадре.

Хенрик Вангер принес новый альбом и положил его на стол перед Микаэлем.

– Здесь фотографии, сделанные в тот самый день. Первый снимок снят в Хедестаде во время детского шествия тем же фотографом примерно в час пятнадцать дня, и на нем присутствует Харриет.

Фотограф снимал, находясь на втором этаже дома; на снимке была видна улица, по которой только что проехали грузовики с клоунами и девицами в купальных костюмах. На тротуаре столпились зрители.

Хенрик Вангер показал на одну из девушек в толпе.

– Это Харриет. Примерно через два часа она исчезнет, а пока гуляет по городу вместе с одноклассниками. Это ее последняя фотография. Но здесь есть еще один очень любопытный снимок.

Он стал листать дальше. На оставшихся страницах в альбоме разместилось около ста восьмидесяти фотографий с шести пленок, посвященных катастрофе на мосту. После услышанного Микаэлю даже стало немного не по себе, когда он увидел Харриет, зафиксированную на резких черно-белых снимках. Фотограф вполне профессионально запечатлел на снимках возникший хаос. Многие фото изображали то, что происходило рядом с перевернутой автоцистерной. Микаэль сразу узнал жестикулирующего сорокашестилетнего Хенрика Вангера. Он был перепачкан мазутом.

– Это мой брат Харальд.

Хенрик указал на мужчину в пиджаке; тот наклонился вперед и показывал на что-то в разбитой машине, где сидел заблокированный Аронссон.

– Мой брат Харальд не внушает симпатии, но, на мой взгляд, его можно исключить из списка подозреваемых. Он все время находился на мосту, за исключением нескольких минут, когда ему пришлось сбегать в усадьбу, чтобы переобуться.

Вангер продолжил листать альбом. Снимки были самые разные. Вот автоцистерна. На берег стекаются зеваки. Аронссон зажат в покореженной машине. Панорамные снимки. Крупные планы.

– Взгляни сюда, – сказал Хенрик. – Насколько нам удалось установить, этот снимок сделан приблизительно в пятнадцать сорок или пятнадцать сорок пять, то есть примерно через сорок пять минут после того, как Харриет столкнулась с Отто Фальком. А вот наш дом, среднее окно на втором этаже. Это комната Харриет. На предыдущем снимке окно закрыто. А здесь оно открыто.

– Значит, кто-то в этот момент находился в комнате Харриет?

– Я спрашивал всех. Но никто не признался, что открывал окно.

– Следовательно, либо его открыла сама Харриет – и, значит, в этот момент она была еще жива, – либо вам солгали. Но зачем убийце заходить к ней в комнату и открывать окно? И зачем кому-то понадобилось лгать?

Хенрик Вангер покачал головой. У него не нашлось ответов на эти вопросы.

– Харриет исчезла в пятнадцать ноль-ноль или чуть позже. По этим фотографиям можно вычислить, где в это время находилась публика. Так что я могу снять подозрения с части присутствовавших. И, кстати, по той же причине люди, которые отсутствуют на снимках, должны быть включены в число подозреваемых.

– Но вы так и не ответили на вопрос о том, каким образом, по вашему мнению, могло исчезнуть тело… Думаю, что на него есть вполне рациональный ответ. Наверняка кто-то провернул трюк из набора иллюзионистов.

– На самом деле существуют различные рациональные варианты. Убийца принял решение где-то около пятнадцати ноль-ноль. Он или она вряд ли использовали какое-нибудь оружие – иначе мы, конечно, обнаружили бы следы крови. Я предполагаю, что Харриет задушили. И произошло это здесь, во дворе, за стеной. Это место не видно фотографу, и из дома оно не просматривается. Там есть удобная тропинка, ведущая коротким путем от пасторской усадьбы, где Харриет видели в последний раз, на пути обратно к дому. Сейчас там газон и кое-какая растительность, а в шестидесятые годы была засыпанная гравием площадка под автопарковку. Убийце оставалось только открыть багажник и засунуть туда труп Харриет. Ведь, когда на следующий день мы начали поиски, никто и не думал, что совершено преступление, – мы сосредоточились на осмотре береговой линии, строений и ближайшего к нам участка леса.

– Значит, багажники никто не проверял…

– А на следующий вечер убийца мог спокойно сесть в свой автомобиль, переехать через мост и перепрятать тело в другом месте.

Микаэль кивнул:

– Прямо под носом у тех, кто искал девушку. В таком случае речь идет об очень хладнокровном ублюдке.

Хенрик Вангер горько усмехнулся.

– Ты даже не представляешь, насколько точно сейчас охарактеризовал многих членов семейства Вангеров.

Эрика поставила чашку с кофе на стол и повернулась спиной к Микаэлю. Она стояла в его квартире у окна и созерцала вид Старого города. Третье января, девять часов утра. После новогодних праздников от снега не осталось и следа – его смыло дождем.

– Мне всегда нравились эти виды, – сказала она. – Ради такой квартиры я могла бы покинуть Сальтшёбаден.

– У тебя же есть ключи. Пожалуйста, переезжай сюда из своей привилегированной резервации, – предложил Блумквист.

Он закрыл чемодан и поставил его в холле. Эрика обернулась и разочарованно посмотрела на Микаэля.

– Неужели ты все уже решил? – произнесла она. – Не могу поверить своим глазам: мы – на грани банкротства, а ты пакуешь два чемодана и отправляешься жить к черту на рога.

– В Хедестад. Всего в нескольких часах езды на поезде. Да и уезжаю я не навеки.

– А почему бы тебе не отправиться в Улан-Батор? Неужели ты не понимаешь, что это выглядит так, словно ты сбегаешь, поджав хвост?

– А я именно сбегаю, поджав хвост. К тому же в этом году мне еще предстоит отсидеть в тюрьме.

Свидетелем этой сцены был Кристер Мальм, сидевший тут же, на диване. Ему стало не по себе. Впервые с тех пор, как «Миллениум» появился на свет, Микаэль и Эрика ссорились у него на глазах. Все эти годы они жили и работали душа в душу. Конечно, иногда ссорились не на шутку, но в основном в связи с работой. А потом, когда они устраняли все недоразумения, в обнимку отправлялись в ресторан. Или в постель. Последняя осень и без того выдалась не слишком веселой, а теперь уже казалось, что перед ними разверзлась преисподняя. Кристер Мальм решил, что он присутствует при конце «Миллениума».

– У меня нет выбора, – сказал Микаэль. – Вернее, у нас нет выбора.

Он налил себе кофе и опустился на стул за кухонный стол. Эрика покачала головой, села напротив и спросила:

– Кристер, а что думаешь ты?

Кристер Мальм развел руками. Он ждал подобного вопроса и боялся этого мгновения – ведь ему сейчас придется занять какую-то позицию. Кристер являлся третьим совладельцем издательского дома, но все они знали, что «Миллениум» – это прежде всего Микаэль и Эрика. С Кристером советовались исключительно тогда, когда Микаэль с Эрикой не могли прийти к общему решению.

– По правде, – начал Мальм, – вы оба знаете: мое мнение никакой роли не играет.

Он умолк. Ему нравилось работать над изображениями и создавать графические формы. Кристер никогда не считал себя художником, но знал, что он – дизайнер от бога. А что касается интриг и участия в принятии серьезных решений, то тут он не мастак.

«Похоже, это не просто ссора, – думал Мальм. – Похоже, это разрыв».

Микаэль нарушил молчание:

– Хорошо, я готов еще раз озвучить свою позицию. – Он не отрываясь смотрел на Эрику. – Это не значит, что я покидаю «Миллениум». Мы слишком много работали, чтобы сейчас так запросто все бросить.

– Но ведь ты больше не будешь присутствовать в редакции… Так что нам с Кристером придется вкалывать за троих. Ты хоть понимаешь, что сам себя отправляешь в изгнание?

– Это не самое главное. Эрика, мне нужен тайм-аут. Я выдохся и сейчас ни на что не годен. И, может быть, оплаченный отпуск в Хедестаде – это как раз то, что мне сейчас нужно.

– Но все это просто чистое безумие, Микаэль. Ты мог бы с таким же успехом переквалифицироваться в уфологи.

– Подумаешь… Зато мне заплатят почти два с половиной миллиона, чтобы я целый год просиживал штаны. Впрочем, бездействовать я не собираюсь. И потом… Я проиграл первый раунд против Веннерстрёма; он выиграл и послал меня в нокаут. Второй раунд сейчас в разгаре – он попытается утопить «Миллениум». Ведь он прекрасно понимает, что пока существует журнал, существуют и журналисты, которые знают всю его подноготную.

– Точно подмечено. Я это вижу по ежемесячным падениям доходов от рекламы в последние полгода.

– Именно. Поэтому мне необходимо сейчас покинуть редакцию. Я для него – как красная тряпка для быка. Веннерстрём как настоящий параноик. Пока я здесь, он будет нас преследовать. А сейчас нам нужно подготовиться к третьему раунду. Чтобы иметь хотя бы малейший шанс на успех в борьбе против Веннерстрёма, мы должны временно отступить – и разработать совершенно новую стратегию. Нам необходимо найти новое орудие борьбы. Этим я и намерен заниматься весь предстоящий год.

– Я все понимаю, – ответила Эрика. – Но ты можешь взять отпуск. Поезжай за границу, посиди месяцок на испанском побережье. Ты вполне мог бы изучить любовные игры испанок. Расслабься, побудь у себя в Сандхамне, глядя на волны…

– Но так ничего не изменится. И когда я вернусь, Веннерстрём сокрушит «Миллениум». Ведь ты это понимаешь. Только если мы разузнаем о нем что-то, что сможем использовать против него… Это единственное, что может его остановить.

– И ты намерен раздобыть такую информацию в Хедестаде?

– Я просмотрел разные газетные материалы. Веннерстрём работал в концерне «Вангер» с шестьдесят девятого по семьдесят второй год. Он сидел в администрации концерна и отвечал за стратегические инвестиции. А потом как-то очень резко уволился. Так что не исключено, что у Хенрика Вангера на него действительно есть компромат.

– Но если он что-то натворил тридцать лет назад, вряд ли мы сможем доказать это сейчас.

– Хенрик Вангер обещал дать мне интервью и выложить все, что знает. Его не оставляет в покое судьба его исчезнувшей родственницы; похоже, это единственное, что его вообще интересует. И если ему потребуется разоблачить Веннерстрёма, вполне вероятно, что он это сделает. В любом случае мы не можем упустить такой шанс. Вангер – первый человек, кто согласился публично выложить все о Веннерстрёме.

– Даже если ты раздобудешь доказательства того, что девушку задушил Веннерстрём, мы не сможем дать им ход. Слишком много времени прошло, и он размажет нас по стенке во время суда.

– Такая мысль посещала меня. Но, увы, когда она исчезла, он учился в Стокгольмском институте торговли и не имел никакого отношения к концерну «Вангер»… – Микаэль сделал паузу, затем продолжил: – Эрика, я ни за что не оставлю «Миллениум». Но мы обязаны притвориться, будто я его оставил. Вы с Кристером будете продолжать выпускать журнал. Если удастся – если вам представится такая возможность, – заключите мир с Веннерстрёмом. А это получится, только если духу моего не будет поблизости.

– Допустим. Ситуация хуже некуда, но ты едешь в Хедестад. Теперь для тебя это та самая соломинка, за которую ты ухватился.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть идея получше?

Эрика пожала плечами.

– Нам бы следовало сейчас найти новые источники – и информации, и финансирования. Начать все сначала – и на этот раз уже не прогадать.

– Рикки, все это уже в прошлом. Забудь!

Эрика сидела, положив руки на стол и в отчаянии уронив на них голову. Потом она заговорила, стараясь не встречаться с Микаэлем взглядом:

– Я зла на тебя как черт. Не за то, что тебе не следовало публиковать эту статью – в этом есть и моя доля вины. И не за то, что ты оставляешь должность ответственного редактора – в данный момент это верное решение. Я даже согласна разыграть спектакль – словно мы с тобой решили расстаться и разделить наши интересы. Это вполне оправданно, если нам надо заставить Веннерстрёма поверить в то, что я бездарь и полная дебилка, а настоящая угроза исходит от тебя.

Она сделала паузу и внимательно посмотрела ему в глаза:

– Но, по-моему, ты ошибаешься. Нам не удастся сблефовать перед Веннерстрёмом. Он и дальше будет стараться похоронить «Миллениум». Разница лишь в том, что с этого момента мне придется сражаться с ним в одиночку, и ты знаешь, что сейчас ты нужен мне в редакции, как никогда. Что ж, я готова вести войну с Веннерстрёмом. Но я не могу смириться с тем, что ты, капитан, так легко покидаешь корабль. Ты уходишь в самый ответственный момент.

Микаэль погладил ее по голове.

– Ты не одна. У тебя есть Кристер и все остальные.

– Янне Дальман не в счет. Кстати, по-моему, зря мы взяли его на работу в штат. Он вполне компетентен, но неприятностей от него больше, чем пользы. Я не могу на него опереться. Всю осень злословил и злорадствовал. Не знаю, может, он рассчитывал занять твое место… Или у него психологическая несовместимость со всеми остальными сотрудниками редакции…

– Боюсь, что ты права, – сказал Микаэль.

– Но что же мне делать? Вытурить его?

– Эрика, ты – главный редактор и основной владелец «Миллениума». Если нужно его вытурить – давай.

– Но мы еще никого не увольняли, Микке. А теперь ты даже это решение возлагаешь на меня… Представляешь, мне стало тяжело попросту приходить утром в редакцию.

Тут Кристер Мальм внезапно поднялся на ноги:

– Если ты хочешь успеть на поезд, нам надо поторапливаться.

Эрика запротестовала, но он поднял руку:

– Подожди, Эрика. Ты хотела услышать мое мнение. Я считаю, что ситуация у нас просто катастрофическая. Но если дела обстоят так, как говорит Микаэль, – что он слишком устал от всей этой кутерьмы, – то ему действительно надо ехать. Просто ради самого себя. И мы просто обязаны его отпустить.

Микаэль и Эрика изумленно смотрели на Кристера, а тот смущенно поглядывал на Блумквиста.

– Вы оба знаете, что «Миллениум» – это вы. Я тоже совладелец, и вы всегда были честны со мной. Я очень люблю журнал и все, что с ним связано, но ведь вы запросто могли заменить меня любым другим художником. Однако для вас было важно мое мнение, и вы всегда со мной считались. Что же касается Янне Дальмана, то я солидарен с вами. Если ты, Эрика, хочешь его выставить, я позабочусь об этом. Нужно только все грамотно оформить.

После короткой паузы он продолжил:

– Я согласен с тобой: конечно, жаль, что Микаэль уезжает именно сейчас. Но что поделать: выбора у нас нет. – Посмотрел на Микаэля: – Я отвезу тебя на вокзал. Мы с Эрикой будем держать удар, а потом ты вернешься.

Блумквист задумчиво кивнул.

– Боюсь, Микаэль уже не вернется, – еле слышно произнесла Эрика Бергер.

Когда Микаэль Блумквист во второй раз сошел с поезда в Хедестаде, небо было нежно-голубого цвета, а воздух леденил кожу. Согласно термометру на фасаде здания вокзала, мороз достигал минус восемнадцати градусов. Микаэль по-прежнему был обут не по погоде – в тонкие цивильные туфли. Но на сей раз не было никакого адвоката Фруде, ожидающего в теплой машине, поскольку Микаэль сообщил лишь день своего приезда, но не уточнил время. Наверное, до Хедебю можно добраться на каком-нибудь автобусе, но у Блумквиста не было никакого желания таскаться с двумя чемоданами и сумкой через плечо в поисках автобусной остановки. Поэтому он пересек привокзальную площадь и направился к стоянке такси.

Между Рождеством и Новым годом на всем побережье Норрланда выпала масса снега, и, судя по расчищенным дорогам и снежным сугробам на обочинах, уборочные работы в Хедестаде шли вовсю. Когда Микаэль спросил, какая была погода, водитель такси, которого, как следовало из удостоверения на ветровом стекле, звали Хусейном, лишь покачал головой. Затем на исконном норрландском диалекте он поведал, что тут бушевала сильнейшая за многие десятилетия снежная буря, и тоскливо посетовал, что не уехал на Рождество куда-нибудь в Грецию.

Микаэль все время показывал водителю дорогу. Так он добрался на такси до только что убранного двора Хенрика Вангера и, поставив чемоданы на лестнице, проводил взглядом машину, которая наконец удалилась в направлении Хедестада. Он сразу почувствовал себя одиноким и растерянным. Что ж, возможно, Эрика была права, утверждая, что вся эта затея – чистейшее безумие.

Услышав, что позади него открывается дверь, Блумквист обернулся. Хенрик Вангер укутался в толстое кожаное пальто, надел прочные ботинки и шапку-ушанку. Сам Микаэль был в джинсах и тонкой кожаной куртке.

– Если собираешься поселиться в наших краях, тебе придется потеплее одеваться в такое время года.

Они пожали друг другу руки.

– А ты уверен, что не хочешь жить в большом доме? Точно? Тогда, пожалуй, пойдем, поселим тебя в новом месте.

Микаэль кивнул. В беседе с Хенриком Вангером и Дирком Фруде он потребовал, чтобы его поселили отдельно; чтобы он сам мог вести хозяйство и был полностью независим. Хенрик проводил Микаэля обратно на дорогу; они прошли к мосту и свернули к калитке, за которой оказался расчищенный двор перед небольшим бревенчатым домом, стоящим неподалеку от опоры моста. Дверь была не заперта; Вангер открыл ее и, придержав, впустил Блумквиста. Они вошли в небольшую прихожую, где Микаэль смог облегченно вздохнуть и освободить руки от чемоданов.

– Мы называем этот домик гостевым; в нем обычно останавливаются те, кто приезжает сюда надолго. Кстати, именно здесь ты и твои родители жили в шестьдесят третьем году. Кстати, это одно из самых старых зданий в селении; правда, сейчас его уже модернизировали. Я распорядился, чтобы Гуннар Нильссон – он работает в усадьбе дворником – с утра прогрел его.

Весь дом площадью около пятидесяти квадратных метров состоял из просторной кухни и двух маленьких комнатушек. Кухня занимала добрую половину дома и была вполне современной, с электрической плитой, компактным холодильником и раковиной. Возле стены, отделявшей ее от прихожей, находилась старая железная печка, которую сегодня и протапливали.

– Печку нужно топить только в самые суровые морозы. В прихожей стоит ящик для дров, а за домом расположен дровяной сарай. Дом с осени пустует, и мы с утра протопили его, чтобы прогреть. А вообще-то с этим делом обычно справляются и электрообогреватели. Только смотри, не клади на них одежду, а то может вспыхнуть.

Кивнув, Микаэль огляделся. Окна выходили на три стороны. Если подсесть к кухонному столу, отсюда открывался вид на опору моста метрах в тридцати. На кухне имелось также несколько больших шкафов, стулья, старый диван и полка с журналами; сверху лежал номер журнала «Се» за 1967 год. В углу, рядом с кухонным столом, стоял дополнительный столик, который использовался как письменный.

Входная дверь на кухню находилась по одну сторону от железной печки; по другую сторону две узкие двери вели в комнаты. Правая, ближайшая к наружной стене, представляла собой каморку с маленьким письменным столом, стулом и закрепленным на длинной стене стеллажом. Она использовалась как кабинет. Вторая комната, между прихожей и кабинетом, служила спаленкой. Ее меблировка состояла из двуспальной кровати, трюмо и платяного шкафа. На стенах висело несколько пейзажей. Мебель и обои в доме состарились и выцвели, но в доме приятно пахло чистотой. Кто-то на совесть вымыл полы, не жалея моющих средств. В спальне имелась также боковая дверь, ведущая обратно в прихожую, где находился туалет с маленьким душем, оборудованный в помещении старого чулана.

– Возможны проблемы с водой, – сказал Хенрик Вангер. – Сегодня утром мы проверяли – водопровод работает, но трубы зарыты неглубоко и, если холода пришли надолго, могут замерзнуть. В прихожей есть ведро. Если будет нужно, придешь за водой к нам.

– Мне потребуется телефон, – сказал Микаэль.

– Я уже позаботился об этом, его установят послезавтра… Ну, как? Если передумаешь, сможешь в любое время перебраться в большой дом.

– Мне здесь все очень нравится, – ответил Микаэль.

Хотя в глубине души он был вовсе не уверен в том, что поступил разумно, решив остановиться в маленьком доме.

– Ну и прекрасно. Еще пару часов будет светло. Хочешь, пройдемся? Я покажу тебе окрестности. Только прими мой совет: надень сапоги и теплые шерстяные носки. Они в прихожей, в шкафу.

Утеплившись, Микаэль решил, что завтра же пробежится по магазинам, где купит теплое нижнее белье и зимнюю обувь.

Вангер начал экскурсию с того, что сообщил Микаэлю: его соседом через дорогу будет помощник Хенрика Гуннар Нильссон. Старик все время называл его «мой дворник», хотя он, как вскоре понял Блумквист, обслуживал все дома острова, да к тому же еще несколько зданий в Хедестаде.

– Его отец – Магнус Нильссон – работал у меня дворником в шестидесятых годах; он один из тех, кто помогал во время аварии на мосту. Магнус еще жив, но давно на пенсии. Он живет в Хедестаде. А в этом доме живут Гуннар с женою Хелен. Их дети уже уехали отсюда.

После короткой паузы Хенрик Вангер снова заговорил:

– Помни, Микаэль: ты находишься здесь, чтобы помогать мне писать автобиографию. Это – официальная версия. Она даст тебе возможность проникать во все темные закоулки и задавать вопросы. Твое истинное поручение останется между тобою, мною и Дирком Фруде. Кроме нас троих, о нем никто не знает.

– Понимаю. Но повторю то, что говорил и раньше: это время и деньги, пущенные на ветер. Я не смогу справиться с этой загадкой.

– Мне лишь нужно, чтобы ты попытался. Однако нам следует держаться осторожно, особенно в присутствии других людей.

– О’кей.

– Гуннару сейчас пятьдесят шесть; стало быть, ему было девятнадцать, когда пропала Харриет. Есть вопрос, на который я до сих пор не нашел ответа: Харриет с Гуннаром дружили, и мне даже кажется, у них был какой-то детский роман; по крайней мере, он проявлял к ней заметный интерес. Правда, в тот день, когда она исчезла, он находился в Хедестаде, в числе тех, кто остался на материковой стороне, когда перекрыли мост. Из-за их отношений его, разумеется, допрашивали особо дотошно. Конечно, вряд ли ему это понравилось, но полиция проверила его алиби и не обнаружила ничего подозрительного. Целый день Гуннар провел с друзьями и вернулся на остров лишь поздним вечером.

– Думаю, вы располагаете исчерпывающим списком тех, кто находился в этот день на острове… И вы также знаете, чем каждый из них занимался в это время.

– Ты прав. Ну что, двинемся дальше?

Они остановились у перекрестка, на холме перед усадьбой Вангеров, и Хенрик указал на старую рыбачью гавань.

– Фактически вся земля на острове принадлежит семье Вангеров – вернее, мне, – за исключением хозяйства Эстергорд и нескольких домов в селении. Сараи в рыбачьей гавани относятся к частному сектору, но их используют в качестве летних домиков, а на зиму там почти никто не остается. За исключением самого дальнего дома, – видишь, там из трубы валит дым.

Уже успевший промерзнуть до костей, Микаэль молча кивнул.

– Эту убогую хижину обдувают все ветра, но в ней живут круглый год – а именно Эушен Норман, которому уже семьдесят семь лет, и он считается художником. По-моему, его картины – сплошной китч, хотя он и слывет довольно известным пейзажистом. Такие чудаки, как он, обязательно имеются в каждом селении.

Хенрик Вангер вел Микаэля вдоль дороги в сторону мыса, показывая ему дом за домом. Селение состояло всего из десяти домов – шести на западной стороне дороги и четырех на восточной. Первым и самым ближним к гостевому домику Микаэля и усадьбе Хенрика располагался дом его брата, Харальда. Это четырехугольное двухэтажное каменное здание на первый взгляд казалось необитаемым: занавески на окнах были задернуты, а нерасчищенную тропинку к крыльцу покрывал полуметровый слой снега. Но приглядевшись повнимательнее, можно было заметить чьи-то следы – кто-то явно ходил по снегу между дорогой и входной дверью.

– Харальд у нас отшельник. Мы с ним никогда не могли прийти к согласию. И по поводу концерна всегда ссорились – он ведь совладелец, и вообще практически не разговаривали последние лет шестьдесят. Он старше меня – ему аж девяносто один, и он единственный из пяти моих братьев, оставшийся в живых. Попозже я расскажу тебе о нем более детально. Харальд выучился на врача и работал в основном в Уппсале. Он переехал обратно в Хедебю, когда ему исполнилось семьдесят лет.

– Я понимаю, вы друг друга не слишком-то жалуете, хоть и обитаете по соседству.

– Я его просто терпеть не могу и предпочел бы, чтобы он оставался в Уппсале, но тем не менее он – владелец этого дома… Что, я рассуждаю как отъявленный негодяй?

– Вы рассуждаете как человек, который не любит своего брата.

– Первые двадцать пять или тридцать лет своей жизни я оправдывал и прощал таких, как Харальд, – ведь все же мы родная кровь. Но с годами я совершил открытие, что родство еще не есть гарантия любви и что у меня нет никаких поводов отвечать за Харальда и его судьбу.

Следующий дом принадлежал Изабелле, матери Харриет Вангер.

– Ей в этом году стукнет семьдесят пять, но она по-прежнему элегантна. И крайне самоуверенна и тщеславна. Кстати, она – единственная из жителей села, кто общается с Харальдом и даже иногда навещает его, хотя их мало что связывает.

– А какие у нее были отношения с Харриет?

– Отличный вопрос, молодец. Мы обязаны включить в круг подозреваемых и женщин. Я уже говорил, что она часто бросала девочку на произвол судьбы. Конечно, я не знаю точно, но думаю, что у нее были благие намерения – и при этом полностью атрофировано чувство ответственности. Они были не слишком близки с Харриет, но и врагами никогда не были. Изабелла может быть грубоватой, а иногда вообще становится сама не своя… Ты поймешь, что я имею в виду, когда встретишься с ней.

