Летом 1916 года его произвели в вице-адмиралы и назначили командующим Черноморским флотом.

В начале июня 1917 года Колчак прибыл в Петроград, где правые силы уже искали лидера, способного возглавить борьбу за установление в стране «сильной власти». Имеются некоторые свидетельства, согласно которым Временное правительство и, в частности, Керенский посчитали лучшим решением отправить на время Колчака в США – в качестве морского специалиста. Там он провел около двух месяцев.

Колчак возвращается в Россию. Уже в Японии он узнал, что большевики ведут переговоры с Германией о мире, и расценил сей шаг как предательство интересов России. Он подает прошение принять его на английскую военную службу и получает назначение на Месопотамский фронт. Судьба, однако, готовила ему совсем иное…

На Дальнем Востоке концентрировались русские антибольшевистские силы, поддерживаемые бывшими союзниками России. И в Англии, видимо, решили: Колчак – именно та фигура, которая может их возглавить. Летом 1918 года власть большевиков на огромной территории от Волги до Приморья была свергнута. Это произошло с помощью Чехословацкого корпуса. Возникшие эсеровские правительства в конце сентября объединились. Избранная Всероссийская директория во главе с эсером Н. Д. Авксентьевым обосновалась в Омске. Туда же вскоре прибыл и Колчак.

Омские политические деятели и военные уговаривают Колчака принять пост военного министра правительства Директории.

В армии многие монархически настроенные офицеры и генералы только «терпели» проэсеровскую Директорию, лелея цель установить военную диктатуру. Именно они стали главной силой заговора и переворота, свергнувшего Директорию 18 ноября 1918 года. Есть сведения, что союзные представители в Омске поддерживали их. Власть вручили Колчаку, произведя его в полного адмирала и провозгласив Верховным правителем России. Но по мере успехов армий Колчака, а они, достигнув Урала, уже подходили к Волге, почти все региональные белые правительства признали его Верховным правителем России. В Омске с нетерпением ждали, когда Колчака официально признают союзники. Но этого так и не последовало. Военное счастье изменило Колчаку: на своем Восточном фронте красные начали успешное наступление.

Уже к осени 1919 года омская власть вела войну фактически на два фронта. С запада наступала 5-я Красная армия, на востоке, в тылу, разгоралась партизанская война, руководимая эсерами. В ноябре 1919 года правительство, а за ним и Колчак покинули Омск. Но когда поезд Верховного правителя подходил к Иркутску, оказалось, что город уже в руках Политцентра – органа, совместно созданного эсерами, меньшевиками и большевиками.

По соглашению, заключенному между представителями союзников и Политцентра, Колчак и находившийся при нем золотой запас были переданы Политцентру, а он, со своей стороны, обязался обеспечивать движение союзных и чешских эшелонов на восток. Последнее, что оставалось, – переодеться в солдатскую шинель и затеряться в одном из чешских эшелонов. Но Колчак отверг такой план.

15 января 1920 года чехи его арестовали и передали Политцентру. Чрезвычайная следственная комиссия Политцентра начала допросы, и пока они шли, власть в Иркутске перешла к большевистскому Временному революционному комитету – ВРК. Тем временем к Иркутску приближались сохранившие боеспособность части колчаковской армии под командованием генерала Войцеховского. Они выдвинули ультиматум: если им выдадут Колчака, они обойдут Иркутск. Адмирал отверг это предложение.

Кто отдал приказ о расстреле Колчака? До последнего времени считалось – Иркутский ВРК. Лишь относительно недавно стала известна записка В. И. Ленина заместителю председателя Реввоенсовета республики Э. М. Склянскому для передачи председателю РВС 5-й армии И. П. Смирнову. Вот ее текст: «Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступили так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске…»

Неизвестно, однако, когда записка была написана. По одним данным, в январе 1920 года, по другим – в феврале, после расстрела Колчака.

(По материалам Г. Иоффе, доктора исторических наук)

Первая – каким образом командование белых узнало об отставании штаба Чапаева от основных сил дивизии?

Вторая – как казачьему корпусу численностью в 12 тысяч сабель удалось пройти незамеченным по открытой степи, буквально на виду у красных войск?

Третья – по чьему приказу в ночь нападения белых на Лбищенскую были сняты дополнительные караульные посты, выставленные накануне?

Точных ответов на эти вопросы нет, лишь косвенные обстоятельства свидетельствуют о том, что не обошлось без предательства.

Казаки не брали пленных, и утром, когда закончился бой, в ряд была положена тысяча зарубленных красноармейцев. Остальные или утонули в Урале, или переплыли через него, тем более что их не преследовали. Чапаева среди убитых не оказалось. И по сию пору неизвестно, утонул ли он, раненный, в Урале или в числе немногих перебрался на другой берег, а потом погиб в схватке с каким-нибудь белым разъездом. Таким образом, можно допустить существование сговора между троцкистами в красных штабах и белым командованием, целью которого был не столько разгром 25-й дивизии, сколько уничтожение самого Чапаева.

На основе имеющихся источников попытаемся смоделировать события того времени. К концу августа 1919 года положение дивизии В. И. Чапаева было во много раз хуже, чем обстановка, в которой находилась белая армия генерала Толстова. Вместо наступления на форпост Каленый Чапаев приказал остановиться для отдыха.

Лбищенск атаковал 2-й конный корпус казаков под командой генерала Сладкова в составе двух казачьих дивизий. Казаки двигались к Лбищенску ночью и утром 4 сентября остановились в урочище Кузда-Гора, в 25 километрах к западу от Лбищенска. Под покровом ночи казаки сквозь слабую охрану проникли в знакомый им город. Одновременно с нападением на заставы около часа ночи казаки открыли ружейно-пулеметный огонь по обозу, забрасывали гранатами квартиры командиров. Бой сразу же принял хаотический характер. После четырех часов боя, с рассветом, белые пустили в ход артиллерию, что окончательно сломило сопротивление красноармейцев. Лбищенск оказался в руках казаков. К шести часам утра отдельные кучки чапаевцев начали пробиваться к реке Урал, чтобы спастись вплавь. Казаки учли эту возможность и подтянули к реке не только пулеметы, но и артиллерию. Белые беспощадно расстреливали бросившихся в воду бойцов. Необходимо отметить, что река Урал находилась в полутора-двух километрах от города. К этому времени Чапаев еще находится на Соборной площади, а вторая казачья дивизия со всех сторон окружила площадь, отрезав красным путь к реке. Как мог Чапаев и группа его ординарцев в этих условиях пробиться к реке, непонятно. Тем более что все командиры, находившиеся на площади, погибли, за исключением Василия Ивановича, который якобы смог уйти к реке.

После взятия города белые учинили жестокую расправу над попавшими в плен бойцами. На местах расстрелов находили множество предсмертных записок на клочках газетной и курительной бумаги.

6 сентября 73-я бригада 25-й дивизии освободила город от белых. В это время были организованы поиски тела Чапаева, но результатов они не принесли. В бане под полом нашли начальника штаба Новикова, тяжело раненного в ногу. Он сообщил обо всем, что произошло в Лбищенске. Факт поисков доказывает, что Чапаев погиб в городе, а не при форсировании реки. В противном случае, зачем его тело необходимо было искать среди погибших на территории города?

О каком же постановлении Особого Совещания, состоявшегося 7 июня 1912 года, посвященном личности И. Джугашвили, идет речь? Возможно, оно пролило бы свет, но его в фонде нет, как нет и других упомянутых там материалов.

(По материалам Ю. Хечинова)

Директор лечебницы распорядился посадить Тер-Петросяна на семь дней в холодный подвал, куда пациент и был отведен в одном белье и босой. Но арестант как будто не чувствовал холода. Он целыми часами стоял у стены, неподвижный, как статуя. Директор лечебницы не мог допустить, чтобы нормальный человек мог выдерживать холод так равнодушно, и сделал вывод, что Камо – сумасшедший.

В качестве неизлечимого больного Камо в конце 1909 года был выдан России. Там его предали военному суду и заключили в тифлисский Метехский замок.

В Метехском замке Камо провел еще около полутора лет. Только когда его признали безнадежно помешанным, Камо был переведен в психиатрическую больницу при тюрьме, откуда и бежал. В трюме парохода Камо добрался до Франции. Затем вернулся на Кавказ.

10 января 1913 г. он был арестован в Тифлисе при подготовке очередной экспроприации. Тогда экспертиза признала его абсолютно здоровым. Преступления, совершенные Камо, были настолько многочисленны и опасны для общества и государства, что ему было не избежать виселицы. Но по случаю трехсотлетия дома Романовых власти объявили амнистию и смертный приговор Камо, вынесенный окружным судом, заменили двадцатью годами каторги. Видный борец с царизмом встретил 1917 год в харьковской каторжной тюрьме. Его освободила Февральская революция.

Он устанавливал советскую власть в Баку, а в конце мая 1920 угомонился и решил заняться самообразованием. Приехал в Москву, учился в Военной академии, работал в системе Внешторга. После Гражданской войны Камо вернулся в Тифлис, служил в Наркомфине Грузии.

14 июля 1922 года в Тбилиси он ехал по улице на велосипеде и попал под колеса грузовика, принадлежавшего местной ЧК. Автокатастрофа, оборвавшая его жизнь, была странным происшествием – едва ли в городе нашлось бы больше десятка автомобилей.

(По материалам Лианы Минасян)

Целый ряд бойцов и командиров утверждают, что в момент смертельного ранения Щорса пулемет противника молчал и по всему фронту велась лишь ружейная перестрелка. Что касается заявления Дубового, что «пуля попала Щорсу в левый висок и вышла в затылок», то до последних лет все верили, так как нелепым было бы допустить, что Дубовой мог ошибиться, спутать первое и второе отверстие на сквозной ране и не отличить входного отверстия хода пули от выходного отверстия.

После смертельного ранения Щорса Дубовой тут же на поле лично сам забинтовал голову уже мертвому Щорсу. Намотал бинта много, и повязка получилась слишком беспорядочная и неаккуратная. Прибежавшая к месту происшествия медицинская сестра Богунского полка Анна Анатольевна Розенблюм хотела заново и более аккуратно перебинтовать Щорса, но Дубовой отстранил ее и запретил произвести перебинтовку простреленной головы Щорса.

Прибыв с передовой позиции с телом мертвого Щорса в штаб дивизии в город Коростень, Дубовой, как заместитель начдива, принял на себя, согласно воинскому уставу, командование дивизией и приказал немедленно положить тело Щорса в гроб и закрыть его, запретив доступ к телу и его осмотр. По приказанию Дубового тело Щорса без медицинского вскрытия, без обследования и составления соответствующего акта немедленно было отправлено в глубокий тыл для погребения.

Под предлогом сохранения морального боевого духа бойцов дивизии, факт смерти Щорса некоторое время держался в секрете и тело мертвого начдива поспешно, с нарушением законных правил и воинских уставов и традиций, без массового публичного прощания тайком было вывезено из штаба и расположения дивизии подальше в тыл.

Политинспектор Реввоенсовета Танхиль-Танхилевич вел себя как-то необычно, беспокойно и в тот же день исчез из штаба и расположения дивизии, уехав в штаб 12-й армии.

Подозрения о загадочной смерти Щорса продолжали нарастать. И вот группа командиров 44-й дивизии подает в Чрезвычайную комиссию Украины письмо-просьбу провести тщательное расследование обстоятельств его гибели.

Цитируем акт государственной комиссии, производившей эксгумацию трупа Н. А. Щорса 5 июля 1949 года в городе Куйбышеве: «…п. 3… в области бугра затылочной кости на 0,5 см вправо от него находится отверстие неправильной овальной продолговатой формы, размером 1,6x0,8 см, с довольно ровными краями. От верхнего края этого отверстия слева, несколько поднимаясь вверх, через левую височную кость, идет трещина, не доходящая до заднего края левой скуловой кости. В области левой теменной кости, на линии, соединяющей сосцевидные отростки, на 5 см ниже стреловидного шва, расположено отверстие округлой формы размерами 1x1 см с отслойкой наружной пластинки на 2 см в диаметре. От этого отверстия впереди и вниз к наружному слуховому отверстию отходят трещины, образующие замкнутую площадку неправильной четырехугольной формы 6x3,5 см…»

Пулемет противника стрелял слева. Щорс был убит уже после того, как он лег на землю. Убит пулей, вошедшей сзади справа в затылок и вышедшей несколько слева в области темени. Следовательно, стрелявший тоже лежал. Никак не мог Щорс повернуть на 180 градусов свою голову в сторону противника.

При стрельбе пулемета противника возле Щорса легли Дубовой с одной стороны, политинспектор с другой. Кто справа и кто слева – неизвестно, но это и не имеет существенного значения.

В 1935 году на встрече кинематографистов-орденоносцев с членами Политбюро И. В. Сталин обратил внимание на то, что А. П. Довженко следует снять фильм еще про одного героя Гражданской войны, «украинского Чапаева Н. А. Щорса».

В 1936 году, выполняя идеологический заказ, Довженко стал работать над сценарием фильма.

Наряду с этим были сделаны попытки поиска захоронения Н. А. Щорса. Дело в том, что, в соответствии с решением Реввоенсовета 12-й армии, гроб с телом был отправлен не в Сновск, на родину Щорса, а в Самару, в глубокий тыл. Но только в 1949 году, после того как в районной газете города Куйбышева (бывшей Самары) было напечатано обращение к населению и откликнулись люди, принимавшие участие в похоронах, была найдена могила Н. А. Щорса.

10 июля 1949 года состоялось перезахоронение останков Н. А. Щорса. С этого времени узкому кругу ветеранов-щорсовцев стало известно, что пуля, попавшая в голову Щорса, была выпущена рукой одного из тех, кто в то время находился рядом.

И все же большинство ветеранов придерживалось официальной версии и не поднимало вопроса в прессе, побаиваясь, что это может бросить тень на героя Гражданской войны и на партию, которая таким образом избавлялась от неугодных ей командиров.

Он не усомнился в своем выборе даже после встречи с Лениным. Наоборот, он очень быстро понял, что большевики обманули народ. Как написал «батька» в своих «Воспоминаниях», партия Ленина «оседлала революцию», всеми средствами стараясь остаться у власти. Махно видел цели 1917 года в другом.

12 марта 1917 года Нестор вернулся в Гуляйполе. Здесь он начал создавать свою «черную гвардию». Первый отряд состоял из 60 человек, наводивших ужас на местных богатеев. Но представлять Махно бессердечным убийцей, ни во что не ставящим человеческую жизнь, было бы преувеличением.

На одном из митингов разгоряченная толпа решила расправиться с бывшим полицейским приставом Гуляйполя Ивановым. За несчастного вступился Нестор Иванович. Махно вообще до определенного момента выступал против террора.

Некоторые оценки в «Воспоминаниях» Махно выглядят настоящим откровением: «Я говорил своим товарищам, что для революции было бы лучше, если бы большевики и левые эсеры не создавали блока, ибо среди них нет той идеи, которая удержала бы их от стремления властвовать над революцией, и это их в конце концов столкнет между собой, и они своим взаимоистреблением принесут много зла для революции. Уже теперь, говорил я друзьям, видно, что свободой пользуется не народ, а партии. Не партии будут служить народу, а народ – партиям».

Революция для Махно была средством уничтожения государства как такового. Анархисты считали, что только сам народ решает, как ему быть.

С осени 1917 года в районе Гуляйполя возникает ряд сельскохозяйственных коммун. Четыре из них организовывал непосредственно Махно. Каждая коммуна насчитывала 100–300 человек, в нее входил примерно десяток крестьянских семей. Земли брали ровно столько, сколько могли обработать. Орудия труда и «животина» распределялись «всем миром», для чего существовали районные съезды земельных комитетов. В коммуне для всех был общий стол. Если кто-то хотел питаться отдельно, то ставил в известность членов коммуны. От работы никто не увиливал. Кстати, и сам Нестор Махно участвовал во всех сельскохозяйственных работах. Руководителей у коммун не было – все рядовые. Стратегические направления ведения хозяйства вырабатывались общими совещаниями.

Коммуны просуществовали недолго и были разогнаны Красной армией. Тогда Махно взялся за оружие. Для защиты «своей» анархии он создал хорошо организованную, мобильную армию, которую недруги боялись и называли «бандой».

Большинство крестьян Гуляйпольского района было на стороне махновцев, которые защищали и от немцев, оккупировавших часть Украины, и от петлюровцев, и от белых, и от красных. Неудивительно, что на Махно началась настоящая охота.

Большевики (в частности, Троцкий) считали, что лучше отдать всю Украину Деникину, чем допустить распространение махновщины.

Для ликвидации «главаря банды» при Всеукраинской Чрезвычайной комиссии была создана специальная группа, куда набирались налетчики, приговоренные к расстрелу. Им обещали свободу в случае выполнения задания.

В июне 1920 года в расположение махновцев ЧК послала двух убийц: Федора Глушенко и Якова Костюхина по кличке «Яшка дурной». Но авторитет Махно был так велик, что в последний момент Глушенко одумался и пришел к «батьке» с повинной.

Входя в село или город, большевики брали заложников и расстреливали их, как «сочувствовавших бандитам». Белогвардейцы и петлюровцы пытались одолеть повстанческую армию военной силой. Еще в 1918 году петлюровцы совместно с немцами организовали особый отряд для уничтожения Махно. В районе села Большая Михайловка атаман с тридцатью бойцами был окружен спецотрядом, в котором насчитывалось около тысячи штыков. Со словами «вот здесь-то мы и должны умереть…» Нестор Иванович повел «хлопцев» в атаку. Они не только прорвались, но и разгромили спецотряд. После этого случая все партизаны (они себя и так именовали) решили звать Махно «батькой».

Вообще повстанцы часто выходили победителями в боях, где противник имел значительное численное превосходство.

Успехи повстанческой армии не были случайными. Махно обладал незаурядным полководческим талантом. В лучшие времена его войско состояло из нескольких прекрасно организованных полков кавалерии и пехоты. Причем пехотинцы передвигались на тачанках (это не просто телега, а легкий рессорный экипаж). Это позволяло армии делать по 60–70 верст в день, а когда нужно, и сто. Поэтому удары всегда были для противника внезапными. Можно смело сказать, что махновская пехота – прообраз современных моторизованных частей.

В течение лета 1920 года махновцы дважды вступали в бой с частями белых. Но в тыл им наносила удары Красная армия. Махно понял: при борьбе на два фронта его полки будут разбиты, поэтому пошел на союз, предложенный большевиками.

Сколько было описаний того, как мужественные красноармейцы осенней ночью форсировали Сиваш. Но оказывается, через «холодные воды Сиваша» переправлялись не только «красные герои», но и «бандиты „батьки“ Махно».

20 ноября 1920 года появляется приказ командующего Южным фронтом Фрунзе. Суть в следующем: Врангель разбит, следовательно, задача партизанской армией выполнена, и она подлежит расформированию, бойцов распределить по другим частям Красной армии. Махновцы такому приказу не подчинились. Тогда следует очередная директива Фрунзе: «С махновщиной надо покончить в два счета». И в тыл отрядам «батьки» ударили четыре армии. Трем тысячам повстанцев ежедневно приходилось принимать бой с 10–15 тысячами красноармейцев. Лихая конница Махно была разгромлена еще раньше, как только взяли Симферополь. Ничего не подозревавших махновцев окружили, и из 1500 кавалеристов прорвались только 250 человек… Несмотря на огромное численное превосходство, частям Красной армии не удалось добиться полного успеха. Последняя «охота» на Махно окончилась неудачей. «Батьке» с семьюдесятью восемью бойцами удалось уйти в Румынию, затем Нестор Иванович вместе с женой Галиной Кузьменко перебрался в Польшу, где местные власти определили супругов в концлагерь.

После суда Махно был освобожден. Дальнейшие сведения о его судьбе отрывочны: перебрался в Германию, затем в Париж, где прожил 10 лет. Жена работала прачкой, «батька» занялся литературным трудом. Умер Махно в 1934 году.

(По материалам М. Ершова)

В пятницу 7 марта поезд председателя ВЦИК прибыл в Орел к обеду. Чтобы потрафить руководителю партии, местные власти объявили в тот день праздник по случаю основания Коминтерна и собрали митинг в железнодорожных мастерских. Свердлов отрядил туда агитаторов, потом, не утерпев, забежал сам, произнес короткую зажигательную речь и вернулся в свой вагон охрипшим. К вечеру 8 марта он приехал в Москву и, несмотря на недомогание, провел совещание Президиума ВЦИК и подписал «Положение об особых отрядах при ВЧК». С этого дня его уже не отпускала лихорадка с повышением температуры до 39–40 градусов. И все-таки утром 9 марта он, как всегда, занимался делами в служебном кабинете, а вечером заседал то в Совнаркоме, то в Президиуме ВЦИК.

В ночь на 10 марта жена Свердлова проинформировала Ленина о болезни мужа, заодно переслав вождю несколько документов, с которыми председатель ВЦИК хотел срочно ознакомить председателя Совнаркома. С понедельника 10 марта к медицинскому обслуживанию Я. М. Свердлова приступил доктор Ф. А. Гетье, и больной начал выполнять врачебные рекомендации, не выпуская из рук штурвал государственной власти. Он просматривал поступающие телеграммы, подписывал постановления ВЦИК, а 12 марта успел провести заседание Оргбюро, на котором решил мимоходом вопросы «перераспределения» сотрудников ВЧК.

Тем не менее воспалительный процесс в легких 15 марта как будто не определялся. Родственники и соратники, толпившиеся в квартире, надеялись на скорейшее выздоровление Свердлова, но утром 16 марта их поразило необычное возбуждение больного. Они расценили его поведение как проявление бреда и галлюцинаций.

За полчаса до смерти Свердлова посетил Ленин. О чем они говорили, окружающие либо не услышали, либо не хотели вспоминать. По словам управляющего делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевича, Свердлов сначала что-то объяснял Ленину, потом затих, сжал его руку и умер.

Свой грипп Свердлов подхватил, вероятно, в Орле, но это – чуть ли не единственное положение официального медицинского сообщения, не вызывающее особых сомнений.

Почему неизменно осторожный Гетье нарушил врачебные традиции и ни разу не собрал консилиум у постели умирающего председателя ВЦИК? Или ему по высшим конспиративным соображениям запретили советоваться с коллегами?

Еще в сентябре 1918 года по указанию Ленина в Кремле «организовали» некое подобие стационара с приемным покоем и амбулаторией для руководящих партийных кадров. Почему же крайне осмотрительный Гетье пошел на ничем не аргументированный риск лечения своего пациента на дому и не настоял на его переводе если не к себе в Солдатёнковскую больницу, то хотя бы в приемный покой при Кремлевской амбулатории? Или высокие инстанции сочли нецелесообразной госпитализацию умирающего председателя ВЦИК?

По официальному медицинскому заключению, массивная гриппозная пневмония с вовлечением в патологический процесс почти всего правого, а затем и левого легкого выявилась у больного не то 11, не то 12 марта. Столь обширное воспаление легких не могло не сопровождаться очень тяжелой одышкой, а в связи с гриппозным характером поражения – еще и кровохарканьем. Как же удалось больному с такой одышкой и кровохарканьем вести заседания то Оргбюро, то Президиума ВЦИК, да к тому же участвовать в работе Совнаркома поздним вечером 15 марта? Как он вообще сумел выбраться из постели? Неужели Гетье не распознал пневмонию за сутки до смерти больного?

Из того же официального врачебного заключения, составленного Гетье, следовало, что бред и галлюцинации возникли у больного одновременно с развитием легочной патологии, а 14 марта наступило фактически преагональное состояние. Но «агонизирующий больной» не мог заниматься государственными делами, готовить резолюции к партийному съезду, подписывать новые декреты и беседовать с вождем мирового пролетариата.

В таком случае напрашивается вывод: у Свердлова была возможность заболеть «испанкой», но причину его смерти Гетье утаил.

Последнее свидание председателя Совнаркома и председателя ВЦИК соратников скорее удивило, чем растрогало, ибо эта встреча очень плохо вязалась с характером вождя мирового пролетариата.

Одно дело поставить на кон свою страну, а другое – рисковать собой и очертя голову встречаться лицом к лицу с грозной «испанкой».

Между тем вереница экстраординарных происшествий, начиная с покушения на его жизнь 30 августа 1918 года и кончая скоропалительной кадровой перетасовкой в марте 1919 года, неумолимо подводила Ленина к мысли о заговоре, созревшем в его окружении. Инициативный и самостоятельный председатель ВЦИК уже отхватил себе изрядную часть ленинской власти и деловито примерялся к оставшейся, что не могло не подталкивать вождя мирового пролетариата к соответствующим ответным действиям. Неписаные правила большевистских подковерных игрищ, просуществовавшие в течение десятилетий вплоть до начала 1990-х, побуждали его не только сговариваться при необходимости с врагами, но и своевременно избавляться от чересчур активных и честолюбивых соратников. Вот тут-то и подоспела «испанка».

Ясно лишь одно: Ленин навестил умирающего не из милосердия, а просто потому, что, вероятно, нуждался в информации о каких-то деталях потенциального дворцового переворота.

До сих пор существует целый ряд версий о смерти Свердлова. Официальная звучит так: 7 марта 1919 года во время выступления на одном из заводов Орла Яков Михайлович подхватил «испанку», от которой и сгорел за неполные 10 дней. Но эта версия была тут же «отменена», чтобы не поднимать панику. Если уж «испанка» забралась за кремлевскую стену, то на что можно рассчитывать простым смертным. Была срочно подготовлена другая версия – Свердлов скончался от легочного туберкулеза, которым заболел в царских застенках. Эта версия устраивала и партийную верхушку, и пролетариат – человек просто «сгорел» на работе. Но и она вызывает ряд сомнений. Пасмурным днем 18 марта Якова Свердлова похоронили на кремлевском погосте. Вожди разного ранга произнесли по этому поводу ритуальные речи. Ленин констатировал «практическую трезвость и практическую умелость» покойного, не высказав ни сожаления о его смерти, ни сочувствия вдове.

(По материалам В. Тополянского, Ю. Москаленко)

До призыва на действительную военную службу в 1916 году ничем себя наш герой не проявил. Говорят, работал с малых лет – как все. Учиться было некогда и не на что.

Военную науку проходил в учебной команде Финляндского полка. Вскоре получил звание унтер-офицера. На фронте сошелся с большевиками. После тяжелой контузии Исаев возвратился в Корнеевку. Здесь вместе с односельчанином Дмитрием Корсаковым они сколотили из местной бедноты отряд и отправились к Чапаеву. Когда начдив знакомился с новыми бойцами, на левом фланге увидел маленького, но ладного парня с угольными глазами.

Говорят, порученец дослужился чуть ли не до командира полка, всюду возил с собой сына Ваньку и жену Фиму. Но внучка нашего героя, Валентина Ивановна, ничего подобного от отца не слышала. Зато хорошо помнит его рассказы о том, как прятался от белоказаков под амбаром, а бабушка Фима сидела в камышах, что растут по берегам пруда.

Воевал Петька отчаянно. Однажды заменил павшего в бою пулеметчика и помог отбить атаку. За это Чапаев подарил ему часы. А потом представил к ордену Красного Знамени, только наградили Исаева уже после смерти на берегу Урала, где он отстреливался до предпоследнего патрона. А последний пустил в сердце…

Могли бы и затеряться Петр Исаев вместе с Василием Ивановичем Чапаевым среди миллионов рядовых бойцов и десятков начдивов, погибших на Гражданской. Но в дивизии комиссаром был Дмитрий Фурманов, который написал роман «Чапаев». Петька в нем – далеко не главный персонаж. Это уж в фильме он вместе с Василием Ивановичем и Анкой – на переднем плане.

Так и начал наш герой свою посмертную жизнь.

Единственный сын Петьки – Иван Петрович Исаев вырастил семерых детей, Петькиных внуков. Из Корнеевки они перебрались в соседний поселок Петровский. Семья жила трудно – советская власть вниманием не баловала. Работал Иван Петрович в местном колхозе то пастухом, то скотником, то сторожем. Для высоких должностей не хватало грамоты. Семерым детям тоже было не до учебы. Подрастали – и за работу, чтобы помочь родителям.

Среди внуков, как, впрочем, и среди десятка правнуков Петьки, героических личностей не наблюдается. Обычные сельские жители. Правнуки Александр и Вячеслав ни книг о Чапаеве не читали, ни фильма не видели. «Киношный» Петька остался в той – прежней жизни.

(По материалам А. Петрова)

Он по совместительству был редактором петроградской «Красной газеты». Был делегатом II–IV съездов Советов, на II Всероссийском съезде Советов избран членом Президиума ВЦИК.

За короткое время Володарский установил жесткую политическую цензуру, закрыв около 150 петроградских газет.

Именно тогда ему был вынесен эсерами смертный приговор.

Организацию покушения на Володарского взяла на себя боевая группа эсеров под руководством Григория Семенова. Тот лично вручил бывшему рабочему-маляру, а ныне ставшему членом террористической группы боевику Сергееву браунинг и несколько гранат. Накануне покушения он начинил пули отравляющим ядом кураре. По решению Семенова устранить Володарского должен был только рабочий.

20 июня 1918 года на товарной станции Николаевского вокзала чрезвычайно опасная ситуация. Возник стихийный митинг, рабочие взбунтовались, требуя изгнания большевиков из Советов.

Моисей Маркович поехал на Николаевский вокзал, но митингующие говорить ему не дали, настаивая на встрече с председателем Петроградского Совета Зиновьевым. С трудом выбравшись из разъяренной толпы, Володарский поехал в Смольный с намерением срочно разыскать Г. Е. Зиновьева. Однако выяснилось, что тот находится на митинге на Обуховском заводе. Володарский срочно направился туда, но недалеко от завода его автомобиль внезапно остановился. Выяснилось, что из-за непредвиденных поездок кончился бензин.

По роковому стечению обстоятельств остановка автомобиля произошла всего в 100–150 метрах от места, где уже в течение пяти часов находился в ожидании Володарского террорист Сергеев. Когда часы показали семь вечера, уставший ждать Сергеев понял, что комиссар по каким-то причинам отменил поездку на завод. Он уже хотел возвращаться домой, когда показался автомобиль Володарского и вдруг заглох в ста метрах от террориста, у дома номер 13 в Прямом переулке.

Помедлив какое-то мгновение, террорист решительно вышел из тени и направился к автомобилю. Шофер Г. П. Юргенс стоял к нему спиной, копаясь в моторе, и не мог видеть незнакомца. Его заметил Володарский и нетерпеливо сделал несколько шагов навстречу. Хотел, наверное, спросить, есть ли поблизости учреждение, откуда можно было бы позвонить по телефону. Едва Володарский открыл рот, как незнакомец быстро сунул руку в карман пиджака и выхватил браунинг с заранее взведенным курком. Грохнул выстрел, затем еще один, еще…

Все пули, начиненные ядом кураре, прошли мимо цели. Володарский, бросив портфель, засунул руку в карман, чтобы достать револьвер. Ему удалось выхватить свой пистолет, но выстрелить он не успел. Террорист оказался проворнее. Приблизившись к комиссару, он всадил ему в грудь все оставшиеся в обойме пули. Володарский сделал шаг в сторону застывшего у автомобиля водителя и как подкошенный упал на землю. Несколько случайных прохожих бросились вдогонку за террористом. Однако их быстро остудила граната, брошенная убегавшим. Примерно через три минуты Володарский был уже мертв. Минут через пять подъехала автомашина с Зиновьевым, возвращавшимся с митинга на Обуховском заводе. Из его машины взяли немного бензина, повезли Володарского в больницу, но было уже слишком поздно.

…Володарского похоронили на Марсовом поле. На траурном митинге ораторы требовали возмездия его убийцам. Никто не сомневался, что это дело рук эсеров. Ленин написал Зиновьеву: «Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором, а когда дошло до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками».

Похороны Володарского газеты описывали как «путь следования мученика пролетарской революции на Красную Голгофу – Площадь Жертв Революции».

Вскоре Сергеева нелегально переправили в Москву, где его следы затерялись.

Зиновьев, руководствуясь ленинской запиской, распорядился ввести институт заложников с их немедленным расстрелом. В первый день «красного террора», объявленного после убийства Урицкого, в Петрограде было расстреляно 900 заложников. Столкнувшись с таким радикальным средством борьбы большевиков с индивидуальным политическим террором, партия эсеров сразу же исключила покушения из своего арсенала.

Г. Семенов успел совершить несколько внушительных терактов, пока наконец не был арестован ЧК в октябре 1918 года. Семенов заявил о полном раскаянии и просил дать ему ответственное задание, чтобы искупить прошлые грехи. В 1919 году, после нескольких месяцев отсидки, он выходит из тюрьмы уже как член РКП со специальным заданием работать в организации эсеров в качестве осведомителя!

Заседание Верховного революционного трибунала ВЦИК РСФСР по обвинению правых эсеров в борьбе против советской власти проходило с 8 июня по 7 августа 1922 года. По решению трибунала 15 членов партии эсеров, в том числе Г. И. Семенов, были приговорены к расстрелу. Однако уже на следующий день после вынесения приговора всем осужденным смертная казнь была заменена тюремным заключением или… полным освобождением.

По окончании суда Г. И. Семенов был… отправлен в Крым для поправки здоровья. Чекистская пуля нашла его через 20 лет в лубянском подвале.

С весны 1918 года в Петрограде не прекращались аресты действительных и мнимых противников большевиков. Решение о казни Перельцвейга, заподозренного в контрреволюционном заговоре, стало роковым и для самого Урицкого.

Что же произошло?

Леонид Каннегисер, друг Перельцвейга, родился в марте 1896 года в Петербурге в семье известного инженера-металлурга Иоакима Каннегисера. Переселившись в столицу из Николаева, отец Леонида превратился в фактического главу всей металлургической промышленности империи. Его дом в Саперном переулке стал местом встреч самых разных людей.

1 августа 1914 года началась Первая мировая война. 18-летнего юнца не взяли на воинскую службу, но когда через три года грянула Февральская революция, тут уж никто его остановить не мог.

К приходу большевиков к власти Каннегисер отнесся неоднозначно. Однако если и было какое-то увлечение большевиками, то после разгона Учредительного собрания, заключения Брестского мира и с началом террора против врагов новой власти оно закончилось.

Знавшие Каннегисера люди сходятся в одном: убийство друга, Перельцвейга, потрясло молодого человека. Он обращался к Урицкому с просьбой о помиловании, тот даже принял его для беседы. Однако в прошении отказал. И вот тогда у Каннегисера созрела мысль об убийстве.

По словам матери Каннегисера, в последние ночи перед убийством ее сын не ночевал дома, и она предчувствовала, что он занят какой-то опасной работой. Около десяти утра Каннегисер отправился в сторону Дворцовой площади.

В 10.30 Каннегисер был внутри здания, где тогда находился Наркомат внутренних дел. У швейцара он спросил, принимает ли Урицкий. Получив отрицательный ответ, стал ждать на стуле у окна. Около 11.00 подъехал автомобиль председателя ЧК. Урицкий вошел в подъезд, направился к лестнице, прошел мимо Каннегисера. Не успел тот сделать несколько шагов, как молодой человек выстрелил ему в голову из «кольта». Урицкий упал и моментально скончался.

Каннегисер тем временем бросился на улицу, обронив фуражку и оставив на месте преступления револьвер.

На допросах Каннегисер категорически отрицал, что совершил убийство по поручению какой-то партии. Следователи никак не могли смириться с тем, что Урицкого убили, исходя из личных мотивов. Настроенные всюду искать контрреволюционные заговоры, они полагали, что убийство Урицкого организовано эсерами – те в июле совершили убийство главного большевистского агитатора В. Володарского.

В первые дни расследования следователи Отто и Рикс выдвинули свою версию – о сионистском заговоре, агентом которого якобы был Каннегисер. Они полагали, что сионисты мстили Урицкому за интернационализм, и успели даже арестовать большую группу евреев. Вскоре, впрочем, их освободили, а следователей отстранили от дела.

Сам Каннегисер не отрицал, что еврейское происхождение сыграло определенную роль в его решении. По словам М. Алданова, среди мотивов убийства было и «чувство еврея, желавшего перед русским народом, перед историей противопоставить свое имя именам Урицких и Зиновьевых».

Каннегисер был расстрелян в октябре, точная дата неизвестна. На допросах он был немногословен, зато князю Меликову, у которого он «украл» пальто, написал письмо, полное искреннего сожаления о случившемся.

По материалам А. Бернштейна, Дм. Карцева

Вместе с тем А. Г. Железняков стал настойчиво добиваться отправки на фронт. Он выдвинул план, согласно которому в экстренном порядке необходимо отремонтировать находящиеся в железнодорожном депо два бывших белогвардейских бронепоезда и отправиться на фронт на помощь Красной армии. Получив согласие начальства, А. Г. Железняков лично контролировал ход ремонта бронепоезда. В мае 1919 года Одесса торжественно провожала на фронт бронепоезд имени Худякова, командиром которого был назначен А. Г. Железняков.

Бронепоезд прибыл в Кременчуг, где располагался штаб 14-й армии, и был включён в состав этой армии.

25 июля 1919 года А. Г. Железняков получил приказание выдвинуться на бронепоезде в район Екатеринослава и прикрыть отступление пехотных частей от преследования их белогвардейской конницей. К тому времени белоказаки захватили станцию Верховцево, отрезав для бронепоезда маневр отхода в западном направлении.

А. Г. Железняков принял рискованное, но единственно правильное решение, чтобы избежать захвата бронепоезда белогвардейцами: дать полный ход и проскочить через занятую противником железнодорожную станцию. Бронепоезд преодолел вражеский заградительный огонь и пронёсся через станцию Верховцево. А. Г. Железняков вёл огонь по врагу сразу из двух пистолетов, высунувшись по пояс из командирской рубки. В самый последний момент, когда опасность, казалось, миновала, шальная пуля сразила отважного командира. Рана в область грудной клетки оказалась смертельной, и 26 июля 1919 года А. Г. Железняков, не приходя в сознание, скончался.

Такова официальная версия событий. А теперь обратимся, так сказать, к альтернативной истории.

Однако бывшая советская разведчица Надежда Улановская вспоминала: «Я приехала в Николаев, когда Железнякова уже убили ‹…› Есть версия, что убили Железнякова большевики: к тому времени, когда он попал на юг, после Октября, у них были с ним счеты как с анархистом, его объявили вне закона. Но Железняков умел воевать, значит, мог принести пользу. Заместителем ему дали большевика, после гибели Железнякова он стал командиром, но бойцы его не любили ‹…› Есть основания считать, что этот большевик его и застрелил, смертельно ранил в спину во время боя».

Так что же, «смертельно ранен при прорыве из окружения» или убит чекистами выстрелом в спину в рамках кампании по ликвидации командиров-небольшевиков? Думается, этого никто уже не узнает.

Специалистов удивило несоответствие пометок от пуль на пальто Ленина с местами его ранения. Когда же сравнили пули, извлеченные при операции Ленина в 1922 году и при бальзамировании тела вождя в 1924-м, выяснилось, что они не из одного пистолета. Из материалов следственного дела следует, что пистолетов было два: браунинг принес в ВЧК рабочий фабрики, слушавший выступление Ленина, через три дня после покушения; судьба второго неизвестна. Более того, нет точных доказательств, что он вообще был.

В последние годы исследователи пришли к заключению, что и опасность ранения Ленина, представленная в описаниях врачей той поры, была преувеличена: он самостоятельно поднялся по крутой лестнице на третий этаж и лег в постель. Через день, 1 сентября, те же врачи признали его состояние удовлетворительным, а еще через день вождь поднялся с постели.

Непонятно и другое: почему не дали завершиться следствию? Каплан была расстреляна 3 сентября 1918 года по личному указанию главы государства Я. М. Свердлова.

Батулин, задержавший Каплан 30 августа в заводском дворе, где прозвучали выстрелы в Ленина, в первом варианте показаний заявил, что, когда от выстрелов люди стали разбегаться, он заметил женщину, которая вела себя странно. На его вопрос, зачем она здесь и кто она, Каплан ответила: «Это сделала не я». Во втором варианте показаний, написанных 5 сентября, уже после того как газеты оповестили о расстреле Каплан, Батулин признал, что не слышал выстрелов, полагая, что это обычные моторные хлопки, что человека, стрелявшего в Ленина, он не видел. Но он побежал, как все, и увидел у дерева женщину с портфелем и зонтиком в руках. «Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: „А зачем вам это нужно?“ Тогда, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. По дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина: „Зачем вы стреляли в тов. Ленина?“ – на что она ответила: „Зачем вам это нужно знать?“ – что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина».

Подобные «свидетельства», дополненные путаными признаниями Каплан (часть протоколов ее допросов ею не подписана, графологической экспертизы не было проведено, и непонятно, кто писал протоколы «признаний»), вызывают сомнения в том, что стреляла именно она.

Кандидатура Каплан удовлетворяла организаторов покушения: никого не выдаст, никого не знает, но «примет удар на себя». Всё знали лишь те, кто организовал покушение, кто не дал завершить следствие, а позже из следственного дела выдрал несколько страниц. Это произошло, скорее всего, в 1922 году, когда для процесса над лидерами правоэсеровской партии важно было показать преступление одного из ее членов. Выдранные же страницы, по косвенным данным, содержали свидетельства тех, кто утверждал, что в Ленина стреляла не женщина, а мужчина. Тем более что Ленин, обернувшись на выстрел, наверное, был единственным, кто видел стрелявшего.

Среди современных исследователей есть те, кто считает, что Каплан не была эсеркой и не стреляла в Ленина. Последние называют тех, кто бы мог тогда это совершить: Л. Коноплеву и 3. Легонькую, А. Протопопова и В. Новикова.

С осени 1918 года Коноплева сотрудничает с ВЧК, в 1921-м – вступает в РКП(б) по рекомендации Н. И. Бухарина, М. Ф. Шкирятова и И. Н. Смирнова. В 1922 году она разоблачала своих бывших коллег по эсеровской партии, а затем работала в 4-м управлении штаба РККА. В 1937 году ее обвинили в связях с Бухариным и расстреляли.

З. И. Легонькая – водитель трамвая, большевичка, участвовала в обыске Каплан. В сентябре 1919 года по доносу была арестована как принимавшая «участие в покушении на Ленина». Она быстро представила алиби: в день покушения находилась на занятиях в инструкторской коммунистической школе красных командиров.

Столь же скудны сведения о А. Протопопове. Известно, что он был матросом, эсером, в июне 1918 года стал заместителем командира отряда ВЧК, а 6 июля активно поддержал выступление лидеров своей партии. Когда Дзержинский приехал в отряд для ареста Блюмкина, именно Протопопов ударил и обезоружил Феликса Эдмундовича. Далее его следы теряются.

В. Новиков в брошюре Семенова называется эсером, помогавшим Каплан осуществить покушение. Во время пристрастного допроса в НКВД в декабре 1937 года он признался лишь в одном: он-де показал Каплан Ленина, а сам во двор завода не заходил и ждал результатов на улице.

Ныне некоторые исследователи, в частности, американский историк Ю. Фельштинский, выдвинули другую гипотезу: организаторами покушения были председатель ВЦИК Свердлов и председатель ВЧК Дзержинский.

В конце лета 1918 года у большевиков было много оснований для беспокойств, численность РКП(б) уменьшалась, крестьянские выступления, рабочие забастовки и военные неудачи свидетельствовали о кризисе власти. Сотрудники германского посольства писали, что в августе 1918 года, еще до выстрелов в Ленина, в Москве сложилось «нечто вроде панических настроений». Большевики предприняли самые отчаянные меры для сохранения власти. Они решительно ликвидировали политическую оппозицию: в июне запрет на участие в работе Советов меньшевикам и правым эсерам, в июле – разгром и изгнание с правящих должностей левых эсеров. Ранение Ленина на какое-то время отодвинуло его от выполнения властных функций и поставило перед ним вопрос о почетном уходе. Заседания Совнаркома проводил в его отсутствие Свердлов, уверенно заявлявший управляющему делами правительства В. Бонч-Бруевичу: «Вот, Владимир Дмитриевич, и без Владимира Ильича все-таки справляемся».

Словом, предположение о кремлевском заговоре в августе 1918 года имеет право на существование, как, впрочем, и многие другие гипотезы по поводу этого запутанного исторического события.

По материалам А. Литвина, доктора исторических наук

ЧК принимает решение произвести проверку Циолковского, причем настолько коварную и бесчеловечную, что только чудом можно объяснить, почему он не был расстрелян и остался жив.

16 ноября провокатор явился к Циолковскому, назвался Образцовым и сказал, что он приехал из Киева по рекомендации его давнего знакомого Федорова. Константин Эдуардович обрадовался, полагая, что Образцов интересуется проблемами воздухоплавания, но тот перебил старика, заявив, что он деникинский разведчик и послан с целью сбора информации о Красной армии и получения явок в Москве.

Бедный Циолковский ничего не понимал, одну за другой вставлял в ухо свои знаменитые слуховые трубки, уверял, что сношения у него с Москвой сугубо научного характера, что в Киеве произошла какая-то путаница…

В соответствии с предварительным планом Циолковского тут же арестовали и отправили в Москву. 19 ноября Константин Эдуардович уже на Лубянке. Первый допрос состоялся через десять дней и проводил его следователь Ачкасов.

После уточнения так называемых установочных данных следователь решил усыпить бдительность шестидесятидвухлетнего ученого и дал ему поговорить на любимую тему – о воздухоплавании и дирижаблестроении. И вдруг как обухом по голове:

– Почему именно к вам зашел деникинский офицер?

– Почему? Я не знаю, почему, – сбился с темы Циолковский. – Видимо, потому, что я состоял в переписке с Федоровым, а они были знакомы… Я усомнился, что молодой человек, назвавшийся Образцовым, деникинский офицер – он всего лишь играл роль деникинца.

В заключении следователя Ачкасова по делу № 1096 говорилось:

«Несмотря на все доводы Кучеренко и Евсеева-Петрова, что через некоего Федорова они узнали в Киеве в стане неприятеля, что Циолковский знает все пункты организации Союза возрождения России, я делаю вывод, что белые не знали Циолковского.

А поэтому, ввиду полной недоказанности виновности Циолковского, но твердо в душе скрывающего организацию СВР и подобные организации, предлагаю выслать г-на Циолковского К. Э. в концентрационный лагерь сроком на 1 год без привлечения к принудительным работам ввиду его старости и слабого здоровья.

Декабря 1 дня 1919 г. Следователь Ачкасов».

