Как я дошла до того, что стала понимать людей?

С самого раннего детства они казались мне загадочными и неизменно вызывали интерес.

Наблюдая, как они суетятся и без конца носятся как угорелые, я испытывала в душе живейшее любопытство и без конца задавалась вопросами: почему они так странно себя ведут? можно ли с ними вести диалог?

А потом мне повезло – я повстречала «его».

«Он» помог мне по-настоящему разобраться в образе действий людей, нравах и глубинных причинах, обусловливающих все их странные поступки.

Если в этой жизни нас что-то и меняет, то это встречи.

Без «него» я, скорее всего, навсегда осталась бы кошкой – точно такой же, как все остальные. Без «него», по всей видимости, никогда бы не было тех невероятных приключений, которые выпали на мою долю. Без «него» я, может, даже прошла бы мимо всех этих невероятных открытий.

Сейчас, если бы в памяти пришлось воскресить момент, когда все это началось, вероятно, пришлось бы начать с описания состояния души, характерного для меня в те далекие времена. Кажется, я тогда очень скучала, оставаясь одна в доме, и интуитивно чувствовала потребность разговаривать с теми, кто меня окружал.

Уже тогда я была внутренне убеждена в том, что:

все живое обладает душой;

все, что обладает душой, может общаться;

все, что может общаться, способно разговаривать непосредственно со мной.

Таким образом, диалог с другими казался мне решением всех проблем, и теперь только от меня зависело налаживание с ними плодотворных контактов. К счастью, я поставила перед собой эту цель, а иначе зачем вообще жить? Чтобы есть? Чтобы спать? Чтобы смотреть, как чередуются дни и ночи, а затем вновь есть и спать, в то время как вокруг пульсирует этот огромный мир?

Однако поставить перед собой цель мало, нужно еще выработать стратегию ее достижения.

Как подступиться к решению этой задачи?

Начиналось все так…

Я медленно опустила веки, сделала глубокий вдох, прочувствовала все тело, мысленно перенеслась в голову и ощутила биение разума.

Он напоминал собой небольшое круглое, серебристое, ватное облачко, парившее внутри моего черепа. Оно обладало способностью расти. Будучи эластичным, облачко стало крупнее, вытянулось в разные стороны и превратилось в диск. Чем больше оно становилось, тем острее я воспринимала окружающее пространство. Мое сознание приняло облик скатерки, настолько тонкой, что из нее можно было бы сделать самую чувствительную мембрану.

Я уловила идущие ко мне издалека волны. Десятки живых существ всех форм и размеров дышали, трепыхались, думали, болтали на своем языке и заставляли меня трепетать, как заставляет трепетать паутину отдаленное жужжание мух.

Не открывая глаз, я слушала, до предела напрягая все явные и скрытые органы чувств.

Вон в том месте, к примеру, явственно билась волна.

Да, сомнений быть не могло, в зоне моего восприятия кто-то усиленно о чем-то размышлял.

Я открыла глаза, поискала источник излучения и двинулась к нему.

После сознания окончательную идентификацию средоточия разума довершило зрение.

Я ее увидела. Она была очень красива.

Медленно-медленно я пошла дальше.

Анализ дополнили обоняние и слух.

От нее исходил очень тонкий естественный аромат.

Огромные карие глаза внимательно всматривались в окрестности.

Она с наслаждением откусила маленький кусочек кремового пирожного. Утонченное лицо, сверкающие белые зубы и пальцы с длинными черными ногтями, лихорадочно сжимавшие лакомство.

Само очарование.

Раньше в сходной ситуации я бы подумала, что она специально не смотрит на меня, чтобы подразнить и посмотреть, как я буду реагировать. Но благодаря новому состоянию сознания, вышедшего на совершенно иной уровень, теперь я видела в ней лишь наполненную энергией форму жизни, с которой можно попытаться наладить контакт.

Достаточно лишь определить нужную длину волны.

Подойдем еще ближе.

Я сосредоточилась и послала ей отчетливую мысль:

Здравствуйте, мадемуазель.

Поскольку она никак не отреагировала, я – в дополнение к мысли – сделала еще шаг вперед. Она повернула голову, увидела меня, подпрыгнула на месте и в испуге убежала, забыв свое пирожное.

Улепетывала она что было сил в ее мускулистых ногах.

Я устремилась за ней.

Она оказалась настоящей спортсменкой – бежала широким, размашистым шагом.

Я старалась не отставать и даже стала понемногу сокращать расстояние. А потом увидела деталь, которую сначала не заметила, но которая, бесспорно, лишь добавляла ей очарования – у нее был тонкий, розовый хвостик.

Сосредоточившись еще раз, я послала новую мысль:

Здравствуйте, мышка.

Она побежала быстрее.

Эй, постойте! Не бойтесь, мне плевать, что вы воруете пирожные, я просто хочу с вами поговорить.

Она помчалась во всю прыть.

Нет, не убегайте!

Хвостик мышки совершал грациозные пируэты. Она и правда была очень изящна и стройна. Люблю живых существ, умеющих двигаться грациозно.

Ну хорошо, если я хочу действительно наладить с ней общение и тем самым доставить себе удовольствие, ее надо догнать. Я тоже прибавила шагу, помчалась вперед, вгрызаясь когтями в ковер ради пущего ускорения, опрокинула табуретку на кухне и чуть не сшибла в гостиной вазу.

В молниеносном порыве я в самый последний момент вписалась в левый поворот, потом в правый, пошла юзом по натертому паркету, едва совладав с управлением, но, когда когти ощутили под собой твердую землю, вновь приободрилась. Мышка уже была далеко, но я ее все еще видела – ее силуэт стремительно промелькнул и скрылся за приоткрытой дверью подвала.

Мышка помчалась по ступеням подвальной лестницы. Я ринулась за ней.

Вот мы оказались посреди стиральных машин, детских колясочек, чемоданов, старых картин и бутылок вина. Света было очень мало, лишь крохотный лучик, пробивающийся в люк. Мои зрачки расширились до предела, превратившись из узеньких щелочек в огромные круги, что позволило мне без труда передвигаться в потемках.

Мы, кошки, способны на подобного рода подвиги.

Я даже смогла различить на пыльном полу следы беглянки. Какое-то время я шла по ним, но потом они оборвались.

Я закрыла глаза и навострила уши, чтобы определить местонахождение мышки благодаря присущему мне тончайшему слуху. Потом затрепетали кончики моих усов, что позволило получить еще более точную и достоверную информацию.

Она вон там.

Пройдя чуть дальше, я и в самом деле увидела отпечатки лапок, ведущие к щели в стене рядом с поленницей.

Я подкралась ближе.

Вы здесь, маленькая мышка?

В моих ушах отчетливо отдавалось биение ее сердца. Она уже не боялась – ее без остатка поглотила паника.

Я чуточку пригнулась и увидела, что она прячется в щели не шире моей лапки.

Мышка дрожала всем тельцем, глаза ее от страха чуть не вылезали из орбит, нижняя челюсть отвисла, хвост обернулся вокруг лапок.

Неужели я ее так напугала? Быть того не может! Что бы кто ни говорил, но ведь я всего лишь кошечка.

Подумав, что годы тотального непонимания между нашими двумя видами вряд ли будут способствовать преодолению взаимного недоверия, я сосредоточилась и послала телепатический сигнал, сопроводив его мурлыканьем в виде волн с низкой частотой.

Я не собираюсь вас убивать – я мыслящее существо и хочу наладить с вами диалог как с мыслящим существом.

Мышка попятилась еще дальше и забилась в самый дальний угол своей дыры. Ее так сильно трясло, что я даже слышала, как у нее стучат зубы.

Я промурлыкала опять, теперь уже на волнах средней частоты:

Не бойтесь.

Мышка задышал глубже, и ее сердечко забилось еще быстрее, будто моя мысль, достигнув ее органов чувств, произвела эффект, прямо противоположный желаемому. В то же время я почувствовала, что уже близка к цели.

Самое главное, не думайте, что…

В этот момент раздался взрыв. Я подпрыгнула. Он раздался на улице, совсем рядом с моим домом. Сразу за ним послышались какие-то сухие хлопки, тут же сменившиеся пронзительными криками.

Я поднялась на второй этаж, вышла на балкон и попыталась сверху разглядеть, что же спровоцировало всю эту суету.

И увидела человека в черной одежде, потрясавшего в воздухе чем-то вроде палки. Из нее вырывались яркие снопы пламени, направленные на маленьких людей, выходивших из здания, над которым возвышался сине-бело-красный триколор.

Некоторые из них падали и больше не двигались. Другие с криками разбегались во все стороны, в то время как человек в черном продолжал производить своей палкой взрывы. Когда же она, по моему разумению, вышла из строя, он швырнул ее в маленьких людей, вовсю оравших и корчившихся на тротуаре, и бросился бежать.

Но другие люди погнались за ним по улице и настигли практически у дверей моего дома. А потом принялись избивать его кулаками и ногами.

На крики, раздававшиеся со всех сторон, стали отовсюду съезжаться автомобили.

Потом человека в черном увезла какая-то громко орущая машина, на крыше которой мигал синий свет. Тем временем у моего дома и здания с триколором стала собираться толпа. Крики наконец прекратились, наперебой стали что-то говорить люди, и я, будто осязаемое облачко, уловила некое чувство: боль. Некоторые из людей вставали попарно, один говорил, сжимая в руке какой-то шар, другой светил на него какой-то штуковиной с лампой наверху. Люди с шарами в руках говорили каждый на своем языке, стоя перед штуковиной, потом свет погас.

В этот момент появился белый фургончик, оглушительно визжа и тоже разбрызгивая вокруг синий свет. Лежавших на земле маленьких людей подобрали и перенесли в машину. Я инстинктивно вдыхала мрачное настроение и злобные волны, порожденные этим инцидентом. На мое тело обрушились агрессия, боль и ощущение несправедливости, охватившее собравшихся внизу людей. Чтобы очистить пространство перед собой, я замурлыкала. Их вибрации, помимо моей воли ощущавшиеся каждой клеточкой кожи, меня глубоко потрясли.

Как странно эти люди себя ведут. Раньше я никогда ничего подобного не видела. Что такого могло произойти, чтобы они стали совершать такие поступки?

Я любила людей, но понять их никогда не могла.

Люди не такие, как мы.

Начнем с того, что между нами существуют физические отличия. Они принимают вертикальное положение и ходят на задних лапах, что всегда меня интриговало. Они больше и выше нас. Их руки заканчиваются ладонями, а те, в свою очередь, пальцами с плоскими когтями, которые они, в отличие от нас, не могут втягивать внутрь. Свою кожу люди вечно покрывают тканью. Уши у них круглые и плоские, расположены по бокам головы, усы очень короткие, хвоста я ни у одного из них не видела. Вместо мяуканья они издают звуки гортанью, да при этом еще щелкают языком. От них пахнет грибами. Как правило, люди производят много шума, двигаются неловко, а их вестибулярный аппарат весьма и весьма несовершенен.

Мама всегда говорила мне: «Опасайся людей, от них чего угодно можно ожидать».

А вот и одна из них. Я увидела, что через собравшуюся у дома толпу пробирается мое «личное человеческое существо».

Моя служанка – прекрасный образчик самочки. У нее длинная, блестящая каштановая грива, затянутая сзади премилой красной резинкой для волос.

Зовут ее Натали. Держа в руках огромную картонную коробку, она с трудом переступила порог. Стараясь дать понять, что я бы обязательно помогла, будь у меня такая возможность, я подбежала к ней, стала тереться о ее ноги и тихонько клацать зубами.

Натали удивилась, пошатнулась, чуть не упала, но в самый последний момент за что-то схватилась и издала несколько звуков, среди которых я уловила мое имя – «Бастет» (судя по тому, что она часто так ко мне обращается, меня действительно так зовут). Ее интонация навела меня на мысль, что ей хочется поиграть. Тогда я отпрыгнула в сторонку, застигнув ее врасплох. На этот раз она растянулась во весь рост вместе со своей коробкой. Ну правда, что за нелепая мысль ходить на одних задних лапах.

Я подошла, стала тереться о ее ноги и замурлыкала, надеясь, что она согласится меня погладить в благодарность за эту проделку, демонстрирующую высокий уровень нашего родства. Натали произнесла несколько слов на непонятном для мне языке. По ее тону я поняла, что она тоже потрясена случившимся на улице. Потом, решив, что сейчас самое время немного расслабиться, принялась играть, таская за собой носок, которому от меня и без того уже изрядно досталось; от него исходил запах человеческого пота, немного резковатый, но, на мой взгляд, очень даже приятный. Но Натали, вместо того чтобы ко мне присоединиться, встала и встряхнула картонную коробку, будто чтобы проверить, в порядке ли ее содержимое.

Потом успокоилась и прошла в гостиную.

Что это за новая игрушка, тяжелая и громоздкая? Я тут же предалась мечтаниям: огромный плюшевый мишка, кукла с колокольчиком, может, даже моток электрических проводов. Как же я обожаю спутанные электрические провода.

Когда Натали распаковала коробку, я разочарованно увидела, что это всего лишь большая черная прямоугольная плита. Последующие полчаса служанка потратила на то, чтобы повесить ее на стену, а когда закончила, я забралась на стол, присмотрелась к плите поближе и даже коснулась ее.

Холодный, мрачный монолит, не излучающий ровным счетом никаких волн.

Я зевнула, давая понять, что такой подарок меня не интересует.

Натали же, напротив, буквально дрожала от возбуждения и, казалось, была полностью поглощена новым приобретением.

Когда она его включила, на поверхности плиты появились разноцветные пятна, а из ее чрева полились странные звуки. Служанка уселась в кресло и с помощью какой-то черной коробочки стала менять цвета и их шумовое сопровождение.

Я опять зевнула, на этот раз уже более явно и открыто, и почувствовала, что хочу есть. Ощущения голода я не люблю.

Но вместо того, чтобы заняться мной, Натали уселась перед этой странной светящейся штуковиной, висящей на стене, зачарованно глядя на нее, будто бабочка на пламя свечи.

Я мысленно сосредоточилась и попыталась уловить ее чувства. Она казалась морально подавленной. Тогда я опять подняла глаза на цветные пятна, бежавшие по черной поверхности, и обнаружила, что бежевые круги суть не что иное, как человеческие лица, чередующиеся с изображениями автомобилей или проходящих мимо людей. А когда присмотрелась еще внимательнее, то узнала сцену, свидетелем которой стала днем. Дом с сине-бело-красным флагом. Можно даже было увидеть человека в черном. Вот его ловят и сажают в воющую машину, расплескивающую вокруг синий свет. Звук, исходивший от плиты, представлял собой чередование человеческих голосов, выпаливающих скороговоркой слова.

Одна из сцен, изображавшая маленьких людей, лежавших в лужах чего-то красного, заняла чуть больше времени, чем другие. Голос тараторил все быстрее, в нем все явственнее ощущался гнев.

Всецело сосредоточившись на разуме моей служанки, глядя на нее и внимательно слушая, я вдруг поняла, что люди, на которых Натали смотрит через это светящееся окно, не просто лежат – они мертвы.

И тут же сделала вывод, что человек не бессмертен.

Любопытная информация, я этого не знала.

Значит, Натали приобрела этот светящийся монолит, чтобы наблюдать за тем, как умирают ее собратья?

Я устроилась на теплых коленях служанки, чтобы лучше воспринимать ее эмоции, и почувствовала, что она и впрямь потрясена. Она пребывала точно в таком же вибрационном состоянии, что и маленькая мышка, за которой я совсем недавно бежала в подвале. Натали паниковала, ее нервозность нарастала с каждой секундой. Энергетические потоки служанки сплелись в один хаотичный узел. Тогда я, как и в тот момент, когда мне хотелось поговорить с мышкой, замурлыкала и отправила мысленный посыл:

Не бойся.

Но и на этот раз добилась совершенно обратного эффекта. Натали прибавила звук и сделала самое плохое, на что только была способна: закурила.

Ненавижу сигареты. От них исходит навязчивый дым, пропитывающий насквозь мою шерстку и придающий ей горьковатый привкус.

Чтобы выразить свое неодобрение, я спрыгнула с колен Натали, направилась на кухню, ткнулась мордочкой в свою мисочку и мяукнула, желая напомнить своей служанке, что у нее есть обязанности и поважнее всех этих человеческих историй. К примеру, она должна кормить меня.

Натали никак не отреагировала. Я опять подала голос, потом еще и еще, все громче и громче.

Наконец Натали встала, но, вместо того чтобы дать поесть, заперла меня на кухне куковать и дожидаться дневного пайка. А сама вернулась в гостиную и сделала еще громче светящуюся плиту.

Какой эгоизм со стороны особи, которой, вообще-то, полагается мне служить! Ненавижу, когда принадлежащее мне человеческое существо так себя ведет.

Я прыгнула на дверь и вонзила в дерево когти. Безрезультатно. Необходимость наладить тесный контакт со своей служанкой со всей ясностью предстала предо мной в качестве приоритетной цели.

Не имея понятия, сколько времени она собиралась так просидеть, пялясь в свой светящийся монолит, я проскользнула в шкаф, добралась до пакета с кормом и попыталась разорвать его зубами. На мою беду, упаковка оказалась прочной, и мне потребовалось несколько попыток, чтобы понять, под каким углом в нее лучше вонзить клыки.

Ну вот… В тот самый момент, когда мне наконец удалось разодрать пакет, Натали явилась на кухню, чтобы насыпать мне в миску корма. Вид у нее был потерянный.

Я набросилась на еду, с восторгом перемалывая ее коренными зубами.

А когда наконец утолила голод, вернулась в гостиную.

Моя служанка вновь сидела перед светящейся плитой, без конца показывавшей одни и те же сцены. Я увидела, что у нее из глаз течет какая-то жидкость. Исходившие от нее вибрации становились все более негативными. Мне еще не доводилось видеть ее в таком состоянии.

Я забралась Натали на колени и шершавым языком лизнула в щеку. Тот же самый солоноватый привкус, которым окрашены ее эмоции.

Наконец жидкость в ее глазах высохла: висевшая на стене плита теперь показывала другую картинку. Я, будто с высоты птичьего полета, увидела группку людей, игравших с каким-то круглым шаром. Они без конца гонялись друг за дружкой, пиная свою игрушку ногами, вместо того чтобы взять ее в руки. На заднем плане слышался многоголосый человеческий рев – по всей видимости, игроков осыпали бранью за такую неловкость.

Поначалу это зрелище, казалось, раздосадовало Натали, затем она немного расслабилась и увлеклась. Потом еще посмотрела некоторое время, выключила светящуюся плиту, и человеческие голоса, равно как и все остальные издаваемые ею звуки, исчезли сами по себе.

Натали встала, прошла на кухню, налила себе зеленого супа, поела чего-то еще, желтого, розового и белого, выпила какой-то красной жидкости, поставила тарелку в посудомоечную машину, поговорила по телефону, приняла душ, выдернула пинцетом несколько волосков над верхней губой (чего-чего, а уж этого мне точно не понять – у нее и без того с вестибулярным аппаратом проблемы, а если она еще и усы начнет выдергивать, то станет падать еще чаще и к тому же утратит способность воспринимать излучаемые окружающим миром волны), нанесла на лицо зеленый крем, горько вздохнула и легла в постель.

Вот теперь пришло мое время. Я тихонько подошла, запрыгнула на кровать и улеглась у Натали на груди. Почувствовала, как быстро пульсирует в ее жилах кровь. Обожаю слышать напрямую, как бьются сердца других. Я свернулась клубочком, замурлыкала, сосредоточилась и послала телепатический сигнал:

Успокойся.

Мое мурлычущее присутствие Натали, похоже, понравилось. Взамен она стала гладить меня и произносить какие-то фразы. Я узнала свое имя «Бастет», которое она прошептала несколько раз на разные лады. А потом сделала то, что я обожаю больше всего: ласково вздыбила пальцами шерстку у меня под подбородком. Я подняла голову, подставляя всю шейку.

Натали остановилась, посмотрела на меня, несколько раз хлопнула ресницами и улыбнулась – через зеленый крем, покрывавший ее лицо.

В конечном счете, я поняла – когда уголки рта человека приподнимаются вверх, это значит, что он доволен. А когда говорит слишком громко, то и дело повторяя мое имя, да при этом еще помахивает пальцем, значит, я что-то делаю не так.

Я повернулась и подставила Натали животик, но она не сразу поняла посыл и продолжала дальше гладить шейку. Тогда я тряхнула головой, по-прежнему мурлыча, и раздвинула в стороны лапки. Проблема Натали заключается в том, что, будучи маниакальной любительницей теребить мою шерстку, она делает это, когда надо и не надо, не обращая внимания на то, чего в данный момент хочу я.

Наконец служанка согласилась почесать мой животик, доставив мне массу удовольствия. Я лизнула ей руку, а потом и пальцы, которыми она меня гладила, чтобы ощутить свой собственный вкус и запах. А когда она уснула, потихоньку забралась к ней на подушку, припала головой к гриве и еще раз попыталась сообщить ей свои мысли.

В будущем, Натали, мне хотелось бы следующее.

1. Наладить с тобой диалог, чтобы ты объяснила мне, что произошло в доме напротив и что совершил тот человек в черном, наделавший столько шума.

2. Чтобы ты объяснила мне, что представляет собой светящийся монолит, в котором можно видеть мертвых людей и слышать человеческие голоса.

3. Чтобы ты давала мне поесть, как только я об этом попрошу, не заставляя меня ждать.

4. Чтобы ты перестала курить сигареты, вонючий дым которых намертво въедается в мою шерстку.

5. Чтобы ты почесывала мне животик, как только я его подставлю.

6. И главное, чтобы ты никогда не закрывала двери. Они запирают меня в ограниченном пространстве квартиры, а я это ненавижу.

Чтобы повысить шансы быть услышанной, я повторила этот мысленный посыл несколько раз.

Обожаю новые знакомства.

Самец, смотревший на меня таким взглядом, наверняка желал привлечь мое внимание. Не он первый, не он последний. В который раз, помимо моей воли, сработало присущее мне очарование.

Я взяла на себя труд мяукнуть в его сторону, но этот наглец, к моему величайшему удивлению, на это ничего не ответил. Я питаю расположение к сиамским котам, хотя, надо признать, самомнения у них хоть отбавляй.

Желая выразить мои дружеские к нему намерения, я приняла соответствующую позу: кончики ушей чуть вперед, усы в разные стороны, хвост торчком.

Но сиамец продолжал сидеть, не двигаясь с места.

Обычно, когда по отношению ко мне проявляют подобное неуважение, я поворачиваюсь и ухожу. Однако той ночью заняться мне особо было нечем, поэтому я, существо по натуре любопытное, забыла о гордости и приготовилась перепрыгнуть на соседний балкон. Потом сгруппировалась, прицелилась, оттолкнулась, выпустила когти и вытянулась в полете, будто зависнув над разделявшей наши дома пустотой. На это мне потребовалось какие-то полсекунды. Расстояние было значительным, и я, не рассчитав силу толчка, промахнулась на пару сантиметров и пролетела мимо перил, на которые собиралась приземлиться. Лапки замолотили в воздухе.

Когти заскользили по металлу, не находя, за что можно зацепиться.

Сиамский кот по-прежнему глядел на меня, не двигаясь с места.

Самое что ни на есть полное унижение.

К счастью, мне удалось ухватиться за плющ, обвивающий балкон, и я, раздирая его когтями, поднялась на балкон.

Собрат будто застыл в позе йога.

Наконец цель была достигнута. Я зашипела, двинулась по перилам балкона, подошла к нему и мяукнула.

Он вел себя как настоящий стоик.

Вблизи я рассмотрела его получше. Это действительно был сиамец, судя по виду, ему было лет десять (поэтому мне, трехлетней кошечке, он показался стариком). Удивительное дело: у него на макушке красовалась сиреневого цвета пластина.

Проглотив обиду, я, как ни в чем не бывало, первой завела разговор:

– Вы наш новый сосед?

Мой вопрос остался без ответа, хотя я отчетливо улавливала исходившие от кота жаркие волны.

– Мы могли бы с вами поговорить? Я живу рядом и очень рада, что в соседнем доме тоже есть кот.

Сиамец лизнул лапку и поднес ее к правому уху, будто задумавшись. Я посчитала, что таким образом он выразил свое согласие. Сегодня у меня уже было достаточно неудачных попыток наладить контакт с другими, и мне не хотелось, чтобы то же самое случилось и с существом, говорящим со мной на одном языке.

– А что это за сиреневая пластина у вас на макушке?

Кот пристально на меня посмотрел и наконец удостоил ответом:

– Мой «Третий Глаз».

– А что такое «Третий Глаз»?

– USB-разъем, позволяющий подключаться к компьютеру и общаться с людьми.

Я не ослышалась?

– Что… как вы сказали?

Мне очень не хотелось признавать, что из сказанного я не поняла ни единого слова, но кот даже не потрудился повторить.

Сосед протянул лапку, снял сиреневую пластиковую нашлепку, опустил голову и предложил мне посмотреть самой.

Склонившись, я увидела сделанное прямо в черепе углубление в виде идеального прямоугольника, обрамленного полоской металла.

– Вы получили эту рану в результате несчастного случая? Это, должно быть, очень больно.

– Нет. Я сам попросил мне его сделать. На редкость практичная вещь.

– И что же вы говорите людям с помощью этого «Третьего Глаза»?

