Книга Артюра Арну, члена Парижской Коммуны 1871 г., вышла в Париже во время второй империи, в 1869 году. Это было время оживления республиканской оппозиции против императорского режима, и одною из очередных оппозиций считалась борьба против клерикализма. Нужно помнить, что еще в 1850 году, с первых лет реакции, охватившей Францию после разгрома июньского восстания рабочих в 1848 году, большинство буржуазии решительно отошло от старой вольтерьянской традиции и увидело в союзе и согласном действии с католическою церковью залог спасения от социализма. «Закон Фаллу», отдававший фактически все народное образование в руки католической церкви, был лишь одним из последствий этого умонастроения. «Деревенский священник спасет нас от социалистического народного учителя», — таков был лозунг законодателей, проведших в 1850 г. «закон Фаллу». После государственного переворота 2 декабря 1851 года и воцарения Наполеона III, клерикальное влияние во Франции стало гораздо значительнее и ощутительнее, чем в конце республики. Еще готовясь к перевороту, в первый год своего президентства, принц Луи Наполеон, президент республики, оказал папству громадную услугу, уничтожив (летом 1849 года) французскими штыками римскую республику и водворив вновь на престоле Пия IX. Услуга эта имела характер длительный, так как французский отряд с тех пор уже вплоть до конца империи оставался в Риме и охранял папу от каких бы то ни было новых революционных попыток. Церковь не осталась в долгу и не переставала и до, и после переворота 2 декабря всеми могущественными средствами, находившимися в ее распоряжении, поддерживать президента, а потом императора, — и в свою очередь постоянно пользовалась его поддержкой. Эти клерикальные симпатии императорского правительства еще более усилились под влиянием придворной атмосферы, где дух католического ханжества царил невозбранно со времени женитьбы Наполеона III на испанской графине Евгении Монтихо. Влияние церкви сказывалось во всем и непрестанно. Лишение Ренана кафедры в College de France было исключительно делом клерикальных происков против автора «Жизни Иисуса». На выборах в Законодательный Корпус, республиканцы встретились с полной невозможностью провести своих кандидатов в деревне, не только вследствие административного давления на избирателей, но и вследствие активной пропаганды духовенства. Народные учителя, преподаватели лицеев, профессора университетов были под бдительным и подозрительным присмотром духовенства, и их карьера часто зависела от отношения к ним духовных властей.

Немудрено, что как только с конца шестидесятых годов стало обнаруживаться усиление оппозиционных течений, как только стала несколько ослабевать цензура, — республиканцы повели решительную агитацию против церкви, и молодой, горячий публицист, Артюр Арну, издал свою книжку по истории инквизиции.

Не только соображения, так сказать, внутренней французской политики толкнули Арну на выбор этой темы. Не следует забывать, что шестидесятые годы XIX столетия были временем воинствующей общей политики Пия IX. Папа только что как бы объявил открытую войну всей цивилизации, всем приобретениям научной культуры, обнародовавши список «заблуждений» человеческого ума. Пий IX, не скрывая, поддерживал все притязания средневекового папства, — если не практически (за отсутствием сил), то теоретически. Римская курия гнала и проклинала исторические книги, в которых усматривала хоть что-нибудь, клонившееся не к выгоде католицизма. Клерикально настроенные историки и во Франции, и в Германии, и в Италии делали постоянные попытки (и не без таланта, сплошь и рядом) пересмотреть, в интересах церкви, целый ряд исторических вопросов, казалось бы, давно и бесповоротно решенных. Были даже поползновения (и в итальянской и во французской литературе) оправдать и возвеличить инквизицию. Конечно, эти попытки вызывали со стороны противников понятное возмущение и отпор. Такова была та боевая атмосфера, среди которой возникла книжка Арну. Это не есть ученое исследование. Автор в своем фактическом материале зависит от монографии Ллоренте и от некоторых других авторов, разрабатывавших историю инквизиции. Но, вместе с тем, это и не простая популяризация. Это — боевой антиклерикальный памфлет, по своему тону в кое-каких местах, — и живое, связное, в общем не опровергнутое до сих пор наукою, изложение исторических фактов, имеющих большое значение в истории всемирной культуры. И поэтому книжка вдвойне интересна: она в живой, ясной, талантливой форме знакомит даже самого неподготовленного читателя с историей инквизиции, — и вместе с тем, она своим тоном, проникающим ее чувством — переносит нас в боевую атмосферу конца второй империи. Тогдашний читатель, побывавший на процессе Делеклюза, послушавший пламенную филиппику начинавшего тогда Гамбетты, прочитавший украдкою нелегально дошедший из Брюсселя номер Рошфоровского журнала «Фонарь» («La Lanterne»), должен был с большим увлечением читать книжку Арну, и ее тон, вероятно, мог ему казаться единственно возможным при изложении истории такого учреждения, как инквизиция…

Что касается содержания книжки, то следует иметь в виду некоторые ее стороны, которые не могут быть признаны положительными с точки зрения правильного подхода к историческим фактам.

Прежде всего, наивно-агитационная манера Арну препятствует спокойному и всестороннему анализу причин, породивших инквизицию. Сказать, что все произошло от злокозненности, властолюбия и «адской» бесчеловечности церкви и ее служителей, значит ничего не сказать. Автор, напр., совсем опускает чрезвычайно значительные экономические интересы, которые сплошь и рядом либо непосредственно руководили инквизицией в ее деятельности, либо делали ее активным орудием в руках светской власти. Говоря о преследовании тамплиеров в начале XIV века, автор отделывается беглой фразой о том, что инквизиция овладела их имуществом. Это совершенно неверно: их имуществом овладел король Филипп Красивый, который исключительно с этой целью и затеял все преследование, а инквизиция была лишь покорным орудием в его руках (автор же даже не поминает по имени короля, главного инициатора всего дела). Неуспех протестантской реформы в Италии и Испании автор приписывает исключительно репрессиям со стороны инквизиции. Ни один историк, сколько-нибудь достойный своего звания, этого теперь не скажет. Все громадные отличия между Германией, Голландией, Швейцарией, где реформа привилась, — и Испанией и Италией, где она не распространилась, отличия хозяйственно-политического характера, а не только характера духовно-культурного, — обойдены полным молчанием.

Бегло упомянуто о введении инквизиции в Голландии (точнее нужно было бы сказать в Нидерландах), причем вся эта первостепенная часть истории инквизиции только к такому упоминанию и сводится. Ничего не говорится о громадной, чисто политической роли инквизиции в Нидерландах, и другая, столь же беглая фраза может ввести читателя в заблуждение, если он подумает, в самом деле, что восстание Нидерландов было направлено только против инквизиции, тогда как оно было вызвано прежде всего огромными фискальными поборами и всесторонней экономическою эксплуатацией населения со стороны далекого и чуждого испанского правительства. В смысле фактического изложения, Арну, в общем, был на уровне познания своего времени, — но с тех пор наука внесла несколько большую точность. Кое-какие мелочи исправлены в тексте перевода (вроде неправильной даты назначения Торквемады великим инквизитором — 1483 г., а не в 1481; цифры, выведенные Ллоренте, исследованием которого, однако, очень много пользовался Арну, дают в общем счете — 31.912 чел., сожженных в Испании за все время существования инквизиции, от ее начала до уничтожения ее при Наполеоне в 1808 г., — и 341.021 вообще приговоренных к разным наказаниям, причем цифра сожженных тоже входит в эту вторую цифру; у Арну этих цифр нет, а приводятся раздробленные и несколько запутанные цифровые показания; инквизиция в Испании была окончательно отменена не в 1820 году, как думает Арну, — потому что, после подавления революции в 1823 году она вновь стала действовать, хотя при несколько видоизмененных формах, — а 15 июля 1834 года, декретом королевы-регентши, Марии-Христины; есть еще несколько неточностей, которые исправлены при переводе). Лучше всего в книге изложены события XIV, XV и XVI веков; слабее других частей книжки Артюра Арну — история инквизиции в последние двести лет ее существования в XVII и в XVIII столетиях, — т. е. история позднейшей борьбы ее против реформации. Тут односторонность подхода нашего автора к своей теме, увлечение агитационною стороною своей работы, ограниченность материала, известного автору, — воспрепятствовали истинному пониманию сложных и пестрых фактов, характеризующих религиозную борьбу после «героического» XVI века. Точно также, очень поверхностно очерчена деятельность инквизиции в Новом Свете, если, вообще, можно назвать очерком деятельности несколько беглых строк, попадающихся в двух местах книги.

Один из недостатков всего изложения — это склонность автора за деревьями не видеть леса и не замечать, что инквизиция была не самоцелью, но орудием определенной церковной и светской политики, и что сама эта политика — как церкви, так и государства — диктовалась своеобразными и, очень часто, строжайше-материальными интересами, хотя внешний идеологический покров носил, конечно, церковный характер. Читателю, в конце концов, начинает казаться, что автор, больше всего занятый изображением инквизиции и церкви, вообще, в качестве исчадий ада, — слишком забывает, что порождены-то эти явления все же не адом, а сплетением весьма реальных сил и условий, — и что главная задача историка именно и заключается в том, чтобы отчетливо уразуметь и объяснить характер этих сил и причины их победы в одну эпоху и поражения в другую.

Все сказанное не мешает, повторяем, признать книжку Арну далеко не бесполезною работою для общего ознакомления с историей знаменитого церковного трибунала, оставившего в истории человечества такую страшную память. Читатель, даже не имеющий понятия об инквизиции, прочтя книгу Арну, получит отчетливое представление не только о зарождении и эволюции этого учреждения, но и повседневной его практике, о всем его делопроизводстве, о бытовой стороне его. В русском переводе выпущено все то, что в книге Арну не имеет прямого отношения к инквизиции, а касается лишь истории церкви вообще и местами загромождает изложение. От этих сокращений, книга Арну несколько уменьшилась в объеме, ничего не потерявши из больших достоинств, которые ей присущи, как научно-популярной книге по истории инквизиции в точном смысле слова. Живая, талантливо и популярно, с большим подъемом написанная работа Арну окажется весьма полезной в России, где историография инквизиции чрезвычайно бедна.

Е. Тарле.

Согласно поэтическому выражению отца Лакордера, и его «Истории о святом Доминике» — «двенадцатый век не закончил своего пути так, как он его начал, и когда при наступлении вечера, он склонился к закату, собираясь перейти в вечность, церковь, казалось, склонилась вместе с ним, преисполненная тяжелых дум о будущем».

Действительно, народы отдавшись телом и душой всемогущему, абсолютному руководству церкви, несмотря на все свое невежество, пришли наконец к заключению, что церковь не способствует их счастью.

Подавленные гнетом какой-то невыразимой тяготы, дошедшие до последней степени бедствия и страдания — они всячески старались освободиться от цепких уз духовенства и готовились найти в реформе религиозной дисциплины и существующих догматов средство от тяготевших над ними стольких непосильных страданий.

Даже по словам Лакордера, свидетельство которого в данном случае не может вызывать сомнения, «раскол и ересь, которым благоприятствовали плохое состояние духовной дисциплины и возрождение языческих наук, пошатнули на Западе дело Христово, в то время как неблагополучное окончание крестовых походов, довершило его крушение на Востоке».

У некоторых народностей, напр., на юге Франции, ненависть к духовенству достигла таких пределов, что самое слово «священник» считалось ругательством.

«Священники старались на людях скрыть свои тонзуры».

Дворяне уже не содержали больше на свой счет духовенства, вызывавшего всеобщее презрение и пополняемого исключительно из среды крепостных. Симония, чванство и скупость подтачивали церковь, развращенную своими огромными богатствами.

В Европе происходило такое же движение умов, испытывалось такое стремление освободиться от гнета Рима, которое проявлялось и ощущалось в той же мере тремя столетиями позже, в момент, когда наконец расцвело возрождение.

Конец двенадцатого века был неудавшимся возрождением, потопленным в крови, задушенным в дыму костров.

Ответственность за преступление падает всецело на Иннокентия III.

Он имел в своем распоряжении все, необходимое для беспощадного применения различных способов преследования, унаследованных им от его предшественников на папском престоле и для усовершенствования и урегулирования их.

Первые его усилия были направлены против альбигойцев, ересь которых сильно укрепилась на юге Франции.

Заметив, что ересь эта не поддается никаким увещеваниям и пренебрегает папскими буллами, недовольный, к тому же, способом борьбы, применяемым против нее епископами, он принял решение послать в зараженные местности особых комиссаров, уполномоченных искоренить то зло, против которого епископы оказались бессильными.

Это было весьма важное нововведение, в том смысле, что одни лишь епископы издавна имели власть подавлять ересь.

Поэтому папа не осмелился с места и бесповоротно лишить епископство участия в разрешении вопросов веры, но он сумел свести их власть почти к нулю и избавиться от их вмешательства.

Таким образом он, в сущности учредил инквизицию, однако, еще не придал ей явного облика и прочной организации постоянного учреждения, а удовольствовался назначением «Особой комиссии», не без основания уверенный в том, что время довершит и упрочит начатое дело.

С этой целью, он, в 1203 году, поручил Пьеру де Кастельно и Раулю, монаху из Сито в Нарбонской Галлии, в своих проповедях вести борьбу против альбигойской ереси — что ими и было успешно исполнено. Ободренный этой первой победой, он решил наконец привести в исполнение свой проект и ввести в католическую церковь институт независимых от епископов инквизиторов, которым, как делегатам папского престола, было бы поручено преследование еретиков.

4-го июня, в седьмую годовщину своего папства (29-го мая 1204 года), он назначил своими легатами аббата из Сито и монахов, Пьера и Рауля. Изложив в своей учредительной булле, под видом аллегории, все несчастья, вызванные небрежностью епископов и осведомившись, что в монастыре Сито имеется несколько образованных и ревностных монахов, он объявил аббату, что в полном согласии с кардиналами он поручает ему работу разрушения ереси, повелевает ему обратить к вере еретиков, а неподчиняющихся выдавать светской власти, предварительно предав их отлучению; отбирать их имущество, а их самих подвергать изгнанию.

В обязанность комиссаров входило, именем папы, Филиппа II, короля французского и его старшего сына Людовика, призывать графов, виконтов и баронов всего королевства к преследованию еретиков, и, в награду за их услуги, давать им индульгенции.

Для того, чтобы дать трем монахам возможность успешно выполнить возложенное на них поручение, папа облекал их всей необходимою властью в провинциях Экс, Арль, Нарбонны и во всех тех епископствах, где находились еретики. Он советовал им только действовать по крайней мере по двое в тех случаях, когда не было возможности работать всем вместе.

Король Франции отнесся к этому призыву весьма холодно и воздержался принять участие в этом крестовом походе, так же как графы Тулузский, Фоа, Безие, Каркассон и Коммэнж, отказавшиеся изгнать из своих владений большое количество спокойных и покорных подданных, изгнание которых было бы настоящим разорением для всего края. С другой стороны, епископы, недовольные понижением своего влияния, чинили возможно больше препятствий своим новым конкурентам, которые имели в виду лишить их главной прерогативы: — поддержания веры. Но фанатичные монахи, действующие в интересах самого неба, не так-то легко унывают.

Дьявол в одежде монаха-доминиканца. Немецкая гравюра. 1521 г.

Аббат из Сито, Пьер и Рауль взяли себе в помощники двенадцать других монахов, затем двух испанцев, ставших впоследствии знаменитыми, епископа д’Осма и святого Доминика де Гюсман, основателя ордена доминиканцев.

Тем временем папский легат Пьер де Кастельно был убит, и папа организовал второй крестовый поход против еретиков, главным образом против Раймонда VI, графа Тулузского, решительного покровителя альбигойцев.

В течение этой-то войны, жестокость которой ужаснула мир, окончательно возникла инквизиция, начало которой положил за несколько лет перед тем, Иннокентий III, разослав своих миссионеров.

Действительно, в это время эти миссионеры, к числу которых прибавился святой Доминик и несколько других священников, получили от нового легата Арно не только разрешение проповедывать крестовый поход, но и право отмечать тех, кто отказывался уничтожить еретиков; осведомляться о верованьи частных лиц; разрешать от проклятия обращенных еретиков, а упорствующих предавать в руки Симона де Монфор, командующего армией, — иными словами, предавать их смерти, после самых неслыханных мучений.

Итак, инквизиция, в своих главных чертах, была учреждена во Франции в 1208 году, в царствование Филиппа II и при папе Иннокентии III. Могущество этой новой организации скоро дало себя почувствовать: число жертв немедленно умножилось во его крат, и несчастных альбигойцев, погибших в пламени костров или в иных ужасных мучениях надо считать миллионами.[1] Даже историки того времени приходили в ужас.

Рисунок из «Книги дел святых». Германия. 1463 г.

Послушайте каким образом один непогрешимый папа на одном непогрешимом соборе толковал сущность христианства:

«В 1215 году Иннокентий III созвал десятый вселенский собор, четвертый в Латеране[2], на котором были приняты следующие постановления относительно лангедокских еретиков: 1) что те из них, которых епископы обвинят в ереси, будут преданы судебной власти, для несения заслуженного наказания, предварительно лишившись сана, если они были священниками; 2) что имущество осужденных мирян должно быть конфисковано, равно как и имущество священников их приходов; 3) что подозреваемые в ереси жители должны подвергнуть себя церковному покаянию, а те, которые этому воспротивятся, будут отлучены от церкви, и если в течение года они, находясь под анафемой, не обратятся к церковному помилованию, то в дальнейшем с ними будет поступлено также, как с еретиками; 4) что феодалы будут предупреждены и даже принуждены через духовных цензоров дать клятвенное обещание изгнать из их владений всех обвиняемых в ереси жителей; 5) что все феодалы, уличенные в нерадении, будут отлучены от церкви; и что если по прошествии года они не исполнят возложенных на них обязанностей, то об этом будет сообщено папе, дабы его святейшество могло освободить их подданных от клятвы верности, а земли их раздать тем католикам, которые пожелают ими воспользоваться; 6) что те католики, которые примут участие в крестовых походах против еретиков, получат такие же индульгенции, как и те, которые отправились в святую землю; 7) что отлучение от церкви, постановленное собором, касается не только еретиков, но и всех тех, которые их принимали или укрывали в своих домах; что они будут считаться зловредными, если в течение года не выполнят своих обязанностей и, как таковые, будут устранены от всех общественных должностей, лишены всех прав в выборах магистратуры, объявлены неправомочными свидетельствовать на суде, составлять завещания, наследовать, подавать на кого-либо иски; священники будут присуждены к лишению сана и к потере их доходов; все те, которые будут иметь сношения с этими отлученными церковью, будут преданы анафеме; они будут лишены таинств церкви, даже перед смертью и т. д.; 8) что никто без разрешения папы не имеет права проповеди; 9) что ежегодно каждый епископ будет лично объезжать свою епархию или посылать доверенное лицо, с целью нахождения еретиков; что призвав трех наиболее уважаемых граждан, он обязует их обнаружить ему всех еретиков кантона и тех людей, которые устраивают тайные сборища; что он потребует к себе всех выданных ему лиц и, если они не смогут оправдаться или вновь впадут в ересь, то подвергнет их церковному наказанию; если кто-нибудь откажется повиноваться епископу, то будет считаться еретиком; наконец, что епископы, уличенные в нерадении будут лишены епископства».

Как раз в это самое время святой Доминик получил от папы разрешение основать свой знаменитый орден доминиканцев, давший инквизиции большинство ее судей, а вскоре после того «Христову милицию», члены которой, исполняя обязанности «друзей» инквизиции, внушали всем трепет. Преемник Иннокентия III, Гонорий III так же принял все меры к процветанию этого ценного ордена, и в скором времени его можно было найти во всех христианских государствах, главным образом в Италии, ибо надо заметить, что в Испании инквизиция появилась лишь несколько лет спустя, примерно в 1232 году, несмотря на то, что доминиканцы упрочились в этой стране раньше этого времени.

В 1224 году она уже действовала в Риме, куда проникла ересь, и император Фридрих II, вследствие увещеваний папы, объявил в Падуе конституцию, пункты которой мало отличались от постановлений, принятых на четвертом соборе в Латране, под председательством Иннокентия III. Я приведу только один пункт, а именно: «Так как оскорбление небесного величества считается более крупным преступлением, чем оскорбление земного величества, и так как Бог наказует в детях грехи отцов, дабы они не следовали их примеру, то дети еретиков до второго поколения будут объявлены неимеющими право занимать какую бы то ни было общественную должность и пользоваться какими бы то ни было правами, за исключением тех детей, которые предадут своего отца».

Тем не менее, когда вступил на папский престол Григорий IX, инквизиция, в принципе уже учрежденная и действующая с большим успехом, не приобрела еще облика постоянного трибунала.

Григорий IX первый придал ей этот определенный облик. Он сохранил за доминиканскими монахами должность инквизиторов и дал им в сотрудники францисканцев. Тем временем новые соборы, созванные в Тулузе, Мелене и в Бозье, были заняты наделением своих судей всеми необходимыми полномочиями и снабжением их всеми средствами для удачного выполнения их священных обязанностей.

Новые меры строгостей прибавились к тем, которые уже перечислены мною.

Сущность этих мер заключалась в следующем:

«Все жители, в возрасте — для мальчиков от четырнадцати и для девочек — от двенадцати лет, должны дать клятвенное обещание, что они будут преследовать еретиков; а в случае отказа, с ними будут обращаться как с подозреваемыми в ереси»;

«Те, которые не будут являться в трибунал для покаяния три раза в год, будут одинаково считаться подозреваемыми в ереси»;

«Все дома, служившие еретикам, будут уничтожены»;

«Все имущество еретиков и их соучастников будет захвачено, причем дети их лишатся права получить из него хотя бы малейшую часть»;

«Добровольно обращенные еретики не имеют права жить в той же местности»;

«Они обязаны носить на своей одежде два желтых креста, один на груди, второй на спине, для отличия их от других католиков»;

«Наконец, ни один мирянин не имеет права читать евангелия иначе, как на латинском языке».

Все эти меры, выполненные под покровительством святого Людовика, узаконенные церковью, как примерное деяние христианнейших королей и императора Фридриха II окончательно придали инквизиции присущие ей характер и формы. Теперь она могла самым успешным образом орудовать с полной уверенностью.

После учреждения и укрепления во Франции и в Италии, ее оставалось только провести в Испании, что Григорий IX и не замедлил привести в исполнение.

В 1231 году Испания была разделена на четыре христианских государства — Кастилию, Арагонию, Наварру и Португалию, и на три мусульманских — Севилью, Кордову и Хаену[3].

Кастилия поглотила вскоре три последние государства, тогда как Арагония соединила в себе Валенсию и Майорку.

Лишь с этого времени, т. е. с 1232 года, — когда папа обратился с грамотой к архиепископу таррагонскому, дабы уведомить его о наличии некоторого количества еретиков в некоторых испанских епархиях, — лишь с этого времени инквизиция начала постепенно образовываться и действовать по ту сторону Пиренеев.

В последующих главах мы будем говорить исключительно об инквизиции в Испании. Испания, которой суждено было находиться под ее гнетом до 1820 года, первоначально проявила к ней глубочайшую враждебность.

Как только инквизиция начала проявлять себя, народ возмутился, и все, что было среди граждан честного и энергичного сначала протестовало, а затем бурно сопротивлялось ей.

Первый инквизиторский трибунал был уничтожен в Лерида, второй в ургельской епархии.

Немедленно началась борьба.

Был убит доминиканский монах Пьер де Планеди, так же, как раньше был убит альбигойцами аббат из Сито.

Впоследствии, доведенный до полного отчаяния, испанский народ не раз избивал инквизиторов или убивал их даже у подножия алтаря.

Как только инквизиция утвердилась в Каталонии и в Арагонии, областной собор, созванный по этому поводу, определил способ действий против еретиков, и те церковные наказания, которым «смирившиеся» должны быть подвержены.

В результате, собор постановил, что «нераскаянные грешники» должны передаваться в руки судебной власти, чтобы пройти через последние муки, испить чашу до дна; а «смирившиеся» должны в течение «десяти лет» стоять каждое воскресенье во время поста у дверей храма, одетые в покаянную одежду, на которой были бы нашиты два креста, другого чем одежда, цвета.

Сожжение еретика Немецкая гравюра 17 в.

§ 1-й. О преступлениях, подлежащих суждению инквизиции[6]

Хотя папы, учреждая инквизицию, имели в виду лишь розыск и карание еретических преступлений (причем вероотступничество считалось особым случаем), тем не менее инквизиторам было приказано с самого начала усердно преследовать подозреваемых в ереси христиан, потому что это был единственный путь, который мог привести к обнаружению действительных еретиков.

1) Виновные в преступлениях, не имевших ника кого отношения к религии, не могли быть заподозрены в ереси, и расследование их действий принадлежало по праву гражданским судьям.

Но были такие преступления, которые по мнению папы, не могли быть совершены без тлетворного влияния ложных учений, как, напр., хула на Бога и его святых.

Заподозренным вменяли в вину ложные понятия о всемогуществе божьем или о каких-либо иных его свойствах, чем и навлекалось подозрение в ереси.

2) Тот же способ применялся к обвиняемым в колдовстве и обоготворении и к людям, которые во время своих суеверных молений обращались к злым духам.

3) Третий род преступлений, заставлявший подозревать в ереси, было вызывание злых духов.

4) Год, проведенный в отлучении от церкви, без ходатайства об отпущении и без выполнения наложенного наказания — служил также поводом к подозрению в ереси.

5) Схизма (раскол) была пятой причиной к подозрению в ереси.

6) Инквизиция должна была также действовать против укрывателей, соумышленников и соучастников еретиков, оскорбляющих католическую церковь и поддерживающих ересь, что давало повод подозревать их в причастности к запретным учениям, противным догматам церкви.

7) Седьмой разряд «подозрительных» состоял из противящихся инквизиции или из тех, которые препятствовали инквизиторам выполнять их обязанности. Ознакомление с этим последним преступлением было поручено папой инквизиторскому трибуналу, т. к. он находил, что нельзя быть хорошим католиком и одновременно чинить препятствия к нахождению истины.

8) Восьмой разряд подразумевал тех феодальных владетелей, которые по принуждению членов инквизиции клятвенно обещались изгнать из своих владений всех еретиков, а затем этого обещания не исполнили, чем и навлекли на себя подозрение в соумышленничестве с еретиками.

9) Девятый разряд подозрительных зрителей состоял из тех, которые не соглашались отменить действующих в городах статутов и положений, идущих вразрез с распоряжениями инквизиторов. Тогда граждане считались противящимися инквизиции и, как таковые, заподозренными в ереси.

10) Десятый случай, когда мог возникнуть вопрос о подозрительности, являлся тогда, когда адвокаты, нотариусы и другие служители закона принимали сторону еретиков, помогая им своим советом и иными средствами избежать рук инквизиторов, когда они укрывали их бумаги, дела и письма, могущие доказать их преступность, их местонахождение и степень их состояния, или могущие послужить каким-либо иным способом к разоблачению ереси, — поведение, заслуживающее помещения их в разряд соумышленников и защитников еретиков.

11) К одиннадцатому разряду подозрительных относились те люди, которые хоронили по церковному обряду еретиков, явно признанных таковыми, согласно их собственным показаниям или в силу окончательного приговора.

12) Подозрение к себе вызывали и те, которые во время религиозных судебных дел отказывались произносить требуемые от них клятвы; это сопротивление заставляло считать их виновными в оппозиции против инквизиционного режима.

13) К тринадцатому разряду подозрительных надо отнести покойников, на которых донесли, что они были еретиками; однако, это распоряжение потребовало декретного подтверждения нескольких пап, которые, для того, чтобы выставить ересь в еще более отталкивающем виде, приказали осведомлять себя относительно таких покойников, затем вырывать их тела для сожжения на костре рукой палача; их имущество конфисковать, а память их предавать позору.

14) То же подозрение падало на писания либо содержащие в себе еретические учения, либо способные навести на них, равно как и на их авторов.

15) Подозреваемые в еретических преступлениях были также все те, которые, не попав ни в один из предыдущих разрядов, тем не менее поступками своими, либо речами, либо произведениями заслужили той же классификации.

16) Наконец, евреи и мавры, когда они своими речами или писаниями склоняли католиков в свою ересь, считались так же подсудными Сант-Оффицио.

Хотя общее правило подчиняло суду инквизиторов всех людей, виновных в вышеозначенных преступлениях, были тем не менее случаи, когда они считались ему не подсудными: так, папа, его легаты, его нунции, его офицеры и их семьи являлись исключением, таким образом, что если даже на них был сделан донос, как на еретиков, инквизитор имел лишь право принять тайный донос и довести его до сведения папы: то же исключение было сделано и для епископов; но даже короли не имели никакого права на это исключение.

Инквизитор и епископ действовали с общего согласия; тем не менее каждый из них имел право самостоятельно преследовать виновных; постановления о взятии под стражу могли быть утверждены лишь одновременно ими обоими; то же самое касалось пыток и окончательного приговора, для каковых заключение обоих было необходимо; когда мнения их расходились, они обращались к папе.

Инквизиторы могли для поддержания своего авторитета прибегать к помощи светской власти, которая не могла им отказать им в содействии, не подвергаясь отлучению.

Епископ был обязан предоставлять свою тюрьму для предварительного заключения обвиняемых, что, однако, не мешало инквизиторам иметь особую тюрьму, дабы быть совершенно уверенными в надежности охраны узника. Если какое-нибудь дело вызывало сомнения или затруднения в смысле церковных уставов, декретов, булл, папских грамот и гражданских законов, инквизитор имел право созвать юрисконсультов для того, чтобы посоветоваться с ними. Когда приходилось прибегать к этой мере, то он знакомил их с данными дела, либо в виде копий, из которых тщательно были изъяты имена обвиняемого, доносчика и свидетелей, а также те обстоятельства, которые могли бы их обнаружить; либо в виде подлинных документов, предварительно взяв с них клятвенное обещание о сохранении полной тайны.

Первые инквизиторы не получали никакого определенного содержания, но вскоре было установлен-но, что средства в пользу инквизиции пополняются либо продажей конфискованных имуществ, либо доходами с них. Прибегали также к штрафам в тех случаях, когда конфискация не была еще утверждена. Эти доходы были единственным источником, из которого инквизиция могла черпать средства для своих расходов, ибо она никогда не располагала вкладами, пожертвованиями или иными верными средствами, как в том признаются Эймерик и его толкователь Пейна[7].

§ 2. Способы действий трибуналов старой инквизиции[8].

Когда священник назначался папой или делегатом папского престола инквизитором, то он доносил об этом королю; король посылал тогда вспомогательный королевский указ, который предписывал под строжайшей угрозой трибуналам всех тех городов, через которые должен был проехать инквизитор, оказывать ему всякое содействие: арестовывать всех людей, на которых им будет указано, как на еретиков и заподозренных в ереси; отсылать их в указанные им места и наказывать их согласно его распоряжения. Тот же указ принуждал должностных лиц предоставлять инквизитору помещение и способствовать снабжению всеми удобствами во время путешествия.