Но… служили в ЧК и другие люди. Одним из них был начальник Особого отдела ЧК Е. Г. Евдокимов. Всю подлую работу Ачкасова Ефим Георгиевич перечеркнул собственной резолюцией, к тому же написанной красными чернилами:

«Освободить и дело прекратить. Е. Евдокимов. 1.12.19».

Несмотря на благополучный исход, пребывание на Лубянке Циолковского потрясло: когда он добрался до дома и постучал в дверь, жена его не узнала. Но вот что поразительно: он не затаил обиды ни на чекистов, ни на виновника его злоключений А. Я. Федорова. Больше того, после освобождения Киева от белых Константин Эдуардович возобновил с ним переписку и всерьез обсуждал вопрос о переезде на постоянное место жительства в Киев. Еле-еле калужане отговорили его.

Впереди был самый плодотворный и самый счастливый период жизни Циолковского: работа над новыми моделями дирижаблей и аэропланов, статьи о полете в космос, книги на философские темы, награждение орденом Трудового Красного Знамени, прогремевшее на всю страну празднование 75-летнего юбилея, признание его заслуг учеными всего мира…

Страшно подумать, что всего этого могло бы не быть, что все могло оборваться холодным декабрьским утром 1919-го, что один из величайших людей России мог сгинуть в подвалах Лубянки.

На первом заседании вновь избранного Бакинского Совета 5 сентября большевистская фракция потребовала освобождения комиссаров, избранных бакинским пролетариатом в Совет. Но это требование большинством голосов правых было отвергнуто. Было опубликовано постановление Чрезвычайной комиссии о предании народных комиссаров военно-полевому суду.

Английские войска позорно бежали из Баку. На другой день за ними последовало правительство Диктатуры Центрокаспия. Арестованные оставались в тюрьме.

Депутату Бакинского Совета Анастасу Микояну удалось получить у члена Диктатуры Центрокаспия Велунца разрешение на освобождение и эвакуацию арестованных из Баку.

Ночью 14 сентября, когда турецко-немецкие войска вплотную подошли к Баку и окраинные улицы простреливались ружейно-пулеметным огнем, комиссары были выведены из тюрьмы. На рассвете 15 сентября на пароходе «Туркмен» они покинули Баку.

Вместе с ними погрузилась небольшая группа бойцов из советского отряда Татевоса Амирова. Вначале был взят курс на Астрахань. Но дашнакские и английские офицеры, находившиеся на пароходе, принудили капитана изменить курс и идти в Красноводск.

В Закаспийской области власть перешла в руки закаспийского «правительства», возглавляемого Фунтиковым.

Мятежники начали жестоко расправляться с большевиками. В Мерве 22 июля был расстрелян П. Г. Полторацкий – нарком труда Туркестанской республики. Два дня спустя в семи верстах от Ашхабада по приговору эсеровского «правительства» были расстреляны девять комиссаров Закаспийской области.

19 августа 1918 года было подписано соглашение об оккупации английскими войсками Закаспийской области.

Штаб английских войск во главе с генералом Маллесоном разместился в Ашхабаде. Командование английских войск вмешивалось во все дела правых эсеров. Одним из актов этого вмешательства была организация убийства двадцати шести бакинских комиссаров.

Утром 17 сентября «Туркмену» было приказано следовать к нефтеналивной пристани Уфра, куда были стянуты войска.

Всего арестовали тридцать семь человек. Внимание белогвардейцев привлек листок бумаги, обнаруженный у Корганова. Это был список товарищей, сидевших в бакинской тюрьме, по которому Корганов как выборный староста арестованных делил продукты, присылаемые с воли. В общем списке арестованных против двадцати пяти фамилий были поставлены крестики. Двадцать шестой крестик – против фамилии командира отряда Татевоса Амирова – появился позже. Этот список в дальнейшем сыграл роковую роль. К остальным арестованным палачи в спешке не проявили особого интереса.

По личному распоряжению Фунтикова был сформирован экстренный поезд. На него погрузили водку и продукты. 19 сентября Тиг-Джонс, Фунтиков и сопровождавшие их лица прибыли в Красноводск.

Молча, спокойно, один за другим вышли из камеры комиссары.

Их посадили в вагон экстренного поезда, который направился в сторону Ашхабада.

На рассвете 20 сентября поезд остановился на 207-й версте между телеграфными столбами № 118 и № 119. Из вагона вывели первую группу обреченных и у ребра песчаного перевала расстреляли. Затем вывели вторую группу.

Впоследствии, в 1920 году, группа рабочих во главе с председателем Казанджикского комитета партии Кузнецовым произвела раскопку четырех могил, в которых покоились останки двадцати шести комиссаров. Выяснилось, что комиссаров не только расстреливали, но и рубили шашками, отрубали им головы.

Убедительные доказательства виновности Фунтикова в гибели 26 бакинских комиссаров были собраны видным юристом В. Л. Чайкиным в феврале – марте 1919 года в Закаспийской области.

Получив разрешение на свидание с Фунтиковым и Седых – непосредственными участниками убийства бакинских комиссаров, Чайкин дважды, 1 и 2 марта 1919 года, встречался с ними в Ашхабадской тюрьме. В первое посещение Фунтиков и Седых ничего не говорили Чайкину об обстоятельствах казни комиссаров. 2 марта Седых сказал ему, что он и Фунтиков «в курсе всего».

Фунтиков указал, что расстрел бакинских комиссаров произведен по предварительному соглашению между главой английской миссии в Ашхабаде Тиг-Джонсом и членами закаспийского «правительства».

В 1920 году Революционный военный трибунал в Баку приговорил к расстрелу Алания – непосредственного участника расстрела бакинских комиссаров.

В апреле 1921 года выездной сессией Революционного военного трибунала Туркестанского фронта рассматривалось дело Яковлева, Германа, Седова, Баклеева, Долгова, Юсупова и других участников расстрела.

Самостоятельное дело по обвинению судовой команды и командира парохода «Туркмен» Полита в предательском изменении курса, в результате чего комиссары попали в руки английских оккупантов и белогвардейского закаспийского «правительства», рассматривалось Верховным судом Азербайджанской ССР. Все виновные получили по заслугам.

…Военная коллегия Верховного суда СССР, признав Фунтикова виновным в организации контрреволюционного восстания и захвате власти в Закаспийской области, в преступной связи с английским командованием, с целью склонения его к вооруженному вмешательству в дела Республики Советов, и в организации и осуществлении террористических актов, жертвой которых стали девять ашхабадских и двадцать шесть бакинских комиссаров, то есть в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58, ч. 1,59 и 64 УК РСФСР (1922 г.), 27 апреля 1926 года приговорила Фунтикова Ф. А. к высшей мере наказания – расстрелу.

5 мая 1926 года приговор был приведен в исполнение.

(По материалам Н. Смирнова, полковника юстиции)

На самом деле события могли происходить совсем иначе. С марта 1918 года городом Баку и некоторыми его окрестностями правил Совет, в который помимо большевиков входили социал-демократы, социалисты-революционеры и армянские социалисты.

28 мая 1918 была провозглашена Азербайджанская Демократическая Республика. На территории Азербайджана началась Гражданская война, причем стороны конфликта противостояли не по политическому (все они были разного толка социалисты), а по национальному принципу: с одной стороны – в основном азербайджанцы, с другой – в основном русские и армяне.

Вечером 29 июля, по свидетельству Микояна, Шаумян получил «тревожные вести» о прорыве фронта азербайджанцами и отступлении красных войск до Баладжар – то есть к пригороду Баку.

Для прояснения обстановки туда был послан Микоян. На следующий день, опять же по свидетельству Микояна, азербайджанцы «подняли на занятую ими высоту орудие и начали обстрел Баладжар». Микоян приказал войскам отступать в Баку. И Бакинский Совнарком во главе с Шаумяном добровольно, по своей инициативе, сложил свои полномочия 31 июля 1918 года. Большевистское руководство решило бежать от матросов, советов и от азербайджанцев из Баку в Астрахань, находившуюся тогда под контролем красных, погрузившись на 17 пароходов для эвакуации в Астрахань.

Однако новое правительство Баку удивительно легко задержало эти 17 пароходов, хотя на них находились 10 тысяч вооруженных красноармейцев. 14 августа большевистское руководство со своими неразоруженными войсками предприняло вторую попытку бегства в Астрахань. И вновь большевики были остановлены.

Дальше следует самое интересное в этой «эпопее». Новые власти Баку арестовали 16 августа около 30 беглецов, а десять тысяч красноармейцев каким-то образом разоружили и отправили в занятую красными Астрахань на тех же пароходах.

Проще говоря, 10 тысяч красных бойцов и командиров откупились своим главнокомандующим Коргановым и несколькими большевистскими и левоэсеровскими главарями, чтобы их, эти 10 тысяч, отпустили в безопасное место.

А 35 арестованным были предъявлены обвинения «в попытке бегства без сдачи отчета об израсходовании народных денег, в вывозе военного имущества и в измене».

11 сентября, после завершения следствия Чрезвычайной комиссией, они «были преданы военно-полевому суду». Однако 15 сентября азербайджанские войска вошли в Баку, и накануне подсудимые были просто отпущены из тюрьмы.

Тогда все-таки еще было немало живых свидетелей, точно знавших, что в сентябре 1918 года в Красноводске не было ни одного британца, ни полковника, ни рядового солдата.

Относительно обвинения в ликвидации «комиссаров» британцами – то его действительно первыми выдумали не большевики, а эсеры, в лице некоего юриста Чайкина, который заявил тогда в эсеровской газете «Знамя труда», что ликвидацию будто бы организовало «английское командование».

И в завершение – мнение тов. Сталина о так называемых бакинских комиссарах, по воспоминаниям его соратника Д. Т. Шепилова:

«На Сталинскую премию была выдвинута одна работа по истории. Обращаясь ко мне, Сталин сказал: „Я не успел прочитать эту книгу. А вы читали?“ – Я сказал, что прочитал. – „И что Вы предлагаете?“ – Я сказал, что агитпроп поддерживает предложение премировать эту работу. – „Скажите, а там есть что-нибудь о бакинских комиссарах?“ – Да, есть. – „И что же, их деятельность оценивается положительно?“ – Да, безусловно. – „Тогда нельзя давать премию за эту книгу. Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва. Их не нужно афишировать. Они бросили власть, сдали ее врагу без боя. Сели на пароход и уехали. Мы их щадим. Мы их не критикуем. Почему? Они приняли мученическую смерть, были расстреляны англичанами. И мы щадим их память. Но они заслуживают суровой оценки. Они оказались плохими политиками. И когда пишется история, нужно говорить правду. Одно дело чтить память. Мы это делаем. Другое дело – правдивая оценка исторического факта“».

(Д. Т. Шепилое. Непримкнуеший. Воспоминания. М.: Вагриус, 2001)

Но неужели одна сплошная выдумка – мемуары учеников Гумилёва Ирины Одоевцевой и Георгия Иванова, в которых написано, что Гумилёв был членом контрреволюционной организации и даже возглавлял ячейку, написал (и читал Г. Иванову) прокламацию для моряков, в кронштадтские дни ходил, переодетый, вести агитацию в рабочих кварталах, во время поездки в Крым летом 1921 года участвовал в вербовке уцелевших белых офицеров в эту организацию и т. п.? И как это похоже на Гумилёва с его склонностью к риску!

А если всего этого нет в материалах следствия, то ведь это может означать и то, что следователю Якобсону не удалось получить от мужественного поэта нужных показаний. За всем этим постоянно чувствуется какая-то недоговоренность. Арестован Гумилёв был по показаниям В. Таганцева, но, оказывается, были и другие источники, которые остались нераскрытыми. Ряду арестованных после просьб общественности наказания были смягчены (от двух лет заключения до помилования), но формально ни в чем не повинного Гумилёва это не коснулось. Мы полагаем, что главная причина расстрела Н. Гумилёва – вовсе не «таганцевское дело» и не участие в иной недоказанной контрреволюционной группе. Если бы даже никакого «таганцевского дела» не было, он все равно был бы обречен. И он сам чувствовал это. Тут и его зловещее предвидение в стихотворении «Заблудившийся трамвай», написанном им все в том же роковом 1921 году:

и прямое указание в одном из последних стихотворений, что за ним ведется слежка:

Главная причина его гибели – его необычайная популярность среди молодежи, его успешная деятельность в многочисленных поэтических школах и студиях (современники говорили, что те, кто побывал на гумилёвских семинарах, навсегда погибли для «пролетарского искусства»), его блестящие выступления на поэтических вечерах, наконец, завоеванный им пост главы петроградских поэтов, когда он при баллотировке обошел А. Блока. Могли ли советские руководители потерпеть такого явного лидера, кумира петроградской молодежи, не желавшего шагать в ногу с ними, да еще открыто объявлявшего себя монархистом? Скорее всего, по делу Гумилёва уже давно велась заблаговременная и тщательная подготовка.

Очень странным выглядит написание А. Блоком злой и несправедливой статьи «Без божества, без вдохновенья», направленной против акмеистов и лично Гумилёва в апреле 1921 года. Анна Ахматова говорила, что Блока «заставили» написать эту статью. Некоторые литераторы предполагали, что это друзья Блока потребовали от него, чтобы он рассчитался с акмеистами. В дневниковых записях Блока есть упоминание, что он несколько раз встречался с чекистом Озолиным в 1921 году и что, по крайней мере, при одной из таких встреч обсуждался провал Блока при перевыборах. И столь ли уж важно, получил ли Блок задание написать эту статью прямо из ЧК, или ему это передали через людей его окружения?

Интересно, что до опубликования эта статья стала всем известна, в том числе и Гумилёву, который в первый раз жестоко обиделся на Блока, но подготовил вполне корректный и обоснованный ответ (напечатанный после его смерти). Кто-то целенаправленно распространял статью А. Блока по городу. Но дальше еще интереснее – в 1921 году статья Блока так и не была опубликована: она вдруг стала не нужна. Гумилёва подключили к «таганцевскому делу», решено было осудить Гумилёва за причастность к Петербургской боевой организации (ПБО), что показалось проще и эффективнее, чем преследовать поэта на идеологической почве. Статья Блока была опубликована только в 1925 году, через 4 года после смерти и Блока, и Гумилёва, когда неиссякаемая популярность поэзии Николая Степановича, которого продолжали издавать посмертно, заставила искать средства его дискредитации.

(По материалам А. Доливо-Добровольского, редакция журнала СПб., gumilev.ru@gmail.com)

В день убийства Воровского начальник полиции Лозанны Робер Жакийяр на первом же допросе выяснил как личность убийцы, так и мотивы преступления. Стрелявшим оказался Морис Конради – 26-летний гражданин Швейцарии и уроженец России, куда переехал на жительство еще его дед. К моменту рождения Мориса в Санкт-Петербурге в 1896 году его родные владели там шоколадной фабрикой, ощущая себя «более русскими, нежели швейцарцами». Сам Морис Конради в 1916 году, не доучившись на инженера в Петроградском технологическом институте, ушел добровольцем на фронт – воевать за Россию против Германии и Австрии.

После октября 1917 года шоколадная фабрика Конради была национализирована. Дядю, тетю и старшего брата Мориса расстреляла ЧК в разгар «красного террора» как «агентов мировой буржуазии», а его отец умер в тюрьме. Сам Морис Конради бежал из Петрограда на юг и сражался против большевиков в Белой армии вплоть до ее эвакуации из Крыма осенью 1920 года. Конради, имевший к тому времени чин капитана и жену-беженку из Польши, уехал с ней через Турцию в Швейцарию, где с помощью дальней родни устроился скромным клерком в один из торговых домов Цюриха. Там же к нему присоединились мать и четверо младших братьев и сестер, чудом выбравшихся из России, доказав свое швейцарское гражданство.

В марте 1923 года Морис внезапно оставил работу и отправился в Женеву, где встретился со старым другом и однополчанином по Белой армии – 33-летним Аркадием Полуниным, работавшим в не признанной СССР российской миссии при Международном Красном Кресте. Конради заявил Аркадию о своем желании «убить кого-нибудь из советских вождей, чтобы отомстить за семью». Полунин, тесно связанный с жившими тогда в Болгарии лидерами военной эмиграции генералами Врангелем и Кутеповым, предложил Морису отправиться на «охоту за большевиками» в Германию. На их счастье, Конради, побывавший в Берлине 13–14 апреля 1923 года, не застал их в советском постпредстве и ни с чем вернулся в Женеву к Полунину. Но, узнав из газет о предстоящем приезде в Лозанну Вацлава Воровского, друзья решили расправиться с ним, «как с очень даровитым человеком, который смог бы наилучшим для Советов образом отстоять их интересы на конференции».

На следующий день после убийства Воровского в Женеве был арестован Полунин. Он сказал, что был единственным сообщником Конради, хотя советское руководство почти сразу заявило: «В любом случае часть вины лежит на швейцарских властях, не обеспечивших безопасность советской делегации».

Процесс по делу об убийстве Воровского начался в Лозанне 5 ноября 1923 года. Ничуть не раскаявшийся в своих деяниях Конради заявил: «Я верю, что с уничтожением каждого большевика человечество идет вперед по пути прогресса. Надеюсь, что моему примеру последуют другие смельчаки, проявив тем самым величие своих чувств!» 14 ноября 1923 года присяжные большинством в 9 против 5 голосов признали Мориса Конради «действовавшим под давлением обстоятельств, проистекших из его прошлого», и, стало быть, не подлежавшим уголовному наказанию. Правда, судья обязал его и Полунина возместить судебные издержки и ходатайствовал о высылке последнего из страны «за злоупотребление правом убежища и нарушение общественного порядка». Этот оправдательный приговор был с большим одобрением встречен западной и русской эмигрантской прессой.

Трагическая судьба была уготована в дальнейшем большинству людей, связанных с делом об убийстве Воровского. В 1938 году на подмосковном полигоне НКВД «Коммунарка» был расстрелян объявленный «немецко-польским шпионом» Иван Арене, занимавший до ареста должность генконсула СССР в Нью-Йорке. Помогавший Конради штабс-капитан Аркадий Полунин «при загадочных обстоятельствах» скончался в Париже в мае 1932 года.

Что до убийцы Воровского, то впоследствии Морис Конради не раз был судим по чисто уголовным мотивам. В 1931 году он попал за решетку в Женеве за угрозы пистолетом (быть может, тем же самым браунингом) танцовщицам местного варьете. Выйдя на свободу, Конради завербовался наемником во французский Иностранный легион, где вновь был судим уже военным трибуналом за нарушения дисциплины. Его следы затерялись в годы Второй мировой войны – в полицейском музее Лозанны сохранилась лишь восковая фигура убийцы. Тогда как в Москве во дворике бывшего Наркомата иностранных дел на Кузнецком мосту с мая 1924 года и по сей день стоит памятник Вацлаву Воровскому.

(По материалам М. Токарева. Peoples.ru)

Позже экспертиза определила, что пуля малокалиберного пистолета пробила аорту. Это сразу вызвало определенные сомнения: человек мощного телосложения при таком характере ранения агонизировал бы еще некоторое время. А тут мгновенная смерть.

Уже через несколько часов после трагедии был задержан предполагаемый убийца – Майер Зайдер, фуражир кавалерийского корпуса, в который незадолго до случившегося была преобразована бригада Котовского. Котовский неожиданно для всех приблизил его к себе летом девятнадцатого года.

В царские времена Зайдер, известный в воровских кругах содержатель публичного дома под кличкой Майорчик, несколько раз прятал у себя Котовского от жандармов.

Когда Майера арестовали прямо на проселочной дороге, он шел из Чебанки в Одессу, насвистывал что-то. Впоследствии было заявлено, что в складках его одежды обнаружили дамский наган, выстрел из которого якобы и остановил сердце легендарного комбрига.

Тысячам людей, пришедших в день похорон к гробу народного героя, сообщили, что комбриг пал от руки наймита международного империализма. Но Майорчика судили за обычное бытовое преступление, совершенное на любовной почве. И судьи за убийство, произведенное в состоянии аффекта, дали Майорчику десять лет тюрьмы.

Узнав о вердикте трибунала, сподвижники Котовского пришли в негодование. Известный до революции одесский вор, Григорий Вельдман, впоследствии ставший командиром эскадрона в бригаде Котовского, поднял по тревоге своих всадников. Они окружили городскую тюрьму, где содержался Зайдер, и потребовали его выдачи для самосуда. Но Майорчик даже свою «законную» десятку не отсидел – через два года его освободили по амнистии в связи с десятилетием Октябрьской революции.

Освободившись, Зайдер обосновался в Харькове, где работал сцепщиком вагонов на станции. Спустя два года Майорчика задушили, а тело положили на рельсы, чтобы имитировать несчастный случай, но поезд опоздал.

В деле комбрига действительно полно несуразиц, позволяющих со значительной долей уверенности утверждать, что официальная версия смерти далеко не соответствует действительности. Многие очевидцы события утверждали, например, что выстрелов в ту роковую ночь было не два, а погиб комбриг не у дачи, а на пляже в Лузановке, где прилег Котовский отдохнуть, возвращаясь со встречи с детьми из пионерского лагеря. На берегу моря и прогремел первый, ставший смертельным, выстрел. А у дачи произошла лишь имитация убийства. Потому-то могучий комбриг и не агонизировал от пули…

В течение шестнадцати лет тело Котовского лежало в мавзолее – легендарный комбриг был единственным, кому в то время советский народ оказал ленинские почести, – в городе Бирзуле (ныне Котовск Одесской области). В 1941 году румынские оккупационные власти распорядились взорвать усыпальницу. А саркофаг с прахом был вывезен в неизвестном направлении.

Утрачено и сердце комбрига.

Сын героя, ведущий сотрудник Института востоковедения РАН Григорий Григорьевич Котовский, говорил, что еще в 1936 году Тухачевский ссылался на вышедшую в Варшаве книгу, в которой якобы утверждалось, что Котовского убили по распоряжению советской власти.

Григорий Григорьевич нашел эту книгу в Варшавском университете в 1969 году. В ней действительно доказывалось, что Котовского убили большевики, поскольку он был человеком прямым и независимым, обладал огромной популярностью в народе.

Более серьезным основанием полагать, что власть причастна к его смерти, являлась озабоченность тогдашнего советского руководства дружбой Котовского с Михаилом Васильевичем Фрунзе. Легендарные военачальники сблизились в 1922 году. А уже в 1925-м Фрунзе принял решение назначить отца, вспоминал сын комбрига, своим заместителем.

Однако перевести Котовского в Москву Фрунзе не успел.

Официальную версию смерти друга Фрунзе воспринял с недоверием и затребовал материалы по этому делу. Но увидеть их не успел, поскольку вскоре и сам ушел из жизни.

По словам Григория Григорьевича, у него был разговор с одним военным следователем, который сообщил, что в сверхсекретном архиве органов госбезопасности он ознакомился с делом Котовского. Оказывается, еще в двадцатые годы, при жизни комбрига, в Москву регулярно поступали внутренние донесения о нем. Стало быть, Котовский был одним из тех, за кем следила ЧК.

Если проанализировать ситуацию периода гибели Котовского, невольно напрашивается вывод, что сразу после Гражданской войны в стране начался отстрел «неуправляемых». Первым не менее загадочным образом погиб легендарный Камо (Тер-Петросян) – до революции самый отчаянный боевик в партии большевиков. В 1922 году он попал в Тифлисе под колеса автомобиля. Котовский, выходит, был вторым. Вскоре не стало и Фрунзе. А за ними последуют и многие другие.

(По материалам А. Тхорова)

Стоит ли после этого удивляться, что уже летом 1925 года в Москве, где в те годы легче было попасть под копыта конных экипажей, Фрунзе «удалось» дважды попасть в автомобильные катастрофы, в результате которых он получил ушибы рук, ног и головы, и в итоге у него вновь открылось кровотечение язвы желудка.

Летом того же года Фрунзе стал настойчиво добиваться назначения себе ещё одного заместителя – Григория Котовского, легендарного героя, который ещё со времён советско-польской войны воевал бок о бок со Сталиным и Будённым.

То есть подбирался военный триумвират – Фрунзе, Ворошилов и Котовский, – противостоящий Троцкому и стилю его правления. Все трое были смелыми, решительными, волевыми командирами, не пасовавшими перед трудностями, способными находить оригинальные решения самых сложных задач. К тому же все трое, хотя и в разной степени, но тем не менее были вполне на короткой ноге со Сталиным.

Однако 5 августа 1925 года Григорий Котовский был злодейски убит наёмным убийцей. Потрясённый нелепой смертью своего друга и ещё более нелепым следствием, которое вёл Особый отдел ОГПУ, Фрунзе всерьёз заподозрил неладное и затребовал в Москву все документы по расследованию убийства Котовского. Но тут его самого «заоперировали», и 31 октября 1925 года в 5 часов 40 минут Фрунзе не стало.

Разве в интересах Сталина было разрушать такой удачный для него триумвират в военном руководстве страны, триумвират из авторитетнейших военных того времени?

Что же произошло в результате трагических смертей Фрунзе и Котовского? Ворошилов был назначен председателем Реввоенсовета СССР и народным комиссаром по военным и морским делам, а Тухачевский с должности помощника Фрунзе был катапультирован прямиком в кресло начальника Генштаба, сменив на этом посту опытного царского полковника С. С. Каменева.

И если из трёх ярых противников Троцкого – Фрунзе, Котовского, Ворошилова – последовательно выбить наиболее сильных первых двух, то ненавистному для Льва Давидовича Сталину ничего не останется, как только протащить кандидатуру своего верного Ворошилова на пост председателя РВС СССР. А вслед за ним взлетит и Тухачевский, который с апреля 1924 года уже был в РВС на должности помощника Фрунзе. Только в последние годы отечественные историки наконец стали понимать: во время Гражданской войны Троцкий и его сторонники целенаправленно и планомерно уничтожали, в том числе и чужими руками, не исключая белогвардейских, наиболее талантливых полководцев из народа – Чапаева, Щорса, Тимофея Черняка, В. Боженко, А. Богунского, впоследствии Фрунзе, Котовского и других. А если к этому добавить, что за кулисами этих убийств, как правило, стояли фигуранты процессов 1937–1938 годов и их приспешники, то нет никаких оснований сомневаться в названном умысле Троцкого!

(По материалам А. Мартиросяна)

Итак, Бехтерев отправился в Москву на съезд психиатров и невропатологов. Факт его прибытия, равно как и факт скоропостижной кончины академика, отразили газеты. В частности, «Известия» писали, что Бехтерев почувствовал себя плохо 23 декабря 1927 года, сразу же по возвращении из театра. Запомним эту дату, ибо за ней скрывается многое. В конце того дня академик вместе с делегатами съезда поехал в Большой театр. В «Вестнике знания», в частности, говорилось: «В. М. Бехтерев приехал в Москву из Ленинграда для участия в работе съезда психиатров и невропатологов, на котором он был избран почетным председателем. В. М. Бехтерев почувствовал недомогание утром, 24 декабря, к Владимиру Михайловичу был вызван профессор Бурмин, который констатировал желудочное заболевание».

Посвященные хорошо знали: еще со времен ЧК в ОГПУ работала лаборатория по изготовлению ядов, с каждым годом совершенствуя выпускаемую продукцию. Вот и позаботились о том, чтобы появился хоть какой-то интервал времени: дескать, не в одночасье помер, а сначала слегка занемог.

Естественно, слухи об отравлении академика Бехтерева не только не утихали, но ширились. Пришлось дать в прессу новое сообщение, где уже фигурировал консилиум: «проф. Шервинский, д-р Константиновский и др.». Однако «диагноз» все так же странен: «острое желудочно-кишечное заболевание».

Очевидцев, встречавшихся с Бехтеревым в его последний день, это никак не могло убедить.

Делегаты съезда рассказывали, что на пленарное заседание Бехтерев приехал только под самый конец. На вопрос, почему припозднился, ответил якобы так:

– Смотрел одного сухорукого параноика…

В фойе, опять же по свидетельству очевидцев, Бехтерева встретили какие-то «прекрасно одетые молодые люди». Они и увели академика в буфет. Многие видели его сидящим за столом, уставленным вазами с пирожными и бутербродами. Заметили также, что после антракта место Бехтерева в ложе бенуара осталось незанятым.

Семья требовала выдать тело и протестовала против кремации. Но кто считался с такими пустяками? Жена Бехтерева вскоре исчезла в ГУЛАГе, сыну дали «десять лет без права переписки»…

Специалисты избегают говорить о психическом заболевании Сталина в собственном смысле слова. Указывают, скорее, на психопатические черты характера, склоняясь то к шизоидной, то к параноидной психопатии. Но Бехтерев был наделен могучим даром. Проникнуть в сознание больного и поставить диагноз без «наводящих вопросов» для него не составляло труда. Умел исцелять и словом и взглядом, в том числе от паралича и нарушений сна.

«В прежние времена подобные случаи, – говорится в его работе „Внушение и чудесные исцеления“, – исцелялись силой внушения. Точно так же… производилось исцеление „сухоруких“, „расслабленных“, „мнимоумерших“… и пораженных истерическим параличом рук».

Не исключено, что тот первый и последний сеанс принес Сталину облегчение. Целый год генсек не жаловался на омертвение руки: готовился свернуть шею крестьянству и как следует припугнуть интеллигенцию на первом «открытом» процессе.

Чтобы погибнуть, академику Бехтереву вовсе не обязательно было упоминать паранойю. Вполне достаточно «истерического паралича».

(По материалам Е. Парнова)

Племянника дядя отослал на крышу сарая: внимательно смотреть по сторонам, а сам с товарищами принялся копать неподалеку огромную яму. В эту яму и были загружены ящики. Племяннику дядя велел запомнить это место «на всякий случай», предупредив, что в ящиках содержится архив Смольного.

25 мая 1918 года на Урале восстали солдаты Чехословацкого корпуса. Вскоре всех не успевших скрыться большевиков, в том числе и причастных к тайнику, за исключением малолетнего племянника, арестовали белогвардейцы и затем расстреляли. В числе расстрелянных оказался и один из главных руководителей советской власти в Барнауле некто Иван Вонифатьевич Присягин (1885–1918).

Этот человек был одним из тринадцати слушателей школы Лонжюмо, созданной компартией для подготовки кадров. В этой школе Ленин сам читал лекции своим сподвижникам.

В Барнауле Присягин впервые появился осенью 1912 года. Он очень много ездил по Алтаю и справедливо считался лидером всех местных большевиков. Когда в Петрограде назрел кризис, кому как не Присягину можно было доверить спрятать архив в безопасном, казалось, месте далеко за Уралом. В середине мая сподвижник Ленина отправляется в Омск, чтобы встретить груз, уже отправленный из Екатеринбурга.

Но тут восстали чехословаки. Присягин узнает об этом, находясь в Новониколаевске (ныне – Новосибирск). Чтобы в те времена добраться до Барнаула, на дорогу нужны были сутки. И Присягин, уже получивший ценный груз, решает пробиваться с архивом домой в Барнаул, поближе к верным людям. Однако 15 июня 1918 года Барнаул был взят белыми. Присягин пытается еще вместе с ящиками добраться до Омска. По пути его арестовывают и расстреливают, но никаких ящиков при нем не обнаружилось.

Таким образом, есть предположение, что архив Смольного Присягин зарыл неподалеку от Барнаула, в бывшем селе Чесноковка (Новоалтайск) – недалеко от дороги, при помощи и под надзором своих товарищей по партии. Сейчас в том месте давно уже нет ни сараев, ни огородов, все наглухо закрыто асфальтом, так что просто пойти и покопать – не получится. Выяснить подробности, касающиеся неизвестного гостя, единственного свидетеля, поведавшего почти полсотни лет назад историю загадочных ящиков, не представляется возможным. Люди, встречавшие его лично, умерли, а переписка не сохранилась.

Несомненно, что историческая ценность этого архива огромна, но найдут ли его когда-нибудь?

(По материалам И. Савельева)

Но в партии большевиков была и немалая прослойка «либералов», которые устали от «военного коммунизма» и которых устраивал введенный Лениным НЭП и разные послабления. Основными «либералами» были Рыков, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Луначарский, Чичерин, супруга Ленина Н. К. Крупская, его сестра М. И. Ульянова и т. д.

И эти-то либералы очень испугались Троцкого, ибо видели, что если он придет к власти, то послаблениям придет конец и вновь будет раскручен маховик «военного коммунизма».

Эта либеральная группа не смогла выдвинуть из своей среды кандидата в преемники, который был бы поддержан всеми.

И тогда они начали искать противовес Троцкому на стороне. Варианта этих противовесов было два. Первым был председатель ВЧК Феликс Дзержинский.

Вторым вариантом был тогда скромный нарком по делам национальностей Иосиф Виссарионович Сталин.

Незадолго перед этим в 1921 году Ленин сделал Сталина генеральным секретарем ЦК РКП(б). Должность генерального секретаря тогда была не тем, чем ее сделал тот же Сталин в годы уже своего правления.

Сталин еще с Гражданской войны воспылал смертельной ненавистью к Троцкому.

30 декабря 1922 года на свет появилось первое детище Сталина, как наркома по делам национальностей – Союз Советских Социалистических Республик.

Это добавило ему популярности, и «либералы» обратились за помощью именно к Сталину, который и начал действовать.

Во-первых, он в 1923 году, проведя ряд комбинаций, смог настроить против Троцкого часть военных и фактически подготовить его смещение с поста наркома армии.

21 января 1924 года в 18.50 по московскому времени с Лениным случился третий удар, который стал смертельным.

Уже в феврале 1924 года борьба за власть вновь возобновилась. И этот второй этап был триумфальным шествием Сталина. Во-первых, был свергнут Троцкий. Сначала он был лишен должности наркома армии, затем в 1929 году выслан из страны и наконец в 1940-м убит в Мексике по приказу Сталина.

Затем вдруг «внезапно» умерли два возможных конкурента Сталина. Это были Дзержинский и преемник Троцкого на посту наркома армии М. В. Фрунзе.

«Либералы» были в ужасе. Сталин, на которого они надеялись как на «избавителя» от Троцкого, сам оказался тираном даже худшим, чем Троцкий.

И к 1929 году Сталин достиг уже абсолютной власти в стране.

А теперь попробуем проследить события тех дней по открывшимся документам.

3 марта 1921 года Ленин пишет записку Каменеву, впервые опубликованную в 1989 году: «Ухудшение в болезни после трех месяцев лечения явное […]. На съезде и пленуме Цека важен и мой доклад. Очень боюсь, что ни там, ни здесь не смогу. […] Имейте в виду, что обмен коротенькими записочками […] нервы выносят лучше разговоров (ибо я могу обдумать, отложить на час и т. д.). Оч[ень] прошу поэтому завести стенографистку и чаще посылать мне (перед Пол[ит] Бюро) записки в 5-10 строк. Я подумаю час-два и отвечу».

Думать час-два над запиской в 5-10 строк – это уже не Ленин октября 1917 года!

Отметим также, что 1921 год, когда писалась записка Ленина – год введения НЭПа – второго, после Брестского мира, оппортунистического шага Ленина. По непопулярности в кругах партийно-коммунистической номенклатуры НЭП мог сравниться только с Брестским миром. Точнее – компромисс на внутреннем фронте (НЭП) явился следствием компромисса на фронте внешнем (Брестское соглашение). Ленин создавал систему, при которой всевластный, но голодный коммунист должен был мирно сосуществовать с бесправным, но сытым нэпманом.

Такое униженное положение партийного актива было самой благоприятной почвой для новых заговоров, конкретными предпосылками которых были, во-первых, оставление Дзержинского во главе ГПУ; во-вторых – выдвижение Сталина на пост генсека весной 1922 года; в-третьих, первый удар у Ленина, происшедший 25–27 мая.

Не позднее 10 июня Ленин оказывается изолированным в Горках людьми Дзержинского (разумеется, под предлогом необходимости покоя и лечения). Об этом становится известно из письма Л. П. Серебрякова от 10 июня наркому социального обеспечения А. Н. Винокурову. Загадочным образом письмо это оказалось в редакции «Тайме» и, разумеется, было опубликовано (2 августа 1922 года в обратном переводе с английского берлинской белоэмигрантской газетой «Руль»): «Возвращайтесь, как можно скорее. […] С Ильичем дело так плохо, что даже мы не можем добиться к нему доступа. Дзержинский и Смидович охраняют его как два бульдога от всех чужих и никого не допускают к нему, или даже во флигель, в котором он живет. Я считаю эту тактику бессмысленной, так как она ведет только к распространению легенд и самых невероятных слухов.

Еще не совсем ясно, кто эти трое, которые должны составить директорию. ЦИК снял кандидатуру Рыкова. Правда, что Каменев сильно за него борется… Что касается Сталина, то он решительно отказывается работать с Каменевым. В то же время среди нас закипают семейные ссоры, как раз в момент, когда они нам менее всего нужны. Более всего раздражает меня Радек, занявший таинственную позицию в одно и то же время по отношению к ЦИКу и к нам, в особенности в отношении Троцкого. Он и Склянский всегда вместе.

Кремль ежедневно осаждается всякого рода делегациями и носителями петиций из отдаленнейших углов, и они являются не от имени советских учреждений, а от всякого рода кружков и групп, которые возникли независимо от контроля партийных органов. Многие из них самые настоящие русские крестьяне, отношение которых к правительству теперь совсем не так благоприятно, как оно было раньше. Меня очень смущает мысль, что мы были слишком поглощены нашими действиями за границей и недавним нашим первым „министерским кризисом“, что мы потеряли контакт с крестьянским настроением и не будем в состоянии приноровить его в надлежащий момент к нашим целям. Сталин, кажется, единственный человек, видящий вещи так, как они есть.

Мы среди острого экономического кризиса, Москва перегружена товарами. Никто их не покупает и они циркулируют среди узкого кольца спекулянтов, которые в конце концов исчезают с горизонта. Спекулянтский элемент начинает теперь утекать из России за границу. Это симптом не очень благоприятный для новой экономической политики. […] С коммунистическим приветом. Ваш Серебряков».

Можно было бы считать, что «Тайме» опубликовала фальшивку. Однако 18 июня, всего через 8 дней после написания письма Серебряковым, все та же газета «Руль» опубликовала следующую заметку: «Официальное сообщение о болезни Ленина.

Опубликованное советским правительством сообщение о болезни Ленина гласит: „Бывший председатель Совета народных комиссаров Владимир Ильич Ленин-Ульянов страдает тяжким переутомлением, последствия которого осложнились отравлением. Для восстановления своих сил товарищ Ленин должен на продолжительное время, во всяком случае до осени, удалиться от государственных дел и отказаться от всякой деятельности. Его возвращение к политической работе представляется вероятным после продолжительного отдыха, так как, по мнению медицинских авторитетов, восстановление его сил возможно“».

Поскольку отставка Ленина, объявленная одним лишь «Рулем», произошла негласно и сам Ленин об этом не знал, мы вправе назвать происшедшее государственным переворотом, т. е. актом незаконным. Но это, в конце концов, формальная юридическая тонкость. Важнее вопрос о яде. Читатели «Руля», разумеется, считали, что речь идет о тех самых отравленных пулях, которыми Каплан стреляла в Ленина. Проблема лишь в том, что пули, ранившие Ленина, были самыми обыкновенными.

Обратимся теперь к Троцкому. В 1939 году он написал статью, в которой рассказал о возможном отравлении Ленина Сталиным. Не исключено, что это была первая осторожная попытка Троцкого поведать правду. Если б его откровения, граничащие с разглашением государственной тайны, были бы приняты Западом и заинтересовали его, Троцкий, кто знает, мог бы оказаться более разговорчивым. Но общественные и политические круги свободного мира молчали. В разоблачениях Троцкого никто не был заинтересован.

Статья, законченная для журнала «Лайф» 13 октября 1939 года, так и не была там опубликована. 10 августа 1940 года Троцкий издал статью в урезанном виде в журнале «Либерти». Через десять дней он был убит агентом НКВД.

Похоже, что и Дзержинский не избежал общей участи. Слухи о том, что Дзержинский умер не своей смертью, ходили давно. 2 июня 1937 года Сталин выступил с обширной речью о раскрытии военно-политического заговора на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны. Касательно Дзержинского Сталин сказал следующее:

«Часто говорят: в 1922 году такой-то голосовал за Троцкого. […] Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист и весь ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось».

«Не удалось» на языке Сталина означало, что Дзержинский был убран.

(По материалам Ю. Фельштинского, доктора исторических наук)

К концу июля 1925 года приготовления в целом были завершены. Бокий сообщил наркому Г. Чичерину, что документы членов экспедиции давно лежат в визовом отделе посольства Афганистана, и уже назначена дата отъезда. Чичерин удивился такой поспешности и поинтересовался, согласованы ли планы экспедиции с начальником разведки Михаилом Трилиссером. Бокий ответил, что еще на коллегии в декабре проинформировал Трилиссера о плане этой операции и заручился его поддержкой.

Это заявление насторожило Чичерина, и он, позвонив начальнику разведки, пересказал разговор с Бокием. Трилиссер был взбешен и попросил Чичерина отозвать свое заключение. Несмотря на то что Бокий пользовался прямой поддержкой Дзержинского и некоторых членов ЦК, Трилиссер и Ягода договорились о совместных действиях по блокаде экспедиции. Тогда же они встретились с Чичериным и заставили его отказаться от ее поддержки.

Не удалось утвердить этот проект и позже.

«Железный Феликс» скончался от инфаркта. Такой поворот событий похоронил планы начальника спецотдела и Александра Барченко.

В дальнейшем с упрочением власти Сталина все более менялась внутренняя и внешняя политика советского государства. 7 июня 1937 года Глеб Бокий был вызван к наркому внутренних дел Николаю Ежову. Новый шеф потребовал от него компрометирующие материалы на некоторых членов ЦК и высокопоставленных коммунистов, которые Бокий собирал с 1921 года по личному распоряжению Ленина (так называемая «Черная книга»). При этом Ежов заявил Бокию, что это «приказ товарища Сталина». Бокий на это вспылил: «А что мне Сталин?! Меня Ленин на это место поставил!» Эти слова стоили ему очень дорого – домой он уже не вернулся.

Вслед за Бокием сотрудники НКВД арестовали и других членов «Единого трудового братства»: Александра Барченко, Ивана Москвина, Евгения Гопиуса, Федора Эйхманса. Все они были расстреляны.

Материалы исследований Барченко длительное время хранились в кабинете Бокия. Летом 1937 года Евгений Гопиус вывез к себе на квартиру ящики, в которых хранились папки из лаборатории нейро-энергетики. Но и он не избежал расстрела, а документы пропали после обыска.

(По материалам А. Первушина)

Но обратимся к 1921 году. Как это ни парадоксально, взятие Урги стало предвестником конца Романа Федоровича Унгерна. В осуществление своего стратегического плана он решил совершить марш на север: поднять казачьи станицы, провести мобилизацию в бурятских улусах, выгнать красных из Верхнеудинска, дойти до Читы и договориться с японцами. Затем повернуть коней на юг, разгромить китайцев, занять тибетские монастыри и договориться с англичанами. После этого барон намеревался воткнуть свой бунчук среди развалин Каракорума, древней столицы монголов, и воздвигнуть на этом месте столицу своей будущей империи.

Против Азиатской дивизии были брошены регулярные части Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Через неделю сам Унгерн, столкнувшийся в ночном бою с частями Народно-революционной армии и партизанами Щетинкина, ушел обратно в Монголию, куда за ним последовал экспедиционный корпус 5-й армии под командованием большевика Писарева.

Вторую неделю барон вел свой отряд на запад. За это время дважды нагоняли их партизаны Щетинкина и оба раза теряли снова.

Но как профессиональный военный Унгерн понимал, что на сей раз задуманный освободительный поход против красных не удался. Значит, сейчас главное уйти от погони и сберечь казну, чтобы потом было на что снарядить новое войско: закупить оружие и боеприпасы, продовольствие, лошадей, фураж, выплатить жалование солдатам.

Унгерн вызвал к себе подъесаула Ергонова, бурята, командовавшего эскадроном его личного конвоя, и долго инструктировал. Поставленная генералом задача была очень трудной, если вообще выполнимой. Предстояло доставить в Хайлар, а оттуда поездом в Харбин 24 ящика, в каждом из которых было три с половиной пуда золотых монет, а также обитый железом семипудовый сундук барона. В случае явной опасности захвата их следовало надежно укрыть. Для этого Унгерн указал на карте несколько подходящих мест на пути следования.

Чтобы дать отдых едва переставлявшим ноги коням, в сопках отряд Унгерна расположился на дневку. Поели, не разводя огня, выставили часовых и легли спать. Ночью барона покинули последние казаки. А чахары, посоветовавшись, под утро связали своего вана, бросили его поперек седла и не спеша поехали навстречу 35-му кавполку, который уже замаячил на горизонте неровной цепочкой головного эскадрона.

Барона Унгерна увезли в Иркутск, а затем отправили в Новониколаевск (теперешний Новосибирск). Там за него взялись чекисты. Но Унгерн молчал. Его передали в Сибирский ревтрибунал, который приговорил его к «высшей мере социальной защиты» – расстрелу. 15 сентября 1921 года председатель Сибирской ЧК Иван Павлуновский собственноручно привел приговор в исполнение, выстрелом в затылок прикончив генерал-лейтенанта Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга.

Между тем в самой Монголии из-за «клада Унгерна» произошел форменный скандал. Его предыстория такова.

В 1920 году победа большевиков в Сибири и на Дальнем Востоке была предрешена. Тогда же родился план распространения их контроля на Монголию при сохранении ею формального суверенитета.

В конце февраля 1921 года стараниями Сибирского бюро ЦК РКП(б) в Кяхту были доставлены несколько групп едва знакомых друг с другом монголов. А 13 марта эти заговорщики объявили о создании Временного народного правительства, в которое от имени народа, то есть от своего собственного, сами себя и выбрали. Естественно, оно провозгласило лозунг «освобождения страны».

После этого 21 июня на территорию суверенной Монголии вступили регулярные части Красной армии – экспедиционный корпус под командованием Константина Неймана. 6 июля они взяли Ургу. В тот же день туда пожаловало Временное народное правительство, возглавляемое Сухэ-батором. На следующее утро монгольский народ узнал, что у него есть «великий вождь Сухэ-батор» и что под его руководством в стране произошла революция.

В свое время Сухэ-батору и его команде было обещано, что, как только удастся захватить полевую кассу Азиатской дивизии, часть денег будет передана монгольскому правительству, так сказать, «на обзаведение».

Удалось установить, что место захоронения ценностей могло быть известно лишь самому Унгерну да двум десяткам преданных ему людей, но их уже не было.

Выходит, казна Азиатской дивизии окончательно утеряна?