Сиамец еще несколько раз лизнул лапку, то и дело поднося ее к уху.

– Ничего.

– Тогда какой вам от этого прок?

– Я ничего им не говорю, хотя они действительно меня очень многому научили. К примеру, я познал механизмы функционирования человечества, а через него и всей Вселенной.

Эту фразу сиамец произнес столь равнодушным тоном, что я до глубины души поразилась его самонадеянности и надменности. Но уважение к нему внушали не столько его слова, сколько тон, которым они были произнесены. Неужели он и правда научился общаться с людьми?

– Я пыталась с ними разговаривать, ну… то есть с людьми… но они меня практически не понимают. Сегодня вечером служанка забыла меня вовремя покормить и заперла в помещении, из которого я не могла выйти. И все только ради того, чтобы уставиться в большую черную плиту на стене, которая светится и производит много шума. Я тоже долго на нее смотрела и наконец поняла, что в этой черной плите можно увидеть других людей… мертвых!

Сиамец сделал вдох, будто подыскивая подходящий тон, чтобы ко мне обратиться. Потом высунул длинный розовый язык и облизал губы.

– На их языке ваша настенная плита называется «телевизор».

– Допустим. Так вот в этом самом телевизоре были картинки событий, произошедших здесь же, на этой самой улице. Я сама видела. После обеда сюда явился какой-то человек в черном и воспользовался палкой, наделавшей немало шума.

– Это называется «винтовка», а если взрывы раздавались очередями, то у него, скорее всего, был автомат.

– Маленькие люди, вышедшие из здания с триколором, попадали на землю.

– Дом, над которым развевается флаг, называется детским садом, а маленькие люди – это дети, которые в нем воспитываются.

– Потом человек в черном швырнул в них эту свою палку, а сам бросился бежать. Маленькие люди, упавшие на землю, так и остались лежать.

– Обычное дело. Они были либо ранены, либо убиты. Он затем сюда и явился.

– Потом прибежали другие люди, поймали человека в черном и увезли его в машине с синим светом.

– Полиция.

– Потом подъехал еще один фургон, на этот раз белый, но тоже с синим светом на крыше. Из него также вышли человеческие особи, положили маленьких людей на кровати с колесиками и увезли.

– «Скорая помощь».

– Затем явились еще люди и разбились на пары – два человека вставали друг против друга и один освещал другому лицо.

– Это, наверное, журналисты. Они как раз и снабжают всех картинками, которые твоя служанка потом смотрит по телевизору.

– И что означает эта сцена?

– В данный момент люди переживают кризис. Их затянуло в вихрь жестокости, который с каждым днем набирает обороты и приобретает все более показательный характер. На мой взгляд, закончится все это не скоро. Типы вроде этого мужчины в черном приходят, чтобы убивать совершенно случайных людей. Это называется «терроризм».

– И какой им смысл убивать друг друга?

– Это позволяет спровоцировать сильнейшее эмоциональное потрясение и, таким образом, привлечь внимание окружающих к какому-либо делу, в первую очередь посредством изображений, которые потом передают по телевизору. Что-то вроде формы общения… В страхе люди становятся внимательнее, и ими тогда легче манипулировать.

– Ничего не понимаю.

– Я убежден, что готовится нечто несравнимо более страшное: война. Терроризм – это так, лишь предвкушение грядущих событий, он касается нескольких десятков человек, в то время как война направлена на уничтожение сотен тысяч, если не миллионов. И я полагаю, что она вот-вот разразится.

Кот резким движением почесал лапкой ушко.

Я не уверена, что уловила смысл всех его слов, потому что он не предпринимал никаких усилий, чтобы использовать вразумительный словарный запас, но общее представление все же составила и решила продолжить этот разговор, не желая показывать, что данная тема выходит за рамки моего понимания.

– Что мне доподлинно известно, так это что от терроризма и войны у моей служанки из глаз течет вода.

– Это называется «плакать». Люди плачут, когда им тоскливо и грустно. А жидкость, которая в такие минуты течет у них из глаз, не вода, а слезы. Вы наверняка пробовали их на вкус. Они соленые, не так ли?

Должна признать, что уверенность сиамца, как и удивительный багаж знаний, произвели на меня неизгладимое впечатление.

– По телевизору показывали не только мертвых маленьких людей. Там были и другие, они играли с каким-то шаром, а окружающие на них кричали. Вы можете сказать мне что это было?

– Футбол, командный вид спорта.

– Почему бы каждому из игроков не дать по шару?

– Это делается специально, чтобы игра преследовала определенную цель.

– То обстоятельство, что у них на такую ораву людей один-единственный шар, вызывает у них негодование, они нервничают и начинают носиться во всех направлениях, да?

– По сути, мяч у них один на всех только для того, чтобы они пытались забить его в ворота противника. Это позволяет зарабатывать очки и радует тех, кто наблюдает за игрой. Ведь ваша служанка, увидев это, тут же перестала плакать. Я прав?

– Ну да, когда шар оказался в сетке, она действительно испытала некоторое облегчение.

– Люди уверяют, что ненавидят войну и любят футбол, хотя, на мой взгляд, им одинаково нравится и то и другое. В противном случае они никогда бы так часто не смотрели новости по телевизору, а те, в свою очередь, не прерывались бы рекламой.

Сиамец говорил совершенно безразлично, словно все представлялось ему совершенно очевидным и не нуждалось ни в каких объяснениях. Усы у соседа были длинные и элегантные, а исходящие от него вибрации по-прежнему содержали в себе жаркое дыхание жизни.

– Так вы говорите, что узнали об этом благодаря расположенному на макушке «Третьему Глазу»?

– Фактически, это USB-разъем последнего поколения, он позволяет мне подключаться к компьютеру и, таким образом, получать доступ к знаниям. Впрочем, мне кажется, я вам это уже говорил.

Надменный тон старого кота приводил меня в отчаяние. В горле застрял комок обиды, но любопытство все же одержало верх над гордостью.

– К чему подключаться?

– К компьютеру. Это такая сложная вычислительная машина, благодаря которой я получаю подробные знания об их мире, а заодно и о нашем. Когда-то и я, как сейчас вы, ничего этого не знал. Нам, котам, не хватает перспективы, причем как во времени, так и в пространстве. По большей части нам доступна лишь очень ограниченная информация – то, что мы видим, слышим, чувствуем нашими явными и скрытыми органами восприятия. Это крохотный объем знаний, как правило ограничивающийся квартирой, двумя-тремя крышами, садом или улицей. Что касается людей, то они могут воспринимать события и за пределами своих физических органов чувств благодаря многочисленным современным средствам: телевидению, радио, компьютеру, газетам и книгам.

Сиамец вновь лизнул лапку и небрежно почесал за ушком. Я подумала, что он надо мной насмехается – сама виновата, выставила себя на посмешище неудачным прыжком и приземлением на плющ. Затем нервно фыркнула, пытаясь скрыть охватившее меня смущение.

– Лично я хочу наладить с ними прямой диалог: между разумом человека и разумом кошки. Чтобы не только получать, но и давать взамен.

– Это невозможно.

Сиамец уже достал меня своим важным видом, но я упорно пыталась сохранять хладнокровие.

– Я уже начала понемногу общаться.

– У вас нет «Третьего Глаза». Но даже если бы и был, то гарантирую вам, дражайшая моя соседка, что работает он только на прием, но уж никак не на передачу. Это кошки перенимают у людей знания, но не наоборот.

Я сделала глубокий вдох, чтобы не потерять самообладания, и настойчиво продолжила:

– Я мурлычу и тем самым внушаю своей служанке успокаивающие мысли. После этого она перестает плакать и уголки ее рта приподнимаются.

Кот вновь лизнул лапку и поднес ее к уху, будто ему не было до меня никакого дела.

Неожиданно с нижнего этажа донесся человеческий голос.

– Пифагор! Пифагор! – позвал он.

Небрежно повернув голову в ту сторону, откуда он шел, сосед спрыгнул с перил, сиганул в окно и, по всей видимости, отправился к своей служанке, относящейся к человеческому виду.

Ни малейшего намека на «до свидания». Я была возмущена до глубины души.

Чтобы вернуться домой, я решила прыгнуть обратно. Сгруппировалась, прицелилась, оттолкнулась, что было сил, рванулась вперед, вытянулась в полете и преодолела пространство, разделяющее наши дома. Этот прыжок длился чуть больше предыдущего. Приземление получилось поистине идеальное. Жаль, что рядом не было никого, кто мог бы мной восхититься. Это драма всей моей жизни. Когда у меня все выходит хорошо, смотреть на это некому, но стоит где-то напортачить, как тут же находятся свидетели.

Я юркнула в открытую балконную дверь и подошла к Натали, которая храпела как паровоз. А потом долго на нее смотрела, поглаживая лапкой усы.

Нужно во что бы то ни стало установить контакт, причем не только на прием, но и на передачу. Тогда этот зазнайка-сосед (как там его звали? Ах да, Пифагор… какое странное имя) увидит, что с другими видами можно поддерживать двухстороннюю связь. Чтобы умаслить мою партнершу по будущему межвидовому общению, я решила, что с моей стороны будет правильно принести ей из подвала мышь, пребывая в полной уверенности, что ей доставит удовольствие увидеть ее утром, по пробуждении, у своих ног. Ведь мышка, трепещущая в предсмертной агонии, – лучший подарок, который кошка может преподнести человеческой особи.

Стало светать, меня уже потянуло в сон, но в этот момент длинная шерстка у моих ушек всколыхнулась от громкого вопля.

Натали обнаружила мой подарок.

Однако в ее крике почему-то не было ни радости, ни восторга. Я услышала, как она несколько раз, с упреком в голосе, произнесла мое имя. Да, презент ей, похоже, не понравился. Я пошла в спальню и увидела, что мышка все еще бьется в восхитительной агонии. Любого другого ее конвульсии побудили бы немного поиграть, но моя служанка лишь взяла в руки совок и веник, чтобы выбросить ее в мусорное ведро, тем самым не разрешая мне ее окончательно прикончить и съесть. При виде такой неблагодарности я глухо заурчала, всем своим видом выражая недовольство.

Но Натали не дала сбить себя с толку и быстро насыпала в мою мисочку корма. Смею надеяться, это компенсация за мышку.

В голову пришла мысль, что двусмысленное поведение Натали объясняется отрицательным влиянием этого телевизора, показывающего терроризм с войнами и заставляющего человеческую особь плакать. Что же до меня, то я была просто счастлива узнать точное значение всех этих понятий от моего соседа Пифагора.

Натали оделась и вышла из дому. Я опять осталась одна и, насытившись, решила воспользоваться этим, чтобы поспать. Что ни говори, а сон для меня – первейшая страсть.

Мне приснилось, что я ем.

Проснулась я, по обыкновению, после обеда, когда лучик солнца коснулся правого века. Потянулась до хруста в позвонках и зевнула.

Каждый день в этом мире что-то происходит. И каждый день у меня возникает впечатление, что нужно очень внимательно относиться к хорошим или плохим последствиям этих событий.

После нападения на школу, приобретения телевизора, дегустации слез Натали, встречи с Пифагором и появления в нашем доме Феликса я решила, что больше ничего необычного на этой неделе уже не будет. Однако эта история лишь продолжала набирать обороты. Может Вселенная, узнав, что я хочу с ней общаться, услышала меня и стала в ответ посылать сигналы?

Сегодня я встала после полудня и вышла на балкон. Рядом уселась птичка, что-то вроде воробья, и принялась радостно чирикать. Пение было весьма мелодичным, с отличительными тремоло, наполненными тончайшими вибрациями.

Я подумала, что это пернатое, вероятно, хочет поговорить и что мы с ним, как два самых храбрых представителя наших видов, наконец преуспеем там, где я потерпела поражение в случае с мышами, людьми и рыбами.

Балансируя на перилах, я направилась к птичке. Воробей подпустил меня к себе, поглядывая то правым, то левым оком (глаза у птиц расположены по бокам головы, поэтому смотреть прямо перед собой они не могут).

Я тихонько проурчала:

Здравствуйте, воробей.

Он не двинулся с места и в ответ выдал еще более мелодичную трель.

Неужели он действительно понял меня и ответил? Я подошла ближе.

К моему величайшему удивлению, он отпрянул, подпрыгнув несколько раз на своих крохотных лапках.

Мы можем с вами поговорить?

Он ничего не ответил и отлетел в дальний угол балкона. Я знала, что скоро окажусь в зоне, где довольно велик риск упасть. Конечно же я умею группироваться и приземляться на лапы, но при такой высоте ничего гарантировать нельзя, к тому же кости у нас, кошек, тонкие и, как следствие, хрупкие.

Воробей попятился еще и принялся замысловато щебетать, прекрасно модулируя звуки: в них вполне можно было услышать приглашение.

В голове пронеслась мысль: а этот воробей, случаем, не желает воспользоваться моим стремлением к общению для того, чтобы заманить меня в ловушку? Чем внимательнее я прислушивалась к его чириканью, тем больше понимала, что он в открытую надо мной смеется.

Когда я приблизилась к опасной зоне, он вдруг вспорхнул, оставив меня в одиночестве балансировать на шатких перилах. Да, эта грязная козявка действительно хотела воспользоваться моей страстью к диалогу, чтобы увидеть, как я грохнусь на землю. На этот счет у меня не было никаких сомнений. Я в самый последний момент остановилась, вернулась обратно (даже не испугавшись и не причинив себе ни малейшего вреда), а потом заставила мысли переключиться на что-то другое, дабы не впасть в гнев.

Я вновь посмотрела на балкон дома Пифагора. Каким же интригующим мне казалось это место!

Вдруг внизу открылась входная дверь, из нее вышла человеческая самка со светлыми волосами, немного прошлась, остановилась и позвонила к нам.

Я услышала, как моя служанка выбежала в переднюю и открыла ей. Две человеческие самки заговорили на непонятном мне языке. Не успела я спрыгнуть с моего наблюдательного пункта, чтобы броситься на первый этаж и потереться об их ноги, как Натали уже набросила плащ и они ушли. Я бросилась за ними по улице. Самки преодолели небольшое расстояние, разделявшее наши дома. У детского сада было еще больше цветов, свечей и фотографий, чем накануне.

Я то и дело подбегала и терлась об их ноги. Потом мы вошли в «его» дом. Его убранство было необычным, пропитанным весьма странными запахами.

Две самки уселись в креслах, и та, у которой были светлые волосы, предложила моей служанке горячей, подкрашенной чем-то желтым воды в маленьких сосудах (я понюхала и поняла, что это не моча). Между делом принялась изучать нашу хозяйку – моя служанка звала ее «Софи». Это была старая, покрытая морщинами человеческая особь с удивительно живым и подвижным взглядом карих глаз. От нее исходил аромат роз. Она позвала: «Пифагор!» Но поскольку кот так и не явился, пошла его искать, вскоре вернулась в гостиную и поставила его прямо передо мной.

В моей душе вновь забрезжила надежда. Может, наши служанки хотят, чтобы мы, как соседствующие кошки, поддерживали глубокие чувственные отношения?

Мы синхронно втянули носами воздух, делая вид, что встретились впервые. Я уже собралась вступить с Пифагором в разговор, но он вдруг развернулся и ушел. Я прошествовала за ним на кухню и нагло взялась есть из его миски, решив бросить ему вызов (лично меня провоцировать не стоит, но сама я какая есть – такая есть). Однако Пифагор не только не попытался мне помешать, но даже не посмотрел в мою сторону.

Даже если его корм не такой хороший, как мой, я сделала вид, что смакую каждый кусочек. Потом пописала в его лоток. Но он и на этот раз даже пальцем не пошевелил, чтобы этого не допустить, и даже, наоборот, удалился, будто я для него была пустым местом. Я отправилась на его поиски и в одной из комнат второго этажа наткнулась на кошечку, прятавшуюся за застекленной дверцей шкафа, точно с такой же шерсткой, как у меня.

Это была самочка, причем моего возраста.

До меня вдруг дошло, почему Пифагор не проявлял ко мне никакого интереса: у него дома и так была самка.

Подойдя ближе, я явственно увидела ее зеленые глаза и небольшое черное сердечко на мордочке. И хотя она была той же масти, что и я, в ее нелепой наружности мне все казалось отталкивающим. Она выглядела вульгарной и надменной. Не сводя с нее взгляда, я двинулась вперед, то же самое сделала и она. Я напустила на себя устрашающий вид, выгнула спинку и вздыбила шерсть, чтобы казаться больше, она тоже последовала моему примеру.

Пора было переходить к следующему этапу. Я агрессивно вытянула вперед лапу. Она тоже.

Я подошла и плюнула. Одновременно со мной это сделала и она.

Мы стали наносить друг другу удары лапами, но разделявшее нас стекло не позволяло по-настоящему ранить соперницу. Ее счастье, что мы оказались от него по разные стороны, в противном счете я бы ей повыдергивала все усы.

Я повернулась и задрала хвост, давая понять, что о ней думаю. Она же, вполне очевидно, в точности повторила этот мой жест.

Когда мне надоело осыпать ее оскорблениями, я вернулась в гостиную, где две служанки продолжали трещать без умолку. Пифагора по-прежнему нигде не было, и сложившееся положение дел стало казаться мне унизительным. Почему он так ко мне относится? Из-за той самки на втором этаже? А может, из-за этой сиреневой нашлепки на макушке, благодаря которой он узнал о людях много чего интересного?

От досады я забралась на колени служанке, тут же погладившей меня по головке, где не было даже намека на «Третий Глаз», затем повернулась и подставила животик, который она тоже почесала. Таким образом я всем и каждому показывала, что дрессирую свою служанку специально, чтобы она доставляла мне удовольствие.

По возвращении домой я попросила Феликса вновь заняться со мной любовью и, пользуясь случаем, орала во всю мощь голосовых связок, чтобы Пифагор услышал, на какие вершины блаженства я возношусь, и понял, чего себя лишил, проявив ко мне такое небрежение (уверена, что его самка в сексе не так хороша, как я). Вероятно, я кричала даже чересчур громко, потому что на следующий день Феликса унесли в решетчатом ящике, а когда он вернулся, на паху у него красовалась повязка, а в стеклянной банке плавало то, что я поначалу приняла за две вишневые косточки…

Ну что же, должна признать, что по отношению к Феликсу это было несколько несправедливо, но если из нас двоих кого-то и наказывать, то уж лучше его.

Да и потом, я не питала к нему никаких чувств. Меня привлекал только Пифагор. Причем привлекал до помрачения рассудка. Где он набрался столь точных и конкретных знаний о человеческих нравах?

Меня вдруг пробрала дрожь. Может, он смотрит на меня примерно так же, как я смотрю на Феликса? Как на умственно отсталого невежду?

Эта мысль еще больше укрепила чувство ревности к самке со второго этажа.

Ну ничего, при следующей нашей с ней встрече я ей спуску точно не дам.

Тестикулы Феликса, плававшие в банке, его будто гипнотизировали.

Почему самцов всегда так очаровывают эти два маленьких бежевых шарика? Он смотрел на них так, будто перед ним были рыбки, с той лишь разницей, что эти штуковины не передвигались в воде, а лишь вращались вокруг собственной оси под влиянием тепла, исходившего от стоявшего рядом обогревателя.

После операции Феликс только и делал, что ел. И толстел. Взгляд его опустел, и у меня было ощущение, что его безразличие к окружающему миру достигло своего пика.

Но вот лично меня недавние события интриговали все больше и больше, поэтому я вновь заняла наблюдательный пост на перилах балкона и стала следить то за соседним домом, то за зданием напротив с развевавшимся триколором. Однако ничего особенного так и не увидела, разве что паутину в углу балюстрады, которая в очередной раз побудила меня наладить межвидовой диалог.

Я подошла к коричневому представителю отряда членистоногих – средних размеров, с восемью лапками и таким же количеством глаз. Тихонько склонилась над ним, сосредоточилась и ласково проурчала:

Здравствуйте, паук.

И поскольку он забился в угол, я выпустила когти и разодрала паутину, в которой билась мошка, даже не подумавшая меня за это поблагодарить.

По моему убеждению, что бы мы ни делали, одних это радует, других огорчает. Иначе быть не может. Жить и совершать поступки в обязательном порядке подразумевает вторгаться в чье-то существование и нарушать установленный кем-то порядок. Паук корчился от злости, танцуя на обрывках колышущейся на ветру паутины. Я чувствовала, что он куда меньше других был настроен вступать со мной в разговоры, но отступаться от своих намерений не собиралась. Я подошла еще ближе и уже хотела было потрогать его лапкой, но тут мое внимание отвлекло агрессивное мяуканье.

Голос был мне знаком.

Я сместилась чуть вправо, рискуя сверзиться вниз, и увидела вдали Пифагора, забившегося в высокие ветви каштана. Его загнали в угол: у подножия дерева яростно лаял пес.

Сиамец плевался и выгибал спину, но что мог предпринять тощий старый кот против псины в четыре раза больше его?

Меня накрыла исходившая от собрата волна паники.

Сомнений быть не могло – если его и мог кто-то спасти, то только я.

С собаками я познакомилась еще в питомнике, где прошло все мое детство. Слушая щенячий визг, я без конца спрашивала у мамы, почему эти животные так досаждают всем своим шумом. «Они боятся, что люди не возьмут их к себе жить», – объясняла она. Мне это показалось полной нелепостью. Бояться, что люди не возьмут тебя к себе! Неужели у псов совсем нет достоинства? Неужели они настолько неспособны оценить все прелести одиночества и свободы, что добровольно стремятся отдать себя в человеческие руки?

И тогда мама объяснила мне, что если мы – хозяева людей, то люди, в свою очередь, хозяева псов.

Но чьими тогда хозяевами являются собаки? Она ответила: «Блох, которые заводятся у них на спине, когда они забывают облизывать себя, пренебрегая правилами гигиены».

Потом, прогуливаясь у дома, я обнаружила, что собаки настолько примитивны, что оставляют свой помет прямо на улице, нередко посреди тротуара, даже не думая его закапывать! У них напрочь отсутствовали малейшие зачатки чистоплотности и стыдливости.

Но в данный момент нужно было срочно обратить в бегство эту псину, терроризировавшую моего соседа, и быстро придумать уловку, которая свела бы на нет все ее превосходство в силе.

Я спустилась на первый этаж, вышла через специально проделанное для меня окошко на улицу и рысью бросилась к месту событий. Для начала, чтобы отвлечь врага, громко мяукнула и выгнула спинку.

Пес повернулся и тут же принял воинственную позу. Неподвижный взгляд, сузившиеся зрачки, усы торчком, клыки оскалены, шерсть на загривке вздыблена, задние лапы поджаты и готовы к прыжку, хвост припал к земле, чтобы обеспечить выигрыш в аэродинамике.

Во взгляде собаки я увидела сомнение. Желая помочь ему определиться в выборе, я запрыгнула на крышу стоявшей рядом машины, дабы смотреть на него сверху. Потом бросила на него еще более вызывающий взгляд и мяукнула:

Подумаешь, напугал!

Я выпустила когти, замолотила в воздухе лапками и добавила:

Выходи драться, псина.

Наконец овчарка решила броситься за мной.

Хотя меня вполне можно назвать кошкой стройной, гибкой и быстрой, марафон по улицам я устраиваю редко, а мышцы моего преследователя, надо признать, по определению были более сильными и развитыми, чем мои. Я во весь опор понеслась по мостовой, но псина быстро меня догоняла.

Неужели людям так не хватает ума, что они оставляют таких зверюг без присмотра на улице, даже не позаботившись о том, чтобы посадить их на цепь?

Молниеносно проанализировав ситуацию, я пришла к выводу, что пора воспользоваться присущими мне особенностями. У меня прекрасно получается резко менять направление, ведь я, в отличие от собак, обладаю способностью выпускать когти, и поэтому сцепление на виражах у меня в любом случае лучше. С этой мыслью я свернула на заасфальтированную улицу и принялась выписывать зигзаги между колесами припаркованных у обочины машин.

Овчарка у меня за спиной без конца лаяла, тем самым выдавая свое местоположение, так что мне даже не было нужды оборачиваться.

Я проложила курс и теперь неуклонно ему следовала, время от времени выбегая на проезжую часть, по которой на огромной скорости мчались автомобили. Мой преследователь не знал, как догнать меня, чтобы не оказаться под колесами. Несколько раз машины проносились от меня всего в паре сантиметров. Наконец овчарку задел какой-то скутер. Она остановилась, зарычала и отказалась от дальнейшего преследования.

Я обернулась и издали ей мяукнула:

Эй, псина, ты не устала?

После этого неспешным шагом потрусила домой, думая о том, не любовались ли мной во время этой гонки еще какие-нибудь коты, и на всякий случай гордо подняв голову. Даже если мою победу и нельзя было назвать выдающейся, я надеялась, что кто-то обязательно раззвонит об этом инциденте всему миру.

Я совсем не думала, что эта короткая стычка коренным образом изменит характер отношений между кошками и собаками, но при этом была рада напомнить псине, что люди подчиняются нам совсем не случайно.

Когда я вернулась, Пифагора уже не было – он исчез, даже не подумав выразить мне признательность. Мне не оставалось ничего другого, кроме как разочарованно поплестись домой. Феликс, спросивший о том, где я была, ответа от меня так и не дождался.

Натали храпела с открытым ртом, волосы ее разметались по подушке, веки слегка подрагивали.