Комендант города являлся к посланному инквизиции, и, находясь в его распоряжении, давал клятву выполнять его предписания, направленные против еретиков, но в особенности принимать все необходимые меры для их розыска и ареста. Если должностное лицо отказывало в повиновении, то инквизитор прибегал к отлучению и объявлял его лишенным занимаемой должности впредь до снятия с него анафемы.

Инквизитор назначал какой-нибудь ближайший праздничный день для того, чтобы, выйдя к народу, собравшемуся в церкви, где он должен был проповедывать, объявить жителям предписываемую ему обязанность выдавать еретиков и затем прочесть им эдикт, в котором, под угрозой отлучения, приказывалось в самый кратчайший срок приступить к доносам. Затем он объявлял, что люди, виновные в ереси и явившиеся по собственному почину и добровольно сознавшиеся до своего ареста и до истечения срока для исходатайствования помилования, получат отпущение и будут подвергнуты лишь легкому церковному наказанию; если они будут дожидаться, чтобы на них донесли, то по прошествии известного срока (обычно, месячного) они будут преследуемы со всей строгостью закона.

Если в это время на них получались доносы, то их регистрировали, но преследования откладывались на время, пока не было установлено, явились ли обвиняемые добровольно или нет. После данного срока, доносчик вызывался для указания свидетелей или для предъявления доказательств своего доноса.

Когда эти первоначальные действия заканчивались, назначался срок ареста обвиняемого, который до этого момента абсолютно ничего не подозревал о своей участи.

Для него не могло быть ни привилегий, ни убежища, каков бы ни был его ранг. Попав в руки инквизиторов, он не мог больше соприкасаться ни с кем.

Горе тому, кто бы проявил по отношению к нему жалость или участие! Он сделался бы подозрительным.

Обвиняемого бросали в ужасную тюрьму. В это время чиновники инквизиции отправлялись в его дом, составляли инвентарь всего его имущества и налагали арест на все его владения.

Кредиторы его теряли свои долговые обязательства, его жена и дети впадали в полное одиночество и самую ужасающую нищету.

И часто можно было встретить честных женщин, девушек лучшего общества, принужденных ради насущного хлеба заниматься проституцией.

После нескольких месяцев заключения инквизиторы посылали к обвиняемому внушить ему, чтобы он ходатайствовал об аудиенции, ибо общим правилом этих трибуналов было стремление всегда выставить обвиняемого в качестве просителя.

Появившись перед судьями, он был допрашиваем, как будто бы его и не знали; не объясняя, в чем он обвиняется, и при этом ставили всевозможные ловушки, чтобы принудить его признаться в своей ереси.

Обвиняемые часто признавались в преступлениях, которые никогда не совершали, лишь бы избегнуть мучительных допросов и бесконечного тюремного заключения.

Проходили годы, покуда ему выдавалась копия его дела, и какая копия! Это будет видно дальше.

Тогда ему назначался адвокат, но своего адвоката обвиняемый мог видеть только в присутствии инквизиторов, и адвокат имел право говорить с ним лишь для того, чтобы убедить его признаться в преступлении[9].

Свидетели не были обязаны подтверждать перед трибуналом свои показания, и их никогда не вызывали на очную ставку.

Допускались показания самых негодных личностей, и их свидетельства было достаточно, чтобы отправить на костер любого человека.

Показание двух свидетелей, слышавших о той или иной вещи, было равносильно показанию одного свидетеля, который что-нибудь лично видел или слышал.

Этого было достаточно, слово предоставлялось обвиняемому.

Не брезгали показаниями ни самого доносчика, ни слуги против своего хозяина, ни жены против мужа, ни мужа против жены, ни сына против отца, ни родителей против своих детей.

Обвиняемый имел право отвести свидетеля лишь по причине самой сильной вражды; но т. к. обвиняемый никогда не знал имени своих доносчиков, то это право отвода было совершено призрачным.

Его спрашивали, есть ли у него враги. Он называл их наугад и почти всегда ошибался.

Если наконец обвиняемый признавался в ереси, то его спрашивали, согласен ли он отказаться от ереси, в которой признает себя виновным. Если он соглашался, то его снова присоединяли к церкви и подвергали лишь церковному наказанию, или какой-нибудь иной легкой каре; в обратном случае он объявлялся закоренелым еретиком и выдавался гражданскому суду с препровождением копии его дела.

Если обвиняемый отрицал улики и старался оправдаться, ему вручали копию дела; но бумага эта была неточная: в ней были исключены имена доносчиков и свидетелей, а также те обстоятельства, которые могли навести на их след.

Обвиняемому было разрешено подавать кассацию папе относительно действия трибунала и мер, принятых инквизицией. Папа либо соглашался, либо отвергал кассацию, руководствуясь при этом всеми правилами закона. Но кассация эта не приводила ни к чему, ибо инквизиторы имели привычку приезжать в Рим, чтобы там доказывать правоту своих действий, и почти всегда умели выигрывать дело.

В инквизиционном суде не существовало какой-нибудь определенной процедуры, и судьи не назначали срока для установления доказательств возведенного обвинения.

После показания и защиты обвиняемого, приступали к судоговорению немедленно и без всяких других формальностей, причем преступность определялась инквизитором и местным епископом или их представителями. Если осужденный отрицал возводимое на него обвинение, его подвергали пытке, дабы вынудить от него сознание в совершенном преступлении. Но если считали, что нет оснований прибегать к пытке, то судьи выносили окончательный приговор по данным процесса.

Так как инквизиторы хотели соразмерить степень виновности с тяжестью подозрений, то последние были подразделены на три категории, которые были обозначены словами: легкое, серьезное и тяжелое. Соответственно с этим суд определял, что обвиняемый провинился в предосудительных поступках против религии и подал повод к обвинению его (в той или иной степени) в еретичестве или подозрению его в этом преступлении.

Обвиняемый, объявленный подозрительным, хотя бы в самой легкой степени, допрашивался, согласен ли он отречься от ересей, в частности от той, в которой он обвинялся; если он отвечал утвердительно, то его освобождали от анафемы и присоединяли к церкви, приговорив лишь к покаянию; если он отказывался отречься от ереси, то его отлучали; а если в течение года он не испрашивал отпущения грехов и не отрекался, то считался закоренелым еретиком, и с ним поступали соответственно степени его преступности.

Установив, что обвиняемый был лишь формальным еретиком, согласным от всего отречься и нисколько не стремившимся снова впасть в ересь, трибунал снова присоединял его к церкви, приговорив лишь к легким наказаниям и покаянию.

Закоренелым еретиком считался тот, который был уже однажды осужден, как формальный еретик или как находящийся под тяжким подозрением. Не будучи даже в этом положении, но раз отказавшись отречься, он передавался гражданскому суду и не только тогда, когда он добровольно сознавался в формальной ереси или когда это преступление, несмотря на все его протесты, было ему вменено в вину на основании положительных данных, но и тогда, когда его только коснулось подозрение третьей категории (тяжелое).

Если обвиняемый раскаивался и ходатайствовал о присоединении к церкви, но оказывался рецидивистом, его не предавали гражданскому суду, а предавали смертной казни. Инквизиция никогда не прощала дважды; тогда инквизитор, вынося приговор обвиняемому, поручал нескольким священникам, пользующимся особым доверием, подготовить его к ожидавшей его участи и убедить, исходатайствовать себе перед инквизицией разрешение исповедоваться и причаститься. Затем происходило на городской площади ауто-да-фе, объявленное повсеместно. На эшафоте прочитывался приговор, согласно которому осужденный предавался в руки гражданской власти. Последние распоряжения заключались в просьбе к судьям о гуманном с ним обращении. Он выдавался им, будучи предварительно лишен епископом сана, если он был священником. Когда обвиняемый был нераскаявшимся еретиком, но не рецидивистом, он приговаривался к передаче гражданскому суду, т. е. к смерти, но его вели к казни лишь после долгих увещеваний и стараний обратить и вернуть в лоно католической церкви. Допускалось и как бы даже поощрялось, чтобы его родственники, друзья, соотечественники, духовные лица и все более или менее известные люди навещали его в тюрьме, с целью образумить его. Даже сам епископ и инквизитор навещали заключенного и убеждали его вернуться в лоно церкви. Несмотря на упорно проявляемое им одно лишь желание — быть поскорее сожженным (что часто случалось, потому что люди эти считали себя мучениками и потому выказывали большую стойкость), инквизитор никогда на это не соглашался; он, наоборот, удваивал свою доброту и мягкосердечие, удалял всех, могущих внушить ему страх, и старался убедить его, что, покаявшись, он избежит смерти, лишь бы он не сделался рецидивистом.

Эти меры не мешали однако тому, что ауто-да-фе назначалось в определенное время и что о нем оповещали всех, дабы народ мог собраться для этого зрелища. Если обращения не было, то эшафот сооружался на площади; актуариус (секретарь) читал перед собравшимся народом обвинительный акт и приговор суда; после чего начиналась проповедь инквизитора; а после окончания проповеди, осужденный передавался в руки королевского правосудия, его вели на костер, в пламени которого он погибал.

Когда несчастный еретик был рецидивистом, то он тщетно выражал готовность покаяться; ему нельзя было больше избежать смертной казни; единственная милость, которую ему оказывали, заключалась в том, что его не подвергали мучениям костра: после исповеди и причастия его душил палач и его сжигали уже после смерти.

§ 3. О характере наказаний и покаяний, предписываемых старой инквизицией.

Трибунал командированного отдела, будучи духовным, мог своею властью определять по отношению к отдельным личностям лишь духовные наказания: отлучение от церкви, разжалование, лишение духовного сана, отрешение от должности и т. д.; относительно же городов и селений, суд мог налагать временное прекращение и полное прекращение божественных служб. Но законы христианских римских императоров четвертого и последующих веков и убеждения, установившиеся во время и после восьмого века, были причиной того, что инквизиторы тринадцатого века считали себя вправе налагать также и гражданские кары, за исключением смертной казни. Следует заметить, что хотя они не имели права присуждать к ней, но ради компенсации учредили пытку и передачу обвиняемого гражданскому суду, уверенные в том, что гражданский суд не замедлит приговорить освобожденного от тюрьмы к высшей мере наказания, т. к., согласно королевскому закону, ему, для объявления смертного приговора нужно было иметь только выписку из инквизиционного приговора, который выдавал ему обвиняемого, как еретика.

Поражает то обстоятельство, что в конце этого приговора включена формула, согласно которой к судье обращаются с просьбой не применять к еретику высшей меры наказания, тогда как многими примерами доказано, что если судья, вняв просьбе инквизиторов, не присуждал обвиняемого к смерти, то сам попадал под суд, как заподозренный в ереси, согласно постановлению параграфа IX регламента, гласящего, что подозрение естественно вызывается небрежным отношением судьи к применению гражданских законов к еретикам, несмотря на данную им присягу. Таким образом эта просьба была лишь пустой формальностью и хитростью, и одного этого примера достаточно, чтобы опозорить трибунал Сант-Оффицио.

В своих приговорах инквизиторы назначали осужденным разные штрафы и персональные наказания, которые колебались в зависимости от обстоятельств и характера процесса: таковы были полная или частичная конфискация имущества, бессрочное или временное тюремное заключение; ссылка или изгнание; лишение чести; потеря должностей, почестей и звания и лишение права на таковые претендовать; наконец, все наказания, предусмотренные декретами святейшего престола и соборов или же гражданскими законами.

Виновные, которые отрекались от ереси, но тем не менее оказались в сильном подозрении, никогда не присуждались к пожизненному заключению; заключение это было ограничено известным сроком и, кроме того, было необходимо, чтобы вменяемые им проступки были серьезны и многочисленны.

Если подозрение было тяжелое, то обвиняемый присуждался к тюремному заключению до конца своей жизни или по крайней мере на продолжительное время; тем не менее инквизиторы могли сократить этот срок в тех случаях, когда опыт позволял им убедиться, что заключенный обуреваем искренним раскаянием.

Среди наказаний, которым подвергался заключенный, надо помянуть и ношение покаянной одежды, известной в Испании под названием «san benito».

Для более ясной картины приведу здесь нижеследующий документ.

Он является произведением самого святого Доминика и относится ко второму году существования инквизиции.

Он знакомит нас во всех подробностях с тем, каков был характер наказаний, которым подвергались примиренные с церковью:

«Всем верным христианам, которые ознакомятся с данным посланием, от брата Доминика каноника из Осмы, ничтожнейшего из проповедников, привет во Христе-Иисусе. В силу власти, данной святейшему апостольскому престолу, (который мы призваны представлять), мы примирили с церковью подателя сего послания, Понтия Роже, который, милостью божией, отказался от секты еретиков, и приказали ему (после данной им клятвы исполнить наши приказания), добровольно дать священнику три воскресенья подряд провести себя в оголенном виде от городских ворот до дверей храма, избивая его при этом плетьми. Мы также повелеваем ему, в виде наказания, не есть ни мяса, ни яиц, ни творогу и никаких других продуктов животного царства и это в течение всей его жизни, за исключением праздников Пасхи, Троицы и Рождества Христова, в каковые дни мы приказываем ему есть все в знак отвращения к его прежней ереси; поститься три раза в году, не употребляя в это время рыбы, оливкового масла и вина, и так до конца своей жизни, исключая время болезни и тяжелых полевых работ; носить духовную одежду как по крою, так и по цвету, с нашитыми по обе стороны груди крестами; ежедневно, если имеет возможность, бывать у обедни и присутствовать при всенощной накануне воскресных и праздничных дней; знать наизусть все дневные и ночные богослужения, читать „Отче наш“ семь раз днем, десять раз вечером и двадцать раз ночью; жить в чистоте и относить раз в месяц данное послание кюре его прихода в Серери, которому мы повелеваем наблюдать за поведением Роже, обязанного выполнять все предписанное до тех пор, пока господин легат не известит нас о своей дальнейшей воле: а если вышеназванный Понтий от чего-нибудь отступит, мы повелеваем его считать клятвопреступником, еретиком и отлученным от церкви и разлученным с обществом верных и т. д.».

Для «подозрительных» было наказание примерно, то же самое и длилось три, пять, семь и больше лет. В течение всего этого времени примиренный с церковью должен был в день всех святых, на рождество, в крещение, в сретенье, равно как во все воскресения великого поста отправляться в одной рубашке и босой в собор, с крестообразно сложенными на груди руками, дабы быть там высеченным епископом или священником. Исключение делалось только в вербное воскресенье.

Во время всего поста он в том же виде должен являться в церковь, откуда его изгоняли, и он обязан был стоять у дверей и там выслушивать всю обедню. На одежде своей он носил два креста, другого, чем одежда цвета.

Казалось бы, нельзя придумать закона более лицемерного и более утонченно-жестокого.

Но это заблуждение. Новая инквизиция, утвержденная Торквемадой, превзошла все, что до сих пор было.

В Испании, как почти всюду в Европе, евреи захватили торговлю в свои руки и нажили себе крупные состояния.

Этого было достаточно, чтобы предать их в руки инквизиции.

Впрочем, народное недоброжелательство часто проявлялось по отношению к ним. Христиане, бывшие зачастую их должниками, поднимали возмущения, благодаря которым они, с одной стороны, удовлетворяли своему фанатизму, а с другой — не опустошая своего кошелька, избавлялись от долгов помощью еврейских погромов.

Эти зверства и постоянная угроза смерти, витавшая над головами евреев, принудила многих из них креститься.

В короткий срок более ста тысяч семей, т. е., примерно, один миллион населения, пожелали креститься.

Но такого рода насильственные обращения в христианство не могли быть искренними, и многие из вновь обращенных, — они получили название мара-нов, — в глубине души оставались верными закону Моисея и тайно продолжали следовать его велениям.

В эпоху, когда глаза всех были обращены на них, когда шпионство и доносы считались первым долгом христианина и должны были быть главным и лучшим занятием толпы невежественных фанатиков или гнусных личностей, стремящихся погубить своих врагов, это мнимое отступление от веры не могло долго оставаться в тайне. Наказать за это отступление от истинной веры — вот тот повод, который послужил папе Сиксту IV и Фердинанду V учредить в Испании новую инквизицию, которая отличалась от старой гораздо более умелой и однообразной организацией, но в особенности невероятным увеличением неистовых жестокостей.

У короля преобладало, несомненно, чувство жадности, и в инквизиции он видел удобное средство спокойно ограбить, при помощи церкви, своих наиболее состоятельных подданных. Что касается папы, то он мог только сочувствовать развитию трибунала, основанного искони на самых любезных папству принципах и предназначенного применять их во всей их неприкосновенности.

Единственное препятствие, которое оставалось устранить, заключалось в отказе Изабеллы, жены Фердинанда и королевы Кастильской, которая колебалась допустить инквизицию в свои собственные владения, куда она до сих пор еще не проникла.

Чувство гуманности заставляло ее отрицательно относиться к кровавому трибуналу, жестокости которого уже успели привести в ужас всю Испанию, и ее природная честность внушала ей угрызения совести относительно конфискаций имущества, следовавшими за каждым постановлением Сант-Оффицио.

Духовник ее, доминиканский монах Томас де Торквемада, который среди множества других палачей заслужил особенную известность и был особенно ненавидим, разрешил наконец ее сомнения.

Он доказал королеве, что религия предписывает ей способствовать инквизиции.

Как только ее согласие было получено папским нунцием, были назначены два главных инквизитора, для утверждения инквизиции в Севилье. Но там, как и всюду, где они появлялись, инквизиторы наткнулись на общее народное недовольство, и потребовались неоднократные приказы короля и королевы, прежде чем посланники Сант-Оффицио смогли набрать необходимое число лиц и заручиться от гражданских властей необходимой для вступления в должность поддержкой.

Даже королевские приказы в течение долгого времени исполнялись самым поверхностным образом.

Поэтому не подлежит сомнению, что испанский народ не имел никакого предрасположения или склонности приветствовать у себя инквизицию или поддерживать ее в ее гнусной деятельности и что он лишь поневоле терпел ее.

Если позднее сопротивление и исчезло и нравы народа изменились, то лишь потому, что инквизиция своим террором и человеческими жертвами способствовала извращению умов, зачерствению сердец.

Невежество, фанатизм и жестокость развились под ее влиянием; смерть и ссылка угрожали упрямцам и всем, проявлявшим хоть какую-нибудь активность и великодушие.

Инквизиция поработила испанский народ и довела его до такого состояния ничтожества и упадка, до которого обычно доходят самые великие народы, когда они становятся добычей монархического деспотизма и религиозной тирании: но отнюдь неправильно утверждать, что на инквизиции отразился характер испанского народа.

Те историки, которые это утверждают, клевещут на порабощенную нацию. Всюду, где бы ни утвердилась инквизиция, она в той же степени притупила бы народные массы, везде бы убила человеческую мысль, всюду воздвигла бы те же костры, учинила бы те же пытки, пролила бы те же потоки крови, совершила бы те же преступления против совести и свободы.

Испанцы не сумели, как другие более счастливые народы, избавиться от нее.

В этом их единственная вина.

Как только инквизиторы утвердились в Севилье, все перешедшие в христианство евреи поспешили эмигрировать во владения герцога Медина-Сидониа, маркиза де Кадикса, графа д’Аркаса и других вельмож, куда не успела еще проникнуть судебная власть Сант-Оффицио.

Томас де Торквемада, который был только что назначен на должность великого генерал-инквизитора, не желал так легко выпускать из рук свои жертвы. В прокламации от 2-го января 1483 года было объявлено, что все эмигранты будут немедленно и исключительно вследствие самого факта эмиграции признаны еретиками.

Больше того, всем феодальным властелинам Кастильского королевства, на землях которых мараны надеялись найти убежище, было приказано «под угрозой отлучения от церкви, отнятия всех владений и потери должностей, арестовать всех беглецов и под эскортом отправить в Севилью, а на имущество их наложить секвестр».

Приказание было исполнено, тюрем оказалось недостаточно, чтобы вместить всех заключенных.

За этой прокламацией последовал «эдикт милосердия».

Согласно этому эдикту, всем добровольно покаявшимся отщепенцам присуждалось сперва незначительное церковное наказание, а затем даровалось помилование.

Им было также обещано, что их имущество не будет конфисковано.

Многие из маранов, введенные в заблуждение этой лицемерной милостью, попались на удочку и добровольно выдали себя.

Они тотчас были заключены в тюрьму и избегали пыток лишь при условии выдачи имен и мест жительства всех известных им отщепенцев, даже таких, о которых они только слышали.

Таково было «милосердие» инквизиции, и если она соглашалась отпускать на свободу виновного, то лишь потому, что эта единичная жертва выдавала ей сотню других.

В деле пролития крови она руководствовалась приемами ростовщичества, а к жизни и чести граждан применяла пословицу: «Не потеряешь — не приобретешь»!

«Эдикт милосердия», о нет! — поистине это был эдикт доноса!

Другой эдикт, менее лживый, чем первый, также опубликованный генерал-инквизитором, представлял список различных случаев, когда доносить приказывалось под угрозой смертного греха и отлучения.

Он содержал в себе, примерно, тридцать статей, перечисляющих все действия и слова, которые следовало считать «доказательствами иудейства».

Эти доказательства были до такой степени двусмысленны или нелепы, что достаточно привести лишь две таких статьи, чтобы читателю стало ясным на чем держалась жизнь во время владычества святой инквизиции.

Статья 4-ая: «Будет считаться отступником всякий новый христианин, совершающий шабаш, что будет исчерпывающе доказано, если в день шабаша он будет одет в более чистые, чем обычно, белье и одежду; если положит на стол чистую скатерть, и если накануне с вечера у него не будет гореть очаг».

Статья 13-ая: «Будет также признан отступником тот, кто выступит с надгробным словом или будет читать молитвы по усопшем».

Таких, повторяю, существовало тридцать пунктов, и достаточно было либо в известный день переменить рубашку, либо в горе своем обратиться к близкому усопшему, чтобы тотчас же стать подозрительным в глазах инквизиции, и быть отправленным на ауто-да-фе.

При таких обстоятельствах несчастным жертвам было не избежать Сант-Оффицио.

Их было множество.

Через четыре дня после утверждения инквизиции в Севилье шесть человек было уже сожжено.

Еще семнадцать, через несколько дней, претерпели ту же участь, и в течение месяца двести девяносто восемь новых христиан были приговорены к сожжению, а семьдесят девять были обречены на бессрочное тюремное заключение.

Цифры эти относятся к одному только городу — Севилье!

В тот же период времени в разных других провинциях более двух тысяч маранов взошло на костер.

Было сожжено еще большее количество изображений отсутствующих, т. е. тех, которым удалось спастись бегством. И семнадцать тысяч было подвергнуто различным церковным наказаниям.

Итак, в шесть месяцев, в одной единственной провинции, инквизиция подвергла различным наказаниям двадцать пять тысяч несчастных!

Среди лиц, сожженных живыми, было, конечно, немалое количество богачей, имущество которых перешло в казну.

Оно становилось достоянием королевства, ибо королевская власть, поддерживаемая церковью, ставшей ее сообщницей, делящая с ней все поровну, дошла в Испании до степени обыкновенного, неприкрытого разбоя и грабительства, лишенного стыда и совести.

Эти короли получили благословение папы и носили титул «католических».

Изабелле II, по приказанию которой расстреливали либералов, папа Пий IX еще недавно пожаловал золотую розу[10].

Ныне, когда королева не может больше подписывать смертных приговоров, он молит Бога об этой благочестивой королеве, которая отправляла протестантов на пытку, но никогда ни в чем не провинилась против церкви.

Но вернемся к Севилье.

Огромное количество осужденных на сожжение побудило префекта построить вне черты города постоянный эшафот, на котором возвышались четыре гипсовые статуи.

Эти статуи-футляры были внутри пустыми: в них помещали живых еретиков, дабы они медленнее и мучительнее сгорали[11].

Но что были эти муки в сравнении с теми, которые ожидают грешника в «геене огненной», как тому учит нас религия?

Страх перед такими муками заставлял, разумеется, многих эмигрировать во Францию, в Португалию и даже в Африку, к дикарям, или под покровительство Полумесяца (Турции)[12] — всюду, где господствовала свобода совести.

Другие «подозрительные», осужденные заочно, отправлялись в Рим, чтобы прибегнуть к папской справедливости, но эта попытка не приводила ни к какому результату, как это будет видно из дальнейшего, когда мы будем изучать отношение римской курии и инквизиции.

В это же самое время Изабелла, совесть которой все еще тревожилась по поводу конфискации имущества, обратилась с просьбой к папе дать вновь организованному инквизиторскому трибуналу определенные права и полномочия, для того, чтобы приговоры, вынесенные Сант-Оффицио в Испании, были бы бесповоротными и не нуждались бы в аппеляции.

«Сикст IV одобрил усердие королевы, успокоил ее сомнения и создал для Испании должность апостольского судьи, уполномоченного рассматривать аппеляции на действия инквизиции.

Дон Иньико Манрикес, архиепископ севильский, был облечен в это звание»[13].

Посмотрим теперь как инквизиция, вышедшая из своего инкубационного периода, приняла наконец определенные формы и стала прочной организацией инквизиционного трибунала, со своим единственным высшим начальником, которому были подчинены все инквизиторы испанского королевства.

Томас де Торквемада получил тогда титул кастильского генерал-инквизитора, и ему принадлежит введение новой системы, единогласно одобренной папой Сикстом IV, Фердинандом V и Изабеллой.

Второй указ от 17-го января 1483 года распространил по всей арагонской области исключительные полномочия Торквемады и его всемогущие права; полномочия и права, которые были утверждены 11-го февраля 1486 года Иннокентием VIII и затем его двумя преемниками на престоле святого Петра.

Совершенно невозможно предположение, которое старались доказать многие писатели, что папы, в момент учреждения инквизиции, не предвидели всех тех ужасов, которые она должна была принести.

Невозможно утверждать, что папы даже не подозревали, какие потоки крови прольются по всей Испании, какой невероятный деспотизм будет ею проявлен по отношению ко всем народам, подпавшим под ее судебную власть.

Невозможно думать, что глава церкви, наместник Христа, не отдавал себе полного отчета в тех мерах, которые применялись для того, чтобы можно было конфисковать имущество, а равно и в том, что в своих действиях Сант-Оффицио переходил данные ему точные указания.

В этот момент времени описанные нами в предыдущей главе события только произошли в Севилье. Первые же шаги Торквемады не оставляли сомнения относительно судьбы народа, находящегося во власти его фанатизма. Но ведь и во все последующие годы его деятельности, преемники Сикста IV продолжали оказывать ему свое покровительство, осыпать милостями, способствовать ему силою своих указов и всеми другими способами успешно проводить в жизнь его гнусную систему.

Притом, не с согласия ли папы были утверждены статьи, которые вылились окончательно в форме конституции и регулярного кодекса инквизиции, — в конституции, выполняемой в словах и духе всеми, кто поклялся поддерживать ее?

«Торквемада», говорит нам Ллоренте, «вполне оправдал возлагавшиеся на него надежды. Невозможно было найти человека более чем пригодного для проведения в жизнь намерения Фердинанда относительно усиления конфискации имущества, римской курии — относительно распространения ее фискальных и властных принципов и, наконец, самой инквизиции, которая решила провести при помощи пыток необходимую для нее систему террора».

Он начал с создания четырех второстепенных трибуналов: в Севилье, Кордове, Хаене и Квидат-Реале и разрешил затем доминиканским монахам занимать должности в разных местностях Кастилии. Монахи, привыкшие получать указания и полномочия непосредственно от самого папы, который до сих пор сам распоряжался назначениями, сперва сопротивлялись вмешательству Торквемады и лишь после долгих колебаний признали его верховную власть.

Это сопротивление упрочило намерение великого инквизитора придать инквизиции то единство действий, которого ей не доставало с самого ее основания, и учредить мощную центральную организацию, призванную умножить ее силу деятельности.

Томас де Торквемада. С гравюры 15 в.

В то время когда он подготовлял, с помощью двух юрисконсультов, Жана Гуттьереса из Шабо и Тристана из Медин, новую конституцию священного трибунала, Фердинанд V, со своей стороны, не теряя из виду интересов казны и желая получить как можно больше от конфискаций, также занимался организацией нового трибунала и создал королевский совет инквизиции, получивший название верховного совета. Королевская власть, очевидно, также имея право на часть лакомого куска и желая обогатиться за счет имущества жертв, отправленных на костер или приговоренных гнить в тюрьмах Сант-Оффицио, не могла отказаться от наблюдения за ходом дела.

Настоятельная необходимость доброприятельских взаимоотношений требовала, чтобы она была, по крайней мере, осведомлена о ходе действий, о количестве и ценности имущества тех несчастных, которые должны были быть принесены в жертву христианскому Богу, — а состояние которых должно было обогатить государственную казну.

Верховный совет состоял из великого инквизитора — председателя, одного епископа и двух докторов права, с титулом советников. Эти последние имели право решающего голоса во всех делах, касающихся гражданского права, и право консультативного голоса в вопросах духовного характера.

Осквернение гостии иудеями. Гравюра 15 в.

Это подразделение нередко приводило к крупным конфликтам, которыми папа широко пользовался, ибо он был, разумеется, той высшей инстанцией, к которой прибегали в случае раздора, а принципом римской курии всегда было ценить свое вмешательство на вес золота, — будь это вмешательство существенным или незначительным. Впрочем, это будет видно из дальнейшего.

Я не знаю в истории страниц более ужасных, чем повествование о начале инквизиции, когда церковь и король подписывали окончательный договор об единомыслии и спокойно, с необыкновенной ловкостью подготовлялись бесстыдно и беспощадно эксплуатировать человеческое стадо, перед тем как его уничтожить.

В то время человечество, связанное по рукам и ногам, телом и душой принадлежало королю и папе.

Король, помазанный церковью, представлял собой земную и материальную власть; — церковь представляла власть духовную и божественную.

Кроме них ничто не существовало на свете. Под их ногами копошилась подавленная, невежественная и покорная толпа, с которой можно было расправляться по своему усмотрению, которая не имела права распоряжаться ни своим имуществом, ни своей совестью, ни своей душой.

Что делает церковь?

Что делает король?

Они протягивают друг другу руки и восклицают:

«Дележ пополам»!

«Еретик и подозрительный, — каждый кто мыслит и соображает, — каждый, кто выделяется своим умом и образованием, — каждый, кто мешает или не нравится работой своей мысли, или некоторой самостоятельностью суждений, — каждый, кто осмеливается иметь совесть, — каждого такого я отправлю на костер», говорит церковь.

«Правильно», отвечает король. «Но прибавьте к этому, всякого, кто будет помехой моему самодержавию, и я вперед обещаю на долю палачей, которых я предоставляю в ваше распоряжение, столько-то процентов с доходов конфискации».

После чего король и церковь — Фердинанд V и Торквемада — мирно совещаются в тиши кабинета о наилучших способах увеличения жертв и отнятия всякой возможности спасения намеченной жертвы.