По соседству с Изабеллой обитала Сесилия Вангер, дочь Харальда Вангера.

– Раньше она была замужем и жила в Хедестаде, но разошлась с мужем примерно двадцать лет назад. Дом находится в моем владении; я же и предложил ей перебраться сюда. Сесилия – учительница; во многом она полная противоположность своему отцу. Пожалуй, следует добавить, что она тоже общается со своим отцом лишь при крайней необходимости.

– Сколько ей лет?

– Сесилия родилась в сорок шестом; стало быть, ей было двадцать лет, когда исчезла Харриет. Кстати, она была в числе гостей на острове в тот день… – Хенрик задумался. – Сесилия может показаться легковесной в поведении, но на самом деле она на редкость умна, и не следует ее недооценивать. Пожалуй, она входит в число немногих, кто может догадаться, чем ты на самом деле занимаешься… Что касается меня, то я могу сказать, что она одна из тех родственников, кого я наиболее ценю.

– Это значит, что вы ее не подозреваете?

– Не совсем так… Знаешь, мне хотелось бы, чтобы ты взвешивал все совершенно непредвзято – и независимо от того, что думаю я.

Ближайший к Сесилии дом также принадлежал Хенрику Вангеру, но его арендовала пожилая пара, раньше работавшая в руководстве компании. Они переехали сюда в 1980‑х годах, так что не имели никакого отношения к исчезновению Харриет. Следующим был дом Биргера Вангера, брата Сесилии, но с тех пор как хозяин поселился на современной вилле в Хедестаде, он пустовал уже несколько лет.

Большинство жилищ вдоль дороги представляли собой солидные каменные здания, построенные в начале прошлого века. А вот последний дом резко контрастировал со всеми остальными: виллу из белого кирпича с темными простенками между оконными проемами явно соорудил современный архитектор по индивидуальному проекту. Микаэль оценил живописное расположение виллы и отметил, что с верхнего этажа наверняка открывается роскошный вид на море с восточной стороны и на Хедестад – с северной.

– Здесь живет Мартин Вангер, брат Харриет и генеральный директор концерна. Раньше тут был пустырь, и здесь же находилась усадьба пастора, но в семидесятых годах она серьезно пострадала при пожаре, так что Мартин, ставший в семьдесят восьмом генеральным директором, построил тут себе виллу.

В крайнем доме с восточной стороны дороги жили Герда Вангер, вдова Грегера, брата Хенрика, и ее сын Александр Вангер.

– Герда страдает ревматизмом. Александру принадлежит небольшой пакет акций концерна, но у него есть и собственные предприятия, например, рестораны. Обычно он по несколько месяцев находится на Барбадосе, в Вест-Индии. Кстати, там же он вложил часть своих денег в туристический бизнес.

Между домами Герды и Хенрика Вангера расположился участок с двумя маленькими зданиями, которые обычно пустовали и использовались как гостевые домики для разных членов семьи, приезжающих сюда время от времени. По другую сторону от усадьбы Хенрика находился дом, купленный еще одним пенсионером, бывшим сотрудником концерна, но сейчас он пустовал, поскольку хозяин с супругой традиционно проводили зиму в Испании.

Они вернулись обратно к перекрестку, и экскурсия подошла к концу. Смеркалось. Микаэль нарушил молчание:

– Хенрик, я еще раз повторяю, что этот эксперимент вряд ли даст результаты. Но, разумеется, я буду выполнять работу, на которую вы меня наняли. Я буду писать вашу биографию, а также ради вашего спокойствия критически и как можно более тщательно изучу все материалы о Харриет Вангер. Хочу лишь подчеркнуть: смиритесь с тем, что я не частный детектив, и не возлагайте на меня неоправданных надежд.

– А я ни на что особенное и не надеюсь. Я хочу лишь в последний раз попытаться докопаться до истины.

– Тогда мы сможем друг друга понять.

– Вообще-то я сова, – объяснил Хенрик Вангер, – так что обычно доступен начиная с обеда и далее. Я подготовлю у себя в доме рабочий кабинет, который в любое время будет в твоем распоряжении.

– Спасибо, это лишнее. Кабинета в гостевом домике вполне достаточно, там я и буду работать.

– Как тебе будет удобно.

– Когда мне понадобится поговорить с вами, мы сможем посидеть в вашем кабинете, но я не буду бросаться на вас с расспросами уже сегодня вечером.

– Хорошо.

Хенрик Вангер показался Микаэлю подозрительно покладистым.

– Пару недель я буду читать материалы. Наша с вами работа пойдет в двух направлениях. Будем встречаться на несколько часов в день, чтобы я мог расспрашивать вас и собирать материал для биографии. По мере возникновения у меня вопросов о Харриет, которые потребуют обсуждения, я буду их вам задавать.

– Согласен.

– Работать я буду по свободному графику, без жесткого распорядка.

– Ты вправе сам решать, как тебе будет удобно.

– Вы, думаю, знаете, что мне придется провести в тюрьме три месяца. Не могу сказать точно, когда именно, но обжаловать приговор я не намерен. Следовательно, это случится в течение года.

Хенрик Вангер нахмурился:

– Вот незадача. Но попробуем к тому времени что-нибудь придумать. Ты ведь можешь попросить отсрочку?

– Если к тому времени я уже наберу достаточно материала, то смогу работать над книгой о вашей семье и в тюрьме. Мы решим этот вопрос позже. Есть еще одно обстоятельство, о котором я хотел бы вас предупредить: я по-прежнему являюсь совладельцем «Миллениума», а журнал сейчас находится в критической ситуации. Если случится что-нибудь, что потребует моего присутствия в Стокгольме, мне придется все приостановить и поехать туда.

– Я не намерен устраивать тут рабский режим. Просто мне надо, чтобы ты как следует вник в то дело, которое я тебе доверил. А распорядок работы, естественно, ты определяешь сам, по собственному разумению. Если тебе понадобится свободное время – пожалуйста. Но если я замечу, что ты манкируешь своими рабочими обязанностями, то сочту это нарушением нашего договора.

Микаэль согласно кивнул.

Хенрик смотрел в сторону моста. Он был худощав, и Блумквисту вдруг пришло в голову сравнение Вангера с грустным огородным пугалом.

– Относительно кризиса «Миллениума» мы еще с тобой поговорим… Возможно, я смогу как-то помочь.

– Конечно! Если вы на самом деле хотите мне помочь, то выдайте мне голову Веннерстрёма на блюде прямо сейчас.

– Ну нет, я не собираюсь этого делать. – Хенрик с осуждением уставился на Микаэля. – Ты взялся за эту работу лишь потому, что я пообещал тебе разоблачить Веннерстрёма. Но если я сделаю это сейчас, ты в любой момент можешь бросить работу. Так что получишь от меня информацию не раньше чем через год.

– Хенрик, извините за прямоту… Но у меня нет полной уверенности в том, что через год вы еще будете живы.

Хенрик Вангер вздохнул и задумчиво посмотрел в сторону рыбачьей гавани.

– Это понятно… Что ж, я поговорю с Дирком Фруде, и мы наверняка что-нибудь придумаем. Не исключено, что я все же смогу помочь с «Миллениумом». Насколько я знаю, рекламодатели покидают журнал…

Микаэль кивнул.

– Да, рекламодатели – это проблема, но вполне решаемая. К сожалению, кризис гораздо глубже. Все дело в доверии публики. Если она перестанет покупать журнал, то какая разница, сколько у нас будет рекламодателей…

– Понимаю. Однако я, хотя и не слишком активен ныне, по-прежнему являюсь членом правления довольно солидного концерна. И нам тоже приходится где-то размещать рекламу… Давай побеседуем об этом позже. Если ты проголодался…

– Нет. Для начала обустроюсь и прогуляюсь до магазина, заодно и осмотрюсь. А завтра сгоняю в Хедестад и закуплюсь зимней одеждой.

– Неплохая идея.

– И мне хотелось бы, чтобы архив с материалами о Харриет переехал ко мне.

– Но имей в виду…

– Я понимаю, не волнуйтесь. Я буду беречь его как зеницу ока.

Микаэль вернулся к себе в домик, стуча зубами от холода. Закрыв за собою дверь, взглянул на уличный термометр за окном. Тот показывал пятнадцать градусов мороза… Не бог весть какой холод, но Микаэль не мог припомнить, чтобы когда-нибудь так промерзал, как после этой двадцатиминутной прогулки.

Ближайшие пару часов он обустраивался в комнатах, которым на следующий год предстояло стать его жильем. Одежду из чемодана развесил и разложил в шкафу спальни, а туалетные принадлежности разложил в ванной. Из второго чемодана на колесиках Блумквист вытащил книги, компакт-диски и CD-проигрыватель, блокноты, маленький диктофон «Саньо», портативный сканер «Микротек» и такой же черно-белый принтер, цифровой фотоаппарат «Минолта» и все прочее, что было ему необходимо в этой добровольной ссылке сроком на год.

Книги и компакт-диски Микаэль разложил на книжной полке в кабинете, рядом с двумя папками, содержавшими досье на Ханса Эрика Веннерстрёма. Никакой особой ценности эти материалы не представляли, но он не мог с ними расстаться. Эти две папки могли бы сыграть значительную роль в его дальнейшей карьере.

В конце он открыл сумку на ремне и выложил на письменный стол лэптоп. Затем осекся и огляделся вокруг с растерянным выражением лица. Вот он, «идиотизм сельской жизни» в действии. До него вдруг дошло, что ему не к чему подключить сетевую плату своего компьютера. Тут не было даже телефонной розетки, чтобы подсоединить старый модем.

Микаэль вернулся на кухню и со своего мобильника позвонил в компанию «Телия». После некоторых препирательств он узнал, что Хенрик Вангер заказал подключение гостевого домика к Интернету. Блумквист спросил, позволяют ли технические данные провести асимметричную цифровую абонентскую линию, и получил ответ, что это можно сделать через реле в Хедебю; процедура займет несколько дней.

Часы показывали уже начало пятого, когда Микаэль наконец привел все в порядок. Затем он снова надел толстые шерстяные носки, натянул сапоги и влез в еще один свитер. У дверей остановился – ключи от дома ему не дали, а его столичные привычки не позволяли ему оставить входную дверь открытой. Блумквист вернулся на кухню и стал шарить по ящикам. Наконец ему удалось найти ключ в шкафу на гвоздике.

Столбик термометра показывал минус семнадцать градусов. Микаэль быстро миновал мост, оставил позади церковь и поднялся в гору. Отсюда дорога до магазина «Консум» составляла всего метров триста. Микаэль доверху наполнил разнообразным съестным два больших бумажных пакета и, оттащив их домой, снова перешел через мост. На этот раз он остановился возле «Кафе Сусанны». За стойкой стояла женщина лет пятидесяти.

Поинтересовавшись, не ее ли зовут Сусанной, Микаэль представился и сообщил, что в дальнейшем намерен стать ее постоянным клиентом. Он оказался единственным посетителем в кафе. Когда журналист заказал бутерброд и купил хлеб и плетенку, Сусанна выставила ему кофе за счет заведения. Прихватив с газетной стойки «Хедестадс-курирен», Блумквист сел за столик, откуда открывался вид на мост и освещенный фасад церкви. В темноте эта картина напоминала рождественскую открытку.

Газету Микаэль пробежал за четыре минуты. Из всего потока новостей лишь одна показалась ему мало-мальски интересной: местный политик по имени Биргер Вангер из Народной партии хочет создать в Хедестаде «Ай-Ти Техцентр» – центр развития информационных технологий. Микаэль просидел в кафе еще полчаса, до шести часов, когда заведение закрывалось.

В половине восьмого Микаэль позвонил Эрике, но ему сообщили, что абонент «находится вне зоны действия сети». Он сел на диван в кухне и попробовал читать роман, который, судя по аннотации на обратной стороне обложки, был сенсационным дебютом некоей юной феминистки. Автор романа пыталась разобраться в своей сексуальной жизни во время поездки в Париж. Микаэль задумался: интересно, причислили бы его к феминистам, если бы он в духе школьных баек написал роман о собственных сексуальных похождениях. Вряд ли. Микаэль купил этот роман, поскольку издательство позиционировало дебютантку как «новую Карину Рюдберг»[55], но был разочарован, потому что восторженные характеристики не соответствовали действительности. Ни по содержанию, ни по стилю автор явно не дотягивал до заявленного уровня. Через некоторое время он отложил произведение новоявленной звезды и стал читать вестерн о Хопалонге Кэссиди[56], напечатанный в журнале «Рекорд» в 1950‑е годы.

Каждые полчаса Блумквист слышал короткий глухой удар церковного колокола. Окна дворника Гуннара Нильссона по другую сторону дороги были освещены, но Микаэлю не удалось разглядеть кого-нибудь в доме. В доме Харальда Вангера было темно. Около девяти часов через мост проследовала машина и уехала куда-то в сторону мыса. В полночь освещение церкви отключили. На этом и закончилась вся ночная жизнь Хедебю в пятницу в начале января. Воцарилась невероятная тишина.

Микаэль предпринял еще одну попытку дозвониться до Эрики, но на этот раз услышал автоответчик, который предлагал оставить сообщение, что Микаэль и сделал. Затем он погасил свет и лег спать. Перед тем как заснуть, он подумал, что при такой жизни в Хедебю, пожалуй, станет абсолютным дикарем.

Такое непривычное ощущение – проснуться в полнейшей тишине. Пробуждение после глубокого сна заняло у Микаэля буквально секунду, а потом он просто лежал и прислушивался. В комнате стоял холод. Блумквист повернул голову и посмотрел на часы, которые положил на табуретку возле кровати. Восемь минут восьмого… Он никогда не считал себя «жаворонком» и просыпался обычно с большим трудом, с помощью как минимум двух будильников. Сейчас же он проснулся самостоятельно и чувствовал себя свежим и отдохнувшим.

Микаэль поставил воду для кофе, а затем отправился в душ. Интересно было бы представить, как он сейчас выглядит со стороны. Ни дать ни взять, Калле Блумквист – ученый-путешественник вдали от цивилизации.

Смеситель постоянно переключался с ледяной воды на кипяток. На кухонном столе отсутствовала утренняя газета. Масло замерзло до состояния льда. В ящике с ножами и вилками не было сырорезки. На улице по-прежнему была кромешная тьма. На термометре застыло минус двадцать один. Ничего себе суббота…

Автобус в Хедестад отходил от остановки прямо напротив «Консума», и Микаэль решил начать свою жизнь в изгнании с похода по магазинам, который был запланирован еще вчера. Он сошел на остановке напротив вокзала, а затем прогулялся по центру города. Там Блумквист разжился теплыми зимними ботинками, двумя парами зимних кальсон, несколькими теплыми фланелевыми рубашками, удлиненной зимней курткой, теплой шапкой и меховыми перчатками. В магазине техники он взял компактный переносной телевизор с телескопической антенной. Продавец заверил, что уж по крайней мере центральные шведские каналы ему в Хедебю поймать удастся. Микаэль заявил, что потребует деньги обратно, если выяснится, что продавец его надул.

Затем он зашел в библиотеку и после того, как ему выписали читательский билет, взял себе два детектива Элизабет Джордж[57]. В канцелярском магазине были приобретены ручки и блокноты. А еще – спортивная сумка, чтобы уложить покупки.

Под конец Микаэль взял пачку сигарет. Вообще-то он бросил курить десять лет назад, но иногда в нем просыпалась тяга к никотину, и он не мог устоять. Не открывая пачку, он засунул ее в карман куртки. Напоследок посетил оптику, где заказал новые контактные линзы и купил раствор для их хранения.

Около двух часов Блумквист вернулся в Хедебю. Срывая ценники с новой одежды, он услышал, как открывается входная дверь. Блондинка лет пятидесяти постучала о дверной косяк кухни и тут же переступила через порог. В руках она держала поднос с бисквитным кексом.

– Здравствуйте! Я только хотела поприветствовать вас. Меня зовут Хелен Нильссон, я живу через дорогу. Значит, мы с вами соседи…

Микаэль протянул ей руку и представился.

– Я видела вас по телевизору. И очень рада, что в гостевом домике теперь вечерами будет гореть свет…

Микаэль поставил кофе. Хелен запротестовала, но тем не менее подсела к кухонному столу. Затем глянула в окно:

– Сюда идут Хенрик с моим мужем, тащат какие-то коробки…

В этот момент у дома остановились Хенрик Вангер и Гуннар Нильссон с тележкой, и Микаэль поспешил на улицу, чтобы поздороваться и помочь занести в дом четыре картонные коробки. Их поставили на полу возле железной печки, а Микаэль достал еще кофейные чашки и разрезал принесенный Хелен кекс.

Гуннар и Хелен Нильссон оказались очень милыми людьми. Похоже, они не слишком интересовались, с какой целью Микаэль находится в Хедестаде; их вполне устраивало объяснение, что он работает на Хенрика. Наблюдая за ними, Микаэль пришел к выводу, что в отношениях между Нильссонами и Вангером нет напряженности, характерной для начальника и подчиненных. Они сидели и спокойно беседовали о делах в селении, вспоминали того, кто построил гостевой домик – нынешнее жилище Микаэля. Супруги Нильссон поправляли Вангера, когда его подводила память. А тот, в свою очередь, припомнил смешную историю о том, как Гуннар Нильссон однажды вечером по пути домой обнаружил, что один местный кретин с другой стороны моста ломится в гостевой домик через окно. Гуннар подошел и спросил, почему бы не зайти через незапертую дверь. Нильссон недоверчиво оглядел маленький телевизор Микаэля и пригласил журналиста приходить к ним по вечерам, если у него возникнет желание посмотреть какую-нибудь передачу – у них есть спутниковая антенна.

Вскоре после ухода Нильссонов ушел и Хенрик Вангер. Он хотел, чтобы Микаэль сам разобрался с архивом, и пригласил его заходить и задавать вопросы, если таковые возникнут. Микаэль поблагодарил старика и заявил, что все будет хорошо.

Оставшись наконец в одиночестве, он перенес коробки в кабинет и начал их разбирать.

На протяжении последних тридцати шести лет Хенрик Вангер занимался частным расследованием обстоятельств исчезновения внучки своего брата. Микаэль затруднялся определить, что именно было важнее для его нынешнего работодателя – одержимость самой идеей или же с годами эта затея превратилась для него в своеобразную интеллектуальную игру. Впрочем, в одном не оставалось никаких сомнений – патриарх занимался поисками так же основательно и систематично, как археологи-любители гонялись за кладами – документы занимали без малого семь метровых полок.

Материалы уголовного дела об исчезновении Харриет Вангер занимали двадцать шесть увесистых папок. Микаэль даже при всем желании не мог бы себе представить, чтобы в связи с исчезновением обычного смертного возник такой колоссальный объем документов. С другой стороны, Хенрик Вангер, безусловно, обладал таким авторитетом, чтобы заставить полицию Хедестада проверить каждую деталь, каждый реальный и нереальный след.

Помимо полицейских протоколов, имелись еще подшивки статей, фотоальбомы, карты, сувениры, буклеты и брошюры о Хедестаде и предприятиях концерна «Вангер», дневник самой Харриет Вангер – в котором, впрочем, было не так много страниц, – школьные тетради, медицинские справки и еще много чего самого разного. Например, как минимум шестнадцать переплетенных томов формата А4, каждый по сотне страниц. В них Хенрик Вангер собственноручно описывал ход расследования. Здесь он аккуратным почерком делился собственными размышлениями и наблюдениями, а также самыми невероятными гипотезами. Микаэль немного полистал эти тома наобум. Ему показалось, что текст очень похож на художественное произведение и что перед ним набело переписанные многочисленные старые блокноты. Потом он обнаружил десятки папок с материалами о разных членах семейства Вангер. Страницы этого архива печатались на пишущих машинках, а сам архив наверняка собирался в течение долгого времени.

Хенрик Вангер собирал досье на собственную семью.

Около семи вечера Микаэль услышал громкое мяуканье и открыл входную дверь. Мимо него в теплое помещение стремительно проскользнула рыжая кошка.

– Да уж, понимаю тебя, – сказал Блумквист.

Некоторое время кошка обнюхивала дом. Журналист налил в блюдечко немного молока, которое незваная гостья с удовольствием вылакала. Затем прыгнула на диван на кухне и свернулась в клубочек. Она решила здесь поселиться.

Часы уже показывали начало одиннадцатого, когда Микаэль разобрал материалы и расставил их по полкам в понятном ему порядке. Затем он вышел на кухню, сварил кофе и соорудил два бутерброда. Угостил кошку кусочком колбасы и печеночным паштетом. За весь день Микаэль ни разу нормально не поел, но чувства голода почему-то не испытывал. Выпив кофе, достал из кармана куртки пачку сигарет и открыл ее.

Потом он прослушал автоответчик на мобильнике. Эрика так и не позвонила. Блумквист попробовал с нею связаться, но снова услышал только текст автоответчика.

Для начала своего расследования Микаэль отсканировал карту острова Хедебю, одолженную у Хенрика Вангера. Пока память еще удерживала имена, услышанные от старика во время вчерашней экскурсии, он надписал на своей карте, кто где живет. В итоге Микаэль пришел к выводу, что клан Вангеров составляет весьма пространную галерею образов и ему понадобится немало времени, чтобы запомнить, кто есть кто.

Около полуночи Микаэль надел теплую одежду и новые ботинки и пошел прошвырнуться через мост. Он спустился на прибрежную дорогу, ближе к церкви. Пролив и старая гавань покрылись льдом, но чуть подальше Блумквист увидел темную полоску открытой воды. Не успел он опомниться, как освещение фасада церкви погасло, и все вокруг погрузилось во мрак. Стоял мороз, и все небо усыпали звезды.

Вдруг на Микаэля накатила страшная тоска. Наверняка он так никогда и не поймет, каким образом поддался на уговоры Хенрика Вангера и взялся за эту абсолютно безнадежную задачу. Сейчас он раскаивался, что отмахнулся от Эрики, а ведь она предупреждала: это безрассудная и пустая трата времени. Конечно, ему нужно было бы сейчас находиться в Стокгольме – например, в постели с нею – и разрабатывать планы военных действий против Ханса Эрика Веннерстрёма. Правда, и это нисколько не вдохновляло Микаэля, поскольку он не имел ни малейшего представления, как браться за это дело.

Если бы сейчас был день, он отправился бы к Хенрику, аннулировал контракт и уехал домой. Но находясь возле церкви, Блумквист мог убедиться, что в усадьбе Вангера уже темно и тихо. Отсюда ему были видны все строения на этой стороне острова. В доме Харальда Вангера тоже было темно. Зато у Сесилии Вангер горел свет, так же как и на ближайшей к мысу вилле Мартина Вангера и в доме, который сдавался. В лодочной гавани светился продуваемый всеми ветрами домик художника Эушена Нормана, и из его трубы фонтаном вылетали искры. Горел свет и на верхнем этаже кафе. Микаэлю стало любопытно, живет ли там сама Сусанна, и если да, то одна ли она там сейчас.

Воскресным утром Микаэль позволил себе выспаться, хотя и проснулся в некоторой панике от того, что гостевой домик дрожал от немыслимого гула. Когда он пришел в себя, то сообразил, что это церковные колокола зовут на мессу. Стало быть, уже почти одиннадцать. Блумквист не чувствовал себя отдохнувшим и потому повалялся еще немного. Только когда от двери раздалось жалобное мяуканье, он вылез из постели и выпустил кошку на улицу.

К полудню Микаэль принял душ и позавтракал, а потом, собрав волю в кулак, прошел в кабинет и достал первую папку с полицейскими протоколами. Но увидев в окно рекламный щит «Кафе Сусанны», передумал. Затем засунул папку в сумку и надел куртку.

Он немало удивился, обнаружив, что кафе до отказа забито посетителями. Так вот почему этому заведению удается не прогореть в такой дыре, как Хедебю… Основной доход владелице кафе Сусанне приносят посетители церкви, а также те, кто не прочь выпить кофе после похорон и других церковных мероприятий.

Блумквист решил не заходить в кафе, а просто прогуляться. «Консум» по воскресеньям закрыт, и Микаэль прошел еще несколько сотен метров по дороге, ведущей в Хедестад, и купил газеты на бензоколонке, которая работала по выходным дням. Еще час он гулял по Хедебю и знакомился с материковой стороной селения. Район неподалеку от церкви и «Консума» считался центром городка и был застроен двухэтажными каменными домами, которые возводились, как прикинул Микаэль, в 1910‑х или 1920‑х годах и выстраивались в короткую улицу. К северу от шоссе возвышались многоквартирные дома для семей с детьми. Вдоль воды, южнее церкви, по бо́льшей части располагались виллы. Хедебю вполне можно было считать местом, подходящим для проживания власть предержащих и чиновников Хедестада.

Когда Микаэль вернулся к мосту, посетителей в кафе Сусанны стало значительно меньше, но хозяйка еще хлопотала, убирая со столов грязную посуду.

– Воскресный аншлаг? – спросил журналист в качестве приветствия.

Сусанна кивнула, убрав непослушную прядь волос за ухо:

– Привет, Микаэль!

– Вы помните, как меня зовут?

– Еще бы! Ведь я видела вас по телевизору на судебном процессе накануне Рождества.

Микаэль вдруг смутился.

– Ничего не попишешь, нужно же чем-то заполнять выпуски новостей, – пробормотал он и двинулся к угловому столику с видом на мост.

Сусанна улыбнулась.

В три часа дня хозяйка сообщила, что заведение закрывается.

К тому времени поток публики из церкви сменился отдельными посетителями. Микаэль успел прочитать примерно пятую часть первой папки полицейского расследования об исчезновении Харриет Вангер. Он захлопнул папку, сунул ее вместе с блокнотом в сумку и торопливо направился домой через мост.

На ступеньках его поджидала кошка. Микаэль огляделся вокруг, пытаясь понять, чья же она. Наконец он впустил ее в дом – хоть какая, а компания.

Блумквист снова попытался позвонить Эрике, но опять угодил на автоответчик. Не оставалось никаких сомнений в том, что Эрика сердится на него. Он, конечно, мог бы позвонить ей в редакцию или домой, но решил проявить упрямство, – он и так уже оставил ей много сообщений. Вместо этого Микаэль сварил себе кофе, сдвинул кошку, разлегшуюся на диване, в сторону, сел за кухонный стол и открыл папку.

