Ну как же он играл в футбол, этот Леша Ляпунов! Да, он играл лучше всех в мире. Это ничего, что он хил и мал ростом, зато стометровку бегает за десять и пять, зато удар у него невиданной силы, и мяч летит точно в то место, куда посылает его Леша.

А какие у него финты, и какими малолетними придурками выглядят защитники, играя против Ляпунова.

И еще Леша так подкручивает мяч, что он огибает вратаря, словно привязанный за веревочку.

Да, Леша мал ростом и хил, да, он невынослив, сил хватает лишь на полчаса игры, но он успевает за это время заколотить три-четыре мяча и, подняв руки над головой, поклонившись вопящим трибунам, уходит на скамейку запасных — он свое дело сделал.

Конечно, в Мексике не повезло. Хотел стать лучшим игроком чемпионата, но его опередил Марадона. Что и понятно, во-первых, чемпионат мира, а во-вторых, тренер Лобановский дал Ляпунову отдохнуть перед важными играми, не поставил даже в резерв, и вот результат — проигрыш бельгийцам, и на этом спор с Марадоной закончился.

Ничего, утешал Ляпунова тренер Лобановский, ты еще молод, тебе только тринадцать лет, можно сказать, вся жизнь впереди, работай над собой, не нарушай режим, и ты станешь лучшим футболистом всех времен и народов.

Да, это были любимые мечты Леши. Ложась спать, он, борясь с голодом, как бы включал в голове телевизор и под эти красивые картинки, улыбаясь от удовольствия, уплывал в сон.

Но сейчас сразу заснуть не удалось. Леша вспомнил, что завтра кросс на два километра, и телевизор сразу выключился.

Кросса Леша боялся — слаб и невынослив. Знал, что не сойдет с дистанции, хоть на карачках, но доползет, и боялся именно позора — вот он, свесив язык до пупа, ползет по дорожкам парка, и слюни у него текут, как у уставшей собаки, а все смотрят и смеются. Нет, даже не смеются, а жалеют его, вот это всего страшнее.

Конечно, первым быть невозможно. Но только бы и не последним. Быть завтра в самой середке — недостижимая мечта.

Да, телик выключился, и сразу, как по команде, включился голод. Нет, не такой, какой бывает днем, когда ноги дрожат и руки трясутся, как у непохмеленного забулдыги, а теплое поднывание в желудке, теплое такое подсасывание.

Леша был человеком сильной воли, и он не встал, чтобы слопать полбатона, оставшиеся на завтрак, он не такой дурачок, чтоб голодать с утра.

Ведь до второй перемены надо дотянуть, что тоже непросто. И если полбатона слопать сейчас, то к кроссу как раз наступит упадок энергии, и тогда уж точно не добежать.

Леша очень просто объяснял, почему он слабее многих парней в классе. Вся штука тут в еде. Ну, вот что она плохая.

Конечно, жри он так, как большинство парней, — другое дело. Они ведь что мельница, что мясорубка, и на переменах, и на уроках все жуют, жуют, и дома все жуют, жуют. Он же, Леша Ляпунов, живет строго по расписанию: после второго урока завтрак, после четвертого обед. Для большинства парней столовая — это так, легкая разминка перед домашними мясорубками, а для него это чаще всего именно завтрак и обед. Ужин — это уж что придется, а завтрак — это что останется от ужина.

Значит, боязнь кросса была от хилости, хилость от плохой жратвы, а плохая жратва?

Тут причиной всего Леша считал смерть отца.

Ляпунов Василий Павлович. Двенадцать лет проработал грузчиком на «Электросиле». Хорошо пил. Десять лет назад утонул в Фонтанке, оставив двадцатисемилетнюю жену вдовой, а дочерей восьми и пяти лет и трехлетнего сына сиротами. Что его понесло в октябре в Фонтанку, понять невозможно. Не купаться же придумал. Установили — был пьян. То ли с друзьями спустился к воде, чтобы красиво выпить, то ли его подтолкнули — это непонятно. Дело темное.

От отца у Леши осталось только два воспоминания. Первое: Леша сидит на плечах отца и закрывает ему то один глаз, то другой, то оба сразу, а отец — ну, ничего не видит — то качнется, то присядет, то подпрыгнет. Да, что-то все кружится и тонет в безоглядном смехе.