Они окружают себя опытными юрисконсультами; они роются в человеческой совести, чтобы в ней не осталось ни одного тайного уголка, укрывшегося от их гнусного взора. Они пытаются упразднить все то, что чувство справедливости даже самых диких народов уважало до сих пор.

Они не признают ни ошибки, ни прощения.

Необходимо, чтобы несчастный, на которого упал их взор, не мог избежать ни смерти, ни разорения, ни, по крайней мере, бесчестия.

Они владыки мира и людей.

Людей они превращают в животных, мир — в бойню, в которой инквизитор и король, с засученными рукавами, по горло утопающие в крови, душат человеческую мысль, в то время как у двери, агенты папской и королевской казны (фиска) берут пошлину с каждой скатившейся головы.

III

Торквемада, облеченный титулом и властью великого инквизитора, не терял времени и энергично принялся за дело.

Он поручил двум асессорам составить конституцию нового трибунала и приготовить статьи для его свода законов, изучив предварительно труд Николая Эймерика и правила, которых инквизиция придерживалась в четырнадцатом веке[14]. Закончив «с помощью образованных людей» эту предварительную работу, он собрал юнту[15], состоящую из инквизиторов четырех уже учрежденных в Кастилии трибуналов, из обоих асессоров и королевских советников. Это заседание состоялось в Севилье и приняло 29 октября 1484 года следующие правила, которые мы кратко разберем на основании подлинной копии, найденной среди документов, сохраненных в инквизиционных архивах. Эти первые законы испанской инквизиции получили название «Инструкций».

Новый свод законов был подразделен на двадцать восемь статей.

Первые три определяли способ учреждения трибуналов в городах, опубликования мер против еретиков и непокаявшихся добровольно отступников, и назначали срок ходатайства о помиловании, которое давало возможность избежать конфискации имущества.

Эти установления ничем не отличались от установлений старой инквизиции.

Четвертая говорила о том, что добровольная исповедь явившихся с покаянием, согласно объявления о сроке помилования должна быть записана в присутствии инквизитора и секретаря, причем кающиеся должны отвечать на все вопросы и требования, предложенные им инквизитором касательно их вероисповеданий, их соучастников и тех лиц, об отступничестве которых им достоверно известно или которое они только подозревают. Эта статья даровала помилование человеку лишь в случае выдачи им других.

Пятая запрещала тайно разрешать от грехов того, кто добровольно в них покаялся, за исключением того единственного случая, когда о его преступлении никому не было известно и его огласки нечего было опасаться.

Легко себе представить, насколько эта мера была жестокой. Она выставляла на позор публичного ауто-да-фе даже того человека, который откровенно и чистосердечно признался в своей вине.

Благодаря ей, несметные суммы перешли в руки римского суда. Тысячи новых христиан обращались к папе. Они соглашались откровенно признаться в своем прошлом и обещались добросовестно исполнять свои христианские обязанности, лишь бы согласились их тайно помиловать. Римская курия пользовалась растерянностью этих запуганных людей и выдавала им за деньги папские грамоты, которые должны были избавить их от всякого рода преследований[16].

В шестой статье было твердо установлено, чтобы в числе наказаний «примиренного с церковью» входил бы запрет носить на себе какие бы то ни было предметы роскоши, как-то: золото, серебро, жемчуга, шелк, дорогие ткани. Таким гнусным образом всем становилось известно, на какой позор был обречен за свою ересь «примиренный»; ужасное постановление, которое тоже способствовало к обогащению римского верховного суда без конца поступающими просьбами о выдаче папских указов о помиловании.

Седьмой статьей добровольно покаявшимся назначались денежные штрафы, причем указывалось, что мера эта принята для наблюдения за защитой католической веры; но она еще более ясно показывала на цель, которую преследовала скупость Фердинанда при учреждении инквизиции.

Восьмая статья гласила, что добровольно кающийся и явившийся на исповедь после истечения срока ходатайствования о помиловании не может быть освобожден от наказания конфискации имущества, вынесенного ему по приговору и вполне заслуженного им.

Итак, ничто не могло спасти ни вашей чести, ни вашего состояния.

В тех редких случаях, когда прощал религиозный фанатизм, на смену являлась королевская алчность, которая не щадила никогда.

В девятой статье было сказано, что если по истечении срока ходатайства о помиловании принесут добровольное покаяние лица, моложе двадцати лет, и если будет доказано, что они впали в заблуждение под влиянием своих родителей, то достаточно назначить им самое легкое наказание.

Но что называли эти бесчувственные варвары легким наказанием? — Носить публично в течение двух лет «san benito», присутствовать в таком виде по праздникам у обедни и участвовать в процессиях или же подвергаться каким-нибудь другим унижениям.

В десятой инквизиторам предлагалось в их акте о помиловании указывать время, когда помилованный впал в ересь, дабы знать, какая часть его имущества принадлежала казне. Суровость этой статьи сделала то, что многие мужья лишились приданого своих жен, потому что оно им было уплачено после совершения родителями их жен преступления.

Всякому, впрочем, ясна растяжимость такого рода предписания и какое смятение, какие потери оно должно было причинить самым почтенным и невинным семьям.

Одиннадцатая статья гласила, что если еретик, томившийся в тайных тюрьмах Сант-Оффицио, и искренно раскаявшийся, ходатайствовал о помиловании, то таковое ему могло быть даровано, причем он приговаривался лишь в виде наказания, к «бессрочной тюрьме».

Это весьма относительное смягчение зависело, значит, исключительно от настроения инквизиторов.

Пытки иудеев. Гравюра 15 в.

В двенадцатой говорилось, что если в случае, предусмотренном предыдущей статьей, инквизиторам казалось, что покаяние виновного было не искренним, они должны были отказать ему в помиловании, объявить его лжепокаявшимся и, как такового, приговорить к выдаче гражданскому суду, что было равносильно приговору к сожжению.

Эта статья не оставляет никакого сомнения: жизнь заключенного зависела от произвола инквизиторов, и его постоянные попытки к раскаянию не приводили ни к чему, коль скоро какой-нибудь невежественный или недоброжелательный монах отказывался ему верить.

Тринадцатой статьей было установлено, что если человек, помилованный после добровольного покаяния, похвалялся сокрытием каких-либо своих преступлений, или если по наведенным справкам становилось известным, что он совершил их больше, чем он показал, то он арестовывался и судился как лжепокаявшийся.

Это установление привело на костер тысячи жертв; во-первых, потому что считались убежденными еретиками те, которые ими не были, в то время как поддельные заявления анонимных авторов считались достоверными; во-вторых, потому что злословие (а чаще неправильное толкование) могло повлиять на судьбу того несчастного, которому бы не удалось доказать ошибочности возведенных на него обвинений и убедить судей, отказывающихся сообщить ему содержание документов его дела.

Согласно пятнадцатой статье, если против обвиняемого, отрицавшего свою вину, имелось полудоказательство, он должен был подвергнуться допросу: если во время пытки он признавал себя виновным и затем, позднее, подтверждал свое признание, то он наказывался как убежденный еретик; если он отрицал его, то вторично подвергался пытке или же приговаривался к какому-нибудь исключительному наказанию.

Вскоре советом инквизиции было отменено право вторичного допроса. Тем не менее некоторые инквизиторы были настолько жестоки, что нашли способ чинить допрос заключенным Сант-Оффицио столько раз, сколько находили нужным, в то же время официально не отступая от данного верховным советом распоряжения.

Способ этот был очень прост и совершенно в монашеском духе.

После первого допроса, вернее, в момент, когда продолжение его грозило смертью несчастному обвиняемому, инквизитор вносил в протокол, что он прерывает допрос до той минуты, когда потребуется его возобновить.

Шестнадцатой статьей воспрещалось сообщать виновным полную копию свидетельских показаний; разрешалось только, однако, это не было необходимым, частично сообщать им показания, но таким образом, чтобы личность обвинителя оставалась для них неизвестною.

Одной этой статьи достаточно, чтобы составить себе мнение об инквизиционном трибунале.

Это был, может быть, единственный в мире трибунал, в котором было принято не оглашать перед обвиняемым во время суда документов его дела, это лишало его возможности оправдаться.

Семнадцатой статьей инквизиторам предлагалось по возможности лично допрашивать свидетелей. Это распоряжение было разумным, но т. к. судьи и свидетели находились обычно в разных местностях, распоряжение это почти никогда не приводилось в исполнение и, вследствие этого, было совершенно бесцельным.

Уполномоченный трибуналом должен был знакомиться с показанием, отобранным через посредство нотариуса, исполнявшего регистраторские обязанности.

Так как тот и другой были связаны безусловной тайной, то из этого вытекала возможность переиначивать показания, т. к. подведомственные суду лица стремились не установить невиновность обвиняемого, а подтвердить его вину, что являлось угодным тем, по поручению которых они действовали.

Сожжение иудеев. Гравюра 15 в.

Разве мы не знаем, какую опасность представляют собой показания необразованных и темных свидетелей, даже в наше время, когда обвиняемый пользуется столькими льготами?

Восемнадцатая статья требует, чтобы один или два инквизитора присутствовали при допросе, за исключением тех случаев, когда инквизиторы заняты другими делами и когда приходится обращаться к уполномоченному трибунала для допроса несчастного, подвергаемого всевозможным мучениям.

Согласно статье девятнадцатой, если вызванный в суд обвиняемый не явился лично, то ему должен быть вынесен приговор как убежденному еретику.

Возмутительная мера, ибо тысяча причин могут помешать вызванному в суд человеку явиться вовремя; и, предположив даже, что он получил повестку своевременно и не явился из страха перед тюремным заключением, все же нельзя это признать доказательством его виновности.

Двадцатая статья гласит, что если про покойника доказано, документально или свидетельством о поведении за последние годы жизни, что он был еретиком, его следует судить и приговорить как такового; его труп должен быть сожжен, а все его имущество конфисковано в пользу государства, в ущерб его прямым наследникам.

Никак нельзя было надеяться обратить умершего человека, и эти преследования были лишь ненужной профанацией, в результате которой разорялись оставшиеся в живых, как бы чисты ни были их религиозные убеждения.

Но инквизиция прежде всего хотела вселить страх и трепет и доказать, что даже могила не предохраняет от ее преследований, а король находил в этих посмертных преследованиях лишь новую статью своих доходов.

Впрочем, действуя таким образом, инквизиция нисколько не выходила из рамок католических традиций, и всем известна история папы Стефана, который велел сжечь останки своего предшественника Формозы, чтобы опозорить его память.

Согласно двадцать первой статье, инквизиторам было предложено распространить свою власть на вассалов феодальных властелинов, а в случае, если бы последние отказались бы ее признать, применять к ним отлучение от церкви и иные наказания.

В двадцать второй статье было сказано, что если осужденный был передан гражданской власти и после него оставались несовершеннолетние дети, то в виде особой милости им разрешалось сохранить некоторую часть отцовского имущества, а инквизиторы были обязаны поручить верным людям их образование и христианское воспитание.

«Хотя я и читал весьма большое количество разных старых процессов», добавляет Ллоренте, свидетельство которого неопровержимо, «тем не менее никогда не приходилось видеть, чтобы инквизиторы занимались судьбой несчастных детей приговоренных. Бедность и бесчестие становилось их единственным уделом».

Согласно двадцать третьей статье, если помилованный еретик не подвергался наказанию конфискации имущества, но имел таковое по наследству от людей, приговоренных к этому наказанию, это имущество не входило в состав прощенного. Казна не упускала ни одного случая разжиться, и большая или меньшая степень разорения была неизбежной. Католические короли знали свое дело.

Двадцать четвертая статья обязывала отпускать на свободу рабов-христиан примиренного в тех случаях, когда не было конфискации имущества.

Статьей двадцать пятой инквизиторам, а равно лицам, служащим в трибунале, воспрещалось брать взятки, под угрозой пожизненного отлучения от церкви, лишения должности, возврата полученной мзды и штрафа вдвое больше ее.

Статья двадцать шестая предписывала инквизиторам жить в добром согласии между собою.

Статья двадцать седьмая обращалась с особым наставлением к инквизиторам особо зорко наблюдать за подчиненными, дабы они добросовестно исполняли свои обязанности.

Наконец, двадцать восьмая статья предоставляла осторожности инквизиторов исследование и обсуждение всех пунктов, не предусмотренных в рассмотренных статьях.

Этот страшный свод законов был несколько раз пополняем и изменяем, даже в первые годы своего появления, но эти пополнения и поправки не изменили его общего духа и не способствовали облегчению участи жертв.

Это действительно есть хартия инквизиции; здесь она действительно предстает во всю величину, обнаруживает свои стремления, свой способ действий, свои цели и свой нравственный облик. Нам остается мало прибавить к комментариям Ллоренте, которые мы постарались воспроизвести во всей их наивности; это комментарии честного и простого человека, который говорит по совести, беспристрастно и без озлобления.

Мы заметим только, что этот свод законов предоставляет свободному усмотрению судьи все меры снисхождения и помилования, в то же время устанавливая твердые и непреложные законы для репрессий.

В нем говорится, что судья может, если раскаяние покажется ему искренним, помиловать и заменить сожжение бессрочным заключением. Но он обязан подвергнуть обвиняемого пытке, если в наличности имеется хотя бы полудоказательство и т. п. Приговоры зависят, следовательно, исключительно от произвола инквизитора, который решается на то или иное, в зависимости от своего пристрастия, невежества, фанатизма или личной неприязни.

Обвиняемый, судившийся после тайного расследования, совершаемого обычно низшими агентами инквизиции, не знавший имени своих обвинителей, не имевший никогда перед глазами своего дела, не имевший возможности обратиться к адвокату и изложить ему свое дело, сути которого он сам не знал, подвергаемый, если нужно, двадцать раз пыткам[17], пока страдания не вырывали у него признания, не мог избежать неумолимого приговора.

На чем были основаны эти обвинения и приговоры, от чего зависели жизнь, честь и благосостояние целых семей?

От гнусных доносов, внушаемых местью, ненавистью, завистью, выгодой или страхом, от нелепого фанатизма первого встречного негодяя или ханжи; все основывалось на предположениях, сходствах, последствиях разных неправдоподобных событий и разговоров, переданных в более или менее преувеличенном, лишенном смысла и точности виде!

Поставленные в необходимость либо признать невиновность обвиняемого, либо заподозрить его в виновности, — ибо одного подозрения было достаточно, — судьи выбирали всегда последнее, и раз установив свой выбор, не нуждались больше в доказательствах.

Вот, что можно назвать режимом террора, и режим этот, под которым ни один гражданин не был уверен ни в своей жизни, ни в своем насущном хлебе, продлился в Испании до девятнадцатого века. Нужно ли удивляться, что он стоил Испании шестнадцать миллионов ее жителей?

Ребенок, убитый иудеями в ритуальных целях. Миниатюра из рукописи 15 в.

Столь отвратительные, столь нагло жестокие законы, выполнение которых было к тому же поручено людям, думавшим угодить Богу отправлением на костер тысячи себе подобных, должны были возмутить, — даже в средние века, даже среди отупелого и деморализованного учением церкви населения, — все, что оставалось среди него прямодушного и честного.

За отсутствием совести, за отсутствием нравственности было достаточно инстинкта самосохранения, чтобы привести к отчаяннейшему сопротивлению.

Так и произошло.

Всюду в Испании население энергично запротестовало против этого нового свода законов, перешедшего границы человеческого терпения, подчинения и покорности.

Сожжение лютеран в Испании. Английская гравюра 15 в.

Во время этой борьбы Торквемада совершенно спокойно, как человек, который считает себя исполнителем божественной воли и знает, что бедствия его согласны с неизменными традициями непогрешимой церкви, составлял дополнительный акт в придачу к первоначальным законам Сант-Оффицио и созывал новую общую юнту инквизиторов.

Это собрание занялось урегулированием прав великого генерал-инквизитора, а также исправлением некоторых ошибок и злоупотреблений, вкравшихся в управление имуществом, конфискованным у семей жертв инквизиции. Эти дополнительные акты, не имевшие никакого иного значения и бывшие, прежде всего, делом внутренней дисциплины и финансового управления, не привели ни к каким изменениям, касавшимся интересующих нас вопросов. Поэтому мы не будем на них останавливаться.

Достаточно сказать, что дурная администрация конфискованных имуществ, соединенная с хищничеством инквизиторов, до такой степени уменьшили доходы священного трибунала, что доходы не соответствовали больше расходам.

Впрочем, расходы Сант-Оффицио были значительны сами по себе, ибо надо было содержать целую армию всевозможных шпионов и, наконец, прокармливать ораву заключенных в тюрьмах Сант-Оффицио, где они иногда томились годами на иждивении своих тюремщиков.

Поэтому, в четырнадцатой статье своих дополнительных актов, Торквемада обратил внимание на то, что следует выстроить для заключенных такие камеры, в которых они могли бы заниматься трудом и зарабатывать себе на пропитание, что значительно облегчило бы финансы Сант-Оффицио.

В тех же целях экономии и скупости нынешние женские монастыри исполняют разные рукоделия и другие работы, приспособляя к этому сирот, и невыгодной конкуренцией совершенно разоряют работниц.

Со своей стороны, Фердинанд V, убедившись, что он не может больше черпать из конфискованных сумм, — этой наседки с золотыми яйцами, — принял решительные меры к прекращению беспорядка.

Инквизиторы должны были вернуть значительные суммы; увеличили штрафы, назначаемые «примиренным с церковью», и сундуки казны стали вновь наполняться золотом, в то время как более строгая бдительность восстановляла запасы самой инквизиции.

Чтобы дать более ясное понятие об алчности членов Сант-Оффицио, не забудем упомянуть, что они тем более были виноваты в хищении порученных им капиталов, что король неослабно и всегда очень щедро заботился об их личных нуждах.

Вследствие настояний Торквемады, Изабелла и Фердинанд V, в 1492 году, решили и привели в исполнение изгнание всех некрестившихся евреев.

На чем было основано это решение, не только несправедливое и варварское, но и не политичное со всех точек зрения, противное всем интересам самой монархии, разорительное для трона, наносившее роковой удар торговле полуострова и надолго парализовавшее ее производство?

Старые христиане, деморализованные видом нескончаемых пыток и постоянных преследований, которым подвергались обращенные евреи, отупевшие от нелепых предрассудков и бессмысленного фанатизма, дошли до того, что приписывали евреям все пороки, взваливали на них все преступления. Их обвиняли в совращении в ересь их бывших единоверцев.

Им приписывали совершение всевозможных святотатств.

Рассказывали, что они похищают христианских детей и распинают их в страстную пятницу, с целью подражания и глумления над смертью Иисуса Христа. Говорили еще, что они оскверняют причастие; что они злоумышляют против сохранности и спокойствия государства.

Добавляли, что врачи и аптекари-евреи отравляют больных, когда больные эти христиане.

Для подтверждения всех этих обвинений не находилось, разумеется, ни одного доказательства.

Но разве нужны были доказательства? Разве испанские евреи пятнадцатого века не были потомками того народа, который пятнадцать столетий назад распял некоего еврея, по имени Иисус?

Вот преступление, достойное на веки вечные всех возмездий неба и всех вообразимых страданий в этой жизни. Разве богом не было сказано, что грехи отцов падут на детей?

Разве все люди, со дня сотворения мира, не искупают адамов грех?

Евреи были предупреждены о грозящей им опасности.

Убежденные в том, что для устранения этой опасности достаточно предложить денег Фердинанду, они обязались: пожертвовать 30.000 дукатов на расходы Гренадской войны, которая в ту пору разгоралась; ничем не беспокоить правительства; подчиняться касающимся их правилам и проживать в кварталах, отделенных от христианских кварталов; до ночи возвращаться домой и отказаться от исполнения некоторых профессий, предо-ставленных исключительно христианам.

Фердинанд и Изабелла были не прочь внять этим предложениям.

Торквемада, осведомленный об этих благожелательных намерениях, вызванных алчностью, имел смелость явиться к своему монарху с распятием в руках и обратиться к нему со следующими словами:

«Иуда первый продал своего учителя за тридцать серебренников: ваши величества намерены продать его вторично за 30.000 дукатов; вот он перед вами, берите его и торопитесь продать».

Смелость доминиканца мгновенно изменила образ мыслей Фердинанда и Изабеллы, и 31 марта 1492 года они издали декрет, согласно которому все евреи, мужчины и женщины, обязаны были под страхом смерти и потери своего имущества 31 июля того же года покинуть Испанию.

Те же кары грозили всем христианам, скрывающим у себя в доме евреев после означенного срока.

Изгнанникам разрешалось продавать их имущество, увозить с собой мебель и другие вещи, за исключением золота и серебра, взамен которых они могли брать векселя или какие-нибудь не запрещенные товары.

Эта мера, продиктованная самым косным фанатизмом и чрезмерным религиозным рвением, не считая политической ненависти, заставила восемьсот тысяч евреев покинуть Испанию. Если к этой эмиграции прибавить еще эмиграцию мавров из Гренады, перебравшихся в Африку, и отъезд множества испанских христиан в Новый Свет, то в общем выйдет, что Фердинанд и Изабелла потеряли два миллиона подданных, что для современного[21] населения Испании выражается в уменьшении народонаселения по крайней мере на восемь миллионов человек. Что же касается тех несчастных, которым был дан срок сборов к отъезду и ликвидации имущества четыре месяца, от 31-го марта до 31-го июля, то не надо удивляться, что поставленные перед дилеммой смерти и крещения или изгнания и разорения, они выбрали изгнание и нищету.

Отношение населения к крещеным евреям не могло внушить доверия их бывшим единоверцам. По ежедневному долголетнему опыту они слишком хорошо знали, что те из единоверцев, которые перешли в христианство неизбежно, рано или поздно попадали в руки инквизиции и что они чаще, чем кто-либо, отправлялись на костры.

Они знали, что обращение ставило их под беспрестанное подозрение их врагов и доносы шпионов Сант-Оффицио и что на испанской земле, как до, так и после крещения, они не найдут ничего кроме палачей и пыток. Поэтому они уехали без колебаний.

Чего могли они ожидать, на что надеяться с той минуты, как их золото не повлияло на алчность короля?

Ничего кроме смерти.

Они предпочли разорение.

Тогда начался обмен: дом меняли на осла, виноградник на небольшой кусок полотна или сукна.

Как могло бы быть иначе, когда восемьсот тысяч изгнанников должно было уехать в определенный день по прошествии такого незначительного срока?

Почти всюду, где бы не укрывались изгнанники, они наталкивались на других преследователей, которые отнимали у них то малое, что им удалось спасти.

В Европе торжествующая церковь нигде не оставляла их в покое, а в Африке мавры убивали еврейских женщин, чтобы отобрать те драгоценности, которые они, по их понятиям, хранили на себе.

Это массовое изгнание и вслед за ним восстание в Гренаде против мавров дало инквизиции новые жертвы, а их палачам занятие на несколько лет.

Действительно, среди магометан и евреев, которых любовь к родине заставила креститься, лишь бы не покинуть места своего рождения, было очень мало искренно убежденных.

Им не удавалось долго обманывать Сант-Оффицио, и большинство из них вскоре погибало на кострах, как вновь впавшие в еретичество.

Фердинанд проявлял при этом необыкновенное рвение и отличался своей жестокостью по отношению к евреям.

Так, по его личному приказанию двенадцать израильтян, найденных в Малаге после взятия этого города у мавров, были преданы ужасной смерти. Их замучили «заостренным тростником» — пытка утонченная и особо гнусная, в виду той медлительности, с которой человек умирает в неимоверных мучениях.

Окрыленный успехом, Торквемада не знал больше предела своей дерзости.

Добившись изгнания евреев, искупавшись в крови мавров, добившись от Иннокентия VIII буллы[22], которая повелевала всем европейским государствам арестовывать, по первому указанию великого инквизитора, всех беглецов[23], он дошел до того, что стал предавать суду даже самих епископов.

Намеченные им среди епископов жертвы были епископы из Сеговии и Калахарры, преступление которых заключалось в том, что они были выходцами из евреев.

Папа немедленно напомнил инквизитору, что в одной из статей старых законов, одобренных Бонифацием VIII, запрещалось чинить допрос епископам, архиепископам и кардиналам, не имея на то особого разрешения папы.

Вследствие этого, он предлагал Торквемаде послать все документы дела в Рим, дабы Ватикан мог с ними ознакомиться и решить, что делать. Оба епископа, дон Арий Давила и дон Петр де Аренда, одержали сперва верх, но эта первая неудача не разочаровала сурового доминиканца, который благодаря своей настойчивости убедил в конце концов папу в их ереси.

Их заточили в тюрьму, где они умерли, лишившись предварительно своих имений и сана.

Торквемада понял также, что недостаточно преследовать людей и что его работа будет более успешной, если он сумеет в корне убить всякую интеллектуальную деятельность. Поэтому книги сделались объектом его особого наблюдения.

Давно уже существовала комиссия, состоящая из епископов и правителей канцелярий, наблюдающая за просмотром, цензурой, печатанием и продажей книг.

Церковь, учрежденная для руководства нашими душами, действительно никогда не признавала свободы мысли и не уважала плодов ее независимой работы.

Это шло бы вразрез с самыми основными ее принципами, во имя которых она существует, ибо она является блюстительницей абсолютной истины.

Разве человечеству не достаточно этой истины?

Итак, у церкви была обязанность следить за тем, помимо нее и ее одобрения ничего не было бы напечатано.

Таким образом Торквемада вовсе не сам изобрел преследование книг, так же, как не он изобрел все остальные преследования.

Он только углубил и усилил его, — вот и все.

Костры возжигались для написанной мысли, и книги гибли в торжественном ауто-да-фе.

В 1490 году в Саламанке были сожжены библии, как зараженные иудейским духом.

Вскоре после этого еще шесть тысяч томов погибло в огне.

Та же участь постигла всю библиотеку дона Генриха Арагонского, принца королевской крови, и все составляющие ее произведения, — литературные, научные, художественные, богословские, — были уничтожены.

Ясно, до чего бы дошло человечество, если бы господство монахов утвердилось одновременно во всех странах и продолжалось бы всюду с одинаковым успехом.

Это было бы просто концом нравственности и интеллекта.

Земля превращалась в огромный монастырь, предающийся одуряющим обрядам ложного и извращенного благочестия.

Активность человека не может быть окончательно задушена, и когда все возвышенные горизонты от него отрезаны, когда невежество и суеверие иссушили в нем все источники мысли, на смену им рождается зверь, который берет верх и своей безудержной разнузданностью спасает человечество от окостенения и умирания.

Царство Торквемады длилось восемнадцать лет, вплоть до его смерти, наступившей 16-го сентября 1498 года. Та ненависть, которая сопутствовала ему во время всей его жизни, преследовала и самую память о нем.

Он должен был постоянно принимать меры предосторожности, чтобы избегнуть кинжала убийц. Он никогда не путешествовал без эскорта пятидесяти верховых и двухсот пеших «друзей инквизиции».

Боясь быть отравленным, он держал всегда у себя на столе рог единорога, которому в то время приписывалось свойство обнаруживать яд и парализовать его действие. Хор жалоб и проклятий, сопутствовавший ему, доходил несколько раз до самого папы, и Торквемада трижды был вынужден оправдываться и защищаться через посредство своего доверенного, посланного им с этой целью в Рим. Александр VI, утомленный в конце концов постоянными жалобами, хотел было несколько ослабить его права, но затем соображения политического характера, необходимость считаться с испанским двором заставили его изменить свое решение.

Он ограничился тем, что назначил ему в помощники четырех епископов, которым он поручил вместе с ним разбирать еретические дела.

Эта полумера не дала никаких результатов, и Торквемада умер в полном расцвете своего всемогущества, ничем не смирив своего фанатизма.

Впрочем, как это будет видно из дальнейшего, смерть его не принесла испанцам никакого облегчения.

Машина была заведена, система установлена; приемники Торквемады не изменили ничего.

Инквизиция дошла до своей кульминационной точки. Идти дальше она не могла. Самый ужасающий деспотизм, который когда-либо подавлял людей, она довела до последних пределов презрения ко всем человеческим законам.

Испания находилась в ее власти телом и душой.

Все ей было отдано, — состояние, мысли, самая жизнь людей.

Она уничтожила узы крови[24], возвела шпионство и доносы в степень священнейшего долга, уничтожила человеческую совесть, превратила костер и пытку в государственное учреждение.

Дальше идти было некуда.

На такой высоте гнусности и кровожадного безумия она продержалась еще долго; затем, побежденная в свою очередь новым духом времени, обреченная на бессилие благодаря прогрессу цивилизации и смягчению нравов она все более и более чувствовала свою изолированность среди мира, стряхнувшего с себя иго Рима.

Она исчезла в один прекрасный день, потому что у нее не было больше почвы под ногами, но исчезла целиком, непоколебленной, такой, какой она была при жизни — обессиленной, но не сломленной.

Верните ей власть, и завтрашний день увидит ее такой, какою она была вчера.

Рассмотрев в подробностях, какой она была и как она пользовалась своим всемогуществом.

В предыдущих главах мы говорили о «друзьях инквизиции», которые, так сказать, представляли собой постоянную армию Сант-Оффицио.

Эта бесчисленная армия, снабдившая всю Испанию шпионами и палачами, могла быть набрана только вследствие разлагающего действия террора. В царствование Торквемады несколько знатных вельмож, найдя более благоразумным высказать свою преданность Сант-Оффицио, из страха попасть рано или поздно в разряд «подозрительных», явились с предложением сделаться «друзьями инквизиции». Члены этой «Христовой милиции» обязывались преследовать еретиков и людей, подозреваемых в ереси, помогать чиновникам и сыщикам трибунала во всех арестах и выполнять все, что будет им предписано инквизиторами.

Они являлись телохранителями верховного инквизитора и провинциальных инквизиторов.

Изабелла и Фердинанд дали им всевозможные льготы и преимущества.

Вскоре эти милости и пример, данный некоторыми вельможами, увлекли за собой многих людей разных классов общества.

Были даже города, где число «друзей» превышало число жителей, оставшихся в подчинении муниципальным властям.

Что можно было поделать? При инквизиции надо было быть либо палачом, либо жертвой. Понятно, что многие избрали для себя роль палача.

Среди «друзей» были разумеется и такие, которые, усердствуя, занимались беспристанным шпионством и которые находили удовольствие доносить, считали за честь расставлять ловушки своим друзьям и родственникам.

Ведь выдавалась же премия за низость и за все преступления, лишь бы они способствовали победе и славе церкви.

Жестокость и лицемерие превратились в добродетели: честность целого народа, подчиненного инквизиции, пропитанного ее уроками и ее моралью, заключалась во всевозможных пороках самого низкого разбора, самых гнусных перед лицом человеческой совести.

Горе тем, кто среди «друзей» имел личных врагов! Свобода и жизнь гражданина зависела от ложного доноса, от ложного показания. Он жил в вечном трепете перед тюрьмой, пытками и костром.