Он читал обстоятельно и вдумчиво, чтобы не упустить какую-нибудь деталь. Когда поздно вечером журналист отложил папку в сторону, несколько страниц его блокнота были исписаны памятками и вопросами, ответы на которые он надеялся получить в следующих папках. Материал располагался в хронологическом порядке: то ли его так расставил Хенрик Вангер, то ли такой методы придерживались полицейские в шестидесятых годах.

Самая первая страница представляла собой фотокопию сделанной от руки записи звонка, поступившего в отдел охраны полиции Хедестада. Полицейский, который принял заявку, подписался как «Н. о. Рюттингер». Эту аббревиатуру «н. о.» Микаэль расшифровал как «начальник охраны». В качестве заявителя был указан Хенрик Вангер, тут же указывались его адрес и телефон. Рапорт был датирован так: 11.14, воскресенье, 23 сентября 1966 года. Текст был краток:

Звонок от Хрк. Вангера, сообщ., что его племянница (?) Харриет Ульрика ВАНГЕР, рожд. 15 янв. 1950 г. (16 лет), исчезла из своего дома на о‑ве Хедебю во 2‑й полов. дня в субботу. Заявит. выражает большое беспокойство.

В 11.20 имеется запись о распоряжении направить на место происшествия «П‑014» (Полицейскую машину? Патруль? Полицейский катер?).

В 11.35 вписано еще более неразборчивым почерком, чем у Рюттингера:

Конст. Магнуссон долож., что мост на о. все еще закрыт. Трансп. катером.

На полях стояла неразборчивая подпись.

В 12.14 опять Рюттингер:

Телсвязь: конст‑ль Магнуссон долож., что Харриет Вангер (16 л.) пропала днем в субб. Семья крайне обеспокоена. Считает, что д-ка не ночевала дома. Не могла покинуть о-в из за аварии. Никто из опрошен. членов семьи не знает о месте нахожд. X. В.

В 12.19:

Г. М. доложили о происшеств. по тел.

Последняя запись, сделанная в 13.42, сообщала:

Г. М. на месте в Х‑бю; принял дело.

Прочитав следующую страницу, Микаэль догадался, что за таинственными инициалами «Г. М.» скрывался Густав Морелль, который прибыл на остров на катере, возглавил поисковую операцию и составил форменный рапорт об исчезновении Харриет Вангер. В отличие от первых записей с их нелепыми сокращениями, рапорты Морелля были отпечатаны на машинке и составлены вполне удобоваримым языком. Затем очень скрупулезно и детально, что весьма удивило Микаэля, сообщалось о принятых мерах.

Морелль подошел к делу очень добросовестно и неформально. Сначала он опросил Хенрика Вангера вместе с Изабеллой Вангер, матерью Харриет. Потом по очереди побеседовал с Ульрикой Вангер, Харальдом Вангером, Грегером Вангером, братом Харриет Мартином Вангером, а также с Анитой Вангер. Микаэлю показалось, что их опрашивали по какому-то ранжиру, по убыванию степени важности.

Ульрика, мать Хенрика, в семействе Вангеров имела статус вдовствующей королевы. Она обитала в усадьбе Вангеров, но никакими сведениями со следователями поделиться не могла. Накануне вечером она рано отправилась спать, да и вообще не видела Харриет много дней. Похоже, Ульрика настояла на встрече с инспектором Мореллем с единственной целью – изложить свою точку зрения, которая заключалась в том, что полиция обязана немедленно принять меры.

Харальд Вангер, брат Хенрика, в списке влиятельных членов семьи числился под номером два. Он заявил, что мельком видел Харриет Вангер, когда та вернулась с праздника в Хедестаде, но что он «не видел ее с момента аварии на мосту и не имеет ни малейшего представления о том, где она находится в настоящее время».

Грегер Вангер, брат Хенрика и Харальда, сообщил, что видел пропавшую, когда она, вернувшись из Хедестада, зашла в кабинет Хенрика Вангера, желая поговорить с ним. Сам Грегер с ней не разговаривал, они только поздоровались. Он не знал, где она может находиться, но предположил, что она, вероятно, не поставив кого-либо в известность, просто отправилась к кому-нибудь из друзей и наверняка скоро объявится. Однако на вопрос о том, как она в таком случае могла покинуть остров, он ответить не смог.

Мартина Вангера опрашивали бегло. Он учился в последнем классе гимназии в Уппсале, где жил у Харальда Вангера. Ему не хватило места в машине Харальда, поэтому он поехал в Хедебю на велосипеде и прибыл к мосту поздно, когда машины уже столкнулись. Так что он застрял на другой стороне и сумел перебраться на катере только поздно вечером. Его опрашивали в надежде на то, что сестра могла посвятить его в свои планы и намекнуть ему о своем будущем побеге. Этот вопрос вызвал протесты со стороны матери Харриет, хотя комиссар Морелль тогда рассматривал версию побега как самую оптимистичную. Но Мартин, начиная с летних каникул, не видел сестру и никакими ценными сведениями о ней не располагал.

Анита Вангер была дочерью Харальда Вангера, и Харриет приходилась ей двоюродной племянницей, но их почему-то назвали кузинами. Она училась на первом курсе университета в Стокгольме; прошлое лето провела в Хедебю. Они с Харриет были практически ровесницами и крепко подружились. Анита сообщила, что прибыла на остров в субботу вместе с отцом и очень хотела встретиться с Харриет, но они так и не успели повидаться. Анита Вангер очень беспокоилась, поскольку Харриет никак не могла бы куда-нибудь исчезнуть, не предупредив семью, – это на нее не похоже. Ее мнение разделяли также Хенрик и Изабелла Вангер.

Пока инспектор уголовной полиции Морелль опрашивал членов семьи, констебли Магнуссон и Бергман, составлявшие патруль 014, по приказу опять-таки инспектора Морелля до наступления темноты провели первый марш-бросок по местности. Поскольку мост по-прежнему оставался непроезжим, получить подкрепление с материка было невозможно, так что первая поисковая цепочка состояла примерно из тридцати случайных людей разного пола и возраста. В тот день были обысканы пустующие домики у рыбачьей гавани, побережье у мыса и вдоль пролива, ближайшая к селению часть леса и так называемая гора Сёдербергет, что над рыбачьей гаванью. Гору стали обыскивать после того, как возникло предположение, что Харриет могла забраться туда, чтобы получше разглядеть происходившее на мосту. Патрули направили также в Эстергорд и на другую сторону острова, в дом Готфрида, где Харриет появлялась время от времени.

Однако поиски не дали никаких результатов и прекратились только после наступления темноты, около десяти вечера. Ночью температура опустилась до нуля градусов.

Инспектор Морелль еще днем устроил свой штаб на первом этаже усадьбы, который Хенрик Вангер предоставил в его распоряжение, и уже предпринял некоторые меры.

Вместе с Изабеллой Вангер он обследовал комнату Харриет с целью выяснить, все ли осталось на своих местах. Мало ли что: возможно, исчезла какая-нибудь одежда, сумка или что-то в этом роде. Такие сведения могли бы пролить свет на тот факт, что девушка сбежала из дома. Изабелла Вангер помогала ему без особого энтузиазма. Вообще-то она вроде бы даже не слишком хорошо знала гардероб дочери. «Она любила носить джинсы, но ведь они практически все одинаковые», – вот и все, что она смогла сказать. Сумочка Харриет обнаружилась на ее письменном столе. В ней лежали удостоверение личности, бумажник с десятью кронами и пятьюдесятью эре, расческа, зеркало и носовой платок. После осмотра комнату опечатали.

Морелль допросил нескольких членов семьи и прислугу и четко запротоколировал их показания.

После того как участники первой экспедиции вернулись без результатов, инспектор решил, что поиски нужно проводить более систематично. Вечером и ночью собирали подкрепление – в частности, Морелль попросил помощи у председателя клуба спортивного ориентирования в Хедебю. Он договорился о том, что сможет вызывать по телефону членов клуба для обследования местности. Около полуночи ему сообщили, что в усадьбу Вангеров к семи часам утра прибудут пятьдесят три спортсмена, в основном юниоров. А Хенрик Вангер просто вызвал часть утренней смены – пятьдесят мужчин – с расположенной поблизости целлюлозно-бумажной фабрики своего концерна. Он обеспечил также еду и напитки.

Блумквист мог только представить себе сцены, которые разыгрывались в усадьбе Вангеров в те драматические сутки. Конечно, авария на мосту способствовала полному хаосу в первые часы. С одной стороны, авария препятствовала возможности получить подкрепление с материка, а с другой стороны, именно из-за нее многие сочли, что два драматических события, произошедшие в одном месте и в одно время, непременно каким-то образом связаны друг с другом. Когда цистерну подняли, инспектор Морелль даже вышел на мост, дабы убедиться в том, что Харриет Вангер непостижимым образом не очутилась под ней.

Это был, с точки зрения Микаэля, единственный иррациональный шаг в действиях комиссара – ведь некоторые свидетели уверяли, что видели исчезнувшую девушку на острове уже после катастрофы. Однако руководитель следственной группы не мог отделаться от мысли, что оба происшествия связаны друг с другом.

Но надеждам на скорый и счастливый исход дела не суждено было сбыться. Постепенно после первых суток настроение ожидания сменилось депрессией. Следствие придерживалось двух основных концепций. Конечно, судя по всему, исчезнуть с острова было просто нереально, однако Морелль никак не мог расстаться с версией, согласно которой Харриет Вангер сбежала. Он решил, что ее следует разыскивать, и велел патрулирующим в Хедестаде полицейским быть начеку, чтобы не пропустить пропавшую девушку. Также инспектор поручил одному из коллег в уголовной полиции опросить шоферов автобусов и персонал железнодорожной станции, чтобы узнать, не видел ли ее кто-нибудь из них.

По мере поступления негативной информации стало очевидно, что с Харриет Вангер случилась беда. На этой ноте прошли следующие сутки разыскных мероприятий.

Через два дня после исчезновения девушки местность прочесывали уже более масштабно, метр за метром. Насколько мог судить Микаэль, поиски были проведены по всем правилам. Их организовывали опытные полицейские и пожарные. Конечно, на острове имелись труднодоступные территории, но сама по себе сфера поисков все-таки была определена его небольшими размерами. В течение дня весь остров прочесали целиком. Один полицейский катер и два катера с добровольцами обыскали акваторию вокруг острова.

На следующий день поиски продолжались сокращенным составом участников. На этот раз патрули получили распоряжение еще раз обследовать самые труднопроходимые участки, а также территорию, именуемую Фортом, – заброшенную систему бункеров, возведенную береговой охраной во время Второй мировой войны. В тот день обыскали также самые потайные места, колодцы, земляные погреба и чердаки.

На третий день после исчезновения масштабные поиски прекратились, а в служебных записках сквозило некоторое разочарование. Густав Морелль, конечно, еще не подозревал, что на тот момент достиг пика в своем расследовании и продвинуться дальше ему уже не удастся. Он был растерян и затруднялся предложить дальнейший план действий или же обозначить место, где следовало бы продолжить поиски. Харриет Вангер словно испарилась.

Так начался почти сорокалетний крестный путь Хенрика Вангера.

Микаэль допоздна читал материалы и утром в праздник Богоявления встал очень поздно. Перед домом Хенрика Вангера был припаркован почти новенький темно-синий «Вольво». Не успел Микаэль взяться за ручку двери, как ее распахнул выходивший из дома мужчина лет пятидесяти. Они почти столкнулись – мужчина очень спешил.

– Что вам угодно?

– Я к Хенрику Вангеру, – ответил Микаэль.

Взгляд незнакомца потеплел. Он улыбнулся и протянул руку:

– Вы, вероятно, Микаэль Блумквист, который будет помогать Хенрику писать семейную хронику?

Микаэль кивнул и пожал его руку. Чтобы объяснить пребывание журналиста в Хедестаде, Хенрик Вангер придумал «легенду» и, как видно, уже начал ее популяризировать. Мужчина казался чрезмерно упитанным – результат многолетнего сидения в офисах и на совещаниях. Микаэль сразу заметил в его чертах сходство с Харриет Вангер.

– Меня зовут Мартин Вангер, – представился незнакомец. – Добро пожаловать в Хедестад.

– Спасибо.

– Не так давно я видел вас по телевизору.

– Похоже, весь мир видел меня по телевизору.

– Веннерстрём… Он не слишком популярен в нашей семье.

– Я слышал об этом от Хенрика. И с нетерпением жду продолжения истории.

– Несколько дней назад он сообщил, что нанял вас. – Мартин улыбнулся. – И сказал, что вы согласились на эту работу, скорее всего, из-за Веннерстрёма.

Микаэль колебался секунду, затем решился сказать правду:

– Это действительно было значимой причиной. Но, по правде говоря, мне надо было уехать из Стокгольма, а тут меня очень вовремя пригласили в Хедестад. Но я не могу притворяться, что результаты суда меня не касаются – ведь мне придется сесть в тюрьму.

Мартин Вангер кивнул, уже безо всякой улыбки.

– Возможно ли подать апелляцию?

– В моем случае это ничего не даст.

Мартин посмотрел на часы:

– Вечером я должен быть в Стокгольме, поэтому мне нужно спешить. Я вернусь через несколько дней. Приходите как-нибудь ко мне на ужин. Мне очень хотелось бы узнать из первых уст, что на самом деле происходило на суде.

Они снова обменялись рукопожатием. Подойдя к «Вольво» и открыв дверцу, Мартин Вангер обернулся и крикнул Микаэлю:

– Хенрик на втором этаже. Поднимайтесь.

Хенрик Вангер сидел в своем кабинете на диване. Стол перед ним был завален газетами – «Хедестадс-курирен», «Дагенс индустри», «Свенска дагбладет» и обе вечерние газеты.

– У входа я встретил Мартина.

– Он отправился спасать империю, – произнес Хенрик Вангер и поднял со стола термос. – Хочешь кофе?

– Спасибо, с удовольствием, – ответил Микаэль.

Он опустился на диван. «Интересно, отчего это Хенрик Вангер так развеселился?»

– Похоже, пресса о тебе не забыла.

Хенрик протянул ему вечернюю газету, открытую на заголовке «Короткое замыкание массмедиа». Автором текста был колумнист в полосатом пиджаке, который раньше работал в журнале «Финансмагасинет монополь» и прославился как фельетонист, который может высмеять любого, кто принимает в чем-нибудь активное участие или горячо отстаивает свою позицию, так что феминисты, антирасисты и защитники окружающей среды всегда могли рассчитывать на изрядную порцию его иронии. Правда, сам колумнист никогда не высказывал собственные дискуссионные взгляды. Теперь он, судя по всему, переключился на критику массмедиа. Хотя процесс по делу Веннерстрёма закончился уже несколько недель назад, теперь он всю свою энергию сконцентрировал на Микаэле Блумквисте, которого указывал по имени и описывал как безнадежного идиота. А Эрику Бергер изображал как профана в журналистике:

Ходят упорные слухи, что журнал «Миллениум» стремительно приближается к краху, несмотря на то, что его главный редактор – феминистка в мини-юбке, которая пафосно позирует на телеэкране. Несколько лет журналу удавалось удержаться на плаву – за счет разрекламированного имиджа: молодые журналисты, занимающиеся расследованиями и разоблачающие аферистов из числа предпринимателей. Подобные рекламные трюки, возможно, и производят впечатление на юных анархистов, которым хочется услышать именно это. Но суд остается к ним равнодушен. В чем недавно пришлось убедиться Калле Блумквисту.

Микаэль включил свой мобильник и проверил, не было ли звонков от Эрики. Но никаких звонков и сообщений не было. Тем временем Хенрик Вангер молча ждал. Микаэль вдруг понял, что ему предоставляют право высказаться первым.

– Это он идиот, а не я, – сказал Микаэль.

Хенрик Вангер засмеялся, но отозвался без особых сантиментов:

– Пускай. Но ведь осудили не его.

– Верно. Ему это и не грозит. Он никогда не высказывает собственного особого мнения, но не отказывает себе в удовольствии бросить камень в осужденного, не скупясь при этом на самые унизительные и оскорбительные выражения.

– За свою жизнь я повстречал немало таких экземпляров. И могу дать тебе совет, если, конечно, захочешь им воспользоваться: сделай вид, что не замечаешь его ругани, однако как только представится удобный случай, дай ему сдачи. Но не сейчас, когда он находится в более выгодном положении.

Микаэль вопросительно взглянул на него.

– За мою жизнь у меня было много врагов, – продолжал Хенрик. – Я научился не лезть в драку, если знаю, что не смогу одержать победу. В то же время никогда нельзя позволить тому, кто нанес тебе оскорбление, остаться безнаказанным. Надо улучить момент и нанести ответный удар, когда почувствуешь, что преимущества на твоей стороне. Даже если у тебя уже не будет необходимости в этом ударе.

– Спасибо за лекцию по философии. А теперь мне хотелось бы услышать рассказ о вашей семье. – Микаэль поставил диктофон на стол между ними и включил его на запись.

– Что ты хотел бы узнать?

– Я прочитал первую папку с документами. Об исчезновении Харриет и о первых днях поисков. Но там упоминается такое бесконечное количество Вангеров, что я не могу в них разобраться.

Перед тем как позвонить, Лисбет Саландер простояла не меньше десяти минут на пустой лестнице, уставясь на латунную табличку с надписью: «Адвокат Н. Э. Бьюрман». Наконец дверной замок щелкнул.

Был вторник. Она встречалась с этим человеком всего второй раз, но почему-то предчувствовала неладное.

Лисбет не боялась адвоката Бьюрмана – она вообще редко боялась кого-нибудь или чего-нибудь. Но новый опекун вызывал у нее чувство явной неприязни. Предшественник Бьюрмана, адвокат Хольгер Пальмгрен, был слеплен из другого теста: корректный, вежливый и дружелюбный. Их отношения прервались три месяца назад, когда у Пальмгрена случился удар. И Саландер, вследствие каких-то неисповедимых бюрократических процедур, досталась по наследству Нильсу Эрику Бьюрману.

За те без малого двенадцать лет, в течение которых Лисбет являлась объектом социальной и психиатрической опеки, включая два года, проведенные в детской клинике, ей никогда – ни разу – не задали самый простой вопрос: «Как ты себя сегодня чувствуешь?»

Когда ей исполнилось тринадцать, суд, следуя закону об опеке над несовершеннолетними, постановил, что Лисбет Саландер следует направить для стационарного лечения в детскую психиатрическую клинику Святого Стефана в Уппсале. Суд принял это решение в основном потому, что ее признали подростком, имеющим психические отклонения, выражающиеся в проявлении опасной жестокости по отношению к сверстникам, а возможно, и к себе самой.

Такой вывод опирался скорее на формальные эмпирические оценки, чем на тщательно проведенный анализ. Любые попытки со стороны врачей, властей или представителей общественности побеседовать о ее чувствах, внутреннем мире или состоянии здоровья Лисбет воспринимала в штыки: упорно молчала, разглядывая пол, потолок и стены, скрещивала руки на груди и отказывалась участвовать в психологических тестах. Она откровенно сопротивлялась любым попыткам ее измерять, взвешивать, исследовать, анализировать и воспитывать. Точно так же Саландер относилась и к учебе в школе – ее могли отвести в класс и приковать цепью к парте, но никто не смог бы уговорить ее не затыкать уши или взять авторучку, чтобы писать на уроках. Лисбет так и бросила школу, не получив аттестата.

Так что само по себе тестирование ее интеллектуальных способностей было сопряжено с большими трудностями. Общаться с закрытой Лисбет Саландер было чрезвычайно тяжело.

В том году, когда ей исполнилось тринадцать, было также принято решение о выделении ей наставника, который помогал бы соблюдать ее интересы, пока Саландер не достигнет совершеннолетия. Таким человеком стал адвокат Хольгер Пальмгрен, который, несмотря на первоначальные сложности, сумел все-таки добиться результатов там, где не преуспели профессионалы – психологи и врачи. Со временем ему удалось заслужить доверие этой непростой девушки и даже некоторую ее симпатию.

Когда Лисбет исполнилось пятнадцать лет, врачи пришли практически к единому мнению, что она не проявляет видимой жестокости по отношению к окружающим и не представляет непосредственной опасности для самой себя. Поскольку ее семью признали неблагополучной, а родственников, которые могли бы о ней позаботиться, не нашлось, было решено, что путь Лисбет Саландер из детской психиатрической клиники Уппсалы к обществу должен пролечь через приемную семью.

Путь этот, впрочем, оказался тернистым. Из первой приемной семьи она сбежала уже через две недели. Семьи номер два и номер три отпали очень скоро. После чего Пальмгрен затеял с ней серьезный разговор и со всей прямотой объяснил, что если она будет продолжать в том же духе, то наверняка вновь окажется в каком-нибудь казенном доме. Угроза подействовала, и Лисбет смирилась с семьей номер четыре – пожилой парой, проживавшей в районе Мидсоммаркрансен.

Однако это не означало, что она исправилась. Семнадцатилетнюю Лисбет Саландер четыре раза забирали в полицию: дважды она оказывалась настолько пьяной, что ей потребовалась неотложная медицинская помощь, и один раз она несомненно находилась под воздействием наркотиков. В одном из этих случаев Лисбет, пьяная вдугаря и полураздетая, находилась на заднем сиденье машины, припаркованной на набережной Стокгольма, причем в обществе столь же нетрезвого мужчины, значительно старше ее.

В последний раз Саландер забрали в полицию за три недели до ее восемнадцатилетия: будучи вполне трезвой, она перед турникетами станции метро в Старом городе врезала какому-то мужчине ногой по голове, и ее задержали за причинение физического ущерба. Свой поступок Лисбет объяснила тем, что мужчина приставал к ней, а поскольку выглядела она скорее на двенадцать лет, чем на восемнадцать, Саландер решила, что мужик – педофил. Конечно, если считать, что она вообще что-либо объясняла. Ее слова, однако, подтвердил какой-то свидетель, и в результате прокурор закрыл дело.

Тем не менее ее биография не давала окружающим покоя, и суд вынес решение о проведении судебно-медицинской экспертизы. Поскольку Лисбет не изменяла своим привычкам и отказывалась отвечать на вопросы и участвовать в обследованиях, врачи, консультировавшие социальную службу, сформулировали свой вердикт, основанный на «наблюдениях за пациенткой». При этом осталось неясным, что конкретно могли дать наблюдения за девушкой, молча сидевшей на стуле, скрестив руки и выпятив нижнюю губу. Но сомнений не оставалось: Саландер страдала психическими отклонениями, так что требовалось принять серьезные меры. В заключении судебных медиков было назначено лечение в закрытом психиатрическом учреждении. К тому же исполняющий обязанности руководителя муниципальной социальной службы в письменной форме полностью соглашался с результатами экспертизы.

В эпикризе перечислялись ее особые «заслуги» и утверждалось, что существует «большой риск злоупотребления алкоголем и наркотиками» и что больная страдает «отсутствием способности к самоанализу». Кондуит к этому времени пополнился отягощающими формулировками, такими как «интроверт», «социальная заторможенность», «отсутствие эмпатии», «эгоцентризм», «психопатическое и асоциальное поведение», «неконтактность» и «неспособность усваивать учебный материал». Тот, кто прочитал бы ее эпикриз, мог легко прийти к выводу, что она серьезно отстает в умственном развитии. Негативной характеристикой стал также тот факт, что уличный патруль социальной службы неоднократно наблюдал ее с различными мужчинами в районе площади Мариаторгет. Кроме того, однажды ее застукали в парке Тантулунден, и снова в компании мужчины значительно старше ее. Можно было предположить, что Лисбет Саландер, возможно, занимается или вскоре начнет заниматься проституцией.

Когда окружной суд – инстанция, которой предстояло определить ее будущее, – собрался, чтобы вынести свой вердикт, последний казался предопределенным. Саландер безусловно являлась проблемным подростком, и вряд ли суд мог принять решение, которое расходилось бы с рекомендациями судебно-психиатрической и социальной комиссии.

Утром в тот день, когда был назначен суд, Лисбет забрали из детской психиатрической клиники, куда ее заключили после инцидента в Старом городе. Она ощущала себя сидельцем-лагерником и даже не надеялась пережить все это. Первым в зале суда Лисбет увидела Хольгера Пальмгрена и даже не сразу поняла, что он присутствует тут не в качестве наставника, а выступает как ее адвокат и правозащитник. В тот день она увидела его с совершенно новой стороны.

К удивлению Лисбет, Пальмгрен несомненно выступал в ее пользу и категорически возражал против ее помещения в закрытый интернат. Девушка даже бровью не повела, ничем не выказала своего удивления – ни единый мускул не дрогнул на ее лице, – но внимательно вслушивалась в каждое его слово. Пальмгрен на протяжении двух часов вел перекрестный допрос врача, некоего доктора Йеспера X. Лёдермана, который подписался под рекомендацией засунуть Саландер в интернат. Адвокат придирался к каждой детали заключения и требовал у врача четко обосновать каждый пункт с научной точки зрения. Так постепенно стало очевидно, что, поскольку пациентка полностью отказалась от участия в тестах, заключение врачей на самом деле было основано на догадках, а не на объективных данных.

Под конец судебного разбирательства Пальмгрен заявил, что принудительное помещение ее в интернат не только откровенно противоречит постановлению риксдага относительно подобных случаев, но в данном случае даже послужит поводом к политическим дискуссиям и жесткой критике в прессе. Так что следует найти альтернативное решение, устраивающее всех. Обычно при рассмотрении подобных дел такая лексика не употреблялась, и судьи беспокойно зашевелились.

В итоге суд пришел к компромиссу. Его решение гласило, что Лисбет Саландер признается психически больной, но сейчас она находится в состоянии ремиссии, и необязательно помещать ее в соответствующее закрытое учреждение. В то же время суд принял во внимание рекомендации руководителя социальной службы установить над нею опекунство. Тут председатель суда с ехидцей обратился к Хольгеру Пальмгрену, который до сего момента оставался ее наставником, с вопросом, не возьмет ли тот на себя такую ответственность. Он, очевидно, полагал, что адвокат под каким-нибудь благовидным предлогом откажется. Но тот, напротив, с готовностью заявил, что безусловно возьмет на себя обязанность опекуна фрёкен Саландер – однако с одним условием.