И второе. Лежит что-то серое, раздутое — никогда Леше не было страшнее, — надо подойти и попрощаться с этим вот серым и раздутым человеком, кто-то повел Лешу за ворот пальто, и он, как-то уж догадавшись, что нужно сделать, чтоб от него отстали, ткнулся носом в серый холодный камень щеки и сразу отскочил и спрятался за спину матери.

Это все. Больше Леша ничего об отце не помнит. Отношение к отцу за последние годы устоялось и уже не меняется.

Тут такая сложность. Соседям и одноклассникам Леша, разумеется, не говорил, что отец утонул по пьяному делу. О нет, он был летчиком-испытателем и разбился, испытывая новую машину. Ту машину в серийное производство так и не запустили, так как правительственная комиссия установила, что виновата машина, а не летчик. Иногда всплывали новые подробности летной службы отца, но они наслаивались на вот этот привычный штырь: отец погиб на испытаниях.

Это неважно, что Леше мало кто верил. Сестры-то не знали подробностей этой версии и своим подругам излагали версии собственные. Тут важно, что Леша сам верил — да, отец был героем-испытателем, да, погиб, до конца исполняя свой долг. К примеру, мог катапультироваться, но в последний момент стало жаль покидать полюбившуюся машину.

И в это время Леша любил отца до обожания, невероятно им гордился и даже молча советовался с ним. Ну, вот что бы тот сказал в том или ином случае? Порадовался бы или огорчился, узнав, что сын вчера схлопотал тройбан за самостоятельную по алгебре?

И лишь перед сном, когда всплывала какая-либо тревога или мягко копошился голод, приходило короткое и ясное понимание: а никакой отец не герой, а обыкновенный пьяница, и любовь сразу сменялась ненавистью. Ну, во-первых, горько было узнать, что отец не герой, а забулдыга (и это огорчение всегда было новым, словно Леша впервые открывал для себя тайну смерти отца), и, во-вторых, к ненависти непременно примешивались обвинения — а на фиг пить. Не пил бы — не утоп, не оставил бы малолетних детей сиротами.

А то ему что, он попил, а семья расхлебывай. Мама дома почти не бывает, живет у друга, Маша живет неизвестно где, Галька третий день пропадает у своего бобика-хоккеиста, а младшему сыну нечего жрать.

Но эти упреки возникали так часто, что Леша привык к ним. И даже научился ими управлять. Ну, он словно бы музыкант, нажимающий на нужную клавишу.

И поскольку воспоминаний об отце было всего два, он нажал на приятное: сидел, значит, на плечах отца и заливисто смеялся, и были восторг перед высотой и любовь к всемогущему отцу, и все вокруг сияло и кружилось, и тогда тело Леши стало вытягиваться куда-то в неоглядную даль, и оно пробило стену, и ноги, на манер шлагбаума, перегородили улицу, и лицо вдруг стало плоским, как блин, и оно кружилось вокруг тянувшегося вдаль тела, и мелькали, и кружились какие-то незнакомые плоские рожи, и тело залило мягким и вязким теплом, и в этом тепле Леша заснул.

Конечно, когда ты спишь один в большой квартире и поднимает тебя не ласковый голос мамочки (вот это — сыночек, ну, поднимайся, я же вижу, что ты уже не спишь, ну, вставай, завтрак стынет), но исключительно гнусный звон будильника, и когда вместо горячего, значит, завтрака на столе тебя ждут только вчерашние полбатона, то понятно, что вставать тебе не так и просто. Да если добавить, что в комнате прохладно, а под одеялом, напротив, очень даже тепло, то понятно, что утренний подъем представляется тебе делом очень героическим.

Да, ты человек с какой-то бешеной, всесокрушающей волей. И это при том, напомнить, что никто не стоит над тобой и ты волен идти или не идти в школу. К тому же ожидается кросс.

Леша зажег газ, поставил чайник и помахал чего-то там ручками, изображая физзарядку. Этому его три года назад научил дядя Юра, мамин друг (моряк, оно, конечно, дело понимает). Чтоб, значит, тело было здоровым. А в здоровом теле, говорил дядя Юра, здоровый дух. Делай зарядку, и ты будешь сильнее всех.