Инквизиция может похвастаться тем, что в течение столетий она прославилась и сотворила чудо, доведя ужасы до невероятия и разделила великий и одаренный народ на две категории: — сжигателей и сжигаемых.

Мы возьмем подробности касательно пыток заключенных и описание одного ауто-да-фе у Леонарда Галлуа, который, в свою очередь, позаимствовал их у Ллоренте и других авторов, писавших об инквизиции на основании подлинных документов, сохранившихся в архивах Сант-Оффицио.

«Среди пыток, которым инквизиторы подвергали заключенных, надо выделить в первую голову те, которые они выносили во время своего тюремного заключения. В большинстве городов тюрьмы Сант-Оффицио представляли собой грязные казематы длиною в двенадцать футов, а шириною в десять, получавшие такой слабый свет из маленького окошка, прорубленного на самом верху стены, что заключенные еле могли различать предметы. Половину такого каземата занимали нары, на которых они спали; но т. к. места еле-еле хватало для трех человек, а часто их помещалось в камере вдвое больше, то самые выносливые помещались на полу, где на их долю доставалось места не больше чем в гробу. Эти камеры были так сыры, что циновки, служившие этим несчастным подстилками, очень быстро сгнивали.

Остальная мебель этих камер заключалась в глиняных сосудах для естественных надобностей заключенных; эти сосуды выливались раз в неделю, так что заключенные обречены были жить в такой нездоровой атмосфере, что большинство умирало, а те, которые оттуда выходили, были так неузнаваемы, что их принимали за живые трупы. Но людей не только бросали в такие узкие и зловонные помещения, им кроме того запрещалось иметь книги и что-либо иное, способное заставить их хоть на время забыть о своей тяжкой участи. Им даже запрещалось жаловаться, и когда какой-нибудь несчастный заключенный громко стонал, его наказывали, затыкая ему на несколько дней рот кляпом, а когда это наказание не действовало, то его жестоко секли в коридорах. То же наказание применялось, когда заключенные производили в камерах шум или ссорились между собой; в таких случаях обвинялись и избивались все заключенные камеры. Это наказание применялось ко всем, без различия возраста и пола, таким образом, что молодых девушек, монахинь и почтенных женщин тут же раздевали и беспощадно секли.

В таком состоянии были в конце пятнадцатого века тюрьмы Сант-Оффицио и обращение с заключенными. Позднее в тюрьмах были введены некоторые улучшения; но судьба заключенных была почти всегда одинакова, и зачастую приходилось видеть, как многие из этих несчастных кончали жизнь самоубийством, чтобы только прекратить свои страдания. Другие, еще более достойные сожаления, переводились из тюрьмы в „комнату пыток“; там находились инквизиторы и палачи; там всякий заключенный, отказавшийся признать себя виновным, подвергался „допросу“.

Место, предназначенное для пыток, было глубоким подземельем, в которое попадали после множества поворотов коридора; глубокое молчание, царившее в этой комнате и вид ужасных орудий пытки, слабо освещенных пламенем двух факелов, должны были преисполнить смертельным ужасом душу заключенного.

Как только его приводили к инквизиторам, палачи, одетые в длинный черный холщовый балахон и капюшон из той же материи, прорезанной на месте глаз, носа и рта, схватывали и раздевали его, оставляя на нем одну рубашку. Тогда инквизиторы, соединяя лицемерие с жестокостью, предлагали своей жертве сознаться в вине; если она продолжала ее отрицать, они отдавали приказание начать пытку и продолжали ее до тех пор, пока находили это нужным. Инквизиторы останавливали пытку лишь в случае ранения пытаемого, его смерти или повреждения суставов, что ставилось в вину самому же обреченному. Существовало три способа пытки: — веревкой, водой и огнем.

В первом случае пытаемому связывали руки за спиной веревкой, пропущенной через блок, приделанный к своду, и палачи подтягивали его как можно выше. Оставив его некоторое время в таком положении, веревку сразу отпускали так, чтобы пытаемый падал на расстояние полуаршина от полу. Это ужасное сотрясение вывихивало все суставы, а веревка, стягивавшая кисти рук, часто врезалась в тело вплоть до самых жил.

После этой пытки, повторяемой часто в течение часа, пытаемый лишался обычно сил и движений; но лишь после того как врач инквизиции объявлял, что дальнейший допрос грозит пытаемому смертью, инквизиторы отправляли его назад в тюрьму: там его предоставляли страданиям и отчаянию, до того момента, когда у Сант-Оффицио была для него готова еще более мучительная пытка. Это была пытка водой.

Палачи клали жертву на деревянные козлы, имевшие форму желоба, соответствовавшего по размерам человеческому телу. Брошенное тело, падая навзничь, сгибалось под действием механизма козел и принимало такое положение, что ноги оказывались много выше головы. В этом положении дыхание становилось очень затруднительным и, кроме того, пытаемый ощущал во всем теле сильные боли, причиняемые веревками, которые врезались в тело и вызывали потери крови даже без закручивания. Жертве в этом ужасном положении вводили в горло мокрую тряпку, часть которой прикрывала ноздри; затем вливали воду в рот и в нос, давая ей течь крайне медленно, так что требовался час времени для того, чтобы влить литр воды, хотя вода текла беспрерывно. Таким образом пытаемый не имел промежутка времени, чтобы вздохнуть; он ежеминутно делал усилия глотать, надеясь набрать хоть немного воздуха, но так как мокрая тряпка мешала этому, а вода в тоже время шла и через ноздри, то, понятно, что все это устройство затрудняло самое необходимое для жизни отправление, т. е. — дыхание. А потому, когда пытка кончалась, то часто из горла вынимали тряпку, всю пропитанную кровью из сосудов, лопнувших от напряжения несчастного. К этому надо прибавить, что при помощи крута постоянно натягивались связывавшие руки и ноги веревки и врезались в тело до костей.

Если и этой пыткой не добивались признания, то инквизиторы прибегали к пытке огнем.

Для того, чтобы приступить к этому допросу, палачи начинали с того, что связывали руки и ноги пытаемого так, чтобы он не мог шевельнуться: тогда ему смазывали ноги маслом, салом или иным жировым веществом и придвигали к очень сильному огню до тех пор, пока тело не трескалось до того, что обнажались нервы и кости.

Таковы были варварские способы, применяемые испанской инквизицией для получения от ее жертв признания в зачастую лишь воображаемых преступлениях. Надо было быть очень крепким, чтобы вынести подобного рода пытки, повторяемые по несколько раз за время следствия, так что, как только обвиняемый немного приходил в себя, его вновь подвергали допросу. Инквизиторы зашли так далеко, что верховный совет принужден был неоднократно запрещать им пытать человека более чем по одному разу; но монахи быстро нашли способ обойти это запрещение и, промучив несчастного в течение часа, они, с лукавством, которому нет имени, отсылали его назад в тюрьму, „временно“ прекращая пытку, впредь до того момента, когда они сочтут нужным ее продолжать[25].

Вот как обходились с „предупрежденным“, нередко вынуждая его таким образом преувеличивать свою вину. Многие, не выдержав страданий, кончали в тюрьме жизнь самоубийством, другие равнодушно смотрели на приготовления к ауто-да-фе, обрекающего их на желанную смерть.

Г. Доре. Допрос под пыткой. 1850 г.

У Сант-Оффицио было правило устраивать ауто-да-фе двух родов: частное и общее. Частное ауто-да-фе устраивалось несколько раз в году в определенное время, как например, в предпоследнюю пятницу великого поста и другие, установленные инквизиторами дни. Количество жертв, приговоренных к этим ауто-да-фе было всегда меньше, чем количество несчастных, сжигаемых на общих.

Общие ауто-да-фе были реже; это зрелище приберегалось для особых случаев, как например, восшествие на престол короля, его венчание, рождение инфанта или иных торжественных дней; одним словом, инквизиция не находила лучшего способа праздновать католических королей, как устраивать в честь них ауто-да-фе.

Все заключенные, томящиеся в тюрьмах в течение долгих лет, извлекались оттуда живыми или мертвыми, чтобы участвовать в этой церемонии.

За месяц до назначенного для общего ауто-да-фе дня, члены инквизиции, предшествуемые своим знаменосцем на лошадях, отправлялись из дворца Сант-Оффицио на городскую площадь, чтобы объявить там гражданам, что ровно через месяц, в такой-то день, состоится общее ауто-да-фе всех приговоренных инквизицией лиц; затем эта процессия объезжала весь город под звуки труб и литавр. С этой минуты начинались приготовления к церемонии, которую всегда обставляли торжественно и пышно; по этому случаю на площади воздвигались трибуны в пятьдесят футов длины и высотой доходящие до королевского балкона, если город был резиденцией короля. С краю площади строился амфитеатр в двадцать пять, тридцать рядов, предназначенный для верховного совета и для других советов Испании. Над этими рядами возвышалось, под балдахином, кресло великого инквизитора, находящееся значительно выше королевского балкона. Налево от театра и балкона возвышался другой амфитеатр, где помещались осужденные. Посередине большой трибуны находилась эстрада, на которой стояли две деревянные клетки, в которые сажали приговоренных во время чтения приговора. Напротив этих клеток находились две кафедры, одна для оглашателя приговора, другая для проповедника. Наконец, перед местами, предназначенными для членов совета, воздвигался алтарь.

Король, королевская семья, а также все придворные дамы занимали балкон. Остальные балконы были отведены для послов и грандов, все же другие места предоставлялись народу.

Ровно через месяц после объявления ауто-да-фе, церемония начиналась появлением процессии, состоящей из угольщиков, доминиканцев и „друзей инквизиции“, которая из церкви направлялась на площадь; затем, утвердив перед алтарем зеленый крест, обмотанный черным крепом, и положив на алтарь знамя инквизиции, она снова удалялась. Одни лишь доминиканцы оставались на площади и проводили ночь в пении псалмов и в богослужении.

В семь часов утра король, королева и весь двор появлялись на балконе.

В восемь часов процессия выходила из дворца инквизиции и направлялась к площади в следующем порядке:

1) Сто угольщиков, вооруженных пиками и мушкетами. Они имели право участвовать в процессии, т. к. поставляли дрова для сожжения еретиков.

2) Доминиканцы, перед которыми несли белый крест.

3) Знамя инквизиции, которое нес герцог Медина-Сели, согласно своему высокому положению.

Знамя это было из красного штофа с вышитым на нем с одной стороны, гербом Испании, а с другой стороны мечом, окруженным лавровым венком.

4) Испанские гранды и „друзья инквизиции“.

5) Все жертвы, без различия пола, расставленные в соответствии со степенью присужденного им наказания.

Присужденные к легким наказаниям шли первыми с непокрытой головой и босыми ногами, одетые в холщовые „san benito“, с большим желтым андреевским крестом на груди и другим таким же на спине. После этой группы шли приговоренные к плетям, к пытке и к тюремному заключению. За ними двигались те, которые признавшись во всем после суда, избежали пытки огнем и были приговорены лишь к задушению; на них был надет „san benito“, с нарисованными на нем изображениями дьявола и пламени; на голове у них был надет бумажный колпак вышиною в три фута, именуемый „coroza“ и разрисованный также как и „san benito“.

Последними шли „закоренелые преступники“, рецидивисты и все те, которые должны были быть сожжены живыми. Одеты они были так же, как и остальные, с тою только разницей, что пламя на их „san benito“ было изображено низом вверх. Среди этих несчастных было много таких, которые шли с заткнутым ртом. Каждый приговоренный к смерти шел под конвоем двух „друзей“ и двух монахов. Каждый осужденный, к какому разряду он бы ни принадлежал, нес в руках восковую свечу.

За живыми жертвами несли изображения приговоренных к сожжению, но умерших до ауто-да-фе; их кости тоже неслись в особых ящиках. Шествие замыкалось огромной кавалькадой, состоящей из членов верховного совета, инквизиторов и духовенства. Великий инквизитор ехал самым последним в лиловом облачении; его сопровождали телохранители.

Как только процессия появлялась на площади и все размещались по своим местам, священник начинал служить обедню до момента чтения евангелия. Тогда с своего кресла поднимался великий инквизитор и, облачившись в мантию и митру, подходил к балкону, где находился король, чтобы выслушать от короля клятвенное обещание, согласно которому католический король обязуется охранять католическую веру, искоренять ересь и всеми силами своей власти поддерживать распоряжения инквизиции. Его католическое величество, стоя с непокрытой головой, произносил клятву. Все остальные присутствующие приносили ту же клятву. Затем кто-нибудь из доминиканцев подымался на кафедру и произносил проповедь, восхваляя инквизицию и клеймя еретиков. По окончании проповеди чтец Сант-Оффицио читал приговор; каждый осужденный выслушивал свой приговор стоя на коленях в клетке, после чего возвращался на свое место.

По окончании чтения великий инквизитор сходил со своего места и объявлял помилование примиренным с церковью, тогда как приговоренные к смерти передавались в руки палачей, сажались на ослов и отправлялись к месту казни. Там были сложены костры по числу жертв. Сперва сжигали изображения и кости умерших; после статуй к столбам, водруженным посреди костра, привязывали поочередно всех осужденных и зажигали огонь. Единственная оказываемая этим несчастным милость заключалась в том, что их спрашивали, намерены ли они умереть добрыми христианами; в таком случае палач сперва душил их, после чего зажигали огонь.

Примиренных, но осужденных к пожизненному заключению, к пытке или плетям возвращали обратно в тюрьму Сант-Оффицио, откуда они выходили лишь для несения присужденного им наказания.

Таковы были формальности и церемонии, сопровождавшие эти варварские казни, которые осмеливались называть „делами веры“, на которых король и двор присутствовали, как на торжестве. Испания обязана им потерей половины своего населения и позором хладнокровного к ним отношения в продолжение нескольких веков».

Я не добавляю ничего к этим скорее смягченным, чем сгущенным подробностям. Я только замечу, что инквизиция буквально придерживалась евангельского закона, не проливая крови и даже не позволяя ее проливать королевским палачам.

Действительно, заметьте, что пытки, применяемые ею к осужденным, сводились к следующим трем: Дыбе, Воде, Огню.

Три ужасные пытки, быть может более страшные, нежели «Испанские сапоги»[26] или какие-либо другие, но которые не вызывали потери крови.

При исполнении смертных приговоров соблюдалось то же самое.

Обреченных вешали, душили или жгли.

Никогда не применялось железо, никогда меч не перерезывал вен, не разрубал артерий.

Что же до духа евангелия, то и он был соблюдаем, согласно единогласным и постоянным утверждениям непогрешимой церкви в лице епископов, советов и пап.

Юрисдикция церкви простиралась лишь на души, а если она и мучила тело, то лишь для того, чтобы смягчить сердца и упрочить свою власть над духом. Согласно наставлениям Иисуса, она не отказывала в прощении покаянному грешнику и еретику.

До последней минуты у эшафота при свете пламени, лизавшего уже тело жертвы, она все еще увещевала грешника, заклинала покаяться, спасти свою душу. Даже в этот последний момент она готова была простить его, стараясь спасти его грешную душу от вечного проклятия — единственной настоящей смерти.

Разве Иисус не сказал, что он не хочет смерти грешника?

Церковь ее тоже не хотела, — в том мистическом смысле, как она это понимала, — и она всегда прикладывала все старания, чтобы жертвы ее не пребывали в ереси, в тех ужасных заблуждениях, которые неминуемо привели бы их к аду.

Что касается тела, то это уже иной вопрос. Оно принадлежало кесарю, а кесарь наказывал еретиков как мятежников, преступивших гражданские законы, как внесших разлад в целое общество, как людей, безбожно и нагло отрицавших принцип священной власти.

Такого преступления кесарь простить не мог, к тому же он применял высшую меру наказания лишь в тех случаях, когда, во-первых, преступник отказывался исправиться и упорствовал в своей ереси, а во-вторых, когда после первой, прощенной ему провинности, он снова впадал в прежний грех.

Следовательно, с какой бы точки зрения к этому ни подойти, инквизиция всегда могла сказать, что она действует согласно с буквой и духом христианского закона.

Она не проливала крови.

Она не хотела смерти… Нравственной смерти преступника, коль скоро она всячески старалась вернуть его в свое лоно. Физическая же смерть зависела от короля, который применял гражданские законы и наказывал непослушных подданных.

Мне возразят, что инквизиция, открыто не присуждающая к смерти, отлучила бы от церкви короля, если бы он не произнес этого приговора.

Разумеется, и отлучение, как наказание чисто нравственное, особенно сильно повлияло бы на монарха, провинившегося в отсутствии усердия по отношению к интересам церкви и веры. Не первая ли обязанность земных царей блюсти торжество небесного царя на земле?

Г. Доре. Допрос под пыткой в доминиканском монастыре. Гравюра 19 в.

Уверяю вас, что ответы найдутся и что раз выйдя за пределы вечных законов справедливости, права и человеческой морали, все понятия перепутываются, все идеи развращаются.

В том, что ложно, логично лишь ложное. Ступите на путь ваших противников и вы увидите, как на этом пути, тщательно очищенном от всех разумных истин, от всех увещаний совести, произрастают и распускаются защищенные софизмами всевозможные пороки и лицемерие.

III

Неоднократно принимались делать подсчет всех жертв Торквемады в течение тех лет, когда он исполнял должность великого инквизитора.

Количество их так велико, что точный подсчет был совершенно невозможен, и конечно, в действительности их было гораздо больше.

Тем не менее даже по самому скромному подсчету количество их ужасающее[27].

За восемнадцать лет трибуналы инквизиции, в одной только Испании, не считая некоторых провинций, как например, Галисию, сожгли живыми десять тысяч двести человек; десять тысяч восемьсот шестьдесят изображений людей либо сбежавших за границу, либо погибших от пыток в тюрьмах Сант-Оффицио.

Добавим, что последние должны, по меньшей мере, дать цифру в четыре тысячи душ обоего пола, не считая тех двух тысяч, кости которых были сожжены.

Количество бежавших достигает никак не больше нескольких сот, а мы имеем в общем сумму в четырнадцать тысяч человек, погибших тем или иным способом от инквизиции. Девяносто семь тысяч триста двадцать один человек прошли через разные наказания, как-то: бессрочная тюрьма, конфискация имущества, обесчещение и т. д.

Итого в результате, сто четырнадцать тысяч четыреста одна семья поверженных в позор и нищету, лишенных за эти восемнадцать лет кого-нибудь из своих членов.

В это исчисление не включены лица, которые либо благодаря своему родству с осужденными, либо по своей дружбе с ними ощутили на себе часть их невзгод и преследований.

Если это исчисление кажется преувеличенным, можно сделать другое, по цифрам жертв ауто-да-фе в Толедо за годы: 1485, 86, 87, 88, 90, 92, 94.

Тогда будет ясно, что в Толедо было шесть тысяч триста сорок один человек, приговоренных инквизицией за эти годы, не считая тех, которые погибли в другое время.

Это дает, в среднем, по семьсот девяносто две жертвы в году.

Если это число умножить на тринадцать (число действующих в это время трибуналов инквизиции), то получится ежегодно десять тысяч двести девяносто шесть приговоренных, т. е. сто восемьдесят пять тысяч триста двадцать восемь жертв в эти восемнадцать лет, — сумма еще большая, чем предыдущая[28].

Заметим еще, что для того, чтобы придти к этому исчислению, надо предположить, что все трибуналы инквизиции вместе взятые погубили вдвое меньше жертв, чем севильский трибунал, подлинные цифры которого сохранились.

Без этой гипотезы мы дошли бы до суммы больше чем в четыреста тысяч человек, погубленных за это время Сант-Оффицио.

И все-таки эта ужасающая сумма не вместила бы в себя всех людей, загубленных в Сардинии, на Канарских островах, в Сицилии, сосланных в Новый Свет и т. д.

Ни война, ни голод, ни чума никогда не причиняли таких бедствий, не приводили к такому разорению, не заставляли проливать столько слез, как это сделала инквизиция. Какой ценой можно было бы искупить все эти бедствия, все эти несчастия, разнесенные по миру фанатизмом?

Какой ценой? И в чем заключается эта цена? Мы хотели бы это знать.

Человечество вздохнуло и стало надеяться впервые лишь с того дня, когда сыны Вольтера провозгласили с высоты революционной трибуны права человека и гражданина, и долгу подчинения противопоставили долг восстания.

Испытание водой. Гравюра 17 в.

СТАТЬЯ I. Донос[29].

Процесс Сант-Оффицио начинался доносом или каким-нибудь сообщением такого же характера, как, например, обнаружение известного обстоятельства из показания свидетеля на суде по другому делу.

Не существует доноса, который не был бы принят с полнейшей готовностью.

Если донос подписан, то он принимает форму заявления, в котором доносчик, предварительно поклявшись говорить правду, называет по имени или описывает другим каким-либо способом лиц, могущих, по его мнению, свидетельствовать против оговоренного, Эти лица вызываются в суд и допрашиваются, их показания вместе с показаниями первого свидетеля составляют первоначальный материал, подготовляющий следствие.

Наибольшее количество доносов имеет место во время говения перед праздником пасхи, потому что духовники вменяют в обязанность совершать доносы тем из говеющих, которые на исповеди сообщали, что видели, слышали, узнали о вещах, бывших или казавшихся противными католической вере или правам инквизиции. Таким образом, кающиеся говорят духовникам о смущении, вызываемом в их душе каким-либо нарушением веры, а духовники сообщают инквизиции полученные таким образом признания. Если лицо, обладающее такими сведениями грамотно, то оно само делает заявление в письменной форме, в противном случае духовник составляет заявление от своего имени. Эта мера предписывалась с такой строгостью, что не исключала даже самых близких родственников виновного. Таким образом, отец и сын, муж и жена являлись доносчиками друг на друга, так как духовник давал им отпущение грехов не иначе, как под условием обещания с их стороны в шестидневный срок подчиниться великой инквизиции.

СТАТЬЯ II. Следствие.

Когда трибунал инквизиции приходил к решению, что слова или поступки обвиняемого нуждаются в следствии для своего подтверждения, а заявление доносчика, скрепленное клятвой, получено в условиях, о коих сообщено выше, приводятся к допросу лица, осведомленные об обстоятельствах по содержанию доноса, причем их заставляют обещать сохранять тайну обо всем, о чем их будут спрашивать.

Но при этом дело происходило не так, как в обыкновенном суде. Ни одному свидетелю не сообщалось, по какому именно делу он должен давать свои показания. Его прежде всего спрашивали вообще, не видал ли и не слышал ли он чего-нибудь, что было бы или касалось противным католической вере и правам инквизиции.

По личному опыту могу утверждать[30], что во многих случаях, свидетель, не знавший по какому поводу его вызывали, упоминал факты, совершенно не относящиеся к настоящему делу и касающиеся посторонних лиц, и таким образом выдавал последних. Тогда его допрашивали уже исключительно об упомянутых им лицах, как будто бы другого основания для допроса и не было, а к первому делу возвращались, только исчерпав все, что можно было узнать по этому вводному инциденту. Это случайное показание свидетеля рассматривалось как новый донос, его, в качестве такового, регистрировали в секретариате трибунала и начинали новый процесс, совершенно неожиданный для самих судей.

Но последствия подобного образа действия во время следствия были неизмеримо серьезнее в тех случаях, когда свидетель не умел ни читать, ни писать, так как его заявления записывались собственноручно комиссаром или секретарем по их усмотрению, причем они старались усугубить серьезность доноса по крайней мере настолько, насколько им это позволяло своевольное истолкование неточных и неопределенных выражений совершенно необразованного человека.

Но зло делалось уже непоправимым, если три человека договаривались погубить четвертого; так как, если первый свидетель, давая показания, ссылался на двух других, а те, в свою очередь, подтверждали обвинения первого, то положение обвиняемого становилось безнадежным, потому что одинаковые показания трех свидетелей считались имеющими силу неопровержимого доказательства.

Допрос под пыткой. Гравюра А. де Морейна. 1840 г.

СТАТЬЯ III. Заключение квалификаторов.

Заключение квалификаторов определяет способ ведения дела против обвиняемого до того момента, когда процесс будет подготовлен к окончательному слушанию и когда тем же самым квалификаторам будет сообщен весь добытый за этот промежуток времени материал, могущий подтвердить или оспорить заключение, данное на предварительном следствии. Квалификаторы дают клятву сохранять полную тайну.

Квалификаторы — это монахи-богословы, схоластики, почти совершенно чуждые действительному догматическому богословию; люди, пропитанные самыми нелепыми идеями, так что многие из них доводят суеверие и фанатизм до того, что видят ересь или признаки ереси во всем том, чему они не учились. Поэтому неоднократно случалось, что по их заключениям выходили ересью положения, составленные первыми отцами церкви.

СТАТЬЯ IV. Тюрьмы.

Когда заключение квалификаторов получено, прокурор-фискал требует заключения обвиняемого в тайные тюрьмы Сант-Оффицио.

Узник, сидящий в этих тюрьмах, никогда не знает о состоянии, в котором находится его дело, он не может получить утешения в виде свидания со своим защитником; наконец, зимою узник живет погруженный в потемки в течение пятнадцати часов в день, так как ему запрещается иметь свет после четырех часов пополудни и раньше семи часов утра; этого промежутка времени совершенно достаточно для того, чтобы заключенным овладела черная меланхолия, а в особенности, если к этому прибавить страшный холод в никогда нетопленном помещении.

СТАТЬЯ V. Первые заседания.

В первые три дня после заключения обвиняемого в тюрьмы происходят три заседания, где ему преподаются духовные увещания и советы говорить только правду, и притом всю правду обо всем, что он делал или говорил, а также о всяком поступке, противном вере, в котором он может обвинить других.

При этом ему обещают, что если он в точности исполнит все приписываемые ему обязательства, то к нему отнесутся милостиво, в противном же случае он испытает на себе всю строгость закона.

До этого времени узник еще не знает о причине своего ареста; ему только указывают, что никто не бывает заключен в тюрьму Сант-Оффицио, если не существует достаточных доказательств его вины против католической веры, и поэтому в его — заключенного — интересах исповедать по собственному побуждению и до признания его виновным все совершенные им грехи этого рода.

Однако, какие бы обещания не давали заключенному, для него нет надежды избегнуть стыда и ужаса ауто-да-фе или спасти свою честь и имущество, если он признает себя формально еретиком.

СТАТЬЯ VI Обвинение.

После соблюдения формальности трех духовных увещаний, прокурор-фискал составляет обвинительный акт против арестованного на основании данных, полученных на следствии. Хотя доказательства существуют лишь на половину, фискал приводит факты обвинения, как вполне доказанные.

СТАТЬЯ VII Пытка.

Здесь начинается самое ужасное. Хотя обвиняемый во время духовных увещаний сделал, может быть, даже больше признаний, чем показано свидетелями, фискал тем не менее заканчивал обвинительный акт указаниями на то, что, несмотря на сделанные обвиняемому увещания говорить правду и обещание обойтись с ним милостиво, он тем не менее о многом умолчал и отрицал свою вину, а, следовательно, проявил нераскаянность и упорство, в виду чего фискал требовал, чтобы обвиняемый был подвергнут допросу с пристрастием.

Пытка продолжалась до того момента, когда наступала опасность для жизни жертвы; этот момент определялся присутствовавшим на допросе врачом и, если несчастный не умирал от результатов пытки (что случалось неоднократно), то, по восстановлении сил, истязания возобновлялись. На языке Сант-Оффицио это, как известно, не было второй пыткой, а лишь продолжением предыдущей.

Таким образом, если предположить, что у обвиняемого достаточно силы, чтобы вынести боль и он будет упорствовать в своем отрицании, то от этого для него не последует никакого облегчения, так как иногда судьи придавали силу доказательства простым показаниям, так что все равно обвиняемого рассматривали как упорного нераскаянного еретика и в конце концов приговаривали к передаче гражданским властям для наказания. Какую же цель преследовала пытка? Цель эта заключалась в том, чтобы принудить обвиняемого признаться во всем том, что было нужно инквизиции для того, чтобы вынести ему приговор, как уличенному собственным признанием.

И, действительно, в огромном большинстве случаев обвиняемые, чтобы избавиться от истязаний, делали фальшивые признания, иногда даже до начала пытки.

Когда обвиняемый во время пытки признавался во всем или части возводимых на него обвинений, то на другой день его заставляли под клятвой подтвердить все сказанное накануне или отпереться от своих слов. Почти все несчастные клятвенно подтверждали свои слова, так как знали, что в случае отрицания их ждет новая пытка, так что отрицание не имело никакого значения.

Находились иногда сильные люди, отрицавшие свое первое показание, уверяя со всею искренностью, что признание было вызвано только желанием освободиться от мучений; увы! — бесполезное мужество, в котором им скоро приходилось раскаиваться среди новых истязаний.

СТАТЬЯ VIII. Обвинительный акт.

Обвинительный акт прокурора-фискала никогда не сообщается текстуально в письменном виде обвиняемому, чтобы дать ему возможность обсудить в тиши заключения пункты обвинения и приготовиться их опровергнуть. Арестованного приводят в зал заседаний суда, там секретарь, в его присутствии, читает пункты обвинения один за другим и, останавливаясь после каждого пункта, спрашивает обвиняемого, согласен он с ним или нет.

СТАТЬЯ IX. Защита.

I. После чтения улик и обвинительного акта, инквизиторы спрашивают у обвиняемого, желает ли он защищаться; если он ответит утвердительно, ему выдаются копии обвинительных документов и требуют, чтобы он выбрал себе защитника по списку адвокатов Сант-Оффицио, который ему тут же предъявляется.

II. Выбор искусного защитника не имеет, однако, значения для обвиняемого, так как адвокату не разрешается ни ознакомиться с полными актами процесса, ни иметь частные свидания со своим клиентом. Одним из секретарей снимается копия с показаний предварительного следствия, где приводятся только показания свидетелей, без указания их имен и обстоятельств места и времени приводимых в показаниях фактов; при этом (что является наиболее удивительным), не приводятся показания в пользу обвиняемого. Равным образом, в копии совершенно не упоминаются даже те лица, которые, будучи вызваны в суд и допрошены, несмотря на оказанное на них со стороны суда давление, упорно заявляли, что им ничего не известно по делу. К копии прикладывается заключение квалификаторов, заключение фискала по существу допроса и обвинительного акта и показания обвиняемого на предварительном следствии. Вот все, что передается защитнику в самом зале суда, куда он вызывается инквизиторами.

Защитник обыкновенно просит дать ему свидание с обвиняемым, чтобы узнать, оспаривает ли он свидетельские показания и отвергает ли полностью или в частности возводимое на него обвинение. В этом последнем случае по распоряжению инквизиторов производится подтверждение свидетельских показаний.

СТАТЬЯ X. Доказательство.