– Только если фрёкен Саландер питает ко мне доверие и согласна, чтобы я стал ее опекуном, – сказал он, обращаясь прямо к ней.

Лисбет надоели реплики, которыми целый день обменивались в ее присутствии. Более того, до этого момента ее мнения никто не спрашивал. Она долго смотрела на Хольгера Пальмгрена, а потом молча кивнула.

В адвокате Пальмгрене примечательным образом совмещались качества юриста и социального работника старого образца. Много лет назад политическая партия избрала его членом муниципальной социальной комиссии, и почти всю свою жизнь он посвятил общению с трудными подростками. Даже самая сложная из его подопечных питала к адвокату уважение, и их союз почти граничил с дружбой.

Их общение продолжалось в общей сложности одиннадцать лет – с того дня, когда ей исполнилось тринадцать, и до прошлой зимы, когда за несколько недель до Рождества Пальмгрен не пришел на одну из запланированных ежемесячных встреч. Тогда Лисбет отправилась к нему домой. Дверь никто не открыл, но из квартиры доносились какие-то звуки, и тогда Саландер проникла внутрь через балкон третьего этажа, забравшись на него по водосточной трубе. Она обнаружила своего опекуна на полу в прихожей; он был в сознании, но не мог говорить и двигаться по причине внезапного инсульта. Ему тогда было всего шестьдесят четыре года. Лисбет вызвала «Скорую помощь» и поехала с ним в больницу. Ее охватила паника. В течение трех суток Саландер почти не покидала коридор перед реанимационным отделением. Будто преданная сторожевая собака, она следила за каждым шагом сновавших туда-сюда врачей и медсестер; бродила, словно неприкаянная, взад и вперед по коридору, отмечая взглядом каждого медика, оказывавшегося поблизости. Наконец какой-то врач, имя которого так и осталось для Лисбет неизвестным, завел ее в свой кабинет и объяснил всю серьезность сложившейся ситуации. После тяжелого кровоизлияния в мозг положение Хольгера Пальмгрена оказалось критическим. Врачи даже полагали, что сознание больше не вернется к нему. Саландер не заплакала, даже выражение ее лица не изменилось. Она встала, вышла из больницы – и больше туда не возвращалась.

Через пять недель Лисбет вызвали в опекунский совет муниципалитета – на первую встречу с ее новым опекуном. Первым ее побуждением было проигнорировать вызов, но Пальмгрен успел внушить ей, что за каждый поступок придется отвечать. К этому времени Лисбет уже усвоила – сначала нужно проанализировать последствия своих действий, а уж только потом действовать. После некоторых размышлений она пришла к выводу, что самым оптимальным решением будет пойти навстречу опекунскому совету, сделав вид, будто она прислушивается к его рекомендациям.

Итак, в декабре она сделала короткую паузу в сборе досье на Микаэля Блумквиста и послушно явилась в офис Бьюрмана на площади Санкт-Эриксплан, где пожилая представительница совета вручила адвокату толстую папку с документами Лисбет. Женщина любезно поинтересовалась самочувствием подопечной, и, похоже, ее вполне устроил ответ в виде глухого молчания. Через полчаса она возложила заботу о Саландер на плечи адвоката Бьюрмана.

Лисбет невзлюбила своего нового опекуна уже через пять секунд после того, как они пожали друг другу руки.

Она исподлобья смотрела на него, пока он изучал ее досье. Возраст – за пятьдесят. Хорошо натренирован – играет в теннис по вторникам и пятницам. Блондин, начинает лысеть. Ямочка на подбородке. Пользуется одеколоном «Босс». Синий костюм, красный галстук с золотой булавкой и пафосные запонки с инициалами НЭБ. Очки в стальной оправе. Серые глаза. Судя по журналам на столике, хобби – охота и стрельба.

За те десять лет, пока они встречались, Пальмгрен при встречах постоянно угощал ее кофе, и они беседовали. Его не выводили из себя даже самые предосудительные поступки подопечной, побеги из приемных семей и постоянные прогулы школы. Лишь один-единственный раз Пальмгрен по-настоящему рассердился – когда Лисбет задержали за то, что она врезала тому уроду, который лапал ее в Старом городе. «Понимаешь, что ты натворила? Лисбет, ты причинила вред другому человеку». Пальмгрен выглядел и говорил как старый учитель. Она терпеливо игнорировала его упреки – от первого до последнего слова.

Бьюрман же не располагал к доверительным беседам. Он сразу отметил несоответствие между обязанностями, предписанными Хольгеру Пальмгрену законом об опекунстве, и тем фактом, что тот, по всей видимости, позволял Лисбет Саландер самостоятельно вести хозяйство и распоряжаться деньгами. Бьюрман устроил ей своеобразный допрос. «Сколько ты зарабатываешь? Мне нужна выписка о твоих доходах и расходах. С кем ты общаешься? Вовремя ли вносишь плату за квартиру? Употребляешь ли спиртное? А Пальмгрен позволял тебе делать пирсинг и носить кольца на лице? Как у тебя дела с личной гигиеной?»

Да пошел ты, блин…

Пальмгрен стал наставником Лисбет сразу после того, как случилась «Вся Та Жуть». Он настоял на том, чтобы встречаться с ней по расписанию, минимум один раз в месяц, а иногда чаще. После того как Саландер переехала обратно на Лундагатан, они плюс ко всему оказались почти соседями; он жил на Хурнсгатан, всего в двух кварталах от нее, и они, частенько сталкиваясь на улице, ходили вместе пить кофе в «Гриффи» или в какое-нибудь другое близлежащее кафе. Пальмгрен никогда не навязывал ей свое общество, но иногда навещал ее и дарил какой-нибудь пустяковый сувенир на день рождения. Он приглашал ее заходить в любое время. Правда, этой привилегией Лисбет пользовалась редко, но после переезда начала праздновать у него Рождество, после того как посещала мать. Они ели рождественский окорок, а потом играли в шахматы. Игра совершенно не интересовала девушку, но, усвоив правила, она не проиграла ни одной партии. Пальмгрен был вдовцом, и Саландер вменяла себе в обязанность скрашивать ему одиночество в праздники. Она считала это долгом по отношению к опекуну, а свои долги Лисбет привыкла возвращать.

Именно Пальмгрен сдавал квартиру, принадлежащую ее матери, пока Лисбет не понадобилось собственное жилье. Квартира в сорок девять квадратных метров давно требовала ремонта, но, так или иначе, это была крыша над головой.

Теперь, когда Лисбет осталась одна, без Пальмгрена, оборвалась еще одна нить, связывавшая ее с окружающим миром. Нильс Бьюрман же был совершенно другим человеком. Во всяком случае, проводить у него дома Сочельник она не намеревалась.

Для начала новый опекун установил новые правила пользования счетом в «Хандельсбанке», на который ей переводили зарплату. Пальмгрен запросто вышел за рамки закона об опекунстве и позволил ей самой распоряжаться своими средствами. Лисбет сама оплачивала свои счета, а сэкономленные деньги тратила по собственному разумению.

Когда за неделю до Рождества Бьюрман пригласил ее на встречу, она, заранее подготовившись, попыталась объяснить, что его предшественник доверял ей и что она его ни разу не подвела. Пальмгрен предоставил ей полную свободу действий и не вторгался в ее личную жизнь.

– Вот в этом-то и загвоздка, – ответил Бьюрман, постучав пальцем по ее журналу.

Он выдал целую лекцию о законах и государственных предписаниях относительно опекунства, а затем объявил ей, что отныне они будут следовать новым правилам.

– Значит, говоришь, он предоставлял тебе полную свободу? Интересно, и каким образом это сходило ему с рук?

«Потому что он, чокнутый социал-демократ, посвятил трудным детям почти сорок лет своей жизни».

– Я уже не ребенок, – сказала Лисбет вслух, словно это могло все объяснить.

– Да, уже не ребенок. Но меня назначили твоим опекуном, и пока я им являюсь, я несу за тебя ответственность – и юридическую, и экономическую.

Первым делом Бьюрман открыл новый счет на ее имя, о котором ей предстояло сообщить в расчетный отдел «Милтон секьюрити» и в дальнейшем пользоваться только им. Саландер поняла, что для нее наступили черные времена: адвокат Бьюрман будет сам оплачивать ее счета и выдавать ей каждый месяц фиксированную сумму на карманные расходы. К тому же за них она должна будет отчитываться перед ним, предъявляя кассовые чеки. «На еду, одежду, походы в кино и тому подобное» Бьюрман выделил ей тысячу четыреста крон в неделю.

Лисбет Саландер зарабатывала около ста шестидесяти тысяч крон в год и легко могла бы удвоить эту сумму, если бы перешла на полный рабочий день и бралась бы за все задания, которые ей предлагал Драган Арманский. Но у нее было не так уж и много потребностей, и она тратила не очень много денег. Плата за квартиру отнимала около двух тысяч крон в месяц, и, несмотря на скромные доходы, на счету у Лисбет накопилось девяносто тысяч крон. А теперь она лишалась к ним доступа…

– Дело в том, что я отвечаю за твои доходы и расходы, – объяснил адвокат. – Ты должна позаботиться о своем будущем. Но не волнуйся, я займусь этим сам.

«Подонок! Я сама занимаюсь всем этим с тех пор, как мне исполнилось десять лет!»

– В общественном плане ты вполне адаптировалась, так что тебя уже не требуется помещать в интернат, но общество несет за тебя ответственность.

Бьюрман подробно расспрашивал, каковы ее конкретные рабочие обязанности в «Милтон секьюрити». Лисбет инстинктивно солгала о роде своих занятий. Она описала самые первые недели своего пребывания в офисе, и у адвоката сложилось впечатление, что она варит кофе и разбирает почту – вполне, на его взгляд, подходящее занятие для не вполне адекватной девицы. Так что ответы его вполне устроили.

Почему она скрыла правду, Саландер не знала, но не сомневалась, что приняла мудрое решение. Если бы Бьюрман даже значился в списке насекомых, которые находятся на грани исчезновения, она не раздумывая раздавила бы его каблуком.

Микаэль Блумквист провел в обществе Хенрика Вангера пять часов. А после бо́льшую часть ночи понедельника и весь вторник переписывал набело свои заметки и приводил родословную Вангеров в более или менее сносный вид. История семьи, которую поведал Хенрик, решительным образом отличалась от публичных представлений об этом клане. Микаэль знал, что у каждой семьи есть «скелеты в шкафу». А у Вангеров их набиралось целое кладбище.

К тому времени Микаэлю уже не раз приходилось напоминать самому себе, что его наняли не для того, чтобы написать историю семьи Вангеров, а для того, чтобы он разобрался в обстоятельствах исчезновения Харриет Вангер. Он согласился взяться за это задание в полной уверенности, что пробездельничает целый год, а работа, которую он будет выполнять для Хенрика Вангера, – в действительности просто игра на публику. Через год ему выдадут огромную зарплату; контракт, составленный Дирком Фруде, уже подписан. А настоящей платой за его работу, как он надеялся, станет информация о Хансе Эрике Веннерстрёме, которую ему пообещал выдать Хенрик Вангер.

После общения со своим работодателем Микаэль начал полагать, что совсем не обязательно проводить этот год впустую. Уже сама по себе книга о семье Вангеров явно представляла интерес и могла бы стать хитом сезона.

Он ни секунды не тешил себя иллюзией, что ему удастся найти убийцу Харриет Вангер – если ее и в самом деле убили. В конце концов, она могла погибнуть в результате какого-нибудь нелепого несчастного случая или просто исчезнуть каким-нибудь иным образом. В этом плане Микаэль был единодушен с Хенриком: он считал невероятным, чтобы шестнадцатилетняя барышня сбежала из дома и на протяжении тридцати шести лет успешно скрывалась от всех бюрократических инстанций. Зато он не мог исключить, например, того, что Харриет Вангер направилась, предположим, в Стокгольм, и по пути с нею приключилась какая-то беда.

Хенрик почему-то был убежден, что Харриет убили и что это сделал кто-то из членов семьи – возможно, в сговоре еще с кем-то посторонним. Он пришел к такому выводу потому, что Харриет пропала в те драматические часы, когда остров был отрезан от внешнего мира, а все внимание сфокусировалось на катастрофе.

Да, Эрика права: если его действительно нанимали для того, чтобы раскрыть загадку убийства, то это было лишено здравого смысла. В то же время Микаэль пришел к выводу, что судьба Харриет Вангер сыграла огромную роль в жизни семьи, и прежде всего – Хенрика. Причем неважно, прав тот или нет: его подозрения относительно родственников, которые он на протяжении более тридцати лет даже почти не скрывал, наложили отпечаток на семейные собрания и подогревали нездоровую атмосферу, что, в сущности, дестабилизировало весь концерн. Изучение обстоятельств исчезновения Харриет должно было стать особой темой книги и основным стержнем в истории семьи, благо материалов на эту тему хоть отбавляй. Вне зависимости от того, считал ли он загадку исчезновения Харриет Вангер своим основным заданием или же намеревался написать семейную хронику, для начала следовало составить карту действующих лиц. Именно о них Микаэль и беседовал с Хенриком целый день.

Клан Вангеров состоял из сотни персонажей, если считать всех внучатых племянников и троюродных братьев и сестер. Чтобы охватить всех членов семьи, Микаэлю пришлось создать у себя в лэптопе отдельную базу данных. Он использовал программу «Ноутпэд» (www.ibrium.se) – гениальный продукт, который родился в творческом союзе двух ребят из стокгольмского Королевского технологического института. Авторы распространяли его через Интернет как демоверсию. Микаэль считал, что эта программа совершенно незаменима при журналистских расследованиях. Каждому члену семьи в базе данных отводился отдельный документ-файл.

Генеалогическое древо семьи достоверно прослеживалось до начала XVI века, когда предки Хенрика носили фамилию Вангеерсад. Сам Хенрик считал, что она, возможно, происходила от голландской фамилии ван Геерстад. Если это так, то их родословная восходила к XII веку.

Позже семья проживала в Северной Франции и оказалась в Швеции вместе с Жаном Батистом Бернадотом[58] в начале XIX века. Александр Вангеерсад был военным; лично короля он не знал, но в любом случае прославился как талантливый начальник гарнизона и в 1818 году получил имение Хедебю в благодарность за многолетнюю и честную службу. У Александра имелись также собственные средства, которые он потратил на покупку больших лесных массивов в Норрланде. Его сын Адриан родился во Франции, но по воле отца переехал в находившийся далеко от парижских салонов провинциальный норрландский городишко Хедебю, дабы управлять имением. Он занимался сельским и лесным хозяйством, используя новые методы, которые практиковались на континенте, и заложил целлюлозную фабрику, вокруг которой и возник город Хедестад.

Внука Александра звали Хенриком; именно он сократил фамилию, так они стали именоваться Вангер. Хенрик торговал с Россией и построил небольшой торговый флот; его шхуны в середине XIX века ходили в Балтию, Германию и Англию – центр мировой сталелитейной промышленности. Он расширил семейный бизнес – основал достаточно скромный по тем временам горный промысел и несколько первых в регионе металлургических заводов. После него осталось двое сыновей, Биргер и Готфрид, которые превратили Вангеров в клан финансистов.

– Ты знаешь старые законы наследования? – спросил Хенрик Вангер.

– Вообще-то не очень.

– Прекрасно тебя понимаю. Я и сам вечно путаюсь в этом деле. Биргер и Готфрид, как гласит семейное предание, не ладили. Они, как кошка с собакой, ожесточенно боролись за власть и влияние на семейный бизнес. В конце концов этот конфликт все осложнил и начал потенциально угрожать перспективам бизнеса. Поэтому их отец перед смертью решил сделать так, чтобы каждый член семьи наследовал некую долю всего предприятия. Затея сама по себе вполне здравая, но, к сожалению, сложилась ситуация, когда мы, вместо того чтобы подключать компетентных специалистов и партнеров извне, получили в наследство концерн, правление которого состояло из родственников с одним или несколькими процентами голосов.

– Неужели все это актуально и по сей день?

– В том-то и дело. Если кто-нибудь из членов семьи захочет продать свою долю, то сделка может состояться только внутри клана. На ежегодное собрание акционеров сейчас съезжается около пятидесяти носителей фамилии Вангер и их потомков. У Мартина примерно десять процентов акций. У меня – пять, поскольку много акций я продал, кстати, тому же Мартину. Мой брат Харальд владеет семью процентами, а большинство остальных владеют только одним процентом или половиной процента.

– Я об этом ничего не знал… Попахивает каким-то Средневековьем.

– Да бред чистейший. На деле это означает, что Мартин сначала должен заручиться поддержкой по крайней мере двадцати – двадцати пяти процентов совладельцев, что, поверь мне, не так-то легко, а потом уже предпринимать те или иные действия.

Затем Хенрик продолжил рассказ о семействе.

– Готфрид Вангер умер в тысяча девятьсот первом году, не оставив наследников. Правда, у него было четыре дочери, но в то время женщин в расчет не принимали. То есть им выделялась определенная доля дохода, но дела вели исключительно мужчины. И лишь когда, уже в двадцатом веке, женщины получили право голосовать на выборах, они смогли участвовать и в собраниях акционеров.

– Надо же, настоящая либеральная революция…

– Ирония неуместна. Тогда были другие времена и другие нравы. Далее… У брата Готфрида, Биргера Вангера, имелось три сына – Юхан, Фредрик и Гидеон Вангеры; все они родились в конце девятнадцатого века. Гидеон не в счет – он продал свою долю и уехал в Америку, где до сих пор остались Вангеры, его потомки. А вот Фредрик и Юхан управляли акционерным обществом вплоть до того момента, когда был создан современный концерн «Вангер».

Хенрик снова извлек свой альбом и показал фотографии. На снимках начала прошлого века были запечатлены двое мужчин с массивными подбородками и прилизанными волосами. Они уставились прямо в объектив: строгие лица без тени улыбок.

– Юхана Вангера в семье считали самородком. Он получил образование и стал инженером, постоянно совершенствуя производство и внедряя собственные запатентованные изобретения. Концерн специализировался на стали и железе, но расширялся и за счет других отраслей – например, текстильной. Юхан Вангер умер в пятьдесят шестом году, оставив трех дочерей – Софию, Мэрит и Ингрид, первых женщин, автоматически получивших право участвовать в собраниях акционеров.

Второй брат, Фредрик Вангер, – мой отец. Он был бизнесменом и руководителем производства и использовал изобретения Юхана, чтобы наращивать доходы. Отец умер в шестьдесят четвертом. До самой смерти он активно участвовал в руководстве концерном, хотя еще в пятидесятые годы передал мне ведение дел. Получилось точь-в‑точь как у предыдущего поколения, но наоборот. У Юхана Вангера были только дочери. – Хенрик Вангер показал фотографии женщин с мощными бюстами, в широкополых шляпах и с зонтами в руках. – А у Фредрика – моего отца – рождались одни сыновья. Всего нас было пятеро братьев: Рикард, Харальд, Грегер, Густав и я.

Чтобы не запутаться окончательно в многочисленных членах семейства Вангеров, Микаэль скрепил скотчем несколько листов формата А4 и принялся вычерчивать генеалогическое древо. Особо он выделил имена членов семьи, которые находились на острове во время роковой встречи 1966 года и хотя бы теоретически могли иметь отношение к исчезновению Харриет Вангер.

Детей до двенадцати лет Микаэль не принимал во внимание – конечно, с Харриет Вангер могло случиться все, что угодно, но все же пренебрегать здравым смыслом не следовало. Немного поразмыслив, он вычеркнул и Хенрика Вангера – если старик имел какое-то отношение к исчезновению внучки своего брата, то все его действия за последние тридцать шесть лет носят чисто психопатический характер. Отпадала также мать Хенрика, которая в 1966 году пребывала в почтенном возрасте – ей был восемьдесят один год. Оставалось всего-навсего двадцать три члена семейства, которых, по мнению Хенрика, можно было зачислить в группу «подозреваемых». Семеро из них за это время умерли, а несколько человек достигли весьма преклонного возраста.

Однако Микаэль не мог безоговорочно согласиться с Хенриком Вангером в том, что к исчезновению Харриет непременно причастен кто-то из членов семьи. В список подозреваемых следовало бы включить еще несколько посторонних людей.

Дирк Фруде начал работать у Хенрика Вангера адвокатом весной 1962 года. Далее, если исключить господ, кто из прислуги присутствовал в то время, когда пропала Харриет? Нынешний «дворник» Гуннар Нильссон – есть у него алиби или нет, – ему тогда было девятнадцать лет; и его отец Магнус Нильссон… Оба имели к острову самое непосредственное отношение. Так же, как и художник Эушен Норман и пастор Отто Фальк… Был ли Фальк женат? Хозяин Эстергорда Мартин Аронссон и его сын Йеркер жили на острове и к тому же общались с Харриет на протяжении всего ее детства – какие у них были отношения? Был ли женат Мартин Аронссон? Кто еще был тогда в имении?

Постепенно список Микаэля увеличился примерно до сорока человек. Наконец он нервно бросил фломастер на стол. Стрелки часов уже показывали половину четвертого утра, а термометр застыл на двадцать одном градусе ниже нуля. Похоже, холода затянутся. Блумквисту ужасно захотелось в свою кровать на Бельмансгатан.

В девять часов утра среды Микаэля разбудил стук в дверь – приехали специалисты из компании «Телия», чтобы устанавливать телефонную розетку и модем. В одиннадцать часов Блумквист наконец получил доступ к Всемирной паутине и теперь почувствовал себя полностью «упакованным».

Однако его мобильный телефон по-прежнему молчал. Эрика не отвечала на звонки Микаэля целую неделю; наверное, не на шутку разозлилась. А теперь и Блумквист решил продемонстрировать упрямство – он категорически не будет звонить ей в офис. Когда он звонит на мобильный, она видит, что это он, и имеет возможность выбрать, ответить или нет. Значит, просто не хочет отвечать.

Микаэль залез в свою электронную почту, на которой скопилось около трехсот пятидесяти сообщений, присланных ему за последнюю неделю. Штук двенадцать он оставил, остальные же потер – они оказались спамом или рассылками. Первое же открытое им письмо пришло с адреса «demokrat88@yahoo.com» и состояло из такой фразы:

НАДЕЮСЬ, ЧТО В ТЮРЬМЕ ТЕБЯ ОПЕТУШАТ, СВИНЬЯ ТЫ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ.

Микаэль сохранил письмо в папке под названием «Интеллектуальная критика». Сам же отправил короткое послание на адрес: «erikaberger@millenium.se».

Привет, Рикки. Вероятно, ты на меня очень злишься, поскольку не отвечаешь на звонки и не звонишь сама. Хочу только сообщить, что у меня теперь есть доступ к Сети, и когда ты наконец почувствуешь, что можешь меня простить, надеюсь, что отправишь мне мейл. Кстати, Хедебю – кошмарное местечко, но достойно того, чтобы почтить его своим присутствием. М.

Когда подошло время обеда, Микаэль уложил свой лэптоп в сумку и прогулялся до «Кафе Сусанны», где припарковался к своему любимому столику в углу. Сусанна принесла ему кофе и бутерброд, с любопытством посмотрела на компьютер и поинтересовалась, над чем сейчас работает журналист. Микаэль впервые воспользовался своей «легендой», объяснив, что его нанял Хенрик Вангер для написания истории своей семьи. Они обменялись любезностями. Затем Сусанна предложила Микаэлю обратиться к ней, когда он захочет настоящих разоблачений.

– Я прислуживала у Вангеров целых тридцать пять лет и знаю множество сплетен об этой семье, – сказала она и важно прошествовала на кухню.

Судя по генеалогическому древу, которое набросал Микаэль, род Вангеров упорно размножался. Включая детей, внуков и правнуков – последних он даже не стал вносить в таблицу, – потомство братьев Фредрика и Юхана Вангеров насчитывало около пятидесяти человек. Микаэль также обратил внимание на то, что представители династии отличались завидным долголетием. Фредрик Вангер дожил до семидесяти восьми, его брат Юхан – до семидесяти двух. Ульрика умерла в восемьдесят четыре года. Из оставшихся в живых братьев Харальду был девяносто один, а Хенрику – восемьдесят два.

Исключение составлял брат Хенрика Густав, который умер от болезни легких в возрасте тридцати семи лет. Хенрик говорил, что Густав всегда был болезненным и держался немного особняком. Холостяк, он не имел детей.

В прочих случаях ранняя смерть членов семьи объяснялась не болезнью, а иными причинами. Рикард Вангер отправился добровольцем на Зимнюю войну и погиб на Карельском фронте, когда ему исполнилось тридцать три года. Готфрид Вангер, отец Харриет, утонул за год до ее исчезновения. Сама Харриет пропала в шестнадцать.

Микаэль отметил парадокс: именно эту ветвь рода в трех поколениях – дедушку, отца и дочь – постигали несчастья. После Рикарда остался только Мартин Вангер, который к пятидесяти пяти годам был еще не женат и бездетен. Правда, Хенрик сообщил Микаэлю, что у Мартина есть гражданская жена, проживающая самостоятельно в Хедестаде.

Мартину Вангеру было восемнадцать лет, когда исчезла его сестра. Он принадлежал к небольшому числу ближайших родственников, которых более или менее уверенно можно было вычеркнуть из списка подозреваемых. В ту осень Мартин жил в Уппсале, где учился в последнем классе гимназии. Он спешил на семейную встречу, но прибыл только ближе к вечеру, и когда его сестра бесследно исчезла, находился среди тех, кто наблюдал за аварией с другой стороны моста.

Микаэль отметил еще две особенности генеалогического древа. Во-первых, Вангеры сплошь были моногамны, браки у них заключались один раз и на всю жизнь. Никто из клана не разводился и не вступал в повторный брак, даже если овдовел еще в молодости. Микаэль задумался о том, насколько такой его вывод коррелирует с реальной статистикой. Сесилия Вангер разъехалась со своим мужем несколько лет назад, но официально по-прежнему оставалась замужем.