Я легла рядом и тихонько заурчала ей на ушко:

Спи, моя человеческая служанка, пока твой мир рушится под ударами войн и терроризма. Не волнуйся, мы, я и Пифагор, с тобой, мы все знаем и готовы действовать.

Когда стало светать, я решила и сама немного поспать, чтобы привести мысли в порядок и набраться сил, устроилась в своей корзине и медленно погрузилась в сон, думая о Пифагоре. Мне казалось невероятным, что для понимания людей достаточно какой-то дырки в голове.

Нет, здесь явно что-то другое. Он говорил о какой-то тайне, и я должна обязательно в нее проникнуть.

Пифагор знал назначение различных предметов человеческого обихода, названия животных и понимал механизмы поведения людей. Что же касается меня, то я лишь знаю, как зовут человеческих особей, которые меня окружают, и то только потому, что часто слышу, как они окликают друг друга по именам.

В конце концов я крепко уснула.

Во сне мне приснились рыбки, похожие на Посейдона, они выходили из воды и ползали по суше. Потом прямо на моих глазах превратились в ящериц. Я догоняла их и отрубала им хвосты, но те тут же отрастали. Наконец я увидела, что ящерицы увеличились в размерах и стали поистине гигантскими. Я побежала. Тут в Землю ударила падающая звезда. Небо потемнело, и все крупные ящеры вымерли. После этого из травы поднялись большие и маленькие люди, а вместе с ними большие и маленькие кошки. Маленькие люди постепенно вытеснили больших, большие кошки тоже отступили под натиском маленьких. Маленькие люди стали кормить маленьких кошек, которые сначала помогали им бороться с мышами, а потом из чувства признательности взяли в привычку забираться к ним в землянки и спать у них под бочком.

Потом я увидела Пифагора. За ним гнался пес, я его спасла, и мы занялись любовью.

Пифагор укусил меня за шейку.

Я спала.

И во сне видела себя в образе богини Бастет с телом человека и головой кошки. Я стояла на задних лапах в сине-оранжевом платье, шею и запястья украшали драгоценности. У меня были хорошенькие розовые руки, лишенные подушечек и когтей, но зато с суставчатыми пальцами, чем-то напоминавшими лапки паука. Вокруг меня, в храме города Бубастис, собралась огромная толпа, состоявшая из тысяч людей, хором скандировавших мое имя: «Бас-тет! Бас-тет!»

Вместо одной служанки у меня их было несколько сотен. Все несли мне еду, кузовки с еще трепещущими мышами, блюдца молока и тарелки с готовым кошачьим кормом.

Один из тех, кто явился преподнести мне дары, особенно привлек мое внимание. У него было тело человека и голова Пифагора. Я взяла его за руку, прильнула к нему, наши губы соприкоснулись, и мы проникли друг в друга языками. Это оказалось намного приятнее, чем могло показаться вначале.

«Каждое утро твоя служанка уходит на работу… – шептал мне на ушко Пифагор. – Продолжительность жизни людей составляет восемьдесят лет, в то время как мы умираем уже через пятнадцать… вот в каком направлении движется эволюция: рыбы, динозавры, люди…»

Потом он показал мне на толпу наших обожателей и мяукнул: «А кто придет после них?»

Приверженцы культа Бастет все еще несли свои дары, но вдруг откуда-то появился человек в очень странном наряде. У него было лицо Томаса, его окружали какие-то люди, вооруженные щитами, к которым были привязаны кошки, извивавшиеся и орущие во весь голос. Потом эти кошки погибли в неравном бою между нашими адептами и вооруженным отрядом. После чего захватчики убили наших слуг, разрушили гигантские статуи и окружили Пифагора.

В душе моей поселилась печаль, а из глаз, точно как у людей, брызнула соленая жидкость.

Я спала много и долго.

Может, целый день, может, два. Мне уже случалось проспать подряд три дня, хотя я этого даже не заметила.

Так или иначе, когда я проснулась, вконец обессиленная, на улице было еще светло.

Я обнюхала себя. Из шерстки до сих пор до конца не выветрился запах газа, распыляемого во время столкновений. Я стала ее облизывать в тех местах, где вонь казалась самой сильной. Потом срыгнула комочки шерсти, тут же покатившиеся по полу.

Я вновь задумалась над тем, что рассказал Пифагор во время нашей последней встречи. Нужно будет найти способ запомнить все эти сведения, чтобы, в свою очередь, поделиться ими с другими собратьями, когда для этого наступит время.

По зрелом размышлении я пришла к выводу, что, если бы Пифагор рассказал об этом другим кошкам, не таким умным, как я, его не просто приняли бы за сумасшедшего, но, вполне возможно, даже попытались бы убить.

Лично я прошла долгий процесс развития и теперь многое в состоянии понять, но вот другим подобные познания в обязательном порядке покажутся странными… абстрактными… Если, конечно, они не посчитают их чистой воды безумием.

Когда привыкаешь ко лжи, истина выглядит подозрительной.

Феликс ел из своей собственной мисочки: разве такой, как он, может постичь осознанные мной невероятные откровения?

Знания требуют перемен в сознании, но никто не любит пересматривать свое ограниченное видение мира.

Я опять срыгнула что-то горькое, вставшее комом у меня в горле (просто возмутительно – если пагубные последствия войны ощущаются даже на следующий день, она поистине ужасно влияет на здоровье, и, похоже, я никогда не смогу ее переварить).

Ко мне подошел Феликс. Будить меня он не осмеливался и сейчас был рад, что может наконец со мной поздороваться.

Прожив бок о бок с ним вот уже несколько недель, я увидела, что он здорово растолстел. Вступив в союз с человеком, наш вид не только многое приобрел, но и кое-что потерял, забыв одну очень важную вещь: необходимость постоянно предпринимать усилия. Нам недостает страха, мы мало бегаем и больше не бросаем никому вызов, а лишь ведем очень комфортный, но до ужаса рутинный образ жизни.

Если ничего не менять, то меня в конце концов ждет такой же конец: я стану жирной и сонной, откажусь от грандиозных жизненных планов. Более того, подобное положение вещей будет меня только радовать.

Я поднялась в спальню служанки, прошла в ванную и запрыгнула на раковину, где до этого, кажется, видела зеркало. Теперь, я знала его предназначение, и мне было не страшно устроиться прямо перед ним, ловко балансируя на фаянсовом выступе. Я внимательно в себя вгляделась.

Ну вот! Оказывается, я тоже поправилась! Может, меня гложет какая-то болезнь? Утром меня стошнило, к тому же я как-то подозрительно округлилась.

Закрыв глаза, я попыталась проанализировать внутреннее состояние. Вдруг все стало ясно как день.

Это… беременность.

Я задумалась, пытаясь решить вопрос, может ли это быть результатом шалостей Феликса.

Да, такое вполне возможно.

Вдруг меня охватило жгучее желание первым делом поделиться этой новостью с моим сиамским соседом.

Поскольку прыгать с балкона на балкон мне теперь было трудно, я спустилась вниз, воспользовалась отверстием для кошек и вошла к нему в дом:

– Пифагор! Пифагор! Я скоро стану мамой!

Никакого ответа. Софи, его служанки, тоже слышно не было.

Странно… Куда это они подевались? И как я теперь узнаю продолжение истории кошек и людей?

Осмотрев дом, я поняла, что здесь что-то не так. Автокормушка Пифагора опустела, поилка высохла, подстилка стояла нетронутой. Я поднялась в комнату, кровать служанки была заправлена. Ничто не говорило о том, что здесь в последнее время кто-то жил.

В спальне я посмотрела в зеркало, в надежде, что оно сообщит мне какую-то дополнительную информацию. Но нет, сомнений быть не могло, я действительно поправилась. К тому же я чувствовала, что в моем животике что-то шевелится. Зачесались соски, и я полизала их, чтобы успокоить зуд.

«Бедняжка, – сказала я себе, – без Пифагора твоя жизнь станет намного скучнее».

«Бастет!» – донесся из моего дома крик.

Это вернулась Натали. Я вернулась, еще раз воспользовавшись отверстием для кошек, прошла в гостиную и увидела служанку.

В руках у нее была небольшая сумка, и по тому, как ласково Натали погладила меня по голове, я предположила, что там для меня сюрприз.

Учитывая весьма посредственное качество ее последних подарков, я тут же умерила свой пыл.

Натали открыла пластмассовый чехольчик и вытащила ожерелье с золотистым кулоном в форме шарика.

Я понятия не имела, как к этому относиться. Может, она наконец поняла, что я собой представляю? Может, с ее стороны это было что-то вроде жертвоприношения?

Натали заговорила со мной, несколько раз повторив мое имя, но, поскольку у меня «Третьего Глаза» не было, из ее тарабарщины я не поняла ни слова.

Потом служанка устроилась перед телевизором, из чего я сделала вывод, что там рассказывали о событиях вчерашнего вечера. Крупным планом пошли кадры вызванных взрывом разрушений. Потом я вновь увидела сцену вчерашнего противостояния между людьми в синей форме и их противниками, которые забрасывали их… как же это называется? Ах да! Коктейлями Молотова.

Потрясение Натали достигло своего апогея. Она совершила то, чего на моей памяти еще никогда не делала, нечто совершенно безумное: сунула в рот ногти и принялась откусывать от них кончики и сплевывать на пол.

На экране телевизора возникло изображение людей, говоривших резкими, суровыми голосами.

Меня охватило ощущение, что они обращаются непосредственно к нам. У одних были длинные бороды, на других красовались галстуки, но все они вздымали вверх кулаки, кричали и хмурили брови. Я опять пожалела, что Пифагор не может мне рассказать, как впоследствии развивалась ситуация.

Закончив портить ногти, Натали закурила и налила себе порцию напитка, источавшего резкий запах алкоголя.

Меня опять затошнило. Желания успокаивать служанку не было – я и без того чувствовала себя плохо.

Пройдя мимо уснувшего Феликса, я поднялась на второй этаж, вонзила в подушку когти, желая выпустить наружу накопившиеся эмоции, и рвала ее до тех пор, пока не полетели белые перья.

Все говорило о том, что впереди нас ждут трудные времена.

Какой же глупой я тогда себя чувствовала.

И как же мне хотелось поумнеть.

Прошел месяц, в течение которого я только и делала, что спала и толстела, будучи совершенно неспособной выйти из дома. А если и вставала, то только поесть. Порой встречала служанку или Феликса.

Месяц без наставлений и уроков Пифагора – это тридцать дней, потраченных впустую. В голове все перемешалось. Мозг затянуло уже даже не облако, а густой туман. Я чувствовала, что мне больше не интересны ни война, ни история.

Существа, жившие внутри моего естества, решили о себе заявить.

Я лизнула животик и почувствовала, что небольшая выпуклость в районе пупка пришла в движение.

«Новое поколение?»

Ну нет, пусть лучше не выводят меня из себя еще до рождения.

Мне не нужно было смотреть в ванной в зеркало, чтобы увидеть, что я растолстела чуть ли не вдвое. Помимо всего прочего я даже не могла балансировать на краю раковины. Тучная? Нет, самым точным термином в данном случае будет «грузная». Малейшее движение отнимало у меня много сил, я вздыхала, кряхтела и вечно хотела есть.

Сил хватало только на то, чтобы подойти к миске. Живые существа внутри моего естества не знали ни минуты покоя. Может, они играли у меня в животе в прятки? Или, может, устроили футбольный матч с моими почками? У меня было стойкое ощущение, что они все там передрались.

Теперь я задавалась одними и теми же вопросами: что в данный момент доставило бы мне истинное удовольствие? чего бы я сейчас хотела больше всего? И сама же себе отвечала: чтобы они покинули мое тело.

Под толстым слоем эпидермы моего живота зашевелились новые бугорки. Мне казалось, они царапаются изнутри, пытаясь выйти наружу.

Начались первые схватки. Сразу за ними пошла вторая волна. Вскоре схватки стали нарастать лавиной, становясь все болезненнее и болезненнее. Каждая из них будто буравила мои внутренности.

Ну вот, я сейчас рожу.

Я отчаянно замяукала во всю мощь своих голосовых связок:

Натали! Быстрее! Сделай что-нибудь! Мне срочно нужна твоя помощь!

Но служанка опять пялилась в телевизор. Эгоизм этой человеческой самки меня просто поражал. Она думала только о себе.

Я встала между нею и экраном, но Натали, вместо того чтобы погладить и помочь, лишь отодвинула меня, чтобы я не мешала.

То же самое, что пытаться говорить с карасиком. И тогда я решила сделать «это» сама, в своей корзине, лишний раз убедившись в справедливости интуиции, всегда подсказывавшей мне, что ты в этом мире совершенно одна и надеяться на кого-то нет никакого смысла.

Феликс предложил свою помощь, но я понимала, что проку от него не будет никакого, а если он еще и начнет всюду лезть, то и вовсе навредит больше чем кто-либо.

Белый ангорский самец не сводил с меня своих желтых глаз, вся его физиономия выражала полнейшее отупение.

Я разрешила ему остаться при условии, что он не будет ни во что вмешиваться. Он конечно же отец, но не более того.

Животик судорожно сокращался, меня все больше захлестывала боль. Схватки участились. Я знала, что Феликсу было меня жалко, но разве может самец в действительности понять, что в такие минуты ощущает самка?

Потом я почувствовала, как что-то внутри стало смещаться в низ живота.

Я удобнее легла в корзине и спустя мгновение увидела, как из меня показалась мокрая головка с закрытыми глазами. Три мощных толчка и маленькое тельце уже было снаружи.

Ну вот, дело сделано. Я только что родила котенка.

Маленький черный комочек медленно шевелил лапками, но глаз по-прежнему не открывал. Повинуясь инстинкту, я перегрызла пуповину. Вкус специфический, но, в конечном итоге, приятный, поэтому я ее проглотила. Это же надо – поедать собственную плоть! Потом я лизнула вытекавшую из меня жидкость и тоже нашла ее восхитительной.

Склонившись, чтобы облизать котенка, я ощутила новую схватку. Это рвался наружу еще один. Он появился на свет точно так же, как и первый, но оказался совершенно белым.

В целом я произвела на свет шестерых котят.

Одного черного, одного белого, двух белых с черными пятнами, серого и… рыжего.

Глазки у всех были закрыты, их покрывала липкая субстанция, вытекавшая из моего тела. Я всех их по очереди облизала.

Один из них, серый, не двигался. Я инстинктивно знала, что должна была делать (его надо было съесть), но чувствовала, что для этого мне не хватит смелости.

Я оттолкнула его подальше и позволила пятерым остальным расположиться у моих сосков, которые опять зачесались.

Все малыши, не открывая глаз и, вероятно, ориентируясь по запаху, подползли и прильнули ртами к моему животику.

Они жадно сосали из меня молоко. Ощущение было новым и довольно приятным, хотя и немного болезненным (рыжий котенок меня укусил; я его почему-то совсем не чувствовала).

Внутри ощущались пустота, но вместе с тем и облегчение. Меня накрыла волна необычайной нежности.

Мне было хорошо, даже очень хорошо.

Я подумала, что теперь наконец имею детей, и ощутила в груди прилив счастья. После тягостного ожидания и мучений жизнь выбрала меня для продолжения рода.

Феликс подошел и лизнул мой лоб. Должна признаться, что в то мгновение я по достоинству оценила этот его бесценный жест.

– Сделай одолжение, займись серым котенком.

Он поднял маленькое тельце и исчез. А вернувшись, нежно склонился над пятью пушистыми комочками.

– Это наши дети, – взволнованно прошептал он.

Я не посмела сказать ему, что за несколько дней до нашего первого акта любви занималась тем же самым и с другими самцами нашего квартала.

– Они красивы, – добавил он.

Я навострила уши, пытаясь понять, чем занималась Натали, но услышала лишь звуки телевизора. Значит, ее по-прежнему завораживает война.

Если в них жизненная энергия угасала, то я, наоборот, ощутила новый ее прилив.

– Феликс, а что ты сделал с серым котенком?

– Положил у ног Натали. Когда эта черная плита перестанет поглощать все ее внимание, она его увидит и все поймет.

В этот самый момент я действительно услышала крик, очень похожий на тот, что вырвался из груди служанки, когда она увидела преподнесенную мной в подарок мышку. Я услышала, как Натали вскочила и куда-то побежала. Потом увидела, что она взяла совок и пластиковый пакет.

Наконец она соблаговолила проявить ко мне интерес. В ее волнах я не почувствовала ни осуждения, ни упрека. Служанка улыбнулась мне, погладила по головке и несколько раз почесала под подбородком.

Я решила, что она решила меня так поздравить. В самый раз, ведь в этот момент я, как никогда, нуждалась в утешении и поддержке.

Натали опять меня погладила и протянула блюдце молока (наверное, подумала, что, чем больше я буду его пить, тем больше буду вырабатывать своего собственного). Чтобы сделать ей приятное, я принялась лакать.

А потом вспомнила о сером котенке, которого она сунула в пакет. Вполне возможно, что в прошлом рефлекс поедать свое собственное потомство способствовал выживанию изголодавшихся, обессилевших матерей. Но теперь, когда я стала «цивилизованной», это кажется мне каким-то… неуместным. Я даже подумала, что мы, кошки, имеем полное право на посмертную мумификацию и маску, а хоронить нас должны с почестями.

К примеру, служанка ради приличия могла бы сбрить себе брови в знак траура по моему погибшему серому детенышу.

Но пока она скорее занималась тем, что снимала на смартфон моих котят и кому-то звонила, несколько раз повторив мое имя жизнерадостным голосом.

В этот самый момент явился Пифагор.

Меня кто-то ущипнул.

Я проснулась от маленьких ротиков моих детей, припавших к соскам. Ощущение, с одной стороны, было болезненным, с другой – приносило успокоение.

Глазки котята так и не открыли. Я мяукнула, но реакции не дождалась. По всей видимости, в первые дни после рождения они не только слепы, но и глухи. И только благодаря запаху могут добраться до распределителя моего материнского молока.

Как обращаться с детьми, я не знала. Для меня это было трудновато, но нужно было привыкать к присутствию пятерых живых существ, которым постоянно что-то было надо.

Я облизывала их и урчала, потому что больше ничего не умела.

Рыжий котенок опять кусал меня сильнее остальных и расталкивал братьев, чтобы прильнуть к самым набухшим моим соскам. Что ни говори, а мне было удивительно видеть, как этот малыш, у которого даже еще не открылись глаза, уже осознает необходимость устранять конкурентов.

Некоторые просто рождены доминировать над другими.

Таковы первые итоги борьбы за выживание – вероятно, объяснил бы мне Пифагор. Но на данный момент у меня были дела поважнее возвышенных дискуссий с сиамским учителем. В дверь позвонили.

Я поднялась по лестнице и вышла из подвала посмотреть, в чем дело. К моей величайшей досаде, к Натали опять явился Томас.

После случая с туфлями я надеялась, что избавилась от него раз и навсегда. Служанка заговорила с ним взволнованным голосом, чего я очень не люблю, и несколько раз повторила мое имя. Потом повела в подвал, где мяукали мои котята, прося их снова покормить.

Я побежала их защитить, но было слишком поздно. Томас склонился над ними и оглядывал с видом, который мне совсем не понравился.

Все мое естество тут же приготовилось к атаке – зрачки расширились, усы припали к щекам, а уши к голове, хвост угрожающе поднялся, я ощетинилась, выгнула спину, открыла пасть, обнажила клыки, выпустила когти и принялась царапать землю.

Не подходи!

Я уже собралась было прыгнуть на Томаса, но, вместо того чтобы обратиться в бегство или принять бой, он расхохотался и стал тыкать в меня пальцем, без конца повторяя мое имя.

Эта человеческая особь, похоже, еще не поняла, с кем имеет дело.

Я стала одну за другой принимать угрожающие позы. Они нагнали бы страху на кого угодно, но только не на него. Томас лишь пожал плечами, вытащил свою лазерную указку и направил на пол прямо передо мной.

О нет! Что угодно, только не это пятнышко красного света! Разве можно устоять перед таким соблазном?

Вполне очевидно, что я, помимо своей воли, бросилась догонять вечно убегающий блик. Мне нужно было любой ценой поймать этот солнечный зайчик, даже если я знала, что им управляет Томас. Он направил указку на мой хвост, и я, как и в прошлый раз, закружилась, пытаясь его поймать.

Воспользовавшись тем, что он отвлек мое внимание, Натали схватила котят и куда-то унесла. К тому моменту, как ко мне вернулась способность трезво мыслить, они уже заперлись в ванной.

Я с разбегу бросилась на ручку. (Ах, как же меня бесит, что я не умею открывать двери.)

До меня донеслось мяуканье котят.

Напрасно я старалась вонзить в древесину когти. Через тонкую перегородку до моего слуха доносился звук льющейся в раковине воды.

Натали проворно выскочила из ванной и тут же захлопнула за собой дверь, не давая мне войти. Потом попыталась меня поймать, но я ее к себе не подпустила и стала еще сильнее царапаться в дверь.

Я не знала, что там происходит, но понимала, что должна сделать все, чтобы этому помешать. Детеныши мяукали. Я отвечала им тем же и, выпустив полностью когти, старалась глубже вонзить их в деревянную панель.

Натали спустилась в подвал, взяла на руки единственного котенка, которого они решили пощадить, и стала его гладить, будто желая показать мне, что питает к нему самые нежные чувства.

А остальные?

Натали, казалось, поняла мой вопрос – в ее голосе, когда она заговорила со мной на своем непонятном человеческом языке, явственно чувствовались успокаивающие нотки. Мяуканье по ту сторону двери в одночасье прекратилось, я услышала характерный звук сливаемой в унитазе воды и задрожала от ужаса.

Слив загрохотал еще раз, потом еще и еще.

Нет! Это невозможно! Они не могли такого сотворить!

Наконец Томас открыл дверь. Котят нигде не было.

КУДА ОНИ ПОДЕВАЛИСЬ?

Томас погубил четверых моих детей! Я вытянула вперед лапы и прыгнула на него, метя в глаза. Но он, не дожидаясь, когда я вцеплюсь острыми как бритва когтями в его глазницы, резко отшвырнул меня, буквально впечатав в стену.

Ах, как же она несправедлива, эта власть людей, которую они присвоили себе только потому, что превосходят нас по размерам, ходят на двух задних лапах, а большие пальцы их рук смотрят совсем не в ту сторону, что остальные…

Я вновь бросилась в атаку, но на этот раз Томас отшвырнул меня пинком. В этот момент меня схватила Натали, лишив последней возможности отомстить. Она стала что-то тихо говорить, мне даже послышались в ее голосе едва сдерживаемые рыдания и показалось, что по щеке служанки покатилась слеза. Может, она сжалилась надо мной? Но тогда почему не защитила? Сколько я ни протестовала, она отнесла меня в подвал и там заперла.

Предательница!

Я вдруг поняла, что она позвала Томаса только для того, чтобы убить моих детей, потому что у нее самой на это не хватило смелости.

Сидя в темноте, я вынашивала планы мести. Натали была мне ненавистна. Кто дал ей право кастрировать самцов и воровать у матери детей? Представители этого вида, должно быть, чувствуют себя гораздо выше нас, раз относятся к кошкам с таким презрением!

Я ненавидела людей.

Как они посмели со мной так поступить?

Я помышляла о мести и желала им смерти. Всем и каждому. Пусть поубивают друг друга своими войнами и террористическими атаками. Нет, на это уйдет слишком много времени. Я сама должна нанести точный, молниеносный удар.

Меня охватила такая ярость, что я переколотила в подвале все, что попадалось на пути. Сбросила банки с вареньем, разбила бутылки с вином, разодрала все, что было сделано из материи или бумаги.

Да кем они себя возомнили, эти люди?! Лес и траву они превратили в бетонные города, дерево пустили на мебель, а нам отвели роль игрушек одноразового использования! Ведь мы для них всего лишь безделушки, которые, наигравшись, выбрасывают на помойку, как любой другой предмет, больше не радующий глаз.

Нет, я больше не желаю налаживать с ними контакт; единственное, чего мне хочется, это их уничтожить. Всех. Чтобы ни один не выжил. Даже Натали. Я немного успокоилась, сделала глубокий вдох и выдохнула.

Порушив в подвале все, что только можно, я совершенно обессилела и забилась в угол, где до этого прятала котят в надежде их спасти. В воздухе все еще витал их запах.

Шло время, и каждый день я крушила какой-нибудь предмет, надеясь, что он представляет собой что-то ценное. Мне стал нравиться резкий грохот разбивающегося о пол стакана и треск хлопчатобумажных подушек, которые я драла своими когтями. Шторы? Я предпочитала видеть на них бахрому. Платья и пальто служанки? Желая придать им оригинальности, я украшала их дырами. Чулки в корзине для грязного белья? Я просто обожала таскать их по всему дому, вонзать в них зубы, будто в перезрелые фрукты, и превращать в тряпки. Не думаю, чтобы в доме осталось нетронутым хоть одно комнатное растение. Если бы у них были хотя бы зачатки разума, они бы меня точно возненавидели.

Но мои систематические усилия по нанесению максимального ущерба, казалось, не оказывали на служанку никакого влияния. Натали (не исключено, что в виде провокации) окружила меня заботой и вниманием. Я получила право на дополнительную порцию корма, она больше меня гладила и чаще произносила приятные слова, а двери в доме теперь всегда оставались открытыми.

Моего рыжего котенка она обожала, ухаживала за ним, осыпала ласками и поцелуями. Когда она почесывала его под подбородком, он попискивал от удовольствия.