Эта процедура заключается в том, что из дела выделяются основные показания свидетелей, полученные на предварительном следствии, и эти показания направляются в места жительства свидетелей для подтверждения. Обвиняемому об этом не сообщается, да притом, при исполнении этой формальности, отсутствует какой-либо представитель его интересов, и поэтому оказывается фактически невозможным оспорить показание свидетеля, хотя бы он был заклятым врагом несчастного узника. Но мало того, если, например, свидетель находился в Мадриде во время следствия, а потом уехал на Филиппинские острова, то не устанавливается срока, в который фискал обязан предъявить основное показание свидетеля; дело просто откладывается до получение нужных документов, и обвиняемый, в полнейшем неведении своей судьбы, без всякой моральной поддержки, вынужден ждать, пока подтверждение показания вернется с восточного берега Азии.

Я прочел в одном деле по процессу инквизиции, что показания свидетеля были таким образом посланы в Индию и только через пять лет узнали, что они вовсе не дошли по назначению, вследствие гибели корабля или потому что были перехвачены дорогой; можно себе представить, в каком состоянии находился все это время заключенный!

Обвиняемый опровергает обвинение путем перечисления лиц, которых он считает своими врагами, объясняя причины своего недоверия к показаниям каждого в отдельности, при этом он должен написать на полях, против каждой статьи обвинения, имена лиц, могущих подтвердить факты, на основании коих опровергается каждая статья. Инквизиторы в свою очередь постановляют, что объяснения обвиняемого будут рассмотрены, если не явится причин к их устранению.

СТАТЬЯ XI. Объявление улик.

Когда обвинение окончательно установлено, суд объявляет о положении процесса и постановляет сообщить сторонам показания свидетелей и ход судебного следствия. Однако все эти выражения не должны быть понимаемы в современном смысле; на самом деле составляется лишь крайне неточная выдержка из показаний свидетелей и некоторых других актов, которая и сообщается защитнику. Секретарь читает эту выдержку обвиняемому в присутствии инквизиторов; это чтение есть в сущности не более, как новая ловушка для обвиняемого, потому что ему не сообщаются его показания на предварительном следствии, а вместо сообщения свидетельских показаний полностью, ему читаются только отдельные статьи, а так как невозможно запомнить в точности через известный промежуток времени все, что происходило на процессе, да в особенности еще в состоянии волнения, вызванного грозящей гибелью, то обвиняемый рискует впасть в противоречие и принести самому себе неисчислимый вред. И, действительно, малейшее отклонение от прежних показаний влечет за собой подозрение в лукавой двойственности, в умолчании или ложном признании и может послужить для суда основанием к отказу в приеме обвиняемого в лоно церкви, хотя бы он об этом и просил, а зачастую к приговору его к смертной казни.

Камера пыток в Испании. Немецкая гравюра 16 в.

СТАТЬЯ XII. Окончательное заключение квалификаторов.

За изложенной выше процедурой идет следующая: призываются богословы-квалификаторы и им передается оригинал их заключения, составленный во время предварительного следствия, а также выдержка из полученных на последнем допросе объяснений обвиняемого по поводу этих заключений и по поводу сообщенных ему показаний свидетелей. Квалификаторы должны были второй раз пересмотреть свое заключение, разобрать объяснения, данные по его содержанию обвиняемым, и составить заключение, снял ли он с себя своими показаниями тяготеющее над ним обвинение в ереси и притом абсолютно или только в части, или же его показания только подтвердили эти подозрения, и его можно рассматривать как закоренелого еретика.

Квалификаторы едва дают себе труд выслушать быстрое чтение всех этих актов и торопятся дать заключение; это и есть последний акт процесса, далее следует исполнение простых формальностей.

СТАТЬЯ XIII. Приговор.

Когда дело вступило в описанную стадию, оно считается законченным. Призывается эпархальный епископ, принимающий совместно с инквизиторами решение о том, что следует предпринять в данном случае.

Оправдательные приговоры за время, предшествующее вступлению на престол Филиппа III, чрезвычайно редки; на тысячу и даже на две тысячи приговоров можно не встретить ни одного оправдания.

СТАТЬЯ XIV. Объявление приговора и приведение его в исполнение.

В довершение ужасов, осквернивших суд инквизиции, приговор объявляется жертве только тогда, когда уже началось приведение его в исполнение. Осужденный на сожжение посылается на «примирение с церковью» для выдачи гражданским властям одетый в «san benito», с картонной митрой на голове, с веревкой на шее и со свечей зеленого воска в руке. Когда осужденный приведен на место, ему читается приговор, и он или вновь принимается в лоно церкви или передается светскому суду для сожжения по постановлению королевских судей. Это ужасное обращение с осужденным, не имеющее ничего себе подобного ни в одном суде во всем мире и не оправдываемое ни разумом, ни естественными правами человека, приводило иногда к крайне тяжелым результатам: несчастные осужденные, полагая что их ведут на эшафот, внезапно от испуга теряли рассудок и оставались сумасшедшими до смерти. Таких примеров очень много.

Смерть Торквемады ничего не изменила в ходе инквизиции. Его преемник, доминиканец Диего Деза, утвержденный в своей должности папской буллой от 1 декабря 1498 г., ни на волос не ослабил преследований.

Наоборот он даже издал ряд новых распоряжений, долженствовавших оживить деятельность Сант-Оффицио, и есть полное основание предполагать, что он превзошел бы даже самого Торквемаду, — если это было бы возможно.

Им выработано также несколько новых статей касательно конфискации имущества, что составляло предмет неусыпных забот испанских королей и их инквизиторов.

Он предложил также введение инквизиции в Сицилии и в Неаполе и добился того, что обе эти страны были изъяты из юрисдикции Рима и подчинены власти великого инквизитора в Испании.

Сицилия оказала энергичное сопротивление, и войскам инквизиции пришлось долгие годы бороться с поднявшим оружие населением.

Покоренные, наконец, сицилийцы восстали еще раз в 1516 году, освободили всех узников и изгнали инквизиторов.

Но вскоре Сицилия подпала вновь под ненавистное иго доминиканских монахов, подавленная могуществом Карла V.

Неаполитанскому королевству более посчастливилось, и его сопротивление учреждению Сант-Оффицио увенчалось успехом.

Фердинанд V принужден был уступить и просил только в виде компенсации, чтобы неаполитанцы согласились на изгнание из своей страны всех новых христиан, бежавших из Испании и укрывшихся в Неаполе.

Даже в этой просьбе ему было отказано, и так называемые «мараны» остались в Неаполе.

Деза искупил это поражение тем, что получил от короля разрешение на учреждение Сант-Оффицио в Гранадском королевстве.

Это противоречило формальным обещаниям, данным маврам, которым было клятвенно подтверждено при покорении Гранады, — являвшейся их последним убежищем в Испании, — что они не будут подчинены надзору Сант-Оффицио.

Но, как известно, короли не имеют привычки сдерживать свои обещания, да кроме того католическая церковь всегда к их услугам, чтобы рассеять всякие сомнения в этом отношении, если бы таковые возникли.

Таким образом Деза успокоил угрызения совести королевы Изабеллы, и с ее согласия инквизиторы в Кордове распространили свою юрисдикцию и на территорию старинного мусульманского Гранадского королевства.

Главным инквизитором в Кордове был дон Родригец де Герреро.

Основным его свойством была необыкновенная жестокость, благодаря которой он получил название «Tenebrero» (Сумрачный). Эта жестокость вскоре вызвала восстание мавров.

Восстание было подавлено, и вслед за этим был издан декрет, по которому всем некрещеным маврам предписывалось в трехмесячный срок покинуть Испанское королевство.

Эта насильственная эмиграция, в связи с имевшим незадолго перед тем изгнанием евреев (в 1492 г.), заставила Испанию в несколько лет потерять до трех миллионов жителей.

Большинство мавров предпочло креститься, чем покинуть страну, но как для них, так и для евреев, крещение не послужило действительной гарантией от преследований Сант-Оффицио.

И вот, начиная с того момента как инквизиция захватила в свои кровавые сети остатки этого побежденного народа, все провинции Испании, где проживали мавры, сделались театром непрекращающейся гражданской войны.

Восстания вспыхивали одно за другим и кровь лилась рекой.

При Карле V, в 1526 году, восстали мавры в Валенсии. Их мечети были закрыты, и они принуждены были креститься.

В это время все южные города, от Валенсии до Малаги, были переполнены маврами.

Высылки и изгнание не уменьшили их числа.

Это был энергичный, живой народ, деятельный и умный; он вырастал под секирой палача, как трава под косой крестьянина.

Инквизиция не теряла их из виду и готова была послать на костер всякого, кто хоть на йоту уклонился бы от исполнения малейшей формальности внешнего культа.

Так дело шло до Филиппа II.

В это время, в 1566 году, архиепископ гранадский Герреро, фанатик-изувер, готовый на самые страшные насилия и репрессии, подал королю меморандум с перечнем отступлений от веры этих новых христиан.

Филипп поручил рассмотрение этого вопроса особому совету под председательством великого инквизитора Эспиноза.

Орудия пыток. Гравюра 15 в.

Было решено единогласно прибегнуть к огню и мечу и восстановить действие декрета, изданного Карлом V в 1526 году, но оставшегося без применения, в виду опасных последствий, какие он мог вызвать.

Вот текст этого декрета:

«Строго воспрещается маврам говорить и писать на арабском языке как публично, так и у себя дома. Предписывается говорить и писать только по-кастильски, выдать свои арабские книги для сожжения, отказаться от всех обрядов, костюма, имен и обычаев мавританского происхождения, равно как от пользования горячими банями, сделавшимися необходимостью в их жизни. Свадебные обряды у мавров должны совершаться публично по христианскому обряду, причем двери дома, где совершается бракосочетание, должны целый день оставаться открытыми, чтобы каждый мог убедиться в том, что не совершается запрещенных обрядов. Мавританские женщины должны ходить по улицам с открытым лицом».

Таким образом не пощадили ни одного из самых дорогих для мавров обычаев, даже тех, которые основывались на их национальных свойствах. Не знаешь, чему здесь более удивляться: мерзости или безумию! Ведь целому народу предписывалось забыть свой национальный язык, т. е. вырвать самую основу своего бытия, и выучиться в три года новому языку, противному самой сущности его национального наречия. В этом тираническом законе не было недостатка и в наказаниях: «Первое нарушение карается месяцем тюрьмы, двухлетним изгнанием и штрафом от шестисот до тысячи мараведисов; при втором нарушении наказание удваивается; при третьем, помимо указанных наказаний, виновный подвергается пожизненному изгнанию»[31].

Подобный декрет мог только вызвать последнее, самое страшное восстание.

Он был провозглашен с большой торжественностью на площади Гранады особым герольдом при звуке труб и барабанов.

Мавры слушали чтение этого распоряжения со слезами стыда и бешенства. Ужас, отвращение и негодование овладело всеми сердцами.

Восстание вспыхнуло бы немедленно, если бы мавры, живущие в городе, развращенные и изнеженные роскошью, не сдержали своих соотечественников, живущих в горах.

Начались переговоры с королем, длившиеся целый год и оказавшиеся совершенно бесполезными.

Наоборот, были произведены новые акты насилия, исчерпавшие, наконец, терпение самых выносливых и самых умеренных.

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

Было предписано маврам отдавать своих детей от трех до пятнадцати лет на воспитание в христианские школы.

Еще в XVII столетии Людовик XIV поступил совершенно так же по отношению к французским протестантам, до такой степени крепок был дух насилия, пропитавший католическую церковь.

Это было уже слишком!

Мавры решили сопротивляться. Был составлен обширный заговор, охвативший все мавританское население; при этом достойно удивления, что тайна была сохранена целым народом в течение десяти месяцев, без единой измены, без единой нескромности; ничто не возбудило подозрений христианских властей.

К несчастью, излишняя поспешность погубила дело.

Горные жители восстали раньше горожан, и необходимая для восстания солидарность была нарушена.

Восстание не удалось в Гранаде, но в горах все население единодушно взялось за оружие, и восстание в одну минуту перекинулось на Альпухару, составляющую нижний уступ Сиерры-Невады, и распространилось к югу по всей долине Ксениля.

В три дня от Алхамы до Алмерии все было в огне восстания.

Повстанцы прежде всего избрали себе главу в лице Мулей-Мохаммеда, последнего потомка Омайядов, бывших эмиров Гранады.

Он был провозглашен королем.

И вот началась ужасающая по своей жестокости война, война без пощады, без жалости, война диких зверей, подогреваемая с обеих сторон религиозным фанатизмом.

Христиане, рассеянные среди мавров, первые начали собою на этот раз список жертв.

Церкви, куда спрятались жертвы, обреченные на истребление, не спасали их. Алтари были разграблены и залиты кровью своих служителей. Паства из мавров, обращенных в католичество, собиралась вокруг священника, как в те дни когда он властвовал над нею, его заставляли вызывать каждого бывшего прихожанина по очереди, тот подходил с напускной спокойностью и наносил ему удар или оскорбление; затем жертва переходила в руки палача, изощрявшего над нею свое искусство, под восторженные крики толпы. Наконец, искалеченное, но еще живое тело передавалось или женщинам, вонзавшим с наслаждением иглы в это живое мясо, или детям, забавлявшимся стрельбою в него из лука. Если христиане спасались в башнях домов, стоявших отдельно в горах, то, пользуясь тем, что эти башни были деревянные, их поджигали, и христиане предпочитали сгореть в пламени, чем сдаться мусульманам.

В одном монастыре все монахи были брошены в кипящее масло. Один мавр, связанный дружбой с христианином, сумел доказать ему свою дружбу только тем, что пронзил его собственноручно шпагою со словами: «Получи это от меня, друг, лучше тебе быть убитым мною, чем кем-нибудь другим»… Истязания доходили до особой утонченности: жену насиловали на глазах мужа, дочь — на глазах матери, причем бесчестие не спасало от убийства.

Три тысячи христиан погибло таким образом.

Они сняли жатву, посеянную инквизицией. Эти убийства нельзя не оправдать холодным варварством монахов: ведь зверства были совершены народом, доведенным до отчаяния, до последнего предела бешенства, решившимся в один день отомстить за целый век пыток. Поэтому поведение мавров, казалось бы, не нуждается в смягчающих вину обстоятельствах.

Да, кроме того, репрессии христиан превзошли все эти насилия, и в конце концов маврам было чему у них в этом отношении научиться.

Подавление восстания было возложено на маркиза Мандехар, — генерал-губернатора Андалузии.

Это был искусный человек, и что было особенно редко в то время, человек гуманный; если бы он был хозяином положения, то восстание было бы скоро и успешно подавлено.

Но человечность этого генерала возбудила негодование инквизиторов и советников Филиппа II.

Маркиз Мандехар не допускал грабежей, насилия над пленными женщинами и избиения детей и стариков; деятельность его подверглась серьезной критике.

Было решено на основании существующих, будто бы, постановлений Толедского собора, что всякий пленный мавр, будь то мужчина или женщина, как повстанец, обращается в рабство.

Поэтому все пленные были проданы с публичных торгов.

Пленные женщины, отданные Мандехаром на поруки в свои семьи, были потребованы обратно и выданы, с честностью, особенно бросавшейся в глаза по сравнению с вероломством, неизменно сопровождавшим сношения христиан с неверными.

Мавры поклялись, что выдадут женщин, отданных на поруки, и сдержали эту клятву.

Все женщины были проданы в рабство вместе с остальною массою пленников.

Солдат-Мандехар их пощадил, а инквизиторы ввергли их в бесчестие и рабство.

Жалобы на гуманные действия Мандехары приняли такие размеры, что он решил заткнуть рот тем, кто обвинял его в излишнем милосердии.

Осадив какое-то укрепленное место, он приказал уничтожить все население этого пункта.

Старики, женщины, дети — все были избиты.

Но этого оказалось мало, и ему назначили сотрудника.

Этот новый сотрудник был маркиз Лос-Велец, человек вполне отвечающий вкусам инквизиторов.

Его жестокость вновь оживила восстание, почти ликвидированное гуманными мерами Мандехара, и кровь снова полилась.

Мавры, давно знавшие Лос-Велеца, прозвали его «Дьяволом с железной головой».

На этот раз война приняла еще более дикий характер.

Все сражения превращаются в ужасающие бойни.

«В сражении при Филиксе[32] женщин, принимавших участие в битве, было больше, чем мужчин, причем они сражались с той же бешеной храбростью; здесь погибло более шести тысяч мавров обоего пола и, кроме того, две тысячи детей. Избежавшие смерти в сражении подвергались травле в лесах и среди скал, как дикие звери; чтобы не давать себе труда их убивать, их зачастую просто сбрасывали со скал в пропасть, а иногда женщины сами бросались с крутизны вместе со своими детьми, чтобы избежать насилий, хуже смерти. Солдат Гинец Перец де Хита, описавший эту войну, рассказывает, между прочим, что под Филипсом он лично видел израненную мертвую женщину, окруженную шестью детьми, умиравшими от ран; своим телом женщина защищала своего седьмого ребенка, еще не отнятого от груди; хотя копья, пронзив тело матери, проткнули также и пеленки младенца, последний был жив и здоров и, привязанный к груди матери, продолжал сосать уже не молоко, а кровь из этой груди. Растроганный солдат унес его с собой и спас ему жизнь. Этот пример человеческого милосердия — может быть единственный среди этих войн, „ужасы коих нельзя описать никаким пером“ по словам того же Хита».

Среди этой резни повсюду видна рука католической церкви.

Повсюду убийцы тщательно доказывают, что они действуют во имя царства небесного, в согласии с велениями религии, и что сам бог сражается их руками и благословил их оружие.

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

Историк Хита в двух словах резюмировал эти страшные войны: «Мы грабили всех (todos robabamos)», скромно заявляет он. Но крестовый поход не только выгоден, он также спасителен для души и содействует отпущению грехов как прошлых, так и будущих. Для этих «воинов христовых» нет греха ни в чем, все им отпущено заранее. Перед сражениями вся армия становится, как один человек на колени в молитве; церковные праздники, процессии, молебны чередуются со сражениями. В сражении при Оганеце кровь текла рекой, испанцы не могли найти источника, чтобы напиться — все они были смешаны с кровью, и что же: победители празднуют сретение как самые набожные монахи в своем монастыре. Маркиз Лос-Велец со своими офицерами, со свечами в руках, идут во главе процессии. Священники, с мечом у пояса и со щитом за спиною, поют хвалебные гимны. Затем, по выходе из церкви, когда отношения с небом приведены в порядок, на место христианина является зверь со всею грубостью аппетитов разнузданных победой. Город Оганец предается правильному грабежу, тысяча шестьсот женщин отделяется специально для насилий, худших чем смерть, — в течение пятнадцати дней они служат для удовлетворения похоти солдат-крестоносцев. Лагерь, где только что раздавалось церковное пение, полон оргийным воем перепившихся людей и криками жертв, бьющихся в руках своих палачей. Вот, что представляет собою в Испании священная война в шестнадцатом столетии.

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

В наш план не входит подробное изложение истории мавританского восстания.

Оно закончилось полным изгнанием этого энергичного народа, который обеспечил бы благосостояние и величие Испании; изгнание его привело эту страну к нищете и упадку на много веков.

Наша цель заключается в том, чтобы показать на лишнем примере результаты системы, принятой инквизицией, и то состояние одичания и упадка, к которому инквизиция привела целый героический народ, полный мощной жизненной силы.

Приведем еще одну подробность.

Действие происходит в Гранаде в то время как неприятельские армии занимаются истреблением друг друга в горных ущельях.

Вдруг, в середине ночи, со сторожевой башни Альгамбры раздается набат, призывающий жителей к оружию. В одну минуту все на ногах и ищут неприятеля, но неприятель, если и есть где-нибудь, то только в тюрьме. Алькад, командующий войсками в городе, дает сигнал к резне своим солдатам и испанским преступникам сидящим в тюрьме, специально им вооруженным. Мавры были безоружны, не мало среди них было инвалидов и стариков, но отчаяние придавало силы даже самым слабым. Они баррикадируются в своей тюрьме и оказывают осаждающим отчаянное сопротивление: скамьи, кружки, даже камни, вырванные из стены окровавленными руками, все идет в дело защиты; эта неравная борьба продолжалась не менее семи часов, и в конце концов все арестованные погибли, дорого продав свою жизнь.

Двое из них только были пощажены, это были отец и брат Абен Хумейа, главари восстания, которые должны были служить заложниками. По рассказам Мармоля, последние оставшиеся в живых мавры, отчаявшись в спасении, соорудили костер из обломков мебели, зажгли его и бросились в пламя, решившись лучше сгореть, чем сдаться испанцам.

Мы нарочно остановились на этой страшной сцене, потому что она лучше всяких описаний сражений показывает дух ненависти, возбуждавший испанцев против этого гонимого народа. Сама Спарта никогда не обращалась со своими илотами с такою холодною жестокостью.

Протестантизм появился впервые в Испании в 1550 г.

В 1570 году от него там не осталось и следа.

Инквизиция вмешалась в это дело около 1560 года, и десяти лет ей было достаточно, чтобы вырвать с корнем из почвы Пиренейского полуострова ересь, похитившую вслед за тем из лона римской церкви более половины Европы.

Поэтому, с чисто католической точки зрения, нельзя отрицать действительность и силу святейшей инквизиции.

И в самом деле, она спасла единство веры и чистоту католической религии везде, где ей удалось распространить свою власть и где ей возможно было действовать с полною свободою, беспрепятственно применяя свои средства — меч и огонь.

Южные народы по существу вовсе не были враждебны реформации. Если одним народам севера удалось освободиться из-под гнета папской власти, то это не столько зависит от иного характера нравов и направления ума этих народов, сколько от того обстоятельства, что они удалены от центра правоверного католицизма.

Италия во второй половине шестнадцатого столетия, подобно Испании, проявила склонность принять протестантство и последовать голосу новых евангелистов.

И если движение это остановилось в Италии точно также, как в Испании, то только потому, что в обеих этих странах церковь была вооружена всею полнотою власти и, хорошо оценивая опасность быстрого развития реформации, происходившего по ту сторону Альп и Пиреней, могла беспрепятственно проливать кровь реформаторов и душить новые идеи под горами трупов.

Сколько бы ни говорили, что идею убить нельзя, — все-таки не подлежит сомнению, что если уничтожить в данный момент всех представителей известной идеи, она заглохнет, и проникновение ее в толщу человечества задержится на многие века.

Идея как будто перестанет существовать.

Она имеет еще значение, как эволюция ума в глазах философской науки, но для истории ее значение утрачивается.

Такова была судьба протестантства в Италии и в Испании.

Протестантство восстало против инквизиции, а последняя по своей системе отправила на костер всех протестантов; поэтому, в один прекрасный день, ни в Италии, ни в Испании не оказалось более ни одного протестанта.

Первые зачатки протестантизма были занесены в Испанию Карлом V.

Армии Карла V были полны лютеран, а последние неминуемо пришли в соприкосновение с испанскими солдатами.

Много дворян последовало за императором из Испании в Германию; там они услышали проповеди протестантских пасторов и присутствовали, так сказать, при зарождении самого учения.

Помимо их желания, кое-что из новых идей осталось у них в душе, и они, не отдавая себе в этом отчета, занесли эти зачатки в Испанию.

Некий Родриго де Валер из Лебриха близ Севильи начал однажды проповедовать евангелие на улицах Севильи, с яростью нападая на власть папы и на культ богородицы и святых.

Ему удалось собрать немало приверженцев, среди которых оказались даже священники; но в дело вмешалась инквизиция, и на этот раз, по какой-то совершенно необъяснимой снисходительности, ограничилась конфискацией его имущества и заточением его в монастырь, где он и умер.

Он оставил после себя учеников, среди коих самым известным был Хуан Жиль, известный больше под именем доктора Егидия.

К нему присоединился Константин Понс, бывший весьма талантливым проповедником. Вскоре вокруг них стала собираться восторженная толпа.

Оба они проявили большую осторожность в изложении своего учения и отнюдь не порывали открыто с католицизмом, так что даже сам Карл V продолжал относиться к ним крайне милостиво.

Инквизиция была более прозорлива и заключила Егидия в тюрьму, где он просидел три года и был выпущен, в виду согласия публично отречься от своего учения.

В другом конце страны три молодых испанца, студенты лувенского университета, братья Энзинас, перешли в лютеранство.

Младший из них опубликовал перевод на испанский язык нового завета и поднес его императору, который передал этот труд на рассмотрение своему духовнику.

Франциско Энзинас был арестован, но бежал и скрылся в Германии.

Тем не менее его перевод проник в Испанию.

Константин Понс, в свою очередь, возобновил в 1555 г. в Севилье деятельность Егидия, прерванною его смертью.

Мало-помалу, в большой тайне, в этом городе образовалась настоящая протестантская церковь.

Во главе ее стоял врач, по имени Лозада.

Движение захватило даже целые монастыри; так, монастырь Сан-Исидро дель Кампос принял лютеранство, а за ним последовали и другие.

Аналогичное движение началось и в Валладолиде; еще в 1554 году некий молодой человек, по имени Сан Роман, погиб сожженный заживо в ауто-да-фе за ересь.

После его смерти тайно образовалась небольшая евангелическая церковь, во главе которой стал доминиканский монах Доминго де Раксас, сын маркиза Позы; к нему присоединился знаменитый доктор Августин Казалла.

В доме матери последнего и собиралась конгрегация реформаторов.

Но невозможно было долго скрываться от надзора инквизиции.

В Валладолиде, в Севилье, повсюду она знала их всех и следила за руководителями испанской реформации.

Инквизиция еще не начинала преследований, — она подстерегала и ждала, чтобы враги католической веры, осмелев от безнаказанности, расширили бы круг обращенных и сами бы попали в западню, скрытую под кажущимся ослеплением инквизиторов.

Благодаря своему терпению, инквизиция с удовольствием отмечала, как увеличивается количество ее будущих жертв.

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

А время действительно уже наступало.

Ересь распространялась с поразительным успехом: половина Испании уже была ею задета.

Во многих провинциях (Леон, Старая Кастилия, Логроно, Наварра, Арагония, Мурсия, Гранада, Валенсия) не было почти ни одной знатной фамилии, среди которой не оказалось бы членов, тайно принявших протестантство.

Никогда еще испанский католицизм не был в такой опасности.

«Если бы инквизиция не приняла мер», восклицает Парамо[33], «протестантская религия проникла бы во все углы и закоулки полуострова, как лесной пожар».

По словам Иллескаса[34] «количество, общественное положение и государственная роль виновных были таковы, что если бы необходимые меры были бы задержаны всего на какие-нибудь два, три месяца, то вся Испания была бы в огне».

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

Таким образом можно с уверенностью сказать, что ни Испания, ни Италия не были ни по темпераменту, ни по расовым свойствам склонны к тому всепоглощающему бездушному католицизму, который привел эти два великие, талантливые народа к умственному оскудению, моральному застою и глубокому упадку, характеризующим их в настоящее время.

Инквизиция была начеку.

Она открыла свои тюрьмы, зажгла свои костры — и все было сказано.

Возрождающаяся человеческая мысль была вновь задавлена и, погрузившись во мрак варварства, умолкла в неподвижности.

II

Главная забота Сант-Оффицио заключалась в том, чтобы воспрепятствовать ввозу в Испанию проклятых листков, распространявших яд ереси по всему полуострову.

По счастливой случайности агенты инквизиции напали на следы этого дела, и в их руки попал один из главных виновных.

Это был бедный крестьянин из окрестностей Севильи, прозванный Джулианило (Юлиан маленький) за свой чрезвычайно малый рост.

Он был корректором типографии в Германии.

Снедаемый страстью к прозелитизму, он, наконец не выдержал и решил вернуться в Испанию, но не один.

В двух бочках с двойным дном, наполненных французским вином, он поместил библии и другие лютеранские богословские книги на испанском языке. Ему удалось обмануть таможню Сант-Оффицио и проникнуть со своим багажом в Севилью.

Это было в 1557 году.

Выданный каким-то кузнецом, которому он дал новый завет, он был схвачен агентами Сант-Оффицио.

Может быть, ему и удалось бы спасти свою жизнь, если бы он выдал своих сообщников и единоверцев, но он был непоколебим.

Тогда между узником и его судьями началась борьба, не имеющая себе равных в анналах инквизиции. В течение трех лет к нему тщетно применялись самые утонченные пытки. Обвиняемому едва давалось время передохнуть между двумя истязаниями. Но, почти не выходя из зала пыток, этот мученик, казалось, в самых страданиях черпал душевную силу. Палачи изощряли над ним свое адское искусство, но Юлиан, перенося муки с полным спокойствием, еще смеялся над бессильною яростью своих истязателей. Когда его после пытки, обессиленного и окровавленного, несли обратно, то, следуя мимо других камер, он с торжеством пел народную песню:

«Vencidos van los frayles, vencides. Corridos van los lobos, corridos» («Побеждена монахов клика злая! Изгнанью предана вся волчья стая!»)

«Высокое мужество, не спасшее, увы, ни одной жертвы».

«Совершенно искалеченный пытками, он шел на казнь с завязанным ртом, ободряя еще своих братьев жестами и взглядом за неимением голоса. Подойдя к костру, он встал на колени, чтобы поцеловать место своего торжества, — место где ему суждено было соединиться с господом»[35].

«Когда его привязали к столбу, то сняли повязку со рта, чтобы дать ему возможность отречься от своей веры, но он воспользовался этим именно для того, чтобы громко исповедовать свою религию. Вскоре костер запылал, но твердость мученика не оставила его ни на минуту, так что стражники пришли в ярость, видя, как какой-то карлик бросает вызов инквизиции и закололи его копьями, избавив его тем самым от последнего мучения».

Инквизиторы оказались бессильными вырвать какое бы то ни было разоблачение от Юлиана, — однако они были уверены, что у него есть сообщники, но не знали на кого обрушить свое мщение.

Тем временем папа Павел IV и король Филипп II разжигали остывшее было рвение инквизиторов.

Папская грамота от 1558 года предписывала преследовать еретиков, «кто бы они не были, герцоги, князья, короли или императоры».

Королевским эдиктом от того же года приговаривались к сожжению на костре все, кто будет продавать, покупать или читать запрещенные книги.

Даже сам Карл V, уже ушедший в монастырь, накануне смерти нашел в себе силы прервать молчание с тем, чтобы рекомендовать бдительность и требовать применения самых крутых мер.

Он угрожал встать из своей добровольной преждевременной могилы, чтобы лично принять участие в борьбе со злом.

Инквизиция, наконец, исполнила чаяния верных сынов католической церкви и показала себя достойной своего высокого назначения.

Наступил час действовать. Если рвение инквизиции на минуту и остыло, то вскоре все недочеты были исправлены. До последней минуты ничто не выдавало безмолвной тайной деятельности трибунала; уже давно не было арестов, и протестанты вновь легкомысленно сочли себя в безопасности. Тем временем стражники были расставлены потихоньку по всем дорогам, чтобы задерживать беглецов; похвальное единство замечалось вообще во всех мероприятиях. Наконец, в один и тот же день, в Севилье, в Валладолиде и вообще везде, где проникла ересь, все заподозренные в лютеранстве были захвачены, как рыбы в сеть. В одной Севилье восемьсот человек было арестовано в один день. Помещений в тюрьмах не хватило, арестованных пришлось помещать в монастырях и даже в частных домах. Удар был нанесен в такой тайне, но вместе с тем с такой силой и быстротой, что протестанты были совершенно подавлены. Многие оставшиеся на свободе побежали сами предаться в руки трибунала, в надежде заслужить себе этим снисхождение. После этого удара все вновь погрузилось в молчание. Мрачный ужас висел над всей Испанией, пока длилось следствие в темной глубине тюрем.