Для столь категоричного вывода, пожалуй, нет оснований. По случайному стечению обстоятельств к судьбе барона и его сокровищ оказались причастны трое поляков.

Первый источник – это Антоний Фердинанд Оссендовский, «литератор, путешественник, ученый», как значилось на его визитной карточке. В мае 1920 года он совершил поездку через всю Монголию и был гостем Унгерна. Перед расставанием, по словам Оссендовского, барон вручил ему мешочек с золотыми монетами достоинством 5 и 10 рублей. Эти деньги поляк должен был передать жене Унгерна, проживавшей в то время в Пекине. А еще генерал предоставил в его распоряжение свой шестиместный «фиат».

Позднее Оссендовский описал это путешествие в своих мемуарах, там можно, в частности, прочесть о посещении вместе с Унгерном Гандана – священного города буддистских монахов-лам. Причем барон в присутствии поляка якобы вручил настоятелю завещание и план тайника, в котором спрятаны полторы тонны золота. В завещании было сказано, что, если в течение пятидесяти лет не объявятся законные наследники, все золото должно быть употреблено на распространение ламаизма.

Польский «литератор», очевидно, был тайным эмиссаром спецслужб Антанты, которому поручили посмотреть на месте, что собой представляет новый вожак контрреволюции на Дальнем Востоке.

В своих мемуарах Оссендовский называет место захоронения клада: «Где-то у истоков Амура».

Вторым источником является Камиль Гижицкий, ополячившийся татарин из Галиции, которому довелось служить при штабе Азиатской дивизии.

В 1929 году во Львове вышла книга его воспоминаний «По Урянхаю и Монголии». Единственное, что он позволяет себе, так это как бы между прочим высказать предположение: искать клад следует вблизи озера Буир-Нур, в одной из бесчисленных, заполненных илом и жидкой глиной лощин, которые монголы называют «лагами».

Наконец, есть еще и третий источник – Казимек Гроховский. По специальности горный инженер, он долгое время занимался разведкой месторождений золота в южной части Барги, вел геологические исследования на востоке Монголии. После революции осел в Харбине.

На основании рассказов лиц, хорошо знавших командира Азиатской дивизии, Гроховский пишет, что в связи с неудачным началом похода на север первое, что счел необходимым предпринять Унгерн, так это отправить дивизионную кассу из района боевых действий в безопасное место на востоке. После нескольких дней пути маленькая группа солдат, сопровождавшая ценности, наткнулась на отряд красных. Унгерновцы поняли, что исполнение приказа барона зависит от быстроты их коней, и постарались оторваться от красных.

Однако погоня настигала. И вот примерно в 160 километрах к югу от Хайлара, посовещавшись, они решили закопать золото. Нашли небольшую лощину, в которой его и спрятали.

Таким образом, в результате независимых изысканий Гроховского появляется дополнительное уточнение местонахождения клада – в 160 километрах к юго-западу от Хайлара.

Площадь района вероятного захоронения «золотого клада Унгерна» составляет около 600 квадратных километров. На первый взгляд кажется, что найти его там, пожалуй, потруднее, чем иголку в стоге сена. Однако при использовании современной техники эта задача вполне может быть решена.

(По материалам С. Демкина)

Экипаж «Норвегии» состоял практически из одних военнослужащих, причем весьма целенаправленным был подбор воинских специальностей: Нобиле – полковник, Рисер-Ларсен – морской летчик, Готтвальдт – капитан военно-морского флота, Вистинг – лейтенант морской артиллерии. Все итальянцы, отобранные в состав экипажа, были из военной авиации. Следует учесть и то, что Муссолини, как признавал Нобиле, старался представить экспедицию «как свое фашистское дело». Рисер-Ларсен писал, что каждая мысль Руала Амундсена была проникнута настроением: «Как мне лучше всего одарить свою родину».

Местом приземления дирижабля должен был стать Ном – городок на юго-западе полуострова Сьюард (Аляска). Но сильный ветер и густой туман заставили изменить маршрут. Нобиле приземлил дирижабль у ближайшей по курсу эскимосской деревушки. Это и был Теллер. Амундсену была выгодна посадка в безлюдном месте. В этом случае он становился монополистом информации об экспедиции. А эта информация тогда стоила больших денег. И уехал он из Теллера самым первым, не попрощавшись с Нобиле, когда дирижабль еще не был разобран: формально – когда экспедиция еще не закончилась.

Когда дирижабль прилетел в Сализи, Советский Союз очень радушно принял его командира – Умберто Нобиле. Он был гостем нашего правительства, жил в императорском дворце. В Англии экипаж «Норвегии» приняли не очень гостеприимно.

В 1931 году Советский Союз зафрахтовал дирижабль «Граф Цеппелин» для аэрофотографических измерений своих полярных земель, а также для аэрологических и метеорологических наблюдений. В то время между СССР и Германией были очень хорошие отношения.

В те же годы, когда дирижабль «Граф Цеппелин» летал на Крайний Север, в Советский Союз прибыла большая группа итальянцев – специалистов по дирижаблестроению. Возглавлял ее Умберто Нобиле. Надо отдать ему должное, он честно работал, практически создал советскую отрасль постройки полужестких воздушных судов. Однако некоторые из итальянцев были замечены в шпионаже и высланы из СССР.

Если предположить, что экспедиция Амундсена – Элсуорта – Нобиле имела тайную цель, то становится явной еще одна загадка.

В состав экспедиции входил радиотелеграфист Геннадий Олонкин. Однако неожиданно для командира дирижабля на Шпицбергене Р. Амундсен вычеркнул Олонкина из состава экспедиции. Нобиле ответили, что у радиста обнаружен дефект слуха.

Нобиле не поверил в болезнь уха Олонкина. Тогда норвежцы в момент отсутствия Нобиле привели к Олонкину врача, их земляка, который лечил на Шпицбергене шахтеров. Тот, естественно, подтвердил болезнь. Его диагноз был доведен до Нобиле. «Думаю, что истинной причиной исключения Олонкина из экспедиции было желание Амундсена иметь на борту еще одного норвежца», – считал Нобиле.

Трансарктический перелет через Северный полюс был одним из величайших событий XX века. Воздухоплавательный фактор определил успех всей экспедиции. Этой экспедицией Руал Амундсен хотел завершить свою карьеру полярного исследователя. Однако, когда Умберто Нобиле и его экипаж попали в беду, великий норвежец, презрев все условности и не памятуя причины ссоры, немедленно вылетел на помощь экспедиции «Италия». Из этого полета он не вернулся. Сегодня в живых нет и других участников перелета Шпицберген – Аляска через Северный полюс. Их нет, а загадки экспедиции на дирижабле «Норвегия» остались…

(По материалам М. Павлушенко)

Предполагают, например, что знаменитые часы Фаберже, подаренные императорской семье к серебряной свадьбе Александра III и Марии Федоровны, в конце 1917 года были переданы небезызвестному американскому коллекционеру А. Хаммеру для поддержки коммунистической партии США. «Всплыли» эти часы два года назад на одном из аукционов, сейчас они находятся в Швейцарии.

Однако не все реликвии ушли за границу. Еще до 1917 года в Европе были хорошо известны многие произведения искусства из императорских коллекций, а также из собраний аристократических фамилий, оставшиеся в русских музеях. Продать шедевры, известные миру, означало для нового режима потерять авторитет на международной арене. Был бы большой скандал! Поэтому, наверное, и не очутилась в хранилище какого-нибудь западного миллиардера большая императорская корона…

Определенную часть ценностей удалось спасти, оставить в музеях России, в частности, Петербурга, благодаря музейщикам. При этом они зачастую рисковали свободой и даже жизнью.

Достоверно известно, что не только Сталин, но и его оппоненты собирали друг на друга компромат. В 1927 году «кто-то из Москвы» пытался добыть в Астрахани сведения о Сталине, который якобы в 1918 году делал все для свержения в Баку «режима» Степана Шаумяна. Но «кто-то другой» сумел в этом архиве спутать документы почти во всех фондах.

Таких таинственных эпизодов в истории советского государства множество. Очевидно и другое: в реальной жизни, что окружала Сталина в Кремле, всё или почти всё было неискренним и фальшивым. Все мемуары представителей элиты того времени, изданные как в России, так и за ее пределами, страдают какой-то недосказанностью. Но логика беспристрастных рассуждений невольно приводит к одному выводу: официальная идеология была для Сталина и его самого ближайшего окружения всего лишь прикрытием какого-то «мистического злого дна». Даже дочь Сталина Светлана Аллилуева в одном из своих интервью заявила, что ее «отец спутался с темными силами».

Сталин жил таинственной и загадочной жизнью и ушел из нее «нестандартно». Существует версия, что он стал жертвой какого-то «вселенского заговора», который возглавлял Лаврентий Берия. Но это уже другая советская «тайна».

Но торговля книгами – не только прикрытие. Она, уверен Блюмкин, может и должна стать источником немалых доходов, столь необходимых для масштабного шпионско-подрывного промысла. Блюмкин отлично знал – и докладывал об этом руководству ОГПУ, – что на Западе, главным образом в США и Англии, немало состоятельных людей, готовых выложить огромные суммы за древнееврейские книжные раритеты. И вот «с подачи» Блюмкина из Государственной библиотеки им. В. И. Ленина в Москве изымаются якобы для «исследовательских работ» такие бесценные издания, как вышедшая в Париже в первой половине XVI века еврейская библия, датированное 1546 годом и выпущенное в свет на еврейском и латинском языках в Базеле сочинение Авраама га Наси «Сфера», книга Манааса бен Израэля «О бессмертии души», изданная в Амстердаме в 1651 году.

В Москве после ожесточенной борьбы троцкистская оппозиция была разгромлена, ее лидер Лев Троцкий, еще в 1927 году исключенный из партии, а в 1929-м изгнанный Сталиным из страны, прибыл на пароходе, по иронии судьбы носившем имя «Ильич», в Турцию. Блюмкин, узнав об этом из газет, был потрясен: как, его кумир, бывший председатель Реввоенсовета – в изгнании?! И Блюмкин решает встретиться с Троцким, продемонстрировав свою верность и преданность.

Такая встреча и произошла в апреле 1929 года в Стамбуле.

Троцкий воспринял ее как должное, поручил Блюмкину доставить в Москву его статьи, письма, согласовал с ним способы конспиративной связи. И Блюмкин поехал…

Только оказавшись в Москве и окунувшись в незнакомую и зловещую для него атмосферу большевистской столицы, курьер Троцкого понял, какую страшную, роковую, непоправимую ошибку он совершил.

Он лихорадочно метался по Москве, искал встреч с видными большевиками – Радеком, Смилгой – и, сообщая о «связи с Троцким», просил дать совет: идти ли ему с покаянием в Центральную контрольную комиссию при ЦК партии или же попытаться «исчезнуть». Совета просил он и от своей любовницы, Лизы Горской, как оказалось, сотрудничавшей с ОГПУ. Уже потом выяснилось, что все, с кем он беседовал, поспешили с доносами на Лубянку. Блюмкина взяли на улице, когда он, опоздав на поезд, уходивший в Ростов, возвращался с вокзала. Ему было всего 30 лет…

«Я знаю, меня расстреляют – но будет ли завтра об этом в „Известиях“ и „Правде“?» – по слухам, это были последние слова Блюмкина, когда его вели в лубянский подвал.

Советская пресса о казни Блюмкина не сообщила.

(По материалам Ю. Корнилова)

Как утверждали свидетели, лицо Есенина было изуродовано, обожжено, под левым глазом имелся синяк. Были порезаны руки. Над правой бровью круглое, примерно с копеечную монету пятно, на ногах и теле многочисленные обширные гематомы. Все эти телесные повреждения причинены были Есенину при жизни, до наступления смерти.

Сергей Есенин приехал в Ленинград 24 декабря и устроился в гостиницу по протекции журналиста Георгия Устинова. Как только друзья поэта узнали, что он в Ленинграде, в его номере постоянно собиралась компания из нескольких человек. Вольф Эрлих даже оставался ночевать. По приезде Есенин угостил друзей двумя полубутылками шампанского. 27 декабря на несколько человек было выпито 5–6 бутылок пива. Других алкогольных напитков у Есенина не было. Никаких конфликтных ситуаций или скандалов у Есенина в эти дни не было. Никто не отмечает, что видел у Есенина на лице или теле следы побоев. Следовательно, телесные повреждения поэту были причинены после вечера 27 декабря.

Участковый надзиратель Горбов фактически не осмотрел место происшествия, не зафиксировал наличие крови на полу и письменном столе, стенах, не выяснил, чем была разрезана у Есенина правая рука, откуда появилась веревка для повешения, не описал состояние замков в двери, запоров на окнах, не отметил наличие или отсутствие ключа от замка двери, из протокола неясно, в каком состоянии находились вещи в номере (судя по публикациям в газетах, в большом беспорядке), не приобщены к делу в качестве вещественных доказательств веревка, бритва, не описаны личные вещи поэта и его рукописи.

Да и составить Горбов должен был не акт, а протокол специально предусмотренной законом формы.

В акте записано, что тело поэта висело под потолком, а ноги находились на расстоянии полутора метров от пола. А кто это видел? Ни Устинова, ни Эрлих, ни Назаров об этом не написали.

В. Рождественский и П. Медведев после сообщения о смерти Есенина тут же побежали в «Англетер».

Судя по их воспоминаниям, понятые Рождественский, Медведев и Фроман увидели труп только на полу. А между тем они подписали акт (протокол) и тем самым подтверждали, что тело поэта висело под потолком, что веревка не имела затяжной петли, что труп висел лицом к трубе и т. д.

…В номер прибежал художник В. Сварог, сделавший моментальный рисунок лежащего на полу трупа. На этом рисунке вся одежда на Есенине в беспорядке, расстегнуты и слегка спущены брюки, «американские» подтяжки не на месте, рубашка растрепана. А на снимке М. Наппельбаума одежда в порядке, только на гульфике не застегнуты пуговицы. Несомненно, фотографировал Наппельбаум Есенина после Сварога.

Но почему на место происшествия не пришел милицейский фотограф и судебно-медицинский эксперт? Зачем прислали в гостиницу специалиста в области художественной фотографии?…

На следующий день в покойницкой Обуховской больницы состоялось вскрытие тела поэта. Патологоанатом был 55-летний А. Гиляревский, выпускник Военно-медицинской академии, имевший продолжительный опыт работы в качестве полицейского врача.

Описанная А. Гиляревским красная борозда на горле Есенина вызывает в памяти случаи умышленных убийств, когда преступник сзади набрасывает на шею жертве веревку и начинает душить, натягивая веревку снизу вверх.

Вернемся к акту Н. Горбова: «…лицо было обращено к трубе…» Расположение странгуляционной борозды на шее поэта, описанное Гиляревским, дает основание утверждать, что труба, к которой была привязана веревка, должна была быть за спиной трупа, а не наоборот.

А. Гиляревский в своем акте отметил, что «темно-фиолетовый цвет нижних конечностей, точечные кровоподтеки на коже указывают на то, что покойный в повешенном состоянии находился продолжительное время». Современные судмедэксперты утверждают, что подобные изменения наступают в том случае, если труп находился в петле около суток. В акте также написано, «петли кишок красного цвета». Некоторые судмедэксперты считают, что Гиляревский имел в виду образовавшиеся трупные пятна, а это тоже свидетельствует о пребывании тела в подвешенном состоянии более 12 часов.

Теперь мы располагаем свидетельскими показаниями А. Л. Назаровой, жены управляющего гостиницей В. М. Назарова, которая показала, что ее муж, чекист, работал в гостинице «Англетер» и всегда возвращался домой поздно. Однажды он пришел с работы и сразу лег спать. Неожиданно ему позвонили и предложили немедленно прийти на службу. Возвратился он поздно и рассказал жене, что у них в гостинице повесился поэт Есенин. На следующий день она даже ходила смотреть, как труп выносили из номера на улицу.

Оценивая объективные данные, прихожу к твердому убеждению, что смерть Есенина наступила 27 декабря 1925 года в промежутке от 20 часов 30 минут до 23 часов.

В 1927 году художник В. Сварог делился своими впечатлениями о происшедшем в номере гостиницы: «Сначала была „удавка“ – правой рукой Есенин пытался ослабить ее, так рука и закоченела в судороге. Голова была на подлокотнике дивана, когда Есенина ударили выше переносицы рукояткой нагана. Потом его закатали в ковер и хотели спустить с балкона, за углом ждала машина. Легче было похитить. Но балконная дверь не открылась достаточно широко, оставили труп у балкона, на холоде. Пили, курили; вся эта грязь осталась… Почему я думаю, что закатали в ковер? Когда рисовал, заметил множество мельчайших соринок на брюках и несколько в волосах… пытались выпрямить руки и полосонули бритвой „Жиллет“ по сухожилию правой руки, эти порезы были видны… Сняли пиджак, помятый и порезанный, сунули ценные вещи в карманы и все потом унесли… Очень спешили… Вешали второпях, уже глубокой ночью, и это было непросто на вертикальном стояке. Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы кто-то мог проверить и подготовить для версии о самоубийстве… Он же и положил на стол, на видное место, это стихотворение „До свиданья, друг мой, до свиданья…“ Очень странное стихотворение…»

Однажды известный врач Казимир Маркович Дубровский в разговоре с известными художниками рассказал некоторые подробности гибели Есенина. В декабре 1925 года он, тогда молодой медик «скорой помощи» Ленинграда, выезжал в гостиницу и лично вынимал из петли труп поэта. По его мнению, Есенин был убит.

После гибели Сергея Есенина пропала веревка, послужившая удавкой. Ни в одном документе нет о ней никаких сведений. К материалам дела по факту гибели Есенина она также не приобщалась. По всей вероятности, веревка оставалась в номере вместе с личными вещами поэта.

Гостиничный номер Н. Горбов опечатал и передал на ответственное хранение управляющему В. Назарову. Кто-то вывез веревку за границу. Там ее за крупную сумму продали с аукциона. Затем разрезали на фрагменты и вновь пустили с молотка.

Мне удалось установить, что Есенин сидел не только во внутренней тюрьме на Лубянке, но и в Бутырской тюрьме. Против него возбуждалось в советское время 12 уголовных дел, значительная часть которых не что иное, как провокация, желание ВЧК-ГПУ расправиться с поэтом «законным путем».

Примаковские подразделения ворвались на окраину города Мазари-Шариф, но встретили упорное сопротивление. Сражение продолжалось весь день. Примаковцы убедились, что идеи «мировой революции» чужды жителям афганской провинции. За неделю пополнение не превысило 500 человек. Население относилось к пришельцам большей частью откровенно враждебно.

После нескольких дней безуспешных попыток штурмом овладеть столицей Северного Афганистана военачальники Хабибуллы перешли к осаде, а чтобы заставить Рагиб-бея сдаться, оставили Мазари-Шариф без воды, перегородив арыки, по которым поступала живительная влага.

В афганской части отряда начался ропот.

18 мая специально присланным самолетом Примаков вылетел в Ташкент. Командование отрядом принял Али-Авзаль-хан – Александр Иванович Черепанов.

В последних числах мая стало известно, что Аманулла-хан решил прекратить вооруженную борьбу против Хабибуллы и вместе с родственниками, захватив изрядную сумму государственных средств в иностранной валюте, золото, драгоценности, бежал в Индию, а оттуда выехал на Запад. Сталин приказал отозвать отряд Али-Авзаль-хана.

В январе 1931 года Ибрагим-бек возглавил мятеж на севере страны. Афганское правительство направило туда войска. Ибрагим-бек вынужден был прорываться в Таджикистан. Сформированная Таджикская группа войск под командованием заместителя командующего САВО Ивана Грязнова провела операцию, в результате которой к концу июня было уничтожено 1550 басмачей, 1750 сдались в плен. Ибрагим-бек был захвачен в плен. Суд приговорил бывшего «главнокомандующего армией ислама» к расстрелу.

В пьесе есть почти буквальные цитаты из высказываний Сталина. В Советский Союз приехал футурист Диего Ривера и стал убеждать Сталина, что революционная власть должна поддерживать революционное искусство, а не замшелый реализм. Сталин ответил, что не исключено, что победившему классу ближе всего окажется высокий классицизм. Высокий классицизм – это эпоха Людовика XIV. Маяковский спародировал эту встречу вождя с Диего Риверой, заменив гениального латиноамериканца на угодливого советского художника Бельведонского, чья фамилия явно намекает на «высокий классицизм», столь угодный Сталину.

«Победоносиков: Тогда, я думаю, мы остановимся на Луе Четырнадцатом. Но, конечно, в согласии с требованием РКИ об удешевлении, предложу вам в срочном порядке выпрямить у стульев и диванов ножки, убрать золото, покрасить под мореный дуб и разбросать там и сям советский герб на спинах и прочих выдающихся местах».

Сталинский стиль «высокого революционного классицизма» с его патологической страстью к мореному дубу здесь очевиден. Но если о беседе Сталина с Диего Риверой знал лишь узкий круг футуристов, то в полемику о Первой конной армии была вовлечена вся страна. Всем известно, что Красную армию и Первую конную создавал непосредственно Лев Троцкий. Сталин развернул целую пропагандистскую кампанию, чтобы на место Троцкого поставить себя. Появилась угодливая картина «Сталин принимает парад Первой конной». А журнал «Каторга и ссылка», орган бывших политкаторжан, заполнился бесчисленными воспоминаниями о Сталине в ссылке. Нетрудно понять, как реагировал Сталин на следующий эпизод «Бани»:

«Бельведонский: Восхитительно! Тюрьма и ссылка по вас плачет, журнал разумеется. Музей революции по вас плачет – оригинал туда оторвут с руками.

Победоносиков: Для подобных глупостей я, конечно, от кормила власти отрываться не могу, но если необходимо для полноты истории – я сяду здесь, за письменным столом, но ты изобрази меня ретроспективно, то есть как будто бы на лошади».

Этого вполне достаточно. Пьеса Маяковского была яростно обругана, снята с репертуара и запрещена.

1930 год оказался для Маяковского рубежом жизни и смерти. В этом году он заканчивает свою автобиографию словами: «Работаю над поэмой „Плохо“». Наброски этой поэмы исчезли бесследно.

Бешеная возня Лубянки вокруг Маяковского не оставляет сомнений. В последние дни жизни его бережно вели к смерти и, возможно, даже нажали его рукой на курок пистолета…

25 июля 1935 года из Кунцева под Москвой поднялся стратостат «СССР-1 бис». Это был второй полет «СССР-1», но с новым экипажем. Командир X. Зилле, инженер Ю. Прилуцкий и профессор А. Вериго. Радиопозывной «Луна». Приставка «бис» означала повторный полет. Оболочка стратостата и гондола были целиком использованы прежние, но за бортом гондолы крепился групповой спасательный парашют. Это было новшество. В случае аварии планировалось автоматически отцепить гондолу и спустить ее с аэронавтами или без них на этом парашюте.

Через час экспедиция достигла высоты 16 км. «Луна» радирует:

«Идут стратосферные исследования космического излучения, за бортом минус 60 градусов». Но тут стратостат… стал проваливаться: ускоряющийся самоспуск. Причина тут же обнаружена: разрыв корпуса в верхней части, идет сильная утечка водорода. Командир принял решение: на высоте 3,5 км открыт донный люк, через него выпрыгнул профессор Вериго, за ним – Прилуцкий. Оба спустились на парашютах. Облегченный стратостат резко уменьшил скорость падения. Командир мастерски приземлил его. Все научные приборы и записи сохранились. Оказывается, оболочка «СССР-1» после первого полета хранилась на складе полтора года свернутой, прочность ее снизилась. Второй раз рисковать было нельзя. За выполнение государственного научного задания и проявленное мужество экипаж был награжден орденами Ленина.

Утром 18 июля 1938 года в исследовательский и испытательный полет поднялась в открытой гондоле новая команда исследователей.

Экипаж военных воздухоплавателей состоял из офицеров: Я. Украинского, С. Кучумова, Д. Столбуна, П. Батенко. Через три часа радиообмен с экипажем прервался. Радиопозывной «Свет» не отвечал. Никаких сведений об экипаже не поступало. Неуправляемый аэростат носило по воздушным волнам, а потом в Донецке, к ужасу жителей, он бережно опустил прямо на площадь бездыханных, уснувших от удушья аэронавтов. Им не хватило дыхательной смеси или же совсем отказала система ее подачи.

Учитывая случившееся, инженеры-конструкторы Аэрофлота для повышения надежности спуска и пилотажа стратостатов создали конструкцию, когда при спуске на землю огромный стратостат автоматически превращается в гигантский парашют. По замыслу такой гибрид должен был повысить надежность и уменьшить расход посадочного балласта.

12 октября 1939 года в 8 час 7 мин стратостат-парашют «Комсомол» отошел от земли. Через два часа экипаж передал на землю: «Высота 16 км, температура за бортом минус 55 градусов, ведем научные работы, все в порядке». Достигнута последняя высота 16 800 м. Но при спуске на высоте 9 км от трения оболочки, превращавшейся в парашют, накопилось статическое электричество и возник пожар в куполе. Загорелся водород. Скорость падения достигла 15 м/сек. Экипаж организованно выбросился из гондолы и спустился на своих парашютах. Мужество и героизм проявлены были, но к наградам экипаж не представили. Командование Аэрофлота не решилось напоминать правительству об этом событии…

Перед войной за 1939–1940 годы аэронавты выполнили в открытых гондолах 136 полетов до границ стратосферы.

Новый стратостат был построен специально как средство для проверки приземления космонавтов на парашютах, в скафандрах. Двухэтажная герметичная гондола имела шлюз, через который двое испытателей выходили из гондолы стратостата в стратосферу.

1 ноября 1962 года в районе Вольска поднялся гигантский стратостат «Волга» объемом 72 900 куб. м. На высоте 25 480 м поочередно в открытую, почти безвоздушную стратосферу вышли двое испытателей. Пролетев в свободном падении почти до земли, парашюты раскрылись и опустили их на землю. Оба испытателя – Е. Андреев и П. Долгов – были удостоены звания Героя Советского Союза. Но Павел Долгов – посмертно. При проходе через шлюз он ударился шлемом скафандра о выступающий крепеж. Трещина в шлеме дала разгерметизацию, и он погиб при свободном падении от удушья…

С 1991 года любители и профессионалы из США, Англии, Европы создают различные конструкции стратостатов, чтобы на высоте 8-12 км облететь земной шар с экипажем 2–3 человека.

В Европе такие попытки получили название «кругосветные гонки». Россия в них пока не участвует.

Военная помощь Советского Союза республиканской Испании в документах Народного комиссариата обороны СССР условно называлась «Операция „X“».

Порядок доставки военных грузов был четко спланирован и отлажен. Это позволило на морских транспортах – «игреках» (как они кодировались) в сложных условиях блокады, удаленности до 3,5 тыс. км доставить в порты республики до 500 тысяч тонн вооружений, боеприпасов и прочих материалов, а также сотни и сотни военных специалистов.

Только в течение сентября-ноября 1936 года в Испанию было отправлено 17 транспортов со спецгрузами, из них 10 советских.

В дальнейшем из-за усиления блокады берегов Испании националистами, а также кораблями Германии и Италии приходилось считаться с возможностью потерь. Было потоплено три советских судна и столько же захвачено националистами.

Всего в порты Республики дошло 66 «игреков», доставивших 648 самолетов, более 400 единиц бронетанковой техники, 4 торпедных катера, 1186 артиллерийских орудий, 340 минометов, более 20 тысяч пулеметов, почти 500 тысяч винтовок и другое вооружение.

Важным направлением «Операции „X“» была деятельность института советских военных советников.

Вместе с советниками помощь Республике оказывали и военные специалисты из СССР. Самыми многочисленными были группы летчиков – 772 человека и танкистов – 351 человек. Участвовали в боевых действиях по защите Испанской республики и переводчики, связисты, военные инженеры и техники, артиллеристы, моряки. 59 участникам войны в Испании было присвоено звание Героя Советского Союза. Более 200 человек погибло.

Еще одним направлением «Операции „X“» являлось обучение военных кадров. За короткое время при содействии советских специалистов в Испании была создана сеть учебных центров и военных школ. Здесь для республиканской армии готовились танкисты, летчики, артиллеристы, пулеметчики, саперы, связисты.

Установлено, что советские преподаватели подготовили около 20 тысяч военных специалистов, в том числе в Советском Союзе – более 3 тысяч человек.

Оказывая помощь Испании, советское руководство решало и другую важную задачу – проверяло в условиях войны теорию и практику боевого применения новейших военно-технических средств.

На Пиренейском полуострове прошли проверку новейшие средства вооруженной борьбы будущих противников во Второй мировой войне.

Следует сказать, что опытные работы и внедрение зарубежных новшеств в конструкции советской военной техники происходили замедленно. Например, к концу 1937 года на советских авиационных заводах так и не было освоено производство простейших бронированных спинок для истребителей И-15 и И-16.

О нерасторопности советской стороны в практическом использовании опыта войны свидетельствуют и другие факты. В начале испанских событий советские самолеты, истребители И-15 и И-16, бомбардировщики СБ превосходили по своим летным качествам немецкие и итальянские самолеты. Однако немецкие авиаконструкторы, усвоив уроки боев в Испании, оперативно усовершенствовали свои самолеты, в частности Ме-109. Его новая модификация Ме-109Е значительно превосходила советские истребители по скорости, калибру оружия и дальности стрельбы. Завершающие воздушные бои в Испании проходили уже при значительном преимуществе немецких самолетов.

«Операция „Х“» была не безвозмездной. Испанская республика оплачивала все закупки вооружений в СССР и других странах в счет золота, которое в октябре 1936 года правительством Испании по договоренности с правительством Советского Союза было депонировано в Госбанке СССР.

Когда золото было израсходовано, Советский Союз предоставил Испанской республике в марте 1938 года кредит на сумму 70 миллионов долларов сроком на три года и в декабре того же года новый кредит на сумму до 100 миллионов долларов.

Расчеты по содержанию и отправке людей и грузов были довольно сложны, так как в них включались не только жалованье, но и оплата проезда в Испанию и обратно, содержание в Москве, погрузка в портах и прочие расходы. Например, стоимость отправки одного человека по железной дороге через Европу составляла 3500 рублей и 450 долларов, морем – 3000 рублей и 50 долларов, погрузка транспорта и обеспечение команды продовольствием – 100 тысяч рублей и 5 тысяч долларов.

Такой была «Операция „X“», которая тем не менее не смогла предотвратить поражение Испанской республики весной 1939 года.

(По материалам Ю. Рыбалкина)

Но не пришлось ему закончить школу. Бедность заставила мать отправить его снова в пастухи.

Во время всеобщего голода 1927 года Алексей Стаханов остался один со своими тремя сестрами. Чтобы хоть что-то заработать, он опять пошел работать на мельницу, но получал там какие-то жалкие гроши: время было голодное, и у когда-то богатого, но уже раскулаченного крестьянина денег не было. Алексей вместе со своими сестрами ходил к нему поесть и обогреться.

Но так жить было просто невыносимо. Единственным выходом из ситуации было идти на шахту, располагавшуюся неподалеку от родной деревеньки. «У нас с сестрами земля была, – писал Алексей Григорьевич в своем дневнике, – а обрабатывать ее нечем. Вот и отправился я деньжонок подзаработать. Думал, отработаю полгода, скоплю на коня и – домой, пахать да сеять».

Тогда за смену, которая длилась 6 часов, обычный забойщик нарубал в среднем от 7 до 14 тонн угля. Но некоторые из передовиков вырубали от 40 до 60 тонн.

Приблизительно в это время И. В. Сталин выпустил директиву о повышении производительности труда. И перед руководителем участка шахты «Никанор-Восток» Н. Машуровым была поставлена задача – увеличить объемы добычи угля. Но не так-то просто было это сделать с недоедавшими и больными шахтерами. Решили создать движение за подъем производительности труда наугольных шахтах Донбасса. Возглавить его должен был выходец из простого народа, смену за сменой устанавливавший рекорды. Выбор пал на Стаханова как на лучшего забойщика. В ночь с 30 на 31 августа 1935 года Алексей Григорьевич Стаханов вместе с двумя лучшими крепежниками – Щиголевым и Борисенковым – должен был спуститься под землю и достичь невероятного результата.

«Я удивился, когда смена закончилась, – вспоминал часто Стаханов. – Показалось, что я совсем недавно приступил к работе. А прошло уже 5 часов 45 минут с того момента, как я спустился в забой».

Потом ему сообщили, что его результат составил 102 тонны угля. Стаханов стал героем страны строящегося социализма. Через месяц комсомолец-забойщик Концедалов достиг нового рекорда -125 тонн. А потом все больше и больше людей вливалось в этот разом хлынувший поток рекордов.

Прожил Алексей Стаханов долгую жизнь – умер в 72 года, летом «застойного» 1977-го. Говорят, что последние лет двадцать, уйдя на заслуженный отдых, сильно пил и ругался с местными властями, грозя им всяческими карами, если ему что-то не давали. Но над ним не смеялись – его жалели. Он стал заложником собственного рекорда, добиться которого ему помогли товарищи-шахтеры. В 1980-е годы нашлись люди, утверждавшие, что весь уголь, выданный на-гора бригадой из трех человек, был приписан по указанию сверху одному Стаханову. Таково было время: если героев не было, их просто делали из тех людей, чья биография вполне вписывалась в каноны пролетарского государства.

В соответствии с данными изготовителя пароход водоизмещением 7500 т под названием «Лена» был спущен на воду 11 марта 1933 года. Испытательное плавание прошло 6 мая 1933 года. Первый переход корабль совершил в Ленинград, куда прибыл 5 июня 1933 года. Пароход «Лена» переименовали 19 июня 1933 года. Он получил новое название – «Челюскин» в честь русского мореплавателя и исследователя севера С.И. Челюскина.

В ведомости погибших судов регистра Ллойда «Челюскин» с регистрационным номером 39034 занесен с указанием следующей причины гибели: «Разрушен льдами на северном побережье Сибири» 13 февраля 1934 года.

После первого плавания в Ленинград и обратно на верфи в Копенгагене были устранены недостатки, замеченные советской стороной.

Таким образом, безусловно ошибочным является утверждение многих, в том числе и участников экспедиции, что корабль представлял собой обычный грузопассажирский пароход, не предназначенный для проходки в ледовой обстановке. Можно однозначно утверждать, что эта часть рассказа Э. Белимова, якобы документально подтвержденная секретным архивом «Секретная папка ЦК КПСС», является вымыслом.

По версии Белимова большая группа радиолюбителей-коротковолновиков была на «Пижме» и им была отведена существенная роль. Начало 1930-х годов было временем широкого увлечения коротковолновой связью.

Ссылки на наличие сигналов бедствия от коротковолновиков, не принадлежавших «Челюскину», были приведены журналистами от третьих лиц уже после публикации версии «Пижмы». Известный коротковолновик Георгий Члиянц провел поиск коротковолновика по фамилии Закс, приведенной в так называемой «израильской» версии как главного героя версии. Личного позывного на эту фамилию зарегистрировано не было.

По совету одной из участниц поиска Екатерины Коломиец, предполагавшей наличие своего родственника-церковнослужителя на «Пижме», мы связались в США с представителями Русской православной церкви за рубежом (РПЦЗ). Нам не удалось получить дополнительной информации. Аналогичный запрос был сделан нашей корреспонденткой в кругах Московского патриархата, также окончившийся нулевым результатом.

В современных условиях большей открытости была сделана попытка проверить, не было ли в семьях участников экспедиции предположений о наличии в зоне дрейфа «Челюскина» какого-либо корабля или баржи с заключенными. В семьях О. Ю. Шмидта и Э. Т. Кренкеля однозначно ответили, что никогда такой версии не возникало. Не было корабля с заключенными в составе экспедиции «Челюскина».

Специально спроектированный, усиленный для плавания во льдах грузопассажирский корабль «Челюскин» под руководством смелых людей попытался решить задачу прокладки Северного морского пути для кораблей не ледокольного типа. Риск такой проходки без сопровождения ледоколами оказался столь серьезным, что новых попыток больше не делалось.

Трудности были в другом: бензочасов нет, а под рукой… 17 баков с топливом. В ногах 30-минутный топливный расходный бачок. Когда горючее в нем кончится, надо переключиться на другой. Ошибиться нельзя. Это держало в напряжении все время.

Летим. Марина открывает астролюк для наблюдений за звездами. Вижу, как из ее кабины воздушным потоком мгновенно выдуло роскошные карты, которые нам вручили перед вылетом.

Пишу записку: «Полина, не беспокойся! Меня с курса не собьешь – буду лететь по компасу! Займись Мариной, потому что на высоте 5000 метров она скоро превратится в сосульку. Наблюдать ей там нечего, а вот замерзнет по-настоящему!»

Сплошная облачность – земли не видно. Наконец неожиданно оборвались облака: как на ладони Охотское море, видны острова в Тугурском проливе. Разворачиваюсь к югу, но землю вновь затягивают облака. Позади – 26 часов 29 минут полета, более 20 часов вслепую.

Тут загорелась красная лампочка – кончилось топливо. Проверяю все баки – пусто. Придется совершать вынужденную посадку.

«Марина, прыгай!» – кричу я. Но она не хочет покидать самолет.

Завыла сирена – через 30 минут заглохнет мотор. Планировать на таком тяжелом самолете трудно – может сразу спикировать.

«Прыгай!» – приказываю я Марине. Но пока мы спорили, нас пронесло мимо выбранной площадки. Марина прыгнула в тайгу, а Полина отказывается: «Я сижу на хвосте, он всегда остается цел, тайги же я боюсь!» «Тогда проследи, где приземлится Марина!» А сама рассчитываю посадку на болоте, которое маячит впереди. Это было заросшее озеро вблизи реки Амгунь.

Сели удачно, чуть-чуть лопасти винта погнули. Развернули аварийную радиостанцию. Оказалось, нам забыли положить сухие батареи, поэтому пришлось крутить «солдат-мотор» динамомашины. Нам дали позывные прошлого месяца, поэтому нас никто не слышал.

Полина, как умела, вызывала известные ей станции, но ответа не было (лучше всех «на ключе» морзянкой работала штурман, летчицы могли принимать морзянку лишь на слух. – Авт.).

Было совершенно очевидно, что самим нам отсюда не выбраться. Прошло несколько дней с разными происшествиями. Запас еды у нас на борту был, а вот Марина выпрыгнула с одной шоколадкой в кармане. Когда она наконец-то нас нашла, на нее страшно было смотреть…

Наконец над нами появился гидросамолет и сбросил код: как выложить полотнища, чтобы нас поняли – все ли живы, где искать пропавших, какая нужна помощь. Мы ответили: «Все у нас в порядке. Самолет сами поднять не можем, поэтому ждем помощи».

Свидетельствует командир гидросамолета Михаил Евгеньевич Сахаров, первым обнаруживший самолет «Родина» в тайге:

«Я получил от командира гидроотряда телеграмму с заданием принять участие в поисках машины „Родина“. В районе Амгуни – мари, то есть болота с кочками, по которым хотя и с трудом, но можно пройти. Для посадки самолета они подходят лучше – на них меньше воды. Мне невольно подумалось, что экипаж „Родины“ это учитывал и вел самолет ближе к Амгуни.

После двухчасового поиска заметил на болоте, среди разводий, пятно с непрерывно изменяющейся конфигурацией. Им оказался двухмоторный серебристого цвета самолет с крылом большого размаха. Рядом находилось два человека. Они встряхивали расправленными куполами парашюта, подавая сигналы, благодаря чему и удалось различить их на фоне разводий.

Согласно сброшенному мною коду сигналов, девчата выложили парашют слева от самолета, что означало, что нет штурмана Расковой.

Километрах в десяти от „Родины“ было озеро, на которое можно было сесть, но через тайгу и болото мы не добрались бы до цели. Пошли в Комсомольск-на-Амуре.

Скоро я стал очевидцем страшной катастрофы в воздухе, о которой до сей поры не могу вспоминать без содрогания.

Флаг-штурман ВВС Бряндинский и комдив Сорокин – один на бомбардировщике ТБ-3, другой на „Дугласе“ взлетели на поиск „Родины“. Вслед за ними вылетел и я на своем МП-6. С высоты я увидел на юго-востоке ТБ-3 Сорокина и „Дуглас“ ДС-3 Бряндинского – оба зеленого цвета, плохо различимые на фоне осеннего леса. „Дуглас“, явно поглощенный поиском, крылом ударил по хвосту ТБ-3, перешел в глубокую неуправляемую спираль и, упав, взорвался. ТБ-3 с разрушившимся хвостом пошел вверх, стал вертикально, перевернулся на спину и перешел в отрицательное пикирование. На „Дугласе“ погибли все. На ТБ-3 погибли комбриг и все остальные.

Самое трагическое в этой эпопее то, что этот полет ТБ-3 и „Дугласа“ не был вызван необходимостью. Более того, особой телеграммой из Москвы Сорокину категорически запрещалось вылетать к месту посадки „Родины“, он должен был руководить полетами из штаба, а Бряндинскому надлежало встречать летчиц в Хабаровске.

Но „коронным номером“ неразберихи был „самостийный“ полет и посадка учебного У-2 Комсомольского авиазавода, ухитрившегося сесть на болотный „пятачок“ рядом с „Родиной“ с цветами и шампанским! Его потом, зимой, эвакуировали вместе с „Родиной“…

Гризодубова и Осипенко видели столкновение самолетов в воздухе и их гибель. Из полотнищ разорванного парашюта они выложили сигнал „ТБ-3 SOS“ и стрелу, указывающую направление к месту катастрофы. Эти знаки я видел хорошо. Подошедший к месту посадки „Родины“ второй ТБ-3 направился туда, куда указывали полотнища, потом вернулся и сбросил двух парашютистов…»

Но как положительно отчитаться о перелете при таком количестве трупов? Член Военного совета И. Литвиненко приказал летчику заводского гидросамолета П. Генаеву произвести посадку на реку Амгури вблизи катастрофы «Дугласа» и ТБ-3 и забрать тела только комбрига Сорокина и Бряндинского, а об остальных «забыть».

Найденные останки остальных погибших захоронили лишь в 1969 году и поставили обелиск.

…Наконец спасенных летчиц 12 октября вместе со страшно исхудавшей после блужданий по тайге, но счастливой Расковой доставили в Комсомольск.

Только 17 октября разукрашенный яркими полотнищами и портретом товарища Сталина поезд прибыл в Москву.

В Кремле, в Грановитой палате, на банкете экипаж «Родины» сидел за правительственным столом. Летчицы украдкой вглядывались в лицо Сталина. Запомнилось выступление В. П. Чкалова. Налегая на «о», как истинный волжанин, он, пользуясь моментом, просил Сталина об организации рекордного полета на дальность вокруг земного шара. Вождь внимал благосклонно и вдруг, поблескивая черными зрачками, громко возвестил:

– Есть мнение дать слово и дальневосточному летчику Сахарову!

Летчицы обомлели и потупились. Сахаров говорил умно и коротко, стоя у микрофона рядом со Сталиным, надолго запомнив его рябое лицо и сильный, характерный грузинский акцент. Сталину выступление летчика понравилось, и он первый потянулся к нему своей небольшой рюмочкой, чтобы легонько чокнуться.

Вскоре Сахарова перевели в Москву пилотом в управление Международных воздушных линий, которым стала руководить Валентина Гризодубова.

С началом войны он летал на Ли-2 за линию фронта со спецзаданиями. Гризодубова летала наравне с другими, поражая и бывалых летчиков удивительной смелостью.

В один из вылетов Сахарова сбили и он попал в плен. Был в лагерях для военнопленных. Шесть раз бежал – и все неудачно…

Думал ли он, что когда-нибудь ему придется рассказывать о Сталине и о том банкете в Кремле, сидя на деревянных нарах, друзьям по несчастью, но уже в лагерях НКВД, после войны?

Но Гризодубова умела быть благодарной. Она разыскала Сахарова и вызволила на волю, как, впрочем, и тех пилотов, которые бежали из немецкого плена и попали к партизанам, и которых еще во время войны вывезла на Большую землю.

Со временем удалось узнать и о судьбе исторического самолета «Родина». Еще тогда, в 1938 году, дальневосточные летчики доставили на реку Амгунь бригаду бортмехаников. С началом морозов они от местечка Каменка пешком через тайгу добрались до самолета «Родина».

Впоследствии «Родина» еще долго успешно летала на трассах Аэрофлота. На аэродромах ее многие узнавали, тепло приветствовали как старую знакомую.

Затем она получила «прописку» на Ходынке при заводе. В 1943 году ее разобрали…

По материалам Л. Вяткина

Лев Троцкий приводит иную интерпретацию причины самоубийства Надежды Аллилуевой: «9 ноября 1932 года Аллилуева внезапно скончалась. Ей было всего 30 лет. На вечере у Ворошилова в присутствии всех вельмож она позволила себе критическое замечание по поводу крестьянской политики, приведшей к голоду в деревне. Сталин громогласно ответил ей самой грубой бранью, которая существует на русском языке. Кремлевская прислуга обратила внимание на возбужденное состояние Аллилуевой, когда она возвращалась к себе в квартиру. Через некоторое время из ее комнаты раздался выстрел».

Третью версию причины самоубийства Надежды Аллилуевой находим в мемуарах Никиты Хрущева: «Я видел жену Сталина незадолго до ее смерти в 1932 году. Это было, по-моему, на праздновании годовщины Октябрьской революции.

‹…› На следующий день Лазарь Каганович, один из приближенных Сталина, собрал секретарей партии и объявил, что Надежда Сергеевна скоропостижно скончалась. Через день или два Каганович снова собрал тех же людей и заявил:

– Я говорю по поручению Сталина. Он попросил собрать вас и сообщить, что произошло на самом деле. Это не была естественная смерть. Она покончила жизнь самоубийством.

Он не сообщил никаких подробностей, а мы не задавали никаких вопросов.

Мы похоронили Аллилуеву. Сталин выглядел опечаленным, стоя у ее могилы.

После смерти Сталина я узнал историю смерти Аллилуевой. Конечно, эта история никак документально не подтверждена. Власик, начальник охраны Сталина, рассказал, что после парада все отправились обедать к военному комиссару Клименту Ворошилову на его большую квартиру. Командующий парадом и некоторые члены Политбюро отправились туда прямо с Красной площади. Наконец все разошлись. Ушел и Сталин. Но он не пошел домой. Надежда Сергеевна начала беспокоиться. Она стала искать его, звонить на одну из дач. И спросила дежурного офицера, нет ли там Сталина.

– Да, – ответил он, – товарищ Сталин здесь.