Верил в это Леша или нет — дело другое. Видно, все же верил, иначе не махал бы ручками, не изображал, лежа на спине, велосипед, не кланялся бы и не отжимался от пола — вот сегодня двадцать один раз, каждый месяц по одному разу добавляет.

И когда к концу отжиманий почувствовал теплый прилив голода, окончательно понял, что проснулся.

Уж зубы он чистить не стал — а не нанимался вам каждый день чистить. Тем более что и пасты в доме не было. Помылся — вот это точно. Даже малость на грудь и на спину плеснул холодной воды и, конечно же, не удержался от повизгивании — а имеет право, раз дома никого нет.

А перед завтраком игру такую затеял: открыл холодильник и глянул в масленку, а не появилось ли маслице, ну, словно бы оно появляется от сырости и холода. И оно, надо же, не появилось.

Булку он не глотал, но медленно разжевывал до кашицы, чтоб, значит, повысить усвояемость пищи организмом и не потерять ценные калории, которые были в батоне, и сахар высыпал весь, что оставался — ложки четыре вышло, — а спортсмены всегда перед кроссом едят много сахару.

Даже подумал, надо бы кусочек батона оставить, чтоб съесть перед кроссом, но не удержался, — а была надежда, что с едой как-либо уладится. Кто-нибудь еду сварганит. Может, мама придет.

Он так любил мать и так ждал ее прихода, что в груди как-то даже пискнуло и залило приятным таким теплом. Но знал, что слишком-то раскисать от надежды нельзя — прихода мамы ждешь каждый день, но разве она каждый день приходит?

Надевая школьную форму, Леша привычно и радостно отметил, что она мала и, значит, он за год здорово вырос — форма по второму году. Шнурок с ключом он надел на шею, проверил, чтоб не было видно под рубашкой, да и вышел. Лифта ждать не стал — пятый этаж, ножки не отсохнут спуститься.

Шел он в школу без омерзения — ничего плохого сегодня не ожидалось. Физика, литература, два труда — тут у него твердые четверки. Еще история, но тут у него даже пятерка за год была. Но, конечно же, шел без щенячьего этого визга первоклашек. Медленно шел двором, на детской площадке у избушки на курьих ножках увидел что-то желтое, наклонился — ба! кошелек! — заглянул, может, какая мелочь есть, но было пусто, к тому же пуговица на кошельке была содрана, и Леша выбросил ненужную вещь.

А было сыровато и зябко, солнце вдали только угадывалось просеивающимся светом, земля была туга после ночных заморозков, между домами виднелся желтоватый лесок. Тело свое Леша ощущал скукожившимся, и повело вдруг беглой дрожью, и Леше чего-то стало жалко себя.

Тут самое время рассказать о Лешином дворе и домах, составляющих двор. О, это огромные, невиданные прежде в Фонареве дома. Еще бы: девятиэтажные, по триста с лишним квартир каждый. Их зовут легко и просто: матерные.

Раньше здесь был как бы город в городе — деревянный грязный и пьяный Шанхай. На том, к примеру, месте, где стоит Лешин дом, была гора, а на ней пластиковый шалман, и это место звали кто Ветерком, кто Вшивой Горкой.

Шанхай начисто снесли, горку срыли, поставили эти вот дома, заселив их как жителями бывшего Шанхая, так и шанхайчиками поменьше — главным образом многосемейными и не вполне благополучными семьями. Главная работа милиции города как раз в этих домах. Отсюда они и матерные — все понятно.

Леша прошел мимо двухэтажного здания райгаза и мимо стекляшки-магазина, уставленного пустыми ящиками и коробками.

И все нехотя тянулись в школу, вялые и непроснувшиеся. Нет, радости, что вот сейчас увидит дорогих одноклассников, у Леши не было — это уж чего зря грешить на человека, но не было и сосущего чувства какой-то близкой беды. А день как день. Надо идти в школу, вот и идешь. А как и все люди ходят на работу.

Потому что если спросить у Леши, как к нему относятся в классе, он бы сразу ответил: а никак. Он не из тех, кого все любят, и не из тех, кого — опять же все — ненавидят. А посередке. Так что исчезни он в это вот мгновение, испарись, никто в классе не хватится: где ж это наш дорогой Леша Ляпунов, ненаглядный и незахватанный наш Ляпа.

Потому что никому он в классе не нужен. Это так. Точным манером он и не в классе никому не нужен. Это тоже так.