Протестантизм в Испании кончился, и дело перешло в руки палача.

Палач будет говорить один и будет говорить так долго, что после него уже никто не скажет ни слова.

В Валладолиде инквизиторы первые закончили свое дело и отпраздновали свое ауто-да-фе в воскресенье 12 мая 1559 г.

На этот раз было только тридцать осужденных, из них четырнадцать — к смертной казни.

Это было, так сказать, прелюдией; так артист берет несколько аккордов и пробует инструмент, прежде чем начать симфонию.

Инквизиция тоже пробовала, она пробовала узнать, что скажет Испания, — но Испания дала в ответ только палачей и мучеников.

Время сопротивления уже прошло.

Невежество, фанатизм и тирания короля и религии уничтожили в этом народе все… даже жалость… даже чувство самосохранения.

Четырнадцать осужденных на сожжение были почти все родственники между собою; исключая двух, трех слуг, все они принадлежали к высшему классу общества. Семья Казалла одна почти заполнила собою весь ауто-да-фе. Прежде всего, старший брат Агостин Казалла, бывший капеллан императора. Пытка в конце концов сломила его мужество: не отрекаясь от своей веры, он заявил, что не проповедовал ее другим; он надеялся этим полуотступничеством спасти свою жизнь, но выиграл только то, что прежде сожжения был задушен. Прежде чем взойти на костер, он имел слабость убеждать других признаться в своих ошибках. Среди осужденных был его брат Франциско, тоже священник; непоколебимая стойкость этого брата заставила судей отправить его на костер с завязанным ртом. Когда он услышал, что брат призывает отступить от веры, которой он сам его научил, Франциско выразил свой протест движением закованных рук, и взгляд отступника опустился под взглядом мученика.

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

Только один осужденный был сожжен живым вместе с Франциско, — это был адвокат Херецуэло. Слыша, как его хозяин Агостин переходит на сторону монахов, усиленно убеждавших его отказаться от своей веры, он только окинул его взглядом, полным презрения; но вдруг он узнал в группе примиренных с церковью, купивших свою жизнь ценой отступничества, свою любимую жену, Леонор де Сиснерос; он ничего не мог ей сказать, но в его взоре сверкнул упрек, полный любви; затем он твердыми шагами пошел на смерть, как человек потерявший все на земле.

«Я был около него до последнего издыхания», рассказывает папист Иллескас, «и мог видеть малейший его жест. Рот у него был завязан, и он не мог говорить, но вся его фигура дышала решимостью самого упорного грешника, и мне не удалось подметить в нем ни малейшего признака страха или даже страдания; его лицо выражало такую сосредоточенную серьезность, какой я никогда не видел на земле. Я содрогался при виде этого лица, думая, что через минуту он будет в аду вместе со своим учителем Лютером. Наконец, спокойный и радостный взгляд, устремленный на судей, вывел из себя одного из стражников, и тот поразил его копьем, сократив, таким образом, его мучения.

Мужество Леонор оставило ее во время пыток. Не зная об участи своего мужа, сомневаясь, может быть, в его твердости, она уступила… Но взгляд Херецуэло пронзил ее сердце, как взгляд Христа пронзил душу отрекшегося от него апостола. С этого дня этот взгляд не покидал ее.

Жизнь, купленная ценой подлости, сделалась ей в тягость. Она отказалась подчиняться наложенной на нее епитимьи и была снова заключена в тюрьму, где провела восемь лет. Никакая сила не могла заставить ее отказаться от веры, — воспоминание о первом падении не позволяло ей совершить второе».

Наконец, в 1568 году, она погибла на костре: «Ничто», рассказывает опять Иллескас, «не могло смягчить этого строптивого сердца»[36].

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

На том же самом костре были сожжены кости матери братьев Казалла, виновной в том, что при жизни давала в своем доме убежище для собрания лютеран. Ее память была предана позору, имения ее конфискованы, а самый дом срыт.

В память этого ауто-да-фе была воздвигнута колона разрушенная… никем иным, как французами в 1809 году.

8-го октября того же года состоялось в Валладолиде второе ауто-да-фе.

Сам Филипп II присутствовал на нем со всем своим двором.

Среди сожженных жертв был некто Карлос де Сесо, итальянский дворянин, со своим слугой Санхец.

Когда от огня истлели веревки, связывавшие последнего, он бросился вон из костра.

— Откажись от веры и ты будешь помилован, — говорят ему священники.

Но в это время он увидел своего господина, спокойно и решительно стоявшего среди пламени…

— Нет, я хочу умереть так же, как этот достойный служитель господа, — вскричал он.

И его опять бросили в огонь.

В тот же день погиб Доминго де Раксас, пастор реформаторской церкви в Валладолиде, о котором упоминалось выше.

Проходя перед королевской ложей, он сказал Филиппу II: — Я умираю за правую евангелическую веру, проповеданную Лютером, а вы, государь, неужели вы можете хладнокровно смотреть на страдания ваших ни в чем неповинных подданных?

— Да, — отвечал король, — если бы мой собственный сын был таким же проклятым еретиком как ты, то я сам принес бы дров для его костра.

И Филипп II был в состоянии это сделать!

«Все люди братья» — сказал Христос. Да, верные сыновья господа, но между ними и еретиками нет даже родственных уз.

Впрочем, из самых слов пастора Раксас видно, что идея протеста и борьбы еще не зародилась в уме этих людей.

В XIX столетии человек, освобожденный великой революцией, сослался бы на свое право, а не на невинность.

На том же костре было сожжено пять монахинь, но их озаботились сначала задушить, чтобы заставить народ подумать, что они отказались от своей веры, тогда как на самом деле ничего подобного не было.

Севилья в свою очередь устроила ауто-да-фе, превзошедшее Валладолиду количеством жертв и важностью их общественного положения.

Первое ауто-да-фе было отпраздновано 25 сентября 1559 года.

Присутствовало 101 осужденных, из них 21 погибло на костре.

Доктору Зафиа одному удалось бежать, но было сожжено его изображение.

Среди сожженных известен Ариас, названный «белым доктором», введший реформаторство в монастыре Сан-Исидро.

Он шел к костру, качаясь и тяжело опираясь на палку.

С ним вместе погибло три монаха из того же монастыря.

Один из них, брат Хуан де Леон, был арестован в Зеландии вместе с другим монахом.

После пытки их в оковах отправили в Испанию; при этом, их головы были покрыты шлемом с повязкой внутри так, что они не могли говорить.

Лозада, пастор севильской церкви и Хуан отказались отречься от своей веры, так же как Хуан Гонзалес, по происхождению мусульманин, стойко вынесший все пытки.

Когда его мучения уже кончались в пламени, его ожидало еще одно, может быть, самое страшное испытание.

Он увидел среди приговоренных к смерти двух своих сестер.

В этот день тринадцать женщин проявили героическое мужество, между ними нельзя не упомянуть Марию де Бохорк, которой было всего двадцать лет.

Перед судьями она открыто исповедывала свою веру. Инквизиторы, исчерпав все увещевания, прибегли к пыткам, но у нее удалось вырвать только признание, что она говорила о новой вере своей сестре Хуане, которая ее не оспаривала.

Мария де Бохорк была не простая обвиняемая. Ее высокое положение, молодость и выдающиеся таланты обратили на нее взоры всего общества и потому для Сант-Оффицио побороть ее упорство было вопросом чести. Ей не дали покоя даже в ночь перед казнью, священники осаждали ее до последнего издыхания, но Мария вынесла все домогательства с редким терпением.

Она шла на казнь спокойно и твердо и пела псалмы.

Тогда ей завязали рот.

Когда ее привязали к столбу, то решили испытать, не отречется ли она, и предложили прочесть символ веры.

Она согласилась, но начала читать лютеранский символ веры, тогда ее задушили и бросили в огонь еще теплое тело.

Второе ауто-да-фе состоялось в Севилье 22 декабря 1560 года.

Здесь сожгли изображения трех обвиняемых: умершего Егидия и бежавших Константина Понса и Жана Перец.

Пять женщин, принадлежавших к одной семье, взошли вместе на общий костер. Одна из них, Мария Гомец, выдала протестантов в Севилье. Потом она раскаялась в своем предательстве, и вера, которой она изменила, стала ей еще дороже. Лично она была вне подозрений, но одна из ее племянниц была арестована. Никакие пытки не могли вырвать у этой девушки доноса на свою семью; тогда судьи прибегли к дьявольской подлости. «Молодая узница», рассказывает нам Монтанус, «отличалась овечьей простотой (ovina simplicitate). Один из инквизиторов стал посещать ее в тюрьме и проявлять к ней все больший и больший интерес. Окончательно завладев этим беззащитным сердцем, он стал убеждать ее, что лучшим способом спасти семью было бы открыть ему все, как отцу и другу. Невинная девушка попала в эту ловушку и сделала признание, которое не могли вырвать у нее пытками. Вся семья была брошена в тюрьму, пытки не поколебали их твердости, и всех приговорили к сожжению на костре. Перед костром, где они встретились в последний раз, молодая девушка бросилась в ноги родным, умоляя о прощении, и все обнялись с безмятежною радостью мучеников, готовых встретиться в лучшем мире. Толпа, собравшаяся глазеть на это отвратительное зрелище, безмолвствовала; потому ли, что фанатизм заглушил в ней всякое человеческое чувство или из страха перед инквизицией — неизвестно».

Донья Хуана де Бохорк, баронесса де Хигуера, была на шестом месяце беременности, когда ее арестовали по указанию сестры[37]. Она разрешилась в тюрьме, и от нее немедленно отняли ребенка, которого ей уже не пришлось увидеть. Едва она оправилась от родов, как ее подвергли пытке, но в этом хрупком теле жила сильная душа, она все перенесла и ни в чем не призналась. Взбешенные ее упорством палачи так сильно стянули веревку, что она прошла через мясо до костей, кровеносные сосуды в груди лопнули и кровь фонтаном хлынула из горла.

Она умерла через несколько дней, и Сант-Оффицио признало ее… невинной.

Перечисленными ауто-да-фе дело не кончилось.

Толедо устроило свое ауто-да-фе, чтобы отпраздновать бракосочетание Филиппа II с Елизаветой Французской, — это был подарок молодой супруге короля, с пожеланием счастливого царствования.

В общем, с 1560 по 1570 год, было устроено минимум по одному ауто-да-фе ежегодно в каждой из двенадцати провинций Испании, находившихся в ведении инквизиции, т. е., всего не менее ста двадцати ауто-да-фе исключительно для протестантов. Таким образом Испания избавилась от тлетворной ереси Лютера.

Десяти лет было достаточно инквизиции, чтобы совершить этот подвиг Геркулеса.

Ясно, что аппарат был отличный, такой отличный, что нам представляются вполне понятными сожаления о нем, высказанные Жозефом де Мэстром, Луи Велльо и другими подобными им католиками, последовательными в своей вере.

В двух предшествующих главах мы несколько нарушили хронологическую последовательность событий, чтобы собрать воедино факты, рассеянные на пространстве многих лет и придать более ясности нашему изложению, путем группировки в одном месте всего, что относится к борьбе инквизиции с маврами и с испанскими протестантами.

Действительно, это были две величайшие битвы и две величайшие победы Сант-Оффицио. Но это были также две смертоносные раны, нанесенные Испании, раны, через которые вытекла половина населения страны, вся ее промышленность и торговля и почти вся интеллектуальная и моральная сила нации.

Испания была поражена как гигантское дерево, у которого отрезали питающие корни и зеленые ветви, — она осталась стоять, как голый ствол, неподвижная, мертвая, и над ней пронеслись века, но на этом стволе не появилось новых сочных побегов, обещающих в будущем одеться цветами и принести плоды.

Деза, как мы сказали, был преемником Торквемады; благодаря его усилиям инквизиция была вновь учреждена, сначала в Сицилии, а потом в Гранадском королевстве.

Не довольствуясь тем, что этою мерою он добился изгнания в трехмесячный срок всех мавров, отказавшихся принять крещение, — более восьмидесяти тысяч мавров покинуло таким образом родину, — он обратил свои гонения против иностранных евреев, приехавших в Испанию после изгнания испанских евреев.

Он добился применения к ним декрета 1493 года.

Таким образом, Испания еще раз оказалась лишенной драгоценной помощи, которую разносторонняя деятельность этого проклятого племени приносила ее торговле. Еще раз Испания отбросила от своей груди, обреченной на бесплодие, часть своих сынов, суливших обогащение, равно как она отбросила всех тех, кто приносил ей извне залог благосостояния и возможность следовать за общим движением европейской цивилизации.

Ф. Гойя. Ауто-да-фе. Офорт 1808 г.

Деза добился также от короля подчинения юрисдикции инквизиции ростовщичества в Арагонии, несмотря на то, что король клятвенно обещал соблюдать основные законы этого королевства.

Ведь библия поместила ростовщичество среди семи смертных грехов!

Грех содомии также был подчинен ведению Сант-Оффицио.

Много священников и монахов было арестовано по этому поводу и даже приговорено к сожжению на костре за это преступление, но папа сжалился и приказал передать их светскому суду.

Тем не менее инквизиция продолжала преследовать за это светских людей всех классов общества.

Сам вице-канцлер Арагонии добился оправдания только благодаря широким связям при дворе.

Под начальством Дезы работал кордовский инквизитор Луцеро.

Он принял за правило признавать всех обвиняемых виновными в умолчании и добиваться их осуждения за ложное раскаяние.

Дело зашло так далеко, и жестокость этого фанатика настолько превысила всякую меру, что новый король Испании, Филипп I, отставил от должности и Дезу, и Луцеро и всех остальных судей королевского трибунала.

Затем он потребовал себе все начатые производством дела и передал их верховному совету.

К несчастью, Филипп I умер черев три месяца, 25 сентября 1506 года, и Дева, узнав об его смерти, тотчас же вернулся к исполнению обязанностей великого инквизитора.

Но наконец терпение Кордовы истощилось, и там вспыхнуло восстание. Народ разбил тюрьмы и освободил заключенных. Луцеро удалось спасти свою жизнь только бегством, и даже сам Деза в испуге вернулся в свою епархию, где и умер.

На счет ему еще надо поставить преследования, возбужденные им против архиепископа гранадского Фердинанда де Тавалера и против Антона де Лебриха, которым, однако, удалось спастись от его кровожадного бешенства.

Деза сжег на костре две тысячи пятьсот девяносто два человека.

Кроме того сожжено восемьсот двадцать девять изображений обвиняемых, ускользнувших из-под власти инквизиции.

Заключено в тюрьмы или сослано на каторгу с конфискацией имущества тридцать две тысячи сто пятьдесят два человека.

Это был достойный ученик Торквемады. Под защитой его власти агенты инквизиции мирно предавались всевозможным развлечениям: грабили, убивали, насиловали девушек и женщин, попадавших им в руки, — об этом свидетельствуют в один голос все историки той эпохи.

Ян Люкен. Офорт из серии «Испанские ауто-да-фе». 1700 г.

Преемником Дезы был человек умный и способный, являвшийся убежденным сторонником реформы Сант-Оффицио, злоупотребления которого он сам неоднократно обличал. Это был дон Франциск Ксименес де Циснерос.

Но как только он сделался великим инквизитором, внезапно все его идеи изменились, и он стал всеми силами бороться против всех новшеств и поддерживать в неприкосновенности все самые отвратительные обычаи инквизиции.

Однако, негодование против инквизиторского трибунала по всей Испании дошло до такого обострения, что сначала ему пришлось сделать кое-какие уступки.

По его приказанию был произведен пересмотр процессов всех дел, начатых в Кордове при Луцеро.

Дела были оставлены без последствий, и все заключенные получили свободу.

Им вернули конфискованное имущество и даже вновь отстроили за счет казны их старые дома.

Циснерос даже содействовал изданию закона, по которому приговаривался к смерти всякий агент Сант-Оффицио, изобличенный в насилии над женщинами, заключенными в тюрьме, как это постоянно случалось, ибо для этих несчастных лишение чести зачастую предшествовало пытке.

Впрочем, этот закон, предназначенный успокоить общественное мнение, никогда не был применен.

Тем не менее вся Испания вздохнула и подумала, что наступила освобождение. Увы, это было только перемирие.

Дважды Циснерос своими настойчивыми просьбами, а иногда и денежными подарками добивался от короля отмены реформ, введенных по настоянию арагонских кортесов, требовавших публичного делопроизводства Сант-Оффицио и жаловавшихся на податные льготы, предоставленные многочисленным агентам и сотрудникам инквизиции, приведшие к значительному усилению налогового бремени, так как население принуждено было раскладывать между собою часть налогов, не поступавшую от лиц, пользовавшихся льготами.

Кортесы предложили на утверждение короля двадцать пять статей, имевших целью ограничить власть инквизиторов и сделать судоговорение Сант-Оффицио более совместным с общепринятым понятием о справедливости.

Король утвердил эти статьи, поклялся, что они будут соблюдаться, и тотчас же испросил у папы грамоту, разрешавшую его от клятвы.

Когда в ответ на это клятвопреступление возникло восстание, он попросил у папы отмены разрешительной грамоты, дав таким образом своим народам блестящий пример лжи, лицемерия и трусости.

Новые христиане, с своей стороны, предлагали королю крупные суммы денег за то, чтобы он согласился на гласность процессов инквизиции.

Фердинанд хотел уже согласиться, но Циснерос поспешил во дворец и предложил королю сумму еще крупнее, которую король и прикарманил.

Вопрос был решен.

Как вам нравится монархия, продающая без всякого стеснения с публичного торга жизнь, состояние и честь своих граждан?

За одиннадцать лет правления Циснероса Сант-Оффицио отправило на костер:

Три тысячи пятьсот шестьдесят четыре человека обоего пола, кроме того было сожжено тысяча двести тридцать два изображения отсутствующих.

Сорок восемь тысяч пятьдесят девять несчастных были заключены в тюрьму или были отправлены на каторгу с конфискацией имущества.

Циснерос, отпраздновав гораздо больше ауто-да-фе, чем его предшественник Деза, умер 8 ноября 1517 года.

В это время царствовал Карл V.

III

Карл V, надо отдать ему справедливость, вступил на престол с намерением, внушенным ему воспитателем Вильгельмом де Круа и канцлером Сельвагио, уничтожить инквизицию или по крайней мере реорганизовать ее согласно с требованиями естественного права.

Поэтому он с благосклонностью принял петиции, адресованные ему единогласно кортесами Кастилии, Арагонии и Каталонии в 1518 году.

Следует, между прочим, отметить, что кортесы пользовались каждым удобным случаем, чтобы требовать или уничтожения или реформы Сант-Оффицио.

К несчастью, Сельвагио, на которого возложено было составление нового кодекса инквизиции, умер, а четвертый великий инквизитор, Адриан, сделавшийся впоследствии папой, сумел настолько повлиять на психику короля, что мало-помалу сделал из него страстного покровителя инквизиции.

Тогда начался целый ряд самых низменных интриг перед римской курией, волновавших всю Испанию в течение двух лет.

Лев X, бывший тогда в ссоре с инквизицией за допущение восстаний и народных волнений, был склонен поддержать арагонцев, взбунтовавшихся против власти Карла V, которому они не могли простить несдержанного слова.

Он опубликовал грамоты, коими все инквизиторы отставлялись от должностей, а на епископов и состоящие при них советы возлагалось избрание новых кандидатов.

Ясно, что здесь дело было в лицах, а не в принципе, и Испания не могла рассчитывать на серьезное облегчение.

В намерения папы не входило прекращение преследований, обусловленных нетерпимостью католицизма, он не мог допустить свободу совести и мысли; тут вопрос заключался лишь в том, чтобы изменить в некоторых деталях методы морального угнетения.

Инквизиторы отказались повиноваться папе, а Карл V послал в Рим специального посла с поручением добиться отмены папских грамот.

Папа приостановил приведение в исполнение своих решений, но не отменил их, и в конце концов три грамоты, вводившие реформы инквизиции, не были взяты назад.

Народ, однако, не почувствовал от этого никакого облегчения.

Булла о реформе не была приведена в исполнение, и инквизиция продолжала свое дело.

В то время как изложенные события происходили в Арагонии, Кастилия восстала против инквизиции; во главе восстания встал епископ Замара и несколько священников.

Восстание было подавлено, епископ казнен, и дело пошло обычным порядком.

Ф. Гойя. Ауто-да-фе. Офорт 1808 г.

Правление великого инквизитора Адриана длилось всего пять лет, в течение которых число жертв не только не уменьшилось, но значительно возросло.

За эти пять лет было осуждено двадцать четыре тысячи двадцать пять человек, из коих тысяча шестьсот были сожжены на костре лично, а пятьсот шестьдесят — в изображении.

Адриан, выделявшийся своим рвением перед кардиналом, был избран папой по смерти Льва X и вступил на престол 9 января 1522 года.

Он назначил великого инквизитора только через два года, но за это время трибунал не переставал действовать.

За этот период триста двадцать четыре человека, т. е. почти по два за день, были сожжены на костре и четыре тысячи четыреста восемьдесят один подверглись заключению и конфискации имущества.

Таковы результаты первых лет царствования Карла V, а между тем, когда он взошел на престол, надеялись, что он упразднит инквизицию.

IV

Пятый великий инквизитор, Альфонс Манрик, подобно Циснеросу поддерживавший ранее идею реформы Сант-Оффицио, тем не менее последовал примеру своих предшественников. Получив инквизиторскую власть, он всеми силами стал стремиться сохранить в неприкосновенности все привилегии инквизиции и с особою энергией поддерживал систему тайных доносов, вызывавших протесты всей Испании.

Тем не менее это был человек добродетельный, милостивый с церковной точки зрения и сравнительно гуманный.

Он даже проявил благосклонность к маврам, запретил инквизиторам преследовать их по ничтожным причинам и приказал закончить в наиболее благоприятном смысле все возбужденные против них дела.

Но что могла сделать эта случайная благосклонность и временная гуманность против общего принципа нетерпимости и въевшейся в католицизм привычки к преследованиям, одобряемым и поощряемым папским престолом?

Вразрез добрым начинаниям Манрика, в Валенсии и Кастилии вспыхнула гражданская война, в которой мавры приняли деятельное участие, возмутившее короля.

Последний попросил у папы освобождения от клятвенного обещания, которое он дал перед кортесами Сарагоссы не преследовать религию мавров Кастилии, Арагонии и Валенсии.

Немедленно, в 1525 году, последовало королевское распоряжение маврам этих провинций креститься или покинуть Испанию.

Это распоряжение вызвало страшное восстание, которое Карлу V не удалось подавить окончательно.

Он принужден был исполнить часть требований восставших. Эти требования заключались в следующем: мавры не должны подлежать суду инквизиции, исключая случаев явного отступничества, они сохраняют право пользоваться своим языком, своим костюмом и своим оружием и платят те же налоги, что и христиане.

На этих условиях почти все мавры крестились, но так как их обращение было неискренно, то инквизиция преследовала их за обращение в ересь и продолжала посылать их на костер.

Мы не будем более останавливаться на этом предмете, т. к. в главе X даны все важнейшие эпизоды этой борьбы, долженствовавшей, после многих перипетий и потоков пролитой крови, привести этот народ к полнейшему разгрому в день, когда Филипп II отнял от него последние уступки.

Манрику пришлось также обратить внимание и на лютеран, но мы ничего не прибавим к тому, что уже было сказано по этому поводу в предыдущей главе.

Тем не менее следует отметить арест бенедиктинского монаха Вируеса, заподозренного в лютеранстве. Это был проповедник самого Карла V; последний, возмущенный наглостью инквизиции, изгнал Манрика, но не посмел освободить Вируеса, просидевшего четыре года в тюрьме Сант-Оффицио.

Манрик умер в изгнании в Севилье, 28 сентября 1538 г., пробыв пятнадцать лет в должности великого инквизитора.

Хотя он все время боролся против реформы инквизиции, тем не менее число жертв в его правление значительно сократилось.

Действительно, в течение этих пятнадцати лет, инквизицией было сожжено на костре живыми только две тысячи двести пятьдесят человек и тысяча сто двадцать пять изображений отсутствующих.

Одиннадцать тысяч двести пятьдесят человек обоего пола подверглись различным другим наказаниям, как-то: пожизненное заключение, ссылка на каторгу, изгнание, кнут, не считая конфискации имущества.

У Манрика было несколько внебрачных детей, из коих один впоследствии был великим инквизитором.

V

Его преемник, дон Хуан Падро де Табера, архиепископ толедский, назначенный папой Павлом III в конце 1538 года по указанию Карла V, продолжал в точности все традиции Сант-Оффицио.

Между его назначением и смертью Манрика прошел год, в течение которого верховный совет непосредственно заведывал делами инквизиции.

В течение этого интервала, Карл V, несмотря на возраставшую с его стороны благосклонность к этому учреждению, столь полезному для королевского деспотизма, тем не менее издал указ, запрещавший инквизиторам в Америке отдавать под суд индейцев.

Нужно было, чтобы эксцессы религиозного фанатизма против этого беззащитного народа превзошли всякие границы, чтобы король Испании решился принять подобную меру.

Впрочем, жестокость инквизиторов в самой Европе, даже в самой Испании приняла такие размеры, что верховный совет решил наконец рекомендовать в этом отношении некоторую сдержанность агентам Сант-Оффицио и обратился к провинциальным трибуналам с инструкцией следующего содержания:

«Если обвиняемый, приговоренный к выдаче гражданской власти, как нераскаянный грешник, вернется к вере, причем не будет сомнения в искренности его раскаяния, то он не подлежит выдачи для смертной казни, а инквизиторы должны допустить его возвращение в лоно церкви, наложив искупительную епитимью».

Эта мера, само собою разумеется, не распространялась на обратившихся вновь к ереси.

Эти последние ни в коем случае не могли избежать смерти.

Их обращение к вере избавляло их только от последних мучений костра, — они подвергались удушению, а затем их бросали в огонь.

Папство было в восторге от рвения, проявляемого инквизицией для поддержания правой веры; оно вполне оценило блестящие результаты, которых достигло это святое учреждение, столь счастливо избавившее Испанию от многих миллионов неверных сынов и спасшее ее от протестантской заразы. Поэтому папа, буллою от 1 апреля 1545 года, учредил в Риме конгрегацию Сант-Оффицио.

Эта конгрегация существует и поныне.

Многие кардиналы и несколько доминиканцев получили тотчас же звание генеральных инквизиторов веры.

Это назначение обеспокоило испанскую инквизицию, возымевшую опасения за свою независимость от этих новых соперников. По этому поводу возникло немало конфликтов между испанскими инквизиторами и римской курией.

Испанские инквизиторы нередко оказывали неповиновение папским апостолическим буллам и в видах удовлетворения своих претензий опирались на королевскую власть, зная, что инквизиция оказывала этой власти так много услуг, что последняя всегда должна принять ее сторону.

Да, впрочем, инквизиторы взамен порабощения народа, умели при случае потребовать от королевской власти в Испании полного подчинения во всем, что касалось самых чудовищных претензий Сант-Оффицио.

Инквизиторы угашали человеческую мысль, моральным деспотизмом прокладывали путь политическому деспотизму и передавали абсолютизму порабощенные души подданных, они истребляли нацию и влекли ее, окровавленную и искалеченную, к подножию трона, с печатью рабства, как стадо скота на бойню, но все это они делали с условием, что никто, даже сам король, не посягнет на их авторитет и не будет ставить преград их деятельности.

В 1535 году Карл V лишил Сант-Оффицио королевской юрисдикции, т. е. привилегии судить светских чиновников, агентов и слуг инквизиции за преступления, не имеющие отношения к вере.

Ввиду этого указа, вице-король Каталонии счел себя вправе возбудить дело против тюремщика, агента и слуги одного высокопоставленного инквизитора, нарушивших какое-то постановление о ношении оружия.

Инквизиторы запротестовали против этой смелости, заговорили о покушении на тяжкое оскорбление трибунала веры и добились того, что Карл V, несмотря на точный смысл своего собственного указа, отступился от своего вице-короля.

Последний должен был подчиниться, просить отпущения «ad cautelam» и предстать перед торжественным ауто-да-фе, где он получил отпущение великого греха оскорбления инквизиции.

Подобный же факт имел место в Сицилии.

Местный вице-король, отдавший под королевский суд двух агентов инквизиции, должен был также подвергнуться публичному покаянию и просить отпущения своего греха.

Вице-королю стоило сказать лишь одно слово и вся Сицилия поднялась бы против ненавистного трибунала; тем не менее он подчинился.

Это доказывает, до какой степени длящаяся система террора и шпионства искалечила совесть, кастрировала разум и ослабила характер людей, подавляя в них даже чувство собственного достоинства и объявляя ересью осуществление самых неотъемлемых прав личности.

Если таково было состояние высших сановников того времени, гордившихся своей властью, происхождением и богатством и потому, казалось бы, обязанных первыми восстать, против подобных позорных унижений, то можно себе представить до какого низменного суеверия, до какой умственной и моральной прострации упал невежественный народ, терроризированный ужасами адских мучений на том свете и ужасами инквизиции на этом.

История Хуана Перес де Сааведра блестяще подтвердит нам все это.

Этому безработному монаху, известному под именем «ложного нунция Португалии», оказалось достаточным немного смелости двух-трех поддельных документов, чтобы поработить целое королевство.

«Хуан Перес де Сааведра[38], обладая совершенно особенным талантом, долгое время практиковался в подделке папских апостолических булл, королевских указов, векселей и т. п. В конце концов, он стал подделывать эти документы с таким совершенством, что осмелился ими пользоваться, причем никто не заподозрил подлога. Таким образом ему удалось выдать себя за командора военного ордена святого Иакова и получать в течение полутора лет связанное с этим званием содержание в три тысячи дукатов; в короткое время, пользуясь подложными королевскими ордерами, он составил себе крупное состояние в триста шестьдесят тысяч дукатов, и никогда никто не узнал бы тайны происхождения этого богатства, если бы ему в голову не пришла идея выдать себя за кардинала и вступить в исправление обязанностей папского легата.

Сааведра находился в Португалии в королевстве Альгарв вскоре после учреждения ордена иезуитов. Через некоторое время туда прибыл священник этого ордена, снабженный папской грамотой, уполномочивавшей его основать коллегию ордена иезуитов в Португалии. Сааведра слышал его проповедь, которая ему так понравилась, что он пригласил его к обеду и задержал у себя на несколько дней.