Он сказал, что с ним женщина, назвал ее имя. Это была жена одного военного, Гусева, который тоже был на том обеде. И Сталин спал с ней на этой даче, а Аллилуева узнала об этом от дежурного офицера.

Утром – когда, точно не знаю – Сталин пришел домой, но Надежды Сергеевны уже не было в живых. Она не оставила никакой записки, а если записка и была, нам никогда об этом не говорили.

Потом пошли слухи, что, возможно, Сталин убил ее. Эта версия не очень ясна, первая кажется более правдоподобной. В конце концов, Власик ведь был его охранником».

Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и вероятность убийства Аллилуевой. Во всяком случае, в этом были убеждены многие современники.

Несмотря на подобные свидетельства, серьезные историки придерживаются версии самоубийства. Очевидных поводов для уничтожения жены у Сталина не было, да и маловероятно, что он выбрал бы для такого «акта» дни главного революционного праздника. Учтем и то, что самоубийство (подлинное или мнимое) неизбежно бросало тень на самого Сталина. Задумай вождь убийство, наверное, он подобрал бы более «естественный» вариант смерти.

В ноябре 1938 года сразу несколько изданий и Детгиз анонсировали повесть Гайдара «Судьба барабанщика», «Пионерская правда» напечатала начало, но «продолжения» не последовало, а «Пионер» вышел с задержкой, так как журнал переверстывали, срочно избавляясь от гайдаровского текста. Очень скользкой оказалась тема безвинно арестованного героя Гражданской войны. Летом 1939 года «Судьба барабанщика» все-таки была издана отдельной книгой. Вероятно, в результате некоторого изменения обстановки в стране. За это время на XVIII съезде Сталин сказал о «серьезных ошибках» НКВД, был арестован «кровавый карлик» Ежов и все его заместители, семь тысяч работников НКВД и прокуратуры уволены из органов за перегибы, реабилитировано 327 тысяч человек.

В отличие от «Судьбы барабанщика» новая повесть Гайдара «Тимур и его команда», казалось бы, не должна была вызвать вопросов. Шла советско-финская война, сознательные пионеры помогают семьям воюющих бойцов и командиров Красной армии, чем не идеологически выдержанное военно-патриотическое воспитание? На самом деле нюанс был. Какая-то конспиративная организация, никем не организованная, хотя есть пионерское движение.

Но через некоторое время публикацию «Тимура» все-таки разрешили. Повесть вышла практически одновременно с премьерой фильма, поскольку сначала Гайдар написал сценарий.

Эта главная книга Гайдара появилась почти случайно. Друзья Гайдара, Лев Кассиль и Константин Паустовский, попросили режиссера А. Разумного помочь бездомному и бедствующему писателю, дать хоть какую-то работу. Разумный устроил Гайдара редактором в свою съемочную группу, они подружились, и Гайдар даже одно время жил в доме режиссера.

Разумный вместе с Яковом Протазановым снимал в это время фильм «Личное дело» по запискам ленинградского учителя В. Поташова о мальчике, который украл микроскоп в школе. Гайдар с отвращением писал диалоги к чужому «скверному сценарию». Но ему очень понравилась киноэкспедиция, съемочная группа, дети – исполнители главных ролей, и он предложил Разумному этим же составом, с теми же ребятами снять другой фильм, по его сценарию.

Разумному разрешили снимать фильм, не утверждая сценарий в высоких инстанциях, поэтому по ходу работы менялись сюжетные линии, появлялись новые герои и эпизоды.

Гайдар, вероятно, основывался на опыте своего военного детства. В первый раз он сбежал из дома на фронт в десять лет. В письмах воевавшему отцу писал о том, как маленькие гимназисты помогают семьям фронтовиков-героев. Прототипами тимуровцев были скауты Первой мировой войны, они на домах погибших георгиевских кавалеров рисовали свою эмблему – знак того, что семья погибшего находится под их покровительством. Во время съемок фильма Гайдар и переделал сценарий в повесть.

Гайдар был человеком трагической судьбы. Исковерканное Гражданской войной, насквозь милитаризованное сознание, казалось бы, должно было обязательно изуродовать его творчество. Но в итоге рождались пронзительно светлые книги о дружбе, о чести и долге, о товариществе и высокой романтике. Вряд ли есть какое-нибудь другое художественное произведение, побудившее в массовом порядке маленьких граждан нашей страны делать добрые дела. Это потом тимуровское движение (Гайдар это слово не любил, предпочитал говорить «игра») обюрократили, выхолостили и заорганизовали.

По материалам В. Глущенко, С. Комарицына

Например, на вечеринке сотрудников УНКВД, проходившей за городом на квартире у землячки Волковой, она якобы узнает не только о нависшей над Кировым опасности, но и о контрреволюционной организации числом в 700 человек, готовящей восстание против большевиков. В этой же компании на вечеринке она сближается с будущим убийцей, носившем якобы несколько фамилий: Дубинский-Николаев Семен Леонидович, он же Садиков Леонид Васильевич. Человек этот, по словам Марии, располагает немалыми деньгами, шикует в злачных местах и разъезжает на «линкольне».

Затем Волкова знакомится еще с двумя заговорщиками – И. Котолыновым и Н. Шатским, от которых она якобы узнает о часе «икс», когда одновременно в Москве и Ленинграде будет покончено с Кировым, Молотовым, Ворошиловым. Как следовало ожидать, активность Марии явно обеспокоила «отцов» ленинградского подразделения НКВД. Ее вызывает оперуполномоченный Особого отдела Г. Петров и предлагает забыть обо всем, что она «знает». Мария заупрямилась. Тогда ей доставили несколько минут дискомфорта – слегка перепарили в баньке и воткнули несколько раскаленных игл под ногти. Взяв подписку о невыезде, провокаторшу отпустили восвояси.

Она продолжала «разоблачения». Согласно доносу, Николаев везет ее в Лигово, окрестности Ленинграда, в особняк одного из членов ЦК партии, и там Мария будто видит злейших врагов советской власти – Зиновьева, Каменева, Евдокимова, которые прибыли в Ленинград для контроля за… разгрузкой немецкой подлодки, доставившей террористам оружие, гранаты. Одну из гранат как доказательство осведомительница доставила своему прямому начальнику Соколову. Позднее, правда, выяснилось, что граната была из арсенала ЧК.

Следующая фальсификация Марии касалась поведанного ей Николаевым оперативного плана убийства Кирова непосредственно в здании Смольного. Наша праведница, не медля, 28 октября, с главпочтамта направляет два аналогичных письма с предупреждением: одно – Кирову на дом, другое – в Москву, в ЦК партии.

Волкова исходила из того, что ее послания по адресу не дойдут, а окажутся у хозяев невской Лубянки. Так и случилось. Терпению чекистов пришел конец. Ярославскую воительницу вновь призывают к оперативнику Петрову. На допросе она держится мужественно, от своей миссии не отказывается. Тогда ее изолировали, отправив в психотделение Обуховской больницы, где она и находилась в здравом уме до приглашения к Сталину.

Из больницы Волкова умудряется послать записку о готовящемся покушении секретарю Леноблисполкома Ильину, и тот готовился доложить об этом руководству. 1 декабря, когда в Смольном раздались выстрелы, он был в своем рабочем кабинете. Ильин помчался на третий этаж и увидел там на полу Кирова. А рядом – убийца, уткнувшийся лицом вниз, и мертвый охранник Сергея Мироновича. Версию гибели Кирова сформулировали такой, какой она была выгодна вождю.

Между тем московская комиссия в присутствии Волковой живо раскрутила дело с письмами, отправленными ею 28 октября с главпочтамта. Свою роль Волкова исполнила добросовестно. Те, кто «скрыл» от Сталина ее информацию о готовящемся покушении, были сурово наказаны. В частности, руководители ленинградского УНКВД Медведь и Запорожец были отправлены на работу на Дальний Восток, а в 1937 году – расстреляны.

Власти обласкали Марию. Ее направили на лечение в обкомовскую больницу, затем в элитный санаторий. Дали квартиру.

Еще раз Волкова напомнила о себе, когда Хрущев вознамерился разобраться в обстоятельствах гибели Кирова. Волкова передала в ЦК КПСС письмо с выражением готовности помочь партии. Летом 1956 года с ней подолгу беседуют в КГБ. Итог этих «посиделок» изложил в записке в ЦК председатель КГБ И. Серов.

«Установлено, – говорится в записке, – что показания, которые она давала в 1934 году, никакого отношения к убийству Кирова не имеют… Уличенная во лжи, гр. Волкова призналась, что настоящего убийцу С. М. Кирова – Николаева, а также Котолынова она ранее никогда не знала, а эти фамилии и их фотографии ей были показаны Ежовым и другими работниками НКВД СССР». Умерла Мария Волкова в 1960-х годах.

А между тем были и другие версии, о которых молчала официальная советская пропаганда. Одна, имевшая (и имеющая до сих пор) хождение в среде самих авиаторов, что опытнейший пилот Н. Благин, начавший летать еще в 1920 году и прошедший путь от курсанта теоретических курсов авиации при дивизионе воздушных кораблей «Илья Муромец» до ведущего летчика-испытателя новых туполевских машин, не мог не отдавать себе отчета, сколь опасны воздушные трюки небольшого И-15 в непосредственной близости от гиганта АНТ-20. И если он все же предпринял попытку сделать «мертвую петлю» вокруг крыла «Максима Горького», то сделал это не из страсти к лихачеству, а потому, что заранее получил прямое указание «для большего эффекта» продемонстрировать в воздухе такую вот «фигуру высшего пилотажа»…

Существует, наконец, и еще одна, третья версия причин гибели «Максима Горького». В ряде выходивших в 1930-е годы за кордоном газет утверждалось, будто происшедшая в небе под Москвой трагедия связана вовсе не с воздушным лихачеством или ошибкой пилота, а является… заранее спланированным террористическим актом.

Французская газета «Сервис-Мондьяль», например, сообщала в этой связи, что по слухам, циркулировавшим в 1935 году в Москве, в праздничном показательном полете АНТ-20 намеревались принять участие Сталин в компании Молотова, Кагановича, Орджоникидзе и других высокопоставленных лиц Советов. И тут же со ссылкой на эмигрантские источники публиковала «предсмертное послание-завещание» Николая Благина. «Братья и сестры, вы живете в стране, зараженной коммунистической чумой, где господствует красный кровавый империализм, – якобы писал летчик. – Именем ВКП прикрываются бандиты, убийцы, бродяги, идиоты, сумасшедшие, кретины и дегенераты. И вы должны нести этот тяжелый крест. В то время как у нас отбирали последние средства в виде принудительных займов и т. п., бандиты-коммунисты организовывали крупные попойки, танцевальные вечера и дикие оргии с проститутками и разбазаривали народные миллионы…» Благин объявлял, что он принял решение «протаранить самолет имени негодяя Максима Горького…».

Страшная, дикая версия, в которую трудно поверить: ведь даже если допустить, что Н. Благин, выходец из дворянской семьи, сын царского полковника, был и впрямь враждебен режиму, вполне очевидно, что он знал, не мог не знать – на борту «Максима Горького» находятся не Сталин и К°, а лишь летчики и авиастроители, т. е. его, Благина, коллеги и товарищи.

Быть может, ответ на вопрос, что же случилось на самом деле, будет найден, когда полностью откроются наконец стальные сейфы секретных партийных и чекистских архивов. А пока тайна гибели «Максима Горького» остается нераскрытой…

(По материалам Ю. Корнилова)

Советское правительство организовало поиски пропавшего самолета. Всего в них участвовало 24 аэроплана. 15 августа вышло постановление Правительственной комиссии по дальним перелетам. Оно гласило: «Обсудив положение, правительственная комиссия приняла ряд мер для немедленного оказания помощи. По восточному сектору, со стороны Чукотского полуострова приняты следующие меры:

1. Ледоколу „Красин“, находящемуся у берегов Чукотского моря, дано приказание немедленно направиться к мысу Шмидта, где находится авиабаза Главсевморпути, взять на борт три самолета с экипажами и горючим, направиться в район мыса Барроу на Аляске, оттуда на север, насколько позволяют льды, где и служить базой.

2. Пароходу „Микоян“, находящемуся в Беринговом море, приказано с полным грузом угля направиться к „Красину“.

3. Двухмоторный самолет „СССР Н-2“ летчика Задкова, находящийся в бухте Нагаево, получил приказание немедленно направиться в Уэллен и оттуда к месту нахождения „Красина“».

Но, к сожалению, три советских самолета, присланные на Аляску, оказались совершенно бесполезными.

В числе других на поиски экипажа Леваневского в западном секторе Арктики отправили два отряда тяжелых бомбардировщиков ТБ-3.

Руководил экспедицией Марк Иванович Шевелев, впоследствии начальник Управления полярной авиации Министерства гражданской авиации СССР, Герой Советского Союза.

Первым отрядом и его первым самолетом командовал Михаил Васильевич Водопьянов. Отряд прибыл к месту основного базирования на остров Рудольфа ровно через месяц (!) после трагедии. Вскоре отряд отозвали в Москву.

Второй отряд самолетов ТБ-3 возглавлял Борис Григорьевич Чухновский. Специально подготовленный, он вылетел из Москвы 6 октября и… пропал! Из-за скверной погоды отряд долетел не до острова Рудольфа, а до бухты Тихой.

Время было окончательно упущено, и полеты пришлось прекратить до весны следующего года.

Только в начале весны 1938 года поиски, но уже не экипажа, а обломков самолета Леваневского, продолжились. В последних числах марта Яков Мошковский совершил на самолете «СССР Н-212» полет на север по нулевому меридиану, немного не дотянув до 86-й параллели. 4 апреля он вылетел во второй раз и в 7 часов 20 минут в условиях отличной видимости прошел над Северным полюсом. Им на лед был сброшен заранее приготовленный вымпел СССР со специальным пакетом, в котором находилась залитая сургучом бутылка с запиской. В записке были указаны дата, состав экипажа и цель полета. Это наводит на грустную мысль о том, что Мошковский вместо поиска пропавшего самолета занялся личным покорением Северного полюса. Пренебрежительное отношение к судьбам коллег и товарищей ему отозвалось позднее.

Кроме ТБ-3, на Землю Франца-Иосифа еще осенью на пароходе были доставлены два биплана П-5. Во время поисков самолета Леваневского летчики Бицкий и Котов выполнили на них по два полета на север. С точки зрения основной задачи – поиска пропавшего экипажа самолета «СССР Н-209», – эти полеты были абсолютно бессмысленными и носили чисто формальный характер.

Поисково-спасательная операция дорого обошлась нашей стране. Кроме бесполезной траты огромных средств она принесла и новые человеческие жертвы. После потери самолета летчика Задкова на Аляске Чухновский разбивает свой ТБ-3 при посадке на острове Рудольфа. Затем Бабушкин терпит аварию на таком же самолете на острове Гукера и получает перелом обеих ног. Когда же в мае 1938 года поступает распоряжение поиски прекратить и возвращаться в Москву, происходит настоящая катастрофа.

При взлете с аэродрома близ Архангельска 19 мая 1938 года разбился самолет «СССР Н-212». Печальный итог: погибло четыре человека, потеряно три самолета из четырех, хотя во время этих «грандиозных» поисков было выполнено всего три вылета, которые заведомо не могли дать никаких результатов.

Бомбардировщик ДБ-А (Дальний Бомбардировщик – Академия) был спроектирован конструкторской группой Военно-воздушной академии имени профессора Жуковского под руководством Виктора Федоровича Болховитинова.

По результатам испытаний самолет и получил удовлетворительную оценку, но среди замеченных недостатков были выделены главные:

– вибрация хвостовой части фюзеляжа и оперения;

– прочность крыла не обеспечивала возможность полета в перегрузочном варианте (с полетным весом до 28 000 килограммов);

– недостаточная устойчивость в управлении.

«В истории авиации еще не было случаев, чтобы одна страна в короткий срок подготовила и снарядила три дальних беспосадочных перелета, – писал Леваневский перед стартом самолета „СССР Н-209“, – 1937 год войдет в историю мировой авиации яркой, никогда не забываемой страницей». Кроме того, его перелет должен был стать подарком авиаторов 20-летию Октябрьской революции и первым выборам в Верховный Совет СССР.

Не следует сбрасывать со счетов и скоропалительную и явно непродуманную подготовку к перелету. Ведь окончательное решение о перелете на ДБ-А было принято только 25 мая 1937 года. Леваневский, отправляясь в перелет, отлично представлял, на какой риск он идет, в какую авантюру ввязывается. Но обратного пути не было, уж слишком тесно личные амбиции переплелись с государственными интересами, престижем СССР, зачастую оплаченным бесценными человеческими жизнями.

(По материалам Д. Преображенского)

Два из них практически уперлись в крылья, а третий встал под винт. Из одного автомобиля вышел начальник личной охраны Сталина. Он сказал Чкалову: «Иосиф Виссарионович предупреждает вас, что самолет неисправен, а поэтому прошу вас развернуться назад и рулить на заводские стоянки. В воздух подняться мы вам не дадим!»

В задании на первый вылет И-180 12 декабря сообщается о том, что «при пробной предполетной пробежке сломалась тяга нормального газа». Однако в акте правительственной комиссии 1938 года на этот счет имеется такая фраза: «Самолет был выпущен в полет 15 декабря с рядом не устраненных дефектов, вследствие которых союзным правительством был запрещен полет именно на этом самолете 12 декабря».

Полетное задание на первый полет И-180 15 декабря содержало два пункта: «Пробный полет по кругу. Шасси не убирать». А чтобы наверняка выполнить распоряжение конструктора, шасси самолета были намертво законтрены – убрать их было невозможно.

15 декабря установилась ясная погода. Светило солнце, а температура упала до -27 градусов по Цельсию. Самолет Поликарпова при подготовке к первому полету находился на стоянке у ангара, где на него устанавливались контрольные приборы, некоторые агрегаты.

Чкалов поинтересовался, сколько времени потребуется на установку жалюзи. Ответ был неопределенным: часа два-три, может, больше. Валерий Павлович решил не подводить конструктора и рабочих и лететь без жалюзи. Поднявшись в воздух, Чкалов совершил полет «по коробочке» (по кругу), затем пошел на второй круг на большой высоте – 2000–2500 метров вместо положенных 600 – и на большом удалении от аэродрома. Выполнив круг, стал снижаться, сбавив газ. В это время заглох мотор. Аэродром был еще далеко. Чкалов увидел слева скопище высоких антенн радиостанции… Если бы шасси убирались и самолет меньше терял бы скорость, то не пришлось бы волноваться Чкалову, что он заденет ими крышу жилого барака. Чкалов понимал, что в бараке могут быть люди, поэтому в самый последний момент и свернул в сторону. Самолет с выключенным мотором врезался центропланом – местом соединения крыла с фюзеляжем – в металлическую высоковольтную опору…

От удара Чкалова выбросило из самолета вместе со штурвалом, за который он продолжал держаться, в полусогнутом положении. Упав на землю, он ударился головой о двутавровую балку и перебил себе мозжечок.

Валерий Павлович после падения жил еще два часа, и последними его словами были: «В случившемся прошу никого не винить, виноват я сам»… 17 декабря 1938 года конструктор И-180 Н. Поликарпов не сумел толково ответить членам правительственной комиссии на весьма простой вопрос: «Почему и зачем законтрили рычаг уборки шасси, да так, что даже в чрезвычайно опасных обстоятельствах испытатель не мог использовать весьма эффективную возможность уменьшить лобовое сопротивление самолета и увеличить его подъемную силу?» Объяснения Поликарпова свелись к следующему: «Вы же знаете Валерия Павловича. Он мог бы вздумать определить скоростные характеристики И-180. Но мы считали, что не следует усложнять испытателю первый полет».

Имеется и еще один документ – дефектная ведомость, в которой описываются 32 выявленных предполетных дефекта самолета И-180. Решения по ним практически совпадают – исправить только после полета, который состоится 15 декабря.

Все в один голос указывают, что причиной катастрофы вполне могло быть то, что мотор переохладился из-за большей, чем было предусмотрено в задании, высоты полета. Хотя Валерий Чкалов относился к испытаниям всегда с большой серьезностью, явно было нарушение полетного задания. Почему же летчик все-таки пошел на это? Можно предположить следующее. Сделав положенный круг «по коробочке», Чкалов успокоился, увидев, что машина его не подводит. Обрадованный этим, Чкалов и пошел на второй круг на большой высоте, хотя, конечно же, понимал, что нарушает этим полетное задание. Но он до конца верил в самолет, как и в его главного конструктора.

О личной неприязни Берии к Серго свидетельствует и тот факт, что после смерти последнего была учинена расправа над многими его родственниками. Но вряд ли только интриги Берии привели к гибели несгибаемого партийца Орджоникидзе. Микоян вспоминал, что незадолго до смерти Орджоникидзе заявил: «Не могу дальше жить, бороться со Сталиным невозможно, а терпеть то, что он делает, нет сил». И далее: «Сталин мне не верит; кадры, которые я подбирал, почти все уничтожены».

Сам Сталин заявил, что Орджоникидзе как будто «страдал такой болезнью: привяжется к кому-нибудь, объявит людей лично ему преданными и носится с ними…». После этого товарищ Сталин перечислил несколько фамилий соратников Орджоникидзе по работе в Закавказье. Именно их Орджоникидзе пытался защитить от ложных наветов и злобных преследований.

Орджоникидзе действительно в последние месяцы до гибели во многих выступлениях подчеркивал замечательные качества своих подчиненных и сотрудников, отмечая их верность и преданность советской власти и опровергая всякие подозрения в саботаже. Заранее все предусмотрев, Сталин в 1937 году вынес на повестку дня пленума ЦК доклад о вредительстве в тяжелой промышленности. Орджоникидзе предоставил ему проект резолюции по данному докладу. Генсек буквально испещрил работу множественными замечаниями и пометками.

Орджоникидзе всерьез готовился к предстоящему пленуму и понимал, насколько важная предстоит схватка.

17 февраля, с трех часов дня Орджоникидзе присутствовал на заседании политбюро. Здесь обсуждались проекты резолюций предстоящего пленума ЦК. В это же время в его квартире был произведен обыск. Едва Орджоникидзе узнал об этом, он тут же позвонил Сталину и, вероятно, в резких выражениях выразил свое возмущение. Генсек же уклончиво ответил: «Это такой орган, что и у меня может сделать обыск. Ничего особенного…»

На следующий день состоялась личная встреча Сталина с Орджоникидзе. Затем Серго, вернувшись домой, еще раз переговорил с Иосифом Виссарионовичем по телефону, и, по свидетельству очевидцев, разговор был «безудержно гневный, со взаимными оскорблениями, русской и грузинской бранью».

В это время Гинзбург, сотрудник из наркомата, так и не дождавшись Орджоникидзе на его даче, приехал в наркомат и уже оттуда вместе с другими руководителями НКТП отправился на квартиру к Орджоникидзе, где уже находились Сталин и другие члены политбюро. Орджоникидзе был мертв, а стоявший в изголовье его постели Иосиф Виссарионович, грозно окинув взглядом всех собравшихся, отчетливо произнес: «Серго с больным сердцем работал на износ, и сердце не выдержало». Спустя несколько лет, уже после смерти Сталина, жена Орджоникидзе, Зинаида Гавриловна, рассказывала, как генсек, покидая квартиру покойного, грубо предупредил ее: «Никому ни слова о подробностях смерти Серго, ничего, кроме официального сообщения, ты ведь меня знаешь».

Смерть Орджоникидзе по времени следовала за завершением процесса о «троцкистском центре» и ненамного предшествовала февральско-мартовскому пленуму 1937 года. Причем пленум был перенесен на три дня позже намеченного срока в связи с похоронами Орджоникидзе.

В эти дни появились слухи о том, что смерть одного из кремлевских вождей была вызвана его потрясением из-за «предательства» Пятакова и прочих «троцкистов».

Версия о роковой роли «троцкистов» в судьбе Орджоникидзе утвердилась и прозвучала позже в статье об этом видном партийном деятеле в Большой советской энциклопедии: «Троцкистско-бухаринские выродки фашизма ненавидели Орджоникидзе лютой ненавистью. Они хотели убить Орджоникидзе. Это не удалось фашистским агентам. Но вредительская работа, чудовищное предательство презренных право-троцкистских наймитов японо-германского фашизма во многом ускорили смерть Орджоникидзе».

Многие из числа близких утверждали, что Орджоникидзе накануне гибели был как всегда полон сил и энергии.

18 февраля, в первой половине дня, к Орджоникидзе на квартиру пожаловал некий неизвестный Зинаиде Гавриловне человек. Он сказал, что должен передать лично в руки Орджоникидзе папку с документами политбюро.

Таинственный посетитель прошел в кабинет Орджоникидзе, а через несколько минут там раздался выстрел. Незадолго до прихода этого человека Орджоникидзе разговаривал по телефону со Сталиным.

О том, что Сталин и после смерти не простил Орджоникидзе, свидетельствуют немногие факты. Так, например, когда соратники Серго пытались добиться правительственного разрешения на установление ему памятника, то всякий раз наталкивались на немое несогласие. После войны Сталину предоставили на утверждение список видных партийных деятелей, в честь которых в Москве намечалось установить памятники. Генсек из всего списка вычеркнул только одну фамилию – Орджоникидзе.

Было ли это убийство, хитро спланированное Сталиным, или самоубийство, совершенное человеком, доведенным до крайнего отчаяния и желающим спасти не только свою честь, но и свою семью от расправы, – об этом остается только догадываться.

На начавшихся вскоре маневрах Киевского военного округа эскадрилья штурмовиков Р-1 в составе 19 самолетов неожиданно „на бреющем полете“ атаковала 44-ю Бессарабскую дивизию конного корпуса Криворучко, совершавшую переход по шоссе Киев – Житомир на стороне „синих“. ‹…›

На втором заходе штурмовики „отбомбились“, да еще облили конников какой-то подозрительно пахнувшей жидкостью и быстро скрылись. Конница Криворучко была рассеяна по лесам и болотам, и он собирал ее три дня. Наступление „синих“ на город Фастов было сорвано.

Тухачевский результатами киевских маневров был доволен и доверительно мне сообщил, что разрабатывает подробный план проведения новых больших учений с использованием массированных воздушных десантов. Действительно, такие учения были проведены, сохранились даже кадры кинохроники: невиданный по численности воздушный десант с самолетов ТБ-3.

Факт постройки у нас в стране подземного аэродрома в Люберцах в 1936 году почти не известен военным историкам. Неизвестными остались и те инженеры, которые приняли непосредственное участие в его постройке…

Однажды в Военное научное общество, в секцию авиации, в коей я был председателем, пришел скромный майор запаса 75-летний Самуил Аркадьевич Крылов, который поведал нам, что не только видел „секретный“ подземный аэродром в Люберцах, но и фотографировал его по заданию командования…

Мы попросили С. А. Крылова выступить на ближайшем заседании научного общества, что он и сделал с большой охотой. Его лекция была чрезвычайно интересной:

– В один из июльских дней 1936 года, будучи курсантом школы младших авиационных специалистов в Люберецком авиагарнизоне, я был внезапно вызван к начальнику школы, который поинтересовался моими познаниями в области фотографии, – начал не спеша Крылов. – Узнав, что я окончил курсы фотокорреспондентов, сказал, понизив голос, что мне будет поручено произвести ответственную фотосъемку. ‹…›

Сам начальник политотдела бригады комиссар Котов вручил мне фотоаппарат „Фотокор“ и 12 кассет с фотопластинками. Он объяснил мне, что завтра предстоит фотографировать высший комсостав при осмотре подземных ангаров, построенных по приказу Тухачевского.

‹…›Я спустился в ангар вместе со всеми. Внутри круглого, похожего на арену цирка котлована, стены и купол которого выложены, очевидно, из железобетонных блоков, на зацементированном полу было уложено два кольца рельсов, по которым могли перемещаться тележки на колесах. К каждой из трех тележек были прикреплены треугольные площадки, на которых стояло по одному самолету И-15 и И-16. Все вышли, и сразу раздался шум заработавшего авиационного мотора. Один из самолетов, вырулив из ангара, после короткого разбега взмыл вверх. Все с интересом наблюдали выполнение летчиком фигур высшего пилотажа.

У самого края молодого леса оказался вход в другой подземный ангар, отличный от предыдущего. Сам ангар, или „авиабункер“, имел вид широкой, длинной траншеи, углубленной всего на 1–1,5 метра. Стены, пол и потолок были укреплены бревнами, а пол, кроме того, досками. Там стоял новый скоростной бомбардировщик типа ДБ-3. Снаружи ангар был совершенно невидим, обложен проросшим дерном, а над верхним перекрытием рос густой кустарник. Такие ангары в случае войны обладают массой бесценных преимуществ, гарантирующих сохранность техники и людей даже при интенсивном налете авиации противника – неуязвимы для бомб и пуль.

В метрах двухстах по этому краю леса мы обнаружили еще один подземный ангар. Гораздо более широкие открытые ворота и сама траншея вместили четырехмоторный тяжелый бомбардировщик „ТБ-3“!

Все три подземных ангара были тщательно укрыты от наблюдений с воздуха и не имели никаких демаскирующих признаков. Они обнаруживались только с близкого расстояния и только после снятия маскировочной сети входных ворот ангара.

…С десяти негативов, оказавшихся наиболее качественными, сделал по три отпечатка, как мне было приказано, фотографии и негативы отдал начальнику политотдела.

Признаюсь сегодня, желая сохранить на всю жизнь память о встрече с „любимыми маршалами“ и высшим комсоставом армии, решил отпечатать себе несколько фотографий. Хранил их в личном чемоданчике, не предполагая о надвигающихся трагических событиях.

Вспомнил о них только когда июньским утром того же 1937 года нас собрали на митинг у штаба авиабригады. Начальник политотдела бригады, открыв митинг, зачитал сообщение из Наркомата обороны о раскрытии „антисоветско-троцкистской военной организации“, возглавляемой якобы „бывшим маршалом“ Тухачевским.

Расходились с митинга подавленными, не смея смотреть друг другу в глаза, ибо никто не верил в их „вражеские дела“.»

Поднявшиеся в воздух истребители тоже потеряли «невидимку». Они метались из стороны в сторону. Потом, получив с земли команду, свечой взмыли в небо и удалились от аэродрома, чтобы ненароком не пойти на таран с невидимым самолетом.

Потеряли опытный самолет и на земле. Люди ориентировались исключительно по звуку двигателя. Кинокамеры, фиксировавшие полет, также были слепы. Как выяснилось позже, пленка только запечатлела голубую синеву неба.

Покружив над лесом, моноплан совершил посадку. Присутствующие наблюдали, как невидимые шасси приминают траву. Когда начали падать обороты двигателя, самолет вдруг материализовался из воздуха…

То, что наши авиаконструкторы изобрели самолет-невидимку, больше похоже на вымысел. Однако достоверно известно, что работы по созданию визуально невидимого самолета велись в Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского под руководством профессора С. Козлова вплоть до 1936 года. Невидимым же летательный аппарат делало то, что обшивка самолета была блестящей и прозрачной. Ее изготавливали из оргстекла французского производства – родоида. В некоторых местах родоид был покрыт с внутренней стороны зеркальной амальгамой. Другие части «невидимки» окрашивались белой краской, смешанной с алюминиевой пудрой, и полировались. Все это и «растворяло» самолет в атмосфере.

Но почему же при таком успешном начале дальнейшие работы были прекращены? Если раньше визуальное наблюдение за воздушным пространством было одним из главных методов обнаружения противника, то сегодня эту роль выполняют радиолокационные устройства. Чисто технических причин свертывания проекта достаточно много, и, не вдаваясь в подробности, можно лишь констатировать, что, вероятно, все это и послужило причиной отказа от новых шагов по усовершенствованию самолета-невидимки.

Лечили и консультировали писателя 17 (!) самых известных врачей из Москвы и Ленинграда. Но больному становилось все хуже. «Правда» с 6 июня 1936 года начала публиковать бюллетени о здоровье Горького.

8 июня врачи признали его состояние критическим. И тут раздался звонок из Кремля. Сообщили, что в Горки едут Сталин, Молотов и Ворошилов. Черткова (она была акушеркой) на свой страх и риск ввела Алексею Максимовичу очень большую дозу камфары. Журналист Аркадий Ваксберг пишет в своей недавно вышедшей книге «Гибель Буревестника»: «Сталин ожидал увидеть если еще не труп, то уже умирающего, а увидел писателя, к которому явно вернулась жизнь». Горький не пожелал говорить о своей болезни – перевел разговор на «текущие дела»: об издании «Истории гражданской войны», «Истории двух пятилеток»… Сталин потребовал вина, и трое «вождей», выпив за здоровье «великого пролетарского писателя», отбыли в Москву.

К 16 июня наступило настолько очевидное улучшение, что врачи решили: кризис миновал. Но в ночь на 17-е вдруг, без всякого видимого повода, ситуация резко изменилась. Горький начал задыхаться, пульс делал невероятные скачки, температура то сильно поднималась, то внезапно падала, губы посинели…

В 11 часов 10 минут утра 18 июня наступила смерть. Тело Горького еще не успели вывезти из Горок, как Генрих Ягода лично опечатал все комнаты, бегло просмотрев бумаги писателя. Через два дня на Красной площади состоялись похороны Горького, урну с прахом замуровали в Кремлевской стене.

Всю жизнь его лечили от туберкулеза легких, но эта болезнь вообще не отмечена в заключении патологоанатома И. В. Давыдовского.

Подобную картину болезни, от которой умер писатель, могла вызвать сыворотка из смеси пневмококков и стафилококков.

Вспомним, еще в 1933–1934 годах Генрих Ягода, в прошлом фармацевт, организовал в недрах ОГПУ-НКВД секретную лабораторию по производству ядов, там велись эксперименты по сочетанию различных болезнетворных возбудителей для усиления «эффекта».

Алексей Максимович заболел, как уже говорилось, 1 июня, а «профессор-философ» Юдин, он же секретарь Союза писателей и негласный сотрудник НКВД, еще 31 мая говорил своим знакомым, что Горький смертельно болен и надежды на то, что он выживет, нет никакой.

В июне, в первые дни болезни Алексея Максимовича, в дом на Малой Никитской, а потом и в Горки (по кремлевской «вертушке») звонили неизвестные, справлялись – куда доставлять венки и посылать телеграммы соболезнования.

Вряд ли болезнь и смерть писателя были «организованы» Генрихом Ягодой по собственной инициативе. Значит, распоряжение убить Горького отдал сам Сталин. Но какую опасность представлял для него Горький в 1936 году?

«То, что он мог дать Сталину, он уже дал, – пишет А. Ваксберг. – Мертвый Горький автоматически превращался в союзника, за живого никто поручиться не мог. Его дружба с Бухариным была очевидной, дружба со Сталиным – воображаемой. Горького надо было скорее канонизировать, объявить лучшим сталинским другом, советским святым, и сделать это раньше, чем он мог что-нибудь натворить».

Аркадий Ваксберг излагает и другой, более конкретный мотив этого преступления. В 1935–1936 годах готовилась новая, «сталинская» конституция. Часть оппозиционно настроенной советской научной и творческой интеллигенции, и прежде всего Максим Горький, выдвинула идею создания так называемой «партии беспартийных», или «Союза интеллигентов», который мог бы выступить на выборах в советский парламент отдельным списком, а в дальнейшем «конструктивно помогать» правящей партии – ВКП(б).

Максим Горький стремился гуманизировать власть, пытался «перевоспитать» сначала Ленина, а затем Сталина. Ради этой иллюзорной цели он шел на многие жертвы, компромиссы, перешагивал через собственные нравственные принципы и в результате потерял свободу, а потом и жизнь.

Шла Первая мировая война, и Шаргея после краткосрочной школы прапорщиков отправили на Закавказский фронт.

К весне 1918 года старая русская армия распалась. Прапорщик Шаргей возвращался домой и где-то на Кубани нарвался на белогвардейский патруль. Его задержали и опять отправили в армию, на этот раз в Белую.

При первом же удобном случае Шаргей бежал. Ему удалось добраться до Киева, где хозяйничали деникинские войска. По объявленной мобилизации Александр снова попал в Белую армию, правда, вскоре ему опять удалось бежать.

В 1920 году жил в местечке Малая Виска. В любой момент его могли арестовать как бывшего белогвардейца. Родственники советовали Александру Игнатьевичу изменить имя и фамилию. В это время в Киеве умер от туберкулеза совершенно незнакомый ему человек – Георгий Васильевич Кондратюк. Друзья сумели достать метрическое свидетельство покойного и переслали его в Малую Виску. Шаргей исправил имя Георгий на Юрий и весной 1920 года превратился в Юрия Васильевича Кондратюка, родившегося в городе Луцке в 1900 году. Под этим новым именем Шаргей и вошел в историю мировой космонавтики.

У новоявленного Кондратюка уже лежал на столе труд с замечательным названием «Тем, кто будет читать, чтобы строить». Это был труд о космонавтике. В нем Юрий Кондратюк за десятилетия предугадал развитие мировой космонавтики. Он дал схему «челнока» – крылатого космического корабля, предсказал, что при первом полете на Луну экипаж будет состоять из трех человек, двое из них опустятся на лунную поверхность, а третий останется ждать в корабле на орбите Луны.

Однажды он решил покинуть Россию и нелегально перебраться через кордон в Германию. Его задержали на подходе к польской границе и этапом отправили назад.

О своих космических трудах Кондратюк никому не говорил, но теперь решил показать их ученым и отослал в Москву. Они попали к известному ученому-аэродинамику В. П. Ветчинкину, который рекомендовал опубликовать их.

Между тем техническая мысль Кондратюка не знала покоя. В Сибири и на Алтае по его проектам были построены огромные зернохранилища. Одно из них, получившее название «Мастодонт», было самым большим в мире деревянным сооружением.

В Новосибирске зимой 1929 года вышла в свет его книга «Завоевание межпланетных пространств». Книга была издана на средства автора тиражом две тысячи экземпляров. Именно из нее американцы и узнали, как надо лететь к Луне!

Но вскоре Юрий Васильевич был арестован как вредитель. Его приговорили к трем годам лагерей, лагерь заменили ссылкой и работой в проектно-конструкторском бюро ОГПУ

Находясь в заключении, Кондратюк узнал, что в Москве объявлен конкурс на лучший проект мощной ветроэлектрической станции. Инициатором конкурса был нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Юрий Васильевич за два месяца разработал проект. Он был одобрен. Его башню высотой 165 метров с двумя огромными пропеллерами планировалось построить в Крыму на горе Ай-Петри.

В один из приездов Кондратюка в Москву, в 1933 году, произошло важное событие: он встретился с С.П. Королевым – будущим главным конструктором космических кораблей.

Гигантская ветроэлектрическая станция фактически осталась на бумаге. Помешала ее сооружению смерть Орджоникидзе в феврале 1937 года. Война застала Кондратюка в Москве, где он вступил в народное ополчение.

Предполагают, что командир взвода связи Кондратюк погиб при обороне Москвы в феврале 1942 года, точнее сказать нельзя, так как похоронки не было, да и посылать её было некому.

13 июня 1987 года когда отмечалось 90-летие Кондратюка, был показан документальный фильм, снятый по сценарию лётчика-космонавта В. И. Севастьянова «Что в имени тебе моём?». Ю. В. Кондратюк открыто стал Александром Игнатьевичем Шаргеем. Так горькая судьба гения стала достоянием соотечественников. А потом пришла слава. Посмертная.

Рассказывает историк и журналист Сергей Турченко:

– Мы недавно беседовали с единственной прямой наследницей «красного маршала», его внучкой Ниной Степановной Тухачевской.

– У меня нет однозначного суждения о том, что произошло с дедом в 1937 году и в предшествующий период, – сказала она. – С одной стороны, как мне представляется, не все сведения по делу Тухачевского обнародованы, с другой – распространено слишком много версий, каждая из которых опирается и на факты, и на «утки».

Одна из них, кстати, впервые была сформулирована в западной прессе еще в 1937 году: заговор военных действительно существовал, но был направлен не против советской власти, а лично против Сталина.

Первое письменное заявление маршала после ареста датировано 26 мая 1937 года. Он писал народному комиссару внутренних дел Ежову: «Будучи арестован 22-го мая, прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26 мая, заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа. Основание заговора относится к 1932 году. Участие в нем принимали: Фельдман, Алафузов, Примаков, Путна и др., о чем подробно покажу дополнительно».

На допросе у наркома Тухачевский рассказывал: «Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным; с немцами я установил шпионскую связь с 1925 года, когда ездил в Германию на учения и маневры… При поездке в 1936 году в Лондон Путна устроил мне свидание с Седовым (сын Л. Д. Троцкого. – Авт.)…»

В его свидетельствах нет и намека на антисталинский характер заговора, мнимого или действительно имевшего место.

По другой версии утверждается, что Сталин явился жертвой провокации спецслужб Германии, подбросивших сфабрикованные документы о «заговоре в Красной Армии». Здесь достоверным и доказательным можно считать лишь то, что в середине мая 1937 года на столе у Сталина действительно появилось досье на Тухачевского, которое в результате специально организованной (или же несанкционированной) утечки информации из спецслужб Гитлера стало достоянием сначала МИД Чехословакии, а потом и СССР. В нем, в частности, содержались записи бесед немецких офицеров с представителями советского командования, в том числе Тухачевским. А также письмо Тухачевского немецким единомышленникам, где речь шла о стремлении избавиться от опеки партийного аппарата и захватить в свои руки государственную власть.

Третья версия в какой-то степени объединяет предыдущие, но ставит во главу угла коварство Сталина. В соответствии с ней досье на Тухачевского родилось в стенах НКВД, было подброшено немецким спецслужбам в надежде на то, что они, заинтересованные в «обезглавливании» Красной армии, подыграют Сталину и помогут ему развязать антиармейский террор.

13 мая 1937 года Ежов арестовал А. Артузова, бывшего соратника Дзержинского, и тот показал, что в поступившей в 1931 году из Германии информации сообщалось о заговоре в Красной армии под руководством некоего генерала Тургуева (псевдоним Тухачевского), бывавшего в Германии. Предшественник Ежова Ягода заявил тогда же: «Это несерьезный материал, сдайте его в архив». Ежов был иного мнения.

Полную лояльность Тухачевского советским властям подчеркивают даже германские должностные лица, имевшие с ним дело в 1930-х годах. Нельзя забывать, что Тухачевский одним из первых предупредил о немецкой опасности и поддержал политику Литвинова. Например, об «антисоветских и реваншистских планах Гитлера» Тухачевский на весь мир заявил в статье в «Правде» от 31 марта 1935 года.

Документально засвидетельствовано, что эмигрантские круги и «внутренняя» оппозиция «присматривались» к Тухачевскому как к возможному Бонапарту, способному свернуть шею «вождю народов».

Можно предположить, что Сталин не стал дожидаться развития ситуации по этому гипотетическому руслу. А поскольку на широкий и гласный процесс следственных материалов явно не хватало, обошлись спецприсутствием. Не было даже подобия обвинения. Всех заключенных расстреляли почему-то по отдельности, в разные дни. Ложное сообщение о том, что суд состоялся, сделано Сталиным для того, чтобы рядовые военные поверили этой сказке о «внезапном» раскрытии заговора в Красной армии.

Цена «замачивания» Тухачевского оказалась для армии воистину жуткой. Началась повсеместная охота на «участников заговора». Через полтора года маршал К. Ворошилов докладывал военному совету при наркоме СССР о таких «успехах»:

«Весь 1937 и 1938 годы (!) мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая зараженные части организма от живого, здорового мяса, очищали от мерзостной предательской гнили… Достаточно сказать, что за все время мы вычистили больше 4 десятков тысяч человек» (!).

Мало кто в Мексике знал о том, что этот деятель искусства был убежденным коммунистом и имел солидный боевой опыт. Тем временем Троцкий с женой Натальей Седовой и охраной 9 января 1937 года на танкере «Рут» прибыл из Норвегии в мексиканский порт Тампико. Художник Диего Ривера предоставил семье Троцкого свой дом в предместье Мехико Койоакане. Сикейрос и его люди тайно приобрели восемь американских пистолетов-пулеметов «Томпсон».

24 мая 1940 года около 4 часов ночи Койоакан вздрогнул от длинных очередей «томпсонов». Комната, где спал Троцкий с женой, заполнилась пороховым дымом. Столкнув мужа в угол за кроватью, жена прикрыла его своим телом.

Впоследствии выяснилось, что по спальне было выпущено более 200 пуль, превративших ее стены в решето. Просто невероятно, что Троцкие остались живы, но это было так! Супругов спасло небольшое мертвое пространство, образовавшееся в углу комнаты ниже окна.

После такого фиаско Эйтингону не оставалось ничего другого, как перейти к варианту «Б», по которому роль боевика-одиночки отводилась испанцу Рамону Меркадеру. Для того чтобы иметь доступ непосредственно к Троцкому, Рамон Меркадер начал оказывать знаки внимания секретарше Троцкого Сильвии Агелофф.

29 июля Наталья Седова решила пригласить Сильвию с ее кавалером на чашку чая. Во время застольной беседы Рамон не преминул заговорить о непременном триумфе мирового троцкистского движения. «Троцкий буквально расцвел, а когда Морнар попросил отрецензировать его статью о троцкизме, Лев Давидович сразу же согласился», – вспоминает его жена.

Во второй половине дня 20 августа Троцкий, будучи после чая в хорошем расположении духа, вышел во двор, где Льва Давидовича и застал Меркадер. Последний напомнил о своей статье. После некоторого молчания Троцкий сказал: «Хорошо, покажите мне ее». Они прошли в кабинет. Троцкий сел в кресло к столу. Рамон встал по левую руку от него, ближе к окну. Когда Троцкий прочел первую страницу и собирался было ее перевернуть, Меркадер сделал шаг назад, выхватил из-под своего плаща альпинистский ледоруб и со всей силой, на которую был способен, нанес плоским концом удар по голове.

Лучшие врачи Мексики сделали Троцкому операцию на черепе, но мозг оказался сильно поврежденным, и Лев Давидович скончался 21 августа 1940 года в 19 ч 20 мин. В Москву на имя Судоплатова из Мехико немедленно ушла кодовая телеграмма: «Утка улетела!»

…Рамон Меркадер отсидел в тюрьме двадцать лет. Отсидев свой срок, Меркадер был освобожден 20 августа 1960 года. В Москве Района принял председатель КГБ Шелепин, который вручил ему орден Ленина и Звезду Героя Советского Союза.

В середине 1970-х годов Меркадер уехал из Москвы на Кубу, где был советником у Фиделя Кастро до своей смерти в 1978 году. Похоронили Меркадера на Кунцевском кладбище в Москве. Там он и покоится под именем Рамона Ивановича Лопеса, Героя Советского Союза.