После того как Анджело увидел мир, его поведение изменилось. Он не только все больнее кусал мои соски, но и носился как угорелый, то и дело наподдавая мне лапой.

Разве это нормально, когда котенок так непочтительно относится к собственной матери?

Да если бы он колошматил только меня! Он же буквально затерроризировал бедного Феликса. А я-то всегда думала, что взрослые самцы должны учить молодых охотиться и относиться к старшим с уважением. Боюсь, что в случае с Анджело такой подход ни к чему хорошему не приведет.

Совершенно не желая брать на себя ответственность, этот жирный бездельник Феликс только то и делал, что ел и спал. К тому же Натали дала ему отведать валерьянки, после чего он стал поглощать ее в огромных количествах. На мой взгляд, наркотик, в конечном счете, представляет собой самое верное и быстрое средство для контроля таких посредственностей, как этот ангорский кот. Он жрал траву целыми пучками, потом вдруг валился с ног, поворачивался на спину и катался в экстазе. Это явно не способствовало развитию у него чувства отцовской ответственности. Он предложил попробовать и мне, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что кормящей матери от галлюциногенов нужно держаться как можно дальше.

Я ждала, когда мне станет немного лучше, чтобы вновь встретиться и поговорить с Пифагором.

Разбудил меня Анджело.

По правде говоря, он стал меня не на шутку раздражать. Он и так уже припал к моим соскам, пока я спала, а теперь еще взялся крутить и покусывать мои усы (терпеть не могу, когда к ним кто-то прикасается).

Ну никакого уважения к матери.

Я подождала, пока он не подобрался поближе, и шлепнула лапой, не выпуская когтей, так, что он упал на пол. Вот что такое современное воспитание в моем понимании. Общество, в котором новые поколения не чтут тех, кто произвел их на свет, изначально обречено.

Анджело поднялся, стал опять меня доставать, и я ударила еще раз.

А потом подумала, что вся проблема в общении. Иногда, чтобы тебя поняли, нужно повторить несколько раз. Я не могла наладить хороший контакт с сыном. Я не могла наладить хороший контакт с своей служанкой. Я не могла наладить хороший контакт со своим самцом. Единственным, с кем я общалась хорошо, был самодовольный сиамский кот, в ответ плативший мне… презрением.

Из дома напротив донесся какой-то шум. Начинался спектакль. Я вновь притаилась в углу балкона и стала наблюдать. На этот раз за одним человеком бежали целых три. Догнав, они стали осыпать его ударами. Происходящее в точности напоминало события вчерашнего дня, с той лишь разницей, что сегодня преследователей было больше. Глядя на них, я увидела, что троица вооружена ножами. Один из них выкрикнул какой-то слоган, который остальные тут же подхватили.

Потом опять явились люди в синей униформе, чтобы защитить того, что лежал на земле. К их противникам прибыло разномастное подкрепление, и они вновь сошлись в бою, награждая друг друга ударами палок и ножей. Опять полетели гранаты, и окрестности заволокло дымом, раздражавшим мои дыхательные пути.

Тем хуже, я буду кашлять, но все равно останусь посмотреть, чем все это закончится.

Один из троицы выхватил оружие. Грянул выстрел, и человек в синем мундире упал на землю.

Я перегнулась через перила, чтобы в подробностях рассмотреть, как события будут развиваться дальше.

Появился еще один отряд людей в синем. К их врагам тоже подоспела помощь. Откуда-то вынырнули еще какие-то субъекты, отличавшиеся и от первых, и от вторых, и тоже начали стрелять. Слышались крики, выстрелы и взрывы. Воцарился полный хаос.

Я решила, что противники устанавливают новые, более громоздкие системы вооружений, доселе мне неведомые, способные вызвать огромные разрушения. В какой-то момент один из сражавшихся навел на мой дом трубу, заканчивавшуюся грушей, и выстрелил. Раздался взрыв, и все утонуло в облаке дыма.

Недруг тоже не стал медлить с ответом. Из грузовика с башенкой затарахтели выстрелы, и машины, за которыми прятались люди, одна за другой взлетели на воздух.

На помощь синим мундирам прибыли бойцы в зеленой униформе. Если верить Пифагору, это сигнал, по которому можно узнать, что началась война.

Все носились, кричали и стреляли. Я слышала, что на прилегающих улицах тоже гремят взрывы.

Люди прятались за стенами и машинами, некоторые из которых были объяты пламенем. Стреляли с крыш. Воздух пропитался едким запахом паленого.

Потом вся эта свара разом прекратилась, будто гроза. Те, кто еще мог, бросился бежать, остальные так и лежали на земле посреди вывороченных взрывами камней. Стало тихо.

Прошло несколько недель.

Мы исчерпали все наши продовольственные запасы и теперь употребляли в пищу очень странные продукты бежевого или зеленого цвета. С гастрономической точки зрения это было совсем не то что кошачий корм.

Не осмеливаясь выходить из дому, Натали и Софи собирали осыпавшиеся на балкон листья и варили из них суп, на вкус совершенно пресный.

Даже вода и та приобрела коричневый цвет, и ее, перед тем как пить, приходилось кипятить.

На улице без конца слышались взрывы, стрельба, крики и вопли. Порой кто-то ломился в дверь. Иногда в окна на первом этаже царапались чьи-то пальцы, если, конечно, не когти.

Мне страшно хотелось есть. Нас всех донимал голод.

От нехватки питания Натали и Софи так ослабли, что даже не могли пошевелиться. Завернувшись в одеяла, они без конца смотрели телевизор или спали. Не думаю, что они были бы способны отбить новое нападение мародеров.

Я пыталась помочь своей служанке, постоянно совершенствуя метод лечения урчанием, экспериментируя с низкими, средними и высокими частотами. У меня больше не оставалось сомнений в способности исцелять с помощью волн, но в совершенстве этой методикой я еще не овладела. Нужно было найти частоту, способную вдохнуть в человеческих самок новую жизнь.

Феликс нашел еду, которая, кроме него, больше никого не интересовала, и стал употреблять в пищу… шерсть! Точнее, попробовал шерстяную нитку из свитера Софи, пожевал ее, проглотил и стал всасывать в себя, как одну огромную, нескончаемую макаронину. Мать когда-то говорила мне, что некоторые коты являются пожирателями шерсти, но сама я с подобной формой вырождения в жизни еще не сталкивалась.

Анджело то и дело припадал к моим соскам, но молока в них больше не было ни капли.

Что касается Пифагора, то он почти не шевелился, пребывая в медитативном состоянии, очень близком к гибернации. Его глазные яблоки под закрытыми веками неподвижно застыли, дыхание замедлилось и стало почти незаметным.

Я потерлась о сиамца мордочкой. Чтобы отреагировать, ему понадобилось некоторое время.

– Все в порядке? – спросила я.

В ответ он только заурчал.

– Я тебе мешаю?

Он фыркнул.

– Пифагор, у меня такое ощущение, что на этот раз мы пропали.

– Принимай окружающий мир без страха и не суди его, – наконец соизволил он мне ответить.

– Это война, нам больше нечего есть, скорее всего, мы умрем здесь с голоду, все больше и больше впадая в сонное оцепенение, выйти из которого нам уже будет не дано.

Он покачал головой, будто пытаясь привести мысли в порядок, потом ответил, выделяя каждый мяукающий слог, дабы убедиться, что он в точности отпечатается в моем мозгу:

– Что ни делается, все к лучшему. Достаточно лишь приспосабливаться к обстоятельствам по мере их изменения.

– Ты бредишь?

– Нет, просто усваиваю новые понятия, потому что у меня есть время, а организм больше не поглощен ни совершением действий, ни процессом переваривания пищи. И поскольку волнения этого мира больше не влияют на мои чувства, я наконец могу предаться более глубоким размышлениям.

– Но что ни говори, а ситуация…

Пифагор закрыл глаза и продолжил:

– Враги и препятствия, возникающие на пути, позволяют тебе понять, насколько ты можешь противостоять трудностям. Проблемы, которые кажутся серьезными, лишь помогают тебе лучше себя познать.

– Но…

– Твоя душа выбрала именно этот мир и эту жизнь, чтобы приобрести опыт, способный обеспечить твое дальнейшее развитие.

Ты выбрала планету.

Ты выбрала семью.

Ты выбрала эпоху.

Ты выбрала вид, к которому сейчас принадлежишь.

Ты выбрала родителей.

Ты выбрала тело.

С того самого момента, как ты осознала, что все окружающее является лишь результатом твоего стремления приобретать все новые и новые знания, ты больше не можешь жаловаться или считать, что жизнь обошлась с тобой несправедливо. И даже не пытайся понять, почему твоя душа выбрала эти испытания на пути эволюции. Каждую ночь, когда ты спишь, этот посыл без конца повторяется в виде сна, чтобы ты ничего не забыла. Поэтому, если у тебя есть сомнения, следуй моему примеру: закрой глаза и мечтай.

Эти слова Пифагор промяукал в состоянии транса, будто ему неожиданно удалось подключиться к какому-то внешнему источнику мудрости.

Потом он вздохнул и добавил:

– Как бы там ни было, а этот посыл я понял, медитируя все последние дни.

Сиамец внимательно посмотрел на меня своими прекрасными синими глазами.

Его слова заставили меня задуматься. Что ни говори, а сказано сильно. Он будто открыл мне тайну первородной мудрости. Жаль, что это случилось в тот момент, когда я, не исключено, буду напрочь лишена возможности ею воспользоваться.

– Пифагор, как ты думаешь…

Не успела я договорить, как веки его вновь сомкнулись. Донимать его своими расспросами я больше не стала.

У Анджело появились первые признаки недоедания. Он похудел, без конца вздрагивал и вечно раздражался. Тогда я решила выйти из дому и принести какой-нибудь еды.

Поскольку двери и окна первого этажа забаррикадировали, я решила воспользоваться балконом. Вынужденно пройденный курс похудения позволил мне приобрести легкость, необходимую для того, чтобы перепрыгнуть на соседнюю крышу. Я приземлилась, немного проехав юзом по оцинкованной жести. Мое тело конечно же стало легче, но нехватка калорий лишала меня энергии. Немного размявшись, я прыгнула на следующую крышу, преодолев еще большее расстояние.

Высота позволяла лучше оценить ситуацию.

Мусор больше никто не вывозил.

Я решила сделать остановку у первой попавшейся кучи.

Среди отбросов сновали юркие крысы. Раньше я их никогда не ела, но, как говорила моя мама, «крыса – это всего лишь большая мышь».

Я наметила ту, что казалась мне самой хлипкой. Но стоило мне подойти, как она присела на задние лапы, ощетинилась, открыла пасть и обнажила клыки, давая понять, что принимает мой вызов. Я не сомневалась, что она, в отличие от мышей, меня ничуть не боится.

Может, попытаться вступить с ней в контакт и произнести что-то вроде Здравствуй, крыса?

Мама всегда учила меня не заговаривать с пищей. Вновь обретя рефлексы, наверняка насчитывающие не одну тысячу лет, я ринулась в атаку.

Мы покатились среди мусора. Когти против когтей. Зубы против зубов. Мои габариты, похоже, не произвели на крысу должного впечатления – она стала защищаться. Я чувствовала, что ее острые клыки вонзаются в мою плоть, но благодаря шерстке глубоко проникнуть не могут. Я, в свою очередь, искала ее самое уязвимое место, и как только шея крысы оказалась в пределах моей досягаемости – прокусила ее резцами. Мне в горло хлынул фонтан горячей крови. Соленой, пьянящей. Я пила ее и пила, все сильнее вгрызаясь в тело крысы. Грызун в последний раз дернулся в агонии и затих.

Я откусила кусочек крысиного мяса. Ну что ж, совсем неплохо, к тому же, на мое счастье, у нее оказались толстенькие бедра. Обожаю жирок.

Проглотив несколько приличных кусков, я ощутила прилив сил и сосредоточилась на выполнении своей миссии – принести еду другим. К счастью, ее вокруг было полно. До такой степени, что на обратном пути дюжина крыс, заметив меня, даже устроили на меня охоту.

Никогда не думала, что в один прекрасный день мне придется спасаться бегством от стаи перекормленных мышей!

Они преследовали меня по пятам и уже собрались было схватить (ну дела! видела бы сейчас мама, как я убегаю от еды…), но в этот момент подвернулась спасительная ветка дерева, и я тут же не преминула на нее взлететь. Потом перепрыгнула на крышу ближайшего дома и так же, по крышам, продолжила путь. С силой сжимая челюсти, чтобы не потерять бесценные крысиные останки.

Меня охватило блаженство – вскоре я смогу покормить сына, сожителя, друга и двух служанок.

Вновь потянулись вереницей дни и ночи, когда мы только то и делали, что лежали в гостиной на диване перед транслировавшим кадры телевизором. Я спала все больше и больше. Мне все чаще снились сны, и это наводило на размышления.

Приоткрывая глаза, я видела наших служанок, зачарованно пялившихся в светящийся монолит на стене.

Я считала, что величайшая слабость людей заключается в верховенстве их зрения над остальными органами чувств. В целях познания мира они используют глаза и смотрят телевизор, сообщающий им визуальную информацию, которая провоцирует немедленную эмоциональную реакцию. Слух, второй их источник информации, призван лишь подчеркивать влияние зрительных образов.

У них даже художественные фильмы чаще всего состоят из сцен насилия, секса и стрелялок-догонялок, чередующихся в той или иной последовательности. Им постоянно требуется все больше шокирующих кадров, а телевизор как раз для того и предназначен, чтобы эту потребность удовлетворять. Переступая порог того или иного помещения, они не в состоянии определить его энергетику, а встречая незнакомого человека, не могут понять, хороший он или плохой. Мне кажется, их мозг только во сне живет самостоятельной жизнью, а все остальное время лишь переваривает, упорядочивает и фильтрует образы внешнего мира, от которых ему попросту некуда деться.

Я, к примеру, умею слышать свое тело.

Сейчас ему страшно хотелось есть. Сегодня для меня наступил этап, когда живот больше не сводило от голода.

Я поняла, что привыкнуть можно к чему угодно: к взрывам, к картинам войны по телевизору, к отсутствию еды…

Труднее всего вначале, когда ты страдаешь, но потом, по прошествии некоторого времени, привыкаешь, и все невзгоды попросту становятся частью твоего нового образа жизни.

Время от времени я приносила крыс, которых люди наконец согласились употреблять в пищу. Но для этого сначала отрезали им лапы, голову и хвост – для придания более презентабельного вида, – а потом варили. Так грызуны напоминали собой какие-то серые овощи с белой мякотью. Подобный подход еще раз укрепил меня в убеждении, что зрение человека выступает в роли тирана всех остальных его чувств.

Пифагор в конце концов тоже стал есть вареных крыс, но при этом как-то странно от всех дистанцировался. Что же касается Анджело, то он с каждым днем становился все игривее и игривее.

Лежа на диване в гостиной, я зевнула и потянулась. На мой взгляд, лежать без движения в доме – лучшее времяпровождение в период военных действий. По крайней мере, это позволяет сберечь энергию и притупить чувство голода. Тем не менее я все же заставила себя выйти, чтобы принести еды тем, кто меня окружал.

Если в ходе предыдущих вылазок на моем пути попадались сотни людей, чаще всего вооруженных винтовками и автоматами, то на этот раз я увидела не больше дюжины. Они поспешно перебегали с места на место, прячась за автомобилями. Я очень остро ощущала их страх, их ярость, чувствовала запах их пота.

Вооруженные люди, которые никуда не торопились, стреляли по всему живому, в том числе и по кошкам.

Крысы, к которым я пыталась подобраться, казались еще более воинственными, чем раньше. Как только я подкрадывалась к одной из них, другие тут же бросались ей на помощь. Сражаться при соотношении один к пяти, даже несмотря на мое превосходство в габаритах и весе, было намного труднее. Я в одночасье отказалась от намерения на них охотиться и переключилась на другую добычу – на ворон. Над горами мусора их кружилось все больше и больше.

Заметив одну из них, я набросилась на нее сзади. Сомкнула челюсти на шее, а в крылья вонзила когти. Мы стали драться, кружа в вихре черных перьев и пуха. Вороне удалось вырваться и ударить меня клювом, она даже попыталась взлететь, но была уже слишком слаба, чтобы расправить крылья. Я бросилась вперед, еще сильнее схватила ее зубами и склонилась над головой:

Здравствуй, ворона!

Она ничего не ответила, но меня накрыла исходившая от нее волна враждебности. Тогда я, учитывая окружающую обстановку и не желая терять лишнего времени, решила ее добить.

Я потащила громоздкую птицу, волоча ее по земле.

Мне казалось, что люди тоже употребляют птиц в пищу, я была убеждена, что на ворону они отреагируют лучше, чем на крыс.

Подойдя к дому Пифагора, я увидела, что из трубы валит плотный коричневый дым. Меня охватило дурное предчувствие. Я бросила добычу, ринулась вперед, сиганула на дерево и перепрыгнула с него на крышу. В дом я ворвалась через открытое окно третьего этажа, скатилась по лестнице на первый, и передо мной предстало зрелище сорванной с петель и разлетевшейся в щепки входной двери – ее высадили автомобилем. Гостиная превратилась в руины. В панике мое сердце чуть не выпрыгивало из груди: Анджело? Пифагор? Натали? Лапы мои дрожали, я жадно хватала пастью воздух. Подойдя ближе, я увидела жуткую картину. Огромная лужа крови, и посреди нее безжизненное тело, уткнувшееся лицом в землю. Софи! Ее пальцы все еще сжимали винтовку, которая явно оказалась неспособной ее защитить.

У камина сидели три человека и громко хохотали.

Вероятнее всего, мародеры. Я тихонько подошла ближе, чтобы посмотреть, что горит в очаге, клубясь таким плотным дымом. И испытала настоящее потрясение! Три человека, худых и бородатых – среди них я узнала Томаса, – насадили Феликса на вертел и поджаривали его на углях. Бедняга был связан, у него не хватало одной лапы.

Значит, это правда: люди и в самом деле могут испытывать желание нас… есть!

Я судорожно сглотнула. По телу прокатилась волна ненависти и тут же сменилась яростной дрожью.

Не поддаваться эмоциям.

Соображать быстро и выработать план нападения.

Анджело на месте не оказалось.

На цементном полу башни то тут, то там виднелись следы мочи и маленькие кусочки кошачьего помета. Я узнала его запах, но котенок, не в состоянии сидеть на месте и ждать, должно быть, проголодался и выбрался из своего укрытия.

Пифагор озабоченно закрыл глаза, на несколько мгновений погрузился в размышления и заявил:

– Я знаю, как их найти. И Анджело, и Натали. Мы сделаем это с помощью вот этой штуковины. – С этими словами он показал лапой на мое ожерелье с красной жемчужиной. – Как я тебе уже объяснял, это маяк GPS. Мы в любой момент можем определить местоположение того, кто его носит.

– У Натали такого ожерелья нет. Если я правильно поняла, она может меня отыскать, но вот я ее – нет.

– Зато у нее есть смартфон, позволяющий отыскать маяк твоего ожерелья на карте. Взамен я могу отследить его в Интернете и таким образом узнать, где она сейчас находится. Мы также можем найти и Анджело, на шее которого тоже есть ожерелье.

– Интернет? Это еще что такое?

– Потом расскажу, на данный момент у нас есть дела поважнее – надо как можно быстрее оказаться у меня дома.

– Но это невозможно! Двое грабителей – дружков Томаса наверняка туда вернулись!

– Рано или поздно они все равно оттуда уйдут. Мы узнаем об этом, следя за ними с крыши одного из ближайших домов. Потом при первой же возможности спустимся в подвал, и я объясню тебе то, что не успел в прошлый раз.

Значит, Пифагор наконец собирается раскрыть свой секрет? Мне не терпелось проникнуть в эту тайну. Не люблю, когда от меня что-то скрывают. Кроме того, надо как можно быстрее найти Анджело. Когда он был постоянно рядом, я его терпеть не могла, но стоило ему исчезнуть, тут же стала жутко тосковать.

Мы вновь устроились под деревом у дома Пифагора и стали смотреть, как горит дом, где жили Натали и я. Тушить его никто не торопился, завывал ветер, поэтому пожар не утихал. Вскоре с апокалиптическим грохотом обрушилась крыша.

Что же касается дома Софи, то дым из его трубы больше не шел. Некоторое время спустя из него вышли два человека, но мы предпочли еще немного подождать на тот случай, если они вернутся.

Когда я и Пифагор переступили порог, на улице уже стемнело.

От моего бывшего товарища остались лишь разбросанные повсюду косточки… И белый череп с пустыми глазницами. Какое странное зрелище… Неужели я «под шкуркой» точно такая же?

Я решила произнести небольшую поминальную речь:

– Бедный Феликс, жизнь никогда особо не одаривала тебя подарками. Ты не воспользовался в полной мере ни мной, ни Анджело, ни нашей служанкой, но, по крайней мере, познал своего рода безмятежность, не задавая лишних вопросов. Надеюсь, тебе было не очень больно и смерть твоя наступила быстро.

Тело Софи по-прежнему лежало в гостиной. Пифагор уселся ей на спину.

– Что ты делаешь?

– Поскольку я не могу ни вырыть ей могилу, ни похоронить, мне остается лишь сделать то, что, кроме кота, человеку никто предложить не может: проводить его душу в загробный мир.

Я опять не поняла из его слов ровным счетом ничего, но решила, что он тоже мне потом все объяснит.

Пифагор сомкнул веки. Его глаза под ними быстро двигались, уши подрагивали. Его будто била мелкая дрожь, заставляя то выпускать, то втягивать когти.

Он сжался, расслабился, потом съежился вновь, обрел покой и открыл глаза.

– Ну вот, – заявил он. – Она вознеслась.

– Как это?

– Порой человеческие души не могут взмыть ввысь и остаются внизу, ощущая глубокую привязанность к тем или иным существам либо эмоциям. Моя кошачья душа указала, что здесь ей больше делать нечего и она может возвыситься к Свету.

– И как ты это сделал?

– Моя душа сопровождала ее до самого входа в тоннель, в конце которого брезжит свет, и я поблагодарил ее за все, что она для меня сделала, за ее бесценные благодеяния. А потом еще раз напомнил, что в этом измерении ее больше ничего не держит. Даже я. После чего пожелал счастливого пути и хорошей реинкарнации.

– Стало быть, ты можешь общаться с человеческими душами?

– Только после их смерти. Помимо всего прочего, это та самая причина, по которой нам поклонялись египтяне. Они давно заметили, что мы способны провожать души умерших в загробный мир. И называли нас за эту способность психопомпами.

– Откуда ты узнал все эти термины и подробности об их мире?

– Интернет. Там есть видеоролики, в деталях объясняющие этот сложный процесс.

Я задумалась над тем, что Пифагор мне только что рассказал.

Если я правильно все поняла, тело умирает, но душа остается жить и обретает новое воплощение?

Значит, душа… бессмертна.

(А раз так, выходит, что бессмертна и я!)

Я несколько раз повторила про себя эту информацию, чтобы гарантированно ее не забыть. Голова кружилась, я никак не могла прийти в себя от изумления.

Чем больше новых понятий мне объяснял Пифагор, тем острее я ощущала свое невежество. Подумать только, я презирала Феликса, но, по сравнению с сиамцем, была столь же несведуща, как он.

– Перед тем как возвыситься к Свету, душа Софи сообщила мне нечто очень и очень любопытное, – заявил Пифагор, – сказала, что, если у нее будет выбор, следующую жизнь она проживет в облике кошки. Что касается меня, то я после смерти хотел бы возродиться в теле человека.

– Зачем тебе этот откат назад?

– Я в восторге от их рук. Они позволяют людям создавать книги, произведения искусства и сложные, замысловатые машины. Да и потом, мне очень хочется узнать, что чувствует человек, когда смеется. Мы, кошки, всегда очень строгие и ко всему относимся неизменно серьезно. Поэтому порой мне хочется посмеяться, пусть даже над собой, чтобы жизнь вокруг хоть на несколько мгновений показалась веселее.

– Все сущее на земле всегда хочет быть не тем, чем на данный момент является.

– А ты, Бастет, в каком облике тебе хотелось бы прожить следующую жизнь, если бы у тебя был выбор?

– Как это в каком? Кошки конечно же. Когда ты являешься венцом эволюции, нет никакого смысла возвращаться назад. Во что превратилась бы жизнь, если бы меня без конца осаждали зрительные образы и всевозможные звуки, если бы я не могла пользоваться своими мозгами и толком не воспринимала окружающий мир? Я бы считала себя… калекой!

– Ты же почти не знаешь мира людей. Он намного увлекательнее, чем ты думаешь.

– Они живут, только чтобы ходить, балансируя, на задних лапах, таскаться на работу и спать по ночам. Мне все это неинтересно.

Пифагор повел кончиками ушей:

– Теперь, когда нам больше никто не может помешать, мы с тобой спустимся в подвал, и я открою тебе свой секрет.

Я шла, высоко задрав хвост.

Пифагор тоже.

Мы гордо шагали по городу, освещенному сиявшей в небе яркой, полной луной.

Нас со всех сторон окружал хаос. Улицы, дороги, тротуары – по большей части все вокруг было разрушено. На протяжении целых кварталов от домов зачастую остались одни руины.