Иезуит познакомился в эти дни с талантом Сааведры и выразил ему желание иметь точную копию своей грамоты, вполне тождественную с подлинником, с прибавлением похвального слова ордену Иисуса. Он исполнил желание священника с таким искусством, что тот признал копию абсолютно идентичной с оригиналом. Чтобы увеличить пользу от учреждения в Португалии коллегии новых апостолических проповедников иезуитского ордена, по мнению Сааведры и его нового приятеля, необходимо было бы учредить в Португалии трибунал инквизиции по плану испанской Сант-Оффицио. Приняв такое решение, Сааведра отправился в Табиллу, — город той же провинции, где с помощью иезуита им была изготовлена папская булла соответствующего содержания и подложные письма Карла V и его сына Филиппа к португальскому королю Иоанну III.

Предполагалось, что новая булла послана Сааведре, как специальному легату, для утверждения инквизиции в Португалии, если король даст на это свое согласие.

Затем Сааведра переехал границу и явился в Айямонте, в королевстве Севилье.

Провинциал францисканского ордена в Андалузии только что возвратился туда из Рима. У Сааведры явилась мысль сделать опыт с этим провинциалом, чтобы удостовериться, что булла сойдет за подлинную; он ему ее показал. Францисканец, посмотрев на пергамент, ни на минуту не усомнился в подлинности папской буллы и долго распространялся о преимуществах, которые эта булла даст Португалии.

Сааведра поехал в Севилью, нанял себе на службу двух доверенных лиц, из коих один должен был служить ему секретарем, а другой домоправителем, купил носилки, серебряную посуду и решил надеть костюм римского кардинала. Потом он послал своих доверенных лиц в Кордову и Гранаду для найма слуг и поручил им собраться, захватив его вещи, в Бадахозе, где они должны были выдать себя за слуг кардинала, следующего из Рима и долженствующего проехать через названный город по пути в Португалию для учреждения там инквизиции; они должны были также сообщить, что кардинал скоро прибудет, так как путешествует в почтовой карете.

В назначенное время Сааведра действительно появился в Бадахозе, где и секретарь, и домоправитель, и слуги подошли под его благословение и целовали ему руку, как кардинал-легату. Он покинул Бадахозу и приехал в Севилью, где был принят во дворце кардинала-архиепископа Лоаиза, находившегося в то время в Мадриде, в качестве главного апостолического комиссара святого крестового похода. От всех Сааведра получал выражения глубочайшего уважения и преданности.

Сааведра остался в Севилье восемнадцать дней и воспользовался этим временем, чтобы получить по фальшивым ордерам сумму в тысячу сто тридцать дукатов от наследников маркиза де Тарифа.

Засим он послал вперед в Лиссабон своего секретаря со всеми буллами и бумагами, чтобы предупредить двор и дать возможность подготовиться к его встрече. Неожиданная посылка легата в Лиссабон до крайности взволновала двор, совершенно не ожидавшего ничего подобного; тем не менее король послал на границу одного из вельмож своего двора, чтобы встретить и проводить кардинала-легата; последний торжественно въехал в Лиссабон и прожил там три месяца среди всеобщего почета.

Потом он предпринял путешествие по Португалии и посетил различные части королевства, обследуя епархии и требуя обо всем самых подробных отчетов.

Неизвестно, чем бы кончилось его апостолическое рвение, если бы некоторые непредвиденные обстоятельства на заставили заподозрить его проделок. Великий инквизитор Испании Табера открыл личность обманщика, и последний был арестован во время ревизии одного прихода; у него нашли крупные суммы в золоте, добытые им путем подделки королевских ордеров».

Сааведра был приговорен инквизицией к десяти годам каторги, но был возвращен ко двору по приказу Филиппа II в 1562 году.

Такова история этого лжеапостолического нунция, которому Португалия обязана, если не учреждением, то подготовкой к учреждению Сант-Оффицио, так как почти все назначения Сааведры были утверждены под предлогом, что Сант-Оффицио так же необходим Португалии, как и Испании.

Сааведра, мошенник и подделыватель, которым в ту эпоху всегда отрубали голову, отделался десятью годами каторги; а между тем, в это самое время, инквизиция приговаривала чуть не каждый день к сожжению на костре новых христиан, — порядочных и честных людей за то, что они отказывались признать себя виновными в преступлениях, часто вымышленных, по оговорам весьма подозрительных доносчиков.

Тем не менее ничего не может быть более естественно, логично и справедливо. Ведь Сааведра преступил только гражданские, человеческие законы, а, в сущности, он работал на славу бога, ратуя за учреждение святого трибунала веры.

Результаты его деятельности оказались прекрасными, и кроме того, господь, пути которого неисповедимы, пользуется иногда самыми низменными средствами.

Таковы были, несомненно, соображения набожных душ того времени, раз Филипп II вернул его позже к своему двору.

VI

Кардинал Табера, шестой великий инквизитор, умер 1 августа 1545 года, пробыв семь лет во главе инквизиции.

За это время инквизицией было осуждено в Испании семь тысяч семьсот двадцать человек, из них было лично сожжено на костре восемьсот сорок, а изображений отсутствовавших было сожжено четыреста двадцать.

Остальные понесли различные наказания с конфискацией имущества.

В этот счет не входят жертвы в Сицилии, в Америке и в Индии.

Известно только, что число этих несчастных было так велико, что сам Карл V счел себя обязанным рекомендовать умеренность.

Кардинал Дон Гарсиа де Лоаиза, седьмой великий инквизитор, сменивший Таберу, умер через десять месяцев, 22 апреля 1546 года.

За его короткое правление было семьсот восемьдесят осужденных, из коих сто восемьдесят сожжено на костре.

В год смерти Лоаизы, Карл V попытался вновь учредить инквизицию в Неаполитанском королевстве, несмотря на неудачу Фердинанда V, который, как уже было указано, должен был отказаться от своего намерения.

Но и Карл V не оказался счастливее.

Неаполитанцы вторично восстали, избили часть войск, а остальных заставили покориться.

Ввиду этого возмущения, грозившего принять самые серьезные размеры, король отказался от своего намерения.

При последних инквизиторах, о коих только что шла речь, преследования Сант-Оффицио, хотя и про-должали носить по-прежнему характер подлости и гнусности, тем не менее стали принимать менее кровавый характер, так что можно было заметить некоторое уменьшение числа казней.

Это зависело частью от случайных условий, частью же от личных свойств преемников Торквемады и Дезы.

В действительности в систему инквизиции не было внесено никаких изменений, и все ходатайства и требования народов, подвластных скипетру королей Испании не достигли цели, — т. е. снятия тайны, окружавшей судопроизводство святого трибунала. Эта тайна создала положение, при котором жизнь обвиняемых отдавалась в руки нескольких невежественных монахов-фанатиков, а самое существование, свобода и имущество всех граждан зависели от кучки доносчиков, руководимых самыми низменными страстями и самой постыдной жадностью.

Пусть новый Торквемада явился бы в Испании, и вновь весь мир пришел бы в ужас от количества жертв, приносимых этому новому Молоху.

Этим вторым Торквемадой был семидесятилетний желчный старик, снедаемый гордостью, варвар от природы, с жестоким сердцем, по имени Фердинанд Вальдес.

Его правление длилось двадцать лет.

В течение двадцати лет этот кровожадный фанатик покрывал всю Испанию кострами и истреблял в Европе и в Новом Свете народы, согбенные под железным игом Карла V и Филиппа II.

Инквизиция так долго вербовала себе жертв из числа крещеных евреев, — новых христиан, — что этот источник начал иссякать.

При последних инквизиторах уже с трудом извлекали оттуда какую-нибудь тысячу несчастных в год для участия, живыми или мертвыми, в периодических ауто-да-фе.

Вальдес не мог удовлетвориться этим относительным сокращением числа еретиков, он чувствовал себя призванным к более широкой деятельности, и вот сама судьба устроила ему почти еще не тронутый источник жертв в лютеранстве.

Едва получив власть, Вальдес испросил у папы Павла III позволения приговаривать лютеран к казни огнем даже в тех случаях, когда они не будут упорствовать в ереси и будут просить о возвращении в лоно церкви.

Позволение, само собою разумеется, было дано, т. к. папы никогда не отказывались поощрять рвение верных слуг религии и давать им в руки все средства для быстрого торжества истины.

Это нововведение заставило вновь течь потоки крови и воскресило самые блестящие дни инквизиции.

Ученые также пользовались особо заботливым вниманием нового великого инквизитора, и многие ученые богословы, присутствовавшие на Тридентском соборе, подверглись преследованию Сант-Оффицио.

В это время достаточно было знать восточные языки, чтобы быть заподозренным в лютеранстве.

Запрещение книг также занимало Вальдеса, кипучая деятельность которого не знала устали и распространялась сразу на целый ряд различных предметов.

Варфоломей Карранза, архиепископ толедский, св. Иоанн, божий человек, основатель ордена братьев милосердия, посвященного уходу за неимущими больными, доктор Егидий, о котором у нас уже шла речь, Родригес де Валера, — все испытали жестокие преследования и познакомились с тюрьмами инквизиции.

Ученость делала человека уже подозрительным, а для того, чтобы из подозрительного сделаться преступным довольно было простой прихоти судей.

Ничто не могло спасти от террора Сант-Оффицио, усиливавшего, казалось, с каждым днем свое холодное варварство.

Приведем один факт из тысячи.

Старуха Мария Бургундская была предана одним из своих слуг, донесшим будто бы он сам слышал, как она сказала, что «у христиан нет ни совести, ни чести».

Этого было достаточно; ее арестовали, а ей было восемьдесят пять лет.

За неимением улик ее пять лет держали в тюрьме.

Через пять лет, — ей тогда было девяносто лет, — видя, что она ни в чем не сознается, ее подвергли пытке, и такой жестокой, что она через несколько дней умерла, клятвенно уверяя в своей невинности.

Между тем верховным советом было запрещено прибегать к пытке слишком престарелых людей.

Процесс продолжался против мертвой, она была осуждена как еретичка и кости ее были сожжены на костре; ее состояние, которое было огромно, отошло в казну, а ее потомки были преданы позору.

Это происходило как раз во время отречения Карла V, оставившего корону Филиппу II, 16 января 1556 года, и удалившегося в монастырь св. Юста, где он умер через два года, 21 сентября 1558 года.

Он оставил сыну наставление с увещанием следовать его примеру и прилагать все старания к искоренению ересей, не давая снисхождения виновному, каково бы ни было его положение.

Кроме того он требовал, чтобы сын оказывал всяческое покровительство Сант-Оффицио.

Эти советы и увещания упали на добрую землю, давно уже удобренную самым узким фанатизмом и самым правоверным учением католической церкви.

Земля принесла плод, и католицизм дал миру Филиппа II.

Таким образом можно утверждать, что Карл V всю свою жизнь оказывал деятельное покровительство инквизиции, исключая краткого периода сомнений в самом начале царствования.

Везде, где он властвовал, он насадил инквизицию или пытался ее ввести, отказываясь, — несмотря на тысячи клятвенных обещаний, от коих он всегда отступался, — уничтожить ужасную тайну, которой инквизиция окружала свое делопроизводство.

Он ввел Сант-Оффицио в Голландии, где святой трибунал отпраздновал немало ауто-да-фе.

Вообще благодаря заботам императора в обоих полушариях не было места, подвластного испанской державе, где бы не блестело зловещее пламя костров и где бы не слышно было, как шипит и лопается на огне живое человеческое мясо.

Филипп II заслуживает почетное место в галерее чудовищ, которых дала миру монархия.

Если бы при нем не существовало инквизиции, то он бы ее выдумал; теперь же ему пришлось ограничиться поощрением инквизиции к еще большей энергии изданием многочисленных указов, вполне согласных с видами кровожадного Вальдеса.

Первый указ имел целью еще увеличить число доносчиков, обещая в их пользу четвертую часть имущества обвиняемого, — если он будет осужден.

Второй указ карал смертью всех продавцов, покупателей и просто читателей запрещенных книг.

Легко понять, каковы были неизбежные последствия подобных распоряжений среди народа, настолько деморализованного, что он смотрел на ауто-да-фе как на праздник, и был уверен, что получит милость неба и заслужит награду у Бога, если будет доносить на всякого, кто проявляет независимость мысли или успевает в науках.

Но теперь рядом с фанатизмом и алчностью судей встала жадность самих граждан, которым для легкого обогащения только стоило донести на своих врагов или на своих кредиторов, в полной уверенности, что всякий оговоренный уже являлся осужденным в глазах инквизиции.

Инквизиторы, увлекшиеся на минуту посыпавшимися на них милостями, попытались даже устроить себе особую армию, независимую от королевской власти, путем создания особого военного ордена св. Марии Белого Меча, члены коего были бы подчинены исключительно великому инквизитору.

Но Филипп II понял, что таким образом он сам создаст над собою хозяев, и на этот раз соображения авторитета власти оказались сильнее его фанатизма, — он отказался утвердить этот орден.

Тем временем преследования еретиков расширялись с каждым днем. Король и папа соперничали в стремлении облегчить для Сант-Оффицио снабжение человеческим мясом бесчисленных костров инквизиции.

Мы уже знакомы с указом Филиппа II о доносчиках.

Павел IV, в свою очередь, разрешил Вальдесу передавать светскому суду для сожжения всех лютеран, не возвратившихся к ереси и исповедовавших истинную веру.

Таким образом, осужденный, даже если он искренно вернулся в лоно церкви, не мог избежать смерти.

Вторая папская булла отменяла все данные ранее разрешения на чтение запрещенных книг.

Духовникам вменялось в обязанность заставлять кающихся говорить, не знают ли они кого-нибудь, у кого есть запрещенные книги и кто их распространяет.

Если священнику делалось противно это насилие над совестью, он сам наказывался, как виновный.

Ясно какое распространение получили благодаря этому доносы, и как удачно эта булла содействовала увеличению числа ауто-да-фе.

Мы не будем здесь останавливаться на преследовании протестантов, что составляло главную задачу Вальдеса, так как все это уже детально изложено в специальной главе о введении и искоренении протестантизма в Испании.

Злоупотребление пыткой в эту эпоху зашло так далеко, что сами инквизиторы признавались, что она ведет к ложным признаниям, так что на смерть посылается столько же невинных, сколько виновных.

Но эти ужасающие последствия нисколько их не пугали, так как по их мнению лучше было погубить сто безупречных католиков, чем выпустить живым одного еретика.

Соображение это, с их точки зрения, было совершенно логично.

Если правоверный католик будет неправильно осужден и принесен в жертву, то что же будет?

Он пойдет в рай.

Его смерть, следовательно, по учению церкви является для него освобождением потому, что земля есть не более чем юдоль слез, а земная жизнь есть только испытание.

Наоборот, если еретик ускользнет от суда, то следует опасаться, что своею проповедью он сможет совратить с пути истинного немало правоверных сынов церкви и, закрыв им таким образом доступ на небо, лишит их участия в вечной жизни, то есть, единственной, действительной, настоящей жизни.

Таким образом, с точки зрения католического христианства, человечество должно безжалостно допускать косить добрую траву, чтобы уничтожить плевелы. На небе господь разберет, кто прав, кто виноват.

Поэтому становится ясным, каким образом люди с подобными верованиями могли в течение веков стоять по горло в человеческой крови, приносить с собой истязание и отчаяние всем народам, разбивать все семейные узы, подвергать самым бесчеловечным пыткам тысячи несчастных жертв и не испытывать при этом не только ни малейшего угрызения совести, но даже ни на минуту не сомневаться в своей правоте.

Евангелие в толковании католической церкви изменило все веления человеческой морали.

При таких условиях, само собою разумеется, что довольно было самого ничтожного повода, чтобы навлечь на себя громы священного трибунала инквизиции.

Однако какого-нибудь слова, сказанного под сердитую руку, одного крика от боли, одной шутки иногда было для этого совершенно достаточно.

Некто Вильгельм Франко из Севильи, известный своей честностью и саркастическим умом, был женат. Какой-то священник прельстил его жену и вступил с нею в совершенно открытую связь.

Франко, после ряда бесплодных попыток положить конец этой связи, жаловался своим друзьям и однажды в обществе, когда речь зашла о чистилище, сказал: «Для меня лично достаточно и того чистилища, которое я имею в обществе своей супруги, и другого для меня не нужно».

Эта фраза, сообщенная инквизиторам, решила его судьбу. Он был арестован по подозрению в лютеранстве и приговорен к пожизненному заключению в тюрьме… Это наказание, конечно, вполне устроило дела его жены и священника, ее любовника.

«Около того же времени, некто Антон Санхец был изобличен в ложном доносе на своего отца и признался, что он оклеветал отца исключительно в надежде, что того сожгут на костре».

Инквизиция приговорила его только к ста ударам кнута.

«Потребовалось бы много томов[39], чтобы привести все процессы, возбужденные в эту эпоху. Сант-Оффицио не только неустанно преследовал лиц, заподозренных в лютеранстве, он вернул всю прежнюю ярость преследованию евреев и магометан и, вечно мучаясь жаждой крови, захватил в свое производство целый ряд преступлений, подлежавших по закону юрисдикции гражданского суда. В Сарагоссе, например, инквизицией было приговорено к кнуту и ссылке на каторжные работы несколько лиц, виновных в продаже лошадей во Францию или в контрабанде серою, селитрою и порохом».

В Валенсии инквизиторы судили и наказывали лиц, обвиненных в педерастии и женщин, виновных в разврате между собою, хотя юрисдикция по этим преступлениям принадлежала органам светской судебной власти.

Среди лиц, осужденных и наказанных инквизицией во время правления Вальдеса, встречаются:

1) Тюремщики, наказанные кнутом и ссылкою на каторжные работы за то, что позволяли некоторым обвиняемым сообщаться между собою и проявляли по отношению к заключенным некоторую гуманность.

2) Публичные женщины, — за то, что говорили, будто блуд не есть смертный грех.

3) Суконный фабрикант, сожженный на костре, за то, что составил заговор против тюремного алькада Сант-Оффицио.

4) Масса несчастных, вышедших из тюрем инквизиции и рассказавших об ужасах, творившихся там как по отношению к мужчинам, так и по отношению к женщинам.

5) Член муниципального совета Севильи — за то, что осмелился высказать мнение, будто суммы, истраченные на уличный алтарь в страстной четверг, могли бы быть употреблены на помощь многочисленным семьям, сидящим без хлеба, причем такое направление этих сумм было бы угодно богу.

Наконец, среди жертв этой эпохи следует упомянуть архиепископов, епископов, каноников, священников, монахов, генералов, иезуитов, много монахинь, огромное количество мавров и африканских евреев, вернувшихся в Испанию из любви к родной земле; все это были люди образованные, не одобрявшие жестокостей инквизиции.

Целые семьи гибли в один день на костре.

Не считаясь с международным правом и существующими трактатами, Сант-Оффицио арестовывал, судил и приговаривал к смерти за лютеранство английских, французских, генуэзских купцов, прибывших в Испанию с богатым грузом, которым завладевала инквизиция.

Дело обстояло совершенно также в большинстве стран, подвластных испанской державе, но нельзя не признать, что нигде народы не проявили в этом отношении такого терпения, как на Пиренейском полуострове.

Фламандцы восстали, выдержали героическую войну с Филиппом II, провозгласили республику и основали свою независимость.

Остров Сардиния был менее счастлив и был принужден вынести гнет испанской инквизиции, но миланцы не допустили ее к себе также, как ранее их это сделали неаполитанцы[40].

Что касается Америки, то в ней было утверждено три трибунала Сант-Оффицио: в Лиме, в Мексике и в Картагене, где праздновались многочисленные ауто-да-фе, по примеру милой родины.

Там пищу для костров давали, главным образом, несчастные индейцы, и миллионы человеческих жизней погибли в несколько лет под двойным деспотизмом вице-короля Испании и фанатических монахов инквизиции.

Но всего этого было еще недостаточно.

Когда моряки на своих кораблях уходили от берегов страны, они на несколько времени ускользали от бдительного надзора инквизиторов.

Филипп II и Вальдес исправили это упущение.

Была создана походная инквизиция, получившая название «инквизиция армии и флота».

Создана была также «инквизиция таможен», на которую была возложена борьба с ввозом запрещенных книг.

Придирки этого нового учреждения много способствовали парализации морской торговли Испании.

Во всей истории, исключая разве Польши, не существует примера, чтобы народ был до такой степени порабощен, до такой степени лишен света и воздуха и в такой мере утратил основы материальной, моральной и интеллектуальной жизни нации.

Все перечисленные злоупотребления способствовали окончательному падению нравов духовенства, и в монастырях воцарился разврат, разврат специальный, какая-то смесь похоти, мистицизма и изуверства, которую можно было бы назвать развратом религиозным, причем это безобразие стало принимать такие скандальные размеры, что инквизиции пришлось заняться его подавлением.

Нарушенные законы естества мстили за себя, и человек, лишенный всякой умственной деятельности, всякой возвышенной мысли и всякой морали, превратился в животное и стал все более и более поддаваться инстинктам дикого зверя.

Старались насколько возможно тушить подобные скандальные дела, дававшие обильную пищу нападкам реформаторов на глухую исповедь на ухо священнику, и инквизиция по этому поводу начала действовать с большой осторожностью.

Мы расскажем здесь один единственный случай, — дело одного капуцина в Картагене; этого дела будет вполне достаточно, чтобы изобразить нравы, господствовавшие в монастырях. Перед нами встает вполне исчерпывающая картина смешения глупости, лицемерия и разврата.

Этот капуцин был духовником в одном женском монастыре в городе Картагене, где было семнадцать монахинь. Он внушил им такое доверие, что они считали его святым и верили ему, как пророку. Когда этот набожный священник убедился, что его репутация прочно установлена, он воспользовался частыми свиданиями в исповедальне, чтобы развить перед духовными дочерьми свое учение. Вот, что он говорил каждой из них в отдельности:

«Наш господь Иисус Христос оказал мне великую милость, он явился мне в освященных дарах, когда я совершал приношение, и сказал: — Почти все души, которых ты пасешь в этом монастыре угодны мне, ибо действительно преданы добродетели и стараются достигнуть совершенства; но в особенности такая-то (здесь исповедник называл ту, с которой говорил), благодаря своему совершенству победила почти все земные привязанности, за исключением одной — чувственности, доставляющей ей немало мучений, ибо враг человеческого тела имеет большую власть над ней, вследствие ее молодости, силы и врожденной красоты, сильно влекущих ее к плотскому наслаждению. Поэтому, дабы вознаградить ее за добродетель и дабы она окончательно соединилась со мною в любви и служила бы мне в спокойствии, которого у нее нет, но которого она заслужила своим рвением, я возлагаю на тебя обязанность дать ей разрешение, нужное ей для спокойствия души и сказать ей, что она может удовлетворить свою страсть, но исключительно только с одним тобою, и притом, во избежание всякого соблазна, она должна сохранить это в полнейшей тайне от всех, не обмолвиться об этом ни единым словом ни с кем, не говорить даже другому духовнику, так как ввиду моего отпущения, на ней не будет греха, а святая цель ее успокоения будет при этих условиях достигнута, и да будет она мирно стремиться от совершенства к совершенству по пути к святости».

Одна из этих женщин, двадцати пяти лет от роду, тяжело заболев, попросила к себе другого духовника и, сделав ему полное разоблачение всего, что произошло, она согласилась обо всем донести Сант-Оффицио, из опасения, чтобы подобная же вещь не случилась и с другими, как она это не без основания подозревала. Выздоровев, она сама пошла и донесла обо всем инквизиции, объяснив, что в течение трех лет была в преступной связи со своим духовником; что она, в сущности, в глубине души никогда не могла поверить, что рассказанное духовником явление было в действительности, но что она сделала вид, будто верит его словам, чтобы без стыда отдаваться его вожделениям.

Инквизиция удостоверилась, что подобные же сношения имели место с двенадцатью другими монахинями монастыря.

Остальные четыре были старухи или очень некрасивы. Монахинь разместили по разным монастырям, а капуцин, виновный в святотатстве, лицемерии, сладострастной похоти, клятвопреступлении и обольщении, проявил раскаяние в своих грехах и был приговорен просто к заключению на пять лет в одном из монастырей своего ордена.

Вальдес занимался также дополнением и приведением в порядок отдельных правил и указов, касавшихся инквизиции, и 2 ноября 1561 года опубликовал в Мадриде сборник из 81 статьи, составивший окончательный кодекс инквизиции.

Так как в духе этого кодекса нет ничего нового, а ранее мы уже познакомили читателя со статьями, выработанными Торквемадой, то этого кодекса мы воспроизводить не будем.

Среди пользовавшимися известностью лицами, подвергшимися преследованию Вальдеса, следует упомянуть Варфоломея Карранца, профессора богословия, «самого добродетельного человека в Испании». После долгих лет, полных всевозможных перипетий, невинность этого человека была наконец признана по совершенно неожиданной случайности, показавшей, между прочим, наличие злонамеренности и личной зависти великого инквизитора в этом деле. Упомянем также Варфоломея де Лас Казас, епископа Чиоппы в Америке, известного своей энергичною защитою преследуемых индейцев в Америке, и, наконец, святого Игнатия Лойолу, Лайнеца и св. Франциска Борджиа, причем три первые были генералами ордена иезуитов.

Вальдес более двадцати лет стоял во главе защиты веры.

Им было осуждено в одной Испании девятнадцать тысяч шестьсот жертв.

Две тысячи четыреста из них были сожжены на костре; кроме того было сожжено тысяча двести изображений отсутствующих, а шестнадцать тысяч погибло в тюрьмах или на каторге, после конфискации имущества.

Мы не будем более входить в детали процессов и событий, в которых инквизиция принимала участие.

Ничего нет однообразнее этих рассказов, где встречаешь все время тех же палачей и тех же жертв.

Мы знакомы теперь с духом и практикой Сант-Оффицио.

Делопроизводство этого учреждения нам известно.

Здесь были собраны и изложены, иногда со всеми подробностями, факты, на основании которых читатель может сам составить заключение и усвоить положение вещей.

Продолжая далее наше подробное исследование, мы не сообщили бы больше читателю ничего нового или заслуживающего внимания, а могли бы только утомить его внимание и ослабить произведенное впечатление.

Мы видели, как инквизиция начала преследование новых христиан, маранов, крещеных евреев и потребовала изгнания всех некрещеных евреев.

Потом она распространила свою юрисдикцию на мавров, довела их до восстания и, наконец, добилась полного истребления этого народа огнем, мечом и изгнанием. Засим она вырвала с корнем испанский протестантизм и в десять лет сравняла с землей все признаки начинавшегося возрождения.

Наконец, она вместе с людьми начала уничтожать и книги, во всех ее проявлениях и во всех областях, окружила всю Испанию как бы китайской стеной, за которой целый народ, истекающий кровью, ходил как на праздник смотреть на сожжение своих ученых, самых лучших граждан, всякого, у кого была своя самостоятельная мысль, совесть или мужество; народ, косневший в невежестве, суеверии, лености и нравственном разложении, народ, принужденный проводить всю свою жизнь между духовником и полицейским.

Так дело шло до самой французской революции и возобновилось вновь после падения Наполеона, вплоть до 1820 г., когда кортесы уничтожили наконец инквизицию.

После смерти Вальдеса, при Филиппе II, было еще пять великих инквизиторов.

Один из них был дон Диего Еспиноза, при котором произошла катастрофа с наследным принцем, доном Карлосом, сыном Филиппа II, умершим в тюрьме, куда он был заключен по распоряжению своего отца; при этом осталось неизвестным, был ли он отравлен, задушен или ему вскрыли вены в теплой ванне.

Может быть, принц погиб вследствие слабости своего организма, надорванного всевозможными излишествами, от бешенства и отчаяния, когда его заключили в тюрьму и поминутно угрожали смертью по приказанию отца, которого он ненавидел за его жестокость.

Впрочем, несчастный дон Карлос был, собственно говоря, полупомешанный, с самыми зверскими наклонностями, что является вполне естественным в сыне Филиппа II, воспитанном при свете костров инквизиции.

Умышлял ли он убить короля?

Был ли заражен ересью?

Был ли он просто не способен царствовать, и только это соображение явилось ли причиной подобного поведения Филиппа II по отношению к наследнику престола?

Это пока еще в точности неизвестно.

Он был арестован, предан суду и осужден; рассудок его был помрачен бешеными страстями; он умер двадцати трех лет, после десятимесячной агонии; вот все, что история дает нам положительного.

В действительности его убийцей был отец, так как последний желал его смерти и сделал все, что от него зависело, чтобы эта смерть скорей его избавила от больного сына, нуждавшегося в уходе. Преследования, заключение, вызвав негодование и возмущение принца, быстро привели к кризису, за которым последовала развязка.

Великий инквизитор принимал непосредственное участие в этом деле, и он бы, конечно, взял на себя успокоение совести Филиппа II, если бы у того появились какие-либо угрызения, — но этого не случилось.

Один историк, описав противоестественную ненависть между отцом и сыном, справедливо прибавляет: «Такая низость со стороны сына и варварство со стороны отца были достойны века Торквемады и Вальдеса».

Еспиноза умер в изгнании 5 сентября 1572 года. В течение шести лет им было осуждено четыре тысячи шестьсот восемьдесят человек обоего пола, из коих семьсот двадцать было сожжено на костре; было также сожжено триста шестьдесят изображений отсутствующих.

Три тысячи шестьсот осужденных окончили свою жизнь на каторге и в тюрьме, оставив своих потомков в глубокой нищете, так как все их имущество было конфисковано.

Его преемник, дон Педро де Леон умер, прежде чем вступил в исправление должности и был заменен Гаспаром де Квирога, сделавшимся великим инквизитором в 1573 году.

Его правление ознаменовалось процессом Антонио Перец, первого министра Филиппа II, результатом коего было уничтожение «фуерос» или конституции королевства Арагонского и обезглавливание председателя верховного суда Арагонии.

Перец, впавший в немилость и заключенный в течение двенадцати лет в мадридской тюрьме, бежал оттуда, еще не оправившись от пыток, и скрылся в Арагонии, вне пределов досягаемости королевских законов.

Филипп II, видя, что ему таким образом не добиться осуждения своего министра, прекратил личные преследования, но вмешал в дело инквизицию, объявившую, что Антонио Перец подозревается в ереси.

Арагонцы восстали и освободили своего соотечественника в ту минуту, когда его должны были придать в руки инквизиторов. Войска и агенты, собранные для оказания помощи Сант-Оффицио, были перебиты, а Антонио Перецу удалось скрыться во Францию.

Что же касается арагонцев, то они после первого успеха были побеждены и сделались жертвой мщения Филиппа II и инквизиции.

Почти все дворянство Сарагоссы было уничтожено.

Изображение Переца было сожжено на костре, а председатель верховного суда Арагонии, на которого было возложено осуществление привилегий королевства и защита его специальных законов, был обезглавлен за то, что исполнил свой долг.