Во-вторых, семья в географическом отношении оказалась разделена на мужскую и женскую половины. Потомки Фредрика Вангера, к которым принадлежал Хенрик, традиционно играли ведущую роль в концерне и в основном жили в Хедестаде или в его окрестностях. Юхан же Вангер произвел на свет исключительно девиц, которые в итоге вышли замуж и перебрались в разные регионы Швеции. Представители этой ветви Вангеров жили в основном в Стокгольме, Мальмё и Гётеборге или за границей и приезжали в Хедестад только на летние каникулы или на важные корпоративные встречи. Единственное исключение составляла Ингрид Вангер, чей сын Гуннар Карлман проживал в Хедестаде и являлся главным редактором местной газеты «Хедестадс-курирен».

Выступая как частный детектив, Хенрик пришел к выводу, что «скрытый мотив убийства Харриет» следует искать внутри семейного предприятия. Во-первых, он ни от кого не скрывал, что придерживается очень высокого мнения относительно выдающихся способностей Харриет. А во-вторых, вполне могло статься, что тот, кто убил Харриет, целился в самого Хенрика, зная, как он ее любит. Кроме того, нельзя было исключить и того, что Харриет, например, раздобыла какую-то приватную информацию, касающуюся концерна, и тем самым стала представлять для кого-то угрозу. Все это были лишь версии, которые, впрочем, позволили определить группу из тринадцати человек. Их Хенрик считал «особенно перспективными».

После вчерашней беседы со стариком Микаэлю многое стало ясно. Например, почему Хенрик ненавидит свое семейство. Вначале Микаэлю казалось, это из-за того, что Хенрик считает свою семью причастной к исчезновению Харриет. Но теперь он пришел к выводу, что бывший глава концерна, в общем-то, вполне трезво оценивает своих родственников.

Семейство, которое на финансовом и общественном поприщах добивалось успехов, в частной жизни выглядело откровенно неблагополучным.

Отец Хенрика был холодным и бесчувственным человеком; он производил на свет детей и взваливал заботы об их воспитании на плечи жены. До шестнадцатилетнего возраста дети почти не видели своего отца – разве что на особых семейных торжествах, где они должны были присутствовать, но держаться незаметно. Хенрик не мог припомнить ни единого намека на проявление любви со стороны отца. Зато тот никогда не отказывал себе в удовольствии упрекнуть сына, которого вообще часто подвергал беспощадной критике. До телесных наказаний дело доходило нечасто, да этого и не требовалось. Правда, в конце концов Хенрику удалось заслужить уважение отца, но гораздо позже, когда он стал приносить пользу концерну Вангеров.

Старший брат, Рикард, наконец взбунтовался и после серьезного конфликта, причины которого в семье никогда не обсуждались, уехал учиться в Уппсалу. Там он примкнул к рядам нацистов и в конце концов оказался в окопах Карельского фронта.

О том, что тем же политическим путем пошли еще два брата, Хенрик Вангер тогда не упомянул.

Харальд и Грегер Вангеры в 1930 году отправились вслед за старшим братом в Уппсалу. Между собой эти двое были очень близки, но насколько тесно они общались с Рикардом, Хенрик Вангер наверняка не знал. Известно, что братья примкнули к фашистскому движению Пера Энгдаля «Новая Швеция», и все последующие годы Харальд преданно следовал за Пером Энгдалем: он вступил сначала в Шведский национальный союз, затем – в «Шведскую оппозицию» и наконец – в «Новошведское движение», которое возникло после окончания войны. Его членом Харальд оставался вплоть до смерти Пера Энгдаля в 1990‑х годах, а порою даже оказывал солидную финансовую поддержку шведскому фашизму, который уже дышал на ладан.

В Уппсале Харальд Вангер изучал медицину и почти сразу попал в круги, которые проявляли большой интерес к теориям расовой гигиены и расовой биологии. Некоторое время он работал в Шведском институте расовой биологии и как врач стал одним из инициаторов кампании за стерилизацию «элементов нежелательного населения».

Цитата, Хенрик Вангер, том 2, 02950:

Но Харальд на этом не остановился. В 1937 году он стал соавтором – слава богу, под псевдонимом – книги «Новая Европа народов». Об этом мне стало известно только в 1970‑х годах. У меня есть копия, которую я дам вам почитать. Возможно, это одна из самых отвратительных книг, когда-либо выходившая на шведском языке. Харальд выступал не только за стерилизацию, но и за эвтаназию – за активную помощь в умерщвлении тех людей, которые не соответствовали его эстетическим вкусам и не вписывались в его представление об идеальной шведской нации. Иными словами, он агитировал за массовые убийства в книге, написанной безупречным академическим языком и содержащей все мыслимые медицинские аргументы. Надо избавиться от инвалидов. Не допускать увеличения доли саамского населения, которое отмечено монгольским влиянием. Психически неполноценные воспримут смерть как избавление. Это ведь так? Беспутные женщины, бродяги, цыгане и евреи… Можете продолжить сами. С точки зрения моего брата, Освенцим вполне мог располагаться в Даларна.

Грегер Вангер после войны стал преподавателем, а затем и директором гимназии в Хедестаде. Хенрик тогда предполагал, что после войны брат расстался с партией и навсегда выкинул из головы идеи нацизма. Умер Грегер в 1974 году, и, только разбирая его архивы, из его переписки Хенрик узнал, что в 1950‑х годах брат примкнул к абсолютно бессмысленной и идиотской секте – к Северной рейхспартии (NRP). В ее рядах он и оставался до самой смерти.

Цитата, Хенрик Вангер, том 2, 04167:

Получается, что трое из моих братьев были в политическом отношении больными людьми. Насколько больными они были в других отношениях?

Единственным братом, к которому Хенрик Вангер относился с симпатией, был Густав, который скончался от болезни легких в 1955 году. Его нисколько не интересовала политика, он считался отрешившейся от мира артистической натурой и не проявлял ни малейшего интереса ни к бизнесу, ни к работе в концерне.

Микаэль спросил Хенрика:

– Значит, сейчас в живых остались только вы и Харальд. Почему он переехал обратно в Хедебю?

– Он вернулся домой в семьдесят девятом году, незадолго до своего семидесятилетнего юбилея. У него здесь дом.

– Наверное, странно жить бок о бок с братом, которого ненавидишь…

Хенрик Вангер с удивлением посмотрел на Микаэля.

– Ты меня неправильно понял. Я скорее жалею своего брата, чем ненавижу; он – полный идиот… И это он меня ненавидит.

– Вот как?

– Именно. Думаю, поэтому он и вернулся – чтобы провести последние годы, ненавидя меня на более близком расстоянии.

– Но откуда такое отношение?

– Дело в моей женитьбе.

– Объясните…

С детства Хенрик Вангер не слишком ладил со старшими братьями. Он, единственный из них, проявлял склонность к занятиям бизнесом, и отец возлагал на него большие надежды. Хенрик не интересовался политикой и не стремился попасть в Уппсалу, выбрав изучение экономики в Стокгольме. После того как ему стукнуло восемнадцать, он проводил все каникулы на должности практиканта в каком-нибудь из многочисленных офисов концерна «Вангер» и в итоге досконально изучил все нюансы семейного предприятия.

10 июня 1941 года, посреди разбушевавшейся Второй мировой войны, Хенрика на шесть недель отправили в Германию, в торговое представительство концерна «Вангер» в Гамбурге. Ему тогда только исполнился двадцать один год, и в качестве наставника и компаньона к нему приставили немецкого представителя концерна, ветерана предприятия Хермана Лобака.

– Не хочу загружать вас деталями, но, когда я собирался в дорогу, Гитлер со Сталиным считались добрыми друзьями и никакого Восточного фронта еще не было и в помине. Всем еще казалось, что Гитлер непобедим. Чувства оптимизма и отчаяния тогда нельзя было назвать взаимоисключающими. И хотя прошло более полувека, но по-прежнему трудно подобрать слова, чтобы охарактеризовать те настроения. Поймите меня правильно – я никогда не был нацистом, и Гитлер представлялся мне комичным опереточным персонажем. Но рядовых жителей Гамбурга вдохновляли надежды на счастливое будущее. А война неумолимо приближалась, и за то время, что я там провел, Гамбург несколько раз подвергался бомбардировкам. Но народу казалось, что это временные и случайные неприятности, все ждали, что скоро наступит мир и Гитлер выстроит свою Neuropa – новую Европу. Людям хотелось верить в то, что Гитлер – бог; во всяком случае, так утверждала пропаганда.

Хенрик Вангер открыл один из многочисленных фотоальбомов.

– Вот Херман Лобак. Он пропал без вести в сорок четвертом году – скорее всего, погиб при бомбежке. О его судьбе мы так никогда ничего и не узнали. За недели, проведенные в Гамбурге, мы с ним подружились. Я тогда гостил у него и его семьи в прекрасной квартире, расположенной в престижном квартале Гамбурга, и мы ежедневно общались. Он был так же далек от нацизма, как и я, но для удобства вступил в нацистскую партию. Членский билет открывал ему нужные двери и облегчал возможность заниматься бизнесом от имени концерна «Вангер» – чем мы, собственно, и занимались. Мы строили товарные вагоны для их поездов – меня всегда интересовало, не отправлялась ли их часть в Польшу. Мы продавали ткань для их униформы и лампы для их радиоприемников – хотя официально, разумеется, не знали, как использовались эти товары. Херману Лобаку удавалось заключать выгодные контракты, он был веселым и приятным малым. Просто идеальным нацистом. Впоследствии я понял, что все это время ему приходилось тщательно скрывать свою тайну.

В ночь на двадцать второе июня Херман Лобак постучался ко мне в спальню и разбудил меня. Моя комната располагалась по соседству со спальней его жены, и он знаками предложил мне одеться и следовать за ним. Мы спустились на этаж ниже и уселись в курительном салоне. Я понял, что Лобаку даже не удалось сомкнуть глаз. Радио было включено, и я понял, что произошло что-то трагическое. Началась операция «Барбаросса». Германия напала на Советский Союз в праздник летнего солнцестояния.

В знак отчаяния Хенрик Вангер всплеснул руками.

– Херман достал две рюмки и налил их по полной шнапсом. Он явно был в шоке. Когда я спросил его, что теперь будет, он ответил: теперь наступит конец Германии и нацизма. Я не поверил ему – ведь Гитлер казался непобедимым, – но Лобак выпил со мной за гибель Германии. А потом перешел к делу.

Микаэль кивнул в знак того, что внимательно следит за рассказом.

– Во-первых, он не смог связаться с моим отцом, чтобы получить распоряжения, но по собственной инициативе решил прервать мое пребывание в Германии и как можно скорее отправить меня домой. Во-вторых, он хотел попросить меня об одном одолжении.

Хенрик Вангер указал на пожелтевшую фотографию темноволосой женщины в полупрофиль.

– Херман был женат уже сорок лет, но в девятнадцатом году он встретил женщину редкой красоты и к тому же вдвое моложе себя – всего лишь бедную простую швею. Он влюбился в нее до бесчувствия и стал за ней ухаживать. Как многие другие состоятельные мужчины, он мог себе позволить поселить ее в квартире, расположенной недалеко от офиса. Она стала его любовницей и в двадцать первом году родила ему дочь, которую назвали Эдит.

– Состоятельный пожилой господин, бедная молоденькая барышня и дитя любви – вряд ли этот сюжет может стать поводом для скандала, даже в то время, – прокомментировал Микаэль.

– Безусловно. Но дело в том, что женщина была еврейкой, и Лобак, соответственно, стал отцом еврейки. И все это происходит в самом сердце нацистской Германии. И его причислили к предателям расы.

– Ах, вот что… Это меняет дело. И что же дальше?

– Мать Эдит схватили в тридцать девятом году. Она исчезла, и мы можем только догадываться, как трагично сложилась ее судьба. Но ведь все знали, что у нее осталась дочь, которая пока не значилась в списках для депортации, и ее разыскивал отдел гестапо, занимавшийся охотой на беглых евреев. Летом сорок первого года, в ту же неделю, когда я прибыл в Гамбург, в гестапо пронюхали о связи матери Эдит с Херманом Лобаком. Его, разумеется, вызвали на допрос. Он не стал отрицать ни любовную связь, ни отцовство, но заявил, что не общался с дочерью уже десять лет и не имеет понятия о ее местонахождении.

– А где же на самом деле находилась его дочь?

– Я ежедневно встречал ее в доме Лобака. Это была симпатичная замкнутая двадцатилетняя девушка, которая убирала мою комнату и помогала подавать ужин. В тридцать седьмом году – а к тому времени преследования евреев продолжались уже несколько лет – мать Эдит стала умолять Лобака о помощи. И он помог – Херман любил свою внебрачную дочь так же сильно, как и детей от законного брака.

Он умудрился спрятать свою дочь в самом невероятном месте – прямо под носом у всех. Выправил ей фальшивые документы и нанял ее к себе в дом в качестве экономки.

– А его жена знала, кто такая на самом деле эта служанка?

– Нет, не имела об этом ни малейшего понятия.

– И что же потом?

– Так продолжалось четыре года, и все вроде бы шло хорошо, но теперь Лобак чувствовал, что петля на его шее затягивается. Рано или поздно гестаповцы появились бы на пороге его дома. Он поведал мне обо всем этом ночью, за пару недель до моего возвращения в Швецию. Потом привел дочь и представил нас друг другу. Она очень стеснялась и даже боялась встретиться со мной взглядом. Лобак умолял меня спасти ей жизнь.

– Но как?

– Он уже обо всем позаботился. Изначально я должен был остаться еще на три недели, затем доехать поездом до Копенгагена и пересечь пролив на корабле – такая поездка даже тогда считалась относительно безопасной. Но всего через два дня после нашего разговора из Гамбурга должен был отправиться грузовой пароход, принадлежавший концерну «Вангер», и взять курс на Швецию. Лобак хотел, чтобы я незамедлительно покинул Германию на этом пароходе. Чтобы скорректировать планы и маршрут, требовалось разрешение службы безопасности, но хлопоты с этими бюрократами Лобак брал на себя. А пока ему было важно, чтобы я оказался на борту.

– И наверняка вместе с Эдит?

– Эдит должна была проникнуть на корабль, укрывшись в одном из трехсот ящиков с оборудованием. Предполагалось, что я смог бы ее защитить, если б ее обнаружили до того, как мы покинем немецкие территориальные воды, и помешать капитану совершить какую-нибудь оплошность. При благополучном же развитии событий мне следовало дождаться, пока мы отплывем подальше от Германии, и выпустить ее из ящика.

– Неплохо.

– Задумано-то все было действительно неплохо, но поездка обернулась сущим кошмаром. Капитана корабля звали Оскар Гранат, и он не обрадовался тому, что ему придется отвечать за наследника его работодателя. Мы покинули Гамбург в конце июня, около девяти часов вечера. Не успел корабль покинуть гавань, как раздался сигнал воздушной тревоги. Начался налет английских бомбардировщиков – самый мощный из тех, что мне довелось пережить, – и, разумеется, они метили в гавань. Не скрою, я почти описался, когда поблизости от нас начали рваться бомбы. Однако нас спасло просто чудо, с поврежденным двигателем кораблю удалось прорваться сквозь жуткий шторм – ночью! – и не нарваться на установленные в воде мины. На следующий день мы прибыли в Карлскруну… Вас, наверное, интересует, что произошло с девушкой?

– Мне кажется, я уже знаю.

– Мой отец, разумеется, взбесился. Я рисковал всем чем можно и чем нельзя – это была настоящая горячка. Девушку могли депортировать в любую секунду – ведь шел сорок первый год. Но к тому времени я уже был без памяти влюблен в нее, как когда-то Лобак влюбился в ее мать. Я был непреклонен и поставил своему отцу ультиматум: либо он благословляет меня на этот брак, либо пусть ищет другого подающего надежды наследника для семейного предприятия. Отец сдался.

– Она что, умерла?

– Да, она ушла из жизни слишком рано. В пятьдесят восьмом году. Мы прожили вместе около шестнадцати лет. У нее оказался врожденный порок сердца. И к тому же выяснилось, что я бесплоден – поэтому наш брак оказался бездетным. Вот почему мой брат меня ненавидит.

– Только потому, что вы на ней женились?

– Потому, что я – используя его терминологию – женился на грязной жидовской шлюхе. Он считал, что я совершил предательство по отношению к расе, народу, морали – ко всем принципам, которые он отстаивал.

– Да он просто чокнутый…

– Ты даже не представляешь, насколько прав.

Согласно метеосводкам газеты «Хедестадс-курирен», первый месяц, проведенный Микаэлем вдали от цивилизации, оказался рекордно холодным, или, по крайней мере, как сообщил ему Хенрик Вангер, самым холодным с военной зимы 1942 года. Микаэль был с этим вполне согласен. Уже после недели, проведенной в Хедебю, он близко познакомился с такими предметами одежды, как кальсоны, вязаные шерстяные носки и утепленные фуфайки.

В середине января ему пришлось пережить несколько кошмарных дней, когда температура опускалась до немыслимой отметки – тридцать семь градусов мороза. Ничего подобного ему прежде испытывать не приводилось, даже в тот год, когда он служил в армии, в Кируне. А однажды утром в его домике даже замерз водопровод. Гуннар Нильссон снабдил Блумквиста двумя большими пластиковыми канистрами, чтобы он смог приготовить еду и умыться. Но холод буквально парализовал все и вся. От мороза на окнах расцвели ледяные цветы. И хотя Микаэль топил печку, он никак не мог согреться. Каждый день он подолгу колол дрова в сарае за домом.

Порой Микаэль был готов взвыть; ему хотелось вызвать такси, доехать до города и сесть на ближайший поезд, идущий куда-нибудь на юг. Но он стоически натягивал второй свитер и укутывался в одеяло, а потом садился за кухонный стол, пил кофе и штудировал старые полицейские протоколы.

Но вскоре погода переменилась, и – подумать только – температура поднялась до вполне приемлемых минус десяти градусов.

В субботу, в разгар короткого зимнего дня, пока еще было светло, Микаэль и Эрика отправились на прогулку мимо гавани по дороге, ведущей к хутору Эстергорд. Хотя Блумквист прожил в Хедебю целый месяц, он прежде никогда не заходил в глубь острова: мороз и метели не располагали к подобным экспериментам. Но эта суббота выдалась настолько ясной и солнечной, словно Эрика привезла в Норрланд первые признаки наступающей весны. Было всего пять градусов мороза. Расчищенную дорогу обрамляли сугробы метровой высоты. Микаэль с Эрикой миновали рыбачьи домики – и сразу оказались в густом еловом лесу. Блумквист удивился, какая, оказывается, огромная вблизи гора Сёдербергет. Она возвышалась над домиками и казалась выше и неприступнее, чем когда он созерцал ее из селения. На секунду Микаэль задумался о том, сколько раз Харриет Вангер играла здесь в детстве, но потом быстро вернулся к реальности. Через несколько километров лес кончился, и тропа уперлась в изгородь, за которой начиналась территория Эстергорда. Микаэль и Эрика увидели белый деревянный дом и большое темно-красное здание скотного двора. Решив не заходить на хутор, они развернулись и двинулись обратно.

Когда они проходили мимо въезда в усадьбу Вангеров, Хенрик громко постучал в окно на втором этаже и настойчиво помахал им рукой, приглашая зайти. Микаэль и Эрика переглянулись.

– Хочешь познакомиться с легендой шведской индустрии? – спросил Микаэль.

– А он кусается?

– Кажется, по субботам нет.

Хенрик встретил гостей в дверях кабинета и пожал им руки.

– Я знаю вас. Вы, полагаю, фрёкен Бергер, – сказал он вместо приветствия. – Микаэль даже не намекнул о том, что вы собираетесь посетить нас.

Если бы Лисбет Саландер была рядовой гражданкой, то, едва покинув офис адвоката Бьюрмана, она, скорее всего, позвонила бы в полицию и заявила бы об изнасиловании. Синяки на затылке и шее, а также «автограф» насильника в виде пятен спермы с его ДНК на ее теле и одежде стали бы неоспоримым доказательством. Даже если бы адвокат Бьюрман вздумал выкручиваться, утверждая, что «она не протестовала», или «она меня спровоцировала», или «она сама захотела сделать мне минет», или привел бы другие стандартные аргументы насильников, он все равно столько раз нарушил закон об опекунстве, что его немедленно лишили бы права вмешиваться в ее дела – и это как минимум.

Если бы Лисбет Саландер заявила в полицию, ей наверняка предоставили бы грамотного адвоката, который хорошо разбирается именно в вопросах насилия по отношению к женщинам. И вся эта катавасия обязательно привела бы к тому, что на повестке дня опять встал бы вопрос о ее дееспособности.

Понятие «недееспособный» по отношению к взрослым начиная с 1989 года больше не применяется.

Есть два вида попечительства – наставничество и опекунство.

Наставник выступает в качестве добровольного помощника – он помогает тем, кто по разным причинам не может справляться с повседневными проблемами, с оплатой счетов или личной гигиеной. Таким наставником часто назначают кого-нибудь из родственников или близких друзей. Если таковых не имеется, наставника могут выделить органы социальной опеки. Наставничество является умеренной формой попечительства, при которой тот, кого объявили недееспособным, по-прежнему сам распоряжается своими доходами, а решения принимаются ими вместе.

Опекунство – гораздо более жесткая форма контроля, при которой подопечный лишен права самостоятельно распоряжаться своими средствами и принимать решения по каким бы то ни было вопросам. Точная формулировка гласит, что опекун берет на себя ответственность за все «правовые действия» опекаемого. В Швеции около четырех тысяч человек имеют опекунов. Чаще всего опекунов назначают тем, кто страдает резко выраженными психическими заболеваниями, зачастую в сочетании с сильной алкогольной или наркотической зависимостью. Незначительную часть составляют те, кто страдает деменцией. Но, как ни странно, опекуны преимущественно приставлены к молодежи в возрасте до тридцати пяти лет. Лисбет Саландер как раз относилась к этой возрастной группе.

Лишить человека контроля над собственной жизнью, сиречь над банковским счетом, – одна из самых унизительных мер со стороны демократических институтов, особенно в случаях с молодыми людьми. Это – унижение, даже если подобная мера считается благой и социально оправданной. Поэтому опекунство – один из самых потенциально уязвимых социальных институтов, и законы в этой сфере регулируются строгими рамками постановлений и контролируются опекунским советом муниципалитета. А тот подотчетен правлению лена и, в свою очередь, парламентскому омбудсмену.

Как правило, опекунскому совету муниципалитета приходится нелегко. Несмотря на то что он в основном занимается весьма деликатными вопросами, в прессу просачивается не так уж много жалоб или скандалов.

Изредка все-таки появляются сообщения о том, что возбуждено дело против какого-нибудь наставника или опекуна, который присвоил деньги или без разрешения продал жилье клиента, прикарманив большую сумму. Но такое случается крайне редко, что, в свою очередь, может объясняться двумя причинами. Первая из них – совет работает так, что невозможно придраться. И вторая – подопечные не имеют возможности пожаловаться и их не слышат ни журналисты, ни чиновники.

Опекунский совет муниципалитета обязан ежегодно проверять, не появились ли основания для отмены опекунства. Поскольку Лисбет Саландер с завидной регулярностью отказывалась проходить психиатрические обследования – она никогда даже не здоровалась со своими врачами, – у совета никогда не появлялось повода изменить прежнее решение. Следовательно, сохранялся статус-кво, и девушка год за годом продолжала находиться под опекой.

Закон предусматривает, что необходимость в опекунстве «должна рассматриваться индивидуально в каждом отдельном случае». Хольгер Пальмгрен понимал это таким образом, что позволял Лисбет Саландер самой распоряжаться своими деньгами и жизнью. Он скрупулезно выполнял требования совета, подавая ежемесячные и ежегодные отчеты, но в остальном относился к Лисбет Саландер как к любой другой молодой женщине и не пытался влиять на ее образ жизни или определять ее круг общения. Пальмгрен считал, что это не его дело – и тем более не дело общественности, – если молодая дама хочет носить кольцо в носу и татуировку на шее. Такой не вполне стандартный подход к решению суда и позволял ему так хорошо ладить с подопечной.

Пока опекуном Лисбет был Хольгер Пальмгрен, она не слишком задумывалась о своем юридическом статусе. Но похоже, что адвокат Нильс Бьюрман толковал закон об опекунстве совершенно иным образом.

В последнюю неделю февраля Лисбет Саландер работала по особому графику и по особому заданию, которое сама же себе и поручила: она составляла досье на адвоката Нильса Эрика Бьюрмана, 1950 года рождения. Саландер почти по шестнадцать часов в сутки изучала подробности личной биографии своего персонажа и работала гораздо тщательнее, чем обычно. Она привлекла все доступные архивы и официальные документы, изучила все его ближайшее окружение, вникла в финансовое положение и детально исследовала карьеру и каждое дело в отдельности.

Результат оказался зубодробительным.

Бьюрман был юристом, членом Коллегии адвокатов и автором пространной, но исключительно скучной диссертации по торговому праву. Адвокат обладал безупречной репутацией. Он ни разу не облажался. Один-единственный раз на него заявляли в Коллегию адвокатов – обвинение в посредничестве при нелегальной покупке квартиры около десяти лет назад, – но ему удалось доказать свою непричастность, и дело закрыли. Его финансовое положение не вызывало никаких нареканий. Адвокат Бьюрман считался человеком вполне состоятельным, его капиталы исчислялись как минимум десятью миллионами. Он исправно платил налоги – иногда даже больше, чем требовалось, – являлся членом «Гринписа» и «Международной амнистии», а также жертвовал деньги в Фонд помощи страдающим сердечными и легочными заболеваниями. В массмедиа его имя фигурировало редко, но несколько раз он подписывал официальные воззвания в поддержку политических заключенных в странах третьего мира. Он жил в пятикомнатной квартире на Уппландсгатан, неподалеку от площади Уденплан, и являлся секретарем своего жилищного кооператива. В графе «Семейный статус» Лисбет отметила: разведен, детей нет.

Саландер сосредоточилась на его бывшей жене Елене. Та родилась в Польше, но всю жизнь прожила в Швеции. Она работала в реабилитационном центре и, похоже, обрела счастье во втором браке с коллегой Бьюрмана. Придраться решительно не к чему. Брак с Бьюрманом продлился четырнадцать лет, а развод прошел без осложнений.