Школа выросла перед ним — четырехэтажная, новая, с зелеными плитками по стенам. Ее построили три года назад, вместе с большими домами. Тогда и Лешу сюда перевели. Раньше-то он жил в деревянном домике у привокзальной площади. И сразу, значит, и новое жилье, и новая школа. Потому-то Леша и отваживается рассказывать про своего папашу, смелого летчика-испытателя.

Да, ничего неприятного не ожидалось, ничего и не случилось. Тем более что в физике Леша чувствовал себя неплохо, как-то уж в том году, когда началась физика, решил не запускать ее, и как выковалась у него железная четверка, так она и держится.

К тому же по физике у них был Борис Григорьевич, классный руководитель, худой и патлатый, с красивыми такими усами, как у Боярского. Они любили его — второй год всего в школе, не успел детишек возненавидеть. Его и не изводили — все взаимно. Именно Борис Григорьевич и пробил Леше бесплатные талоны на еду.

Да, так на первом уроке ни у кого не было сил заводиться, так это поклевали над партами. Только два раза пошутил Жека Андреев, по прозвищу Андрон, классный развлекатель.

Когда Борис Григорьевич сказал: «Сила, с которой…», Андрон громко повторил: «Силос, который…» Ну, посмеялись. Чем хорош Борис Григорьевич? А он свой, и он не накалялся на Андрона, не топал ногами, но посмеялся вместе со всеми. А понимает человек — первый урок, детки не проснулись, ну, пусть встряхнутся.

И вторая шутка Андрона.

Борис Григорьевич, объясняя новый урок, сказал так это доверительно:

— Есть, ребятки, такая сила…

— Нет такой силы! — выкрикнул Андрон.

— Нет, Женя, есть такая сила, — настаивал Борис Григорьевич.

— Нет, Борис Григорьевич, нет такой силы, которая пересилила бы русскую силу! — торжественно сказал Андрон.

Легко и незаметно прошла литература. У них новая учительница, первый год в школе, и у нее новые же ухваточки, она жмет на сообразительность и требует, чтобы говорили не то, что надо, а то, что думаешь. Ну, новые времена, школьная реформа, все понятно. И надо теперь все внимательно читать. Вот сейчас проходят «Капитанскую дочку», она есть в хрестоматии, Леша ее прочитал, и она неожиданно ему понравилась.

И сегодня на уроке ему удача подвалила — он первым угадал, сколько лет было Гриневу, когда он писал свои заметки, и только за это схлопотал пятак.

И под общее обалдение нес дневник, и у него была негнущаяся спина, и невозможным усилием сдерживал он улыбку торжества. Даже сразу вспомнил, как звать учительницу — а Наталья Валентиновна.

И чем еще приятно было на литературе, а вот звоночками такой надежды. Подумает — это будет скоро, и сразу станет тепло.

И когда прозвенел звонок на вторую перемену, Леша попросил соседа по парте Вадика Зинченко по прозвищу Февраль (он самый маленький в классе) отнести Лешину сумку в кабинет истории, а сам рванул в столовую.

И он обогнал чинных, возглавляемых наседкой-учительницей первоклашек, и он растолкал малолеток из второго и третьего классов, и делал это с сознанием правоты — а имеет право, для большинства столовая — это добавка к домашней еде, а для него основа основ, возможность выжить, к тому же они молодые, а у него возраст переходный, когда нужно много и хорошо лопатить.

Леша неторопливо ел рисовую кашу. Млел, поедая булочку. Она была еще теплой и покрыта сахарной пудрой. Можно сказать, на нее выпал первый снежок, вернее, лег густой иней. Он осторожно, чтоб не осыпать иней, булочку разрезал и сперва съел верхнюю половину, с сахарной пудрой, потом облизал губы, а уж затем намазал масло на нижнюю половину и тогда принялся за чай.

А по рядам шел долговязый и сутулый придурок-восьмиклассник по прозвищу Полип, и он срывал пуговицы с курток малолеток. Полип басом спрашивал: «Чья пуговица?», и, если пацан говорил «моя», Полип отрывал ее и отдавал пацану; если ответ был «твоя», Полип отрывал пуговицу и клал в свой карман. Спасал только один ответ: «Пуговица курткина».

Леша выскочил из столовой и понесся к кабинету истории… В коридорах носились малолетки и стоял плотный запах пота.