Неужели люди действительно уничтожили свою среду обитания из-за какого-то великана, которого они никогда не видели и который, как предполагается, наблюдает за ними с небес? Из-за ненависти к ученым? Из зависти?

Пифагора очень впечатлило количество болтавшихся на деревьях висельников. Они напоминали собой продолговатые, облепленные воронами фрукты. Я заметила, что на некоторых из них были белые халаты, что еще раз подтверждало доктрину антагонизма между религией и наукой.

Кое-где трупы людей были навалены кучами. Они образовывали небольшие холмики, лишь ненамного больше груд мусора. Когда мы прошли еще немного, я увидела на некоторых телах, валявшихся прямо на земле, зеленоватые свищи.

– Чума, – подтвердил мой спутник.

Со всех сторон нас окружали полчища жужжавших мух.

За нами наблюдали крысы.

Некоторые вылезали из сточных канав и канализационных коллекторов, замирали на приличном расстоянии и обнажали резцы, бросая нам вызов.

– А крысы знают, что несут людям смерть? – спросила я у Пифагора.

– Когда один вид убивает другой, ему всегда об этом известно.

– Как ты думаешь, они это умышленно?

– Я в этом совершенно уверен. Но вот люди, боюсь, этого так и не поняли.

Сиамец предложил прибавить шагу, чтобы быть на месте еще до рассвета.

До этого моим самым дальним путешествием был поход на стройку, где работала Натали. А по крышам я никогда не покидала парижского квартала, который Пифагор называл холмом Монмартр.

Двинувшись на запад, мы вышли к какому-то круглому месту, которое сиамец назвал площадью Клиши. Посреди нее возвышалась статуя, изображавшая человеческую самку, стоявшую среди развалин рядом с мужчиной, одна рука которого была ранена, а другая сжимала оружие.

Статую окружали уже настоящие раненые и убитые, равно как и развалины.

Внезапно на площадь выехал грузовик и остановился у памятника. Из него выпрыгнули люди в светоотражающих оранжевых костюмах и масках, из-за которых казалось, что их лица оканчиваются плоским клювом.

– Это так называемые герметичные комбинезоны, – объяснил сиамец, – они помогают уберечься от чумы.

Едва люди вышли из машины, как их тут же окружили крысы. Дав несколько очередей из автомата, люди обратили мерзких тварей в бегство, а потом стали стаскивать в одно место валявшиеся на площади тела. После чего облили образовавшийся холмик бензином и подожгли. Ярко полыхнул костер.

– Сначала они жгли книги, теперь переключились на тела, – заметила я.

– На сей раз это вынужденная мера, препятствующая распространению чумы, – объяснил мой спутник.

При виде обуглившихся трупов я тут же вспомнила слова Пифагора о том, что господство людей подходит к концу и что вскоре они разделят судьбу динозавров.

Несколько человек в оранжевых комбинезонах теперь размахивали оружием, изрыгавшим фонтаны огня, уничтожая самых наглых грызунов.

– Это огнеметы, – уточнил Пифагор. – Бежим быстрее, нам нельзя здесь долго оставаться.

Не знаю, что было тому виной – война людей, страх перед крысами и чумой, дальнее путешествие вместе с Пифагором, песня Каллас или же употребление в пищу мяса летучих мышей, – но после пробуждения я чувствовала себя так, будто моя голова превратилась в хрустальный шар. Все мои мысли занимал Анджело. Мне его страшно не хватало.

– Нам нельзя здесь оставаться, – сказал Пифагор, закрыв глаза и неподвижно застыв, будто в медитации.

Я знала, что в подобные моменты он бродит по человеческому Интернету, получая из него сведения благодаря «Третьему Глазу».

– Нам нужно добраться до бульвара Курсель и пройти по нему до пляс Этуаль. Там будет достаточно свернуть на авеню Фош, и через некоторое время мы окажемся в Булонском лесу.

На этот раз мы решили идти по земле, чтобы избежать нападения летучих мышей.

Рядом с Пифагором я потрусила по пустынному городу.

К моему изумлению, слева располагалась полоска растительности – там чередовались газоны и рощи. Пифагор объяснил, что это парк Монсо.

Мы немного задержались и полакали свежей воды в каком-то водоеме, затем потерлись носами и облизали друг друга. После пережитых волнений и тревог последнего времени этот миг нежности и полного согласия стал настоящим лучиком света.

Потом мы двинулись дальше.

Не обнаружив поблизости ни людей, ни крыс, мы воспользовались ситуацией и помчались по проспекту. Как же я люблю бегать, чувствовать под лапами землю, выгибать спину и поддерживать хвостом равновесие! Ветер трепал мои усы и свистел в ушах, которые под его порывами прижимались к голове.

Пифагор заявил, что мы добрались до площади Терн и теперь нужно свернуть на авеню Ваграм, ведущую к пляс Этуаль.

Я не обращала никакого внимания на вздувшиеся, израненные человеческие тела, которыми буквально был усеян асфальт.

В голову пришла мысль о моей служанке Натали. Надеюсь, в том лесу, где она скрывается, подобные опасности ей не грозят.

Поскольку вокруг нас с угрожающим писком стали собираться крысы, мы прибавили шагу. Потом свернули на авеню Фош и по прямой направились в Булонский лес.

На город опускался туман. Видимость становилась все хуже и хуже. Вдруг из мглистой дымки вынырнула стая собак.

Я, а вместе со мной и Пифагор застыли как вкопанные. То же самое сделали и собаки.

Потом мы смерили друг друга взглядами.

В стае выделялись небольшой белый пес с подстриженной на лапах и морде шерстью, черная псина с бриллиантовым ожерельем на шее, его здоровенный собрат каштанового окраса с короткими лапами и узкой мордой, еще один длинношерстный верзила рыжей масти и овчарка с короткой шерстью и грязным хвостом, очень похожая на ту, что когда-то нагнала страху на Пифагора, заставив его спрятаться на дереве. Все грязные, побитые и всклокоченные. Некоторые хромали, другие пускали слюну. Все махали хвостами – знак для нас явно недобрый, – в открытую демонстрируя свой восторг от встречи с нами.

Несмотря ни на что, я решила проявить к собакам особый подход и отправила мысленный посыл:

Здравствуйте… собаки…

В ответ мы получили лишь многоголосый лай явно недружелюбного характера. Потом собаки в мгновение ока ринулись на нас. Я отчетливо чувствовала исходившую от них волну враждебности. Мы бросились бежать в плотных клубах тумана.

Стая устремилась за нами.

Почти нулевая видимость нам отнюдь не помогала. По остервенелому лаю этих мерзких псин мы понимали, что они нас вот-вот догонят.

Спас нас фонарный столб. Беда была в том, что он никак не соединялся с другими высотными сооружениями. Но выбора у нас не было – в первую очередь нужно было избежать непосредственной угрозы, а потом уже думать, что делать дальше.

Благодаря когтям мы с Пифагором забрались по железной опоре и оказались на горизонтальной перекладине наверху, слишком узкой для того, чтобы за нее можно было крепко ухватиться. Наши лапки с подушечками скользили по металлу, и нам постоянно приходилось балансировать, чтобы найти нужное положение по отношению к центру тяжести. К счастью, с этой задачей каждому из нас помогал справляться хвост.

Внизу яростно лаяли собаки, то и дело пытавшиеся забраться наверх и схватить нас, но их лапы с когтями, которые они не могли выпускать и убирать по своему желанию, лишь впустую царапали железную поверхность.

Самая крупная псина, когда до нее дошло, что добраться до нас никак не получится, воспользовалась собственной черепушкой как тараном и стала бодать основание нашего столба. Удары становились все сильнее и сильнее. К величайшей радости собак, мы то и дело теряли равновесие и тратили все больше усилий на то, чтобы его восстановить. Враждебные твари залаяли с двойной силой.

Сколько времени мы сможем так продержаться?

Неужели кроме двух кошек, решивших устроить себе прогулку, собакам больше нечего есть?

Мне очень хотелось посоветовать им напасть лучше на крыс, хотя бы потому, что тех было неизмеримо больше. В очередной раз я осознала жизненную необходимость налаживания межвидового диалога. Испытывая в душе сомнения, я сосредоточилась и отправила мощный мысленный посыл:

Здравствуйте, собаки. Мы не хотим вам досаждать. Пропустите нас.

Но мое урчание, похоже, разозлило псов еще больше. Особенно каштанового переростка, который тут же утробно зарычал.

В тот момент я прекрасно понимала, что если мы с Пифагором умрем, то с нашей смертью навсегда исчезнет возможность передать другим кошкам человеческие знания.

– Ты по-прежнему считаешь справедливым утверждение, согласно которому, что ни делается, все к лучшему? – мяукнула я своему спутнику не без доли иронии в голосе.

– Да, – ответил мне Пифагор.

– Тебе все еще кажется, что враги и препятствия, возникающие на нашем пути, призваны единственно проверить нашу способность сражаться и противостоять трудностям?

– Да.

– А если мы умрем? Прямо здесь и сейчас?

– Это будет означать только одно: нашим душам пришло время прожить другую жизнь в другой телесной оболочке. Мы перевоплотимся в кого-то еще.

– А об этом жизненном воплощении напрочь забудем?

Пифагор ничего не ответил.

– Лично мне очень не хотелось бы тебя забывать, – вздохнула я.

– Мне тоже, – признался сиамец.

Внутри у меня все сжалось, я судорожно сглотнула и спросила:

– Может, договоримся о каком-нибудь условном знаке, который поможет нам узнать друг друга в следующей жизни?

– Для этого нам как минимум нужно будет принадлежать к одному и тому же виду и жить где-нибудь поблизости.

– Музыка Каллас! – воскликнула я. – При ее звуках мы тут же вспомним, как слушали ее в предыдущей жизни и как от этого трепетали наши души.

Собаки, казалось, совершенно не устали лаять на нас. И где они только силы берут? Может, тоже питаются летучими мышами? Вдруг ответ предстал предо мной во всей своей ясности. Они поедают друг друга. Это каннибалы.

– Почему псы всегда такие? – спросила я сиамца.

– Потому что они сознательно сделали выбор и прониклись духом людей, к которым их вид питает поистине рабскую привязанность, – объяснил мне Пифагор. – У кого жестокий хозяин, тот и сам становится жестоким. У кого хозяин ласковый и добрый, тот тоже будет смирным и спокойным. В определенном смысле они не несут ответственности за свой характер.

– В то время как о нас, кошках, этого сказать нельзя по той простой причине, что наша натура совершенно независима, да?

– Скорее всего, у собак, караулящих внизу, были злые хозяева.

С каждой минутой мне было все труднее сохранять равновесие. Я стала постепенно привыкать к мысли, что всем моим амбициям придет конец прямо здесь.

Что в этот момент доставило бы мне истинное удовольствие?

Остаться в живых.

Вдруг лай прекратился.

Наступившая внезапно тишина показалась мне еще более тревожной.

Псы, все как один, повернули головы в одном направлении и застыли, будто загипнотизированные каким-то видением. Некоторые из них, самые воинственные, навострили уши, приготовились к бою, зарычали и обнажили клыки.

Из тумана, будто во сне, выплыл кот… Кот исполинских размеров. Таких здоровенных я в своей жизни еще не видела.

Пасть зверя извергла чудовищный рев, от которого у меня в груди все затрепетало.

Я не верила глазам. Ушам и усам тоже.

Зверь двинулся в нашу сторону.

Он был прекрасен и могуч. Шерсть на нем отливала золотом.

Некоторые псы в страхе описались и поджали хвосты, желая защитить свои причиндалы.

На Пифагора появление нового действующего лица тоже произвело неизгладимое впечатление.

– Вживую я вижу его впервые, – выдохнул он.

– Кто это? – прошептала я.

– Лев. Хищник из отряда кошачьих, которые в ходе эволюции предпочли сохранить крупные размеры. Что-то вроде собрата, предки которого развивались параллельно с нашими.

Мы смотрели на льва как зачарованные.

– В Интернете писали, что из цирка в Булонском лесу пропал лев, которому во время беспорядков кто-то сломал клетку. Никогда бы не подумал, что повстречаю его здесь.

– А что такое цирк?

– Это такое место, где люди показывают прирученных животных, заставляя их прыгать через объятый пламенем обруч. Если я не ошибаюсь, того льва звали Ганнибал.

– Ганнибал? Красивое имя.

– Это в честь одного человека, в древности освободившего множество народов.

Может, он и нас освободит?

Немного помявшись, не зная, какой линии поведения придерживаться, стая решила не уступать и дать бой новому врагу. Тот вновь зарычал.

Сделав ставку на численное преимущество, псы яростно залаяли и окружили льва.

Я собралась было воспользоваться тем, что собаки отвлеклись, и спрыгнуть с фонарного столба, но Пифагор знаком велел мне подождать.

И тогда прямо на наших глазах развернулась невероятная сцена. Псы синхронно набросились на зверя. Двадцать против одного. Но лев оказался достойным противником.

Зрелище битвы между огромным львом и стаей остервенелых собак меня заворожило. Зверь с неслыханной силой награждал псов ударами, тряс гривой, вставал на задние лапы и принимал вертикальное положение, в точности как человек.

С каждым ударом его когти оставляли на шкурах собак глубокие борозды. А тех, до которых они не могли дотянуться, рвали невиданных размеров клыки.

Лев вновь встал на четыре лапы и заревел, будто собирая все свои силы, чтобы затем еще яростнее наброситься на врага.

С начала сражения не прошло еще и двух минут, а псы уже валялись на земле. Исключение составили лишь самые маленькие – не принимая участия в сражении, они обратились в бегство.

Пифагор погладил усы.

– Вот что такое лев, – заявил он, подводя итог впечатляющей сцены.

Я никак не решалась спуститься вниз. Зверь внушал мне страх.

– Давай спустимся к нему, – предложил Пифагор.

– А мы ничем не рискуем? – спросила я. – Он для нас не опасен?

– Не знаю. Есть много вопросов, на которые я не могу ответить. Надо спуститься вниз – это единственный способ узнать, как он к нам относится.

Сиамец спрыгнул с фонарного столба на землю. После секундного колебания его примеру последовала и я.

Лев не обратил на нас никакого внимания, потому что был слишком занят пожиранием псов, с хрустом перемалывая челюстями их кости.

– На мой взгляд, Бастет, для тебя наступил самый подходящий момент продемонстрировать все свои способности по налаживанию двухсторонних контактов, – сказал Пифагор, в восхищении глядя на зверя. – Сейчас или никогда.

– Ты предлагаешь мне пообщаться со львом? – удивилась я.

– Так или иначе, из всех животных нам ближе всех именно львы. И этот наш дальний родственник, что-то вроде кузена, так что ты постарайся, – улыбнулся сиамец.

Я сжалась в комок и сосредоточилась. Потом принялась урчать, все громче и громче.

Уши огромного зверя повернулись в мою сторону, но сам он продолжал спокойно набивать желудок.

Собачий череп сухо хрустнул на его коренных зубах, как какой-нибудь орех.

Я заурчала опять:

Здравствуйте, лев. Я хочу с вами пообщаться. Это возможно?

Его уши вновь повернулись в мою сторону, и он наконец соизволил обратить на меня внимание. У него были круглые желтые глаза. Зверь негромко рыкнул.

Может, с его стороны это был ответ? Пифагор знаком велел мне продолжать.

Я несколько раз повторила свой мысленный посыл, но потом вспомнила, что передо мной чуть ли не член семьи, обратилась к нему напрямую и мяукнула:

– Привет, Ганнибал.

Зверь застыл на месте, немного дольше задержал на мне свой взгляд, выбрал пса поменьше, которого он еще не успел основательно порвать зубами, и бросил мне.

Вероятно, решил, что я выпрашиваю у него еду.

– Спасибо.

Я немного поела (хотя с летучей мышью в желудке и не чувствовала голода).

– Попытайся еще, – гнул свое Пифагор, – у тебя должно получиться.

Благодарю вас, Ганнибал, за наше спасение.

Я прилагала все усилия, чтобы мой голос звучал как можно серьезнее, потому что была уверена, что лев меня понимает. Но он, не оборачиваясь ко мне, лишь продолжал громко чавкать.

В этот момент из близлежащей рощицы вынырнули два десятка изголодавшихся кошек.

Они уставились на нас, подошли ближе и набросились на собачьи останки, которыми лев пренебрег. При виде этой толпы своих жалких собратьев он презрительно рыгнул, повернулся и исчез в тумане – точно так же, как и появился.

– Мои догадки подтвердились, – сказал Пифагор, – здесь прячется много наших.

– А Анджело?

– Сейчас я открою в Интернете карту и точно установлю, откуда идет сигнал с его маяка GPS.

Пифагор закрыл глаза и сосредоточился. Я увидела, что экран смартфона у него на спине зажегся, на нем появились разноцветные линии и зоны. Наверное, это и есть штуковина, которую сиамец назвал картой. Замигала красная точка. Все понятно, экран смартфона показывает то, что видит Пифагор. Проблема лишь в том, что я не знаю, как эти образы интерпретировать.

Пифагор открыл глаза и заявил:

– Он рядом, бежим.

Мне приснилось, что Эсмеральда поет, как Каллас.

Мощь ее голоса вдохновила Пифагора, который стал выводить ноты вместе с ней. Потом к ним присоединится лев Ганнибал, подхвативший ту же мелодию, но в более низкой тональности. В такт с ними своим пронзительным, тонким голоском взялся мяукать Анджело. Каждый из них воспроизводил один и тот же музыкальный фрагмент.

«Искусство возвышает всех и вся. Те, кто ему предан, бессмертны, – заявил во сне Пифагор. – Каллас, даже мертвая, продолжает петь в Интернете… и в наших грезах тоже. И нам следует обрести бессмертие посредством творчества. Создать свое собственное, кошачье искусство. Слышишь? У Эсмеральды вот-вот все получится».

Я рассердилась и встала между ними:

«Мне не нужно петь, я умею общаться со всеми напрямую, налаживая непосредственный контакт между двумя видами. Это мой дар, ведь я новое воплощение древнеегипетской богини Бастет».

Меня разбудила упавшая на голову капелька помета.

Подняв голову, я увидела два десятка ворон, устроившихся на самой верхней ветке дерева, в дупле которого мне довелось уснуть, свернувшись калачиком. По всей видимости, вороны тоже начинают мигрировать под напором крыс. Не знаю, где эти пернатые прячут свои яйца, но уверена, что проклятые грызуны находят их и пожирают.

Проголодавшись, я ринулась вверх, пытаясь настичь одну из птиц, но не успела даже занести лапу, как вороны в едином порыве снялись с ветки. Скорее всего, у них уже были проблемы с моими собратьями. Жаль, что мне не дано летать.

Тогда я занялась туалетом и избавилась от вороньего помета, испачкавшего шубку. Судя по солнцу, близился вечер.

Я зевнула и потянулась. Анджело все еще спал в своем углу, но Пифагора нигде не было.

Присмотревшись повнимательнее, я обнаружила, что кошек в окрестностях значительно поубавилось. Здесь что-то было не так. Я высунулась из дупла посмотреть, что происходит. Повсюду виднелись свежие следы лап, причем все они вели в одном направлении. Я пошла по ним и вскоре оказалась в огромной толпе кошек, собравшихся на берегу небольшого озера.

Все они, казалось, смотрели в одну точку, куда-то вверх, на каменный выступ, возвышавшийся над пещерой, из которой низвергался водопад.

Вода с грохотом обрушивалась вниз, клокоча внизу хлопьями белой пены.

На скале над водопадом я увидела Пифагора. Он стоял на задних лапах в вертикальном положении, будто человек. Я не знала, что он умеет так долго сохранять равновесие в этой неудобной позе.

Сиреневый капюшон над его «Третьим Глазом» привлекал всеобщее внимание.

Подойдя ближе, я услышала окончание его речи.

– … армию котов, чтобы избавить город от крыс – разносчиц чумы.

Слова попросил какой-то перс с очень длинной шерсткой.

– Теперь крысы сильнее нас, – напомнил он, – и если мы зайдем со стороны кольцевой дороги, то проиграем. Я хочу предложить нашему сообществу кое-что получше. Подобно тебе, Пифагор, я тоже считаю, что мы не можем здесь оставаться вечно. Рано или поздно у нас закончится еда, и нам не останется ничего другого, кроме как пожирать самих себя. Так что в этом отношении ты прав. Но… вместо того, чтобы атаковать город или торчать в этом лесу, я предлагаю двинуться на запад. Когда-то моя служанка возила меня в те края, и я запомнил безбрежную водную гладь. Бирюзовая вода тянулась до самого горизонта. Там мы ели очень много рыбы. В тех краях не было даже намека на крыс.

– Я боюсь воды, – сказал какой-то кот.

– Я тоже, – подхватил другой.

– И я, – бросил третий.

– И я, и я, и я… – будто покатилось во все стороны эхо.

– Да знаю я, знаю, – оборвал всех перс, – я и сам когда-то испытывал перед водой суеверный страх. Но если выбирать между крысами и водой, то, на мой взгляд, водное препятствие преодолеть все же легче. Отправившись на запад, мы сможем ловить там свежую рыбу. Ее ведь все любят, не так ли? А питаться тощими кроликами да больными воронами каждому из нас уже до смерти надоело… Думаю, мы должны попробовать, оно того стоит.

Пифагор подождал, пока перс не прекратит свою болтовню, а когда вновь воцарилась тишина, продолжил:

– То, что в твоих устах звучит как «безбрежная вода», у людей называется «море». А город, в который тебя возила служанка, скорее всего, Довиль. Там и в самом деле много песчаных отмелей, соленой воды и рыбы, но… – Слова сиамца сделали свое дело – собравшихся чрезвычайно поразила точность его познаний. – Я не думаю, что ее можно так уж легко поймать. Если вы хотите отправиться в Довиль ловить сардин в ледяных волнах, я не в состоянии вас удержать. И возражать моему оппоненту тоже не буду.

– Откуда тебе все это известно? – спросила какая-то кошечка.

– У меня есть доступ к знанию.

– К какому еще знанию?

– Знанию о мире людей, знанию о времени и пространстве.

– Но это невозможно!

– Получать информацию мне помогает вот эта штуковина у меня на черепушке. Называется «Третий Глаз».

Пифагор склонил голову, откинул сиреневый капюшон и показал отверстие идеальной прямоугольной формы, уходившее прямо в мозг.

– Благодаря этому приспособлению, я знаю то, чего вы себе даже представить не можете.

Среди собравшихся вновь надолго воцарилась тишина.

– Мы все подыхаем здесь с голода, – напомнил какой-то бродячий кот, – все твое знание ровным счетом ничего не стоит, если неспособно нас прокормить.

Пифагор опять встал на четыре лапы, приняв более устойчивое положение, и пустился в объяснения:

– Чтобы вновь решать свою судьбу, нам достаточно лишь определиться в выборе и приступить к активным действиям. Крысы, истинные противники кошек, на деле гораздо слабее, чем вы думаете. Преодолейте в себе страх, доверьтесь мне, мы должны выставить против них армию, перейти в наступление и победить.

– Да кто ты такой, старый тощий сиамец с дыркой в башке? Тебя здесь ни одна живая душа не знает.

– Мне нечего от вас скрывать. Когда-то я был подопытным котом и жил в лаборатории, но впоследствии смог убедить человеческую самку вытащить меня из этой тюрьмы. Она открыла мне на макушке «Третий Глаз» и многому научила. Таким образом я открыл для себя историю людей. И назвал себя в честь человека, показавшегося мне самым интересным и мудрым из всех.

На этот раз ушки у всех стали торчком – Пифагору удалось привлечь к себе всеобщее внимание.

– Ты сам выбрал себе имя? – в восхищении спросила полосатая кошечка.

– И чем же он был так примечателен, этот твой Пифагор? – задала вопрос другая.

– Пифагор жил две тысячи лет назад и был большим провидцем. В те времена человеческое общество переживало период кризиса, погрузившись в пучину насилия, мрака и страха, но Пифагору удалось изменить менталитет своих собратьев. Он раскрыл людям глаза на их невежество. И помог познать мир, выходящий за рамки банального восприятия органами чувств. Пифагор ввел в обиход такие слова, как «философия» и «математика». А затем создал школу, где обучал своих учеников, чтобы они набирались ума и несли знание другим. Пифагор вел людей к мудрости и миру, поэтому я взял его имя, чтобы аналогичным образом повести за собой моих собственных собратьев – котов.

Собравшиеся продолжали относиться к словам Пифагора скептически. Большинство кошек, как и я сама, даже не улавливали смысла многих произносимых им слов. Но Пифагора это не смущало.

– Давайте я опишу вам имеющиеся в наличии варианты. Первый заключается в том, чтобы жить в страхе перед событиями, которые выходят за рамки вашего понимания, ничего не зная ни об их причинах, ни об их последствиях. Жить, копаясь в отбросах и устраивая охоту на изголодавшихся кроликов. Жить в надежде на возвращение «нормальной» жизни, когда у вас будет еда в миске и кресло, в котором можно дремать. Второй же вариант сводится к тому, чтобы взять судьбу в свои руки, собрать армию и отвоевать город.

Слово вновь взял перс:

– Меня зовут Навуходоносор. Скажу честно, я не выбирал себе имени и совершенно не ведаю, что сделал человек, носивший его до меня. Достоверно мне известно лишь одно: если мы, Пифагор, тебя послушаем, то крысы нас победят. Поэтому, вместо того чтобы остаться здесь, вернуться в город и погибнуть от зубов этих отвратительных тварей, я предлагаю отправиться на запад ловить рыбу.