(По материалам А. Союстова)

15 апреля представителю польского правительства в Женеве были даны последние инструкции. Он должен обратиться в международный Комитет Красного Креста с просьбой отправить комиссию на место преступления с целью полного расследования фактов.

В сентябре 1943 года советские войска заняли Смоленск. Западных журналистов, работавших в то время в Москве, больше всего удивляло то, что советские власти на протяжении трех месяцев обходили молчанием все вопросы, связанные с Катынью. В первой половине января 1944 года все изменилось. Западным журналистам объявили, что желающие могут принять участие в расследовании и 15 января отправиться в Смоленск вместе с советской комиссией.

Им показали несколько сотен недавно эксгумированных трупов.

Потом журналистов собрал третий секретарь американского посольства в Москве мистер Милби, и их представили комиссии по расследованию. Среди них были ключевые фигуры советской медицины: профессор Прозоровский, начальник комиссариата здравоохранения СССР и директор Института судебной медицины; доктор Смолянинов, декан факультета судебной медицины в Московском медицинском институте; профессор патологоанатомии Воропаев, зав. отделением санатологии Государственного научно-исследовательского института по судебной медицине от Наркомата здравоохранения СССР; зав. отделением судебной химической медицины профессор Ставайкова; ассистент профессора Швайкова. В комиссию вошли еще восемь человек: академик Бурденко, писатель Алексей Толстой, митрополит Московский Николай, министр образования Потемкин. Их присутствие должно было придать происходящему «респектабельность».

Возможность участия СССР в этом преступлении абсолютно исключена. Комиссия опубликовала свои выводы, и для Москвы и стран народной демократии вопрос был закрыт. Многочисленные представители недавно освобожденных стран были счастливы повесить на бывших оккупантов еще одно преступление. Поэтому степень достоверности советского расследования даже не обсуждалась. Тем более что даже американские дипломаты, побывавшие в Катыни, официально признали вину немцев. Но все попытки советской стороны вставить пункт о Катыни в обвинение на Нюрнбергском процессе потерпели крах.

И лишь после распада СССР и падения коммунистического режима признали то, от чего открещивалось почти 60 лет, – польские офицеры в Катыни были расстреляны органами НКВД по прямому указанию Москвы.

Наиболее крупной советской разведывательной сетью в Европе была организация Харнака – Шульце-Бойзена, известная под именем «Красная Капелла». Ее члены, имевшие связи в правительственных инстанциях Германии, систематически поставляли службе внешней разведки НКВД ценную информацию военного и политического характера, 18–19 июня 1941 года на основе этих данных был подготовлен обзорный документ, переданный наркому госбезопасности Меркулову для доклада Сталину. Меркулов не решился подписать документ и передать его Сталину.

В архиве Министерства иностранных дел РФ обнаружена шифрограмма из Берлина от 4 апреля 1941 года с грифом «Особая. Строго секретно». Документ содержал сведения о проведении мобилизации запасных и призыве лиц 1922 года рождения, о переброске войск вермахта на Восток, о выпуске для солдат немецко-русских разговорников. Из Берлина поступило сообщение о том, что с 12 января в немецкой армии запрещены отпуска.

Военный атташе в Берлине генерал Тупиков доложил 9 мая 1941 года план возможных действий немецкой армии против СССР. ГРУ информировало Сталина, Молотова и военных руководителей о боевом составе германской армии, о распределении ее войск против Англии и СССР, о группировке немецких войск против западных военных округов. На 1 июня здесь было сосредоточено 120–122 дивизии. 10 апреля 1941 года получены агентурные сведения о содержании беседы Гитлера с югославским принцем, в которой Гитлер заявил, что он решил открыть военные действия против СССР в конце июня 1941 года.

6 июня из Софии поступили сообщения о переброске немецких войск из Болгарии и Греции в Румынию к советской границе. Все начальники аэродромов в Польше и Восточной Пруссии получили указание подготовиться к принятию самолетов.

Действия советской разведки в Германии, по признаниям многих деятелей рейха, были хорошо организованы и эффективны. Об обстановке, в которой действовали наши разведчики, свидетельствует эпизод со «Сводкой № 8». По докладам начальника ГРУ Ф. Голикова Сталину количество немецких дивизий на наших границах колебалось от 35 до 40. Между тем в декабре 1940 года дивизий было уже на 15 больше и число их возрастало. Начальник отдела информации разведуправления подполковник Новобранец подготовил сводку № 8 об этом и разослал ее всему начальствующему составу армии, а также по особому списку – руководству страны.

Советская разведка располагала уникальным информатором в лице немецкого антифашиста Герхарда Кегеля, бывшего в 1940–1941 годах сотрудником посольства Германии в Москве. Кегель пользовался в посольстве доверием руководства, включая посла Шуленбурга, который стремился не обострять отношения с Советским Союзом и пытался предостеречь Гитлера от недооценки советской оборонной мощи.

До слуха Кегеля доходили разговоры сотрудников посольства, имевших родственников в различных берлинских ведомствах. Он был свидетелем начала скрытой эвакуации части семей дипломатов и служащих посольства. Из Берлина пришло указание уничтожить последние шифры, а также сообщалось, что «германские интересы» в Москве будет представлять болгарский посланник. В этой обстановке Кегель вышел на незапланированный контакт с сотрудником Главного разведуправления и сообщил, что война начнется через считанные часы. Много лет спустя Кегель, живший тогда в ГДР, с горечью вспоминал, что советский полковник ответил ему совершенно в духе того времени: «А вы не думаете, что это провокация?»

Посол Шуленбург и советник немецкого посольства Хильгер пошли на беспрецедентный шаг, чтобы предупредить советское руководство о предстоящем нападении. Сталин на это заявил: «Будем считать, что дезинформация пошла уже на уровне послов».

Маршал Жуков вспоминал, что в связи с сосредоточением крупных немецких войск в Польше Сталин послал Гитлеру в начале 1941 года письмо. В нем говорилось, что «нам это известно, нас это удивляет и создает у нас впечатление, что Гитлер собирается воевать против нас». В личном и «доверительном» ответе Гитлера утверждалось, что сосредоточение немецких войск в Польше связано с необходимостью обезопасить их от налетов английской авиации на Западе. Гитлер заверял в своей верности германо-советскому пакту «честью главы государства». У советского руководства сохранились надежды на решение возникших проблем с Германией политическим путем.

Известны два перехода немецких солдат на нашу сторону с предупреждениями о предстоящем нападении вермахта. В час ночи 22 июня в районе Волчина переплыл Буг перебежчик Ганс Шлютер. Он сказал, что в 4 часа утра германские войска начнут вторжение в Россию. Другой солдат, Альфред Дисков, покинув тайно свое подразделение, перешел границу близ города Сокаль. На допросе в погранотряде он сообщил, что днем раньше командир взвода объяснил солдатам, что в ночь с 21 на 22 июня после артиллерийской подготовки будет форсироваться река Буг на плотах, лодках и понтонах. Полученная от перебежчиков информация была срочно доложена в Москву. Реакция была обычной – «это провокаторы, нас пытаются дезинформировать».

С 1 января по 10 июня 1941 года на границе с Германией было задержано 2080 нарушителей, разоблачено 183 германских агента, заброшенных на советскую территорию с разведывательными целями.

Постоянными стали нарушения советского воздушного пространства гитлеровской авиацией. Но советской зенитной артиллерии и истребительной авиации было запрещено сбивать вторгнувшиеся немецкие самолеты-разведчики.

Предупреждения о готовящемся нападении Гитлера поступали от правительства США и Англии.

Американский дипломат в Берлине Эдисон Вудс, имевший широкие связи в немецких высших кругах, получил в августе 1940 года информацию о приготовлениях в ставках Гитлера к войне против СССР, позже он узнал о плане «Барбаросса». Президент США Рузвельт принял решение сообщить в Москву о полученных сведениях.

На основании анализа военной обстановки в Европе весной 1941 года Черчилль решает проинформировать Сталина о немецких планах и высылает ему личное послание. Лишь через две недели предупреждение Черчилля было передано в Народный комиссариат иностранных дел.

Сохранились весьма выразительные резолюции будущего генералиссимуса на разведывательных донесениях. На сообщении советского военного атташе во Франции о том, что нападение Германии назначено на 22 июня 1941 года, Сталин начертал: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации и накажите его».

Миф о «внезапности» гитлеровского нападения был политическим маневром Сталина, с помощью которого он хотел снять с себя вину за неподготовленность страны и армии к войне. Не в манере вождя было говорить о своих просчетах и провалах…

На следующий этап испытаний приглашаются командиры – М. Н. Тухачевский и еще несколько помощников. Среди них скромно затерялся молодой комдив в новенькой, с иголочки, форме. Начальство и сотрудники руководителя испытаний начальника Газодинамической лаборатории Б. С. Петропавловского устанавливают треногу с огромной трубой и прячутся в укрытии. Огненная стрела устремляется к стоящему в полукилометре от блиндажа танку. Ослепительная вспышка взрыва на броне засвидетельствовала точность попадания.

Петропавловский в блиндаже дает пояснения Тухачевскому и его свите: «Вы видели в действии реактивное противотанковое ружье. В ближнем бою оно прекрасно заменит противотанковое орудие, поскольку корпус ружья и направляющая труба изготовлены из легкого металла – дюралюминия – и весят всего несколько килограммов. Ружье стреляет стандартным авиационным реактивным снарядом. Боец может бить по танкам прямо с плеча, ибо, несмотря на серьезный артиллерийский калибр снаряда – 82 миллиметра, у ружья практически нет отдачи. Вот только стоять позади него ближе десяти метров не рекомендуется».

После испытаний Тухачевский отозвал Петропавловского в сторону и познакомил со своим спутником. «Борис Сергеевич, товарищ… э-э… Петров хочет познакомиться с вашей лабораторией, окажите ему полное содействие».

«Комдив» пожелал, чтобы беседа прошла строго конфиденциально. «Мы, – сказал незнакомец, – обращаемся к вам с просьбой выполнить в кратчайший срок спецзадание изготовить и испытать вариант вашего противотанкового ружья существенно меньшего калибра и размерами менее метра. Калибр 40, максимум 50 миллиметров».

«Но это будет почти игрушка!» – возразил Петропавловский. «Давайте сразу договоримся, – жестко предупредил комдив. – Наше задание – ваше исполнение. И точка».

Странное задание «комдива» Газодинамическая лаборатория выполнила, но реактивные противотанковые ружья Петропавловского так и не появились в руках красноармейцев. Однако в 1934 году начальник полиции одного из заштатных мексиканских городков сообщил министру внутренних дел, что революционеры, напавшие на местную тюрьму и освободившие своих товарищей, пользовались портативными пушками, стрелявшими прямо из автомобиля. А год спустя в Англии при загадочных обстоятельствах погиб попросивший политического убежища сотрудник советского Внешторга Лисовский. Некоторые свидетели утверждали, что в самолет, в котором он летел в Лондон, с земли ударила молния…

По-видимому, в НКВД спохватились, что выпустили из бутылки опасного джинна. Идея «пошла в жизнь», и именно с помощью «карманной безоткатки» немцы пытались совершить покушение на Сталина.

В роли исполнителя акции должен был выступить некто Политов, командир роты, перебежавший в 1942 году к немцам. На роль его помощницы и по совместительству жены подобрали некую Шилову.

Для исполнения акции была изготовлена «панцерккнакке» – «карманная безоткатка» калибром 60 миллиметров, чьи кумулятивные снаряды могли пробить 45-миллиметровую броню. Предполагалось, что Политов проникнет в Москву, выяснит, по какому маршруту ездит бронированный «ЗИС» Сталина, и обстреляет его.

Через линию фронта «майор П. Таврин» и Шилова были переброшены на специальном самолете «Арадо-332». Из грузового люка самолета после посадки «майор» с «женой» выехали прямо на мотоцикле «М-72» с коляской и двинулись в сторону Москвы.

В оккупированной Риге наши разведчики засекли странного посетителя пошивочной мастерской, который заказал кожаное пальто в русском стиле с расширенным правым рукавом и удлиненными внутренними карманами. За ним проследили до отеля, где он остановился вместе с Шиловой. Это была первая осечка, а вторая произошла прямо на дороге – их задержал патруль. «Майор» сказал, что они проехали 200 километров, а в указанном направлении несколько часов шел проливной дождь, однако пассажиры мотоцикла как-то умудрились остаться совершенно сухими. Так закончилась секретнейшая немецкая операция «Цеппелин».

Долгое время считалось, что подвиг совершил именно экипаж Николая Гастелло. Почему-то звание Героя Советского Союза было присвоено только одному Гастелло посмертно. Про третий самолет, где командиром был Александр Маслов (тот самый, который «ушел в неизвестном направлении»), советская пропаганда забыла. Только в мае 1942-го родственникам Маслова, а также родственникам членов его экипажа – штурмана лейтенанта Владимира Балашова, младшего сержанта стрелка-радиста Григория Реутова и младшего сержанта воздушного стрелка Бахтураза Бейскбаева – командование 207-го авиаполка отправило извещения, что их мужья (дети) «пропали без вести». Но, как оказалось, судьба может фантастически трансформироваться – что и стало видно на участниках того легендарного вылета…

В 1951 году Беларусь решила увековечить подвиг Николая Гастелло, белоруса по национальности. К деревне Декшняны, около которого и был совершен таран (ночью на 27 июня местные жители наспех похоронили пилотов с разбившегося бомбардировщика в братской могиле, завернув их в парашюты), отправилась большая комиссия. Процессом перезахоронения прахов героев руководил райвоенком поселка Радошковичи подполковник Котельников.

На месте оказалось, что бомбардировщик упал не на колонну бронетехники, как написано во всех советских учебниках истории, а в 180 метрах от дороги в поле – то ли не дотянул, то ли таранил не танки, а зенитную батарею…

При огромном скоплении народа 26 июня 1951 года братская могила была торжественно вскрыта. Котельников тут же заинтересовался содержимым планшетки одного из пилотов, оказалось, что в ней содержатся документы на имя… капитана Александра Спиридоновича Маслова. Также на одном из пилотов был обнаружен медальон на имя стрелка-радиста Григория Реутова, члена экипажа капитана Маслова. Выходит, это бомбардировщик Маслова совершил таран, а самолет Николая Гастелло как раз и «ушел в неизвестном направлении»?

Подполковник Котельников не стал делиться с окружающими своими находками, и прах «отважного экипажа Гастеллло» был благополучно перезахоронен в сквере поселка Радошковичи. Самому Николаю Гастелло над могилой поставили бронзовый памятник.

В тот же вечер Котельников под грифом «Секретно» отправил письмо в ЦК КП(б) Белоруссии, где он извещал о находке и спрашивал – что делать? Пришел ответ под подписью зав. административным отделом ЦК Перепелицына: «Обращайтесь в отдел по учету потерь Советской Армии».

Результатами своих исследований Котельников поделился с коломенским райвоенкомом полковником Гладковым. Тот в 1952-м связался с женой Маслова и передал ей все материалы расследования. Предъявленную планшетку, а также чудом сохранившиеся летные очки и расческу мужа она тут же опознала. Вскоре Софья Евграфовна направляет ходатайство в Верховный Совет СССР, в котором просит восстановить ее семью в гражданских правах и присвоить ее мужу звание Героя Советского Союза, поскольку это именно он (и его экипаж) совершил подвиг.

Вскоре, 22 ноября (в день рождения Александра Маслова), Софье Евграфовне приходит справка: «Считать капитана Маслова не пропавшим без вести, а погибшим при выполнении боевого задания 26.06.41 г.». Спустя день к Масловой приходит чекист и вежливо просит больше не беспокоить Верховный Совет своими домыслами. О присвоении Маслову Героя речь даже и не заходит…

Вскоре были обнаружены обломки самолета, а также два обгоревших трупа. В кармане одного из них было найдено письмо на имя Скоробогатой – лейтенант Скоробогатый не успел отправить его жене. У второго погибшего был найден медальон, на котором удалось разобрать инициалы «А. А. К.». Судя по всему, он принадлежал стрелку-радисту Алексею Александровичу Калинину. Таким образом, найдено было два из четырех члена экипажа Н. Гастелло. Гастелло либо успел выброситься с парашютом и выжить, либо его труп так и не был обнаружен.

Житель деревни Мацки вспоминал: «Я видел, как с левого крыла горящего бомбардировщика выпрыгнул парашютист. Он приземлился в метрах 300 от меня. К нему на машине поехали немецкие солдаты – в деревню уже вошли немцы. Парашютист вскочил на ноги, но немцы дали автоматную очередь, и он снова упал. Но его не убили, а ранили – когда он шел к машине, немцы придерживали его за обе руки…»

В случае эвакуации из аварийного бомбардировщика стрелок-радист прыгает из верхнего люка, штурман – из нижнего. С крыла может прыгнуть только пилот, которым, напомню, в том полете и был Николай Гастелло. В 1992 году все члены экипажа Александра Маслова посмертно были награждены медалями Отечественной войны 1-й степени, а в 1996 году всем членам экипажа посмертно было присвоено звание Героев России.

Жена Александра Маслова так и не дождалась реабилитации своего мужа, скончавшись в 1985 году. Звезду Героя за своего отца получала дочь – Гурная Ирина Александровна.

И Маслов, и Гастелло, и остальные летчики 207-го авиаполка были героями. Вылет на задание без поддержки истребителей, на неповоротливых дальних бомбардировщиках – это ли не подвиг?

До конца Великой Отечественной войны наземный таран был повторен 503 раза…

(По материалам А. Платонова)

В своих мемуарах бывший заместитель предсовнаркома СССР М. Г. Первухин сообщает:

«К началу августа 1941 г. районы Днепра оказались в зоне военных действий. Встал вопрос об эвакуации… Днепровской гидроэлектростанции имени В. И. Ленина… Верховным главнокомандованием было дано задание советским войскам… в крайнем случае взорвать плотину Днепровской гидростанции…

Мне было поручено проследить за тем, чтобы на гидростанции все было подготовлено для взрыва, а сам взрыв сделан тогда, когда наши отступающие войска перейдут на левый берег Днепра.

Днепрогэс имел сильную военную охрану и зенитную оборону. Накануне рокового дня, когда пришлось подорвать плотину, город Запорожье сильно бомбили немецкие самолеты, но зенитная оборона не позволила противнику прицельно бросать бомбы на электростанцию и плотину. Вечером этого же дня, после очередного воздушного налета, неожиданно начался обстрел района электростанции из минометов. Оказалось, что воздушный десант противника высадился на острове Хортица, примерно в трех километрах от плотины. Очевидно, командование немецких войск хотело занять Днепрогэс неповрежденным и хотело это сделать с помощью парашютистов…

Настал момент, когда командир воинской части, обороняющей Днепрогэс, замкнул контакты аккумуляторной батареи, глухой взрыв потряс плотину… Взрывом… было разрушено несколько пролетов сливной части плотины. При взрыве погибли не только гитлеровцы, находившиеся на плотине, но, и при быстром подъеме воды ниже электростанции, в днепровских плавнях правого берега, было затоплено немало войск и вооружения противника, готовившегося к переправе на левый берег… Поздно ночью я был в ЦК и доложил И. В. Сталину, что плотина Днепрогэса взорвана. Он ответил, что вовремя сделали и тем самым остановили продвижение немцев на этом участке фронта».

Инженер-полковник Б. А. Эпов вспоминает: «14 августа меня вызвал начальник инженерных войск генерал Л. З. Котляр и предложил дать соображения о выводе из строя Днепровской ГЭС путем разрушения плотины, моста через аванкамеру и машинного зала и необходимых для этого материалах.

Прибыв в Запорожье и убедившись, что другим самолетом необходимые материалы доставлены и находятся на аэродроме, я затем приступил к подготовке выполнения полученного задания.

Прибывший вместе с начинжем Шифриным начальник штаба фронта генерал Харитонов дал указание выполнить разрушение после того, как немцы выйдут на правый берег Днепра. Дали команду на приведение в исполнение разрушения, что мною совместно с приданными младшими лейтенантами и было выполнено. В результате взрыва в теле плотины было вырвано около 100 метров по ее длине (из общей длины плотины равной 600 м).

Докладывать об исполнении разрушения пришлось начальнику политотдела фронта генералу Запорожец, так как весь состав Военного Совета фронта находился в войсках и в штабе фронта.

Запорожец был старшим из офицерского состава; но он не был в курсе постановления ГОКО о выводе Днепрогэса из строя. Поэтому его реакцией было: „Сдать оружие“. Досужий адъютант, отобрав у меня револьвер и не зная, что со мной делать… передал меня в ведение фронтового СМЕРШ'а. СМЕРШ, конечно, также не зная о распоряжении ГОКО, предъявил мне обвинение в измене Родине и в течение десяти дней допытывался у меня – чье вредительское задание я выполнял.

В это время генерал Котляр попал на прием к товарищу Сталину и доложил ему об этом случае. Утром в 6 часов я уже был освобожден из-под ареста; начальник фронтового СМЕРШ'а принес мне извинения и принял меры к приведению меня в порядок и передаче в штаб инженерных войск фронта».

Днепровская волна поглотила около ста тысяч человек: 80 тысяч запорожцев, беженцев с соседних регионов, около 20 тысяч советских солдат, не успевших покинуть город.

(По материалам И. Зализяки)

Потом на заводе Уралмаш среди заводских немцев он тоже стал своим. У немецких инженеров, налаживавших технологию и технику, он учился говорить на баварском, прусском, саксонском диалектах. Архивные документы говорят об этом так: «С 1938 года выполняет особые задания по обеспечению государственной безопасности».

В Москве Кузнецов оказался под началом майора госбезопасности Василия Степановича Рясного из отдела контрразведки центрального аппарата НКВД, занимался проникновением в зарубежные посольства, искал подходы к немецким дипломатам.

– Давай-ка я тебя сделаю летчиком, – решил Рясной.

Форма лейтенанта ВВС Красной армии удивительно преобразила Кузнецова. Привлекательный от природы, он приобрел рекламный шик. Блестящие сапоги, крылья на фуражке и гимнастерке, отливавшие золотом, притягивали взгляды. Он удивительно быстро освоился в Москве и скоро стал завсегдатаем театров и торговых мест. Чаще всего появлялся в ювелирном магазине в Столешниковом переулке. Там, на ниве бизнеса, он и сошелся с секретарем словацкого посольства. Тот таскал часы. Кузнецов их реализовывал – правда, для НКВД. Бизнес закончился согласием дипломата помочь информацией и шифрами. Ведь словацкое посольство в то время было придатком немецкого.

Однажды агентурные донесения Кузнецова прочел комиссар госбезопасности Ильин – начальник третьего отдела секретно-политического управления НКВД, ведавшего работой с творческой интеллигенцией. Генерал с мягкими профессорскими манерами был вхож в писательские круги, дружил с Алексеем Толстым, известными музыкантами и композиторами.

В отчетах и записках Кузнецова Ильина поразила способность агента из деталей составить картину явления, определить настроения в театральной среде. Его видели с артистами в «Метрополе» и «Национале», он собирал компании в московских квартирах, талантливо закручивая атмосферу флирта и интриги.

…Лето 1942 года. Украинский город Ровно. Пехотный обер-лейтенант Пауль Зиберт, фронтовик, храбрый – два Железных креста на груди и медаль «За зимний поход на Восток», – залечивает здесь раны и поэтому временно находится в хозяйственной команде. Он знает толк в деньгах, товарах, вечеринках, вине и женщинах. Ровно – столица оккупированной Украины.

На очередной пирушке он столкнулся с человеком Скорцени, майором фон Ортелем. Скорцени – легенда, супермен Третьего рейха, диверсант и террорист. Его люди – его отражение. Ортель и Зиберт глянулись друг другу, симпатия с первой рюмки.

– Что делаешь в этой дыре, обер-лейтенант?

– Служу по хозяйственной части, после ранения.

Новая встреча. Рюмка к рюмке и вопрос:

– Деньги есть, обер-лейтенант?

– Для вас, майор… Сколько?

И вдруг:

– Пойдешь ко мне?

– Зачем? Я же пехотный офицер.

– Э, лейтенант, брось! Ты не для окопов. – И дальше слова, вошедшие через десятилетия во все исторические повествования: – За персидскими коврами поедем!

В Москве, на Лубянке, люди Судоплатова, начальника 4-го управления НКВД – разведка, диверсии, террор – оценили слова майора фон Ортеля: это Тегеран, это нападение на большую тройку, это угроза для Сталина, Рузвельта, Черчилля на тегеранской конференции. И скорее всего – за всем этим стоит Скорцени.

И в Ровно Зиберт-Кузнецов оценил эти слова. И увесисто, как парабеллум, лег на стол тугой бумажник для фон Ортеля.

В один из дней Кузнецов обратил внимание на заметку в националистической газетенке «Волынь». В ней сообщалось о премьере в Виннице оперы Вагнера «Тангейзер», на которой присутствовал фельдмаршал Кейтель. А фельдмаршал к тому времени был командующим вооруженными силами вермахта. Что Кейтель делал в Виннице? Через несколько недель Кузнецов в другой газете – «Дойче украинише цайтунг» – увидел сообщение о концерте артистов Берлинской королевской оперы в Виннице. На нем вальяжно отдыхал от забот Герман Геринг, второе лицо в Германии. Для чего Геринг объявился в Виннице? И почему именно туда приехали с концертом берлинские артисты? Сопоставляя эти факты, Кузнецов понял, что именно близ Винницы – ставка фюрера. Но где? И потребовалась операция по захвату офицеров связи, чтобы на их картах увидеть красную линию – кабель из Берлина в деревню Якушинцы. Там-то и оказался в конечном счете полевой бункер Гитлера для управления армиями вермахта.

Стрелять Кузнецов научился в Москве, когда готовился со спецотрядом Медведева работать в тылу у немцев. Ему более всего пришелся по душе семизарядный вальтер, вес 766 граммов, патрон 7,65 от браунинга. Этим «вальтером» он и приговорил к смерти верховного судью Украины Альфреда Функа. Четыре минуты ожидал его Кузнецов в подъезде Верховного суда. Стрелял с полутора метров. Три пули намертво впечатались в тучное тело. Функ еще захлебывался кровью, а серый «адлер» с Кузнецовым уже летел к окраине Ровно.

До Функа были устранены имперский советник финансов генерал Гель, прибывший в Ровно из Берлина с заданием усилить вывоз в Германию ценностей и продовольствия с Украины: заместитель наместника фюрера на Украине генерал Даргель; офицер гестапо штурмбаннфюрер Геттель; командующий восточными соединениями оккупационных войск генерал фон Ильген, которого Кузнецов доставил в отряд Медведева; инженерный полковник Гаан, ответственный за связь со ставкой фюрера в Виннице; имперский советник связи подполковник фон Райе; вице-губернатор Галиции доктор Бауэр; начальник канцелярии губернаторства доктор Шнайдер; полковник Петере из штаба авиации; майор полевой фельджандармерии Кантор.

До мельчайших нюансов продумывал он пути отхода с места операции. Каждый раз выстраивал ложный след для гестапо.

Не раз перекрашенные надежные немецкие автомобили уносили Кузнецова с места свершения акции. «Опель» и «адлер» словно созданы для проведения спецопераций: форсированная скорость, чуткая управляемость, мощность. Когда похитили Ильгена, в «адлер» набилось семь человек вместо положенных пяти, и машина вывезла.

Действовать, и успешно, в городе, наводненном спецслужбами, действовать, когда тебя ищут, стрелять, когда охрана в двух шагах, – для этого нужно быть человеком со стальными нервами, хладнокровным до бесчувствия, работающим, как машина, опережающая противника на ход вперед.

9 февраля Зиберт стрелял в вице-губернатора Галиции Бауэра и доктора Шнайдера. 12 февраля «фиат» Зиберта был остановлен постом фельджандармерии в 18 километрах от Львова по дороге на восток. К тому времени гауптмана искали гестапо и полевая полиция – им была дана ориентировка на террориста в немецкой форме. За ним охотились и украинские националисты, которые не могли простить ему своих вожаков, расстрелянных гестаповцами.

Роковой ошибкой Кузнецова было то, что он уходил на восток. Если бы на запад, в Краков, как было оговорено с командованием в качестве варианта, все могло быть иначе.

Изувеченное тело Кузнецова бандеровцы закопали в низине близ села. Через неделю отступающие части немецких войск начали здесь копать окопы, возводить линию обороны. Тогда-то и обнаружили свежезакопанную яму и в ней труп в форме капитана вермахта.

Александр Фадеев не мог знать всех этих фактов. Он выполнял социальный заказ партии. Следует учесть и то, что когда писатель прибыл в Краснодон, к нему попала бумага, в которой кратко обрисовывалась роль каждого подпольщика, и отдельно были названы имена предателей: Третьякевича, Выриковой, Лядской и Полянской. До сих пор исследователи не смогли установить авторство подложного документа.

Безусловно, Фадеев не хотел губить этих людей. Однако заказчик книги – ЦК комсомола – требовал создать произведение в крайне сжатые сроки. Значительную роль в искажении правды сыграла мать Олега Кошевого, у которой жил Фадеев. Именно ее личные воспоминания легли в основу романа. Многие родственники героев-краснодонцев горько сетовали на то, что писатель ни разу не поговорил с ними.

Вплоть до 1990 года на семье Третьякевичей стояло клеймо «родных предателя». Только спустя несколько лет Виктор был реабилитирован.

В 1990 году реальному командиру «Молодой гвардии» Ивану Туркеничу было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Раньше это было немыслимо, ибо Туркенич попал в Краснодон, бежав из немецкого плена.

Ольге Лядской было всего 17 лет, когда ее в первый раз схватили немцы. Юная красавица приглянулась заместителю начальника полиции Захарову, у которого оказался отдельный кабинет для интимных встреч. Спустя несколько дней ее матери удалось выкупить дочь за бутылку самогона. После освобождения Краснодона Ольга поведала следователю СМЕРШа свою эпопею. Тот решил ей «помочь»… Девочка, не глядя, подписала признание в пособничестве оккупантам. За него Ольга Александровна Лядская получила десять лет заключения. А после выхода в свет романа «Молодая гвардия» власти хотели устроить показательный процесс над ней, но он не состоялся – у Лядской обнаружили тяжелую форму туберкулеза. Освободили «предательницу молодогвардейцев» только в 1956 году. В родном городе ее никто никогда не упрекнул. Ольге удалось закончить институт, родить ребенка. Однако в 1960-х годах вновь появились публикации о «Молодой гвардии», в которых она опять фигурировала как предательница. Куда только Лядская не писала и не требовала справедливости! Наконец письмо попало на стол к порядочному работнику прокуратуры, и он, тщательно изучив ее дело, снял тяжелые обвинения.

Пострадали и Зинаида Вырикова, и Сима Полянская. О судьбе второй практически ничего не известно. Вырикова видела Симу в числе сосланных в Бугульме. Самой же Зинаиде Алексеевне Выриковой пришлось пройти и ссылку, и лагеря. Ее арестовали еще до выхода романа в свет. Освободили уже в 1944 году, но вскоре исключили из комсомола. Зинаида Алексеевна вышла замуж, сменила фамилию, переехала жить в другой город. Но ее все равно узнавали: «А, та самая, которая „Молодую гвардию“ предала!» Конечно, она тоже писала, пыталась достучаться до высших инстанций, но безрезультатно.

Кстати, оставшиеся в живых молодогвардейцы прекрасно знали о невиновности Третьякевича, Лядской, Выриковой, но молчали…

Валленберг должен был также поддерживать хорошие отношения с СС. Где бы ни происходили гонения на евреев, всюду появлялся «студебеккер» Валленберга. Эйхман называл Валленберга «жидовской собакой».

Если бы ведомство Гиммлера хотело пресечь деятельность Валленберга, то соответствующие средства быстро бы нашлись. В декабре 1944 года в УСС пришли к выводу, что «секретарь посольства Рауль Валленберг встал под защиту немецкого СС».

Рауль Валленберг, совсем недавно едва сводивший концы с концами, теперь был важным дипломатом, и ради своей миссии спасти евреев сотрудничал с подозрительными личностями самого разного склада и происхождения.

В Венгрии дипломатические интересы СССР представлял со стороны Швеции Михаил Голенищев-Кутузов-Толстой, русский эмигрант, коллега Валленберга по шведскому посольству, руководитель отделения по делам советских пленных. Голенищев-Кутузов-Толстой работал в Красном Кресте и служил в Министерстве внутренних дел советником по вопросам беженцев. Он отсылает в Москву сообщение, что Рауль Валленберг сотрудничает с СС.

Русские сами искали втайне сепаратного мира с Германией, специально для этой цели заместитель министра иностранных дел Деканозов, доверенное лицо Берии, приезжал в Стокгольм.

В Будапеште молодой Валленберг приобретает первейшее значение для Москвы.

К концу войны между Западом и Востоком развернулась борьба за установление связи с СС, причем обе стороны действовали через Валленберга.

Рауль Валленберг плохо разбирался в обычаях спецслужб. Чтобы успешно справляться со своей миссией, ему нужна была помощь резидента УСС Олсена, согласие СС и, когда Красная армия подступила уже к самым воротам Будапешта, помощь русских. Валленберг был шахматной фигурой в чужой игре и едва ли был хозяином своей судьбе.

Как показывают новые источники, Валленберг не боялся русских. Как докладывал политрук 151-й стрелковой дивизии Дмитренков, Валленберг сам перешел к ним. Заместитель министра обороны Булганин прислал телеграмму, что Валленберга хотят видеть в Москве.

Шестого февраля его доставили в Московскую Центральную тюрьму. Только гораздо позже Валленберг пишет письмо протеста Сталину, в котором, ссылаясь на свой дипломатический статус, требовал освобождения.

Валленберга поместили в камеру номер 151 главной тюрьмы страны Лубянке. Яков Шевчук подвергает в ночь с 7 на 8 февраля Валленберга первому допросу.

28 апреля его допрашивает начальник отделения майор Кузмишин, далее следуют допросы 17 июля и 30 августа 1946 года в Лефортово.

Начиная с октября 1946 года дело ведется лично министром госбезопасности Виктором Абакумовым, о ведении дела Абакумов докладывает непосредственно Сталину. Заместитель Абакумова Евгений Питовранов рассказывает, что Сталин говорил Абакумову: «Погодите немного, держите его в готовности. Может статься, что он нам еще пригодится».

Для чего мог понадобиться Сталину Валленберг? Списков агентов у него явно не было. Но Валленберг мог послужить свидетелем против ненадежных товарищей.

При необходимости Валленберг, посвященный в тайные дела Берии, мог свидетельствовать и против главного палача страны.

14 мая 1947 года Сталин публикует свое решение по еврейскому государству Израиль. Валленберг был, очевидно, нежелательным препятствием для противников произраильской политики Сталина, не говоря о Берии, для которого Валленберг представлял явную опасность.

Одиннадцатого марта 1947 года Кузмишин в последний раз вызывает Валленберга на допрос.

Переводчик, работавший на этом допросе, рассказал следующее:

«Чуть наискось от стола следователя за меленьким столиком сидел мужчина в темном костюме без галстука. Следователь просто перепроверял сведения, полученные на предыдущих допросах. Речь шла о каких-то документах, которые нашли у него, потом о его связях с немцами и американцами.

Мужчина выглядел бодрым и здоровым, охотно давал показания, на нем не было следов от прежних допросов, такие следы не представляют из себя ничего особенного в Лубянке.

Во время допроса имя заключенного не называлось. По служебной необходимости я часто читал западные газеты, где печатались статьи с фотографиями Валленберга, поэтому я был полностью убежден, что это был Рауль Валленберг.

Через несколько месяцев я встретил офицера из этого отделения. Я спросил его: „Что стало с тем парнем, на допросе которого я переводил?“ и он мне ответил: „Его расстреляли“».

В московских архивах КГБ был найден доклад В. Абакумову начальника медсанчасти Лубянки А. Л. Смольцова от 17 июля 1947 года: «Этим я докладываю, что Вам известный заключенный Рауль Валленберг внезапно скончался сегодня ночью в своей камере, предположительно, от сердечного инфаркта». Но Смольцов позже дописывает к своему докладу следующее замечание: «Лично доложено министру. Приказано кремировать тело без проведения вскрытия». Поэтому можно заключить, что Рауль Валленберг умер насильственной смертью.

Вскрытый пакет содержал приказ следовать к берегам советского Заполярья, в море Лаптевых, затем в секретную базу в устье Лены с заходом в промежуточные базы во фьордах Норвегии, затем на Северной земле. Здесь груз надлежало выгрузить, затем тщательно спрятать в указанном месте и, заправившись топливом, вернуться тем же маршрутом в Киль. В случае успешного выполнения трудного задания всех членов субмарины ждала заслуженная награда».

О секретной базе нацистских подводных лодок на Северной земле стало известно советскому командованию только после окончания войны. Эту базу обнаружили полярные летчики во главе с И. П. Мазуруком. Но как могло случиться, что нацисты знали географию советской Арктики лучше, чем начальник Главсевморпути, доктор географических наук И. Д. Папанин, ведь для отыскания подходящего места для баз такого рода в неисследованных районах Арктики требуется время и средства.

…Утром 25 июля 1931 года знаменитый немецкий воздухоплаватель и конструктор дирижаблей доктор Гуго Эккенер прибыл на дирижабле «Граф Цеппелин» в Ленинград с 42 исследователями на борту.

Эккенер пригласил принять участие в воздушной арктической экспедиции известного профессора Р. Л. Самойловича (бывшего начальником полярной экспедиции на ледоколе «Красин» в 1928 г.), аэролога профессора П. А. Молчанова, инженера Ф. Ф. Ассберга и радиста высшей квалификации Э. Т. Кренкеля. Советским ученым были предоставлены комфортабельные каюты, и «Граф Цеппелин» взял курс через Баренцево море к Земле Франца-Иосифа, куда он и прибыл через 34 часа. Там его в бухте Тихой ожидал ледокол «Малыгин» для обмена почтой. Затем дирижабль продолжил полет по маршруту: Северная Земля – полуостров Таймыр – побережье Новой Земли – Архангельск – Ленинград – Берлин.

Непрерывно велась аэрофотосъемка участков суши, аэрогеологические и метеорологические наблюдения, выявлялись закономерности перемещения льдов, шли геомагнитные и навигационные наблюдения в совершенно неизученных районах.

Гросс-адмирал Дениц совместно с Генеральным штабом разработал подробную доктрину о действиях подводных лодок в северных морях и с одобрения Гитлера приступил к их интенсивному строительству. Вступив во Вторую мировую войну с 57 субмаринами, Германия на судоверфях к весне 1945 года построила 1153 единицы, которые отправили на дно 3 тысячи судов и 200 боевых кораблей.

Наше и союзное командование были изрядно удивлены, когда в их руки попали немецкие субмарины вместе с экипажами. Они обладали почти бесшумным подводным ходом, что значительно затрудняло их обнаружение средствами гидроакустики, а запас топлива позволял им проходить без дозаправки до 8500 миль.

Были у нацистов и лодки, построенные специально для плавания в северных морях вблизи берегов. Конечно, для них нужны были специальные базы для заправки топливом, короткого отдыха экипажа и ремонта. Поэтому использование пустынных островов и устья рек нашего севера под секретные базы надо признать довольно оригинальным и дерзким решением. Видимо, немецкий Генеральный штаб, а также гросс-адмиралы кригсмарине Дениц и Редер были уверены в полной скрытности и недоступности своих баз подводных лодок в водах Арктики. Только этим можно объяснить столь рискованный поход «У-534» с таинственным грузом. Строгий приказ командиру лодки свидетельствует о чрезвычайной ценности 11 металлических ящиков, погруженных на борт 5 мая 1945 года.

Субмарина «У-534» смогла дойти только до острова Анхольт, где на мелководье была обнаружена с воздуха английскими летчиками и затем потоплена. Здесь она и была найдена на дне Ore Енсеном через 44 года. Узнать точно, какой груз приняла на борт субмарина и были ли там только золото и драгоценности, можно, только подняв ее на поверхность. Но сделать это с зарывшейся в придонный ил 76-метровой лодкой и сложно и дорого.

А теперь вернемся к путешествию по берегу Неелова залива с солдатом Ивановым к устью Лены.

– Я решил взобраться на крутой берег и снять круговую панораму на кинопленку. При спуске с обрыва я случайно обратил внимание на то, что под небольшим слоем земли сохранились большие пласты снега и льда. В руках у меня была крепкая палка, и я начал ею разрывать снег. Снег начал осыпаться, и вдруг из-под него показался человеческий череп и кости. Я пришел к выводу, что лет сорок назад здесь засыпало снегом человека, из обвала ему не удалось выбраться и он погиб. Решив, что он, возможно, был погребен не один, мы принялись раскапывать снег и землю, и нашли только сильно изъеденную коррозией бляху поясного ремня. Иванов, потерев ее, воскликнул: «Немецкая, на ней свастика!» Действительно, такие бляхи носили солдаты и унтер-офицеры кригсмарине. На следующий день коменданту-полковнику мы рассказали о находке, на карте показали место. Комендант поднял брови и долго соображал, наконец уверенно сказал: «Под Сталинградом немцы были, а здесь нет. Находка случайная и ни о чем не говорит. Забудьте о ней и не морочьте себе голову…» На этом все и кончилось.

Охарактеризовав общую угрожающую обстановку на Западе (Германия уже развернула вдоль нашей государственной границы 230 пехотных, 22 танковых и 20 моторизованных дивизий), Жуков предлагает: «Чтобы предотвратить это (внезапный удар вермахта и войск сателлитов Германии), атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск…»

Главный упреждающий удар со стороны СССР должны были нанести войска Юго-Западного и отчасти Западного фронтов. Планировалось уже в первой фазе наступательный операции ликвидировать всю приграничную группировку вермахта. Красная армия должна была с боями пройти с северо-востока на юго-запад всю Польшу и выйти к границам Германии. Германские войска отрезались от Балкан и, что не менее важно, от жизненно необходимой им румынской нефти. Попавшая в «стальной мешок» Восточная Пруссия принуждалась к безоговорочной капитуляции. Замысел Жукова поражал грандиозностью.

Однако по плану «Барбаросса» наступательная группировка гитлеровской Германии сосредоточена была не на левом нашем фланге (юго-западное направление), а в ЦЕНТРЕ!

Уже после войны выяснился удивительный факт: Жукову, начальнику Генерального штаба, его подчиненный генерал Ф. И. Голиков, возглавлявший тогда ГРУ, не дал возможности ознакомиться с директивой № 21 Гитлера – пресловутым планом «Барбаросса», ибо имел соответствующее указание Хозяина – И. В. Сталина.

Таким образом, наш Юго-Западный фронт, устремившись в направлении Краков – Люблин, тут же подставил бы свой правый фланг бронированной армаде основной группировки под названием «Центр», возглавляемой генерал-фельдмаршалом фон Боком. В то же время оставшиеся части нашего Западного фронта (командующий генерал армии Д. Г. Павлов) не в силах были бы сдержать основной удар гитлеровских войск и открыли бы им дорогу в Прибалтику, а также по оси Минск – Смоленск – Москва.

Еще одна немаловажная деталь: имелась ли обеспеченность «превентивного удара» ресурсами?

Вот только один пример.

По «плану Жукова», части Красной армии должны были совершить стремительный марш-бросок на сотни километров. Однако материально такой марш был практически ничем не подкреплен. Таким образом, в случае реализации плана от 15 мая мы бы оказались даже в худшем положении, чем 22 июня 1941 года…

Когда еще был жив Г. К. Жуков, его посетил наш известный военный историк В. А. Анфилов. Во время беседы маршал оценил реакцию Сталина на предложенный план следующим образом: «Хорошо, что он не согласился с нами. Иначе при том состоянии войск могла произойти катастрофа». Возникает резонный вопрос: чем руководствовались Г. К. Жуков и нарком обороны С. К. Тимошенко, представляя Сталину план, в который сами не верили?

Она бывает на официальных приемах главарей рейха, дружит с женой Геринга Эмми Зоннеман, тоже актрисой, беседует с Гитлером, Геббельсом, Муссолини, но носит не девичью немецкую фамилию, а русскую – Чехова. Хотя их пути с Михаилом после революции разошлись.

Когда Ольга перебралась в Берлин, она сравнительно скоро стала конкуренткой таким дивам, как Пола Негри, Цара Леандер, Марлен Дитрих, Марика Рёкк.

Была ли Ольга Чехова агентом НКВД? Вопрос не праздный. Сама Чехова в своих мемуарах «Мои часы идут иначе», вышедших в издательстве «Вагриус», отвечает однозначно. Нет, она не была советской разведчицей.

Однако такой осведомленный человек, как генерал Павел Судоплатов, в книге воспоминаний «Разведка и Кремль» утверждает, что Ольга Чехова была штатным агентом НКВД и актрисе отводилась ключевая роль в ликвидации Гитлера (от этого замысла Сталин впоследствии отказался).

Но на вопрос, какие конкретно действия в пользу СССР совершила артистка в годы войны, пресс-бюро Службы внешней разведки России ответило категорично: «Каких-либо сведений о том, что она является агентом НКВД, в материалах не обнаружено».

Несколько лет спустя после смерти сестры Чехова, Марии Павловны, автору этих строк довелось снимать с друзьями комнату рядом с Домом Чехова в Ялте. Хозяйка, милая старушка Марья Ивановна, дружила с сестрой Чехова. Как-то я у нее поинтересовался: кто жил в Доме Чехова во время войны, когда Крым был под немцем? Оказалось, Мария Павловна, сестра Чехова. Сразу после оккупации насмерть перепуганная старушка стала жечь письма, присланные Ольгой Чеховой из Берлина. Именно Ольга Чехова уговорила немецкое командование не трогать дом и пригрела тетушку…

Что касается абакумовских допросов Ольги в Москве (тексты их доступны, они хранятся в чеховском музее в Мелихове, о них рассказывает и она в биографии), то советское руководство интересовалось сведениями о взаимоотношениях рейха с творческой интеллигенцией для определения своей будущей политики в Германии. Кстати, и во время этих допросов Ольга Чехова оставалась верна себе, она, например, смело заступилась за коллегу Генриха Георге.

Эта женщина-легенда ушла из жизни в 1980 году и унесла с собой не одну тайну. Кем же она была на самом деле: кинозвездой немецкого рейха или «русской Мата Хари», устраивающей свою карьеру благодаря родству с семейством Чеховых и связям с сильными мира сего?

Этого сейчас никто до конца не знает. Даже книга самой Чеховой «Мои часы идут иначе» не проливает свет на ее загадочную судьбу.