Считалось, что адвокат Бьюрман помогал молодежи, у которой возникали проблемы с правосудием. До того, как стать опекуном Лисбет Саландер, он был наставником четырех подростков. В этих случаях речь шла о малолетних, и по достижении ими совершеннолетия по решению суда его освободили от этой роли. Один из его бывших подопечных по-прежнему пользовался услугами Бьюрмана как адвоката, так что и здесь, похоже, никаких конфликтов не скрывалось. Если даже Бьюрман регулярно злоупотреблял доверием своих подзащитных, то он очень хорошо это скрывал. Словом, сколько Лисбет ни копала, ей так и не удалось обнаружить никаких намеков на что-либо противозаконное. Все четверо его подопечных вполне благоденствовали: у них были «половинки», работа, жилье и кредитные карточки.

Лисбет позвонила каждому из четырех клиентов и представилась социальным работником, занимающимся изучением того, как дети, ранее имевшие наставника, организуют свою жизнь по сравнению с другими детьми. Разумеется, гарантируется полная анонимность. Саландер составила анкету из десяти вопросов, которые и задавала по телефону. Несколько вопросов она сформулировала так, что клиентам приходилось рассказывать о пользе наставничества. И если бы они затаили что-нибудь против Бьюрмана, это бы обязательно всплыло. Но никто не сказал о нем ни единого худого слова.

Завершив свое досье, Лисбет Саландер собрала всю документацию в бумажный пакет из супермаркета ICA и выставила его в прихожую к двадцати другим мешкам с газетами. Адвокат Бьюрман оказался безупречен – по крайней мере, с виду. В его прошлом вообще не было ничего такого, что Лисбет могла бы использовать как компромат. Она твердо знала, что он подонок и мерзавец, но так и не нашла ни единого факта, который помог бы ей это доказать.

Придется искать другие варианты. После того как она проанализировала все, оставался лишь один. И этот вариант казался ей наиболее привлекательным или, по крайней мере, вполне реалистичным. Самый простой выход из создавшегося положения – если бы Бьюрман попросту исчез из ее жизни. Внезапный инфаркт, и все кончено. Но в том-то и вся загвоздка – у омерзительных пятидесятипятилетних мужиков не случается инфарктов на заказ.

Хотя над этим можно поразмышлять.

Лисбет Саландер провела в постели целую неделю. Ее донимали боли внизу живота, кровотечение из прямой кишки и менее заметные травмы, которые придется долго залечивать. То, что ей довелось пережить на этот раз, разительно отличалось от первого изнасилования в его офисе. Теперь Бьюрман позволил себе уже не просто насилие и унижение. Он практиковал систематическую жестокость.

Лисбет слишком поздно поняла, что недооценивала Бьюрмана.

В самом начале она воспринимала его как чиновника, облеченного властью и любящего диктовать свою волю. А он оказался маньяком и садистом. Он продержал ее закованной в наручники целую ночь. Несколько раз ей казалось, что он собирается ее убить, а один раз даже прижал ей лицо подушкой – до тех пор, пока Лисбет перестала что-либо ощущать и почти потеряла сознание.

Она не плакала. Не проронила ни единой слезинки. Если не считать слез, вызванных физической болью в процессе насилия.

Покинув квартиру Бьюрмана, Лисбет с трудом добралась до стоянки такси у площади Уденплан, доехала до дома и еле поднялась к себе. Там она приняла душ и смыла с себя кровь. Потом выпила пол-литра воды, приняла две таблетки снотворного «Рогипнол», дотащилась до кровати и накрылась одеялом с головой.

В воскресенье Лисбет проснулась ближе к обеду. Голова раскалывалась от боли, мышцы ныли, низ живота разрывался. Она выбралась из постели, выпила два стакана молока и съела яблоко. Потом приняла еще две таблетки снотворного и снова легла в постель.

Встать с нее Саландер смогла только во вторник. Она вышла на улицу, купила большую упаковку пиццы, сунула два куска в микроволновку и налила кофе в термос. Ночь она провела за чтением в Интернете статей и диссертаций о психопатологии и садизме.

Особенно внимательно Саландер изучала статью, опубликованную группой исследовательниц из США. Авторы утверждали, что садист точно угадывает личность подходящей жертвы, а самой желанной для него является та, которая сама идет ему навстречу, полагая, будто у нее нет выбора. Садист предпочитает людей, находящихся в зависимом положении, и обладает интуитивной способностью вычислять подходящие кандидатуры.

Адвокат Бьюрман выбрал в качестве жертвы ее.

Это ее насторожило.

Лисбет вдруг начала понимать, как ее воспринимает окружающий мир.

Микаэля Блумквиста выпустили из тюрьмы в пятницу, 16 мая, через два месяца после начала заключения. В тот же день, когда журналист оказался в этом учреждении, он подал прошение об условно-досрочном освобождении, правда, без особой надежды на успех. Он так и не понял, чем заслужил такое великодушие со стороны законников. Но, возможно, сыграло роль, во-первых, то, что он ни разу не воспользовался своим правом покидать тюрьму на выходные. А во-вторых, то, что в тюрьме, рассчитанной на тридцать одно место, находились сорок два заключенных. В любом случае директор тюрьмы – сорокалетний польский эмигрант Петер Саровский, с которым Микаэль нашел общий язык, – обратился к властям с рекомендацией сократить ему срок.

Можно сказать, что дни в Руллокере не были ничем омрачены. Это заведение, как выражался Саровский, было предназначено для возмутителей спокойствия и любителей порулить в нетрезвом виде, а не для настоящих преступников. По распорядку и режиму она скорее напоминала турбазу. Из сорока одного заключенного половину составляли иммигранты во втором поколении. Микаэля они воспринимали как белую ворону, каковой он, собственно, и являлся. Блумквист был единственным среди всех заключенных, которого даже показывали по телевидению, однако серьезным преступником никто из собратьев по несчастью его не считал.

Не считал его таковым и директор тюрьмы. В первый же день Микаэля пригласили на беседу. Ему предложили помощь психотерапевта, образовательные курсы для взрослых или другие варианты обучения, а также помощь в профессиональной ориентации. Микаэль ответил, что не нуждается в социальной адаптации, что он закончил учебу несколько десятилетий назад и профессионально вполне востребован. Он попросил разрешения держать в камере лэптоп, чтобы продолжать работу над книгой, которую обязался написать. Его просьба не вызвала никаких возражений, и Саровский даже предоставил ему запирающийся шкаф, чтобы журналист мог оставлять компьютер в камере без присмотра, не опасаясь, что его украдут или выведут из строя. Хотя вряд ли кто-нибудь из заключенных сделал бы что-то подобное – они относились к Микаэлю скорее покровительственно.

Таким образом, Блумквист провел два относительно благополучных месяца, работая ежедневно примерно по шесть часов в день над семейной хроникой Вангеров. Но на несколько часов в день ему приходилось отвлекаться – на уборку и отдых. Вместе с двумя заключенными, один из которых оказался из шведского городка Шёвде, а второй был родом из Чили, Микаэлю полагалось каждый день убирать гимнастический зал тюрьмы. Время, отведенное на отдых, заполнялось просмотром телепередач, играми в карты или занятиями на тренажерах. Микаэль выяснил, что вполне прилично играет в покер, но каждый день проигрывает по несколько монеток в пятьдесят эре. Согласно тюремным правилам, игра на деньги разрешалась при общем банке до пяти крон.

О том, что его выпускают досрочно, Микаэль узнал буквально накануне, когда Саровский пригласил его к себе в кабинет и угостил рюмкой водки. Весь вечер Блумквист упаковывал вещи и записные книжки.

После шести месяцев бесплодных поисков и раздумий в деле Харриет Вангер наметился сдвиг. За несколько дней первой недели июня Микаэль нашел три абсолютно новых кусочка головоломки. Два из них он обнаружил благодаря собственным усилиям, а с третьим ему помогли.

После отъезда Эрики Блумквист раскрыл альбом и несколько часов кряду исследовал фотографию за фотографией, пытаясь понять, что же тогда привлекло его внимание. Наконец он отложил альбом в сторону и продолжил работу над семейной хроникой.

В первых числах июня Микаэль поехал в Хедестад. Он сидел, размышляя о чем-то постороннем, когда автобус свернул на Йернвегсгатан, и вдруг понял, что именно не давало ему покоя. Эта мысль поразила его как гром среди ясного неба. Блумквист настолько оторопел от неожиданности, что проехал до конечной остановки у вокзала и, не выходя из автобуса, отправился обратно в Хедебю, чтобы проверить, не ошибается ли он.

Ему нужно было снова взглянуть на самый первый снимок в альбоме.

Последняя фотография Харриет Вангер была сделана в тот роковой день на Йернвегсгатан, в Хедестаде – девушка смотрела на карнавальное шествие детского праздника.

Этот снимок оказался особенным, единственным в своем роде. Он один из почти ста восьмидесяти фотографий не фиксировал аварию на мосту и находился в альбоме только потому, что относился к тому же дню. Внимание Микаэля, как и, вероятно, многих, кто до него изучал эти страницы, было обращено на людей и детали снимков на мосту. Сами по себе изображения праздничной толпы в Хедестаде, сделанные за несколько часов до трагических событий, ничего угрожающего не содержали.

Хенрик Вангер наверняка разглядывал эту фотографию тысячи раз, сожалея, что больше никогда не увидит Харриет. Разве что, вполне вероятно, его раздражало, что снимок сделан с такого большого расстояния и что девушка оказалась на нем лишь одной из многих.

Однако Микаэль среагировал совсем на другое.

Снимок был сделан с другой стороны улицы, возможно, из окна второго этажа. Крупным планом были выхвачены кабина и часть кузова одного из грузовиков. В кузове стояли девушки в блестящих купальниках и гаремных шароварах и бросали в публику конфеты. Кто-то из них, похоже, танцевал. Перед грузовиком публику развлекали три клоуна.

Харриет стояла в первом ряду публики, на тротуаре. Рядом с ней находились три одноклассницы, а вокруг толпилось не меньше сотни других жителей Хедестада.

Именно эта картинка запечатлелась у Микаэля в голове – и внезапно всплыла, когда автобус проезжал именно то место, которое он видел на снимке.

Публика вела себя как обычно в таких случаях. Зрители на теннисных и хоккейных матчах всегда следят взглядом за мячом или за шайбой. Люди с левого края тротуара смотрели на клоунов, которые находятся прямо перед ними. Взгляды тех, кто находятся поближе к грузовику, устремились к кузову с фривольно одетыми девушками. Дети показывали пальцами, взрослые смеялись… Все казались веселыми и беззаботными.

Все, кроме одного человека.

Харриет Вангер смотрит куда-то в сторону. Ее одноклассницы и остальные вокруг нее были увлечены клоунами, но Харриет повернула лицо градусов на тридцать или тридцать пять направо. Ее взгляд, кажется, был устремлен к чему-то или к кому-то на другой стороне улицы. И это что-то или этот кто-то находился за нижним левым углом фотографии.

Микаэль извлек лупу и попробовал рассмотреть детали. Снимок был сделан со слишком большого расстояния, чтобы утверждать с уверенностью, однако, в отличие от остальных лиц, лицо Харриет не выражало радости. Ее губы были сжаты в узкую полоску, глаза широко раскрыты, руки бессильно опущены.

Вид у нее был испуганный. Или даже сердитый.

Микаэль вытащил фотографию из альбома, засунул ее в пластиковый конверт и на следующем автобусе снова отправился в Хедестад. На Йернвегсгатан он вышел и встал примерно на том месте, откуда, вероятно, был сделан снимок. В то время здесь заканчивался центр Хедестада. Тут находилось двухэтажное деревянное здание, где располагались видеомагазин и «Бутик модной мужской одежды Сундстрёма», основанный, согласно табличке у входа, в 1932 году. Микаэль зашел в бутик и сразу отметил, что он размещается на двух уровнях – винтовая лестница вела на второй этаж. На верхней площадке лестницы имелись два окна, выходившие на улицу. Здесь-то и стоял фотограф в тот роковой день.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил немолодой продавец, когда Микаэль достал конверт с фотографией.

Покупателей в магазине практически не было.

– Мне, собственно, хотелось только посмотреть, откуда сделали этот снимок. Можно, я на секунду открою окно?

Микаэль получил разрешение и распахнул створку, держа перед собой фотографию. Отсюда он хорошо видел то место, где когда-то стояла Харриет Вангер. Одно из двух запечатленных за ней деревянных зданий к этому времени исчезло, его место занял квадратный кирпичный дом. А в том деревянном здании, которое уцелело, в 1966 году торговали канцелярскими принадлежностями. Теперь же там разместились магазин продуктов здорового питания и солярий. Микаэль закрыл окно и извинился за доставленные хлопоты.

Оказавшись на улице, он встал на то самое место, где тогда стояла Харриет. Окно бутика и дверь солярия являлись удобными ориентирами. Микаэль повернул голову так же, как Харриет на фотографии. Получалось, что она смотрела на угол здания, где помещался «Бутик Сундстрёма». Самый обычный угол дома, за которым начинается поперечная улица.

«Что же ты там увидела, Харриет?» – мысленно задал он вопрос.

Микаэль спрятал фотографию в висевшую на плече сумку, дошел до привокзального парка, сел в открытом кафе и заказал кофе латте. Сейчас он почувствовал, что все произошедшее его потрясло. По-английски это называется «new evidence»[73], что звучит несколько иначе, чем шведское выражение «новые вещественные доказательства». Он вдруг увидел нечто новое, на что никто из тех, кто проводил расследование и топтался на одном месте в течение тридцати семи лет, не обратил никакого внимания.

Проблема заключалась лишь в том, что Блумквист не был уверен в ценности своего открытия. И все же оно показалось ему важным.

Тот сентябрьский день, когда пропала Харриет, был особенным в нескольких отношениях. В Хедестаде отмечали праздник, и по улицам гуляли несколько тысяч человек, от молодежи до стариков. В Хедебю, на острове, собрались на ежегодную встречу родственники клана Вангеров. Уже эти два события нарушили привычный ритм жизни большинства жителей города. К тому же авария с автоцистерной на мосту затмила все остальные события.

Инспектор Морелль, Хенрик Вангер и все прочие, кто раздумывал над исчезновением Харриет, сосредоточили внимание на событиях на острове. Морелль, кстати, даже отметил в своих записях, что не может отделаться от ощущения: авария и исчезновение Харриет каким-то образом связаны между собой. Но Микаэль почему-то был уверен, что эти подозрения Морелля не оправданны.

Цепь событий начала тянуться не на острове, а в Хедестаде, за несколько часов до аварии. Харриет Вангер увидела на улице кого-то или что-то, о чем немедленно захотела поделиться с Хенриком Вангером, у которого, к сожалению, не нашлось на нее времени. Потом произошло несчастье на мосту. И тогда убийца нанес свой удар…

Микаэль сделал паузу. Впервые он сам сформулировал гипотезу, что Харриет убили. Поначалу он засомневался, но потом понял, что теперь разделяет убеждение Хенрика Вангера. Харриет мертва, и теперь ему нужно найти убийцу.

Блумквист вернулся к материалам расследования. Из досье в несколько тысяч страниц лишь мизерная часть была посвящена часам, проведенным Харриет в Хедестаде. Она была там вместе с тремя одноклассницами, каждую из которых следователи попросили поделиться наблюдениями. В тот день они встретились у привокзального парка в девять часов утра. Одной из девушек понадобилось купить джинсы, и остальные составили ей компанию. Они выпили кофе в ресторане универмага «ЭПА», а потом отправились на стадион, где бродили между павильонами парка тиволи и прудами. Там они встретились с другими одноклассниками, а после двенадцати двинулись обратно к центру города, чтобы посмотреть карнавальное шествие детского праздника. Незадолго до двух часов дня Харриет вдруг объявила, что ей надо поехать домой, и рассталась с компанией на автобусной остановке около Йернвегсгатан.

Никто из подруг ничего странного не заметил. Одна из них, Ингер Стенберг, была той самой девушкой, которая отмечала «безразличие» Харриет Вангер в последний год. По словам Ингер, весь тот день Харриет, как обычно, отмалчивалась и безропотно следовала за остальными.

Инспектор Морелль опросил всех, кто встречался с Харриет в тот роковой день, даже если они лишь поздоровались с нею на празднике. Когда она исчезла, ее фотографию напечатали в местной газете. Многие жители Хедестада связывались с полицией, сообщая, что вроде как видели ее в тот день, но никто из них не заметил ничего необычного.

Микаэль целый вечер размышлял, в каком направлении ему следовать дальше в своих изысканиях. На следующее утро он отправился к Хенрику. Старик как раз завтракал.

– Вы говорили, что семья Вангеров по-прежнему имеет акции в «Хедестадс-курирен».

– Так и есть.

– Мне нужно получить доступ к фотоархиву газеты за шестьдесят шестой год.

Хенрик Вангер поставил на стол стакан с молоком и вытер губы.

– Микаэль, ты что-то нашел?

Блумквист посмотрел ему в глаза.

– Пока ничего конкретного. Но мне кажется, что мы могли заблуждаться относительно того, как все происходило.

Он показал фотографию и рассказал о своих выводах. Хенрик долго молчал.

– Если я прав, то надо обратить внимание на те события, которые произошли в тот день в Хедестаде, а не на то, что происходило на острове, – сказал Микаэль. – Не знаю, как можно воспроизвести их ход спустя столько лет, но во время праздника наверняка было сделано много снимков, которые никогда не публиковались. Именно они меня и интересуют.

Хенрик схватил телефон, висевший на стене кухни, и позвонил Мартину. Он объяснил ему, в чем дело, и спросил, кто теперь отвечает в газете за иллюстрации. Через десять минут Микаэль уже знал, к кому нужно обратиться.

Отдел иллюстраций «Хедестадс-курирен» возглавляла Мадлен Блумберг, или попросту Майя, и на вид ей было лет шестьдесят. За многие годы работы в сфере, где фотосъемка по-прежнему считалась исключительно мужским делом, Микаэль впервые повстречал на этой должности женщину.

Вообще-то по субботам редакция не работала, но оказалось, что Майя Блумберг живет всего в пяти минутах ходьбы и уже поджидает Микаэля у входа. Эта женщина посвятила газете «Хедестадс-курирен» бо́льшую часть своей жизни. Она начинала свою карьеру в 1964 году в должности корректора, потом стала ассистентом фотографа и не один год провела в темной комнате. Часто ее отправляли на съемки, когда не хватало штатных фотографов. Затем ее назначили редактором, а когда старый начальник ушел на пенсию, она возглавила весь отдел иллюстраций. Хотя его трудно было назвать крупным подразделением: несмотря на то, что десять лет назад к нему присоединили отдел рекламы, он и теперь состоял всего из шести человек, которые по очереди выполняли всю работу и были взаимозаменяемы.

Микаэль поинтересовался, по какому принципу организован фотоархив.

– Честно сказать, он находится в известном беспорядке. После того, как мы обзавелись компьютерами и цифровой фототехникой, архив хранится на CD-дисках. У нас был практикант, который сканировал самые старые важные фотографии, но успел обработать лишь несколько процентов от всех снимков, занесенных в каталог. Старые фотографии рассортированы по датам в папках с негативами. Они хранятся либо в редакции, либо в хранилище на чердаке.

– Меня интересуют фотографии шествия с детского праздника шестьдесят шестого года, а также все снимки, сделанные в ту неделю.

Майя Блумберг внимательно посмотрела на Микаэля.

– Значит, нужна та неделя, когда пропала Харриет Вангер?

– Вам знакома эта история?

– Проработать всю жизнь в «Хедестадс-курирен» и не знать о ней невозможно; ну а уж когда Мартин Вангер звонит мне рано утром в воскресенье, я, естественно, делаю соответствующие выводы… Я читала корректуру статей, которые были написаны об этом деле в шестидесятые годы. Но почему вы вернулись к этой истории? Появилось что-то новое?

Майя Блумберг явно обладала чутьем газетчика. Микаэль улыбнулся и покачал головой, а затем изложил свою «легенду»:

– Нет. И я сомневаюсь, получим ли мы когда-нибудь ответ на вопрос, что с нею произошло. Возможно, это секрет на весь свет, но я просто пишу биографию Хенрика Вангера. История об исчезнувшей Харриет – отдельная глава, но обойти эту тему просто невозможно. Я ищу снимки, которые иллюстрируют тот день, с Харриет и ее подругами.

Майя Блумберг, может, и усомнилась бы, но Микаэль говорил так убедительно, что у нее не нашлось повода ему не поверить.

Газетный фотограф в среднем снимает от двух до десяти пленок – ежедневно. А во время торжественных и особенно памятных мероприятий – и в два раза больше. Каждая пленка содержит тридцать шесть негативов. Легко подсчитать, что в газете часто скапливается до трехсот снимков ежедневно. При этом из них публикуются лишь единицы. В тех редакциях, где подобралась организованная команда, пленки разрезают, а негативы укладывают в специальные кармашки, по шесть штук. Одна пленка занимает примерно страницу папки для негативов, а в папку помещается около ста десяти пленок, итого за год набирается от двадцати до тридцати папок. С годами их скапливается великое множество. В большинстве случаев эти материалы не представляют никакой ценности, зато постепенно начинают заполнять все редакционные помещения. Тем не менее ни одного фотографа и ни один отдел иллюстраций невозможно переубедить в том, что фотографии являются историческими документами чрезвычайной важности. Так что никто ничего и никогда не выбрасывает.

Газета «Хедестадс-курирен» начала выходить в 1922 году, а отдел иллюстраций открылся с 1937 года, так что чердачное хранилище газеты содержало около тысячи двухсот папок с негативами, рассортированных по датам. Снимки за сентябрь 1966 года помещались в четырех дешевых картонных папках.

– Как лучше сделать? – спросил Микаэль. – Мне бы сесть за стол с подсветкой и копировать то, что покажется интересным…

– Темной комнаты у нас больше нет. Теперь мы все сканируем. Вы умеете обращаться со сканером для негативов?

– Да, мне приходилось работать с фотографиями, и у меня есть сканер «Агфа» для негативов. И я знаю программу «Фотошоп».

– Значит, вы используете то же оборудование, что и мы.

Майя Блумберг провела для Микаэля экспресс-экскурсию по их маленькой редакции, выделила ему место за столом с подсветкой и включила компьютер и сканер. А заодно показала место, где стоит кофейный автомат. Они договорились, что Микаэль будет работать самостоятельно, но обязательно позвонит Майе, когда соберется уходить, чтобы та пришла, заперла редакцию и включила сигнализацию. Затем она оставила Микаэля и пожелала ему «приятного времяпровождения».

Чтобы прошерстить папки, Микаэлю потребовалось несколько часов. В тот период, который его интересовал, в газете работали два фотографа. В тот самый день съемку проводил Курт Нюлунд, с которым Микаэль вообще-то издавна был знаком. В 1966 году Курту Нюлунду было около двадцати лет. Позднее он переехал в Стокгольм и стал очень востребован как профессионал. Он работал и в качестве стороннего фотографа, и в статусе сотрудника фотоагентства «Прессенс бильд» в Мариеберге. В 1990‑е годы их пути неоднократно пересекались, когда «Миллениум» приобретал у «Прессенс бильд» фотоматериалы. Микаэль запомнил его как худого мужчину с зарождающейся лысиной. Курт Нюлунд, как и многие фоторепортеры, использовал мелкозернистую пленку для дневного света.

Блумквист вытащил архив с фотографиями юного Нюлунда и, поместив его на стол с подсветкой, начал при помощи лупы изучать негатив за негативом. Искусство читать негативы требует определенных навыков, коими Микаэль не обладал. Для того чтобы определить, содержится ли в снимках какая-нибудь ценная информация, ему пришлось бы сканировать каждую фотографию, а потом рассматривать их все на экране компьютера. Это заняло бы массу времени. Поэтому он решил сначала приблизительно определить, какие снимки могут представлять интерес.

Микаэль начал отбирать все снимки, сделанные на месте аварии. Он отметил, что в папке Хенрика Вангера со ста восемьюдесятью фотографиями есть не все. Тот, кто делал Хенрику копии – возможно, это был сам Нюлунд, – отбраковал около тридцати снимков; видимо, посчитал их не пригодными для печати. Отключив редакционный компьютер, Микаэль подключил сканер к своему лэптопу. На сканирование оставшихся снимков у него ушло два часа.

Один снимок сразу привлек его внимание. Где-то в промежутке между 15.10 и 15.15, в тот самый момент, когда исчезла Харриет, кто-то открыл окно в ее комнате, а потом Хенрик Вангер тщетно пытался выяснить, кто это был. И вот на экране компьютера появилась фотография, снятая, вероятно, именно в тот миг, когда окно открывали. На ней были видны фигура и лицо, хотя и нечетко. Микаэль решил сначала загрузить в компьютер все фотографии, а уж потом проанализировать снимок.

А потом он разглядывал снимки с детского праздника. Курт Нюлунд отснял шесть пленок, в целом около двухсот кадров. На них были запечатлены дети с шариками, взрослые, уличная толпа вокруг торговцев хот-догами, само шествие, местный артист на сцене и раздача каких-то призов.

В конце концов Микаэль решил пересканировать все. Через шесть часов он собрал папку с девятью десятками фотографий. Да, придется ему еще раз посетить «Хедестадс-курирен»…

Около девяти вечера он позвонил Майе Блумберг, поблагодарил ее и поехал обратно на остров.

Вернулся он в воскресенье, в девять утра. Когда Майя Блумберг впускала его, в редакции по-прежнему никого не было. Микаэль совсем забыл, что сейчас Троица и что газета должна выйти только во вторник. Он снова занял тот же рабочий стол, что и накануне, и весь день посвятил сканированию. К шести часам вечера ему оставалось обработать около сорока снимков с детского праздника. Просмотрев негативы, Микаэль решил, что милые детские лица, выхваченные объективом крупным планом, или снимки выступавшего на сцене артиста никакого интереса для него не представляют. Зато он отсканировал сцены на улице и толпы людей.

Второй день Троицы Микаэль посвятил изучению новых фотоматериалов, что привело его к двум открытиям: первое его расстроило, а второе заставило сердце биться чаще.