– Ты, Навуходоносор, советуешь нам направиться в место, которое находится так далеко, что все, кто пойдет с тобой, в пути умрут с голоду, и им уже не придется намочить в море лапы. До Довиля отсюда путь неблизкий.

– Ложь. Я ездил туда, это совсем рядом!

– Ты же не пешком туда ходил, а на машине ездил, не так ли? Поэтому не можешь судить о расстоянии.

– Откуда ты знаешь, а, Пифагор? Благодаря своему «Третьему Глазу»?

– Совершенно верно. До Довиля от нас двести километров! Кошка может в час пройти пять. Следовательно, нам нужно будет двое суток шагать без остановки.

– У меня нет «Третьего Глаза», я не знаю ни что такое километры, ни что такое часы. Но то, что крысы на данный момент значительно превосходят нас по численности, знаю наверняка. Ты говоришь тут об армии кошек? Так вот я отвечу тебе – эта твоя армия неизбежно потерпит поражение.

– Ну так давайте отобьем у крыс еду – там, где она имеется в огромных количествах, – и набьем желудки. Я предлагаю вам досыта поесть! Никуда не уходя и не моча в воде лапы, чтобы поймать рыбу. Безотлагательно, прямо сейчас!

На этот раз Пифагор попал в самую точку.

– Что ты предлагаешь? – спросила полосатая кошка.

– Вчера вечером я видел огромные запасы свежего, нетронутого продовольствия, которое только и ждет, чтобы мы его съели.

– Где? Говори.

– Недалеко. В паре сотен метров отсюда.

– Не протухшее мясо и не трупы животных, облепленные мухами и изъеденные червями?

– Настоящий кошачий корм. Молоко. Банки с тунцом и лососем. Вот что нас там ждет, если мы туда пойдем.

И вновь уши собравшихся обратились к оратору, слегка подрагивая и лишний раз доказывая, что лучшей мотивацией, бесспорно, является голод.

– Вы все сможете досыта поесть, – гнул свое Пифагор.

Навуходоносор, не желая ему уступать, решительно мяукнул:

– Что касается меня, то войне с крысами я предпочитаю долгий путь и рыбалку в море.

– Проще всего предоставить собравшимся самим сделать выбор. Кто готов пойти со мной на поиски еды?

Когда сиамцу никто не ответил, я тоже решила вставить слово:

– Послушайте! Меня зовут Бастет. Я, как и вы, не выбирала себе имени, и «Третьего Глаза» у меня тоже нет. Мне, как и вам, крысы тоже внушают страх. Но я хорошо знаю Пифагора, мы с ним многое пережили, и я, исходя из собственного опыта, уверяю вас, что этот кот всегда говорит только правду и никогда не ошибается.

Положительной реакции в толпе по-прежнему не наблюдалось.

– Чтобы мы пошли за тобой, ты должен сообщить нам больше сведений об этих запасах продовольствия! – бросила какая-то кошка.

– Ладно. Слушайте внимательно: у предводителя людей этой страны, президента Республики, есть большой дом, называемый Елисейским дворцом. Под ним расположено так называемое убежище на случай ядерной войны, представляющее собой нечто вроде пещеры с огромным запасом продуктов питания.

Точность познаний сиамца произвела на собравшихся неизгладимое впечатление.

Пифагор, воспользовавшись полученным преимуществом, продолжил:

– Когда выяснилось, что на город обрушилась эпидемия чумы, президент с министрами не стали спускаться в убежище, а предпочли сесть в самолет и улететь. Елисейский дворец после этого неоднократно подвергался атакам грабителей, но никто из них так и не смог пробраться в убежище, очень хорошо защищенное системой электронных замков с распознаванием по радужной оболочке глаза. Когда чума стала творить свое черное дело, людей на улицах Парижа больше не осталось, а бродивших по городу псов одолели крысы.

– Так оно и есть, – подтвердил старый, покрытый шрамами кот.

– Грызуны изгнали ворон, летучих мышей, голубей, воробьев и даже нагнали страху на огромных, доселе неведомых тараканов, которых сегодня можно увидеть где угодно. У них в избытке появилась еда, в результате они стали быстро плодиться. Там, где раньше было десять крыс, вскоре уже стало сто. И каждая из них сегодня разносит заразу.

– Да, я могу подтвердить, они действительно на моих глазах напали на отряд маленьких людей и обратили их в бегство, – бросил старый, ободранный кот.

– Давай дальше про свои запасы продовольствия! – потребовала полосатая кошка.

Пифагор не заставил просить себя дважды:

– Как-то раз очередная крыса придумала, как попасть в убежище на случай атомной войны: через вентиляционную шахту. Она перегрызла воздушные фильтры и получила доступ к хранящимся там запасам.

Теперь все собравшиеся на берегу озера кошки слушали сиамца с неослабевающим вниманием.

– После этого крысы выстроились в цепочку и стали передавать друг другу продукты питания. Но поскольку это оказалось не очень эффективно, они решили прогрызть стену рядом с железной дверью. Именно этим грызуны в данный момент и занимаются – крошат своими резцами бетон в надежде добраться до огромных запасов продовольствия.

Когда Пифагору никто ничего не ответил, Навуходоносор решил воспользоваться повисшей паузой, чтобы взять слово.

– И как тебе в голову пришла мысль навести об этом справки у твоего Интернета? – подозрительно спросил он.

– Моя служанка могла отправлять мне посылы, которые я впоследствии воспринимал.

– Ты хочешь сказать, что она умела с тобой говорить? Смею напомнить, что наши слуги с нами тоже говорили и мы их понимали…

– Да, но лишь в самых общих чертах. Моя же служанка умела со мной говорить так, что я воспринимал ее посыл предельно точно, будто мне его мяукала кошка. Перед смертью она сообщила мне, что в этом месте находятся последние в городе запасы провизии. Ей это было известно по той простой причине, что ее брат, военнослужащий, работал в охране Президента. Вчера вечером я об этом вспомнил и, пока вы все спали, с помощью «Третьего Глаза» посмотрел, что там сейчас происходит.

– Как это? Разве такое возможно? – взволнованно спросила полосатая кошка.

– Благодаря тому же брату служанка предоставила мне доступ к программе их спецслужб, позволившей подключиться к системе видеонаблюдения. В результате я увидел на мониторах крыс, которые вытаскивали продовольствие через вентиляционные шахты и грызли бетонную стену.

– Что-то твоя история слишком запутанная, – ответил на это Навуходоносор, – и потом, ты используешь слишком много слов, которых мы совсем не понимаем. Наверное, чтобы произвести на нас впечатление. Мы тебе не верим. Я предпочитаю прошагать два дня без остановки, чем сойтись в бою с полчищами крыс, которые разносят заразу – вполне возможно, для нас смертельную.

Кошки потянулись к персу.

– Пифагор прав! – прогремел мощный голос, перекрывая многоголосый гам.

Мы повернулись и увидели кота пепельно-серой, почти голубой масти.

– Меня зовут Вольфганг. Я тоже не выбирал себе имя и не могу похвастаться «Третьим Глазом». Но моим слугой был тот самый президент Республики, о котором говорил этот сиамец. – Теперь, когда этот красавец представился, собравшиеся обратили на него свои взоры. – Когда стал раскручиваться маховик войны, мой слуга предпочел не укрыться в этом убежище, а бежать. И в панике забыл взять меня с собой…

По рядам присутствовавших покатился ропот осуждения.

– Он действительно был предводителем людей этой страны, всегда относился ко мне хорошо, но при этом страшно боялся умереть.

Некоторые коты в знак согласия закивали – у них тоже были трусливые слуги.

– Когда все еще было хорошо, он как-то взял меня с собой в то самое убежище на случай атомной войны, набитое продуктами, о которых говорит Пифагор. Поэтому я прекрасно рассмотрел, что там внутри. Пища, причем действительно самого высокого качества.

Вольфганг взобрался на выступ над водопадом, встал рядом с Пифагором и вышел вперед. К ним тут же присоединилась и Эсмеральда – эта никогда не упустит случая порисоваться.

За их спинами огромным ярким диском всходила луна. Кошачий мех трепетал под дуновениями легкого бриза. Светлячки тоже добавляли происходящему экспрессивное визуальное измерение. Не в состоянии довольствоваться ролью простой зрительницы, я взобралась на выступ, готовая отправиться в поход к Елисейским Полям, и мяукнула:

– Так или иначе, если мы не рискнем, разве у нас будет шанс выжить? Оставаясь здесь, проводя ночи в лесу, мы все больше будем страдать от голода. Что касается меня, то я терпеть не могу воду и ненавижу ждать, поэтому иду с Пифагором!

По окружавшей нас толпе прокатился ропот. Одни коты приняли нашу сторону, другие выстроились рядом с Навуходоносором.

Но большинство все же не примкнуло ни к одной из партий, предпочитая пассивно ждать, не прилагая никаких усилий.

– Мы выступим в поход через несколько часов, – заявил Пифагор. – А пока я советую вам хорошенько отдохнуть. Если среди вас есть трусы, лучше пусть останутся здесь, ведь я уверен, что нам понадобятся вся наша решимость и боевой дух.

Я искоса бросила взгляд на Эсмеральду.

Если завтра в бою все смешается, я попытаюсь избавиться от этой соперницы – хоть одну проблему решу!

Едва эта мысль пронеслась в моей голове, я подумала, что Пифагор после этого может затаить на меня обиду. Поэтому мне скорее нужно будет сделать что-нибудь такое, что вызовет его восхищение.

Как же помочь ему в нападении на президентское убежище?

Прокручивая этот вопрос в голове и так и сяк, я наконец нашла решение.

Ганнибал!

Если бы нам удалось заручиться поддержкой льва, наши действия были бы куда эффективнее.

Я потихоньку улизнула с этого собрания, воспользовавшись тем, что Анджело по-прежнему спал в дупле дерева, и отправилась на поиски нашего спасителя.

Небо окрасилось сначала оранжевыми, потом красноватыми и, наконец, сиреневыми отблесками. Облака полыхнули всеми цветами радуги. Свет погас. Загорелась звезда.

Для нас, кошек, день начинается с наступлением ночи.

Пора было выступать.

Пифагор собрал под своим началом дюжину примкнувших к нему котов. К ним присоединилась и я. Мы повернулись спиной к Булонскому лесу и потрусили по авеню Фош. Через несколько минут я обернулась и увидела, что нашу колонну замыкали те, кто определился лишь в самый последний момент. Вскоре нас уже было около двух десятков. Чтобы бросить вызов полчищам грызунов этого было маловато, но для начала все же неплохо.

Надо признать, что мы, кошки, в отличие от собак, не можем жить организованной стаей. Потому что по природе своей индивидуалисты, а то и эгоисты. И тот факт, что для столь опасной вылазки два десятка кошек объединились, сам по себе уже представлялся исключительным.

Возглавлял кортеж Пифагор, не расставаясь со своей необычной упряжью на голове и спине. Справа от него бежала Эсмеральда, слева я.

Рядом со мной трусил Вольфганг, готовый выступить в роли проводника, как только мы окажемся в окрестностях Елисейского дворца. Живых людей поблизости нигде не было.

Несколько псов, которые в этот поздний час еще не легли спать, зарычали, но все же предпочли держаться подальше от нашего отряда, настроенного очень решительно. Если бы у меня была возможность вступить с ними в контакт, я предложила бы им объединиться и сообща выступить против крыс. Но разве собака в состоянии постичь столь новаторскую идею?

Я немного подумала и пришла к выводу, что совершаю грубейшую ошибку. Собаки ничем не отличаются от остальных животных – они поступают так, как могут, руководствуясь страхом, потребностью в пище и стремлением к покою.

К тому же не стоит обобщать.

Я убеждена, что даже среди псов встречаются хорошие. У них обязательно должны быть свой пес Пифагор и своя Бастет. Проблема лишь в том, что я с ними никогда не встречалась.

Точно так же надо признать, что среди наших недостатка в дураках тоже нет. Взять хотя бы этого Навуходоносора, который, скорее всего, ведет своих сторонников – более многочисленных, чем наш отряд, – навстречу голодной смерти (я никак не могу себе представить, чтобы они вошли в воду и стали ловить живую рыбу).

Мы вышли на пляс Этуаль, где по-прежнему горел костер. Над ним поднимался вонючий дым, которым заволокло все окрестности. Я вспомнила о печальной судьбе Феликса: так заканчивают свой жизненный путь те, кто не желает рисковать.

Пифагор, как всегда первый, уверенно вел маленький отряд вперед.

Эсмеральда не отставала от него ни на шаг и бежала, надо признать, весьма грациозно. Чтобы эта потенциальная воровка самцов меня не обошла, я потихоньку забежала вперед и стала вилять перед сиамцем задом.

Не видеть меня он просто не мог.

Эсмеральда мой маневр поняла, но устраивать сцен, к счастью, не стала.

Так мы бежали некоторое время. Повернувшись, чтобы поговорить с Пифагором, я увидела, что нас уже было не меньше сотни.

Небольшое войско двинулось по Елисейским Полям, широкому проспекту, забитому неподвижными автомобилями. Несколько уличных фонарей продолжали мигать, придавая окружающему зловещий вид. Рухнувшие фасады домов обнажали внутренности человеческих квартир. Энергия, с которой было разрушено все построенное до сих пор, произвела на многих из нас огромное впечатление. Мне вспомнилась фраза Пифагора: «Развитие человечества осуществляется циклами, три шага вперед, два назад, потом снова три вперед». Так или иначе, но этот безлюдный проспект красноречиво свидетельствовал о том, что мы как раз переживали фазу «два шага назад».

Мне на глаз легла чья-то лапа. Потом меня укусили за мочку уха. Просыпаться не хотелось. Затем я почувствовала, что кто-то прильнул к моим соскам. Анджело – со своей вечной неловкостью. Я о нем совершенно забыла. Раз он рядом, значит, его, должно быть, кто-то привел сюда, пока мы спали.

Наконец я соизволила открыть глаза и легла поудобнее, чтобы котенок мог вволю напиться моего молока. На улице стояла ночь, и я обнаружила, что на этот раз пробудилась не с наступлением вечера.

Пифагор уже встал. Стоя у окна, он не сводил глаз с парка, окружавшего Елисейский дворец.

– У меня две новости, хорошая и плохая, – не оборачиваясь, сказал он. – Хорошая заключается в том, что, поскольку никто из наших не заболел, мы обладаем иммунитетом против новой чумы, обрушившейся на людей. И, как следствие, можем без страха сражаться с крысами.

– А плохая? – спросила я, отстраняясь от Анджело.

– Аккумулятор моего смартфона полностью разрядился, и я больше не могу подключаться к Интернету. В последний раз, когда я пользовался «Третьим Глазом», выжившие в сражении крысы перегруппировались и отправились на поиски подкрепления. Теперь я не знаю ни что они в настоящий момент делают, ни каковы их дальнейшие планы. Хотя и могу сказать с уверенностью, что они обязательно попытаются взять реванш.

Я подошла к сиамцу, но почувствовала, что он холоден.

После всего что случилось вчера, говорить с Пифагором мне казалось странным.

Я повернулась и посмотрела на себя в большое зеркало, стоявшее в спальне.

Быть богиней означает постоянно помнить, что ты представляешь собой все и что в тебе сосредоточено мироздание. Быть кошкой означает ограничиваться лишь рамками твоего собственного организма.

Я протерла глаза – тем хуже для меня, поскольку мне пришлось отказаться от представлений о себе как о вместилище всего, – и, как ни в чем не бывало, вновь заговорила с сиамцем:

– После своего поражения крысы не посмеют сюда сунуться.

– Еще как посмеют, – тут же возразил он.

– И мы опять их одолеем. У нас есть Ганнибал.

– Их будет еще больше, а мы не сможем воспользоваться таким преимуществом, как эффект неожиданности.

– Но все равно одержим победу, – сказала я уверенно.

– Здесь оставаться нельзя, – заявил Пифагор.

Судя по всему, он нервничал. Я прекрасно понимала, что без той бесценной информации, которую ему поставлял «Третий Глаз», сиамец чувствовал себя слепым и что подключение к Интернету для него было чем-то вроде валерьянки для Феликса – сильнодействующим наркотиком.

Пифагор без конца мерил шагами комнату.

– Нужно отыскать салон сотовой связи, найти там аккумулятор и провода, а затем где-нибудь подключиться к действующей электросети! – взволнованно заявил он. – А еще лучше раздобыть где-нибудь аккумулятор с подзарядкой от солнечной батареи, в этом случае мы не будем зависеть от муниципальных распределительных сетей, которые все больше выходят из строя.

– Салон сотовой связи? Если растолкуешь мне, что это, думаю, я смогу такой найти, – сказала Эсмеральда, которая только что проснулась и тут же решила сделать что-нибудь полезное.

Пифагор ткнул лапой в оборудование у него на спине.

– Я знаю, где нам искать, – отозвался президентский кот, тоже проснувшись. – Несколько таких магазинов есть на Елисейских Полях.

– Мне с вами можно? – спросила я.

– Нет, Бастет, ты понадобишься мне в другом деле, – сказал Пифагор.

Он перестал наворачивать по комнате круги и каждые пять минут сплевывать комочки шерсти, что в его случае свидетельствовало о заметном раздражении.

Из солидарности то же самое сделала и я.

– Как только мы восстановим доступ в Интернет, нужно будет найти безопасное место. Теперь на нас лежит новая ответственность – вести за собой примкнувших к нам кошек, – напомнил сиамец. – Сидеть здесь и вкушать плоды эфемерной славы означает заранее обречь себя на гибель.

Пифагор, казалось, никак не мог успокоиться.

– Давай вернемся обратно в лес, – предложила я, протягивая ему немного оставшейся со вчерашнего вечера икры.

– Там крысы без труда нас окружат, зажмут со всех сторон и одолеют благодаря численному перевесу.

– Может, тогда лучше уйти из города, захватив с собой все запасы съестного?

– Нет, нужно устроиться в месте, которое можно легко защитить от массированной атаки грызунов.

Приключения начались, как только мы покинули президентский дворец.

Какой же далекой мне казалась прошлая жизнь (с красной подушечкой, кошачьим кормом, телевизором, поилкой, Феликсом…).

Теперь нас окружали новые декорации, нам предстояло решить целый ряд новых проблем.

Мы трусили по городу, полному неожиданностей и опасностей, богатому знаниями. Меня все больше привлекал этот удивительный мир, которого я совсем не знала. Он, казалось, подпитывал мой дух, позволяя ему укрепляться и расти.

Запахи. Звуки. Встречи. Зрительные образы. Ощущения.

Новизна очаровывала меня всегда.

Чтобы попасть в восточный лес, Пифагор предпочел воспользоваться кольцевой автодорогой по той простой причине, что на этой широкой полоске черного асфальта, опоясывающей город, не было ни канализационных коллекторов, ни выходов из метро, ни груд мусора. Как следствие, значительно меньше был и риск нападения со стороны полчищ крыс.

Добравшись до ворот Майо, мы увидели тысячи разбитых, брошенных автомобилей.

– Когда власти забили тревогу и объявили об эпидемии чумы, людей накрыла волна паники, – объяснил мне Пифагор. – И хотя большинство из них заперлись и решили отсидеться дома, некоторые все же попытались бежать на машинах по автомагистрали А13. Первым удалось выехать беспрепятственно, но впоследствии огромные пробки полностью парализовали движение. Люди думали, что бегут навстречу жизни, но оказались в объятиях смерти. Некоторые попытались пробиться силой, расталкивая остальных, но в итоге сами оказались в ловушке.

– Раз так много людей решились бежать, у них, наверное, был свой Навуходоносор, призывавший направиться к морю.

Пифагор продолжал:

– Автомагистраль А13 вскоре тоже оказалась забитой, и проехать по ней уже было нельзя.

– И что же, по-твоему, произошло потом?

– В суматохе автомобилисты, застрявшие в своих машинах, видимо, попытались отправиться на запад пешком… Как знать, может, некоторым это даже удалось…

Мы с Пифагором побежали по крышам брошенных машин. Это снижало риск встречи с пресмыкающимися, людьми, псами или крысами. С высоты нам хорошо были видны несчастные водители, лежавшие грудью на рулях своих машин, равно как и суетившиеся вокруг них крысы.

– Теперь грызуны отведали человеческой плоти и больше ничего не боятся, – вздохнул Пифагор.

Будто в подтверждение его слов вдали послышались выстрелы. Это на фургон с людьми в оранжевых комбинезонах набросилась огромная стая крыс. Те защищались с помощью автоматов и огнеметов, но враг значительно превосходил их числом, стрекот оружия постепенно прекратился и сменился пронзительным победоносным свистом.

– Мешкать нельзя, – заявил Пифагор, – крысы еще недостаточно полакомились кошачьей плотью, чтобы считать нас своей приоритетной пищей, но в их меню мы, по-видимому, уже занимаем важное место.

Пифагор прибавил шагу, его прыжки по железным крышам эхом разносились по окрестностям. Я старалась от него не отставать, несколько раз поскользнулась и чуть не сверзилась вниз, мимоходом заметив, что грызуны внизу готовы встретить меня с распростертыми объятиями.

Нужно было сосредоточиться и внимательно смотреть, куда приземляешься после очередного прыжка.

В небе кружили вороны, вокруг нас вились тучи мошкары.

– Времени терять нельзя, – подгонял меня спутник.

Мы с Пифагором совершенно синхронно прыгали с крыши на крышу и даже дышали в такт.

Я напрягала мышцы, бросалась вперед, приземлялась и прыгала дальше. Подушечки моих лап нагрелись. Автомобилям, казалось, не было ни конца ни края. А крыс на земле становилось все больше, и их интерес к нам возрастал с каждой секундой.

Только бы не поскользнуться!

Через час непрерывных прыжков Пифагор наконец согласился устроить привал. Мы укрылись в грузовике.

Оказавшись внутри, я долго смотрела на сиамца, ощущая в душе приступ чистой любви. Но поскольку попросить его нежно меня обнять – чего в тот момент мне хотелось больше всего на свете – духу не хватило, я сказала, что хотела бы услышать продолжение истории людей и котов.

Пифагор лизнул лапку, дабы остудить горевшие подушечки, поднес ее к уху, решил, что время для этого у нас есть, и возобновил рассказ с того самого момента, на котором закончил предыдущий урок.

Меня разбудили чьи-то голоса.

Нас со всех сторон окружили маленькие люди, вооруженные луками и копьями. Все они были в противогазах. Некоторые сжимали в руках автоматы. Все были грязные, в порванной одежде.

Они стали избивать нас палками, в ответ мы лишь плевались и обнажали зубы, но ячейки сети не позволяли нам обороняться сколь-нибудь эффективно.

Шею того, кто, судя по всему, был их вожаком, украшало ожерелье из крысиных голов. По его приказу какой-то мальчишка схватился за веревку, чтобы нас опустить. Потом эти людишки накинулись на нас скопом, связали, подвесив за лапы к длинным палкам, и потащили к яме, наполненной какой-то зловонной жидкостью. Я тут же узнала запах черного масла, в которым вывалялась на стройке Натали.

– Наверное, они выкопали эту яму и наполнили ее нефтью, чтобы защитить свой лагерь от крыс, – вздохнув, промолвил Пифагор, висевший в исключительно неудобном положении.

Преодолев это препятствие, люди сняли противогазы.

Нас со всех сторон окружали враждебные лица, на некоторых, казалось, даже отражалось дикое желание поскорее нас сожрать.

Мы оказались на лужайке, в центре которой потрескивал большой костер.

Из того же неудобного положения – головой вниз – я заметила, что на длинных жердях над огнем жарятся кролики, собаки и кошки.

Нас бросили на землю.

– Похоже, наша миссия закончится, даже не начавшись, – горестно мяукнула я.

– Да, печально. В Интернете не было сведений о нравах этой общины.

Так закончили свой жизненный путь многие первопроходцы.

– Я очень рада, что узнала тебя, Пифагор, – сказала я, глядя как маленький человек обстругивает тонкую палку, по всей видимости собираясь меня на нее насадить.

Ну вот, я считала себя намного выше Феликса, но жизнь моя оборвется точно так же, как и его.

– Они будто не заметили разъема USB и телефона, закрепленного у меня на спине, – удивился сиамец.

– Не переживай, перед тем как начать нас жарить, они его с тебя снимут. Время у них есть.

Пифагор вновь закрыл глаза и приступил к поиску информации.

– Твоя служанка где-то совсем рядом! – сказал он. – Вероятно, в одной из вон тех палаток. Давай позови ее!

Я отчаянно, во весь голос, замяукала, но безрезультатно, потом, решив пойти до конца, заурчала на низкой частоте:

Натали! Иди сюда, ты мне очень нужна.

И чудо свершилось.

Сначала я почувствовала ее запах, потом увидела направлявшуюся в мою сторону фигурку. Я увидела ее, она – меня.

Служанка стала что-то оживленно обсуждать со своими маленькими собратьями, без конца повторяя наши с Пифагором имена. Человек с ожерельем из крысиных голов на шее, казалось, не желал ей уступать. Тогда Натали ушла и вернулась с другой самкой, очень на нее похожей.

Пифагор, не выходя из Интернета, объяснил:

– Это Стефани, ее сестра. Она руководила детским домом, в котором жили поселившиеся здесь маленькие люди. Потом к ним примкнули и другие сироты, пополнившие их ряды.