Это был верховный сановник в королевстве. Прежде чем принести присягу королю, этот сановник, по обычаю, говорил ему следующие слова:

«Мы, которые имеем такое же значение как ты, а власть больше твоей, мы делаем тебя своим королем при условии, что ты будешь соблюдать наши привилегии, а если нет, то мы тебя королем не делаем».

Квирога учредил инквизицию в Сант-Яго, где ее еще не было и издал новый список запрещенных книг.

Он умер 20 ноября 1594 года.

При его правлении было сожжено на костре две тысячи восемьсот шестнадцать человек и тысяча четыреста восемь изображений отсутствующих.

Четырнадцать тысяч восемьдесят человек понесли другие наказания, что составляет в общей сложности восемнадцать тысяч триста четыре жертвы.

До смерти Филиппа II в 1598 году не произошло более ничего замечательного.

В царствование Филиппа II, Карл IX, король Франции, устроил резню Варфоломеевской ночи.

В это время Франция ничем не уступала Испании, — кровь протестантов лилась там рекою.

Если дому Валуа не доставало инквизиторов, то в палачах он не имел недостатка, их было так же вдоволь у Людовика XIV в семнадцатом столетии, как и у Людовика XV в восемнадцатом.

Повсюду религиозный фанатизм был одинаков, повсюду те же акты невообразимого зверства ужасали весь мир, везде самые лучшие граждане и самые выдающиеся умы гибли под секирой палача или в огне костра.

Двенадцатым и тринадцатым преемниками Торквемады были дон Иероним Манрик де Лара, внебрачный сын кардинала Манрика, бывшего великим инквизитором при Карле V, и Петр Порто-Карреро.

В царствование Филиппа III правили четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый великие инквизиторы, бывшие во всех отношениях достойными своих предшественников.

Их имена были: дон Фернанд Нигло де Гуавера, кардинал, впоследствии севильский архиепископ; дон Хуан де Цукнига, апостолический комиссар святейшего крестового похода и епископ Картагены; дон Хуан Батист д’Алебедо, архиепископ in partibus infidelium[41] председатель кастильского совета и т д.; дон Бернард де Сандоваль и Раксас, кардинал, архиепископ толедский и статс-секретарь; дон Франциск Людовик де Алиага, доминиканец, духовник Филиппа III.

В правление Сандоваля, семнадцатого великого инквизитора, назначенного 12 сентября 1608 года, кортесы попытались сделать новое выступление перед королем и составили ему нижеследующее представление:

«В 1579 и 1589 годах представители народа уже просили отмены злоупотреблений, совершавшихся в трибунале инквизиции, чтобы положить предел постоянному и значительному вреду, приносимому подданным короля незаконно захваченным инквизиторами правом судить своим судом некоторые преступления, не имеющие ничего общего с ересью; Филипп II, отец короля, обещал принять меры к устранению этого зла, вызывавшего столь многочисленные жалобы, но смерть помешала ему исполнить свое обещание, и все осталось по-прежнему. Ввиду изложенного, представители народа возобновляют перед его величеством ту же просьбу, принимая во внимание, что зло получило еще большее распространение, и вполне настало время подтвердить, что никто не может быть арестован и заключен в тюрьму инквизиции за какие бы то ни было преступления, исключая ереси. Ибо большинство испанского народа, не будучи в состоянии различить причины арестов, рассматривает всех узников инквизиции, как еретиков, и это обстоятельство ставит лиц, имевших несчастие быть арестованными в Сант-Оффицио, в невозможность вступать в брак, так как все их считают обесчещенными, как еретиков, и поэтому единственной мерой, способной устранить подобное смешение в законах, было бы издание постановления, гласящего, что обвиняемые в преступлениях, не относящихся к ереси, будут содержаться в обыкновенных тюрьмах в ожидании суда».

Филипп III обещал, как в былое время Карл V, принять меры по существу этих жалоб и, как Карл V, не сдержал своих торжественных обещаний.

Злоупотребления продолжались по-прежнему.

В следующем году по настоянию дона Хуана де Рибера, архиепископа Валенсии, которого папа впоследствии почтил причислением к лику святых, на совете короля было решено окончательное изгнание мавров, несмотря на оппозицию многих сановников — членов совета[42]. Эти лица напрасно указывали на опасность подобной меры, долженствовавшей разорить около двадцати провинций, наслаждавшихся полным благосостоянием, так как мавры, подобно евреям до своего истребления, были лучшими земледельцами и единственными деятельными и способными жителями Испании.

Мнение великого инквизитора взяло верх: остатки этого энергичного, но побежденного народа, после страшного восстания при Филиппе II[43] получили приказание покинуть родину.

Мавры Валенсии должны были уехать из Испании до конца сентября 1609 года, а мавры других провинций до 10 января 1610 г.

Таким образом Испания потеряла еще миллион жителей.

Все эти несчастные переехали в Африку.

Они унесли с собой значительную цивилизаторскую силу, а вместе с тем их изгнание принесло новый оплот варварству.

Они ходатайствовали перед Генрихом IV о разрешении поселиться в Ландах.

Они бы заселили и удобрили Ланды, но Генрих IV поставил им условие, чтобы они исповедывали католическую веру, и страх новых преследований закрыл им двери Франции, — ни один из них не согласился там поселиться.

Нельзя перечислить всех благодеяний, которыми Европа обязана католичеству!

Филипп III умер в конце 1621 года, после двадцати трех лет царствования, в течение которых он неизменно и постоянно оказывал покровительство инквизиции.

В это царствование и в правление пяти великих инквизиторов, перечисленных нами выше, шестнадцатью трибуналами Сант-Оффицио, учрежденными в одной лишь Испании, было осуждено тринадцать тысяч двести сорок восемь человек, из них было сожжено на костре тысяча восемьсот сорок живыми и шестьсот восемьдесят два изображения отсутствующих.

Не забудем прибавить к этому один миллион мавров, потерянный для Испании.

Таким образом, каждый из «католических» королей покидал трон, оставляя свой народ немного убавившимся в числе, немного обедневшим и несколько глубже закосневшим в невежестве, суеверии и уничижении.

Воцарение Филиппа IV было отпраздновано великолепным ауто-да-фе, устроенным в честь его восшествия на престол.

Это царствование длилось сорок пять лет, за это время сменилось четыре великих инквизитора: с девятнадцатого до двадцать второго.

Имена этих инквизиторов следующие:

Дон Андрей Пачеко, архиепископ и статс-секретарь, при котором инквизиция отличалась особою дерзостью своего поведения по отношению к представителям духовенства и агентам королевского правительства; дон Антонио де Цапата и Мендоза, кардинал; дон Антонио де Сатомайор, доминиканский монах, духовник короля; дон Диего де Арас и Рейнозо.

Мы упомянем здесь лишь несколько фактов: восстание в Толедо, быстро подавленное, и процесс тридцати монахинь, одержимых бесом.

Арестовали духовника этих монахинь, и «ученые» объявили, что виновен во всем дьявол.

У дьявола легкая рука — его вмешательство чудодейственным образом спасло от скандала, слишком опасного по своим последствиям.

Книги тоже подверглись преследованию: народ испанский по-прежнему мог читать только те сочинения, которые подходили к фанатизму монахов или распространяли идеи, поддерживавшие всемогущество инквизиции.

Дошло до того, что были запрещены даже сочинения иезуитов; это уже был не более как домашний спор, вызванный соревнованием на почве однородной деятельности.

Чтобы оживить впечатление, производимое ауто-да-фе, к которым мало-помалу начали привыкать, так что это зрелище становилось скучным, великий инквизитор Сатомайор придумал новое наказание.

Десять еретиков, обвиненных в принадлежности к иудейству, должны были публично выслушать приговор, причем одна рука их была пригвождена к деревянному кресту.

Благодаря этой новой неожиданной постановке, спектакль имел огромный успех, и народ в Валладолиде долго говорил об этом представлении.

В городе Лиме в Перу также было устроено торжественное ауто-да-фе, на котором было сожжено живыми одиннадцать человек, конечно, это было нищенским представлением по сравнению с роскошными торжествами инквизиции в Испании.

Тем не менее в это время Сант-Оффицио испытал крупный удар.

Трибуналом было начато дело против Иеронима де Виллануева, королевского статс-секретаря в Арагонии, пользовавшегося безграничным доверием министра Оливареца, впавшего тогда в немилость. Виллануева пожаловался папе, потребовавшему все делопроизводство для пересмотра. Папа кассировал дело и нашел такое количество всевозможных неправильностей и злоупотреблений в процессе, что сделал очень строгий выговор великому инквизитору.

Действительно, в инквизиции приняли за правило подделывать и подменивать подлинные акты в процессе соответственно своим интересам и своим вкусам, если эти документы в подлинном виде могли бы стеснить обвинение или способствовать оправданию подсудимого.

Кроме того, нельзя обойти молчанием причисление к лику святых Пьера де Арбуэс, инквизитора в Сарагоссе, смерть которого рассказана нами в одной из предшествующих глав.

Эта церемония, на которую и король, и Сант-Оффицио ассигновали огромные суммы, была совершена 17 апреля 1664 года при папе Александре VIII. Испанским инквизиторам казалось, что они покрыли себя неувядаемой славой, поместив в число угодников божьих монаха-испанца да еще из своей собственной организации.

Филипп IV умер в конце 1665 года.

В его царствование в руки инквизиции попало восемнадцать тысяч жертв, распределяющихся следующим образом:

Две тысячи восемьсот пятьдесят сожжено на костре живыми.

Сожжено тысяча четыреста двадцать восемь изображений отсутствующих.

Четырнадцать тысяч восемьдесят приговорены к заключению в тюрьме, на каторгу и другим позорящим наказаниям с конфискацией имущества.

Царствование Карла II закончилось в 1701 году и длилось тридцать шесть лет; тридцать шесть лет стыда и унижений, окончательно подорвавших значение Испании в Европе. За это время число жертв инквизиции мало-помалу сократилось приблизительно на треть, конечно, не в следствии какого-нибудь изменения в направлении мыслей инквизиторов и не благодаря смягчению их жестокости, а просто вследствие полного исчезновения новых христиан, обращенных мавров или евреев, погибавших тысячами в течение многих веков в тюрьмах Сант-Оффицио, на кострах или на каторге.

Явилась серьезная угроза, что жертв будет слишком мало!

Весь остальной испанский народ, — то, что называлось старыми христианами, — окончательно выродился, превратился в инертную массу, без умственной и моральной жизни, и благодаря именно своей безжизненности ускользал от инквизиции, не давая повода к преследованиям.

Да и можно ли преследовать труп?

Во время несовершеннолетия Карла II, регентша Мария Анна Австрийская назначила двадцать третьего великого инквизитора, дона Паскаля Арагонского, преемником которого был двадцать четвертый — Иоанн Еверард де Ритардо, германский иезуит, духовник регентши.

Он покинул должность через три года, при нем было осуждено семьсот шестьдесят восемь человек, из них сто сорок четыре сожжено живыми, а изображений отсутствующих сожжено сорок восемь.

Ауто-да-фе. Гравюра А. Де Морейна. 1840 г.

Правление двадцать пятого великого инквизитора, дона Диего Сармиенто де Вилладарес, не ознаменовалось ничем выдающимся, если не считать большого ауто-да-фе, устроенного в Мадриде в 1680 году, в честь бракосочетания Карла II с Марией Луизой Бурбонской, племянницей Людовика XIV.

На этом ауто-да-фе фигурировало сто восемнадцать человек, из коих почти все погибли в пламени.

Все это торжество было поставлено на широкую ногу; это доказывает, что если и начинал ощущаться недостаток в жертвах, то рвение монахов отнюдь не ослабевало.

Любой представитель католической церкви, вдохновленный и порабощенный незыблемыми принципами своей веры, убежденный, что он действует согласно с велениями бога, никогда ничему на научится и ничего не позабудет.

Сармиенто исполнял свои обязанности в течение двадцати шести лет и за это время сжег на костре живыми тысячу двести сорок восемь человек; кроме того, было сожжено четыреста шестнадцать изображений отсутствующих.

Четыре тысячи девятьсот девяносто два осужденных понесли различные другие наказания.

Сумма — шесть тысяч шестьсот пятьдесят шесть жертв.

В правление двадцать шестого инквизитора, Иоанна Томаса де Ракаберти, генерала доминиканского ордена, Карл II созвал многолюдный совет для урегулирования отношений инквизиторов и королевских судей.

Великий совет составил ряд постановлений, основанных на правильных принципах, которые могли бы принести огромное облегчение Испании, если бы они были осуществлены на практике, но Ракаберти не дал завершить это начинание и постарался изменить все добрые намерения короля.

Один историк излагает по этому поводу весьма верные соображения:

«Во все времена, при всяких правительствах, даже под соединенным деспотизмом испанских королей и инквизиции, всякий раз, когда свободно собирались национальные собрания, из недр самых неразумных и полных суеверия народов выходили люди, которые, освободившись от пут, связывающих их здравый смысл и природный ум, сразу поднимались над людьми своего века, и смелою рукою сорвав покровы со всех ошибок и предрассудков, начинали говорить перед удивленными королями и народами языком разума и вечной правды. Постановления великого совета содержали принципы, основанные на такой возвышенной философии, что их нельзя было бы изложить даже и теперь, в девятнадцатом веке, не рискуя заслужить обвинения в развращенности».

Ракаберти умер через пять лет; при его жизни было осуждено тысяча двести восемьдесят человек, из коих двести сорок сожжены живыми на костре.

Последним великим инквизитором в царствование Карла II был дон Балтазар де Мендоза и Сандоваль.

Король умер в 1701 году, оставив в виде памяти о своем царствовании восемь тысяч семьсот восемьдесят жертв.

Пламя костра поглотило из них тысячу шестьсот тридцать две.

Карл II умер бездетным, и на испанский престол вступил его племянник Филипп Бурбонский, внук французского короля Людовика XIV, под именем Филиппа V.

По установившемуся обычаю инквизиция хотела отпраздновать вступление на престол нового короля устройством ауто-да-фе, но Филипп V отказался присутствовать на этой варварской церемонии, — факт, не имевший места в течение веков. Тем не менее не следует думать, что король Филипп V отнял у инквизиции свое покровительство: Людовик XIV, обладавший долголетним опытом деспотизма и умевший оценить услуги, оказанные инквизицией всякой тирании во всех ее проявлениях, усиленно советовал своему внуку твердою рукою поддерживать Сант-Оффицио.

Сант-Оффицио, с своей стороны, доказало с самого начала царствования, какую услугу католичество может оказать монархии.

Приверженцы австрийского дома стали распускать слухи, что присяга на верность, принесенная Филиппу Бурбонскому ни к чему не обязывает испанский народ. Инквизиция тотчас же поспешила опубликовать постановление, обязывающее всех подданных короля, под страхом обвинения в смертном грехе и лишения причастия, выдавать всех врагов нового короля.

Духовникам вменялось в обязанность удостовериться, исполняли ли кающиеся это постановление и если нет, то не давать отпущения грехов.

Мог ли после этого Филипп V отказать в обычных жертвах инквизиции, удержавшей на его голове шатающийся венец?

Между тем Мендоза довел свою наглость до того, что арестовал и посадил в тюрьму трех советников верховного совета, так что Филипп V принужден был отстранить его от должности и убрать подальше от Мадрида.

Преемниками Мендозы были Видаль Марин, Антонио Ибаньес де ла Бива, а затем Франциск Юдис.

При тридцать первом великом инквизиторе Сант-Оффицио едва не был упразднен.

Ф. Гойя. Офорт из серии «Ужасы войны». 1808–1814 гг.

Прокурором-фискалом Маканас была по приказанию короля составлена записка, имевшая целью защиту монархии от притязаний римской курии; инквизиция за это возбудила преследование против Маканаса и принудила его к бегству, несмотря на протесты Филиппа V. Последний, возмущенный наглостью инквизиции, приготовил в 1715 г. указ об упразднении Сант-Оффицио. Участь инквизиции была бы решена, если бы интриги королевы, ее духовника, иезуита Дабантона и кардинала Альберони не принудили короля отказаться от своего намерения.

Ничего достойного внимания нельзя отметить в правлении пяти великих инквизиторов, следовавших за Юдисом, начиная с Иосифа де Молинос до Иоанна де Камарго, назначенного 18 июля 1720 года и бывшим тридцать пятым главою инквизиции.

Камарго занимался главным образом борьбою против секты некоего Молиноса, поощрявшего под видом высшего мистицизма самую позорную разнузданность.

Учение этой секты, представляя видимость духовного совершенства, на самом деле давало полный простор разгулу всякого рода душевных изуверств. Секта эта соблазнила многих людей, которые никогда не совратились бы в ересь, если бы не престиж высшей духовности, которым Молинос окружил свои лжеучения. Епископ Овиедо был смещен инквизицией и заключен в тюрьму как последователь ереси Молиноса. Иоанн де Каузада, ближайший ученик Молиноса, погиб на костре, а в Логронио инквизиторы приговорили к двумстам ударам кнута и к пожизненному заключению в тюрьме кармелитского монаха Иоанна де Лонгас, самого ярого проповедника этого учения.

«Учение Молиноса с большой быстротой распространилось по монастырям и принесло немало хлопот и забот инквизиторам, в особенности в Валладолиде и Логронио, так как в женских монастырях между монахинями и их духовниками происходили такие скандальные вещи, что их нельзя рассказывать без содрогания. Самый разнузданный разврат, насильственный аборт и детоубийства были так часты, что сделались обычным явлением в монастырях, но что самое замечательное, так это то, что все эти преступления совершались под видимостью служения какой-нибудь истинной вере, что можно объяснить только какой-то последнею степенью фанатизма. В подобных сектах именно беспросветный фанатизм заставляет слабые умы верить, что все, разрешенное духовником, не может быть преступлением, и потому все это можно делать, не боясь греха. Поэтому неудивительно, что, например, в монастыре Корелла в Наварре одна настоятельница монастыря, имевшая уже несколько детей от провинциала босых кармелитов, сама собственными руками держала свою племянницу, пока этот провинциал растлевал эту молодую девушку, и думала, что этим она совершает особенно доброе дело в главах господа. В других монастырях зачастую случалось, что монахини вместе с монахами без всякого стыда присутствовали при родах своих сестер, причем новорожденных детей тотчас же душили! И все это сопровождалось постами и всевозможными другими знаками внешнего благочестия».

Инквизиция, правда, уничтожила эти притоны разврата в монастырях; но, за малыми исключениями, наказания, наложенные ею на монахинь, ограничились распределением их по разным другим монастырям.

Достойно удивления, что такие безобразия на почве разврата, переполнившие все архивы инквизиции, не заставили ее изъять из рук монахов руководство женскими монастырями[44].

Камарго умер 24 мая 1733 года, пробыв во главе инквизиции тридцать лет.

Его преемник, Андрей де Арбели Ларреатегуи, тридцать шестой великий инквизитор, занимал этот пост до 1740 года; в его правление инквизиция в Сицилии была отделена от испанской и вскоре упразднена в 1782 году.

В эту эпоху, в Испании инквизиция особенно преследовала франкмасонов, большее число которых погибло на костре.

Тридцать седьмой великий инквизитор, Манрик де Лара, известен главным образом преследованием францисканского монаха Белландо, автора «Гражданской истории Испании». Этот несчастный позволил себе отметить многочисленные неправильности и злоупотребления в делопроизводстве Сант-Оффицио и был брошен в тюрьму, где ему пришлось вынести самое возмутительное обращение; по выходе из тюрьмы он был заключен на всю жизнь в монастырь с запрещением заниматься писанием сочинений. Таким образом инквизиция отделывалась от всякого, кто по совести осмеливался писать правду.

Манрик умер в 1745 году, и Филипп V назначил тридцать восьмым великим инквизитором Франциска Перец де Прадо и Куеста. Вслед за тем король сам вскоре умер.

Он царствовал сорок шесть лет, за это время насчитывается семьсот восемьдесят два ауто-да-фе, на которых фигурировало одиннадцать тысяч сто восемьдесят человек обоего пола, из них тысяча шестьсот сожжены живыми, и кроме того сожжено семьсот шестьдесят изображений отсутствующих.

По-видимому принцы Бурбонские не предприняли ничего, чтобы остановить поток человеческих жертвоприношений, введенных в мир католической религией и приведенных в систему в Испании святейшей инквизицией.

Они не только не произвели реформы инквизиции, но не отменили даже ни одной статьи, из ее ужасающего кодекса, не воспротивились осуждению ни одной жертвы.

Если при преемниках Филиппа V число жертв сократилось и приговоры стали более редкими, то, как мною уже упомянуто выше, это зависит от полного почти исчезновения евреев и магометан в Испании, а также от общего прогресса цивилизации в Европе, повлекшего за собой смягчение нравов, которого не могла избежать даже родина Торквемады и Филиппа II.

Аксессуары сатанинского культа. Рисунок из книги 17 в.

IV

При Фердинанде VI и Карле III — двух сыновьях Филиппа V, сокращение казней инквизиции сделалось заметным. Царствование последнего из братьев длилось двадцать девять лет, в течение коих сменилось всего лишь три великих инквизитора: Квинта-но Бонифакс, Филипп Бертран и Бубен Севаллос, сорок первый великий инквизитор, исполнявший эту должность еще в 1788 году, когда умер Карл III.

В течение сорока трех лет правления вышеупомянутых двух королей-братьев, сыновей Филиппа V, ауто-да-фе сделались уже редким явлением, и за это время насчитывается всего двести сорок пять приговоров, из коих лишь четырнадцать смертных.

Инквизиторы в эту эпоху занимались исключительно преследованием янсенизма и франкмасонства. Между тем изгнание иезуитов из испанского королевства, последовавшее в 1769 году, в царствование Карла III, дало повод к многочисленным процессам; однако последние не имели кровавого исхода, как это обыкновенно имело место в процессах Сант-Оффицио.

С этого момента можно сказать, что инквизиция была практически упразднена в Испании.

Тигр был укрощен и приведен к бессилию победою человеческого ума, блестящее проявление которого должна была вскоре дать французская революция; тигр не смел больше кусаться и превратился в кошку.

Наследники Торквемады и Вальдеса, перед которыми еще недавно трепетал весь мир, сделались не более как простыми полицейскими и после блестящей роли палачей во имя торжества веры опустились до обыкновенных охранников агонизирующей монархии. Инквизиторы арестуют французские книги и журналы; внушают графу Флорида-Бланка, первому министру Карла IV, мысль уничтожить кафедры естественной истории и между на родного права во всех университетах; изъемлют труды современных философов; привлекают к ответственности студентов испанских университетов; наконец, они заставляют арестовать кавалера Урквихо, предвосхитившего мысль об упразднении трибунала Сант-Оффицио, запирают его в сырую темницу и держат там до смерти Карла IV. Они пытаются еще привлечь к ответственности князя Гадан, двоюродного брата короля и королевы; но Наполеон Бонапарт, генерал французской республиканской армии, перехватывает почту, идущую от папы в Геную, находит документы с разрешением ареста принца и передает их ему; принц Гидон заставляет изгнать из страны великого инквизитора Лоренцана.

В 1805 году инквизиторами привлечен к суду один священник, высказывавший открыто мысли, осужденные католической церковью. Упорство обвиняемого заставляет их приговорить его к выдаче гражданским властям, т. е. к смертной казни, но священник умер в тюрьме.

Это был последний смертный приговор, произнесенный Сант-Оффицио.

Одним словом, инквизиция сделает все, что может, чтобы доказать, что дух ее нисколько не изменился и что она продолжала бы по-прежнему свое страшное дело, если бы смертоносное жало не было бы вырвано всеобщим пробуждением человеческого самосознания после восемнадцати веков подавленности и самоотречения.

Эти исполнители верховных велений папства, залив кровью и заставив содрогнуться от ужаса весь мир, сметены дыханием революции и, как лакеи, следуют в изгнание за монархией, основанной на божественном праве, смешавшись с ее багажом.

Но все-таки в этих лакеях деспотизма жива душа Торквемады; — этого не следует забывать никогда.

Декретом Наполеона от 4 декабря 1808 года, изданным в Шамартене, деревеньке близ Мадрида, трибунал Сант-Оффицио был упразднен, и почти все дела, находившиеся в архивах верховного совета сделались пищей последнего ауто-да-фе.

Испанские кортесы, собравшиеся вскоре после этого в Кадиксе, санкционировали это упразднения подавляющим большинством голосов при восторженных кликах всей Испании.

Однако Фердинанд VII, согнанный с трона французской армией, вернув себе корону в 1814 году, восстановил инквизицию и назначил сорок пятым великим инквизитором Франциска Миери Кампилла, епископа альмейрского.

Немедленно тайные тюрьмы и каторга наполнились осужденными и новыми жертвами, а острова колоний заполнились новыми изгнанниками.

Все члены кортесов, обратившие на себя внимание фанатиков, либеральностью своих мыслей, все выдающиеся граждане, защищавшие честь и знамя родины во время нашествия, подверглись преследованиям и испытали самое отчаянное над собой издевательство.

Инквизиция показала, что она стоит на прежней высоте; сам Филипп II ни в чем бы не мог упрекнуть Фердинанда VII.

Но терпение народов имеет свой предел.

Все провинции Испании восстали в 1820 году; абсолютная власть наконец пала, и инквизиция со своими кострами и всею своею свитой исчезла с лица испанской земли.

Везде, где были трибуналы Сант-Оффицио, народ высадил двери и освободил узников, разрушил дворцы и тюрьмы инквизиции, разбил орудия пытки и возвел памятник, чтобы навсегда оставить воспоминание об этом акте освобождения и справедливого возмездия.

Ведьма и дьявол. Гравюра 15 в.

В этой главе мы сочли долгом дать общий подсчет жертв инквизиции, основанный на официальных цифрах, и описать некоторые интересные процессы Сант-Оффицио.

Мы заимствуем эти данные и сопровождающие их комментарии из отчета Леонарда Галлуа. Это как бы последняя точка и необходимое завершение блестящего здания фанатизма в Испании. (См. таблицу).

Явное преувеличение. Все население Зап. Европы в те времена исчисляется, по догадкам современной науки, лишь очень немногими «миллионами» — Прим. перев.

Латеран — резиденция римских пап до 1308 г. — Прим. перев.

Нынешняя Андалузия — Прим. перев.

2 июня 1253 г. — Прим. автора.

Инквизиционный трибунал — Прим. перев.

Все последующие подробности я почерпываю у Ллоренте, главного секретаря и историка инквизиции, который имел возможность наводить справки в архивах инквизиции и познакомиться со всеми подлинными документами. — Прим. автора.

Все эти подробности почерпнуты из «Руководства для инквизиторов» великого инквизитора Николая Эймерика. — Прим. автора.

Эти правила были окончательно установлены на соборе, созванном в Таррагоне, в 1242 году. — Прим. автора.

Леонард Галлуа — до конца главы. — Прим. автора. (Леонард Галлуа — франц. историк, 1789–1851. — Прим. перев.).

Автор говорит о современной ему испанской королеве Изабелле II, свергнутой с престола после гражданской войны в 1863 г. — Прим. перев.

Этот эшафот, названный «quemadero», стоял почти до сего времени. — Прим. автора.

Действительно, никогда у магометан не было подобных преследований христиан и других иноверцев. В Турции количество христиан очень велико, и они сохранили свободу вероисповедания; в католических странах все ереси были искоренены огнем и мечом. Протестантизм погиб во Франции, Испании, Италии благодаря насилию и пыткам. — Прим. автора.

Из Леонарда Галлуа. — Прим. автора.

См. гл. III — Прим. автора.

Юнта или совещание, административный совет. — Прим. перев.

Действительно, как известно, в случае помилования, «примиренный» присутствовал при ауто-да-фе с осужденными, одетый в «san benito», и должен был публично покаяться в той ереси, в которую впал, и во всех ересях вообще. — Прим. автора.

Доказательства этого мы увидим дальше. — Прим. автора.

Кортесы — название народных представителей в Испании и Португалии. — Прим. перев.

Дополнительные акты, ст. 7. — Прим. автора.

В течение более чем восьми лет Майоркские и Минорские острова не допускали у себя инквизиции; она утвердилась у них лишь в 1490 году. — Прим. автора.

Современного автору, т. е. 1869 г. — Прим. перев.

3 апреля 1487 г.

Ни один из монахов не исполнил, в данном случае, приказания папы. — Прим. автора.

Вот один из тысячи примеров: один вельможа исходатайствовал себе у инквизиции, как особую милость, чтобы костер, на котором должны были погибнуть две его дочери, был зажжен у него во дворе; он дал для этого свои дрова и сам зажег его. — Прим. автора.

Мы уже упоминали об этом в одной из предыдущих глав. — Прим. автора.

Пытка, при которой ноги сжимались в железных тисках-сапогах. — Прим. перев.

См. подробности у Ллоренте, том I, стр. 272 и след. — Прим. автора.

Приводим следующий документ, который показался нам интересным: (Это надпись, сделанная в севильской инквизиции). «В лето господне 1481-е во время папства Сикста IV и в царствование Фердинанда V и Изабеллы, королей Испании и обеих Сицилий, началась деятельность Сант-Оффицио, направленная против иудействующих еретиков и на благо веры; за время от изгнания евреев из Саррации до 1524 года, в царствование Карла, римского императора, наследника по матери своей этих двух монархов, и преосвященнейшаго дона Альфонса Манрики, архиепископа севильского и генерал-инквизитора, более двадцати тысяч еретиков отказались от своих преступных заблуждений и более тысячи упорных по закону осуждены и преданы сожжению с соизволения пап Иннокентия VIII, Александра VI, Пия III, Юлия II, Льва X, Адриана VI и Климентия VII. Лиценций Куэва сделал здесь, согласно повелению и за счет императора нашего, эту надпись, составленную Диэгом де Кортегана, севильским протодиаконом, в лето Христово 1524-е».

Все последующее дословно извлечено из Ллоренте. — Прим. автора.

Не забудем, что это говорит Ллоренте. — Прим. автора.

Россёв Сент-Илер. История Испании, т. VIII. — Прим. автора.

Россёв Сент-Илер. История Испании. — Прим. автора.

История инквизиции, т. I. — Прим. автора.

История папства, 1578. — Прим. автора.

Не следует забывать, что эти строки пишет протестант — Россёв Сент-Илер. — Прим. автора.

Россёв Сент-Илер. История Испании. — Прим. автора.

Марии де Бохорк. — Прим. автора.

Леонард Галлуа. Сокращенная история инквизиции в Европе. — Прим. автора.

Леонард Галлуа. — Прим. автора.

Не следует забывать, что Испания была подчинена римской инквизиции, так что итальянцы боролись только с верховенством испанской инквизиции и ее специальными методами судоговорения. — Прим. автора.

In partibus infidelium — в странах неверных (язычников). Обыкновенно этот титул давали епископам, для которых не находилось кафедры и в языческие страны их не посылали. — Прим. перев.

Герцог Оссуна, воспротивившийся этой антиполитической мере, подвергся преследованию инквизиции. — Прим. автора.

См. гл. X. — Прим. автора.

Леонард Галлуа. — Прим. автора.