Первым открытием стало лицо в окне Харриет Вангер. Снимок отличался расплывчатыми контурами, и, наверное, поэтому его изъяли из первоначальной коллекции. Фотограф стоял на холме возле церкви и снимал мост. На заднем плане виднелись здания. Микаэль обрезал фотографию так, что осталось только окно, которое его интересовало. Он экспериментировал с контрастностью и резкостью до тех пор, пока не выбрал самый качественный, на его взгляд, вариант.

В результате получился зернистый снимок с минимальным затемнением, изображавший четырехугольное окно, занавеску, часть руки и расплывчатое, в форме полумесяца, лицо внутри комнаты.

Микаэль пришел к выводу, что это была не Харриет Вангер, у которой были волосы цвета воронова крыла, а кто-то светло-русый.

Далее он мог различить более темные пятна – глаза, нос и рот, – но оказалось, что придать четкость чертам лица невозможно. Почему-то Блумквист не сомневался, что на фотографии изображена женщина – светлое пятно от лица спускалось на уровень плеч, распущенные волосы тоже казались атрибутом женской прически. К тому же незнакомка была одета в светлую одежду.

Микаэль сравнил рост загадочной фигуры и высоту окна. Возможно, это была женщина ростом примерно 170 сантиметров.

Просмотрев другие фотографии с места аварии, он пришел к выводу: на фотографии изображена двадцатилетняя Сесилия Вангер.

Из окна бутика Сундстрёма на втором этаже Курт Нюлунд сделал всего восемнадцать снимков. Харриет Вангер была изображена на семнадцати из них.

Девушка и ее одноклассницы подошли к Йернвегсгатан как раз в тот момент, когда Курт Нюлунд начал снимать. Микаэль прикинул, что съемка продолжалась примерно пять минут. На первой фотографии Харриет с подругами шли по улице по направлению к фотокамере. На снимках со второго по седьмой девушки стояли, глядя на шествие. Затем они переместились по улице метров на шесть. На самой последней фотографии, возможно, снятой чуть позже, этой группы уже не было.

На серии изображений Микаэль обрезал портрет Харриет по пояс и обработал так, чтобы получить максимальную контрастность. Поместив снимки в отдельную папку, он загрузил программу «Графический конвертер» и запустил опцию слайд-шоу. Получилось что-то типа немого фильма, в котором каждый снимок-кадр демонстрировался по две секунды.

Харриет появляется, снимок в профиль. Она останавливается и смотрит на улицу. Поворачивается лицом к улице. Открывает рот, чтобы что-то сказать подруге. Смеется. Левой рукой дотрагивается до уха. Улыбается… Внезапно Харриет напрягается, лицо развернуто на двадцать градусов влево от фотоаппарата. У нее застывший взгляд, она перестает улыбаться, губы распрямляются в узкую черточку. Харриет смотрит куда-то с тревогой. В ее лице читается… что? Печаль? Потрясение? Злость? Харриет опускает взгляд. И исчезает.

Микаэль раз за разом прокручивал свое слайд-шоу.

Снимки со всей очевидностью подтверждали сформулированную им теорию. На Йернвегсгатан в Хедестаде что-то случилось. Начала выстраиваться логическая цепочка.

Харриет видит что-то – или кого-то – на противоположной стороне улицы. Ее реакция – шок. Потом она отправляется к Хенрику Вангеру и хочет с ним побеседовать один на один, но безуспешно. После этого она бесследно исчезает.

Что-то произошло в тот день. Но что именно, об этом снимки умалчивали.

В два часа ночи с понедельника на вторник Микаэль сварил кофе, сделал бутерброды и уселся на кухонный диван. Он был и расстроен, и возбужден. Вопреки собственным ожиданиям, ему удалось обнаружить новые факты. И хотя они придавали событиям новый поворот, однако ни на йоту не приближали его к разгадке тайны.

Блумквист размышлял: интересно, какую роль в этой драме сыграла Сесилия Вангер. Хенрик, невзирая на лица, тщательно анализировал, чем занимались в течение дня все замешанные в эту историю, в том числе и Сесилия. В 1966 году она жила в Уппсале, но за два дня до роковой субботы приехала в Хедестад и остановилась в гостевой комнате у Изабеллы Вангер. Она утверждала, что, возможно, рано утром и видела Харриет, но не общалась с ней. В субботу Сесилия поехала в Хедестад – по кое-каким делам. Харриет она там не встречала и вернулась на остров около часа дня, приблизительно в то время, когда Курт Нюлунд фотографировал праздник на Йернвегсгатан. Затем, переодевшись, около двух часов дня помогала накрывать столы к обеду.

В качестве алиби это звучало не слишком убедительно. Время она каждый раз называла приблизительно, особенно когда речь шла об эпизоде ее возвращения на остров, однако Хенрик Вангер ни разу не нашел повода не поверить ей. Сесилия принадлежала к числу самых любимых родственников и родственниц Хенрика. Кроме того, она была любовницей Микаэля. Так что и он не мог до конца оставаться объективным. И почти не мог представить себе ее в роли убийцы.

Теперь же забракованный когда-то снимок доказывал: Сесилия лгала. И, вопреки собственным утверждениям, заходила в комнату Харриет. Микаэль пытался понять, что это могло означать.

«Если ты солгала в этом, значит, ты могла солгать еще в чем-то?»

Блумквист подытожил все факты, всё, что он знал о Сесилии. Она казалась глубоко замкнутой женщиной, которую тяготит собственное прошлое. Она жила одна, без сексуальных партнеров и друзей. С людьми соблюдала дистанцию, а когда однажды расслабилась, то кинулась на шею Микаэлю – чужаку, оказавшемуся тут случайно и ненадолго. Потом Сесилия заявила: она намерена порвать с ним, поскольку не может примириться с мыслью, что он столь же внезапно, как и появился, исчезнет из ее жизни. Микаэль полагал, что именно потому она и сделала шаг навстречу ему и выбрала его: раз он скоро уедет, и она не боится, что он изменит ее жизнь…

Микаэль вздохнул и бросил заниматься психоанализом.

Второе прозрение осенило его глубокой ночью. Ключ к разгадке – и он уже был в этом убежден – заключался в том, что увидела Харриет в Хедестаде на Йернвегсгатан. Но чтобы узнать, что же это было, ему пришлось бы изобрести машину времени, встать позади Харриет и взглянуть через ее плечо.

В это самое мгновение Микаэля осенило – он хлопнул себя по лбу и бросился обратно к лэптопу. Вывел на экран необрезанные снимки, зафиксировавшие марш на Йернвегсгатан, глянул на них и…

Наконец-то!

Позади Харриет Вангер, примерно на метр вправо от нее, стояла молодая пара: он в полосатом свитере и она в светлой куртке. Женщина держала в руке фотоаппарат. Увеличив снимок, Микаэль решил, что это, похоже, «Кодак» со встроенной вспышкой – дешевый аппарат для отпускников, которые не умеют фотографировать.

Женщина держала аппарат на уровне подбородка. Потом она подняла его и сфотографировала клоунов именно в тот момент, когда Харриет изменилась в лице.

Микаэль сравнил ракурс с направлением взгляда последней. Женщина снимала именно то, на что смотрела Харриет.

Журналист вдруг почувствовал, как сильно у него стучит в висках. Он откинулся на спинку стула и вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет. Кому-то удалось заснять именно то, что он так стремится увидеть. Но как узнать, кто эта женщина? Как можно раздобыть сделанные ею снимки? Проявляли ли вообще эту пленку и сохранилась ли именно эта фотография?

Микаэль открыл папку со снимками Курта Нюлунда, запечатлевшими толпу на празднике. Весь следующий час он посвятил тому, что увеличивал каждую фотографию и вглядывался в каждый квадратный сантиметр. Только на самом последнем снимке Блумквист снова обнаружил ту пару. Курт Нюлунд сфотографировал клоуна с шариками в руке, который, смеясь, позировал перед камерой. Съемка велась на стоянке у входа на стадион, где проходил праздник. Было, скорее всего, начало третьего. А потом Нюлунд узнал об аварии на мосту и прекратил съемку праздника.

Женщину было почти не видно, зато профиль мужчины в полосатом свитере был виден отчетливо. Держа в руке ключи, он наклонился, чтобы открыть дверцу машины. Фокус наводился на клоуна на переднем плане, и изображение машины получилось слегка размытым. Номерной знак был частично скрыт, но начинался на «АС3» и что-то там еще.

В 1960‑е годы номерные знаки начинались с буквы, обозначавшей лен, и Микаэль еще в детстве научился распознавать, откуда приехала машина. На «АС3» начинались номера Вестерботтена[74].

Потом Блумквист заметил и еще кое-что. На заднем стекле имелась какая-то наклейка. Он увеличил масштаб, но текст совершенно расплывался. Журналист вырезал наклейку и долго экспериментировал, меняя контрастность и резкость. Он все еще не мог прочитать текст, но пытался угадать за расплывчатыми линиями, что там могло быть написано. Многие буквы были обманчиво похожи. «О» легко путалось с «D», а «В» походило на «Е» и на некоторые другие. Повозившись с бумагой и ручкой и исключив ряд букв, Микаэль получил непонятный текст.

Он долго вглядывался в картинку, пока у него не заслезились глаза. И вдруг ясно увидел текст:

NORSJÖ SNICKERIFABRIK ДЕРЕВООБРАБАТЫВАЮЩАЯ ФАБРИКА НУРШЁ

Далее следовали мелкие значки, которые было совершенно немыслимо разобрать, но, вероятно, они представляли собой номер телефона.

Наконец Микаэль вложил в пазл третий фрагмент. И помощь в этом деле пришла с совершенно неожиданной стороны.

Проработав всю ночь с фотографиями, он продрых до середины дня. Проснулся с тяжелой головой, принял душ и отправился завтракать в «Кафе Сусанны». Ему было трудно сосредоточиться. Следовало бы навестить Хенрика Вангера и доложить о своих открытиях. Однако вместо этого Микаэль пошел и позвонил в дверь Сесилии Вангер. Ему хотелось задать ей вопрос, что она делала в комнате Харриет и почему солгала, будто не заходила туда.

Но никто не открыл.

Блумквист уже собрался уходить, но тут услышал голос:

– Твоей шлюхи нет дома.

Горлум выполз из своего укрытия. Он оказался высоким, под два метра ростом; правда, его так согнуло от возраста, что глаза теперь оказались на уровне глаз Микаэля. Вся кожа была покрыта темными пигментными пятнами. Он был одет в пижаму, поверх которой набросил коричневый халат, и опирался на палку. Типичный злобный голливудский персонаж.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что твоей шлюхи нет дома.

Микаэль подошел так близко, что почти уткнулся носом в Харальда Вангера.

– Это так ты называешь свою собственную дочь, ты, грязная свинья?

– Это не я шныряю здесь по ночам, – ответил тот, обнажая беззубый рот.

От него отвратительно пахло. Микаэль обошел Харальда и, не оборачиваясь, двинулся дальше.

Он застал Хенрика Вангера в кабинете.

– Я только что встретил вашего брата. – Микаэль был очень раздражен.

– Харальда? Вот как! Значит, он все-таки посмел высунуться. Он вылезает из своего логова один или пару раз в году.

– Он возник, когда я звонил в дверь Сесилии. И сказал дословно: «Твоей шлюхи нет дома». Конец цитаты.

– Это так типично для Харальда, – спокойно ответил Хенрик.

– Он назвал собственную дочь шлюхой.

– Он называет ее так уже много лет. Поэтому они и не общаются.

– Но почему?

– Сесилия потеряла невинность, когда ей был двадцать один год. Это произошло здесь, в Хедестаде, после романа, который у нее приключился летом, через год после исчезновения Харриет.

– Ну и что же?

– Парня, в которого она влюбилась, звали Петер Самуэльссон; он работал младшим экономистом на нашем предприятии. Вполне дельный, кстати, парень. Сейчас он служит в компании «АВВ». Будь она моей дочерью, я был бы рад заполучить такого парня в качестве зятя. Но у него имелся некий минус.

– Неужели это то, о чем я подумал?

– Харальд измерил его череп, или проверил его родословную, или что-то в этом плане – и обнаружил, что он на четверть еврей.

– Господи, помилуй…

– С тех самых пор он и называет ее шлюхой.

– Он знал, что мы с Сесилией…

– Об этом, скорее всего, знает все селение, кроме разве что Изабеллы, поскольку никто, находясь в своем уме, не станет ей ничего сообщать, а у нее, слава богу, есть одно положительное свойство – она засыпает около восьми вечера. Что же до Харальда, то он наверняка следит за каждым твоим шагом.

Микаэль сел, вид у него был довольно глупый.

– То есть вы хотите сказать, что всем известно…

– Разумеется.

– А вы меня не осуждаете?

– Дорогой Микаэль, меня это совершенно не касается.

– А, кстати, куда делась Сесилия?

– Учебный год закончился. В субботу она улетела в Лондон, чтобы навестить сестру. А потом поедет в отпуск… э‑э‑э… кажется, во Флориду. Вернется примерно через месяц.

Микаэль почувствовал себя не в своей тарелке.

– Мы вроде бы приостановили на время наши отношения…

– Я понимаю. И опять-таки это не мое дело. Лучше скажи, как продвигается твоя работа.

Микаэль налил себе кофе из стоявшего на столе термоса и взглянул на Хенрика:

– Я нашел новый материал. А еще, думаю, мне придется одолжить у кого-нибудь машину.

Лисбет с трудом отходила после тяжелого забытья. Ее подташнивало. И даже не обязательно было поворачивать голову, чтобы понять: Мимми уже ушла на работу. Но ее запах все еще чувствовался в спертом воздухе спальни. Накануне в кафе, на еженедельной встрече с «Перстами дьявола», которые устраивались по вторникам, Лисбет выпила слишком много пива. Мимми появилась перед самым закрытием, и потом они вместе отправились домой – и в койку.

В отличие от Мимми, Лисбет Саландер никогда всерьез не считала себя лесбиянкой. И не задумывалась над тем, к какому клану себя причислить: к гетеросексуалам, гомосексуалам или, возможно, к бисексуалам. Вопросы этикета нисколько не занимали ее, и она считала, что никого не касается, с кем она спит ночью. Если бы все же ей пришлось заявить о своих сексуальных преференциях, то она отдала бы предпочтение парням – во всяком случае, они лидировали в ее рейтинге. Но проблема заключалась лишь в том, чтобы найти парня, который не был бы недоумком, но при этом годился бы на что-нибудь в постели. А Мимми удавалось ее зажечь, и отношения с ней Лисбет считала весьма недурным компромиссным вариантом. Она встретила Мимми год назад в пивном павильоне на «Европрайде», фестивале секс-меньшинств, и только ее единственную Лисбет сама привела к «Перстам дьявола». В прошлом году они встречались время от времени, но их отношения по-прежнему оставались для обеих лишь приятным времяпрепровождением. К теплому и мягкому телу Мимми было так здорово прижиматься. К тому же Лисбет нравилось просыпаться и завтракать вместе с нею.

Часы на ночном столике показывали половину десятого утра. Лисбет все еще пыталась понять, что же ее разбудило, как в дверь снова позвонили. Девушка озадаченно села. Обычно никто не посещал ее в такое время суток. Да и вообще в ее дверь звонили редко. Наполовину сонная, Саландер завернулась в простыню, слегка покачиваясь, направилась в прихожую и открыла дверь.

И встретилась взглядом с Микаэлем Блумквистом.

Почему-то ее охватила паника, и она инстинктивно отступила назад.

– Доброе утро, фрёкен Саландер, – дружелюбно поздоровался тот. – Я понимаю, что вчера вы поздно пришли домой. Могу я войти?

Не дождавшись разрешения, журналист переступил через порог и закрыл за собой дверь. Пока он с любопытством разглядывал сложенную на полу прихожей кучу одежды и горы пакетов с газетами, параллельно косясь на дверь спальни, Лисбет Саландер никак не могла сообразить – как, что, кто? Блумквист с улыбкой смотрел на ее широко открытый рот.

– Кажется, ты еще не завтракала, поэтому я прихватил с собой бейглы. Один с ростбифом, один с индейкой и дижонской горчицей и один вегетарианский, с авокадо. Я не знаю, что ты любишь. Ростбиф?

Он исчез на кухне, с ходу нашел ее кофеварку и крикнул:

– Где у тебя тут кофе?

Саландер стояла в прихожей как парализованная, пока не услышала звук льющейся воды, и в три шага оказалась на кухне.

– Стой!

Она почувствовала, что кричит, и понизила голос.

– Ты врываешься сюда и распоряжаешься так, словно живешь тут, черт бы тебя побрал! А ведь мы даже не знакомы.

Микаэль остановился, держа кувшин над кофеваркой, и, повернув к ней голову, ответил без всякого юмора в голосе:

– Неправда. Ты знаешь меня лучше, чем большинство других людей. Не отпирайся!

Он повернулся к ней спиной, долил воду в кувшин, а затем начал открывать банки на кухонном столе.

– Кстати, я знаю, как и чем ты занимаешься. Я узнал твои тайны.

Следующие два дня Микаэль по-прежнему изучал материалы и с нетерпением ждал известий о состоянии Хенрика Вангера. Он постоянно контактировал с Дирком Фруде. В четверг вечером адвокат заявился к нему и сообщил, что кризис на данный момент, похоже, миновал.

– Он еще слаб, но сегодня мне уже позволили с ним немного поговорить. Он хочет как можно поскорее повидать вас.

Накануне праздника летнего солнцестояния, около часа дня, Микаэль поехал в больницу Хедестада и отыскал отделение, где находился Хенрик Вангер. Здесь он застал раздраженного Биргера Вангера, который преградил ему путь и официальным тоном заявил, что Хенрик не принимает посетителей. Микаэль продолжал спокойно стоять, разглядывая муниципального советника.

– Не может быть. Хенрик Вангер только что передал мне сообщение, что хочет сегодня встретиться со мной.

– Вы не член семьи, и вам тут нечего делать.

– Вы правы, я действительно не член вашей семьи. Но я подчиняюсь Хенрику Вангеру и действую согласно его распоряжениям.

Дело чуть не дошло до бурной перепалки, но в этот момент из палаты Хенрика как раз вышел Дирк Фруде.

– А вот и вы! Хенрик только что спрашивал про вас.

Адвокат открыл дверь, и Микаэль мимо Биргера прошмыгнул в палату.

За эту неделю Хенрик Вангер, казалось, постарел на десяток лет. Он лежал с полузакрытыми глазами, из носа торчала кислородная трубка, а волосы были более всклокочены, чем обычно. Медсестра взяла Микаэля за руку и предупредила:

– Две минуты, не больше. И не волнуйте его.

Микаэль кивнул и сел на стул для посетителей так, чтобы видеть лицо Хенрика. Он почувствовал неожиданный для себя и внезапный приступ нежности, протянул руку и осторожно дотронулся до бессильной кисти старика. Вангер с трудом выговорил:

– Есть новости?

Микаэль кивнул:

– Я полностью отчитаюсь, как только вам станет немного лучше. Конечно, загадку я пока не разгадал, но обнаружил новый материал и проверяю некоторые обстоятельства. Через одну или пару недель я смогу сказать, куда ведут эти следы.

Хенрик сделал попытку кивнуть – скорее даже, моргнул в знак того, что все понял.

– Мне придется уехать на несколько дней.

Хенрик нахмурил брови.

– Нет, я не покидаю корабль. Мне надо поехать, чтобы продолжить свои расследования. Я договорился с Дирком Фруде о том, что буду отчитываться ему. Вы не против?

– Дирк… мой поверенный… во всех отношениях.

Микаэль снова кивнул.

– Микаэль… если я не… выкарабкаюсь… я хочу, чтобы ты закончил… работу в любом случае.

– Обещаю.

– Дирк имеет все… полномочия.

– Хенрик, я очень хочу, чтобы вы поправились. Я чертовски разозлюсь, если вы вздумаете умереть как раз тогда, когда я так серьезно продвинулся вперед.

– Две минуты, – сказала медсестра.

– Мне пора. Когда я приду в следующий раз, мы сможем пообщаться с вами подольше.

Вернувшись в Хедестад, Микаэль прямо с утра отправился к Дирку Фруде, чтобы справиться о состоянии Хенрика Вангера. Он очень обрадовался, узнав, что за прошедшую неделю старику стало значительно лучше. Конечно, Хенрик был по-прежнему слаб и не в лучшей своей форме, но уже мог сидеть в постели. Доктора считали, что опасность миновала.

– Слава богу, – сказал Микаэль. – Я ведь действительно привязался к нему.

Адвокат кивнул:

– Я это знаю. Хенрик вас тоже полюбил. Как ваша поездка в Норрланд?

– Поездка оказалась успешной, но нерезультативной. Я отчитаюсь перед вами попозже. А сейчас у меня есть один вопрос.

– Пожалуйста.

– Что случится с «Миллениумом», если Хенрик вдруг умрет?

– Ничего. Его место в правлении займет Мартин.

– А не может ли оказаться так, чисто теоретически, что Мартин начнет вставлять палки в колеса «Миллениуму», если я не прекращу расследовать обстоятельства исчезновения Харриет?

Дирк Фруде вдруг испуганно посмотрел на Микаэля:

– Что-то случилось?

– Да, собственно говоря, ничего не случилось…

Микаэль пересказал ему их беседу с Мартином Вангером в праздничный вечер.

– Когда я возвращался домой из Нуршё, мне позвонила Эрика. Она сказала, что Мартин в беседе с нею подчеркнул, что мое присутствие в редакции просто необходимо.

– Понимаю. Могу предположить, что на него надавила Сесилия. Но я не верю, что Мартин начнет вас шантажировать. Он для этого слишком порядочен. И не забудьте, что я тоже вхожу в правление маленькой дочерней компании, которую мы образовали, когда приобретали акции «Миллениума».

– А если ситуация осложнится, какова будет ваша позиция?

– Я буду выполнять условия контракта и прослежу, чтобы все остальные делали то же самое. Я работаю на Хенрика. Мы с ним дружим сорок пять лет и в подобных ситуациях действуем единым фронтом. Если Хенрик умрет, то его долю в дочерней компании унаследую я, а не Мартин. У нас подписан контракт, согласно которому мы обязаны поддерживать «Миллениум» в течение четырех лет. Если Мартин захочет что-нибудь предпринять против вас – но это исключено, с моей точки зрения, – он сможет, например, отсечь небольшую часть новых рекламодателей.

– Но «Миллениум» жив благодаря рекламе и рекламодателям…

– Подумайте, чтобы вам навредить, нужно потратить уйму времени. Мартин сейчас борется за выживание своих предприятий и вкалывает по четырнадцать часов в сутки. Ни на что другое у него просто не остается времени.

Микаэль задумался.

– Знаю, что это не мое дело, но могу ли я спросить – как обстоят дела в концерне?

Дирк Фруде посерьезнел:

– У нас, конечно, есть масса проблем.

– Ну, это понятно даже такому простому смертному из числа экономических обозревателей, как я. Я имею в виду, насколько они серьезны?

– Между нами?

– Сугубо между нами.

– За последние недели мы лишились двух крупных заказов в электронной промышленности. К тому же нас пытаются вытеснить с российского рынка. В сентябре нам придется уволить тысячу шестьсот рабочих и служащих работников в Эребру[86] и Тролльхеттане. Люди, проработавшие в концерне много лет, воспримут увольнение очень болезненно. Каждый раз, когда мы закрываем какую-нибудь фабрику или какой-нибудь цех, это бьет по репутации концерна.

– Да уж, Мартину Вангеру не позавидуешь…

– Он настоящий трудоголик. Но все время ходит по тонкому льду.

На следующий день Лисбет Саландер встала около шести утра, когда Микаэль еще спал. Она поставила воду для кофе и приняла душ. Когда Блумквист проснулся в половине восьмого, она уже сидела у включенного лэптопа и читала его соображения относительно дела Харриет Вангер. Он вышел на кухню, завернувшись в простыню и протирая сонные глаза.

– На плите есть кофе, – сказала Лисбет.

Микаэль заглянул через ее плечо:

– Этот документ защищен паролем.

Она повернула голову и взглянула на него:

– Чтобы загрузить из Интернета программу, которая взламывает пароли «Ворда», требуется тридцать секунд.

– Нам придется договариваться о том, где проходит граница между твоим и моим, – заявил Блумквист и отправился в душ.

Когда он оттуда вышел, Лисбет уже закрыла его компьютер и вернула на место в кабинет. Теперь она включила свой лэптоп. Микаэль почти не сомневался в том, что Саландер уже перенесла все содержимое его компьютера в свой собственный.

Лисбет была самым настоящим компьютерным гиком с весьма условными представлениями об этике и морали.

Они молча завтракали в саду и пили кофе без молока. Лисбет достала маленький цифровой фотоаппарат «Кэнон» и запечатлела кошмарное зрелище, а потом Микаэль принес мешок для мусора и убрал все. Он поместил кошачьи останки в багажник одолженной машины, но пока не знал, что ему с ними делать. Наверняка следовало бы сообщить в полицию об издевательстве над животным и, возможно, об угрозе насилия, но он плохо представлял себе, как ему объяснить этот кошмарный эпизод.

В половине девятого мимо них в сторону моста прошествовала Изабелла Вангер. Она их не заметила – или притворилась, что не заметила.

– Как ты себя чувствуешь? – наконец спросил Микаэль.

– Нормально.

Она озадаченно посмотрела на него. «Ладно. Значит, ему хочется, чтобы я разволновалась», – отметила она.

– Когда я найду эту сволочь, которая замучила невинную кошку только для того, чтобы запугать нас, я пущу в ход бейсбольную биту.

– А ты считаешь, что это запугивание?

– А у тебя есть объяснение получше? Кстати, это означает еще кое-что.

Микаэль кивнул:

– Как бы там ни было, мы явно задели кого-то настолько, что спровоцировали его на дикую выходку. Но тут есть и еще один аспект.

– Знаю. В пятьдесят четвертом и шестидесятом годах животных приносили в жертву. Но маловероятно, чтобы убийца, который действовал пятьдесят лет назад, теперь бегал тут и раскладывал на твоем пороге останки замученных животных.

Микаэль согласился.