(По материалам В. Шахназаряна)

Под новый, 1942 год стала падать точность и дальность стрельбы, сказался износ стволов. В январскую ночь достали, перевезли на батарею и замаскировали 50-тонные стволы. Но как обновить батарею, если противник всего в полутора-двух километрах от нее? Выход подсказал артиллерийский мастер С.И. Прокуда. Воспользовавшись длинными зимними ночами, батарейцы под его руководством методом «„бурлацкой“ артели», почти вручную, применив небольшой кран и домкраты, всего за 16 суток заменили стволы на «тридцатой». Батарея снова вступила в бой.

Под Севастополь были направлены немецкие орудия сверхбольшого калибра-два типа «Карл» и одно – «Дора». Автор «Севастопольских дневников» генерал-майор А. И. Ковтун писал: «С 30-й батареи доносят, что по ним стреляют невиданными еще снарядами. При попадании одного из них треснул трехметровый бетон. Данные о снаряде вызывают недоумение – длина около 2 м, калибр 615 мм. Теперь понятно, о каком оружии говорили пленные – огромная мортира со снарядом громадной пробивной силы. С батареи доносят, что найдены осколки снаряда предположительно еще более крупного калибра».

Третий штурм Севастополя был особенно ожесточенным. Только на батарею Александера было брошено несколько полков пехоты, не считая саперной роты, оснащенной огнеметами и зарядами для подрыва бронебашен. Артиллерийский огонь был настолько плотным, что в амбразуры беспрестанно залетали раскаленные осколки, вызывавшие пожары и ранившие людей. На седьмой день штурма снаряд одного из «монстров» угодил в башню. Погибли наводчики и замочные, тяжело ранило командира башни. Однако расчет заменили, орудия ввели в строй – и дуэль продолжилась.

Вскоре «Карлы» были сильно повреждены огнем батареи Александера и их вывезли в Германию. Генерал-майор, командовавший «Дорой», счел за благо просить о срочном перебазировании за пределы Крыма…

Однако и силы защитников таяли. Батарею Александера прикрывал батальон морских пехотинцев и минометная батарея лейтенанта Пятецкого. К 12 июня от батальона осталось меньше роты. Сильно поредел и 90-й стрелковый полк, державший фронт близ 30-й.

Положение стало критическим. На общем совете личного состава было принято решение прорываться небольшими группами в горы, к партизанам. Через несколько дней противник опоясал батарею пулеметными точками. Соловьев, руководивший одной из последних групп прорыва, был тяжело ранен.

Александер уходил последним. В подземных галереях оставались только раненые, которые не могли передвигаться, и медперсонал.

24 июня командир попрощался с политруком и вместе с небольшой группой батарейцев через водосток ночью вышел к реке Бельбек. Через несколько дней предатель из местных жителей выдал Александера, и он был расстрелян в симферопольской тюрьме.

После ухода из Севастополя последних кораблей на батарее продолжались подземные бои еще 19 суток! Искалеченные моряки встречали врагов автоматным и винтовочным огнем. Когда же был захвачен центральный пост, старший политрук Ермил Соловьев, не желая попасть в плен, застрелился. Призывы к сдаче и всяческие посулы остались безответными. Тогда гитлеровцы стали нагнетать в подземные сооружения газы. Под землей наступила тишина…

В октябре 1941 года Рихард Зорге был арестован по подозрении в шпионаже и предстал перед закрытым для общественности судом. Основой для приговора являлась статья 4 закона о защите государственных тайн. Конкретно же Зорге обвинялся в том, что стал обладателем совершенно секретных материалов Императорской конференции, на которой было принято решение вторгнуться не в Советский Союз, а в страны Юго-Восточной Азии.

Ознакомившись с горами актов, записей бесед и протоколов, адвокаты из Иокогамы пришли к однозначному выводу: Зорге лишь анализировал и обобщал информацию, полученную от других лиц.

Например, посол Отт сообщил ему, что Япония намерена напасть на СССР. При этом он ссылался на министра иностранных дел Матсуоку, который участвовал в Императорской конференции.

Другой источник состоял из цепочки в три человека, в том числе армейского офицера по фамилии Фидзи. Последний ответил на вопрос о том, как прошла Императорская конференция, весьма лаконично: «Отлично». Когда этот ответ дошел через посредников до Зорге, то он поверил этой информации, взвесил для себя все «за» и «против» и сделал вывод – Япония не решится напасть на Советский Союз.

Ни «шпионажа», ни «разглашения государственных тайн» не было и в помине. А преступления, за которое был осужден и казнен Рихард Зорге, не существовало. Советский разведчик понес наказание за то, что его выводы были единственно верными.

Для юристов из Иокогамы остается также неясным вопрос о том, почему адвокаты Рихарда Зорге на один день просрочили обжалование приговора. Возможно, судьи вообще не оповестили адвокатов о последнем сроке подачи заявки. Если бы это случилось, уверен юрист Хосаку Кусанабе из «Комитета Зорге», то германский журналист, он же советский разведчик, остался бы в живых…

Риббентроп был дипломатом, и решение подсказала его профессия. Если нельзя ликвидировать Сталина в его резиденциях, значит, надо выманить его на какую-либо международную конференцию и там совершить террористический акт. Гитлер одобрил план своего министра. Вслед за фюрером план поддержали Борман и Гиммлер. После этого Риббентроп явился к руководителю политической разведки рейха Вальтеру Шелленбергу. Годы спустя в мемуарах Шелленберг писал:

«В личной беседе с фюрером, – заявил Риббентроп, – я сказал, что готов пожертвовать собой ради Германии. Будет организована конференция, в работе которой примет участие Сталин. На этой конференции я должен убить его.

– Один? – спросил я.

– Фюрер сказал, что одному этого не сделать. Он просил назвать человека, который сможет помочь мне. Я назвал вас…»

Риббентроп, конечно, понимал, что на конференции будет очень сильная охрана и вряд ли удастся пронести в зал заседаний гранату или револьвер. Он слышал, что «техническая группа» Шелленберга изготовляет револьверы, по форме ничем не отличающиеся от пишущей ручки. Из такого револьвера можно стрелять крупнокалиберными пулями на расстоянии 6–7 метров. Это оружие и намеревался пустить в ход террорист-министр.

Однако Шелленберг в отличие от Риббентропа не имел никакого желания выступать в роли камикадзе:

«Я считал, что план Риббентропа, мягко выражаясь, – результат его нервного и умственного переутомления, – пишет он. – Я предложил, чтобы он прежде создал необходимые условия для осуществления плана и добился согласия Сталина участвовать в работе конференции. Если же ему это удастся, я буду готов поддержать его словом и делом».

…Уже после войны, в 1946 году, Риббентроп – обвиняемый на Нюрнбергском процессе – в тюремной камере начал писать нечто вроде мемуаров, восстанавливая в памяти отдельные факты и события собственной биографии. Позднее эти записки были изданы в Германии под заголовком «Между Лондоном и Москвой». Особенно часто вспоминались экс-министру его визиты в Москву в 1939 году, переговоры и встречи со Сталиным; он вспомнил даже о том, какой пышный банкет был устроен тогда в его честь в Кремле. «Подавали великолепные блюда, а на столе стояла отличавшаяся особой крепостью коричневая водка, – писал он. – Но на Сталина эта водка словно не действовала. Когда я высказал ему свое восхищение превосходством русских глоток над немецкими, Сталин рассмеялся и, подмигнув, выдал „тайну“: сам он пил на банкете только крымское вино, которое имело такой же цвет, как и эта дьявольская водка».

Подобные эпизоды Риббентроп помнил в деталях, а вот о попытке «принести себя в жертву во имя Германии» он, похоже, «забыл».

(По материалам Ю. Корнилова)

Боевая тактика ПВО по защите Москвы была запланирована еще до войны, планировалась по видам вооружения. Истребительные авиаполки должны были базироваться в радиусе 120 км от центра Москвы. Их задача – встреча и уничтожение в воздухе самолетов противника на рубеже 150–200 км от столицы. Пояс огня зенитной артиллерии на уничтожение самолетов противника планировался в радиусе 30–35 км от центра города, а также внутри этого пояса. В этом же поясе действовали световые поля прожекторов. На аэростаты заграждения возлагалась защита центральной части Москвы в радиусе около 8 км, а также подступов к ней с западной, юго-западной, северо-западной сторон и прикрытие ближайших стратегических узлов.

И прямо из Берлина по закрытой связи на Старую площадь в ЦК поступило это распоряжение, а оттуда в Минобороны. Это волюнтаристское распоряжение – а Хрущев был и главой правительства – приобрело форму приказа. И не нашлось ни одного военачальника, который настоял бы на том, что этого делать не следует.

Я доложил руководству, что по штату для 2 дивизионов необходимо 216 аэростатов, 108 боевых, на автошасси, ГАЗ-АА, 12 тысяч стальных баллонов с водородом, около 1,5 млн м стального троса, несколько сот мин и взрывателей и т. д. и около 30 видов вспомогательного имущества. Документы и указания заводам оформлялись прямо из ЦК через обкомы, т. е. в данном случае руководство напрямую шло от имени партии. На всех заводах это встретило протесты, недоумение, возражения. Ведь заводы имели планы. И их никто не отменял. Договора не заключались. Финансовые расходы списывались позднее.

Волюнтаризм рождает следующий этап волюнтаризма: работали без выходных. Советская промышленность показала еще раз свои прочность и мобильность. Огромными усилиями и очевидно неоправданными затратами через 3–4 месяца вся техника поступила на базу формирования. Задания технических проектов были выполнены.

С группой офицеров ГРАУ я выехал на базу формирования дивизионов. Специалистом, прошедшим весь фронт в период войны в качестве инженера полка, я был один. Ни одного офицера-специалиста в этих дивизионах не было. Даже сами командиры дивизионов впервые встретились с этим вооружением. Тренировки боевых расчетов велись условные. Только на одном посту поднимали аэростат. Остальные 53 поста учились – «глазами». В главном штабе войск ПВО по штату уже давно не было специалиста по боевой подготовке аэростатных подразделений. Почему-то из запаса не призвали квалифицированных офицеров и сержантов этой специальности.

Ровно через год случайно встретил одного из офицеров этой части в Москве.

«Около 8 месяцев кантовались на базе и ждали отправки, а куда – не знали, а потом нас расформировали, технику сдали на склады, жду отправки в свои ракетные войска, – сказал он, – аэростатному делу я так и не научился, некому нас и учить было…»

Сотни миллионов рублей (в том исчислении) ушли на ветер. А позднее снесли и стену, отделявшую ГДР от ФРГ.

Прежде всего обратим внимание на очень странный факт: лайнер «Вильгельм Густлов» загружался перед своим роковым походом в Данциге, фактически оккупированном советскими войсками. Над портом кружили наши разведчики и штурмовики, а роскошный пароход неспешно грузился целых пять дней! Последними на борт лайнера спокойно поднялись 3600 немецких подводников, в том числе командиры экипажей ста новейших фашистских подводных лодок серии XXI.

Это были крупные океанские лодки водоизмещением 1600–1800 тонн с надводной скоростью около 16 узлов и дальностью плавания экономичным ходом свыше 15 000 миль. Выйдя из германского порта, такая лодка могла бы без дозаправки дойти до Антарктиды, ни разу не всплывая на поверхность. К тому же все эти лодки были оснащены самыми современными для тех лет приборами и системами наблюдения и защиты.

Ради оправдания постройки этой армады гитлеровская пропаганда стала усиленно распространять слухи о готовящейся тотальной подводной войне против Англии. Весь этот подводный флот гитлеровцы предназначали для эвакуации партийной элиты и эсэсовских частей в страны Южной Америки с профашистскими режимами.

За год до описываемых событий секретная яхта абвера «Пассим» под нейтральным флагом совершила несколько рейсов к берегам Южной Америки, высадив там целую группу своих спецагентов. В глубине сельвы сооружались замаскированные лагеря для размещения тысяч эсэсовцев. В банки целого ряда латиноамериканских стран заранее переводились значительные денежные суммы, а на судах под нейтральными флагами туда доставлялись даже золотые слитки. Именно эту тайно готовящуюся эвакуацию, а вовсе не тотальную подводную войну сорвал торпедный залп «С-13», командир которой пополнил список личных и злейших врагов фюрера.

Лайнер должен был беспрепятственно добраться до цели своего назначения – Киля – и высадить на берег подводников для перехода на ожидавшие их там подводные лодки.

Уже через много лет после окончания войны стало известно, что ни один наш штурмовик и ни один экипаж подводной лодки не получал приказа атаковать «Густлов». По словам самого Маринеско, по трассе прохождения «Густлова» не было ни одной советской подлодки.

Когда советская разведка доложила Ставке, что на «Густлов» грузятся команды подводников для новых немецких подлодок, пришла в действие одна из самых тайных сталинских операций. К этому времени с действующих фронтов были отозваны моряки и летчики, знающие испанский и португальский языки, распространенные в Южной Америке. Не исключено, что Сталин собирался развернуть боевые действия за океаном…

Поразительно, что об этой тайной операции не знал даже командующий Балтфлотом адмирал В. Ф. Трибуц. Когда начались активные боевые действия на Балтике, он запросил у Сталина разрешения ввести в действие стоявшие в резерве боевые корабли. Но вождь категорически запретил их использовать. Трибуц подчеркивает в своих воспоминаниях, что Ставка, по-видимому, хотела сохранить эсминцы и крейсера для какой-то специальной широкомасштабной операции.

Неслучайным, конечно, было и то, что, когда, выполнив задание, подлодка «С-13» под командованием Александра Маринеско пришла в точку встречи с кораблями обеспечения и сопровождения, горизонт был пуст! На радиозапросы ответов не последовало. Лодка ушла на глубину, через некоторое время снова всплыла, послав новый запрос. В ответ – зловещее молчание. И тогда Маринеско решил самостоятельно идти на базу подо льдом (!). Но при возвращении по фарватеру, известному только нашим подводникам, «С-13» подверглась атаке неизвестной подводной лодки!

Вместо положенных наград экипажу лодки пришлось разделить со своим командиром долгие десятилетия умолчания и забвения. И даже в конце 1980-х годов политуправление Балтфлотом не пожелало простить Маринеско тот геройский подвиг.

Лишь только 5 мая 1990 года Александру Ивановичу Маринеско было присвоено посмертно звание Героя Советского Союза.

Один из членов этой межведомственной комиссии обратился в редакцию «Комсомольской правды», когда закончился его восьмилетний срок по подписке «секретного умолчания». В то время этот специалист работал с документами по техническому обеспечению летной школы «Виф-Упаст» в архиве бывшего КГБ на Лубянке. Среди секретных материалов он обнаружил листок бумаги с записями на немецком языке. Единственное, что он смог перевести на русский в своей «находке», это имя получателя письма: Герман Геринг. Письмо Герингу было написано Надеждой Горячевой из Липецка 2 ноября 1926 года.

В 1924 году руководство РККА неожиданно закрыло только что организованную Высшую школу красвоенлетов в Липецке. На ее базе на правах концессии началось создание авиационной школы немецких летчиков «Виф-Упаст», замаскированной под 4-ю эскадрилью авиационной части Красного Воздушного флота. Сначала в школу прибыло 58 немецких самолетов «Фокер-Д13», однако советская сторона настояла на поставке в школу самых современных машин «Альбатрос». Уже через несколько месяцев в школу стали собираться первые «ученики».

Под аэродром была выделена площадка дореволюционного ипподрома, а немцев расселили в здании бывшей конторы винного завода. Будущие немецкие асы приезжали на обучение по чужим паспортам как командированные гражданские специалисты от частных фирм. Все оборудование, продукты, обслугу завозили из Германии. За восемь лет в летной школе прошли обучение около 180 немецких летчиков.

К началу 1930-х годов в учебном расписании были запланированы и нововведения: полеты на высоте 5–6 тысяч метров, бомбометание с истребителя и стрельба из пулеметов по буксируемым мишеням.

Свидетель пребывания немецкого авиаотряда – Яков Петрович Водопьянов, служивший в школе «Виф-Упаст» техником-испытателем самолетных двигателей, рассказал:

«О том, что среди немцев, учившихся у нас летному делу, был Герман Геринг, начали поговаривать еще до начала войны. Я сам тогда не раз слышал от друзей постарше, что те даже видели Геринга». Немецкие летчики быстро обживались, некоторые селились в частных домах, нанимали деревенскую прислугу. Большинство вполне сносно научилось говорить по-русски.

Немцы все чаще стали разгуливать по рынку или охотиться близ деревенских окраин. «Их можно было легко опознать по клетчатым гольфам и душистым сигарам, – вспоминает Водопьянов. – С некоторыми частенько выпивали. У них свой медведь был, и тот наше вино обожал. Ходили они и в деревню на танцы. Помнится даже, как играли они первую свадьбу – весь город собрался. Молодой летчик Карл Булингер женился на учительнице из Воронежа Асе Писаревой».

Была своя зазноба и у немца Геринга. Дочь станционного смотрителя Надя Горячева жила на городской окраине в районе Нижинки. Что помнят про Горячеву, так это ее гордость и красоту. Когда познакомилась с немцем, стала нелюдимой, только с ним и видели. Зимой 1926 года, после приезда в школу «высокой» немецкой комиссии, уехал на каникулы в Германию и Геринг. Любовные письма он продолжал писать до начала войны. Надежда, обучившись по школьным учебникам немецкому языку, тоже писала письма в Германию с признаниями, что «ждет Геру и готова пронести в сердце любовь к нему через всю жизнь». Тогда ей было неведомо, что часть писем оседала в архивах НКВД, так и не дойдя до Германии.

С августа 1933 года Липецкий отдел НКВД начал разрабатывать секретную операцию под кодовым названием «Летчик». До начала войны в застенках оказалось больше 65 «врагов народа», замеченных в связях с летчиками «Виф-Упаст». С наступлением войны, ранним летним утром, Надежда Горячева исчезла из города, а вернулась только в 1946 году умалишенной 38-летней женщиной. Надежда осталась жива только благодаря своему знакомству с «человеком номер 2» в нацистской Германии. Именно через нее, по одной из версий, советское командование пыталось выйти на переговоры с главарями рейха.

В этой истории еще много белых пятен, прояснить которые до конца смогут только засекреченные с тех времен документы. На главный для историков вопрос, почему же на город Липецк, находившийся в направлении главного удара германской армии, упали всего две шальные бомбы, а находящийся в 20 минутах полета Воронеж немцы стерли с лица земли? Может, оттого, что Гера помнил о городе своей молодости и Надюше Горячевой?

Командир 1-й пехотной дивизии Вооруженных сил Комитета освобождения народов России (в Красной армии – полковник) С. Буняченко, сын крестьянина, в октябре 1942 года принял 59-ю стрелковую бригаду, от которой осталось 35 процентов личного состава. Без поддержки танков и авиации он четверо суток отбивал атаки немецких танков и мотопехоты в районе Урух-Лескен. Почти вся бригада погибла, а самого Буняченко захватила румынская разведгруппа. Позднее в концлагерь, куда он попал, пришли власовские пропагандисты и склонили его к службе на стороне рейха.

Майор И. Кононов, ставший впоследствии командиром 102-го казачьего полка в вермахте, а затем и командиром казачьих дивизии и корпуса, получил в финскую войну орден Красной Звезды за бои в окружении. Летом 1941 года находился на самом сложном участке в арьергарде, прикрывая отступление своей дивизии… 22 августа с большей частью полка, со знаменем, с группой командиров и комиссаром перешел на сторону немцев, заявив, что «желает бороться против ненавистного сталинского режима».

Целые группы бойцов и командиров уходили к врагу организованно, с оружием в руках, иногда под звуки музыки (особенно в первый период войны, когда они еще не представляли, какой «порядок» установят немцы на оккупированных территориях).

Зная обо всем этом, можно вопреки общепринятым взглядам предположить, что значительная часть перебежчиков ушла к врагу не просто в попытках спасти жизнь или заполучить относительный комфорт в условиях военного времени. Тот же Трухин, по его собственным словам, не мог простить Сталину уничтожение военных кадров в 1930-е годы. Кононов потерял трех братьев в результате «расказачивания» на Дону. Так что причины измены были разные.

Боеспособность «восточных» батальонов вермахта была неоднородной. Тем не менее в истории остались, например, свидетельства отчаянной смелости, проявленной власовцами в боях против англоамериканских частей после открытия второго фронта – в том числе в районе Лемана или у крепости Лориан.

Большинство старших офицеров Вооруженных сил Комитета освобождения народов России оказались в конечном итоге выданы англо-американскими оккупационными властями советской стороне. В 1945–1946 годах они были казнены «за измену Родине».

Признаем же, как минимум, одно: политика сталинского руководства привела к тому, что на сторону Германии в 1941 – м и последующих годах перешла часть способных и хорошо подготовленных кадров Красной армии.

Ссылаясь, как обычно, на свое положение военнопленного, Паулюс продолжал отказываться от активного выступления против Гитлера…

Конкретную работу с Паулюсом проводил оперуполномоченный УПВИ, австрийский коммунист Вольф Штерн. Звания он не имел, но именовал себя майором. В докладной записке он писал: «Паулюс сказал, что метод беспрерывного нажима, применяемый в отношении к нему, вызывает только упрямство. Предложения, которые ему делал генерал Петров, для него неприемлемы. Единственный вопрос, над которым он хочет подумать, – это вопрос его участия в органах самоуправления на освобожденной территории Германии. ‹…›».

4 августа Вольф Штерн направил очередную докладную: «В ходе разговора Паулюс спросил меня: „Какие предвидятся изменения в предначертанной судьбе Германии, если я присоединюсь к движению?“

Я ответил: „С вашим присоединением к движению представительство новой демократической Германии становится серьезным фактором, который нельзя будет обойти, когда будет решаться судьба будущей Германии“. ‹…›

Помолчав, Паулюс спросил: „Как обстоит вопрос с формированием немецкой армии из числа военнопленных?“

Я ответил: „Массы немецких военнопленных требуют от нас, чтобы такая армия была создана, они хотят драться против Гитлера. Но Красная Армия не исходит из эгоистических интересов, при решении этого вопроса она не заинтересована в том, чтобы немец стрелял в немца. Но что во время оккупации Германии службу внутреннего порядка будут нести немецкие части – это не подлежит сомнению“.

Паулюс был очень доволен моим ответом и сказал: „Будущая дружба между нашими народами была бы в опасности, если бы Красная Армия допустила такое положение, чтобы немец стрелял в немца и отвлекался бы от главной цели – Гитлера“. ‹…›

Сообщение о разрыве Турцией дипломатических и экономических отношений с Германией произвело на Паулюса ошеломляющее впечатление. Паулюс старался скрыть навернувшиеся слезы».

Принципиальное согласие фельдмаршала было получено. Все остальное, как говорится, дело техники, и 9 августа 1944 года генерал-лейтенант Петров и полковник Швец направили рапорт: «В соответствии с вашими указаниями нами проведена агентурно-оперативная работа с военнопленным немецким фельдмаршалом Паулюсом Фридрихом.

В результате этой работы Паулюс 8 августа с. г. дал согласие открыто выступить против Гитлера с призывом к немецкому народу и опубликовать в печати представляемое при сем обращение. ‹…›».

Генерал-фельдмаршал так и не стал маршалом немецкого народа. Из политических соображений его долго не выпускали из СССР. Он жил на даче в Томилине, его обслуживали повар и камердинер из числа немецких военнопленных. Паулюс много читал, писал акварели, которые раздаривал навещавшим его генералам из НКВД, посещал выставки, театры и концерты. Ежегодно писал обращения к Сталину, в которых просил как можно скорее репатриировать его на родину, соглашаясь на проживание в советской зоне оккупации и на любую работу.

В 1953 году Паулюс был репатриирован и определен на жительство в Дрездене на положении пенсионера. Иногда его приглашали выступить в Военной академии ГДР. Скончался он в 1956 году.

Вот что он писал в своем письме в редакцию «Комсомольской правды» в начале 60-х (письмо тогда не было опубликовано): «Передо мной командованием была поставлена задача возглавить и обеспечить водружение Знамени Победы. При моем участии знаменосцами товарищами Кантария и Егоровым было закреплено армейское знамя № 5 на одной из колонн центрального входа в рейхстаг в 14.30 дня 30 апреля».

Понимая, что знамя, закрепленное на одной из колонн, совсем не то, что знамя, реющее над рейхстагом, Берест около 22 часов вечера того же дня приказывает командиру отделения Щербине отобрать десяток бойцов для переноса знамени на фронтон.

«Товарищи Кантария и Егоров открепили знамя от колонны, и при поддержке огнем мы стали подниматься по винтовой лестнице. Вследствие артиллерийских обстрелов оказалось, что лестница в отдельных местах была разрушена, препятствие нам удалось миновать путем образования живой лестницы: становился я, на меня – товарищ Кантария, а на нас – товарищ Егоров. И в 22.50 наше советское Знамя Победы заколыхалось на фронтоне рейхстага».

Знамя уже реяло над рейхстагом, но бои в здании продолжались. Около 4 часов утра немцы, выбросив белый флаг, согласились на переговоры, но с офицером не ниже полковника. Тогда в рейхстаге самым старшим по званию был комбат капитан Степан Неустроев. Он принял решение отправить на переговоры лейтенанта Береста-парня крепкого телосложения, настоящего «русского Ивана». Сам же, будучи человеком невысоким и сухощавым, пошел с ним как адъютант. Чтобы скрыть знаки различия, надели телогрейки. Неустроев потом писал в своих воспоминаниях, что Берест предложил немецкому полковнику сложить оружие в обмен на гарантию жизни, но тот огрызнулся, дескать, пусть русские сами сдаются, их, немцев, гораздо больше. Тогда Берест напомнил, что данная беседа происходит не в Москве, а в Берлине.

В мае 1946-го был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О присвоении звания Героя Советского Союза офицерскому и сержантскому составу Вооруженных Сил СССР, водрузивших Знамя Победы над рейхстагом». Звание получили пятеро: капитаны Степан Неустроев и Василий Давыдов, старший лейтенант Константин Самсонов, сержант Михаил Егоров и младший сержант Мелитон Кантария. Береста в этом списке не оказалось.

После войны Берест уехал к себе на родину.

Все это время он пишет, обращаясь к высшему военному руководству, просит, требует восстановить справедливость. Напористость бывшего фронтовика не понравилась.

В феврале 1953 года Берест был арестован. Но, поскольку предъявить какие-либо обвинения было трудно, Береста спровоцировали. Следователь сказал: «Надо еще разобраться, где ты был во время войны, может, за чужими спинами отсиживался!», и фронтовик не сдержался. Схватив обидчика вместе с креслом, он выкинул его со второго этажа. Итог – статья за хулиганство. Только через два с половиной года вернулся Берест домой, стал работать на «Ростсельмаше».

3 сентября 1970 года, в 49 лет, Алексей Прокофьевич Берест погиб, спасая ребенка из-под колес поезда. Его имя все еще оставалось под запретом. Только в киноэпопее «Освобождение» он впервые появился на экране, где роль молодого лейтенанта сыграл Эдуард Изотов, внешне удивительно похожий на героя, штурмовавшего рейхстаг.

Поразительно, но на Нюрнбергском процессе на эти признания Аксмана не обратили никакого внимания. Вместо Аксмана трибунал допросил Эриха Кемпку, личного шофера Гитлера. Тот сообщил, что в последний раз видел Бормана «в ночь с первого на второе мая 1945-го».

Что делал Борман, когда свидетель увидел его? «В тот момент, когда я увидел его, – вспоминал Кемпка, – сзади подошло несколько танков. Они „взяли в клещи“ группу людей, среди которых находился и Борман. Когда рейхсляйтер подошел к первому танку, в машину внезапно угодил снаряд. Раздался взрыв. Пламя вырвалось как раз с той стороны, где шел Мартин Борман».

Фридрих Бергольд, адвокат Бормана, переспросил свидетеля: «Вы видели, что взрыв был настолько силен, что Мартин Борман погиб?»

Кемпка: «Да. Я полагаю, что после взрыва такой силы он погиб».

Вскоре Бормана стали встречать повсюду. Он появлялся в Австралии, Египте, Испанском Марокко, итальянском Больцано.

В конце 1971 года были опубликованы воспоминания Рейнхарда Гелена, первого председателя Федеральной разведывательной службы. В годы войны в Германии работали советские разведчики, и «самым знаменитым их информатором» был Борман, сообщает Гелен. Секретные донесения передавались в Москву с помощью единственной берлинской радиостанции, которая работала бесконтрольно. И без помощи Бормана здесь, конечно, не обошлось. После войны бывший нацистский вождь, «великолепно замаскировавшись, жил в Советском Союзе».

Через год после этих скандальных разоблачений на след Бормана напали простые дорожные рабочие. Причем на этот раз гость из прошлого объявился в Берлине. Прокладывая новые кабели, рабочие наткнулись на череп. Вызвали полицейских.

Началось кропотливое следствие. Специалисты из Института судебной и социальной медицины вместе со стоматологами из ведомственной полицейской клиники не один месяц кряду изучали «скелет номер один» и «скелет номер два». По «антропометрическим расчетам, проделанным на основании средних размеров трубчатых костей», выяснили, что в первом случае рост человека при жизни составлял «190–194 см». Рост Штумпфеггера был 1,90 м.

Во втором случае эксперты сошлись на цифрах «168–171 см». Согласно документам СС, рост Бормана равнялся 1,70 м. Напряжение достигает накала.

Дальнейший осмотр «скелета номер один» показал, что в нижней трети левого предплечья имеется явный след залеченного перелома кости. Штумпфеггер в 1923 году сломал себе руку. Изучая «скелет номер два», врачи констатировали «неправильное сращение правой ключицы после ее перелома». Сыновья Бормана подтвердили, что в 1938 или 1939 году их отец, упав с лошади, сломал себе ключицу.

На «челюстях обоих черепов» отыскались крохотные осколки стекла. Судя по их толщине и форме, речь могла идти «об осколках ампул или колб». Похоже, что погибшие приняли яд, раскусив для этого по небольшой ампуле.

Изучив челюсть «скелета номер один», следователи были единодушны: здесь, на этой улице, были найдены останки доктора Людвига Штумпфеггера. Во втором случае мнения разделились. Не сохранилось ни одного рентгеновского снимка, который запечатлел бы зубы Мартина Бормана. Потому пришлось полагаться лишь на память Хуго Блашке – врача, который когда-то лечил рейхсляйтера.

Абсолютно уверен был прокурор Иоахим Рихтер, руководивший следствием: «Обвиняемый так же, как и доктор Людвиг Штумпфеггер, скончался второго мая 1945 года в Берлине в предутренние часы – в промежутке между 1.30 и 2.30».

Еще в 1996 году их семейный адвокат Флориан Безольд обратился к генеральному прокурору Франкфурта Хансу Кристофу Шеферу. Он попросил провести генетическую экспертизу останков неизвестного мужчины ростом «168–171 см», найденных в 1972 году.

За это дело взялись судебные медики из Франкфурта и Берна. Однако их постигла неудача. Выделить ДНК из клеточного ядра не удалось, потому что кости неизвестного пребывали в плачевном состоянии.

И тогда ученые из Института судебной медицины при Мюнхенском университете попробовали пойти другим путем, куда более сложным. Они решили выделить так называемые митохондриальные ДНК. Получилось!

Профессор Вольфганг Айзенменгер обратился за помощью к одной из родственниц Бормана, даме восьмидесяти трех лет, внучке Амалии Фольборн, а та была тетей Бормана по материнской линии. Так в распоряжении ученых оказались две ампулы крови. Анализ показал родство пожилой дамы, живущей ныне близ саксонского городка Гельнхаузен, и человека, чей скелет обнаружили в декабре 1972 года. Значит, им был Мартин Борман.

23 декабря 1944 года на обусловленное место противник сбросил на парашюте агента германской разведки ШАКИРЗЯНОВА Хакима Галиевича, 1908 года рождения, татарина, с заданием связаться с группой и вручить ей 527 180 рублей советских денег, различные фиктивные документы, штампы и печати воинских частей, обмундирование, батареи для радиостанции.

ШАКИРЗЯНОВ был арестован и на допросе показал, что немецкой разведкой группе приказано передислоцироваться в район реки Припять.

При очередном сеансе связи 21 января с. г. противник передал две следующие радиограммы:

1. „Отвечайте, может ли кто-нибудь от вас пробраться через 2-й или 3-й Украинский фронт к нам. Что нового в Крыму?“

2. „Передавайте нам ежедневно положение погоды, а именно: температуру, ветер, облачность – четверть, половина, три четверти и полная, солнце, снег, туман и т. д. Привет“.

Учитывая, что противник дал указание группе перебраться в район реки Припять, запрос о погоде в Крыму заслуживает внимания.

Следует отметить, что такие данные о состоянии погоды противник обычно запрашивает и по другим радиостанциям, включенным в радиоигру.

Тем не менее для проверки – не проявляет ли противник в настоящее время особого интереса к Крыму, считаю необходимым Главному управлению „Смерш“ в очередной сеанс связи передать немцам следующую радиограмму.

„К Вам идет АСТАДУРЬЯН с одним нашим татарином. Скажите, где лучше перейти к Вам. Еще срочно сообщите точно в какое место переезжать остальным“.

Если противник действительно проявляет особый интерес к Крыму, то он предложит группе остаться на месте и поставит перед ней конкретную задачу, что даст возможность установить действительные намерения немцев.

О последующем будет доложено.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Союза ССР (Л. Берия)».

Мне казалось, что на этом дело с картиной будет закончено. Когда же фабриковалось дело против меня, Желтов доложил в ЦК об этой картине в извращенном виде, представив вопрос так, что как будто я приказал ему вывесить картину в Доме офицеров Советской Армии. На Пленуме ЦК демонстрация картины сопровождалась компрометирующими меня комментариями; смотрите, мол, как Жуков изобразил себя в подобии Георгия Победоносца… Особенно в этом направлении старались те, кто не сумел прославиться в делах Великой Отечественной войны».

Пленум вывел Г. К. Жукова из состава членов президиума ЦК КПСС и членов ЦК, 15 марта 1958 года маршалу объявили о его увольнении в отставку. Но имя полководца нельзя было вычеркнуть из истории. Не забывали о нем и в Ленинграде – городе, в оборону которого он внес огромный, если не решающий, вклад. И когда в 1994 году в Музее обороны Ленинграда началась подготовка к выставке «Незабываемое. Ленинградская блокада глазами художников», организаторы единодушно решили, что среди экспонатов непременно должен быть и портрет Жукова. Обратились за советом к дочери маршала – Марии. «Очень хорошо, точно нарисовал отца еще в 1945 году московский художник Василий Николаевич Яковлев», – сказала она. Решено было командировать в столицу старшего научного сотрудника музея Д. Сотчихина.

Д. Сотчихин смог с помощью вдовы художника восстановить и его историю. В. Н. Яковлев в качестве гостя присутствовал на знаменитом Параде Победы на Красной площади, который, как известно, принимал Жуков. Там, на гостевой трибуне Красной площади, художник сделал на папиросной коробке первый набросок будущей картины…

«С натуры» написан и белый конь, на котором Жуков принимал парад и который почему-то вызвал особое раздражение Хрущева. Это если не прямо, то косвенно подтверждает другая дочь маршала, Эра. Вот отрывок из ее воспоминаний, опубликованных в документальном сборнике «Георгий Жуков»: «Известно, что Парад Победы вначале хотел принимать Сталин как верховный главнокомандующий. Но он не сумел на тренировке справиться с горячим арабским конем, который его просто-напросто сбросил. Сталин поручил эту почетную обязанность папе как старому, опытному кавалеристу. Выехав из Спасской башни Кремля 24 июня 1945 года на Красную площадь на прекрасном белом коне по кличке Кумир, выглядел папа, по-моему, великолепно и очень торжественно. Ему было тогда 48 лет». Любопытная деталь: когда белый конь, на котором Жуков принимал Парад, состарился и решено было его «выбраковать», именно Жуков распорядился отправить Кумира в свое родное село Стрелковку – доживать последние годы…

«Я взвалил картину на плечо и двинулся к электричке, – вспоминает Д. Сотчихин. – В Москве в метро меня с такой поклажей не пустили, пришлось оставить полотно в вокзальной камере хранения, записав его в квитанции как „ковер“. И в вагон поезда меня пустили лишь после долгих уговоров… Но за мелкие дорожные неприятности я был сторицей вознагражден, когда развернул картину в нашем музее и увидел радостные, восторженные лица коллег».

Это полотно хранится теперь в Санкт-Петербургском Комитете ветеранов Великой Отечественной войны.

(По материалам Ю. Корнилова, Д. Струженцова)

Все это Берия изложил в своей записке. Финал этого документа не лишен пафоса: «Учитывая, что убийство Михоэлса является вопиющим нарушением прав советского гражданина, охраняемых Конституцией СССР, а также в целях повышения ответственности оперсостава органов МВД», Берия предлагал привлечь к уголовной ответственности Огольцова и Цанаву и отменить указ о награждении орденами и медалями участников убийства.

Президиум ЦК КПСС рассмотрел записку Берии от 2 апреля 1953 года и постановил: Цанаву и Огольцова арестовать, а ордена у награжденных отобрать, что и было сделано. Однако после ареста Берии в июне 1953 года Президиум ЦК КПСС принял решение (6 августа) об освобождении Огольцова. Цанава же оставался в тюрьме.

5 августа он написал слезное письмо К. Е. Ворошилову с просьбой об освобождении. В письме Цанава отрицает свою причастность к убийству Михоэлса: «К убийству этих людей я отношения не имею. Всю операцию проводили Абакумов и Огольцов. Абакумов руководил из Москвы, Огольцов на месте. Я же не виноват, что операция была проведена в Минске, где тогда я был, к несчастью, министром госбезопасности». Реакции на письмо Цанавы не последовало, и он умер в тюрьме в 1955 году. Огольцов и рядовые исполнители отделались лишением орденов.

Убийство Михоэлса стало сигналом для разгрома Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Его активисты не поверили официальной версии о несчастном случае с артистом. На его похоронах Полина Жемчужина, обращаясь к новому руководителю Еврейского театра Зускину, спросила: «Вы думаете, что здесь было – несчастный случай или преступление?» Услышав же от него изложение официальной версии, заметила: «Нет, это не так, тут все далеко не так гладко, как кажется».

Об этом эпизоде доложили Сталину, и в январе 1949 года Жемчужина была арестована. Антисемитская кампания набирала обороты. Основную ставку в деле против ЕАК Сталин сделал на 2-е Главное управление МТБ, которое тогда возглавлял генерал-майор Евгений Питовранов.

В октябре 1951 года были арестованы некоторые руководители госбезопасности, в том числе и Питовранов. Осознав свои ошибки, последний обратился 23 апреля 1952 года из заключения с письмом к вождю: «Все, что делалось по борьбе против еврейских националистов, которые представляют сейчас не меньшую, если не большую опасность, чем немецкая колония в СССР перед войной с Германией, сводилась к спорадическим усилиям против одиночек и локальных групп. Для того чтобы эту борьбу сделать успешной, следовало бы: создать в Москве, Ленинграде, на Украине (особенно в Одессе, Львове, Черновцах), в Белоруссии, Узбекистане (Самарканд, Ташкент), Молдавии, Хабаровском крае (учитывая Биробиджан), Литве и Латвии националистические группы из чекистской агентуры, легендируя в ряде случаев связь этих групп с зарубежными сионистскими кругами. Через эти группы можно основательно выявить еврейских националистов и в нужный момент нанести по ним удар».

В конце 1952 года по распоряжению Сталина Питовранов был освобожден из тюрьмы, назначен на руководящий пост в МТБ и принят «самим».

В отличие от многих своих коллег Питовранов не пострадал и в хрущевскую оттепель благодаря давней дружбе с помощником Хрущева Владимиром Лебедевым, о чем Питовранов рассказал сам в интервью газете «Аргументы и факты». В хрущевское время было решено поставить крест на деле об убийстве Михоэлса и никого из рядовых исполнителей не наказывать.

Документы по делу об убийстве Михоэлса сохраняют гриф гостайны. Не потому ли, что все еще живы люди, которым можно предъявить счет и чью причастность или участие в этом убийстве без этих документов не доказать.

(По материалам П. Геворкян, П. Петрова)

В ЦК поступает анонимное письмо, автор которого сообщает, что на партконференции в Ленинграде во время выборов руководящих органов были подтасованы результаты голосования.

Председателя счетной комиссии А. Я. Тихонова и нескольких работников обкома и горкома в начале февраля 1949 года вызвали в ЦК – к Маленкову. Тихонова исключили из партии. Позже он будет арестован.

15 февраля на заседании политбюро Маленков в присутствии Сталина говорил уже об антипартийной группе, замыслившей внутрипартийный заговор. В постановлении «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) Кузнецова и кандидатов в члены ЦК Родионова и Попкова» их обвиняли в незаконном проведении ярмарки, разбазаривании государственных торговых фондов и неоправданных затратах. Им приписывалось стремление выставить себя в качестве особых защитников интересов Ленинграда и таким образом создать барьер между ЦК и ленинградской организацией.

21 февраля Маленков выезжает в Ленинград.

На первом заседании бюро обкома и горкома, несмотря на прямые угрозы добиться признания, что в Ленинграде действовала враждебная антипартийная группа, не удалось. На пленуме обкома 22 февраля Маленков начал сразу с заявления, что ЦК вскрыл существование в Ленинграде антипартийной группы, связанной с их представителями в Москве, занимающими высокие должности. А буквально на следующий день по заранее придуманной им системе начались кадровые замены, за ними – аресты.

Положение ленинградских руководителей усугубилось тем, что кто-то донес, будто первый секретарь обкома Попков агитировал за создание российской компартии со своим ЦК и центром в Ленинграде, говорил о целесообразности перевода из Москвы правительства РСФСР. Маленков немедленно довел эту информацию до Сталина.

Основательный вклад в «ленинградское дело» внес начальник Ленинградского управления МТБ генерал Д. Г. Родионов.

Не решаясь пока на арест основных участников «группы», 21 июля 1949 года он направляет Сталину записку, обговоренную с Маленковым. Сообщает в ней, что получены материалы, позволяющие подозревать Я. Ф. Капустина в связях с английской разведкой, и что П. Н. Кубаткин, бывший начальник Управления НКВД по Ленинградской области, в 1945 году дал указание эти материалы уничтожить.

23 июля на записке Абакумова появляется резолюция Сталина: «Капустина и Кубаткина арестовать».

Кузнецова, Родионова, Попкова, Лазутина (председателя Ленгорисполкома) и Соловьева (первого секретаря Крымского обкома партии), вызванных под надуманным предлогом к Маленкову, арестовали в его служебных апартаментах. Всех арестованных прямо из кабинета отправили в Лефортовскую тюрьму.

Волна арестов покатилась от Ленинграда по всей стране. В Москве, Новгороде, Пскове, Таллине, Горьком, Рязани, Симферополе, Мурманске, Петрозаводске были арестованы все, кто каким-то образом был в прошлом связан по работе с ленинградскими руководителями, кто был «пронизан ленинградским духом». В числе первых расстреляли председателя Новгородского облисполкома М. И. Сафонова только за то, что в дни Великой Отечественной войны он занимал пост первого заместителя председателя Ленинградского областного Совета народных депутатов.

Наверняка Кузнецову во время допросов обещали сохранить жизнь и не репрессировать семью, если он подтвердит продиктованные ему показания. И он мог верить в это. У Кузнецова и его однодельцев не могло не возникнуть иллюзорной надежды на защиту вождя.

18 февраля 1950 года Абакумов представил Сталину записку, в которой предложил «судить на закрытом заседании выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР в Ленинграде без участия сторон группу из 9-10 человек основных обвиняемых, а остальных в общем порядке».

К основной группе были отнесены: Н. А. Вознесенский – член Политбюро ЦК ВКП(б), заместитель председателя Совета Министров СССР; А. А. Кузнецов – член Оргбюро, секретарь ЦК ВКП(б); М. И. Родионов – член Оргбюро ЦК ВКП(б), председатель Совета Министров РСФСР; П. С. Попков – член Президиума Верховного Совета СССР, кандидат в члены ЦК ВКП(б), первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б); Я. Ф. Капустин – второй секретарь Ленинградского горкома ВКП(б); Т. Г. Лазутин – председатель Ленинградского горисполкома; И. М. Турко – секретарь Ярославского обкома ВКП(б), работавший ранее вторым секретарем Ленинградского обкома ВКП(б); Т. В. Закржевская – заведующая отделом Ленинградского обкома ВКП(б); Ф. Е. Михеев – управляющий делами Ленинградского обкома и горкома ВКП(б).

До судебного разбирательства, 4 сентября 1950 года, Абакумов и главный военный прокурор В. П. Вавилов представляют Сталину предложения – приговорить к расстрелу Кузнецова, Вознесенского, Родионова, Попкова, Капустина, Лазутина, осудить на 15 лет лишения свободы Турко, на 10 лет – Закржевскую и Михеева.

«Сверху» последовало указание – готовить основную группу к участию в открытом судебном процессе.

Примерно за месяц до суда обвиняемых перестали бить, усилили питание, создали нормальные условия для отдыха. Буквально накануне суда их предупредили – ни под каким видом не упоминать имени Жданова.

Процесс начался 29 сентября 1950 года в Доме офицеров на Литейном проспекте. Все подсудимые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях и слово в слово повторили то, что удалось выбить из них. Никаких документов и вещественных улик суду не было предъявлено.

1 октября 1950 года в 0 часов 59 минут Военная коллегия огласила приговор. Он был окончательным и обжалованию не подлежал. Осужденные были лишены возможности ходатайствовать о помиловании. В 2.00 ночи, то есть спустя час после оглашения приговора, все осужденные были расстреляны.

Сталин следил за ходом предварительного следствия и судебного процесса, читал показания подсудимых. Даже собственноручно отредактировал проект обвинительного заключения, посланный ему для предварительного просмотра.

Для расширения какой-либо части заинтересовавших Сталина показаний он поручал Маленкову, Берии и Булганину лично передопросить обвиняемых.

После расправы над «основной группой» судебные процессы прошли в других городах… Отличались они той же жестокостью и предрешенностью в вынесении приговора. Был осужден на казнь Н. В. Соловьев, первый секретарь Крымского обкома ВКП(б), в прошлом председатель Ленинградского областного Совета депутатов трудящихся, член Военного совета Ленинградского фронта, генерал-лейтенант.

