Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ
ЭТЮД О МНОГОМЕРНОСТИ ПРОСТРАНСТВА
Светлой памяти советской фантастики
Лет ему было девятнадцать - никак не больше.
Он стоял между несколькими новенькими блочными шестнадцатиэтажками, собравшимися в неплотный кружок, и крутил головой из стороны в сторону, широко при этом раскрыв глаза.
Глаза у него были ярко-голубого цвета. Говорят, такие глаза легко выдают не только состояние их обладателя, но и все его ближайшие намерения. Вот карие - те совсем другое дело, те способны скрывать и таиться... А эти нет - все в них, как на белом листе...
Сейчас в них кроме крайней растерянности и первого курса чего-то гуманитарного, с легкостью читалась целая история. История о том, как он собрался - можно сказать, решился - прийти к весьма важному, но малознакомому ему человеку для очень серьёзного разговора, как трепеща спросил по телефону о встрече, но ошарашенный неожиданной благосклонностью, забыл выспросить поподробней, как добраться. И вот теперь он стоит между несколькими новенькими блочными шестнадцатиэтажками и крутит головой из стороны в сторону. А снег плотными струйками вьется вокруг него, а ветер треплет обрывок клетчатой бумажки с рядком корявых цифр, за которыми скрываются дом, корпус, подъезд и квартира - скрывается так необходимый ему человек. Абзац.
И с новой строки. Все это легко читалось в его широко раскрытых, ярко-голубых глазах.
А новенькие шестнадцатиэтажки были такими одинаково квадратными, такими неразличимыми, как пластмассовые кирпичики из детского конструктора... И то, что стояли они не в прямую линию, а просторным кружком совсем не облегчало поиск, а наоборот - только раздражало.
Наконец он решился.
Самоуверенно хлопнула входная дверь. Загорелась красная кнопка. Двери лифта разъехались в стороны...
Новенький лифт расторопно поднял молодого человека на необходимую высоту и выпустил на лестничную площадку, еще пахнущую цементной пылью.
Он прошел по девственно чистому коридору, еще не тронутому гвоздем жлоба и карандашом лестничного острослова, еще не познавшему, что такое граффити... Подойдя к двери, он еще раз - для верности взглянул на клетчатую бумажку, с силой втянул в себя носом воздух, будто воздух наполнил бы его решимостью, и позвонил.
За дверью торжественно прозвучало приближающееся шарканье стоптанных тапочек и завершилось вопросительной кодой "Кто там".
- Это Евгений. Я звонил вам... Помните? По поводу открытия моего друга... - засуетился молодой человек.
Щелкнул замок, и образовавшийся дверной проем окантовал невысокую фигуру пожилого профессора. Все, как водится: очки, седая борода, домашний халат... Глаза его когда-то тоже были голубыми, но с годами совсем потускнели - скрывать так и не научились, но хотя бы выражать что-либо внятное перестали.
- Как же, как же... Помню, конечно. Проходите. Вешалка слева... Нет, нет - ни в коем случае не разувайтесь. Мы только въехали, беспорядок, понимаете ли...
- Может, лучше снять? Там снег - боюсь, натечет с ботинок...
- Нет, нет... Вы оботрите, вот тряпка. Пожалуйте в комнату... Вот. Теперь мы с вами можем познакомиться лично... Я не люблю эти телефоны. Сергей Филиппович.
Он протянул сухонькую, небольшую ладонь.
- Евгений.
- Вот и отлично. Присаживайтесь...
Евгений сел. И тут его словно прорвало. Словно пока он шел - он терпел; пока он искал - он держал это в себе; пока поднимался сдерживал из последних сил... И вот наконец - пришел, все, приз, можно...
- Понимаете, мне никто не верит. Только вы можете мне помочь... Вы же профессор, у вас имя. А я вообще филолог - они все надо мной смеются. А вы сможете их убедить. К тому же, как я узнал, вы уже занимались этой проблемой. Я имею в виду органы чувств и этот... как его... вестибулярный аппарат... Дело в том, что мой друг Герман Воронин...
Резкий пронзительный свист вырвался откуда-то из-за стены сначала нехотя, потом пронзительно, требуя к себе внимания.
- Чаю хотите? - спросил профессор, кивнув в сторону источника свиста.