– А почему они пререкаются?

– По всей видимости, одна лишь Стефани обладает властью, достаточной для того, чтобы убедить детей нас пощадить.

Продолжая говорить решительным голосом, Натали показала на «Третий Глаз» сиамца. Тогда маленький человек выслушал ее объяснения и по прошествии нескольких минут согласился наконец нас отпустить.

Освободившись от пут и почувствовав под лапами твердую землю, я прыгнула служанке на руки и лизнула ее в щеку (да-да, знаю, обычно так себя ведут собаки, но в то мгновение я была слишком рада, что она спасла мне жизнь, чтобы прикидываться безразличной).

Пифагор вел себя гораздо осмотрительнее.

– Теперь, Бастет, ты должна выполнить оставшуюся часть возложенной на тебя миссии. Давай скажи Натали, что она должна помочь нам превратить Лебяжий остров в надежное убежище от крыс.

Я заурчала, взамен служанка стала гладить меня еще нежнее и что-то ласково говорить, улыбаясь и без конца повторяя мое имя.

Пифагор, похоже, подумал, что она меня понимает.

– Давай, – повторил он, – объясни ей.

– Нет, – отрезала я.

– Что «нет»?

– Я солгала: у меня пока не получается установить с ней надежный контакт.

– Ты так и не научилась передавать кошачью мысль в человеческий мозг? Как же так? Ведь я уверен, что твоя служанка прекрасно восприняла то специфическое урчание, посредством которого ты с ней только что общалась!

– Я предпринимаю все новые и новые попытки. Мне удается ее успокоить, порой даже донести до нее мои потребности, но дальше дело не идет.

Ну вот, я все Пифагору рассказала. Теперь он знает правду. В любом случае, это признание принесло мне облегчение. Нельзя без конца пускать ему пыль в глаза.

– Получается, мы проделали весь этот путь совершенно напрасно, – скорбно произнес Пифагор. – Почему ты мне раньше не сказала?

– Средство общения с людьми есть обязательно, его просто не может не быть! Я в этом уверена! Дай мне еще немного времени.

Я стала урчать на всех частотах, которые только было способно модулировать мое горло.

Тщетно. В ответ Натали меня лишь гладила, но не более того.

Темнело.

Чуть позже Натали отправилась спать в одну из брезентовых палаток. Я прикорнула у ее ног, закрыла глаза и вновь заурчала тоном пониже, чтобы успокоиться, хотя в глубине души знала, что по моей вине мы все обречены.

Ну почему? Почему люди не могут меня понять?

Потом мне тоже удалось уснуть. И только когда я провалилась в сон, чувство вины понемногу меня отпустило. Думаю, мне еще нужно очень многое сделать, чтобы научиться приносить пользу окружающим.

Я спала.

Мне снился закат человечества и царствование крыс.

Они становились все больше, все многочисленнее и злобнее.

Ко мне подплыл какой-то силуэт. Это Камбис, король крыс, которого несли шестеро его собратьев.

Он восседал в кресле, в точности как люди, его шею украшало ожерелье с крохотными кошачьими головками. Выковыривая когтями из зубов остатки пищи, Камбис обратился ко мне и сказал:

– Меня тоже можно назвать специалистом по межвидовому общению. – Потом ухмыльнулся и уточнил: – В частности, я готов поговорить с тобой, Бастет. Мой первый вопрос звучит так: что ты предпочитаешь – чтобы тебя съели сразу или немного повременили?

Он разразился хохотом, очень похожим на человеческий.

Когда я открыла глаза, напротив сидел Пифагор и внимательно на меня глядел.

– У меня получилось! Я нашла проход, вступила в диалог с человеческой самкой и обо всем ей рассказала.

Мои слова, похоже, не особенно впечатлили сиамца.

Он лизнул лапку и сказал:

– Я знаю. Все об этом только и говорят.

– Вот как? Патриция уже здесь?

– Ну да.

– Она передала мои пожелания?

– Почти.

– Что значит «почти»?

– Твоя Патриция может и умеет общаться во сне с животными, но вот донести свою мысль соплеменникам ей будет трудновато.

Он подвел меня к месту, откуда я могла хорошо видеть Патрицию. Это действительно была она. Ее тело покрывала цветастая одежда, отделанная перьями и позвякивавшими при малейшем движении украшениями. Пока я на нее смотрела, она открыла рот, но с ее уст не слетело ни единого звука.

– Она немая, – объяснил мне Пифагор.

– Ничего не понимаю, – сказала я, – в мире грез она…

– Ее способности общаться в мире грез развились только благодаря тому, что она не в состоянии наладить с людьми нормальный контакт. Это называется компенсацией. В мире людей она выполняет роль…

– Шамана.

– Если выразиться точнее, то ведьмы. Я навел о ней справки в Интернете. Ее нередко называют сумасшедшей последовательницей «религии нового века». Она живет затворницей в уединенном доме. Глухонемая. Люди приходят к ней, чтобы узнать судьбу, которую Патриция читает по руке. Общается она только с помощью письма. С другой стороны, есть данные о том, что она несколько раз лежала в психиатрической больнице, к тому же против нее выдвигались обвинения в мошенничестве.

– Значит, она умалишенная?

– В любом случае, воспринимать ее всерьез не представляется возможным.

Мне казалось, что у меня все получилось, а оказалось, что я общалась с человеком, неспособным к диалогу со своими собратьями!

– Значит, это провал? – огорчилась я.

Пифагор моих упаднических настроений не разделял:

– Не совсем. Патриция в совершенстве владеет языком знаков. Она говорит жестами рук, при ней состоит девушка, которая переводит их на язык человеческих слов. Это быстрее, чем писать. И ее речь в достаточной степени связная, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание.

– Опять не повезло! Со всеми этими посредниками донести до людей наш посыл будет очень и очень трудно!

– Тот факт, что ты сотворила подобное геройство, сам по себе уже чудо, – признал Пифагор и лукаво мне подмигнул (еще один человеческий трюк!).

Больше всего меня впечатлило, что он подмигнул только одним глазом. Я попыталась сделать то же самое, но не смогла и вновь перевела взгляд на Патрицию, общающуюся с другими странными движениями рук.

Юные дикари наконец собрались вместе, чтобы сообща обсудить происходящее. Их предводитель с ожерельем из крысиных голов на шее агрессивно заговорил, то и дело показывая пальцем на Натали и ее сестру. Те отвечали ему не менее яростно. Патриция с переводчицей продолжали диалог жестов. Вожак маленьких людей ткнул в меня пальцем и злобно ухмыльнулся.

В конце концов несколько человек по сигналу подняли руки.

– Что они делают? – спросил Пифагор.

– Голосуют. Чтобы выяснить мнение большинства по поводу того, что делать дальше.

– И что оно говорит, это большинство?

– Не знаю. Мнения, по-видимому, разделились. У меня такое ощущение, что тех, кто выступает за Лебяжий остров, и их противников примерно поровну.

Вдруг зазвенел колокольчик. Объявили общую тревогу. Пифагор проанализировал ситуацию и объяснил, что популяция крыс выросла настолько, что теперь они могут позволить себе принести в жертву сотни две соплеменников и преодолеть препятствие в виде наполненного нефтью рва, призванного защищать лагерь.

Крысы-камикадзе!

Преодолев первый, инстинктивный приступ паники, маленькие люди пришли в себя и занялись организацией обороны. Надели противогазы и защитные комбинезоны, вооружились луками, автоматами и гранатами, чтобы дать отпор колонне кишащих грызунов, превратившейся в один сплошной поток омерзительной коричневой шерсти.

Ряды атакующих крыс, казалось, совсем не редели.

Нападение послужило сигналом к поспешному бегству из Венсенского леса, на какое-то время ставшего для людей убежищем. Теперь оставаться здесь было немыслимо.

Группа маленьких людей принялась паковать сумки и чемоданы.

– Думаешь, они поняли, что нужно направляться на Лебяжий остров? – спросила я своего спутника.

– Что бы они ни говорили, кроме него, я не знаю мест, куда можно было бы уйти.

Несколько маленьких людей отправились на поляну и стали готовить грузовики, автомобили, мотоциклы и велосипеды, спрятанные в густой листве. Большинство транспортных средств пребывали далеко не в лучшем состоянии, хотя и прошли тюнинг, в ходе которого к их буферам прикрепили острые лезвия и шипы. Вероятно, их привезли с кольцевой автодороги, отремонтировали и внесли необходимые усовершенствования.

Кто я?

Неужели я не просто кошка, над которой в данный момент нависла угроза?

Осознание могущества собственной мысли подталкивало бежать из телесной оболочки и раствориться во Вселенной.

Хорошо это или плохо?

Чем больше я думала, тем больше считала это ошибкой.

Если я не буду «заперта» в теле, мой разум не сможет влиять на материю.

Крысы быстро приближались, но грузовичок остановился, сдал назад, и его задняя дверца открылась прямо у меня перед носом.

– Прыгай! – завопил Пифагор.

Рука Натали схватила меня за шкирку. Дверца захлопнулась за мгновение до того, как бежавшие в авангарде крысы успели заскочить в салон. Моя душа тут же вернулась в тело. Автомобиль рванулся вперед и без труда оторвался от преследователей.

– Спасибо что не бросили меня, – пробормотала я.

– Ты мне еще понадобишься, – улыбнулся Пифагор. – К тому же твоей служанке, похоже, тоже очень хочется еще пожить рядом с тобой.

Натали и в самом деле нежно гладила меня, называя по имени. Я непроизвольно заурчала.

После пережитых волнений чувство, что тебя любят – пусть даже не те и не так, как тебе хотелось бы, – принесло облегчение.

Посмотрев на себя в зеркало заднего обзора, я в очередной раз констатировала, что моя телесная оболочка довольно привлекательна. И поняла, что мои спутники сдали назад, чтобы меня забрать. Да, я действительно очень красива.

Как там сказал Пифагор?

«Ты мне еще понадобишься».

Думаю, что у Вселенной для меня есть некий проект, и этот проект с каждым днем вырисовывается все яснее. А некоторые из тех, кто постоянно находится рядом, призваны об этом напоминать, когда я забуду.

На город набросился настоящий ураган, но конвой все равно двигался вперед, несмотря на шквалистые порывы ветра. Река, до этого черная, окрасилась в серый цвет, на ее берега обрушивались волны, время от времени обдавая нас брызгами.

Наша процессия продолжала движение – шумная, но достаточно многочисленная и хорошо вооруженная для того, чтобы нас кто-то попытался остановить.

Слева вращался лазерный луч Эйфелевой башни.

– Поначалу я думал устроиться там, на самой вершине этой стальной конструкции, – сказал Пифагор, – но, поскольку нас было много, неизбежно возникли бы трудности с размещением.

– Да и потом, в случае нападения крыс мы не могли бы прыгать с такой высоты, – заметила я.

По зрелом размышлении я пришла к выводу, что веду просто замечательный образ жизни: каждый день приносил свою порцию сюрпризов. Тот, для кого завтрашний день представляет собой лишь вариацию вчерашнего, изначально мертв.

Тот, кто утром знает, что будет с ним после обеда, изначально мертв.

Тот, кто стремится лишь к рутине и безопасности, изначально мертв.

Я сделала выбор – подвергла телесную оболочку испытаниям, но в результате укрепила свой разум. Закалившись в череде неудач, мой разум лучше себя познал, понял, чего хочет и что может, обрел целостность, и теперь я могу управлять им как продолжением своего тела.

Пифагор был прав – моя душа, вероятно, выбрала эту жизнь, чтобы приобрести опыт: испытания помогли мне возвыситься и обрести знание.

Чтобы считаться замечательной, жизнь не должна быть ни легкой, ни беспроблемной. И смысл ей придает единственно моя манера ее воспринимать.

Я не чувствую соперничества ни с кем.

У меня собственный путь, уникальный и неповторимый.

Я…

Эге, да я становлюсь кошкой-философом. Это все дурное влияние Пифагора. Перед тем как задаваться вопросами экзистенциального характера, для начала надо решить более насущные проблемы.

Я присмотрелась к окрестностям.

Порой где-нибудь высовывалась крысиная морда, наблюдала за нами, но подходить не осмеливалась. По крайней мере, пока.

Но действовать надо быстро.

Наконец Пифагор сообщил, что показался Лебяжий остров. Насколько я могла видеть, он представлял собой узкую полоску зелени посреди реки. Мы выехали на мост Бир-Хакейм, с которого на остров спускалась лестница. Маленькие люди образовали живую цепь, чтобы выгрузить из машин и переправить на остров коробки с едой, инструменты и оружие.

Эсмеральда растянулась на сиденье. Как только она улеглась, Анджело тут же прильнул к ее соскам. Он только то и делает, что ест! Но у меня больше не было ощущения, что эта кошка ворует у меня сына. В конце концов, разве может живое существо принадлежать мне только потому, что я его родила? С учетом своих похождений в последнее время я пришла к выводу, что в основе всех конфликтов лежит как раз желание обладать.

Обладать самцом, обладать территорией, обладать человеческими служанками, обладать пищей, обладать собственными детьми. На самом деле никто никому не принадлежит. И живые существа не могут быть неодушевленными предметами. В конце концов, если Анджело так хочется, чтобы у него были две матери, это его выбор. К тому же это меня вполне устраивало и позволяло тратить время на себя, а не кормить без конца молоком прожорливого котенка. В отказе от желания обладать я тут же узрела свою первую выгоду – передышку для сосков. А потом отправилась осмотреть Лебяжий остров.

На его восточной оконечности стояла статуя размахивающего шпагой человека на скачущей галопом лошади.

– Этот памятник называется «Возрождающаяся Франция», – сообщил Пифагор, подходя ко мне.

– А что, здесь, на Лебяжьем острове, когда-то уже велись боевые действия? – спросила я.

– Нет, ведь его создали искусственно в 1820 году. Он слишком маленький и узкий, чтобы стать предметом какого-то спора. Девятьсот метров в длину и одиннадцать – в ширину. На нем никто никогда не жил. Единственная его функция сводится к тому, чтобы служить опорой для проходивших по нему трех мостов.

Мы направились по длинной аллее, пересекавшей остров из конца в конец. На его западной оконечности высился еще один памятник, гораздо более величественный.

– Это уменьшенная копия статуи Свободы, оригинал которой находится в Нью-Йорке, – проинформировал меня Пифагор, – но если та в высоту насчитывает сорок шесть метров, то эта лишь одиннадцать.

– И что она собой представляет?

– Исполинских размеров женщину. В правой руке женщина держит факел свободы, светоч мира, в левой – скрижали Закона, диктующего обществу правила поведения.

– Это богиня?

– Нет, далеко не все статуи живописуют богинь. Это просто самка, призванная символизировать свободное человечество.

Значит, на нашем острове есть как мужская, так и женская половины.

Вокруг нас суетились маленькие люди, разбивавшие лагерь. Натали очень нервничала. Потом быстро застучала по клавиатуре смартфона (к счастью, снабженного солнечной батареей). Пифагор закрыл глаза, и я поняла, что он опять вошел в Интернет.

– Твоя служанка проверяет наличие материалов и оборудования на близлежащих стройках, – прошептал он.

– Каких еще материалов?

– Строительных блоков, цемента, автоцистерн, лопат, но в первую очередь… взрывчатых веществ.

Потом Натали спрятала смартфон, подозвала к себе нескольких маленьких людей, немного с ними поговорила, и они побежали выполнять возложенную на них задачу, которая, по всей видимости, заключалась в том, чтобы забрать со строек все необходимое.

У меня было ощущение, что все постепенно встает на свои места.

Лишь бы только Патриция сумела передать своим соплеменником мою информацию и инструкции. Я посмотрела по сторонам и увидела, что колдунья сидит в углу и с озабоченным видом что-то ест. По сути, она без конца уничтожала провизию, и в какой-то момент я даже подумала, что, набивая желудок, эта самка самым парадоксальным образом приносит телу облегчение.

Тем временем маленькие люди принялись воздвигать из коробок защитную стену. По-прежнему дул сильный ветер, и волны на мрачной реке разбивались о ее берега. Пифагор внимательно наблюдал за набережными, чтобы вовремя засечь возможного агрессора. Я видела, что он очень волнуется.

– Расскажи мне продолжение истории о людях и котах, – попросила я.

– Прости, но мне сейчас не хочется. Лучше ответь на мой вопрос. Как тебе удалось донести до Патриции свою мысль?

– По правде говоря, я всегда считала, что живые существа, обладающие нервной системой, наделены разумом, способным покидать пределы телесной оболочки. И интуитивно чувствовала, что этот разум подобен воздуху… или скорее облаку… Нет, не так – облаку, которое простирается до бесконечности и способно проникать куда угодно.

– Откуда ты взяла подобную концепцию?

– Увидела во сне. Мне приснилось, что мой разум принял облик облака пара, которое будто росло из моей головы и с каждым мгновением становилось все больше. Как только оно поднялось надо мной, я тут же увидела себя сверху – кошку, лежавшую внизу. Но при этом чувствовала, что представляю собой нечто неизмеримо большее. Разуму в телесной оболочке явно было тесно.

Пифагор посмотрел на меня совсем другим взглядом:

– То, что ты рассказываешь, очень странно. Тем более что твои слова в точности подтверждает один из опытов, которые Софи ставила на животных. Она рассказывала мне о нем и даже показывала. Эксперимент проводился на весьма необычном живом существе – это была не кошка, это был червь. Планария. С головой, глазами, ртом, мозгом и нервной системой. Софи взяла несколько таких червей и поместила их в лабиринт, в одних частях которого их ждало поощрение в виде еды, в других – наказание в виде разряда электрического тока. В своих блужданиях по лабиринту они наталкивались то на еду, то на разряд.

– Как на жизненном пути?

– Совершенно верно. Довольно долгое время Софи их не трогала, а потом всех собрала и… отрезала каждому голову. Планария обладает одной особенностью – у нее отрастает плоть.

– Даже голова?

– Да, даже голова. Червям отрезали головы, но спустя некоторое время они у них отросли. После этого Софи поместила этих червей – с новыми головами, а следовательно, и мозгом – в тот же самый лабиринт. И они направились туда, где была еда, методично избегая мест, где их ожидал разряд тока.

Я ушам своим не верила.

– Это еще раз подтверждает мою гипотезу: разум не ограничивается лишь рамками черепа, – прошептала я.

Пифагор не сводил с меня взгляда своих бездонных синих глаз.

– Во время блужданий в Интернете я тоже кажусь себе разумом, перемещающимся в бесконечном нематериальном мире. В известной степени именно поэтому мне это так приятно.

– У тебя, чтобы выйти из тела, есть Интернет, у меня сны. Там отсутствуют межвидовые барьеры, и разум одного существа вполне может встретиться с разумом другого.

Пифагор все так же смотрел на меня своими огромными синими глазами, ярко выделявшимися на фоне серо-черной шерстки. Думаю, что в тот момент я произвела на него такое же впечатление, как и он на меня своими рассказами об истории кошек и людей.

– И что же ты видела в этом своем мире грез, где все разумные существа равны и могут общаться друг с другом?

– Видела разум Натали, но он оказался закрыт. Похоже, что я никогда не смогу вступить с ней в контакт.

– Даже если бы ты с ней заговорила, она все равно бы ничего не поняла, – признал сиамец. – По той простой причине, что ты для нее всего лишь говорящая мягкая игрушка.

Да, он был прав.

– Раньше я думала, что она выбрала меня, почувствовав, кем я на самом деле являюсь. И тот факт, что она назвала меня Бастет, после того, как ты объяснил мне значение этого имени, стал для меня лишним тому подтверждением.

– Но ты отыскала прекрасный проход – человека-шамана.

– В мире людей Патриция выступает в роли моего второго «я». Она тоже давно поняла, что наш разум не ограничен телесной оболочкой, и тоже захотела общаться с животными и растениями. Мы с ней первопроходцы.

Когда я произнесла эти слова, мне в голову пришла странная мысль: может, в мире грез я общаюсь напрямую с Патрицией даже лучше, чем с Пифагором, с которым мы говорим на одном языке?

Но если так, то это в высшей степени парадоксально: получается, что без слов мне легче общаться даже с представителями другого вида!

Пифагор подошел ко мне и ткнулся в шейку мордочкой. Думаю, он угадал мою мысль и решил попробовать войти со мной в контакт по-другому, прикоснувшись своей шерсткой к моей.

Мы отошли в сторонку.

Пифагор знаком велел мне следовать за ним. Мы стали подниматься на статую Свободы. Я взобралась за ним по стволу соседнего дерева и, прыгая с ветки на ветку, вскоре уже оказалась на каменном постаменте у подножия бронзовой женщины. Цепляясь когтями за складки ее тоги, мы забрались ей на макушку.

– Вон там расположен Дом радио, именно отсюда люди посылают информационные волны, по этому принципу работают телевидение и радио.

– А Интернет?

– Может, и Интернет, хотя полной уверенности на этот счет у меня нет. Как бы там ни было, прием здесь очень хороший.

Я сделала глубокий вдох:

– Посмотри в небо.

– Звезды?

– И планеты тоже. Как-то раз мне в голову пришла мысль, что мы, кошки, родом не с Земли. Наши предки появились на свет где-то еще, на какой-то другой планете, хотя где конкретно – я не знаю. А потом построили ракету, посадили в них котов и отправили сюда. Это было давным-давно.

– В ракете, как Фелисетту? А почему мы оказались именно здесь?

– Вероятно, чтобы колонизовать эту варварскую планету, в те времена населенную примитивными существами с чрезвычайно низким уровнем развития сознания.

– Тогда почему мы забыли, откуда сюда прибыли?

– Да потому что инструменты мышления развили, а вот памяти – нет. Мы не умеем ни читать, ни писать и в результате не располагаем надежными средствами хранения информации. Долговременной памяти у нас тоже нет. Вполне возможно, что кошки, первыми прибывшие на эту планету, рассказывали свою историю родившимся у них детям, а те, в свою очередь, своим. Но, передаваясь из уст в уста, она, должно быть, сначала исказилась, потом стала вызывать сомнения, а затем и вовсе превратилась в сказку, в легенду. Впоследствии ее и вовсе забыли. Такова судьба всех сведений, не записанных на долговечных носителях.

Эта мысль меня заинтриговала, я замахала хвостом, выдавая охватившее меня возбуждение.

– Но ведь бесследно эта история все же не исчезла, если учесть что в Индии, Китае и Скандинавии существовали культы поклонения Бастет, равно как и другим богам и богиням с головой или телом кошки.

– Некоторые люди лучше нас сохранили воспоминания о нашем происхождении. Просто потому, что письменность и книги предоставляют им возможность запечатлеть на тех или иных носителях конкретные следы всего, что имело место в прошлом. Для них это огромное преимущество, для нас – недостаток. Записанная на хорошем носителе информация является ключом к бессмертию цивилизаций. Без книг любые истины могут быть подвергнуты сомнению, а все, что происходило в действительности, постепенно забывается.

Я взялась себя облизывать. Уши Пифагора пришли в движение.

– Я все пытаюсь представить планету, населенную кошками, обладающими развитыми технологиями. Наверное, у них были не такие большие, но более юркие транспортные средства. И самолеты, поднимавшиеся еще выше, чем человеческие.

– В форме гибкой, стремительной птицы, – позволила я себе внести уточнение.

– В моем воображении эти кошки носят одежду.

– Из крысиной кожи?

– И может быть, даже ходят на задних лапах…

Каждый раз, когда сиамец выдвигал новую идею, у меня возникало желание довести ее до конца.

– Кошек, питающихся фуа-гра из… мышей, – продолжил он.

– Чем-чем?

– Фуа-гра. Блюдо, чрезвычайно ценимое людьми. Как икра.

– Я хочу попробовать эту твою мышиную фуа-гра.

Пифагор вновь задумался, по-прежнему глядя на звезды. Ветер пригибал наши усы к щекам.

– Эти кошки могли бы… держать маленьких людей в качестве домашних животных? – спросила я, развивая его мысль.

– Нет, люди есть только на Земле.

– Ты в этом уверен, Пифагор? Лично я, как сейчас, вижу больших кошек в модных городских нарядах, которые гладят маленьких людей, дрожащих от радости. Вижу, как они кормят их специальным кормом, меняют подстилку.

Мы с Пифагором принялись строить самые невероятные гипотезы о цивилизации кошек, хотя наше воображение в любом случае ограничивалось лишь тем, что мы наблюдали в домах своих служанок. Потом наконец уснули, прильнув друг к другу.

Я открыла глаза и моргнула.

Сиреневыми облаками на горизонте отступал день, ночь простирала свой мрак, проявляя на небе звезды.

Пифагор тоже проснулся. Мы спустились со статуи и отправились в лагерь людей.

Многие из тех, кто узнал о нашем существовании, спонтанно поспешили присоединиться к нашему делу. Отчаявшиеся люди всех возрастов и полов, у которых заканчивались съестные припасы, равно как и изголодавшиеся одинокие кошки, решили влиться в жизнь общины, чтобы выжить.

Маленькие люди, которым Натали поручила выполнить возложенную на них задачу, вернулись в автоцистерны и грузовики, нагруженные строительным оборудованием и материалами. По ее команде все незамедлительно принялись закладывать взрывчатку под проходившими над островом мостами Бир-Хакейм и Гренель, а также под путепроводом городской железной дороги (каждый из них связывал нас с берегом). Грузовики поставили посередине, рядом с лестницей у моста Гренель.