С ведома Сталина и Маленкова террор обрушился на семьи репрессированных партийных и советских работников Ленинграда. Жертвами стали партийные, комсомольские, советские и профсоюзные работники, хозяйственники, военные, ученые, актеры и литераторы, члены их семей и родственники. Около двух тысяч человек, вынесших на своих плечах все тяготы военной блокады.

Более двухсот из них было приговорено к длительным срокам тюремного заключения и к расстрелу.

В начале 1940 года Павла Ильича неожиданно вызвали к высокому начальству. В кабинете его встретил совсем еще молодой человек почти его возраста, назвавшийся Дмитрием Федоровичем. Лишь позже Страхов узнал, что беседовал с будущим самым молодым наркомом (министром) вооружения (с 1941 по 1953 год), а затем и министром обороны СССР Д. Ф. Устиновым.

– Вы слышали о работах вашего коллеги, инженера Требелева, который еще в 1937 году предложил идею подземного самоходного автономного аппарата? – задал ему первый вопрос Устинов.

Страхов кивнул, хотя эта работа была несколько в стороне от его непосредственных интересов.

– Я знаю, вы сейчас заняты очень ответственной работой по строительству московского метро, – сказал Дмитрий Федорович. – Но есть еще более важное и срочное задание: нашей армии нужен подземный самоходный аппарат!

Павел Ильич покинул будущего наркома невеселым. Но он знал одно: раз начальство говорит «надо», значит, придется делать, причем в предельно сжатые сроки.

Уже через полтора года опытный экземпляр подземного аппарата прошел приемочные испытания. Запасов кислорода, воды и продуктов питания хватало водителю на неделю (!), и этот срок можно было еще увеличить. Максимальная скорость аппарата под землей составляла до 15 метров в час, а однажды была перекрыта и эта отметка.

Но грянула война, и П. И. Страхову пришлось срочно заняться строительством подземных бункеров. Испытания аппарата были засняты на кинопленку военным оператором, и фильм этот, возможно, до сих пор пылится в секретных архивах Министерства обороны.

Но не один Страхов разрабатывал в то время подземные аппараты. Упомянутый выше инженер А. И. Требелев успел создать несколько их модификаций. Первая модификация прошла испытание на руднике в толще горы, проложив в ней сорокаметровый туннель. «Подземную лодку» обслуживали три человека. Достигнутая средняя скорость продвижения под землей составляла около 12 метров в час.

В 1948 году генерал-майор М. И. Циферов подал заявку на изобретение «подземной ракеты». На испытаниях ракета Циферова достигала скорости более метра в секунду! Дальнейшие работы по созданию «механических кротов» почему-то больше не проводились.

Наверху пришлось договариваться о перераспределении власти. Основным «продолжателем дела Сталина» стал Маленков – он взял себе должность председателя Совета Министров. Его заместителями стали Берия, Булганин, Молотов и Каганович. Председателем Президиума Верховного Совета СССР – Ворошилов. Реальная власть должна была находиться в руках тех, кто держит в руках экономику.

Пленум 6 марта 1953 года обозначил новую расстановку сил. Ведущую роль начинает играть не партийная ветвь, а технократы – председатель Совета Министров и его команда.

Это был своего рода государственный переворот, партократия ушла на вторые роли. Реальной силой оставался Берия, опирающийся на ГБ и МВД. И была «мелочь», которую Маленков недооценил, – секретариат ЦК возглавил Хрущев.

В первые же дни после прихода к власти, уже в марте, Маленков поручает начать перерасследование многих политических дел, в том числе «ленинградского дела» и «дела работников Госплана». Берия знал, какие материалы могут против него открыться, начнись перерасследование. А пока он может опереться на Булганина, потому что сам провел его на место министра обороны, и на «простачка».

О переделе власти охотно рассказывал сам «герой момента» Н. С. Хрущев:

«Со стороны Берии ко мне отношение вроде не изменилось, но я понимал, что это уловка… Он сфабриковал какой-то документ о положении дел в руководстве Украиной. Первый удар он решил нанести по украинской организации…

Он уже чувствовал себя над членами Президиума, важничал и даже внешне демонстрировал свое превосходство.

Я считал, что нужно действовать. Я сказал Маленкову, что нужно поговорить с членами Президиума… С Булганиным я по этому вопросу раньше говорил, и я знал его мнение.

Наконец Маленков тоже согласился:

– Да, надо действовать».

«Мы условились, как я говорил, что соберется заседание Президиума Совета Министров, но пригласили туда всех членов Президиума ЦК… Я, как мы заранее условились, попросил слова у председательствующего Маленкова и предложил вопрос о товарище Берии.

Когда все высказались, Маленков, как председатель, должен был подвести итог и сформулировать постановление. Он, видимо, растерялся, заседание оборвалось на последнем ораторе. Я попросил Маленкова, чтобы он предоставил мне слово для предложения. Как мы и договорились с товарищами, я предложил поставить на Пленуме ЦК вопрос об освобождении Берии… от всех государственных постов, которые он занимал.

Маленков нажал секретную кнопку и вызвал военных, как мы условились. Первым зашел Жуков. За ним – Москаленко и другие генералы. С ними были один или два полковника…»

Маршал Г. К. Жуков:

«Меня вызвал Булганин – тогда он был министром обороны – и сказал: „Поедем в Кремль, есть срочное дело“.

…Я вместе с Москаленко, Неделиным, Батицким и адъютантом Москаленко должен сидеть в отдельной комнате и ждать, пока раздадутся два звонка из зала заседания в эту комнату… Уходим. Сидим в этой комнате.

Немного погодя раздается один звонок, второй. Идем в зал. Берия сидит за столом в центре. Я подхожу к Берии сзади и командую:

– Встать! Вы арестованы!

‹…›

Берия был определен в тюрьму Московского военного округа. Там его и расстреляли».

На самом деле это была опасная операция, которую разработали Булганин с Жуковым. Авторитет Берии «среди своих» был очень велик, за него готовы были в огонь и воду!

Операция была назначена на 26 июня. Генерал Венедин, комендант Кремля, вызвал из-под Москвы полк, которым командовал его сын. В Кремль ввели курсантов школы имени ВЦИК, позвонил командующему войсками ПВО Московского военного округа генералу Москаленко, которого он знал еще по Украине. Его войска должны были блокировать бериевские военные силы. А сам Москаленко с надежными людьми прибыть в Кремль для ареста Берии. Сделать это было совсем не просто. Берия предусмотрительно ввел порядок, при котором охрану внутри Кремля несли офицеры ГБ…

Генерал Москаленко:

– По предложению Булганина мы сели в его машину и поехали в Кремль. Подъехав к зданию Совета Министров, я вместе с Булганиным поднялся на лифте, а Баксов, Батицкий, Зуб и Юферев поднялись по лестнице. Вслед за ними на другой машине подъехали Жуков, Брежнев, Шатилов, Неделин, Гетман и Пронин. Всех нас Булганин провел в комнату ожидания при кабинете Маленкова, затем оставил нас и ушел в кабинет к Маленкову.

…Примерно через час последовал условный сигнал, и мы, пять человек вооруженных и шестой – Жуков, быстро вошли в кабинет, где шло заседание. Тов. Маленков объявил: «Именем советского закона арестовать Берию». Все обнажили оружие, я направил его прямо на Берию и приказал поднять руки вверх. В это время Жуков обыскал его.

Берия нервничал, пытался подходить к окну, несколько раз просился в уборную, мы все с обнаженным оружием сопровождали его туда и обратно. Видно было по всему, что он хотел как-то дать сигнал охране…

Окруженный охраной, Берия был выведен наружу и усажен в машину ЗИС-110 на среднее сиденье. Сам я сел в эту машину рядом с шофером… Мы проехали без остановки Спасские ворота и повезли Берию на гарнизонную гауптвахту г. Москвы.

На следующий день Берию перевели в Штаб МВО, его поместили в небольшую комнату. Особый кабинет отвели прокурору. Здесь же, в бункере, и проходило следствие. На охране штаба стояли танки и бронетранспортеры. Суд проходил на первом этаже штаба округа с 18 по 23 декабря под председательством маршала Конева. Государственным обвинителем был Руденко. Все обвиняемые – Берия и шесть его подручных – были приговорены к расстрелу.

Приговор был объявлен 23 декабря 1953 года.

Складывается мнение, что во всем этом разбирательстве главная цель – сохранить незапятнанность партии, отделить Берию от партии. И главные обвинения, предъявленные Берии, – «преступления против партии».

Приговор поспешно привели в исполнение, концы – в воду. Виноват только Берия и шесть его помощников. Искали не истину, а вину. Бесспорно, что Берия заслужил свой приговор. Но другие преступники его избежали…

(По материалам О. Лебедевой)

Напомним, Верховный суд СССР, приговоривший Берию и его сообщников к расстрелу, поставил им в вину тяжкие преступления: измену Родине, организацию антисоветской заговорщической группы в целях захвата власти и восстановления господства буржуазии, террористические акты против преданных Коммунистической партии и народам Советского Союза политических деятелей, преступную связь с иностранными разведками. Наиболее резкую реакцию вызвали те его действия, в которых ораторы усматривали сомнения в правильности сталинского курса во внутренних делах и на международной арене. Стенографические записи выступлений буквально пестрят выражениями: «не теми методами», единолично прекратил «дело врачей», «призывал восстановить законность», пытался умалить авторитет Сталина и ограничить функции партии пропагандистской и кадровой работой, намеревался восстановить отношения с Югославией, требовал отказаться от курса строительства социализма в Восточной Германии…

За речами ораторов, независимо от них, проступал образ если не реформатора в привычном понимании этого слова, то человека, попытавшегося проявить определенную инициативу по демонтажу сталинского социализма.

Берия раньше других наследников Сталина провозгласил необходимость преобразований. И не только провозгласил, но и фактически взял в свои руки в первые месяцы после смерти вождя инициативу реформаторских начинаний, проявил себя сильной личностью, способной реально претендовать на роль преемника Сталина. Противники Берии, включая и Хрущева, выглядели на пленуме ярыми сталинистами, отстаивающими каждую крупицу наследия своего великого учителя.

Предположения по поводу реформаторской «программы» Берии находят подтверждение в целом ряде документов: в его докладных записках, справках, проектах распоряжений и постановлений правительства. Наиболее полно сейчас представлены документы, связанные с МВД СССР. В частности, о реорганизации экономики и освобождении правоохранительных структур от несвойственных им функций: о реорганизации системы ГУЛАГа; о сокращении строительства объектов, при сооружении которых использовался труд заключенных; о передаче в ведение Министерства юстиции исправительно-трудовых лагерей и колоний; об ограничении прав Особого совещания при НКВД СССР…

Существование реформаторских замыслов у Берии, как уже говорилось, не подлежит сомнению. Одна группа ученых полагает, что реформаторские усилия Берии должны быть признаны и оценены в историческом аспекте без всяких оговорок; другие убеждены, что его реформаторским поползновениям грош цена, так как все это лишь тактические маневры в борьбе за власть.

Отстаивая вторую точку зрения, доктор исторических наук В. Наумов обращает внимание на то, что за пересмотр следственных материалов после смерти Сталина (это ставится в заслугу Берии) он взялся с тех дел, которые возникли в период, когда он не имел прямого отношения к следственной работе. К тому же, замечает Наумов, под удар попали все те работники органов, которые по указанию Сталина собирали компрометирующие материалы на самого Берию. Демонстративное прекращение «дела врачей» позволяло не только рассчитывать на положительную реакцию интеллигенции, но и служило хорошим поводом для кадровой чистки МВД от «чужих людей». В первую очередь – от сторонников Хрущева, которые в период фабрикации «дела врачей» занимали в этом ведомстве многие ключевые посты.

Проблему реформ нельзя отрывать от вопроса о власти, поскольку (в чем мы убеждались не раз даже за последнее время) осуществить политику реформ невозможно, не обладая властью. И, кроме того, нужно, чтобы пришел «час реформ». Обращаясь к первым месяцам после смерти Сталина, можно сказать, что основные направления необходимых преобразований были, если так можно сказать, заранее заданы сложившейся к тому времени ситуацией.

Экономическая и политическая ситуация внутри самого государства, разгар «холодной войны» на международном уровне, сложности отношений с партнерами по социалистическому лагерю – все это создало целый ряд проблем. К тому времени определились и главные «болевые точки»: репрессивная политика, сохранение которой не только не отвечало задачам экономической целесообразности, но и создавало угрозу политической стабильности; сложный комплекс проблем в аграрной сфере, где без радикальных и немедленных мер трудно было предотвратить кризис; многочисленные вопросы во внешней политике, в которой нарастали, с одной стороны, сопротивление диктату Москвы в странах Восточной Европы, а с другой – откровенная конфронтация с Западом.

Так оказалось, что вся «тройка» (Берия, Маленков, Хрущев), в руках которой сосредоточилась власть, была обречена на избрание реформаторского пути. У каждого из них был «свой набор реформ»: у Берии – национальная политика, перестройка системы МВД/МТБ, внешнеполитические инициативы; у Маленкова – новый аграрный курс, поворот к социальным программам, идея разрядки в международных делах; у Хрущева – целина, совнархозы, новая военная доктрина.

По мнению многих ученых и политологов, выступление «Лубянского маршала» в такой роли с самого начала было обречено на провал, даже если его карьера на этом поприще и не была бы прервана бывшими соратниками. Причина не в самих предложениях – по иронии судьбы большинство из них, отвергнутых в 1953-м и поставленных в вину Берии, позже были воплощены в жизнь лидерами КПСС, начиная с Н. Хрущева и заканчивая М. Горбачевым. Но общество не могло принять в роли реформатора человека, за которым тянулся темный шлейф массовых репрессий и других преступлений. Чтобы признать за Берией право называться реформатором, его нужно было реабилитировать, отделить от него тень главного палача.

Но, очевидно, какие бы новые сведения и соображения ни приводились в защиту Берии, ничто не сможет перевесить его преступлений.

(По материалам В. Иванова)

Вершиной деятельности Вернера фон Брауна того периода был законченный в 1943 году проект А9/А10 двухступенчатой баллистической ракеты. Вторая ступень представляла собой крылатый вариант ракеты А4 (более известной под маркой «Фау-2»). То была межконтинентальная ракета вполне современных размеров, способная совершать полеты даже через океан.

Получается, что к концу войны немцы вполне могли запустить человека если не на орбиту, то хотя бы в суборбитальный полет.

«Фау-2» имела существенный недостаток – точность попадания ее на предельной дистанции составляла 10 км. Предпринятая попытка поставить на ракету систему управления радиоуправления закончилась неудачно – ракета упала на территории Швеции. Тогда Вернер фон Браун предложил фюреру вернуться к отложенному по соображениям военного времени проекту, задействовать вместо А4 ее пилотируемый крылатый вариант А9. Крылья по замыслу конструктора давали возможность повысить дальность полета ракеты, одновременно снижая ее скорость на заключительном этапе траектории. Это позволяло использовать для управления машиной пилота – ракеты А4, приближавшиеся к земле со сверхзвуковой скоростью, оставляли очень мало времени для прицеливания и маневра.

В некоторых источниках указывается, что Вернер фон Браун, предлагавший использовать двухступенчатую ракету А9/А10 для обстрела Нью-Йорка, считал, что пилот, нацелив ракету, на заключительном этапе ее полета сможет выпрыгнуть с парашютом и будет подобран одной из подлодок, заранее высланных в указанный район Атлантики.

Проект был принят к исполнению. В январе 1945 года состоялись два испытания ракетного монстра. Первое оказалось неудачным – ракета взорвалась. А вот второе вроде бы закончилось вполне благополучно. Американский еженедельник «Джорнэл» опубликовал сенсационный материал под названием «Космонавты Гитлера». В нем, со ссылкой на неназванного эксперта НАСА, сообщается, что после 47-летнего отсутствия на Землю в обстановке строжайшей секретности вернулись трое германских космонавтов. Они были отобраны по личному приказу фюрера и накануне старта с секретной авиабазы в Пенемюнде получили его личное напутствие.

Все эти годы первые космонавты Земли находились в анабиозе. Пробудившись, они решили на свой страх и риск приводниться. Что и произошло в Атлантическом океане. Здесь они были замечены одним из кораблей ВМФ США и подняты на борт вместе с ракетой.

Официальные высказывания тогдашнего руководителя СССР по лунной проблеме и по сей день вызывают некоторое недоумение. Известно, например, что в августе 1945 года на Потсдамской конференции, где присутствовали главы государств-победителей Второй мировой войны, Сталин вдруг без всякой связи с предыдущим вопросом предложил обсудить проблему… раздела территорий на Луне. А заодно подписать соглашение о несомненном приоритете СССР в этой сфере с правом решающего голоса у его руководителей.

На что же тогда надеялся «вождь всех народов»?

В 1937 году был создан второй Наркомат авиационной промышленности. В отличие от первого он подчинялся непосредственно Сталину.

Именно в это время в глубокой тайне в нескольких десятках километрах от Киева, на месте нынешней Чернобыльской АЭС срочно возводился суперсекретный объект «Киев-17». Здесь, кроме военного городка, строился аэродром с несколькими полосами для приема транспортной авиации, 8 заводов, склады и стартовый комплекс. Правда, при отступлении его пришлось срочно взрывать.

Постановление о создании новой ракеты-носителя «HI», способной поднять в космос 40–50 тонн полезного груза, было принято в 1960 году. В дальнейшем проект не раз пересматривался. Наконец, в ноябре 1966 года правительственная комиссия под руководством академика М. В. Келдыша дала «добро» на эскизный проект лунной экспедиции.

По плану на Луну должен был высадиться один космонавт; второй поджидал бы товарища на окололунной орбите. Надо сказать, что этот проект находился на грани разумного риска.

Американцы объявили во всеуслышание, что стартуют к Луне в 1969 году. Мы приступили к аналогичной работе в феврале 1967 года. Времени, как видите, оставалось не так уж много. Ведь перед конструкторами, как водится, была поставлена задача: догнать и перегнать Америку!

Пока в США вся национальная индустрия согласованно решала поставленную президентом задачу: высадить американских парней на Луну, у нас началось очередное выяснение отношений. «Хозяйство» С.П. Королева чуть было не осталось без двигателей к лунной ракете.

Сделать такой двигатель в ту пору могло только конструкторское бюро, которым руководил академик В. П. Глушко. Два крупных авторитета не сошлись во мнении, какими должны быть эти двигатели.

Споры продолжались, время шло. В конце концов Королев был вынужден передать заказ на лунные двигатели в КБ Н. Д. Кузнецова, базировавшееся в Куйбышеве.

Ракета получилась выше кремлевской колокольни Ивана Великого. В основании «башни» находилась связка из 30 двигателей, которые не только создавали тягу, но и давали возможность управлять ее полетом.

Системы управления, измерительная техника, многие конструкторские решения были выполнены на высшем техническом уровне того времени.

Двигательные установки новой ракеты теперь могли срабатывать многократно и были подвергнуты тщательным огневым проверкам. Никаких замечаний по наземным испытаниям не было.

Пятый старт был назначен на август 1974 года, а на конец года – шестой и, как считали многие, последний перед принятием «H1» в серийную эксплуатацию. Но больше стартов не последовало.

Правительственным указом работы по лунной программе были сначала заморожены, а после смены в мае 1974 года главного конструктора вообще прекращены. Новый руководитель предложил и новую концепцию, которая десять с лишним лет спустя привела к созданию системы «Энергия»-«Буран».

История «H1» еще ждет глубокого изучения, бесстрастных летописцев.

(По материалам С. Зигуненко)

Но вскоре специалисты из института «Арктикпроект» вынесли категорическое заключение: район Каменного мыса непригоден для осуществления задуманного плана. Тамошний грунт не смог бы выдержать крупные промышленные корпуса и постройки, а малые глубины не позволили бы морским судам подходить близко к берегу. Маховик гигантского строительства, как выяснилось, раскручивался впустую.

В конце января 1949 года на совещании у Сталина было решено изменить местонахождение заполярной морской базы: теперь ею становилась Игарка. От Салехарда к ней должна была пройти новая железная дорога с паромными переправами через Обь и Енисей. Магистраль длиной 1300 километров предстояло протянуть по абсолютно безлюдным просторам, где затерялось от силы десятка полтора крошечных поселений.

Строительство и эксплуатация подобной дороги в условиях вечной мерзлоты были крайне тяжелым делом. Однако никакие разумные доводы не могли помешать осуществлению проекта, за которым лично следил генсек. По зимним дорогам-автоледянкам, пробитым бульдозерами, начали завозить технику, материалы, продовольствие и «главных исполнителей» – заключенных, их численность достигала 100–120 тыс. человек.

Два строительных управления, сформированные в системе ГУЛЖДС, прокладывали рельсовый путь навстречу друг другу. Условия здесь были ничуть не легче, чем на участке Чум – Лабытнанги: зимой – морозы под 50 градусов, летом – болотная сырость и тучи гнуса…

В конечном счете должна была получиться сверхгигантская трансполярная магистраль, которая соединила бы Урал с Чукоткой.

Для стимулирования работы заключенных была введена система «зачетов»: при выполнении нормы на 125 % день в лагере засчитывался за два, на 150 % – за три. Варьировался в зависимости от выработки и хлебный паек. Бывало и так: конвоиры отмеряли определенное количество метров будущей трассы (выше нормы) и в конце этого отрезка насыпи ставили стол с угощением – спиртом, хлебом, колбасой, махоркой…

Материальное благополучие охранников напрямую зависело от выработки зеков: чем больше нарядов, хотя бы и «липовых», закрыто, тем больше пайки у рядовых конвоиров и премиальные – у офицерского состава.

К весне 1953 года было построено около 700 километров магистрали – на западном и восточном участках. На самом протяженном 400-километровом отрезке от Салехарда до реки Хетты уже ходили пассажирские поезда. Рабочее движение было открыто и на востоке, от поселка Ермаково до реки Большой Блудной. Оставалось преодолеть еще центральный участок между Пуром и Тазом, на что отводилось около двух лет, и приполярная дорога была бы завершена.

Но… со смертью вождя его любимое детище оказалось никому не нужным. В 1953 году стройка была приостановлена, а в следующем году официально ликвидирована. Большая часть техники и материалов была брошена в заполярной глухомани. Лаггородки опустели.

По некоторым подсчетам, на строительство мертвой дороги было потрачено не менее четырех миллиардов рублей в тогдашних ценах. Ну а количество людей, нашедших гибель в болотах за полярным кругом, никто не считал.

(По материалам А. Добровольского)

29 апреля 1961 года в сопровождении трех офицеров КГБ Василий Сталин прибыл в Казань. Прямо с вокзала его доставили в офис КГБ Татарии – трехэтажное здание дореволюционной постройки на улице Дзержинского. Василию сообщили, что ему назначена пенсия в 150 рублей в месяц, что жить он будет в однокомнатной полногабаритной квартире по адресу: ул. Гагарина, д. 105, кв. 82. Его предупредили о судебной ответственности за самовольный отъезд из города, определенного ему местом ссылки на 5 лет.

7 октября он беседовал с недавно назначенным председателем КГБ Татарии генералом А. Х. Бичуриным и просил оформить брак с Марией Шеваргиной (в документах иногда Шеварина), а также помочь устроиться на службу – комендантом аэродрома авиационного завода. Председатель предложил ему сменить фамилию на подлинную отца или матери, как поступила его сестра, получить паспорт вместо имеющейся у него на руках справки об освобождении из заключения и начать работать.

27 октября Василий согласился получить паспорт на фамилию Джугашвили с тем, чтобы к 7 ноября, годовщине Октябрьской революции, зарегистрировать свой брак с Шеваргиной и узаконить отношения с ее двумя детьми. В связи с этим он просил предоставить ему в Казани трехкомнатную квартиру и доставить из Москвы машину и вещи.

9 января 1962 года Ленинский райотдел милиции Казани выдал паспорт на имя Джугашвили Василия Иосифовича. Через два дня гражданин Джугашвили зарегистрировал брак с Марией Шеваргиной и удочерил двух ее детей.

Но ведь всего полгода назад Василий писал своей тете Ане Аллилуевой: «Что касается фамилии, то я лучше глотку себе перережу, чем изменю!»

Можно предположить, что Василий изменил свою позицию относительно фамилии под натиском Марии. Уже 15 мая, всего через две недели после своего прибытия в Казань, Василий отправил письмо Хрущеву, в котором он в горьких выражениях жаловался на «беззаконие и бесстыдство». По его словам, вокруг него «создана обстановка именно та, о которой я Вам писал в декабре 1960 г. – заклевать хотят». Несмотря на выраженную в письме надежду, что «все это творится без Вашего согласия» и просьбу о помощи, Хрущев на жалобу не прореагировал.

Увы, приобретенный статус главы семьи уже не мог помочь Василию избавиться от болезненного пристрастия к алкоголю.

14 марта 1962 года семью Джугашвили посетил гость – майор Сергей Кахишвили, преподаватель Ульяновского танкового училища. Он был грузином, что обеспечило ему автоматический доступ к Василию. Кахишвили привез с собой много вина.

Гость уехал, а его вино продолжали распивать. 19 марта сердце Василия не выдержало. Специально созданная медицинская комиссия констатировала причину смерти: «Острая сердечная недостаточность, развивающаяся в результате резко выраженного атеросклероза на фоне алкогольной интоксикации».

Смерть вследствие алкоголизма выглядит менее интригующе и романтично, чем гибель от рук всемогущего КГБ, поэтому неудивительно, что появились свидетельства, будто Василий умер насильственной смертью. Исходят они прежде всего от его детей. Этим свидетельствам трудно верить. Василий был для КГБ скорее источником раздражения, чем опасности.

…Похороны по православной традиции состоялись на третий день. При выносе тела, по подсчетам агентов КГБ, присутствовало 250–300 человек, «преимущественно женщин и детей, проживающих в рядом расположенных домах». Гроб с телом покойного был перевезен на старое Арское кладбище.

Ни гражданской панихиды, ни церемонии отдания воинских почестей экс-генералу и сыну генералиссимуса не полагалось. 21 марта 1962 года в три часа пополудни тело Василия Джугашвили было предано земле.

(По материалам Дм. Лиханова)

Чиновники топографической службы нарекли ее в честь своего коллеги, работавшего на посту председателя геодезического комитета. Так имя инженера Джорджа Эвереста надолго укоренилось на картах мира.

Со временем получило распространение более божественное местное, тибетское название – Джомолунгма.

Поначалу, конечно, с того памятного 1852 года никакой очереди на восхождение на Эверест не было.

Естественно, засвидетельствовать первенство в Гималаях считали своим долгом англичане. В 1924 году Дж. Мэллори и Э. Ирвинга видели последний раз на высоте, близкой к 8500 м. Потом они скрылись за облаком. Высказывались предположения, что они все-таки достигли вершины.

И вот после десятков неудачных попыток «покорить» Эверест 29 мая 1953 года мечта альпинистов мира сбылась. Двоим из многочисленного «интернационала» восходителей удалось подняться на высотный полюс Земли. Об Э. Хиллари и Тенсинге Норгее много рассказано и пересказано.

Тенсингу Норгею, этому авторитетному «тигру снегов» (такое почетное звание ему было присвоено в 24-летнем возрасте еще в 1938 году) можно доверять, и с его мнением по части восхождений нельзя не считаться. В своей книге «Тигр снегов» Тенсинг Норгей счел нужным упомянуть следующее: «Поздней осенью 1952 года путешественники, пришедшие в Соло Кхумбу (Непал) из Тибета, сообщили, будто на северной стороне из Ронгбука почти одновременно с нами (швейцарской осенней экспедицией) ходила русская экспедиция. Следовало ожидать, что русские вскоре предпримут новую попытку. Кольцо вокруг высочайшей из вершин все сужалось, и можно было почти не сомневаться, что, если англичане не победят теперь, им уже не видеть победы».

Это об экспедиции, возглавляемой неким Павлом Дачноляном.

Речь идет ни много ни мало, как о засекреченной попытке советских альпинистов первыми взойти на самую высокую вершину планеты – Эверест. Осенью того года якобы пять военных самолетов доставили людей и снаряжение из Москвы через Новосибирск в Лхасу. Среди 35 участников экспедиции, кроме «доктора» Дачноляна, физиологи, геологи, медики – Каминский, Мецдаров, Ленивцев, Индомнов, Донгумаров. Эти шесть опытнейших альпинистов и подошли к северным склонам вершины. По прямой радиосвязи с Москвой группа регулярно докладывала о своем продвижении. Было получено сообщение, что на высоте 8050 м организован лагерь и через два дня группа выйдет на штурм вершины. Затем рация замолкла и в Москве забили тревогу. Поисковые отряды разошлись во всех направлениях, поднялись по склону, но шестеро альпинистов так и не были обнаружены.

Официально никаких сообщений об этом не было. Все сообщения на Западе по поводу этой экспедиции объявлялись в СССР «утками» и антисоветскими вылазками.

После статьи в американском журнале «Ньюсуик» в мае 1957 года пошли упоминания в книгах зарубежных авторов и даже в справочных изданиях. В 1960 году появился труд известного исследователя Гималаев профессора Г. Диренфурта «Третий полюс» с подробным описанием неудачи «советской эверестской экспедиции».

В объемистом томе «Эверест», изданном в 1977 году в Великобритании, конкретная справка: «Порядковый номер экспедиции 16, год 1952, руководитель доктор Павел Дачнолян, страна Россия, маршрут с юго-востока». И в списке погибших тот же «доктор» и пять его товарищей.

В 1978 году один из австрийских покорителей Эвереста Петер Хабелер в своей книге «Победа в одиночестве» наиболее подробно описал «трагическую попытку русских» первыми побывать на Эвересте.

Почти ни одно солидное исследование или справочное издание по Эвересту не обходится без упоминания о событии на «третьем полюсе» зимой 1952 года. В 1982 году вышла книга известного альпиниста, мастера спорта А. Полякова «Полюс высоты»: «Восхождение на Эверест было, есть и будет выдающимся альпинистским мероприятием. Можно ли представить, что в таком восхождении не участвовал ни один из известных советских альпинистов-высотников тех лет?

Списки всех мастеров и заслуженных мастеров спорта по альпинизму публикуются начиная с 1948 года в „Ежегодниках советского альпинизма“ и в других изданиях. Советским и зарубежным любителям горного спорта хорошо известны наиболее опытные альпинисты-высотники, выступавшие в те годы. Могло ли это быть, что никто из них не попал в число 160 участников „советской эверестской экспедиции?“ Где элементарная логика?»

Вроде бы логично. Но логично было бы учесть и другое. В альпинизме, кроме действительно серьезной подготовки, строительства альплагерей и баз, значительных восхождений видных мастеров, была своя «показуха»: проведение различного рода альпиниад, «покорений» в честь знаменательных дат и юбилеев вождей, массовые восхождения на Казбек и Эльбрус. Отсюда тоже логичный вопрос: могли ли советские руководители удержаться от соблазна вступить в состязание многих государств за покорение «третьего полюса»? Не лишним будет вспомнить и опыт организации нашими «органами» в 1920-1930-е годы экспедиций Н. Рериха в Гималаи и на Алтай. С задачей проникновения в Тибет, при колоссальных расходах на эти экспедиции.

При победе революции в Китае и нашей неразливной дружбе проникновение в Тибет, к Эвересту сохранить в тайне не составляло никакого труда.

(По материалам Ю. Супруненко)

При строительстве храма Христа Спасителя для обследования вскрытых подземных ходов привлекли диггеров. Они наткнулись здесь на большой бункер и трехпутевую ветку подземного туннеля, ведущего до большого здания на набережной.

Можно «подхватить» еще одну линию. В начале 1960-х годов между улицами Малые и Большие Каменщики началось строительство одного из первых в столице престижных домов для работников Совета Министров СССР. Дом построили, но передали его работникам Министерства иностранных дел. Одной из причин неожиданной передачи дома в другое ведомство была ветка спецметро, пролегающая слишком близко к поверхности земли. Оказывается, под Таганской площадью, расположенной недалеко от престижного дома, находится огромный запасной командный пункт. Его размеры оцениваются в десять тысяч квадратных метров.

Карта с тремя основными линиями секретного метро, начинающегося в центре столицы под Кремлем и заканчивающегося за ее пределами, была опубликована в ежегоднике Министерства обороны США «Советские Вооруженные Силы». Самая протяженная ветка, длиной в 60 километров, соединяет Кремль с подземной ставкой Министерства обороны, находящейся в районе Домодедова. Еще одна линия длиной в 27 километров тянется до аэропорта Внуково-2, и последняя, самая короткая – в 25 километров, идет в район Реутова.

«Метро-2» в столице существует. И поезда по нему продолжают курсировать.

(По материалам М. Бурлешина)

В 1953 году королева Елизавета принимала военно-морской парад в Спайтхеде, в котором также принимали участие корабли великих морских держав. Был среди них и самый современный советский крейсер «Свердлов». Перед заходом на предписанную якорную стоянку капитан «Свердлова» отказался не только от лоцмана, но даже от буксиров. «Стремительно и уверенно» советский крейсер шел к своему якорному месту. Было решено обратиться за помощью к Крэббу и попросить его обследовать подводную часть «Свердлова». Спустя три года, когда «Орджоникидзе», крейсер типа «Свердлова», доставил Хрущева и Булганина в Портсмут, Крэбба попросили повторить погружение, которое в пятьдесят третьем, судя по всему, у него сорвалось.

29 апреля Адмиралтейство наконец выступает со следующим сообщением:

«Капитан 3-го ранга Крэбб, очевидно, погиб в результате поломки дыхательного аппарата во время погружения в Стоукской бухте».

Теперь уже исчезновением Крэбба заинтересовались не только английские средства массовой информации, но и газеты, радио и телевидение всего мира. Палата Общин обращается с запросом в правительство.

В дело вмешалось советское правительство. Выразив искреннее возмущение по поводу случившегося, оно обвинило Британское адмиралтейство в шпионаже. Русские заявили, что они уверены: капитан 3-го ранга Крэбб получил приказ обследовать под водой один из их кораблей.

5 июля 1957 года «Дейли телеграф» опубликовала вот какое сообщение:

«Вчера в Портсмуте состоялось погребение капитана-подводника 3-го ранга Лайонелла Крэбба. Его тело было обнаружено 9 июня в Чичестерской бухте спустя год после того, как во время захода русских кораблей в Портсмут, в апреле месяце, он пропал без вести. Ни одного представителя ВМФ на похоронах не было».

В ноябре 1959 года в Британскую службу агентурной разведки и контрразведки от резидентов, работавших за «железным занавесом», поступило объемистое досье. Это досье легло в основу книги Дж. Бернарда Хаттона, которая так и называлась: «Невероятное дело человека-лягушки».

По мнению Хаттона, Лайонелл Крэбб жил теперь в России.

Итак: 19 апреля 1956 года. 7 часов утра. Вместе с неким Смитом Лайонелл Крэбб покидает отель «Саллипорт». С собой он уносит чемодан, где лежит легководолазное снаряжение.

8 часов 24 минуты. На «Орджоникидзе» звучит сигнал тревоги. С борта крейсера под воду быстро погружаются советские ныряльщики. Сигнальщики-наблюдатели заметили по борту корабля «человека-лягушку». Начинается погоня. Сначала советским ныряльщикам не удается обнаружить английского легко водолаза. Когда же они наконец его замечают, тот пускается наутек и прячется за корпусом другого русского корабля, эскадренного миноносца «Смотрящий». Роковая оплошность! Со «Смотрящего» под воду уходят другие советские ныряльщики. С помощью товарищей с «Орджоникидзе» они окружают англичанина и берут в плен.

В 8 часов 39 минут пленного поднимают на борт «Орджоникидзе». И помещают в лазарет. Но вовсе не потому, что он ранен или чуть не захлебнулся. А потому, что на военных кораблях лазарет находится в самом труднодоступном месте. Вскоре некто Возенский учиняет пленнику допрос:

– Кто вы?

Ответа нет.

– Нам известно – вы капитан 3-го ранга Лайонелл Крэбб. Вы это признаете?

По-прежнему молчание.

Молчание англичанина приводит советских офицеров в замешательство. К пленному подходит врач и делает ему укол. Пленный тут же засыпает. Он проспит несколько дней подряд. Кормить его будут искусственно. А имя пленного и так известно – Лайонелл Крэбб.

29 апреля в 6 утра над ютом советского крейсера зависает вертолет, с него спускают на тросе специальную люльку, туда «кладут бесчувственное тело человека, закутанное в серое одеяло».

Спустя два часа вертолет приземляется на аэродроме в Щецине. Лайонелл все еще спит…

Очнется он только к вечеру. Вверенный на сей раз заботам профессионалов, Лайонелл Крэбб скоро понимает: дальше молчать бесполезно. И он признается.

Затем Крэбба переправляют в Москву. Допросы продолжаются – по нескольку раз на дню. Вежливое обхождение уже в прошлом. Теперь Крэбб сидит на одном хлебе с водой. Вскоре угрозы обретают вполне конкретную форму:

– Известно ли вам, что можем расстрелять вас как шпиона?

– Известно.

– А знаете ли вы, что родина от вас отказалась? Английское правительство объявило о вашей гибели.

Напрасные старания – Крэбб не сдается.

22 мая полковник Мясков предлагает Крэббу сделку. Пленный сможет избежать военного трибунала, если перейдет служить в советский флот и станет обучать советских ныряльщиков. Прежде чем дать окончательный ответ, Крэбб выдвигает требование: в случае его согласия он никогда не будет работать против своих. Дальше, как в хорошо отрепетированной сцене, появляются солдаты с носилками. Потрясенный до глубины души, в полном отчаянии Крэбб видит на носилках свое собственное тело, без рук и головы. Мясков объясняет, что в самое ближайшее время этот якобы «его» труп выловят у берегов Англии.

– Вы с ним одного роста. Потом, после долгого пребывания под водой узнать его будет невозможно. Кроме того, на нем будет ваше снаряжение.

После такого ужасного зрелища Крэбб ломается.

7 декабря 1959 года во Владивостоке объявился лейтенант, он был приписан к военно-морскому штабу. Звали его Лев Львович Кораблев. Прибыл он из Одессы. Для советского лейтенанта-подводника у него был довольно большой послужной список.

Этот лейтенант говорил по-русски с иностранным акцентом. Про свою семью он никогда не вспоминал.

Теперь самое время подвести итоги. Спустя тринадцать с половиной месяцев после исчезновения Лайонелла Крэбба в той самой бухте, где потерялся его след, вылавливают тело, без головы и без рук. На тело надет синий шерстяной комбинезон и легководолазный резиновый скафандр. Комбинезон со скафандром узнает изготовитель водолазного снаряжения, штатный поставщик Крэбба, – бесспорный факт, принятый во внимание при опознании тела. Добавим к этому, что у трупа был очень маленький размер ноги – как и у Крэбба. И что на левом колене у него обнаружен шрам – как и у Крэбба.

Однако Маргарет Крэбб, осмотрев останки, сначала сомневается, а потом решительно отрицает, что это тело ее бывшего мужа.

Однако к упомянутому досье была приложена фотография с изображением группы советских офицеров, но оригинал или копия – неизвестно. Однажды Бернард Хаттон показал ее Маргарет Крэбб. И та совершенно определенно узнала своего мужа, облаченного в форму советского морского офицера.

Книгу Б. Хаттона официальный представитель Адмиралтейства назвал «фальшивкой, оскорбляющей честь и достоинство офицера и джентльмена».

В январе 1967 года боннская газета «Бильд» объявила, что Крэбб жив и здоров и что в настоящее время он тренирует в Болькенхагене, в Мекленбургской бухте, восточногерманских ныряльщиков.

По материалам Алена Деко (перевод с французского И. Алчеева)

23 октября в атмосфере назревшего общественного взрыва в Будапеште состоялась 200-тысячная демонстрация, в которой участвовали представители всех слоев населения. Она началась под лозунгами национальной независимости, демократизации, полного исправления ошибок ракошистского руководства, привлечения к ответственности виновных за репрессии, вывода советских войск из Венгрии, разрушения памятника Сталину.

Гере обратился в Москву с просьбой ввести в Будапешт советские войска, находившиеся в Венгрии. В обращении к народу по радио он квалифицировал происшедшее как контрреволюцию.

К вечеру началось восстание. Демонстранты, вооружившись, захватили радиоцентр, ряд военных и промышленных объектов. В стране было введено чрезвычайное положение.

Ночью пленум ЦК ВПТ образовал новое правительство во главе с Надем. Однако на следующий день, когда войска уже вошли в столицу, он отклонил просьбу посла СССР подписать соответствующее письмо.

Руководство СССР реагировало незамедлительно и решительно. В 23 часа 23 октября начальник Генерального штаба маршал Василий Соколовский отдал командиру Особого корпуса распоряжение о вводе в действие плана «Компас». Венгерское военное руководство было в панике. В Будапеште к тому времени находилось около 7 тысяч венгерских солдат и 50 танков.

При входе в город советские армейские колонны подверглись обстрелу. Проходившие машины забрасывались камнями находившимся на улицах народом. Несмотря на огонь и понесенные потери, части корпуса оружия не применяли.

По распоряжению министра обороны СССР маршала Георгия Жукова в боевую готовность были приведены еще две дивизии. В ночь на 24 октября эти соединения вступили на территорию Венгрии. Было задействовано еще пять дивизий сухопутных войск: 31 550 человек личного состава, 1130 танков и САУ, 615 орудий и минометов, 185 зенитных орудий, 380 бронетранспортеров, 3830 автомашин, четыре авиационных дивизии.

24 октября в Будапешт прибыли члены президиума ЦК КПСС А. Микоян, М. Суслов, а также председатель КГБ при Совмине СССР И. Серов и заместитель начальника Генерального штаба генерал армии М. Малинин. Основное внимание они сосредоточили на кадровых перестановках в венгерских руководящих органах, а также на арестах «подстрекателей и организаторов беспорядков».

Через двое суток было сформировано правительство во главе с Надем. Первым секретарем ЦК партии, вместо подавшего в отставку Гере, стал Янош Кадар.

События в Венгрии развивались с головокружительной быстротой. Части венгерской армии, занимая выжидательную позицию, сопротивления восставшим не оказывали. В ряде крупных районов страны «население резко возбуждено против коммунистов», а в отдельных местах «вооруженные лица разыскивают на квартирах коммунистов и расстреливают их». 10 ноября «венгерский вопрос» был включен в повестку дня XI сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

Тем временем правительство Надя требовало незамедлительного вывода советских войск из столицы Венгрии.

Вечером 31 октября начался вывод советских войск из города. К исходу дня войска сосредоточились в 15–20 километрах от Будапешта.

В тот день, когда в Москву пришло известие о решении венгерского правительства выйти из Организации Варшавского договора и направленном в ООН призыве о защите, Хрущев встретился на приграничном аэродроме в районе Бреста с Владиславом Гомулкой и Юзефом Циранкевичем. Руководители Польши согласились с необходимостью вооруженного вмешательства. Следующая встреча была намечена в Бухаресте, куда прибыли президент Чехословакии Антонин Новоротный и первый секретарь болгарской компартии Тодор Живков. Румынскую сторону представлял Георге Георгиу-Деж. Получив одобрение предстоящих действий, советские руководители вознамерились склонить на свою сторону и Иосифа Броз Тито.

Тем временем повстанцы создавали вокруг Будапешта оборонительный пояс. На улицах патрулировали наряды военнослужащих и национальной гвардии. Численность личного состава венгерских частей в Будапеште достигла 50 тысяч человек. Кроме того, более 10 тысяч человек входило в состав национальной гвардии, вооруженных групп и отрядов. У повстанцев было около 100 танков. Задача советского Особого корпуса заключалась в разгроме противостоявших сил и восстановлении порядка в Будапеште.

В советских передовых подразделениях находились сотрудники КГБ СССР, которым предстояло арестовать правительство Имре Надя и руководителей вооруженного восстания.

Яноша Кадара и сопровождавших его лиц арестовали и доставили самолетом в Москву. 3 ноября здесь уже был определен состав нового венгерского правительства во главе с ним. Утром следующего дня на волне радиостанции города Сольнока, где находилась ставка маршала И. Конева, был передан текст обращения нового Венгерского революционного рабоче-крестьянского правительства к своему народу. В обращении говорилось, что венгерское руководство в интересах своих сограждан, рабочего класса, родины обратилось с просьбой к командованию советских войск, чтобы оно помогло разбить черные силы реакции и контрреволюции и возродить народный социалистический строй, восстановить порядок и спокойствие в стране.

7 ноября Кадар и члены его правительства прибыли в Будапешт, где принесли присягу. Так была «решена» проблема легитимности власти.

22 ноября Надь и его соратники покинули посольство Югославии, в котором они находились около трех недель, и были сразу же арестованы. Политбюро ЦК ВСРП приняло решение провести «закрытый судебный процесс в конце сентября 1957 г.».

8 ходе обсуждения на Политбюро ЦК ВСРП по вопросу «о наказаниях» было высказано мнение: применить высшую меру наказания к Надю Имре, Гезе Лошонцы, Ференцу Донату, Миклошу Гимешу, Пал Малетеру, Йожефу Силади и Кирой Бела…

На XI сессии Генеральной Ассамблеи ООН 12 декабря 1956 года большинством государств была принята резолюция, осуждающая СССР за «нарушение политической независимости Венгрии».

(По материалам В. Пронько, полковника, кандидата исторических наук)

Впрочем, одного человека, который рассказал обо всем без характерного для его земляков испуга, мы все же нашли. Вспоминает Михаил Андреевич Сергеев, в ту пору старшина милиции, участник подавления мятежа:

– Дело было в 8 вечера. Я дежурил. Вижу – идут через центральную площадь два солдатика. Сильно пьяные. Я их остановил и задержал, они сопротивляются, буянят. Ну, все-таки взял я их и повел в отделение. Аккуратно вел, не бил. Тут какая-то женщина начала кричать: мол, вот, менты поганые, солдатиков мучают! А народу вокруг много было, как всегда вечером, поддатые. Ну и начали тоже возмущаться, кто-то предложил освободить солдат. Еле их довел. Сдал Коле Лутохину, дежурному. А люди в это время совсем раззадорились. Смотрю – уже бегут к отделению с камнями, зажигают факелы из газет, кидают в окна. В отделении, как назло, никого почти не было – я да дежурный. Что делать? Врываются остервенелые люди с молотками, булыжниками – и давай рыться в столах, жечь документы… Открыли дверь в вытрезвитель, всех выпустили. Потом зажгли мотоцикл и толкнули его на тюремные ворота, чтобы и уголовников освободить… Начальник тюрьмы Хаметдуллин взял на себя ответственность – открыл огонь по хулиганам, убил одного. Но зэки уже вырвались на волю, побежали по площади. Я вынул пистолет и кричу: «Кто убежит, убью!»