- Чаю? - переспросил Женя. В какое-то мгновенье казалось, что он, как символист начала века, так же вошедший с мороза, ответит: "Чаю воскресение мертвых!" Но - нет.
Собственно, так он и ответил:
- Нет. Спасибо.
- А я, пожалуй, выпью. Подождите пару минут.
Пока профессор ходил, Женя отдышался и собрался с мыслями. Он подумал, что, может быть, это и к лучшему, что его перебил закипевший чайник. А то как-то нехорошо - сразу, с порога... Надо как-нибудь исподволь. Как это - "исподволь" - он не знал. Точнее, не мог никак придумать.
Он осмотрелся по сторонам - словно бы помощь могла прийти откуда-то извне... Профессор только вселился - это было видно во всем. Посреди комнаты стояло два старинных кресла, одну стену - от пола до потолка - покрывал книжный шкаф-стелаж, пока еще пустой. Голые доски книжных полок стыдливо демонстрировали те интимные места, что обыкновенно бывают заслонены книгами, а книги во множестве картонных коробок лежали рядом, занимая изрядную часть пола...
Вошел профессор, помешивая в чашке серебреной ложечкой. Струйка дыма вилась над чашкой. Сергей Филиппович устроился в кресле, укутал ноги в клетчатый плед, и только тогда поднял глаза на Евгения.
- Я действительно когда-то работал в этой области, - сказал он. Именно поэтому я и пригласил вас... Ну, так, почему же ваш друг не пришел сам?
Евгений вздрогнул.
- Он не мог... Он не здесь... Он... Впрочем, давайте по порядку. Я принес магнитофонную запись: тут он рассказывает мне о сути своего открытия. Давайте послушаем, а потом я расскажу, что было дальше...
- Как вам будет удобно... Давайте кассету.
- У меня есть диктофон.
- Не нужно, у меня есть... Вот тут...
Профессор откинул какую-то клеенку, и под ней оказался приличный музыкальный центр. Он достал из деки кассету, аккуратно убрал в коробочку - "Вагнер", заметил Евгений надпись на подкассетнике - и вставил принесенную...
Зашелестела пленка.
- Там может быть много глупостей - это он объяснял мне, а я мало смыслю в физиологии, извините...
- То, что надо, я пойму.
- Для начала я хотел бы убедить тебя, что люди не видят истинной картины мироздания... - прозвучал из динамиков приятный спокойный голос, таким может обладать только человек, полностью убежденный в своих словах. В нем не было нервозности или надтреснутости столь свойственных молодым голосам.
- В каком смысле? - Евгений чуть заметно вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к своему собственному голосу звучащему в записи.
- Наши органы чувств просто не могут отобразить мир во всей его сложности, так, как есть, полностью, и вынуждены строить специально для нас другой, упрощенный, ненастоящий. В этом иллюзорном мире мы и живем. Мы привыкли к нему и не желаем другого. Кстати, именно поэтому мы не можем по настоящему понять природу гравитационных и внутриядерных сил, не можем ощутить - кроме как приборами - магнитное поле и радиацию. Несмотря на то, что все это существует рядом с нами и постоянно влияет на нас, мы не можем это увидеть, услышать, осязать... Можно найти аналогию. Собака со своим черно-белым зрением не может представить себе красного или синего, так и мы не можем представить себе четвертое, пятое и другие измерения, несмотря на то, что живем в них... Но Бог с ней, с собакой - предположим, что у нее несовершенное зрение, а у нас-таки совершенное. Но у насекомых - скажем, у пчелы ведь тоже цветное зрение, а видит она все по-другому: белые цветы ей кажутся голубыми, а желтые - фиолетовыми... Кто прав? Человек или пчела? Какие цветы на самом деле?
Профессор улыбнулся, но, словно бы, не тому, что услышал, а чему-то своему. Он сидев в кресле, завернувшись в плед, как гусеница в кокон, и время от времени прихлебывал чай. На поверхности чая отражалась лампа, играли, переливались блики.
- Так вот... - продолжил голос с пленки. - Мир, который мы видим, в котором живем, условен; более того, он искусственный. Покрывало майи... Чувственный опыт обманчив, об этом неоднократно говорили философы прошлого. Я скажу тебе больше: каждый человек видит мир по-своему, а значит, каждый человек живет в своем собственном мире...