– Ну, тогда речь может идти только о Харальде Вангере и Изабелле Вангер. Есть и другие родственники солидного возраста по линии Юхана Вангера, но в здешних местах никто из них не живет.

– Изабелла – жуткая стерва, – вздохнул Микаэль. – Она, конечно, могла бы убить кошку, но вряд ли она носилась по стране и убивала женщин в пятидесятых годах. Харальд Вангер… Я, конечно, не дам голову на отсечение, но он кажется таким беспомощным, что едва ходит, и мне трудно себе представить, чтобы он выскользнул ночью из дома, поймал кошку и вытворил все это.

– Если тут не действовали двое. Старик и кое-кто помоложе.

До Микаэля донесся шум мотора, он поднял взгляд и увидел, что в сторону моста удаляется машина Сесилии.

«Харальд и Сесилия?» – подумал он.

Однако подозревать эту парочку в сговоре он не мог: отец с дочерью не общаются и даже не разговаривают друг с другом. Несмотря на заверения Мартина Вангера, что он поговорит с Сесилией, она по-прежнему не отвечала на звонки Микаэля.

– Это должен быть кто-то, кому стало известно, что мы что-то раскопали и движемся вперед, – сказала Лисбет Саландер.

Она встала и пошла в дом. Когда вернулась, на ней уже был кожаный комбинезон.

– Я еду в Стокгольм. Вернусь вечером.

– Что ты задумала?

– Я должна кое-что привезти. Если у кого-то настолько съехала крыша, что он расчленил кошку, он или она может с таким же успехом напасть в следующий раз на нас самих. Или запалить дом ночью. Я хочу, чтобы ты сегодня съездил в Хедестад и купил два огнетушителя и два пожарных датчика. Один из огнетушителей должен быть хладоновым.

Не сказав больше ни слова, она надела шлем, завела мотоцикл и укатила через мост.

Микаэль проснулся в шесть часов – его разбудило солнце, которое било через щелку между занавесками прямо ему в лицо. Голова раскалывалась, дотрагиваться до пластыря было больно. Лисбет Саландер лежала на животе, обхватив Микаэля рукой. Он разглядывал дракона, растянувшегося у нее на спине от правой лопатки до ягодицы.

Потом он посчитал ее татуировки. Помимо дракона на спине и осы на шее, у нее имелась одна цепочка вокруг щиколотки, другая – вокруг бицепса правой руки, какой-то китайский символ на бедре и розочка на голени. За исключением дракона, все татуировки были маленькие и не слишком выразительные.

Микаэль осторожно выбрался из постели и задернул занавески. Потом пошел в туалет, бесшумно прокрался обратно и залез в постель, не разбудив Лисбет.

Часа через два они завтракали в саду. Саландер посмотрела на Микаэля:

– Нам нужно разгадать загадку. Как же к ней подступиться?

– Обобщить уже имеющиеся факты. И попытаться отыскать новые.

– Первый факт – кто-то находится рядом с нами и охотится за тобой.

– Вопрос только – почему? Потому что мы близки к разгадке дела Харриет или потому, что мы нашли неизвестного серийного убийцу?

– Наверняка одно связано с другим.

Микаэль кивнул:

– Если Харриет удалось разузнать о существовании серийного убийцы, то наверняка это был кто-то из ее окружения. Если взглянуть на весь список людей, фигурировавших в событиях шестидесятых годов, то там имеется по меньшей мере пара дюжин кандидатов. Сегодня почти никого из них нет в живых, за исключением Харальда Вангера. Но мне, конечно, не верится в то, что он в свои девяносто два года бегает по лесу с ружьем. У него едва ли хватит сил даже поднять его. Подозреваемые из этого списка либо слишком стары, чтобы представлять опасность в наши дни, либо слишком молоды, чтобы злодействовать в пятидесятых годах. И мы опять возвращаемся туда, откуда начали.

– Если только тут не задействованы двое. Старый и помоложе.

– Харальд и Сесилия… Не думаю. Я считаю, что она говорит правду, утверждая, что в окне стояла не она.

– Но кто же тогда?

Они открыли лэптоп Микаэля и весь следующий час еще раз детально рассматривали всех людей на фотографиях с места аварии на мосту.

– Я почти уверен, что все без исключения жители селения сбежались, чтобы посмотреть на суматоху. Был сентябрь, большинство надели куртки и свитера. Но только у одной из них длинные светлые волосы и светлое платье.

– Сесилия Вангер присутствует на массе снимков. Похоже, она бегает взад-вперед между домами и людьми, которые созерцают эту драму. Вот она разговаривает с Изабеллой. Здесь стоит с пастором Фальком. А тут – с Грегером Вангером, средним братом.

– Погоди, – вдруг сказал Микаэль. – А что у Грегера в руке?

– Что-то четырехугольное. Похоже на коробку.

– Это же камера «Хассельблад». Стало быть, у него тоже был фотоаппарат…

Они еще раз прокрутили снимки. Грегер был виден на нескольких фотографиях, но его постоянно кто-нибудь заслонял. На одном снимке было отчетливо видно, что у него в руках четырехугольная коробка.

– Думаю, ты прав. Это фотоаппарат.

– Значит, нам придется снова начинать охоту за снимками.

– Хорошо, но пока мы повременим с этим, – сказала Лисбет Саландер. – У меня есть гипотеза.

– Пожалуйста.

– А если кто-то из младшего поколения знает, что некто из старшего поколения был серийным убийцей, и не хочет, чтобы это всплыло на поверхность? Честь семьи и прочая чушь… В таком случае тут замешаны два человека, но они не сотрудничают. Убийца, возможно, давно умер, а другой хочет только того, чтобы мы все бросили и уехали домой.

– Я тоже об этом думал, – ответил Микаэль. – Но зачем в таком случае подкладывать расчлененную кошку нам на крыльцо? Ведь это откровенный намек на убийства. – Он постучал по Библии Харриет. – Пародия на закон о всесожжении.

Лисбет Саландер откинулась на спинку стула и, обратив взгляд к церкви, стала цитировать Библию, словно разговаривая сама с собой:

– И заколет тельца перед Господом; сыны же Аароновы, священники, принесут кровь и покропят кровью со всех сторон на жертвенник, который у входа скинии собрания. И снимет кожу с жертвы всесожжения и рассечет ее на части…

Она умолкла и заметила, что Микаэль напряженно смотрит на нее. Он открыл Библию на книге «Левит».

– А ты знаешь и двенадцатый стих?

Лисбет молчала.

– И рассекут ее… – начал Микаэль и кивнул ей:

– И рассекут ее на части, отделивши голову ее и тук ее; и разложит их священник на дровах, которые на огне, на жертвеннике.

Ему показалось, что у нее ледяной голос.

– А следующий?

Саландер резко поднялась.

– Лисбет, у тебя фотографическая память! – восхищенно воскликнул Микаэль. – Поэтому-то ты и читаешь страницы расследования за десять секунд.

Она отреагировала как метеор. Бросила свирепый взгляд на Микаэля, потом в ее глазах появилось отчаяние; внезапно она развернулась и побежала к калитке.

– Лисбет! – закричал ей вслед Микаэль.

Но Саландер уже мчалась по дороге.

Мартин Вангер наклонился и обыскал карманы Микаэля. В одном из них нашлись ключи.

– А ловко вы придумали – поменять замок, – заметил он. – Я займусь твоей подружкой, когда она явится домой.

Микаэль не ответил. Он понимал, что Мартин, как опытный бизнесмен, обладает навыками ведения переговоров и, стало быть, хорошо умеет распознавать блеф.

– Но зачем?

– Что зачем?

– Зачем ты затеял все это? – Блумквист обвел взглядом комнату.

Мартин наклонился, сунул руку Микаэлю под подбородок и приподнял голову так, что их взгляды встретились.

– Неужели не ясно? – сказал он. – Женщины исчезают – одна за другой. Их никто не ищет. Они никому не нужны. Иммигрантки. Шлюхи из России. Через Швецию ежегодно циркулируют тысячи и тысячи людей.

Мартин отпустил голову Микаэля и выпрямился. Похоже, он гордился тем, как все тут обустроил. Его слова поразили Микаэля, словно удар кулаком.

«Господи. Эта вовсе не историческая загадка. Мартин Вангер убивает женщин и сегодня. А я наивно угодил прямо к нему в лапы…»

– В данный момент гостей у меня нет. Но тебя наверняка позабавит то, что, пока вы с Хенриком трепались всю зиму и весну, здесь находилась девушка. Ее звали Ирина, она приехала из Беларуси. Когда ты у меня ужинал, она сидела запертой в этой клетке. Это был такой незабываемый вечер…

Мартин Вангер уселся на стол и начал болтать ногами. Микаэль закрыл глаза. Он вдруг почувствовал резкую изжогу и судорожно сглотнул.

– А что ты делаешь с телами?

– У меня тут у пристани стоит яхта. Я отвожу их далеко в море. В отличие от отца, я не оставляю после себя никаких следов. Но он тоже был мастак. Находил себе жертвы по всей стране.

Последние кусочки пазла начали вставать на свои места. Готфрид Вангер. С сорок девятого по шестьдесят пятый. В шестьдесят шестом его дело продолжил Мартин Вангер, в Уппсале.

– Так ты восхищаешься своим отцом?

– Это он меня научил. Он провел обряд инициации, когда мне было четырнадцать лет.

– Уддевалла. Лия Перссон.

– Вот именно. Я присутствовал. Только смотрел, только присутствовал.

– Шестьдесят четвертый, Сара Витт из Роннебю.

– Мне было шестнадцать. Я тогда впервые овладел женщиной. Готфрид меня учил. И я задушил ее.

«Он хвастается. Господи, помилуй, ну и чертова садистская семейка…»

– Но ты хотя бы понимаешь, что это ненормально?

Мартин слегка пожал плечами:

– Тебе, я думаю, не понять, какое это божественное ощущение, когда ты наделен полной властью над жизнью и смертью человека.

– Но ведь ты получаешь наслаждение от того, что терзаешь и убиваешь женщин.

Глава концерна на минуту задумался, уставившись в одну точку на стене позади Микаэля, а потом улыбнулся своей обаятельной обезоруживающей улыбкой:

– Вообще-то я так не думаю. Если серьезно проанализировать мой статус, то я скорее серийный насильник, чем серийный убийца. Собственно говоря, я серийный похититель. Убийство становится, так сказать, неизбежным следствием, потому что ведь мне приходится заметать следы. Понимаешь меня?

Микаэль не знал, что ответить, и лишь кивнул.

– Разумеется, мои действия социально неприемлемы, но ведь я совершаю в первую очередь преступление против условностей общества. Смерть приходит к моим гостям только в самом конце, когда они мне становятся в тягость. Всегда так занятно видеть их разочарование…

– Разочарование? – изумленно спросил Микаэль.

– Вот именно. Разочарование. Они думают, что выживут, если будут мне угождать. Они принимают мои правила игры. Начинают доверять мне, вступают со мной в дружеские отношения и до самого конца надеются, что дружба что-то значит. А когда они вдруг обнаруживают, что их обманули, наступает разочарование.

Мартин Вангер обошел вокруг стола и оперся о стальную клетку.

– Тебе, с твоим мелкобуржуазным воспитанием, никогда этого не понять, но самое занимательное во всем этом – разработать план похищения. Тут нельзя допускать никаких импульсивных действий – те, кто так делает, всегда попадаются. Это целая наука; приходится учитывать тысячу деталей. Мне надо наметить себе добычу и разузнать о ее жизни все. Кто она? Откуда? Как я могу ее заполучить? Как мне надо себя вести, чтобы оказаться наедине со своей добычей, оставаясь анонимом? Чтобы мое имя не всплыло потом в каком-нибудь полицейском расследовании?

«Я больше не могу», – подумал Микаэль.

Мартин Вангер рассуждал о похищениях и убийствах почти в академическом стиле, словно излагал свою особую точку зрения по какому-то теологическому вопросу.

– Тебе действительно интересно это, Микаэль?

Он наклонился и потрепал Блумквиста по щеке. Его прикосновение показалось почти нежным.

– Ты ведь понимаешь, что наша с тобой встреча неизбежно близится к финалу. И финал у нее может быть только один. Ты не против, если я закурю?

Микаэль помотал головой.

– Можешь и меня угостить сигаретой, – ответил он.

Мартин зажег две сигареты, осторожно поместил одну из них между губами Микаэля, дал ему затянуться и вынул ее.

– Спасибо, – автоматически сказал Микаэль.

Мартин Вангер снова засмеялся:

– Вот видишь. Ты уже начал усваивать принципы покорности. Твоя жизнь в моих руках, Микаэль. Ты знаешь, что я могу убить тебя в любую секунду. Ты просил меня немного улучшить качество твоей жизни и ради этого использовал разумные аргументы, добавив немного лести. И получил вознаграждение.

Микаэль кивнул. Сердце почти выскакивало у него из груди.

Около пяти часов утра Микаэль проснулся и тут же начал хвататься за шею, чтобы стянуть с себя удавку. Лисбет зашла в спальню и схватила его за руки, пытаясь успокоить. Блумквист открыл глаза и посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

– Я не знал, что ты играешь в гольф, – пробормотал он и снова закрыл глаза.

Она посидела возле него несколько минут, пока не убедилась, что он опять заснул. Пока он спал, Лисбет снова навестила подвал Мартина Вангера и обследовала место преступления. Помимо орудий для пыток она нашла огромную коллекцию порнографических журналов со сценами насилия и множество полароидных снимков, вклеенных в альбомы.

Никакого дневника она не нашла, зато обнаружила две папки формата А4 с паспортными фотографиями и записями женщин. Она захватила папки с собой, уложив их в нейлоновую сумку вместе с лэптопом Мартина Вангера, который нашла на столе в холле этажом выше. Когда Микаэль снова заснул, она продолжила изучать свои находки. В начале седьмого Лисбет выключила лэптоп, закурила сигарету и задумчиво прикусила нижнюю губу.

Некоторое время назад вместе с Микаэлем Блумквистом они начали охоту за тем, кого считали серийным убийцей былых времен. Но нашли они нечто совершенно другое. Лисбет даже и представить себе не могла, какие ужасы разыгрывались в подвале Мартина Вангера, посреди идиллической атмосферы его дома.

Это надо было осмыслить.

Мартин Вангер начал убивать женщин в 1960‑е годы. На протяжении последних пятнадцати лет он делал это методично и регулярно, по одной или две женщине в год. Он был невидим и неуловим. Ему удавалось продумать все до мелочей, до деталей. И никто даже не подозревал, что где-то рядом затаился маньяк и серийный убийца. Но как ему это удавалось?

Ответ на этот вопрос можно было найти в папках.

Его жертвами становились женщины без имени и положения, зачастую недавно приехавшие иммигрантки, без друзей и знакомых в Швеции. А еще – проститутки и социально уязвимые женщины, злоупотреблявшие алкоголем и наркотиками. Или женщины с другими проблемами.

Поскольку Лисбет Саландер уже изучала психологию сексуального садизма, то она знала, что маньяки часто коллекционируют вещи своих жертв, используя их как сувениры, которые помогают им вспомнить и вновь частично пережить испытанные ощущения.

Мартин Вангер вел настоящую хронику смерти. Он каталогизировал своих жертв и проставлял им оценки. Он описывал и комментировал их страдания, он документировал свои преступления, запечатлевая их на видеопленках и фотографиях.

Он ставил перед собой цель насиловать и убивать. Но Лисбет пришла к выводу, что на самом деле страстью Мартина Вангера была охота. В его лэптопе она наткнулась на базу данных, включавшую сотни женщин. Среди них встречались служащие концерна «Вангер», официантки ресторанов, которые он часто посещал, администраторы отелей, работницы страховых компаний, секретарши знакомых бизнесменов и многие другие. Казалось, Мартин регистрировал и подробнейшим образом описывал буквально каждую женщину, которая попадалась ему на пути.

Конечно, он убил лишь крохотную часть этих женщин, но все, кто оказывался поблизости от него, становились потенциальными жертвами – он заносил их в базу данных и начинал изучать. Это занятие приобрело характер активного хобби, которому Вагнер наверняка уделял огромное количество времени.

Каков ее семейный статус – она замужем или одиночка? Есть ли у нее дети и семья? Где она работает? Где живет? На какой ездит машине? Какое у нее образование? Какой у нее цвет волос? А цвет кожи? Как она сложена?

Лисбет пришла к выводу, что, собирая персональные сведения о потенциальных жертвах, Мартин Вангер давал волю своим сексуальным фантазиям. Так что он прежде всего был охотником, а уж потом убийцей.

Лисбет обнаружила в одной из папок маленький конверт, откуда извлекла два выцветших полароидных снимка. На первом снимке за столом сидела молодая брюнетка в темных брюках; верхняя часть ее тела с маленькими острыми грудями была обнажена. Девушка отвернула лицо от камеры и вроде бы поднимала руку, чтобы защититься, словно фотограф достал аппарат неожиданно для нее. На втором снимке она была уже полностью обнажена и лежала на животе на кровати с голубым покрывалом, отвернувшись от камеры.

Лисбет спрятала конверт с фотографиями в карман куртки. Потом отнесла папки к железной печке и чиркнула спичкой. Когда они догорели до конца, она разметала золу. Потом, невзирая на сильный дождь, сходила к мосту и утопила там лэптоп Мартина Вангера.

Из Канберры Микаэль долетел до Алис-Спрингс внутренним рейсом; других вариантов у него не было, поскольку он прибыл туда уже после обеда. Дальше Блумквист мог или зафрахтовать самолет, или взять напрокат машину и на ней преодолеть остававшееся расстояние – четыреста километров на север. Микаэль предпочел взять машину.

Незнакомая личность, подписавшаяся как Иисус Навин и входившая в тайную международную сеть Чумы или, возможно, Троицы, оставила для Микаэля конверт на стойке информации в аэропорту Канберры.

Номер телефона, по которому звонила Анита, принадлежал какой-то ферме Кокрэн. Краткая записка содержала немало ценной информации. Ферма Кокрэн оказалась фермой по разведению овец.

Досье об овцеводстве Австралии, составленное из собранных в Интернете сведений, гласило: общее население континента составляет 18 миллионов человек. 53 тысячи из них являются фермерами-овцеводами, в общей сложности у них приблизительно 120 миллионов овец. Экспорт шерсти имеет оборот около 3,5 миллиарда долларов в год. Плюс к этому – экспорт 700 миллионов кило баранины, а также кожи для швейной промышленности. Производство мяса и шерсти является одной из важнейших статей национального дохода.

Ферма Кокрэн, основанная в 1891 году Джереми Кокрэном, – пятое по величине хозяйство, насчитывающее около 60 тысяч овец мериносов, шерсть которых считается особо качественной. Помимо овец, на ферме разводят также коров, свиней и кур.

Микаэль констатировал, что ферма Кокрэн – солидное предприятие с впечатляющим годовым оборотом; оно вывозит свою продукцию, в частности, в США, Японию, Китай и Европу.

Биографии владельцев, которые прилагались к справке, производили еще более сильное впечатление.

В 1972 году ферма Кокрэн перешла по наследству от Реймонда Кокрэна к Спенсеру Кокрэну, который получил образование в Оксфорде, в Англии. Спенсер скончался в 1994‑м, и с тех пор фермой руководит его вдова. Она фигурировала на нечетком расплывчатом снимке, который был взят с сайта фермы Кокрэн: блондинка с короткой стрижкой, чье лицо было видно только наполовину, поглаживала овцу. По сведениям Иисуса Навина, супруги поженились в Италии в 1971 году.

Ее звали Анита Кокрэн.

В десять часов утра Микаэль забрал Лисбет Саландер возле ее подъезда на Лундагатан и подвез к крематорию Северного кладбища. Он сопровождал ее и на прощальную церемонию. Поначалу, кроме Лисбет с Микаэлем и женщины-пастора, там никого не было, но когда отпевание уже началось, в дверь вдруг проскользнул Драган Арманский. Он коротко кивнул Микаэлю, встал позади Лисбет и осторожно положил ей руку на плечо. Саландер кивнула, не глядя на него, словно знала, кто подошел к ней сзади. После этого она перестала замечать присутствие его и Микаэля.

Лисбет никогда ничего не рассказывала о своей матери, но пастор, очевидно, побеседовала с кем-то из заведения, где та скончалась, и Микаэль понял, что причиной смерти стало кровоизлияние в мозг. За всю церемонию Лисбет не произнесла ни слова. Пастор дважды сбивалась, когда обращалась непосредственно к Лисбет, смотрела ей в глаза и не получала ответа. После церемонии Лисбет развернулась и пошла прочь, не поблагодарив и не попрощавшись. Микаэль с Драганом глубоко вздохнули и покосились друг на друга. Они понятия не имели о том, что творится у нее в голове.

– Ей очень плохо, – сказал Драган.

– Я это уже понял, – ответил Микаэль. – Хорошо, что вы пришли.

– Я в этом не уверен. – Арманский пристально посмотрел на Микаэля. – Вы отправляетесь на север? Не спускайте с нее глаз.

Микаэль пообещал. Выйдя из церкви, они расстались. Лисбет уже сидела в машине и ждала.

Ей пришлось поехать с Микаэлем в Хедестад, чтобы забрать мотоцикл и оборудование, которое она одолжила в «Милтон секьюрити». Только когда они проехали Уппсалу, Лисбет нарушила обет молчания и спросила, как у него прошла поездка в Австралию. Блумквист вышел из самолета в стокгольмском аэропорту Арланда накануне поздно вечером и спал всего несколько часов. По пути он пересказал ей все, что услышал от Харриет Вангер. Лисбет Саландер сидела молча и откликнулась только через полчаса.

– Ну и сучка.

– Кто?

– Харриет Черт Ее Подери Вангер. Если бы она что-нибудь предприняла в шестьдесят шестом году, Мартин Вангер не смог бы продолжать убивать и насиловать еще тридцать семь лет.

– Харриет знала об убийствах, которые совершал ее отец, но не подозревала, что Мартин принимал в них участие. Она бежала от брата, который насиловал ее и грозился рассказать о том, что она утопила отца, если она не будет ему подчиняться.

– Полная фигня.

После этого они молчали до самого Хедестада. Лисбет пребывала в мрачном настроении. Микаэль опаздывал на условленную встречу и высадил ее у поворота на остров Хедебю. Он спросил, дождется ли она его возвращения.

– А ты собираешься тут ночевать? – спросила она.

– Думаю, да.

– Ты хочешь, чтобы я была дома, когда ты вернешься?

Микаэль вылез из машины, подошел к Лисбет и обнял ее. Она оттолкнула его почти враждебно. Он отодвинулся.

– Лисбет, ты мой друг.

Она холодно посмотрела на него:

– Ты хочешь, чтобы я осталась, чтоб тебе было кого вечером трахать?

Микаэль окинул ее долгим взглядом. Потом развернулся, сел в машину и завел мотор. Он опустил стекло: она исподлобья смотрела на него.

– Я хотел быть тебе другом, – сказал он. – Если ты считаешь иначе, можешь не дожидаться моего возвращения.

Целых три дня Микаэль Блумквист уделил чтению распечаток из компьютера Лисбет – целой тучи бумаг. Но разобраться в махинациях Веннерстрёма оказалось очень непросто. Он то заключал опционную сделку в Лондоне, то проворачивал валютную операцию в Париже, через представителя; то задействовал офшорную компанию в Гибралтаре, то внезапно удваивал счет в «Чейз Манхэттен банке» в Нью-Йорке…

К тому же постоянно всплывали детали, в которых приходилось досконально разбираться. Например, пять лет назад в Сантьяго, в Чили, была зарегистрирована торговая компания со счетом на двести тысяч крон, до которых никто не дотрагивался. И это всего лишь одно из почти тридцати аналогичных предприятий в двенадцати разных странах, – и никакого намека на какую-либо деятельность. Замороженные компании? Но замороженные в ожидании кого или чего? Подставные компании для маскировки какой-то другой деятельности? Компьютер не давал ответы на эти вопросы. Очевидно, Веннерстрём держал эту информацию в голове и не доверял ее электронным документам.

По мнению Лисбет Саландер, им не удастся получить ответы на подобные вопросы. Да, они заметили несостыковки в документах, но разобраться, с чем они связаны, не могли. Империя Веннерстрёма напоминала луковицу: снимешь один слой, а за ним – следующий. И так без конца – целый лабиринт компаний с весьма запутанными взаимосвязями. Компании, счета, фонды, ценные бумаги… Наверняка даже сам Веннерстрём не имел понятия о реальном состоянии дел. Империя Веннерстрёма жила собственной и очень обособленной жизнью. Однако существовала некая система, или, по крайней мере, намек на нее. Множество компаний, принадлежавших одна другой. При попытке хотя бы приблизительно оценить активы империи Веннерстрёма получались результаты с невероятным разбросом: от ста до четырехсот миллиардов крон. Все зависело от того, кто и как подсчитывал. Но если компании имеют доступ к ресурсам друг друга, то какова же все-таки их общая стоимость?

Когда Саландер задала этот вопрос, лицо Микаэля Блумквиста исказила гримаса страдания.

– Это эзотерика, – ответил он и продолжил сортировать банковские активы.

Лисбет Саландер бороздила просторы киберимперии Ханса Эрика Веннерстрёма. Она сидела, как пришитая к компьютеру, почти одиннадцать часов. Озарение, вспыхнувшее в какой-то отдельной малоизученной извилине ее мозга в последнюю неделю пребывания в Сандхамне, привело к маниакальному состоянию.

На четыре недели Лисбет стала затворницей в стенах своей квартиры. Она не отвечала на многочисленные звонки Драгана Арманского. Она проводила перед монитором по двенадцать или даже по пятнадцать часов в сутки, а остальное свободное от сна время размышляла над одним и тем же вопросом.

За прошедший месяц она лишь иногда общалась с Микаэлем Блумквистом, который тоже был очень занят делами «Миллениума». Они перезванивались пару раз в неделю, и она постоянно делилась с ним информацией о переписке и других делах Веннерстрёма.

В сотый раз Лисбет изучала каждую деталь. Она не боялась, что могла что-то упустить, но сомневалась, правильно ли усвоила, как взаимодействуют все запутанные узлы и звенья единого механизма.