Всю ночь стреляли, кругом горело. Пожарные машины не могли подъехать – мятежники их не подпускали. Вводили войска, конечно, брали всех под стражу, кто бежал – стреляли. Троих, помню, убили, многих ранили. Страшная была бойня. Мне потом за участие в подавлении мятежа благодарность объявили, премию дали 20 рублей.

Михаил Андреевич вспоминает о бунте даже охотно: «А чего мне таить? Чего бояться? Я служил честно, супротив совести не шел».

Судя по уголовному делу, все осужденные были, что называется, люмпены: с образованием в 4–7 классов, многие ранее судимы за хулиганство, разбой и хищения госимущества, «морально-неустойчивые личности и пьяницы». И все как один, согласно документу, «находились в нетрезвом состоянии». Свою вину они признали лишь частично, и обвинение строилось главным образом на показаниях свидетелей. Так ли все просто в действительности? Почему именно этот год стал столь богатым на народные волнения (незадолго до этого был муромский мятеж)? Почему, если дело только в водке, все так тщательно скрывалось?

Начавшаяся «оттепель», можно предположить, стала течью, прорвавшей плотину терпения людей. Жизнь в захолустье была удручающе бедна и однообразна, а на экранах телевизоров, которые в несметном количестве гнали на местном радиозаводе, уже показывали белые заморские пляжи и нездешних красоток. По воспоминаниям старожилов, с продуктами тогда было тяжело, жизнь казалась каторгой, рабочие ходили вечно хмурые и недовольные.

Ситуация с солдатиками, которых встретил милиционер, видимо, стала последним словом в долгом разговоре александровцев о гадостях жизни. Какие-то искры зажгли костер этого бессмысленного бунта…

(По материалам Н. Лесковой, А. Тавобова)

Для ликвидации Бандеры Москва выбрала Богдана Сташинского. Он к тому времени уже сумел успешно выполнить задание по розыску оуновца, убившего известного на Украине писателя-коммуниста Ярослава Галана, по его же наводке была ликвидирована вооруженная группа оуновцев.

В октябре 1957 года его первым крупным делом стало «устранение» Льва Ребета, известного идеолога и теоретика украинских националистов. Для его ликвидации в лаборатории НКВД было сделано специальное оружие: трубочка, стреляющая синильной кислотой. Никакая судмедэкспертиза не могла установить следов насильственной смерти.

Чтобы обезопасить себя от действий паров синильной кислоты, исполнитель теракта за несколько часов до акции принимал специальную нейтрализующую таблетку.

В случае с Ребетом трубка не подвела. В начале лета 1959 года Сташинский вновь появился в Мюнхене. Теперь его интересовал сам Бандера. В кармане агента лежали ключи от подъезда дома Бандеры, изготовленные на Лубянке. Но Сташинский, столкнувшись с «господином Попелем» у его автомашины, растерялся и не выстрелил. Оружие тут же выбросил в городской ручей и вернулся в Берлин.

Бандера и не знал, что судьба подарила ему несколько месяцев жизни. Его срок выпал на середину октября 1959-го. Сташинский долго выжидал появление автомобиля «клиента». В ту минуту, когда вошедший в подъезд «Попель» закрывал дверь, агент направил завернутые в газету трубки прямо в лицо жертвы и нажал сразу на два спуска…

За успешно проведенную операцию ликвидатор был награжден орденом Красного Знамени.

Казалось, Сташинскому улыбнулось счастье. Проживая в 1960-е годы в ГДР, он начал встречаться с гражданкой этой страны Ингой Поль. Новоиспеченные супруги приехали в Москву, и их стали готовить к работе на Западе в качестве нелегалов.

В 1961 году беременная Поль уехала рожать на родину, в Берлин. Вскоре ребенок умер. Руководство КГБ разрешило выезд Сташинского в ГДР. А 12 августа 1961 года, в день похорон ребенка, супруги, оставив дом родителей Инги, перешли в Западный Берлин. Когда стало ясно, что Сташинские оказались на Западе, все те, кто знал, какие задания выполнял агент и что может произойти, если он заговорит, были близки к шоку.

И Сташинский заговорил. Вся мировая западная пресса буквально взорвалась, получив детали убийства Бандеры, кричали, что настоящие убийцы в Москве: это Хрущев, Кремль, КГБ. О том, что по отношению к Бандере был приведен в исполнение приговор Верховного суда за смерть десятков тысяч людей, конечно, молчали.

По приговору Федерального суда в Карлсруэ агент КГБ Сташинский был осужден на 8 лет тюремного заключения. Отсидел ли он срок, неизвестно. Скорее всего, за «хорошее поведение» освободили досрочно.

Разработка такой ракеты («Р-16»), способной нести термоядерный боеприпас, началась в 1957 году в ОКБ М. К. Янгеля, а уже к осени 1960 года были собраны ее опытные образцы для проведения летно-конструкторских испытаний.

Первый тревожный сигнал поступил еще 23 октября. «Захандрила» электроника, выдав ложную команду на ракету во время предстартовой подготовки. Это вынудило государственную комиссию, возглавляемую Митрофаном Ивановичем Неделиным, приостановить дальнейшую подготовку к пуску до выяснения причин сбоев в управляющих сетях.

Но уже утром следующего дня комиссия приняла решение продолжать подготовку ракеты к пуску.

«Дело о катастрофе на Байконуре 24 октября 1960 года» открывается текстом телефонограммы М. К. Янгеля в ЦК КПСС с места происшествия. Главный конструктор ОКБ сообщал:

«В 18.45 по местному времени, за 30 минут до пуска изделия 8к-64, на заключительной операции к пуску произошел пожар, вызвавший разрушение баков с компонентом топлива.

В результате случившегося имеются жертвы в количестве до ста или более человек, в том числе со смертельным исходом несколько десятков человек. Глав, маршал артиллерии Неделин находился на площадке для испытаний. Сейчас его разыскивают.

Прошу срочной мед. помощи пострадавшим от ожогов огнем и азотной кислотой».

Поразительно то, что первое же мероприятие, проведенное ЦК КПСС в связи с трагедией, было направлено на ее сокрытие от народа. 25 октября Президиум ЦК КПСС собрался на совещание и принял секретное постановление «О сообщении в печати о гибели М. И. Неделина». Порешили об истинной причине смерти не сообщать, а сослаться на авиакатастрофу. Гибель других участников испытаний вообще скрыли от общественности.

В акте комиссии констатировалось, что во время подготовки «„Р-16“ к пуску на стартовой площадке возник мощный пожар, приведший к гибели 74 человек. Причина пожара заключается в нарушении порядка подготовки изделия к пуску, в результате чего произошел преждевременный запуск маршевого двигателя второй ступени, который своим факелом прожег днище бака окислителя первой ступени, а затем разрушился бак горючего второй ступени, что и привело к мощному возгоранию и полному разрушению ракеты на старте».

«Руководители испытаний, – подчеркивалось в акте, – проявляли излишнюю уверенность в безопасности работы всего комплекса изделия, вследствие чего отдельные решения были приняты ими поспешно, без должного анализа последствий».

Комиссия особо подчеркнула «достойное и мужественное поведение людей, оказавшихся в крайне тяжелых условиях», и направила в Совмин ходатайство об установлении пенсий семьям погибших. Предложений о наказании виновных не было. Они погибли.

Маршала М. Неделина захоронили в Кремлевской стене.

(По материалам С. Турченко)

Применение атомного оружия рассматривалось как вполне реальная перспектива.

Около полуночи, когда закрывалось заседание, маршал Малиновский предложил не спешить с указанием использовать ядерные силы, а подождать один час до выступления президента Кеннеди, чтобы в зависимости от того, заявит он о вторжении или нет, дать инструкции советским войскам на Кубе. «А то им (США) будет дан повод применять атомное оружие», – сказал Малиновский.

Если бы Президиум ЦК принял иное решение, это означало бы, что до начала военных действий, которые могли привести к третьей мировой войне, оставался всего один час. За пять минут до полуночи в Гавану по каналам связи КГБ была послана телеграмма с приказом привести войска в полную боевую готовность за исключением ракетно-ядерных вооружений, применение которых пока запрещалось.

Еще до прихода Кеннеди к власти, 29 июня 1960 года тогдашний шеф КГБ А. Н. Шелепин в письменном докладе Хрущеву сообщил, что, по сведениям сотрудника ЦРУ, завербованного советской разведкой, «руководящие круги Пентагона убеждены, что СССР в настоящее время не имеет необходимого количества ракет для уничтожения стратегических баз НАТО». Однако «спустя некоторое время Советский Союз будет располагать такими ракетами в достаточном количестве». Не дожидаясь этого, «руководящие круги Пентагона хотели бы развязать превентивную войну». На первую декаду сентября 1961 года «намечалось внезапное нападение на Советский Союз», причем и тогда «Пентагон исходил из абсолютно атомного превосходства над СССР». План внезапного нападения был сорван заявлением советского правительства от 31.08.61 года о проведении серии ядерных испытаний и самими испытаниями.

2 дня спустя, 11 марта 1962 года, из того же источника поступили дополнительные сведения: «Решение о внезапном нападении на Советский Союз было принято в период с 6 по 12 июня 1961 года.»

Поступившая через агентурные источники эта информация получила неожиданное подтверждение со стороны брата президента, пригласившего к себе в гости на выходной день 4 июня 1962 года в загородную резиденцию Хикори-хилл сотрудника советского посольства Георгия Большакова. Через Большакова, который был полковником ГРУ и работал под крышей посольства в качестве редактора журнала «Советский Союз», велись важные переговоры по самым острым вопросам советско-американских отношений.

В ходе беседы с Большаковым Роберт Кеннеди стремился убедить представителя советской военной разведки, а он знал о принадлежности Большакова к ГРУ, в том, что президент более реально оценивает соотношение сил и стремится удержать «не в меру ретивых» представителей Пентагона.

У Хрущева были веские причины не доверять американской администрации. 17 марта 1962 года КГБ сообщил советскому руководству, что в США закончена подготовка к новому вторжению на Кубу. Стало известно о существовании плана Мангуста, разработанного ЦРУ и одобренного президентом Кеннеди. Этот план ставил целью ликвидацию режима Кастро.

Два месяца спустя в мае было принято решение о размещении советских ракет на Кубе, утвержденное Президиумом ЦК и Советом обороны после того, как было достигнуто соглашение по этому поводу с Фиделем Кастро и другими кубинскими лидерами.

22 октября, выступая по телевидению, Кеннеди объявил морскую блокаду Кубы, бросив серьезный вызов СССР. Так было положено начало самой острой советско-американской конфронтации за весь период «холодной войны».

Хрущев полагал, что можно подождать и что Кеннеди отступит из боязни, что начнется большая война.

Неожиданно из Вашингтона поступила информация, заставившая советское руководство изменить свою тактику. Около часа ночи 25 октября корреспондент ТАСС Анатолий Горский, являвшийся одновременно сотрудником КГБ, зашел в бар Национального пресс-клуба. Бармен Джо ни Про ков рассказал ему о подслушанном разговоре между двумя известными американскими журналистами Робертом Донованом и Уорреном Роджерсом из газеты «Нью-Йорк геральд трибюн».

Оказалось, что Роджерс должен был лететь к месту событий, чтобы освещать вторжение на Кубу. Эта информация немедленно была передана советскому послу и отправлена в Москву. Это сообщение сочтено было настолько важным, что его продублировали по линии Министерства иностранных дел и по каналам КГБ.

Именно 25 октября в настроении советского лидера произошла перемена. На заседании Президиума ЦК, созванном во второй половине дня, уже после того как в Москве были получены телеграммы с информацией Роджерса, Хрущев предложил отдать приказ кораблям «со спецгрузом», т. е. ракетами, идущими на Кубу, повернуть назад. Он сказал о необходимости направить президенту Кеннеди новое письмо, выдвинул план урегулирования кризиса, заявив о необходимости «демонтировать ракетные установки» при условии превращения Кубы в зону мира. «Дайте обязательство не трогать Кубу, – сказал он, – и мы дадим согласие на демонтаж, а потом разрешим инспекции ООН проверить».

26 октября резидент КГБ в Вашингтоне Александр Феклистов пригласил в расположенный в центре города ресторан «Оксидентал» корреспондента телевизионного канала «Эй-би-си» Джона Скали, вхожего в высшие американские сферы. Их миссия носила исторический характер, потому что именно они внесли предложение, на основе которого был урегулирован кризис.

Было принято решение: СССР демонтирует и вывезет свои ракеты под наблюдением ООН в обмен на обязательство США не вторгаться на Кубу.

Но на следующий день поступило новое послание Хрущева, в котором выдвигалось дополнительное условие: уберите ракеты из соседней с нами Турции, и мы вывезем ракеты с Кубы.

За десятилетия, прошедшие со времени кубинского кризиса, было высказано немало догадок, что заставило Хрущева изменить советскую позицию. Два года спустя, в октябре 1964 года, когда Хрущева смещали, его упрекали за авантюризм в размещении ракет на Кубе и одновременно в уступчивости американцам.

Инициатива обмена турецких ракет на кубинские принадлежала не Кремлю, а Белому дому, что имеет принципиальное значение для понимания хода кризиса и его развязки.

Умолчав о турецких ракетах в ответ на послание Хрущева от 27 октября, американская сторона взяла на себя негласное обязательство убрать их из Турции и выполнила это обещание.

После того как 28 октября Хрущев ответил согласием на письмо Кеннеди, обошедшее молчанием вопрос о турецких ракетах, и начался вывоз советских ракет с Кубы, самая острая фаза кризиса миновала. Предстояли еще трудные переговоры с Фиделем Кастро и другими кубинскими руководителями, которые были недовольны, что Советский Союз договорился с США за их спиной. В Гавану с дипломатической миссией послали одного из самых авторитетных советских руководителей А. И. Микояна, которому с большим трудом удалось уговорить кубинских лидеров, что достигнутая с американцами договоренность выгодна Кубе и гарантирует ее от интервенции. СССР пришлось пойти на уступку – вывезти с Кубы бомбардировщики Ил-28. Согласие на это поступило за несколько часов до пресс-конференции президента Кеннеди 20 ноября, на которой он должен был рассказать о состоянии советско-американских отношений. Незадолго до начала пресс-конференции, на которой Кеннеди заявил о снятии блокады, президент просил передать Хрущеву, что им отдан приказ об отмене наивысшей готовности в войсках. Аналогичный приказ последовал и с советской стороны. Так закончился карибский кризис, хотя его отголоски слышались еще долгое время.

(По материалам А. Фурсенко, академика РАН)

История на этом не закончилась. Капитан буксира, через который только что проскочил воздушный корабль, отцепил плот и бросился на помощь. Но при развороте он нечаянно задел кормой окно штурманской кабины. В салон хлынула вода.

Через разбитое окошко он передал летчикам канат и начал подтягивать лайнер к бревенчатой связке. Правое крыло ушло под воду, приблизив выход прямо к краю плота. Пассажиры покинули самолет, даже не замочив ноги. Ни один человек не пострадал. А самолет через 15 минут затонул у самого берега Невы.

Проверяющие не нашли ничего героического в действиях летчиков. Напротив, посчитали, что экипаж вел себя «безграмотно и в полной растерянности». Когда подняли самолет, выяснилось, что у него баки абсолютно пустые. Топливомер «обманывал» на те самые 2,5 тонны, которые показывал датчик в момент остановки двигателей. И с таким дефицитом топлива экипаж летал несколько лет, с самого начала эксплуатации. Кто-то из членов высокой комиссии предложил лишить экипаж личных свидетельств и убрать из авиации. Но за них заступился знаменитый конструктор Туполев. А после коллективного письма пассажиров летчиков даже наградили орденами.

Москвич Евгений Голымкин сообщил, что был знаком с неизвестным автором документальной хроники, которому удалось заснять редчайшие кадры стремительного падения лайнера на Неву. Это сотрудник Ленинградской студии кинохроники Николай Иванович Виноградский.

Николай Иванович оказался человеком общительным и с удовольствием рассказал о драматическом дне 21 августа 1963 года, когда пассажирский самолет, у которого один за другим отказали оба двигателя, едва не рухнул на город.

Неожиданно один из присутствующих начальников набросился на Виноградского.

– На кого вы работаете, зачем снимаете?

Его спутники стали вырывать камеру у кинооператора. В завязавшейся потасовке 60 метров пленки с исключительной съемкой выпали из кассеты кинокамеры и покатились в реку.

Через некоторое время Виноградский все же собрался, достал новую кассету и уже издали продолжал съемки. Удалось сделать неплохие кадры, как испуганные пассажиры ступают на плот, как самолет, набрав в салон воды, уходит вниз, и т. д.

Через месяц в студии опять появились люди в штатском, произвели обыск и забрали оставшуюся пленку. Посоветовали никуда не обращаться. Вот так нелепо и бездарно были утеряны уникальные кадры посадки самолета на воду. Впрочем, они вполне могут храниться в архивах КГБ.

(По материалам С. Бицоева)

23 декабря 1979 г.

Утром за «гостями» приехали посольские автобусы. Бойцов покормили обедом. Через несколько часов всех снова загрузили в автобусы и повезли в казармы, которые находились в 600 метрах от дворца Амина. Здесь спецназовцы КГБ впервые встретились с армейским спецназом, сотрудниками подразделения «Зенит». Именно «Зениту» предстоит через несколько дней пойти на штурм дворца.

В казармах их встретил начальник Первого главного управления КГБ СССР Ю. И. Дроздов. Часть сотрудников он отправил в Кабул для охраны вилл, где было спрятано будущее афганское правительство.

24 декабря 1979 г.

Карпухин с Дроздовым рассматривают в бинокль резиденцию Амина, которую предстоит брать.

Афганцы место для дворца выбрали по-стратегически мудро. Располагался он на высоком крутом холме. Все подступы к нему заминированы. По бокам дворца – два батальона охраны. Между позициями батальонов и дворцом по три вкопанных танка. Плюс 200 национальных гвардейцев-телохранителей, казармы которых располагались прямо во дворце. Сам дворец тоже был настоящей крепостью. Местность вокруг «крепости» хорошо простреливалась из танков и крупнокалиберных пулеметов. К дворцу можно было подобраться только по одной-единственной дороге, закрученной серпантином, и настолько узкой, что на ней едва умещалась одна машина. Поэтому захватить такое здание всего 50 спецназовцам, пусть даже хорошо подготовленным, казалось почти нереально.

Руины дворца Амина

25 декабря 1979 г.

Меня вызвал Дроздов, приказал взять еще несколько ребят из группы и поехать в Кабул привезти будущее правительство Афганистана. Всех благополучно доставили в часть и посадили в подвал типа колодца. Спустили им еду на веревочке и оставили дожидаться своего, вероятно, звездного часа.

26 декабря 1979 г.

Днем прикатили помывочную машину, которую мы тут же окрестили «вшивобойкой». С удовольствием смыли с себя всю грязь и надели чистое белье, привезенное из дома.

Выдали афганскую форму. После полной комплектации прикинули по весу – 46 кг. В таких доспехах и стоять-то тяжело, а не то чтобы прыгать, бегать, вести бой.

27 декабря 1979 г. День штурма

Утром нас собрали и все объяснили: надо захватить дворец и убрать Амина. Сделать это придется потому, что есть достоверные сведения: Амин начал узурпировать власть в стране. Кроме того, Амин связан с ЦРУ и по его указке готовится убрать всю российскую колонию в Афганистане.

Главный же виновник всей заварухи Амин даже и не подозревал, какую ему готовят «подлянку». Он был в эйфории от того, что ему удалось добиться его главной цели последнего времени – уговорить правительство СССР ввести советские войска в Афганистан. Но во время обеда Амин и его гости вдруг почувствовали себя плохо. Многие потеряли сознание, полностью отключился и Амин. Приказ отравить главу Афганистана поступил со стороны Советов и был практически выполнен. Но командир президентской гвардии вовремя вызвал врачей из того же советского посольства, которые вернули Амина буквально с того света, не подозревая, что нарушают чьи-то планы.

На штурм мы пошли семью экипажами БМП.

В первые две минуты боя ранило 13 наших бойцов. Некоторые БМП подбили, и они застряли на дороге. Наконец десантировались у главного входа. Мы оттащили в сторону раненых. Пытались зачистить первый этаж. Наши зенитки, знай себе, палят по дворцу, по своим. Сигнал «отбой» до них не дошел. Буквально каждый метр брали приступом. Гвардейцы Амина сопротивлялись отчаянно. Мы своих в темноте узнавали по паролю «Миша-Яша» и по… мату.

Взяли первый этаж, двинулись на второй. В это время «оживший» Амин метался по второму этажу в адидасовских трусах и майке, держа в высоко поднятых руках, словно гранаты, флаконы капельниц с физраствором. Шел беспрерывный огонь, несколько пуль угодили в Амина. Кто именно убил главу Афганистана, так и осталось неизвестным.

Бой продолжался 43 минуты. Внезапно стрельба прекратилась. Командир «Зенита» доложил по рации руководству, что дворец взят и задача выполнена.

А Родина в благодарность спешно зарыла тела своих погибших героев, не позволив даже на гранитной плите выбить слова о месте гибели, назначила мизерную пенсию по инвалидности и… забыла. Ведь целых 10 лет советские руководители упорно отрицали свою причастность к этой акции. Твердили, что она, мол, была проведена руками сил народно-демократической партии Афганистана.

(По материалам М. Соловиченко)

Портреты на стеле мемориала на месте гибели Ю. А. Гагарина и B. C. Серегина

Вечером 8 ноября на «Сторожевом», стоявшем в парадном строю боевых кораблей в устье Даугавы, по внутрикорабельной связи был объявлен «Большой сбор». Матросы и старшины выстроились на палубе, к ним обратился Саблин с призывом выступить против тогдашнего режима. Большинство членов экипажа БПК поддержали Саблина. Чтобы исключить сопротивление командира корабля Потульного и части офицеров, их изолировали во внутренних помещениях. Однако офицер-механик Фирсов сумел незаметно «сигнализировать командованию» о начавшемся выступлении моряков… Об этом пошли доклады по инстанции. А ночью 9 ноября «Сторожевой» начал движение на выход из устья Даугавы в Рижский залив с расчетом следовать потом в Кронштадт. При этом сопровождавшие его поднятые по тревоге пограничные катера, получившие разъяснение с мятежного корабля о его мирных намерениях, не стали применять против него оружие. Его применили летчики, за что впоследствии получили боевые ордена: их бомбы и пушечные снаряды, ложившиеся по курсу корабля и по корме, повредили рулевое устройство и частично – бортовую обшивку. К этому времени Саблин, управлявший им с мостика, был ранен Потульным, вступившим в командование и застопорившим ход.

К «Сторожевому» подошли корабли. На его борт высадились десантники. Указания генсека Л. Брежнева и министра обороны А. Гречко сводились к тому, чтобы остановить безоружный корабль, не считаясь ни с чем – вплоть до потопления. А на его борту в тот момент находилось около 200 человек экипажа, в том числе и отказавшиеся примкнуть к мятежникам.

В Москве тем временем началось следствие. Все высказались за инкриминирование Саблину статьи 64 УК («измена Родине»), которая в подобных случаях предусматривала смертную казнь с конфискацией имущества.

Сразу же после оглашения Саблину смертного приговора 13 июля 1976 года к нему, пытавшемуся что-то сказать еще судьям и присутствовавшим, подскочили охранники, заломили руки назад, надели наручники, заклеили рот черным пластырем и выволокли из зала…

3 августа, скоропалительно отклонив его прошение о помиловании, Саблина расстреляли. Его родители вскоре умерли, не выдержав страшного известия. А вдова, сын и два брата сполна хлебнули всего, что полагалось родным «изменника Родины»…

В 1994 году коллегия Верховного суда Российской Федерации под давлением общественности пересмотрела «дело Саблина», заменив ему статью «измена Родине» на статьи о воинских преступлениях! В результате Саблин был посмертно приговорен к 10 годам тюремного заключения, а помогавший ему матрос А. Шеин – к пяти годам (вместо восьми, которые он полностью отсидел). А ведь в том же году решением соответствующих органов были полностью амнистированы участники вооруженного и кровопролитного Кронштадтского мятежа 1921 года военных балтийских моряков…

(По воспоминаниям О. Бар-Бирюкова)

О выезде Машерова в область не сообщили в службу ГАИ, и, в нарушение существующего правила, милицейские посты на трассе не были выставлены. Головная машина сопровождения была обычной белой «Волгой», т. е. не в милицейском оформлении, не была оборудована проблесковыми маячками и звуковой сиреной оповещения. Эти явно преднамеренные нарушения установленных правил безопасности свидетельствуют о том, что создавались условия, при которых дорожно-транспортное происшествие становилось более вероятным.

Что же непосредственно привело к автокатастрофе и гибели Машерова?

В ходе допроса водителю грузовика был задан вопрос, почему он выехал на встречную полосу? Водитель объяснил: пытаясь избежать столкновения с другим грузовиком, он не повернул вправо, так как там были деревья и он боялся разбить машину. Шофер повернул влево, т. к. полагал, что встречная полоса свободна. Он также заявил, что не видел никакой «Волги» с сигнальными огнями и не слышал звука сигнальной сирены.

Водитель грузовика № 1 вел себя как-то странно. Он не позволял грузовику № 2 обогнать себя, но держал его как бы на привязи и ждал только сигнала, чтобы резко затормозить и вынудить его выскочить на встречную полосу. Другим соучастником преступления был водитель белой «Волги» сопровождения. Его задача как раз и заключалась в том, чтобы сообщить водителю грузовика № 1 о приближении «Чайки» Машерова. Таким сигналом и стал выезд белой «Волги» на встречную полосу, а затем возвращение во главу кортежа. Белая «Волга» не была оснащена световой и звуковой сигнализацией. Чтобы водитель грузовика № 2 не узнал, что на трассе появилась правительственная машина и не предпринял необходимых мер предосторожности. Таков возможный сценарий убийства Машерова.

Все говорит о том, что гибель Машерова – это наверняка политическое убийство, замаскированное под несчастный случай.

Сегодня многие задаются вопросом: а что бы было, если бы Машеров, став генсеком партии, возглавил руководство Советским Союзом?

Андропову пришлось бы покинуть партийный олимп – хотя бы по состоянию здоровья. Горбачёв никогда бы не появился со своей лжеперестройкой. На политической арене страны не было бы и Ельцина с его предательством в Беловежской Пуще, с его разрушением Советского Союза. Преодолев политический кризис, наша страна при таком руководителе, как Машеров, получила бы новый импульс для своего развития. Не исключено, что удалось бы сохранить и содружество социалистических стран, к разрушению которого приложил руку Горбачев. Разумеется, враги Советского Союза, как внешние, так и внутренние, видели в лице Машерова угрозу своим замыслам, тем самым, которые, к нашему несчастью, им удалось осуществить.

(По материалам Д. Веселовского)

При расследовании этой трагедии выяснилось, что аналогичные «голубочки» на взлете происходили на этапе освоения самолета Ту-16, военного аналога аэрофлотовскому Ту-104.

Расследование катастрофы Ту-104 длилось несколько недель и проходило в напряженных спорах между представителями КБ Туполева, бывшего командования ВМФ и МО, летчиков-испытателей. «Стрелочником», однако, был назначен командир авиационной дивизии полковник Яковлев, базирующейся на Дальнем Востоке. В работе совещания он вообще не принимал участия и в момент беды находился за десятки тысяч километров от места события. Но самолет Ту-104 входил в отряд управления этой дивизии, и этого оказалось достаточно, чтобы московские начальники свалили на него всю вину.

Через несколько дней Зое Алексеевне дали подписать признание. Она все подписала, даже не прочитав. Потом приговор – 25 лет тюрьмы. Лагерь в Потьме, Сибирь, Челябинская тюрьма… Еще один приговор – 25 лет тюремного режима с конфискацией всего имущества и ссылкой для всей семьи. Ее переводят в знаменитую «Владимирку». Это место считалось одним из самых страшных острогов – живая могила. Какое-то время Зоя сидит в одной камере с певицей Лидией Руслановой.

После ареста Федоровой ее сестра Александра взяла Вику к себе. С тремя ребятишками ее выслали в Северный Казахстан.

Мама с дочкой встретились на Казанском вокзале только весной 1955 года.

Вернувшись в Москву, Зоя Алексеевна пришла на киностудию «Мосфильм». После фильма «Медовый месяц» она снова стала популярной. С ее участием фильмы выходили один за другим: «Взрослые дети», «Пропало лето», «Свадьба в Малиновке» и другие. В 1965 году Федоровой присвоили звание заслуженной артистки РСФСР. Зоя Алексеевна решила узнать о Джеке Тейте. Помочь ей взялась подруга, бывшая замужем за иностранцем. Ей удалось сообщить Джеку о дочери. К этому времени Джек был контр-адмиралом в отставке. Ему уже за шестьдесят, и у него своя семья. Но он пишет Зое и Вике письмо.

Виктория ждет разрешения на встречу с отцом. Ожидание это явно затягивается, и ей советуют встретиться с журналистами, рассказать свою историю – это единственный шанс выехать за границу. Совет оказался полезным, и Вика получила наконец визу сроком на три месяца. 7 июня 1975 года Виктория вступила в брак с пилотом Фредериком Ричардом Пуи и осталась в США. У них родился сын, которого назвали Кристофер Александр.

Раз в год Зоя Федорова ездила на встречу с дочерью и внуком. В апреле 1976 года она увиделась с Джеком Тейтом. Джек умер через два года.

В 1980 году Зоя Федорова хотела в очередной раз навестить дочь. Ее долго не выпускали из страны. 10 декабря 1981 года Зоя Алексеевна была убита выстрелом в затылок из пистолета иностранного производства в своей квартире.

На ноги были подняты вся милиция и прокуратура Москвы, а также КГБ. Были отработаны многочисленные связи, знакомства и контакты Зои Алексеевны.

Обнаружилось, что актриса скупала драгоценные камни, причем в ее записной книжке было много адресов и телефонов людей, интересующихся антиквариатом. По Москве пронесся слух, что они с Галиной Брежневой положили глаз на один редкий бриллиант. Драгоценности она хотела перевести к дочери в Америку…

Преступление до сих пор не раскрыто. Следствие по делу приостановлено. Но это не значит, что о нем забыли…

(По материалам Д. Даниловой и «МК»)

После смерти А. В. Вишневского в 1948 году лабораторию трансплантологии закрыли. Демихов начал работать в Институте скорой помощи имени Н. В. Склифосовского. Владимир Петрович не сдавался, ему и здесь удалось организовать лабораторию. Лаборатория размещалась в темном подвале, затопленном канализационными стоками. Сотрудники ходили по доскам, под которыми хлюпала вода. И вот именно здесь удались первые опыты по пересадке жизненно важных органов животным. До опытов Демихова пересадки сердца в грудную клетку животных еще никем не осуществлялись. Владимир Петрович со своими помощниками разработал более двадцати вариантов пересадки сердца, в том числе и вместе с легкими. В 1951 году в Рязани состоялась сессия Академии медицинских наук. В присутствии делегатов сессии Владимир Петрович пересадил донорское сердце вместе с легкими собаке по кличке Дамка. Уже на второй день после этой сложнейшей операции симпатичная черно-белая собачка вставала, ходила по комнате, пила воду, ела. Она жила прямо в фойе здания, где проходила сессия, и все могли видеть ее и наблюдать за ней.

Пересадка сердца вместе с легкими проходила легче, поскольку эти органы связаны между собой многими крупными кровеносными сосудами. Позже Демихов решил подсаживать рядом с собственным сердцем собаки второе, дополнительное, от собаки-донора. Такую операцию он осуществил в начале октября 1956 года, когда в грудную клетку собаки по кличке Борзая – обыкновенной дворняжки – было подсажено второе сердце. Посмотреть на нее, как на чудо, в «подвал» к Демихову приезжали американские, английские, чехословацкие хирурги. Борзая прожила с двумя сердцами больше месяца! Спустя шесть лет подобную же операцию Демихов сделал собаке по кличке Гришка. Эта собака прожила уже 141 день!

Наперекор скептикам Демихов утверждал, что со временем подсадка второго сердца «станет мало опасной операцией, которую можно будет проводить и на человеке».

Имя русского хирурга не сходило со страниц зарубежных медицинских и других научных журналов. Его работами восхищались на Западе самые именитые ученые. Демихов был доктором Лейпцигского университета, доктором медицины клиник братьев Мейо (США), членом Научного Королевского общества в Упсале (Швеция). За границу его не выпускали, хотя персональные приглашения на конгрессы и симпозиумы поступали со всех сторон.

Противники Демихова не унимались. Дошло до того, что кто-то убил одну из его собак с подсаженным вторым сердцем. После этого случая Владимиру Петровичу пришлось держать оперированных животных в своей тесной комнате в коммунальной квартире.

Всесильный академик В. В. Кованов длительное время не допускал к защите диссертации Демихова, а когда защита все-таки состоялась в МГУ, туда явились сторонники Кованова и пытались сорвать ее. К счастью, не вышло! Слишком уж яркой была эта защита в зале, битком набитом народом. Владимир Петрович уходил домой доктором биологических наук!

Еще 40 лет назад Демихов ратовал за создание всемирного банка жизненно важных органов человека. В начале 1960-х годов ему удавалось сохранять в течение нескольких часов сердце умершего человека, подсоединенное к кровеносным сосудам свиньи!

В 1965 году об этой свое идее Демихов доложил на одном ученом заседании. Что там поднялось! Академики и профессора обзывали мысль о банке органов «ахинеей», «бредом». Требовали лишить Демихова всех научных званий, а его лабораторию расформировать.

Это заседание буквально убило Владимира Петровича. Он уже не мог работать с прежней силой, здоровье резко ухудшилось, стала слабеть память.

В 1998 году В. П. Демихов ушел из жизни…

…Говорят, знаменитый американский хирург Майкл Дебейки, прилетевший в Москву консультировать нашего первого российского президента, еще в аэропорту спросил: «Можно ли поехать на могилу доктора Демихова и поклониться его праху?» Чиновники были в замешательстве – они вообще не знали, кто такой Демихов, не ведали, жив ли он…

В 23 часа 12 минут подводный стальной бульб (выступающая вперед нижняя часть форштевня) «Петра Васева» по инерции врезался, как гигантский консервный нож, в подводную часть (ниже ватерлинии) обшивки правого борта «Адмирала Нахимова», почти по его середине, угодив при этом в водонепроницаемую переборку между машинным и котельным отделениями протараненного лайнера. В результате удара образовалась огромная – до 90 кв. м – пробоина в правом борту лайнера, куда хлынули потоки забортной воды, за считаные минуты затопив оба отсека с его главной энергетической установкой, обесточив судно и вызвав крен на правый борт. Машина «Петра Васева» работала уже на задний ход, и суда быстро расцепились. В открывшуюся пробоину поступление воды еще более возросло, затапливая все новые и новые помещения. Через 8 минут при крене на правый борт свыше 60° протараненный лайнер лег на бок, погрузив верхушки мачт в воду. И после взрыва паровых котлов, затопленных забортной водой, в таком положении он затонул на расстоянии 3,5 км от прибрежного мыса Дооб. При этом из-за обесточения «Адмирала Нахимова» его радисты не смогли даже подать сигнал SOS…

Погибло большинство людей, находившихся в нижних каютах лайнера.

Вестником беды стал лоцманский катер ЛК-90, шедший с лоцманом Карповым на борту к приближавшемуся к Новороссийску «Петру Васеву», имевшему с грузом большую осадку и нуждавшемуся в проводке к причалу. Экипаж этого катера внезапно обнаружил в 23 часа 14 минут «Адмирала Нахимова», лежавшим на боку и быстро погружавшимся под воду среди массы плававших вокруг людей. И, немедленно сообщив о случившемся в порт, приступил к их спасению.

В 23 часа 24 минуты инспектор портнадзора доложил капитану порта Новороссийск о столкновении судов у мыса Дооб. Через 3 минуты на все портовые буксиры поступила команда о следовании к месту аварии.

В 23 часа 55 минут в порту получено сообщение капитана «Петра Васева» о том, что он не наблюдает «Адмирала Нахимова»…

Еще раньше об аварии у мыса Дооб узнали в дивизионе пограничных кораблей, которым командовал капитан 3-го ранга А. Климов, где сразу предприняли оперативные меры. Береговым пограничникам было приказано освещать район бедствия стационарными и передвижными прожекторами, а также осветительными ракетами. Тем не менее большая его часть оставалась в темноте, затруднявшей поиск людей. Всего приняло участие в поиске более 60 судов и катеров, 18 вертолетов и самолетов.

С середины ночи в Новороссийске заработал городской штаб, организовавший размещение, одевание, кормление спасенных и оказание им медицинской помощи. К 6 часам утра 1 сентября зарегистрировали 601 спасенного, к полудню спасли еще 30 человек. Последний, 836-й, был спасен через 12 часов после гибели «Адмирала Нахимова»…

В ночь с 31.08 на 1.09 по решению правительства СССР была создана специальная комиссия во главе с членом Политбюро ЦК КПСС, первым заместителем председателя Совета министров страны Г. А. Алиевым. Туда же были направлены представители прокуратуры СССР. Командующий ЧФ адмирал М. Н. Хронопуло организовал взаимодействие участников спасательных работ. Прежде всего водолазы обследовали корпус затонувшего лайнера – во внутренних помещениях могли оказаться еще живые люди.

После первичного водолазного обследования стало ясно, что живых людей внутри «Адмирала Нахимова», лежавшего на грунте на глубине 50 метров, нет. Тогда решено было начать поиск и подъем тел погибших, оставшихся во внутренних помещениях затонувшего лайнера.

Для работы военным водолазам отвели кормовую часть корпуса «А. Н.», а гражданским – носовую. При этом наибольшую нагрузку пришлось вынести военным водолазам, обследовавшим самые сложные и опасные места лайнера, их работало 98 человек. Они провели 568 спусков под воду с общим временем пребывания там более 1360 часов, осмотрели 253 судовых помещения и подняли на поверхность 120 трупов, в том числе из корпуса лайнера – 111. Но при этом не обошлось без гибели двух водолазов, попавших в ходе своей работы в экстремальные ситуации. Так, 10 сентября погиб мичман Ю. В. Полищук, спасавший своего напарника капитан-лейтенанта И. Ивлева и из-за этого израсходовавший весь свой запас дыхательной смеси… Он был посмертно представлен к государственной награде. А через 9 дней после гибели Полищука аналогичная участь постигла и водолаза-мичмана С. А. Шардакова. И тогда последовало распоряжение о прекращении водолазных работ, связанных с поиском погибших. Гражданскими же водолазами было обнаружено и поднято 150 тел погибших.

Навигационная веха, выставленная на месте гибели «Адмирала Нахимова», напоминает теперь морякам о трагедии, разыгравшейся в Цемесской бухте в конце лета 1986 года. Другое ее свидетельство – скромный памятный знак на берегу мыса Дооб, возле одноименного маяка. Сюда 31 августа приходят те, для которых эта дата осталась незаживающей раной, роковым днем в их жизни.

При расследовании подобных дел стали употреблять словечко «зомби», означавшее – «закодированный человек» или «оживленный мертвец». Заговорили о том, что ключевые фигуры партаппарата прошли гипнотическую обработку, что этим смертникам суждено уходить из жизни по мере того, как следствие будет раскрывать финансовые и другие тайны КПСС.

В Краснопресненской райпрокуратуре самоубийством бывшего управделами ЦК КПСС Г. С. Павлова занимался молодой следователь Д. К. Бахрушин.

Воскресным утром по звонку он выехал с дежурной бригадой на Щусева, 10. По телефону сообщили: на газоне обнаружено тело. Первым его увидел слесарь, смотревший телевизор в своей служебной квартире. Он вначале услышал глухой удар, подумал: дети балуются, выглянул в окно, а там… Человек лежал лицом вниз, но слесарь, служивший здесь 13-й год, узнал сразу: Павлов.

Признаков насильственной смерти не было. Медэксперт, осмотрев несчастного, определил «обширную тупую травму тела», вызванную ударом о землю, и – ничего более. В домашнем же кабинете Г. С. Павлова Бахрушин обнаружил образцовый порядок. На письменном столе справа, как и всегда, стояла бронзовая статуэтка Ленина – ее легко было сбить на пол, если допустить мысль о таинственных злодеях, выбросивших хозяина после схватки в окно. Аккуратно составлен с подоконника на пол его любимый сувенир – макет танка. Стул – у окна. Шлепанцы – возле. Записка из двух слов – на столе: «Только кремация».

Словом, Бахрушин не обнаружил ни следов насильственной смерти, ни признаков доведения до самоубийства, на которое Павлов пошел со свойственной ему обстоятельностью: утром последнего дня побрился, даже позавтракал, сказал своим, что побудет в кабинете, и вышел. Навсегда.

И еще его домашние вспомнили: незадолго до этого дня Георгий Сергеевич в разговоре о самоубийстве Кручины категорически не согласился с его признанием в предсмертной записке. «Нет, он не трус, – сказал Павлов. – Лишить себя жизни может только мужественный человек». Подумав, добавил, что так бы не смог.

Можно допустить, что Н. Кручине, замешанному в квартирных и финансовых операциях последних лет, было что скрывать. А Павлову? Неужели не «поросла быльем» его деятельность? Мне объяснили, что с трудом можно представить себе, кем на самом деле были эти два человека. Распоряжаясь миллиардными суммами и неисчислимыми бытовыми благами, они обладали громадной властью. Фактически это были теневые руководители государства.

Какие же тайны унес с собой Павлов? Этот вопрос остался за пределами следствия, выяснявшего – сам или с чьей-то помощью распорядился он своей жизнью. Следствие не установило ни в одном из этих случаев признаков доведения до самоубийства. Но, как объяснил мне Бахрушин, он, расследуя самоубийство Павлова, имел в виду традиционные способы – угрозы, шантаж. А если были применены нетрадиционные?…

(По материалам И. Гамаюнова)

Тем не менее возникает немало вопросов и сомнений. Начну с элементарных противоречий и нестыковок, зафиксированных в самом следственном деле. Приведу несколько цитат из него.

«24 августа 1991 года в 21 час 50 минут в служебном кабинете № 19 „а“ в корпусе 1 Московского Кремля дежурным офицером охраны Коротеевым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работавшего советником Президента СССР». (Из рапорта.)

«Приехали в Кремль. Ахромеев сказал: „Езжайте на базу, я вас вызову“. И не вызвал. В 10 часов 50 мин я позвонил ему в Кремль и отпросился на обед. Он меня отпустил и сказал мне, чтобы я в 13.00 был на базе». (Из показаний водителя Н. В. Платонова.)

«Был на работе с 10 до 15 часов. Ахромеева не видел. Его кабинет был открыт, я это определил по тому, что в кабинет входили и выходили, но кто – я не знаю. Я считал, что это входит и выходит Ахромеев, так как секретари в субботу не работали. Когда я уходил, то в двери Ахромеева ключ не торчал… Я точно помню, что ключа в двери Ахромеева не было, иначе я не выключил бы свет в коридоре». (Из показаний советника Президента СССР В. В. Загладина).

«Коротеев В. Н. доложил мне (около 24 часов. – Авт.), что в 19 „а“ кабинете советника президента СССР Ахромеева С. Ф. ключ – в замочной скважине, а света в кабинете нет и что он просит меня прибыть…» (Из показаний коменданта корпуса 1 Кремля М. И. Барсукова.)

«От кого-то из охраны, его зовут Саша, я слышала, что он видел Сергея Федоровича около 2 часов дня в субботу». (Из показаний референта советника президента СССР А. В. Гречиной.)

Из приведенных цитат следует, что, очнувшись в 10 часов (записка Ахромеева) после первой попытки самоповешения, в 10.50 Сергей Федорович преспокойно разговаривает с шофером и даже после 13.00 собирается куда-то ехать. Опять же после 10.00 (!) в кабинет к нему кто-то многократно заходит и выходит. Некто Саша видит Ахромеева живым и здоровым в 2 часа дня. Загладин свидетельствует, что в 15 часов ключа в двери кабинета Ахромеева нет, а в 21.50 он откуда-то появляется.

Есть и немало других не объясненных следствием «белых пятен», в той или иной мере «диссонирующих» с официально принятой версией. Во-первых, самоповешение, согласитесь, для сугубо военного человека – крайне не характерная форма сведения счетов с жизнью. Еще более удивляет способ – в сидячем положении. Трудно поверить, что человек, никак не связанный с криминальным миром, где такой способ практикуется часто из-за «архитектурных особенностей» тюремных камер, сам смог дойти до такой придумки. Да еще и реализовать ее в помещении, где потолок будто специально оборудован всяческими крюками для тяжелых люстр. А синтетический шпагат (кстати, в записке он назван «тросиком», будто Ахромеев писал ее до того, как лично увидел орудие повешения), который порвался при первой попытке? Ахромеев, собравшись с силами после неудавшегося самоповешения, вместо того чтобы просто взять новый кусок шпагата да сложить его вдвое для прочности, ищет клеящую ленту и обматывает ею оборванные концы. Такое впечатление, будто он был закрыт в кабинете и не имел доступа в комнату секретарей…

Во-вторых, когда Прошкину поручили расследование случившегося, то следователя долго не пускали к месту происшествия и в конце концов запретили взять с собой понятых. Ими стали… сотрудники госбезопасности, дежурившие в том же здании, где находился кабинет Ахромеева.

В-третьих, накануне трагедии 23 августа Сергей Федорович закончил работу над текстом выступления на сессии Верховного Совета СССР, которая была запланирована на 26 августа. Ахромеев предполагал довести до сведения депутатов убийственные, как он полагал, факты предательства некоторыми высшими чиновниками СССР интересов государства.

Почему бы, учитывая сказанное, не предположить и следующую версию. Ахромееву, угрожая арестом и последующими репрессиями против семьи, предлагают единственный выход – самоубийство. Исполнители в соответствии со своим профессиональным опытом определяют ему и метод повешения. Затем дают синтетический шпагат из комнаты секретарей и закрывают маршала в кабинете на какое-то время.

Для того чтобы убрать Ахромеева, могло быть немало причин. В военных вопросах он был правой рукой Горбачева и прекрасно знал всю кухню предательства стратегических интересов СССР в Европе, разворования средств и техники западных групп войск.

В семье Ахромеевых категорически не верят в самоубийство маршала, как и в то, что истинные обстоятельства его гибели могут быть раскрыты в обозримом будущем… Как, возможно, и тайна гибели его младшего коллеги с похожей судьбой – генерал-лейтенанта Льва Рохлина.