Профессор опять улыбнулся.
- Теперь о пресловутом четвертом измерении. Как бы это, что б тебе было попонятней... Ты знаешь строение вестибулярного аппарата человека?
- В общем, нет.
- Если просто... Он состоит из трех колец, лежащих в трех перпендикулярных плоскостях. Это-то тебе понятно?.. В кольцах рецепторы. Еще там... Впрочем, ну их... Подробно тебе незачем. Самое главное, что все органы чувств связаны между собой, и вестибулярный аппарат влияет, скажем, на зрение... и так далее. В общем, каждое из колец регистрирует изменения положения тела в одном из измерений. А всего их три... Понимаешь?
- Не очень.
Женя остановил запись.
- Тут он пытается пересказать мне учебник по физиологии. Я ведь филолог - всего этого не знал... Я перемотаю. Ладно?
- Да, конечно.
Женя перемотал кассету чуть вперед.
- Все вместе эти три кольца рисуют нам картину трехмерного мира. И все другие органы чувств в след за ними тоже... Теперь понимаешь? Мы не чувствуем четвертого измерения только потому, что нам нечем его почувствовать! У нас просто нет четвертого кольца. А между тем четвертое измерение существует, и пятое, и шестое тоже... И мы живем во всех этих измерениях, но не можем понять и почувствовать их. Мы не можем понять многих явлений природы только потому, что суть их не попадает в наши три измерения, а прочно коренится в других. Да что там явления природы, может быть, мы не можем понять друг друга только потому, что души человеческие тоже находятся в четвертом измерении. Ощутить мир целиком и полностью, пожалуй, невозможно, но продвинуться в его познании, вполне в наших силах. Для этого, в первую очередь, нужно отказаться от иллюзорного трехмерного мира, того, что преподносят нам наши органы чувств. Необходимо искусственно усовершенствовать эти органы. И тогда хоть как-то расширится наш кругозор...
- Но как? - спросил с магнитофонной пленки Евгений.
А Евгений реальный еще раз скользнул взглядом по интерьеру комнаты: пустые остовы книжных полок пересекались под прямым углом, словно оси абсцисс и ординат, точно такой же прямой трехмерный угол образовывали стены и потолок; все вокруг, все предметы в комнате включая картонные коробки, перетянутые крест на крест шпагатом настаивали на трехмерности мира. А посреди этого трехмерного мира в мягком кресле, уютно завернувшись в плед, сидел профессор и прихлебывал чай. Только магнитофон - надо заметить, весьма чуждый профессорской квартире - производил шум, выпуская в мир потоки максималистской, юношеской чуши. Чуши, от которой у нормального человека уже давно бы съехала крыша... Кто прав? Кто убедительнее? Евгений вдруг почувствовал бесконечную глупость своего положения. Ничем профессор не поможет, понял он.
- Как? - переспросил на записи Герман. - Я нашел нейрохирурга, который берется мне вшить второй вестибулярный аппарат симметрично с первым... Это, конечно, рискованно. Я даже не представляю своих будущих ощущений, но, может быть, мне удастся воспринять шестимерное пространство, где электрополя так же видны, как лужи на асфальте, а гравитация слышна, как вой ветра, где рядом с телами людей их двойниками ходят души... Возможно, я даже смогу передвигаться из одного измерения в другое. Но риск все-таки огромен, поэтому я не хочу, чтобы ты рассказывал об этом кому-нибудь раньше времени... Зато потом, после эксперимента, что бы ни случилось, постарайся...
Евгений выключил магнитофон.
- Теперь уже не только можно, но и нужно, чтобы об этом узнало как можно больше людей, - торжественно сказал Женя.
- Так что же произошло? - оживленно спросил профессор. И Евгений, увидав эту заинтересованность, всего на миг подумал, а, может быть, все-таки поможет...
- Эта ужасная операция состоялась? - закончил профессор. И Евгений укорил себя за поспешность суждений.
- Да. Более того - операция удалась! Мой друг исчез, как только начал приходить в себя. Чуть ли не с операционного стола. Просто растворился в воздухе. Вы понимаете, он же перенесся в другие измерения, в параллельный мир! Он вырвался из этой трехмерной ловушки иллюзорного мира...