Операцией командовала моя служанка. По ее сигналу раздался взрыв, и первая секция моста, связывавшего остров с Пасси, обрушилась в воду. Несколько человек зааплодировали, кошки мяукнули. Потом пришел черед путепровода. Вскоре их судьбу разделил и мост Бир-Хакейм.

Больше нас с суши атаковать было нельзя. Мы были отрезаны от внешнего мира и со всех сторон окружены темными водами реки.

Лев Ганнибал зарычал, выразив вслух то, что каждый из нас чувствовал внутри: да, мы защитились, но в то же время стали пленниками.

Ожидание казалось невыносимым.

Анджело, Эсмеральда и Вольфганг подошли ко мне, чтобы тоже погреться у костра.

Вольфганг мяукнул:

– Все произошедшее навело меня на размышления. Мой слуга, президент Республики, бежал, бросив меня на произвол судьбы. Я видел, как люди убивали друг друга, и пришел к выводу, что больше их не люблю.

Эти слова президентский кот произнес совершенно безразличным тоном.

– Моя служанка тоже меня бросила, – напомнила Эсмеральда, – но я на нее не в обиде, ведь это произошло в исключительных обстоятельствах.

– А вот я свою нашла, – сказала я. – Как знать, может быть, и ваши в один прекрасный день к вам вернутся.

– Чем больше я думаю, тем сильнее крепнет моя убежденность в том, что если крысы одолеют нас точно так же, как до этого одолели людей, значит, они сильнее и вполне заслуживают править миром, – продолжал Вольфганг.

Анджело стал тереться о нас, выражая желание поиграть.

– Нельзя судить о том или ином виде в период кризиса, – сказала я. – Лично у меня нет страха перед будущим. Я живу прекрасно, да, в моей жизни встречаются определенные трудности, вполне преодолимые, но ведь это нормально. На мой взгляд, если существа предпринимают какие-то действия и общаются друг с другом, то лишь для того, чтобы бороться с их истинным врагом, имя которому – безделье.

– В самом деле? Значит, ты думаешь, что на своем месте останется не только каждый вид, но и каждый индивидуум? – спросил Вольфганг.

В этот момент мне показалось, что за брошенными на набережной машинами промелькнуло несколько крысиных силуэтов. Они, должно быть, очень недовольны тем, что не могут застать нас врасплох, воспользовавшись мостами или подземными коммуникациями. Придется им пуститься вплавь.

Я хорошо помнила, как водная стихия позволила их королю и значительной части крысиного войска бежать, лишив нас возможности броситься за ними в погоню.

И только надеялась, что Натали учла это, разрабатывая свой план обороны.

Под влиянием тревоги и стресса кошки набросились на еду и уже успели наполовину уничтожить запасы икры и сухого корма. Вскоре нам придется есть странную еду непонятного состава и цвета, ту самую, которой питаются люди. Она часто оказывается дрянной, но случаются и сюрпризы, как тот, что Пифагор назвал майонезом. Я настолько без ума от этого лакомства, что оно вечно лоснится на моих усах.

Не найдя партнера по играм, Анджело взялся забавляться с улиткой, которая этого, похоже, совсем не оценила. Время от времени я завидовала беззаботности сына. Как же мне порой хотелось забыть рассказанную Пифагором историю нашего вида, который люди то превозносили, то подвергали гонениям.

В тот момент, когда оранжевый цвет на небе сменился пурпурным, какой-то кот объявил тревогу.

«Они атакуют!» – понеслось по нашим рядам мяуканье.

Тут же завопили клаксоны машин, передавая сигнал дальше. Их гул без труда перекрыл скрежет резцов нашего противника.

Ганнибал издал рык.

Я ринулась на вершину статуи Свободы, с которой открывался панорамный вид на все происходящее вокруг.

Враг гурьбой бросился в воду. Грызунов были десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч, а может, даже и сотни!

Сена, на поверхности которой еще несколько секунд назад покачивались серые волны, в одночасье покрылась ковром из коричневой шерсти.

Мы ждали крыс в твердой уверенности в победе. Теперь наши ряды насчитывали порядка шестисот кошек и двухсот маленьких людей.

Пифагор, казалось, сохранял хладнокровие. Подключившись к Интернету, он с помощью «Третьего Глаза» через камеры видеонаблюдения следил за передвижениями противника.

Натали стала выкрикивать приказы. Маленькие люди засуетились у автоцистерн, вытащили какие-то трубы, опустили их в воду и открутили краны.

В ноздри ударил знакомый запах.

Кошки выстроились в боевой порядок, чтобы встретить первую волну крыс, готовую вот-вот высадиться на берега Лебяжьего острова.

С учетом их численного превосходства грызуны позволили себя атаковать нас сразу со всех сторон. Я спустилась со статуи Свободы вниз. Анджело, учуяв опасность, утратил всякий вкус к игре и тут же ударился в панику. Я велела ему укрыться за Ганнибалом и тщательно следить за тем, чтобы не попасть ему под лапу. Потом ринулась на участок, которого, по моим подсчетам, крысы должны были достичь раньше всего.

Вдруг воздух взорвала ария Каллас – величественная и могучая.

Значит, Патриции удалось убедить маленьких людей включить этот музыкальный фрагмент, скачанный, по-видимому, из Интернета, и транслировать его через динамики автомобилей.

Музыка нарастала, враг был все ближе.

Крысы, собравшиеся на набережной и еще не прыгнувшие в воду, еще яростнее заскрежетали зубами, ободряя первые ряды нападавших, некоторым из которых даже удавалось на плаву отвечать на этот боевой клич.

Даже не говоря на крысином языке, я отчетливо воспринимала их мысль, которая сводилась к одному-единственному слову: «Убивать».

Я не могла сдержать дрожь.

Ария Каллас стала моим энергетическим ресурсом, из которого я черпала силы.

Мои челюсти судорожно сжались. Цивилизация резцов сошлась в поединке с цивилизацией клыков.

Я выпустила из «ножен» когти.

Строй крыс в реке был столь плотным, что они образовали собой колышущуюся коричневую массу.

Вдруг отряд особенно злобных грызунов предпринял отчаянную попытку и, воспользовавшись этим движущимся ковром, помчался по спинам собратьев. На нас ринулось целое полчище крыс.

Натали заложила в рот пальцы и свистнула. Дюжина вооруженных луками маленьких людей опустили концы стрел в огонь, а когда те загорелись, одновременно выстрелили во всех направлениях.

Окрестности Лебяжьего острова полыхнули огнем.

Река в ночи озарилась ярким светом.

Значит, я не ошиблась, это действительно была нефть.

Натали схватила огнемет и стала поливать ближайших к ней грызунов.

Над рекой поднялась гигантская стена огня. В рядах крыс воцарилась паника. Некоторые попытались повернуть назад, но большинство все же продолжили путь и попытались высадиться на берег, где их встретили автоматные очереди и разъяренные кошки.

Воздух наполнился запахом горючего и горелой шерсти.

Крысы ослабли, но их было так много, что нескольким тысячам все же удалось добраться до нашего острова.

В гуще их армии, теперь топтавшей лапами берег, я разглядела огромный силуэт.

Камбис!

Его шубка все еще тлела, но он, несмотря на это, держался мужественно.

Эсмеральда его тоже заметила, но я первой бросилась вперед, не давая ей времени среагировать. Не хватало еще, чтобы она украла у меня трофей! Мое отсутствие интереса к обладанию тоже имеет пределы.

Через двадцать секунд я уже стояла перед врагом. Горелая шерсть Камбиса отдавала перцем. Усы свернулись спиралью. Глаза налились кровью. Мы бросились друг на друга.

Сошлись в ближнем бою. Дрались лапами, когтями, зубами. Катались по берегу, поросшему высокой травой. Камбис вонзил мне в плечо острые резцы. Боль.

Вот она, слабая сторона верховенства тела над духом: оно посылает сигналы боли. Чтобы не мяукать, я сжала зубы. В ответ я тоже укусила Камбиса за спину, и мне в горло хлынул фонтан крови. Я попробовала ее на вкус – оказалось неплохо – и с силой сжала челюсти.

Длинный хвост Камбиса стал больно лупить меня по ушам. Поскольку мои ушные раковины очень чувствительны, я ослабила хватку, и Камбис тут же воспользовался этим, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу. На этот раз мне точно конец.

В этот момент на помощь подоспела Эсмеральда. Чтобы нагнать на Камбиса страху, она встала на задние лапы, потом обрушилась с высоты всем своим весом и вонзила клыки в его жирную правую заднюю лапу.

Он громко пискнул и выпустил меня.

Мы с Эсмеральдой превратились в двух фурий.

Высокие ноты арии Каллас поднимались в воздух вместе с дымом над горящей рекой.

Крысиный король, получив ранения, застыл в нерешительности, не осмеливаясь наброситься на нас двоих.

Я явственно почувствовала излучаемую им злобу.

Почему в этом мире с незапамятных времен царит жестокость?

Пребывая в полной уверенности, что отношений с позиции силы можно и нужно избегать, я попыталась вступить с ним в разговор:

Камбис, я на тебя не в обиде, давай больше не будем сеять смерть в наших рядах и попытаемся найти почву для взаимопонимания, которое позволило бы нам сосуществовать.

Мой посыл он, вероятно, не воспринял. Грызун сжал челюсти и плюнул. В этот момент ему на помощь явились собратья и прикрыли его бегство.

Гнаться за Камбисом я даже не подумала. Он ринулся к реке и пробежал по ковру, образованному его мертвыми, по большей части сгоревшими, соплеменниками. Некоторые из них все еще были объяты огнем, но это его не остановило. Лавируя среди языков пламени, крысиный король исчез из виду.

Так или иначе, я понимала, что пытаться его догнать было бесполезно – моего веса этот плавучий ковер точно не выдержит.

Ко мне подошла Эсмеральда.

– Ничего, – сказала она, – каждому приходится проигрывать.

И лизнула мою ранку.

Как же досадно иметь такую симпатичную соперницу! Я не сопротивлялась – в конце концов, она спасла моего сына, защищала его, кормила, не бросила в бою меня, вытащила из трудной ситуации во время дуэли с Камбисом и даже не осудила, когда я не смогла его одолеть. Пожалуй, она неплохая кошка. Вероятно, я смогу простить ей бестактное поведение в мой адрес на первом этапе нашего знакомства.

Вокруг шло ожесточенное сражение между тысячами крыс, сумевших преодолеть оборонительные укрепления Лебяжьего острова, и сотнями кошек и людей, выступивших единым фронтом.

Пора было вновь вступать в схватку.

Мы с Эсмеральдой бросились в самую гущу сражающихся и принялись разить направо и налево зубами и когтями. Вдали я увидела Натали, которая, исчерпав запас горючего своего огнемета, теперь орудовала саблей.

Вокруг нее дрались несколько сот людей – без всякого оружия, давя грызунов каблуками. Ганнибал, эта изумительная машина убийства, как всегда, громил крыс десятками.

Я тоже не осталась в стороне. Яростное стремление защитить наш священный остров напрочь затмило собой усталость.

Что ни делается, все к лучшему.

Данное пространство-время представляет собой измерение, которое моя душа выбрала в качестве следующего жизненного воплощения.

Близкие и друзья позволяют познать присущий мне дар любви.

Враги и препятствия, возникающие на моем пути, испытывают мой боевой дух и способность противостоять трудностям.

Проблемы помогают мне лучше познать себя.

Я выбрала свою планету.

Я выбрала свою страну.

Я выбрала свою эпоху.

Я выбрала своих родителей.

Я выбрала свое тело.

С того момента, когда я осознала, что все окружающее является результатом моего собственного желания, мне больше нельзя ни жаловаться, ни считать, что жизнь обошлась со мной несправедливо.

Я не могу утверждать, что меня не понимают.

Единственное, что я могу, это попытаться постичь, почему моей душе для продвижения вперед нужны именно эти, а не какие-то другие испытания.

Каждую ночь этот императив напоминает мне о себе во сне, на тот случай, если я вдруг его забуду.

Все, что меня окружает, призвано нести мне знание.

Все, что со мной происходит, призвано способствовать моему развитию.

По примеру Эсмеральды я тоже попыталась походить на двух лапах. Встала, нашла точку опоры и сделала несколько шагов, тщательно поддерживая равновесие. Это оказалось не так трудно, как я полагала вначале.

Пифагор смотрел на меня.

– Нет никакого смысла рушить старую систему, если взамен нее ты не можешь предложить лучший мир. И пока мы ничего нового не придумали, сниматься с этого места нельзя, – заявил он. – Лебяжий остров должен превратиться в безопасную лабораторию, в которой мы сможем выработать новые подходы к сосуществованию разных видов.

Вдали, на берегу реки, залаяли собаки.

Я пришла к выводу, что Патриция, скорее всего, воспользовалась своими колдовскими способностями, нашла подходящую особь, выступившую в качестве мостика и в итоге приведшую сюда своих собратьев. После собак появились голуби, воробьи и летучие мыши, устроившиеся на немногочисленных деревьях острова. Свою поддержку они выражали чириканьем и свистом.

Я опять приняла вертикальное положение. Пифагор тоже встал на задние лапы.

– Сразу этого не добиться, – вздохнул сиамец. – Все нужно делать поэтапно. И при этом нельзя заходить слишком далеко, в противном случае наше дело погибнет… – Он почесал черепушку и мяукнул: – Нам понадобится место, где мы могли бы нести другим знание.

– По типу школы Пифагора в Кротоне?

– Откуда ты знаешь, Бастет?

Походив какое-то время на задних лапах, я почувствовала во всем теле ломоту и села. Пифагор устроился рядом.

– У меня свои каналы получения информации, – сказала я, отнюдь не раздражаясь, что меня застали врасплох. – Как ты представляешь себе работу этой твоей школы?

– Я думаю так: здесь мы создадим на принципиально иных основах небольшое сообщество нового типа, доведем этот проект до ума, обучим котов и, возможно, собак, которые впоследствии покинут остров и понесут знание дальше.

– Камбис, крысиный король, остался в живых. Он не преминет предпринять новую попытку нападения.

– Чтобы собрать огромную армию, наподобие той, которой он пожертвовал во время последнего боя, ему понадобится время. К тому же в их рядах обязательно появятся дезертиры и оппоненты. Примыкать к проигравшим никому не хочется.

– И что, по-твоему, произойдет у крыс?

– Самые сильные и храбрые самцы априори бросят крысиному королю вызов. Просто потому, что посчитают его действия неэффективными. Сместят его и посадят на трон нового, еще более решительно настроенного нас перебить, потому что мы представляем собой живое доказательство того, что этим мерзким тварям можно противостоять.

– Значит, все начнется сначала?

– Культура крыс, построенная на силе и численном превосходстве, на данный момент не предлагает им других альтернатив – их устроит только победа над нами. Но пока они будут набирать новых солдат, мы укрепим союз с другими видами – кошками, львами, маленькими людьми, собаками, голубями, воронами, летучими мышами, может, даже лошадьми, коровами и свиньями… К нам присоединятся все, кто испытывает перед грызунами страх. Мы просто должны держаться здесь как можно дольше и учиться, чтобы потом передать знание несведущим.

– Поскольку подавляющая часть города все еще находится под контролем крыс, наша школа разместится на Лебяжьем острове. У нас достаточно продовольствия, чтобы продержаться хоть какое-то время? – задала я прагматичный вопрос.

– Вполне очевидно, что нам здесь придется заняться сельским хозяйством. Но трупы крыс, к тому же наполовину поджаренные, на какое-то время обеспечат нас протеином. Те же, что в пищу не годятся, пойдут на удобрения.

В этот момент ко мне, чтобы прильнуть к соскам и напиться молока, подошел Анджело. Однако у меня не было желания им заниматься. Я поручила его заботам Эсмеральды и кивнула Пифагору, давая понять, что хотела бы продолжить начатый разговор в другом, более спокойном месте.

Мы вновь поднялись на вершину статуи Свободы. Оттуда открывалось еще более впечатляющее зрелище полчищ поверженного врага. В дымящемся ковре из крысиных тел было что-то тревожное. Вот оно, неизбежное следствие войны – обрывать жизнь тех, кто в ней участвует.

– Марк Аврелий, император-философ, считавший себя приверженцем и продолжателем учения Пифагора, по поводу варваров, готовившихся покорить Римскую империю, выразился так: «Либо дай им знание, либо готовься стать их рабом».

Глядя на плавающие на поверхности Сены крысиные трупы, я спросила себя: неужели все это лишь проблема плохого воспитания и недостаточной образованности?

– Эпидемия чумы рано или поздно прекратится. Обязательно. Наше общее будущее должно базироваться на культуре, – вещал Пифагор. – Для последних мудрецов из числа людей пришло время поделиться с другими видами своими самыми передовыми знаниями.

Я никак не могла избавиться от охвативших меня сомнений.

– На сегодняшний день наше сообщество состоит из 480 кошек (в ходе битвы мы потеряли 120 соплеменников) и 180 людей (их потери были не столь значительны с учетом того, что они сражались на расстоянии из опасения заразиться чумой). Я понятия не имею, как люди смогут в достаточной степени обучить кошек. Ведь наши соплеменники – не ты, у них нет «Третьего Глаза», обеспечивающего доступ к знанию.

– Для начала я обучу дюжину кошек, потом каждый из них, в свою очередь, обучит дюжину других, и так далее. В результате наша аудитория будет постоянно расти.

– Но ведь передача информации в любом случае будет осуществляться в одном направлении – от людей к кошкам.

– С помощью Патриции ты сможешь наладить двухсторонний контакт, хотя я и не уверен, что в этом есть необходимость.

Сиамец явно недооценивал мои способности и преувеличивал свои. От самца ничего другого я и не ожидала: они всегда так думают.

– Затем определяющим фактором станет память. Получать и передавать информацию еще недостаточно, ведь подобный способ общения представляется в высшей степени эфемерным. Надо еще и запоминать. Мы должны научиться сохранять приобретенные знания, чтобы не зависеть от технологий. Для Интернета нужны антенны, кабели и электричество. Все это находится в ведении людей, немало постаравшихся, чтобы истребить значительную часть своих ученых. Рано или поздно Интернет перестанет работать, это вопрос дней, недель, самое большее месяцев. Когда системы электропитания выйдут из строя, Интернет отключится и вся хранящаяся в нем информация потеряется.

От этой мысли я задрожала всем телом – с головы до хвоста.

– Пять тысяч лет знаний исчезнут будто унесенная ветром пыль…

– Решение только одно.

– Какое?

– Книга. Лучший носитель памяти. Единственный, способный сопротивляться времени.

Почему Пифагор придает этому такое значение? Видела я эти их книги. В моем понимании это лишь страницы, покрытые какими-то знаками и человеческими письменами. От меня ускользало, почему Пифагор их так ценил.

– Но ведь мы даже не умеем читать!

– Рано или поздно нам в любом случае придется научиться, иначе все, что мы пережили и приобрели, будет напрасно.

– Значит, ты, Пифагор, полагаешь, что уже в ближайшем будущем люди могут вымереть, как динозавры?

Я лизнула лапку и почесала ушки.

– Что тебя беспокоит, Бастет?

– Люди гарантируют нам комфорт и питание благодаря чисто человеческому понятию, которое ты назвал…

– Работой?

– Скажем так, до настоящего времени люди работали на нас. Их фермеры кое-как поставляли мясо и зерно, лежащие в основе нашего корма. Но если человечество исчезнет, нам придется вместо них заниматься технологиями, наукой, машинами, сельским хозяйством, разводить скот, писать книги…

– И что тебя смущает?

– Но ведь это означает, что нам… тоже придется… – слово застряло у меня в горле, – работать?

Пифагор как-то странно икнул и надсадно закряхтел. Похоже, что упоминание о проблеме, обладающей в моих глазах первостепенным значением, привело к принципиально новому результату – я заставила его… рассмеяться!

Из гортани сиамца вылетали все более причудливые звуки, он протер лапой глаза, будто чтобы увидеть и оценить состояние, в котором благодаря мне оказался. Его сотрясали спазмы. В какой-то момент я даже испугалась, что Пифагор задохнется, но потом увидела, что он лишь продолжает неестественно покашливать, и невозмутимо продолжила:

– Вставать рано, спускаться в подземный тоннель вместе с огромным количеством моих собратьев и что-то производить – такое у меня в голове не укладывается. Я не могу представить себя ни пишущей книги, ни возделывающей поля, ни тем более… потеющей! Одним словом, на мой взгляд, кошки должны себя уважать и не опускаться до образа жизни наших слуг. Нечего нам работать!

Пифагор не без труда наконец отдышался.

– И что ты предлагаешь, Бастет?

– Если люди переживут чуму (а ты, помнится, говорил мне, что она каждый раз убивает много, но все же недостаточно для вымирания их вида), нужно будет восстановить систему в ее прежнем виде.

Пифагор с сомнением покачал головой.

Я решила проявить настойчивость:

– Ты говорил, что до войны их было восемь миллиардов, в то время как нас всего восемьсот миллионов, так? Учитывая, что после кризиса их популяция сократится, скажем, вдвое…

– Скорее на три четверти… Продолжай, продолжай.

– Их все равно будет больше чем нас. Пусть люди работают дальше, руководят городами, засеивают поля. А параллельно занимаются нами, создавая что-то вроде духовного потока, который будет двигать их вперед…

Моя идея Пифагора не прельстила.

Но я не сдавалась:

– Посмотри на этих маленьких людей, которые вместе с нами воевали против крыс. Они расплачиваются за ошибки предыдущих поколений, теперь прекрасно зная их цену. Они поняли, мы смогли победить только потому, что объединились. Их мы уже изменили, вскоре изменим и их соплеменников. В нашей школе будут заложены основы мира, основанного на взаимопонимании между людьми и другими видами.

– Бастет, ты хочешь сказать, что мы еще раз должны им поверить? – удивился сиамец.

Он задумался и почесал лапой за ухом.

Я посчитала необходимым внести уточнение:

– Мы им поможем. Ты будешь следить за их действиями в Интернете. А мы с Патрицией станем влиять на них через мир грез.

В этот момент я увидела вдали Натали, которая общалась с колдуньей. Та учила ее языку жестов.

– А если они опять повторят свои ошибки?

Я промолчала, и вопрос повис во влажном воздухе.

ПОСТСКРИПТУМ 1. Во время написания этого романа ни одно животное не подверглось скверному обращению и не получило ранений (помимо всего прочего, это касается сцен драк, погонь и прочих трюков).

ПОСТСКРИПТУМ 2. Я всецело поддерживаю ассоциацию ЛЭОЖ («Люди за этичное обращение с животными»), которая ставит перед собой цель повысить статус животных в нашем обществе.

ПОСТСКРИПТУМ 3. Мне хотелось бы выразить признательность писателю Клоду Клотцу (также известному под псевдонимом Патрик Ковен, гениальному автору целого ряда произведений, в том числе романа «E=mc², любовь моя»). Именно во время интервью с ним – в бытность мою журналистом – я, глядя на его вездесущего кота, сказал себе: «Вот о какой жизни я мечтаю – спокойно работать дома рядом с кошкой, которая смотрит на тебя и вдохновляет».

ПОСТСКРИПТУМ 4. Хочу поблагодарить моего тулузского соседа, ветеринара Жан-Ива Гоше, изобретшего лечение урчанием. Эта наука изучает благотворное воздействие низкочастотных волн (в диапазоне от 20 до 50 Герц), излучаемых при урчании кошек. Они оказывают влияние не только на барабанные перепонки, но и на пластинчатые тельца Пачини – нервные окончания на поверхности кожи, – действуя в качестве успокоительного. К тому же кошачье урчание способствует выработке в организме серотонина – нейромедиатора, ответственного за качество нашего сна и настроение, – тем самым помогая справиться со стрессом. Также доказано его положительное влияние на процесс сращивания костей.

ПОСТСКРИПТУМ 5. Мне был чрезвычайно полезен сайт Вамиз (http://wamiz.com), где я нашел весьма интересные свидетельства атипичного поведения кошек.

ПОСТСКРИПТУМ 6. И последний, очень простой вопрос: а что бы делали вы, оказавшись во власти существ в пять раз больше вас, с которыми у вас нет никакой возможности общаться, которые запирают вас в комнатах с недосягаемыми дверными ручками и кормят едой совершенно неизвестного состава? (Заметьте, если хорошо подумать, то этот же статус распространяется и на детей, хотя и носит в их случае временный характер, не так ли?)

Сонаты Бетховена в исполнении корейской пианистки Джу-Хи Лим.

«Каста Дива», знаменитая ария из оперы «Норма» Винченцо Беллини.

«Сан-Хасинто», композиция из альбома «Питер Гэбриэл» британского музыканта Питера Гэбриэла.

«Времена года» Вивальди в исполнении Джо Сатриани (хард-рок версия для электрогитары).

«Расслабьтесь с Руки», час непрерывного кошачьего урчания, записанного Жан-Ивом Гоше для журнала «Эффервесьянс» (желательно слушать вместе с Вивальди).

Стаббс – бесхвостый домашний кот, почетный мэр Талкитны. В 1997 году хозяйка животного Лори Стэк в шутку выставила его кандидатуру на должность мэра. На фоне недовольства кандидатами все население (900 человек) проголосовало за кота.

Монохорд – инструмент, служащий для точного построения интервалов путем фиксации различных длин звучащей части возбуждаемой щипком струны.