- Вы это сами видели? - чуть охладил энтузиазм Евгения профессор.
- Что?
- Как он исчез.
- Нет, но мне это рассказал хирург.
- Кстати, кто он, откуда, как его зовут?
Женя замялся:
- Дело в том, что он не назвался. Вы же понимаете, что операция была проведена незаконно и тайно, он опасался последствий. А потом он вообще куда-то уехал... Но он очень хороший хирург...
- Ну что ж, я думаю, что милиция сможет его отыскать.
- Почему же милиция... - Женя ошарашено хлопал глазами. - Вы что, мне не верите?
- Причем здесь вы - вы, по-видимому, ни в чем не виноваты. А вот этот ваш, так называемый, хирург - явно аферист. Вы не знаете, он случайно не брал с вашего друга денег? Или он просто маньяк, такие тоже бывают... В любом случае этим должны заниматься не ученые, а правоохранительные органы.
- Вы не верите... - удрученно повторил Женя.
- А почему собственно я должен кому-то верить? Друга вашего нет, хирурга тоже нет, не осталось даже свидетельств их существования, кроме этой кассеты с юношеским бредом и ваших рассказов... Ничего этого нет, а мир - заметьте, нормальный, трехмерный - есть. Вот он, можете потрогать. Вы - романтик; наверное, стихи любите, может быть, поете под гитару... Фантастику, небось, читаете... Но только то, что красиво звучит в литературе, очень часто бывает пагубно для науки. Хотите расширять сознание - так занимайтесь йогой. Или каким-нибудь буддизмом. И, Бога ради, не верьте на слово. Вас ведь просто обманули, говорю вам это точно, как специалист по этому самому вестибулярному аппарату... Кстати, ничего в нем нет таинственного - это всего-навсего орган позволяющий сохранять равновесие...
- Но ведь все органы чувств связаны воедино... - попытался поспорить Евгений.
- Вы меня будите учить? - беззлобно оборвал его профессор. - Науке по этому поводу ничего не известно. И точка...
Однако в рассказе точка еще не поставлена.
Женя ушел, а Сергей Филиппович, закрыв за ним дверь, устало опустился в любимое кресло. Он вспомнил те древние времена, когда он был таким же молодым и смелым, и его глаза были такими же голубыми и так же горели огнем... Ах-ах-ах, вестибулярный аппарат, как же, как же... Хорошо им теперь - нашел хирурга, незаконная операция... А в те времена умели отбивать охотку. Какие, к черту, параллельные миры! Стране нужен металл! Потом - кукуруза... Чуть из комсомола не выперли, а ведь он был сыном полка. Пришлось публично покаяться, рукопись сжечь, и все забыть, как страшный сон. А ведь все доводы были - слово в слово...
А теперь все - нет больше пороха в пороховницах. Хорошо им сейчас...
Сергей Филиппович злорадно усмехнулся, поудобнее завернулся в плед и задремал.
Точка? Нет, все равно еще не точка.
Женя зря переживал. Ведь в параллельном мире, в трех других измерениях был такой же Сергей Филиппович и такой же филолог Женя. И был такой же разговор...
Такой же, да не совсем.
Женя ушел, а Сергей Филиппович, закрыв за ним дверь, бодрым шагов вышел на середину комнаты и прошептал: "Непорядок. Беда с ними. Надо помочь парню..." Прошептал и... растворился в воздухе. Много лет назад ему сделали такую же операцию, и он свободно перемещался из одних измерений в другие. Он нашел Германа и, как опытный учитель, помог ему справиться с новыми ощущениями.
Миров было бесконечно много. Они были похожими и разными.
Еще в одном параллельном мире не было ни Сергея Филипповича, ни Германа, ни даже филолога Жени. И это открытие так никогда и не было сделано...
А в другом все люди с рождения могли перемещаться по разным измерениям, и в других мирах их считали домовыми и прочей нечистью.
И одном из этих бесконечных миров за столом сидел я - Андрей Щербак-Жуков - и, закончив в конце концов рассказ, поставил-таки точку.
Точка. Все.
Москва, 1995 г.