Леша чувствовал себя сытым и веселым. Случайно он глянул в окно второго этажа, и он увидел, что сентябрь-то стоит теплый и разливается яркое солнце, и Леша прижался лбом к теплому стеклу и зажмурился от того, что он увидел.

А увидел он голубое небо без единого облачка, и сиял желтизной лесок вдали, во дворе школы стояла высокая сосна и с нею рядом две молоденькие березки. Листья на березках уже пожелтели, они чуть трепетали, вернее, струились на легком ветерке, и было ясно, что береза дышит именно листочками. Чуть поодаль горел красными листьями куст, названия которому Леша не знал, и все вокруг как бы замерло, сияя зеленью и желтизной.

Тут раздался звонок, и Леша вздрогнул, но задержался на мгновение, так как именно в это мгновение почувствовал, что счастлив. Да, счастье — это когда ты сыт и в ближайший час не ожидаешь позора.

А позора он не ожидал потому, что историю не то чтобы знал, а вот именно любил. И его любила учительница Марина Васильевна: он внимательно ее слушает и рассказывает именно то, что говорила она на прошлом уроке. За шестой класс у него была пятерка по истории — единственная, надо сказать. Хотя нет — еще по рисованию. Но это в прошлом — рисования больше нет. Хотя чего там скромничать — рисовал Леша хорошо.

История прошла нормально, Леша готов был отвечать, он даже и руку поднимал, нет, не тянулся, вывихивая лопатки, а скромненько, локоток на стол, но его не спросили. Марина Васильевна рассказывала про древние государства на территории России, и Леша знал, что урок ухватил. Теперь дома просмотреть учебник — и все.

А между уроками труда он сгонял в столовую, и уже не было малолеток — они умотали домой, — тут уж давились парни постарше, но и здесь Леша чувствовал если не силу, то право проламливаться и сквозь их плотную ругающуюся стену.

Рыбный суп, котлета с гречкой, компот. Ел неторопливо, нажимая на хлеб, он не был голоден и насыщал себя впрок. В три часа кросс, нужны силы — все понятно.

Даже и надежда шевельнулась, может, сегодня мама придет, и хотя обожгло понимание, что этого он хочет всего больше на свете и любит мать безоглядно, но надежду эту погасил.

И правильно, что погасил надежду, — дома никого не было. И когда перед ним замаячила глухая проблема ужина, он начал громко ругаться. Девки-заразы разбежались, а денежек нет. И он, Леша, не волшебник, чтоб простые бумажки превращались в дензнаки, и к тому же нет у него и станка для печатанья дензнаков. Ну, не заразы ли? Рубль-пять ведь остался, но это на самый пожарный случай.

До кросса оставалось полчаса, и Леша начал собираться. Достал старый хабэшный костюм — он был мят и грязен, но главное — мал. Да, но страдал Леша не из-за костюма и даже не от боязни провала на кроссе, страдал он от ненависти к своему телу. Ну, вот какой он тощий и хилый. Руки еще ничего, утренние накачки дают плоды — сносные бицы, но какие тощие и кривые ноги и какая цыплячья грудь с вдавлинкой посередке. И узкие покатые плечи. В школьной куртке это еще не так заметно, а в хабэшке — ну, стыдуха.

Да, тело свое он ненавидел. Главное — предательское оно, это тело. Духа, или желания, или воли — все равно как сказать — у Леши хватит не только чтоб быть первым, но и чтоб побить все рекорды, а тело непременно предаст — сорвется дыхание, не выдержит сердце, заплетутся ноги. Ну, не подлое ли тело? И за что его любить? Нет, только ненавидеть. И, конечно же, стыдиться его.

И разве он сам виноват? Ведь и зарядку делает, и днем иной раз отжимается, а оно все не наливается силой. Дайте ему жратвы хорошей, вот что ему дайте! Овощей и фруктов, а также мяса, сметаны и творогу от пуза, и оно не подведет, оно наберется силы.

Страдая и боясь позора, Леша вышел на улицу.

На проспекте его догнал Слава Кайдалов, самый сильный парень класса. На нем был спортивный костюм с непонятной надписью на груди, и молнии на кофте, и лампасы на штанах, и Слава был в настоящих — красное с синим — кроссовках. Слава был крепок, широкоплеч и на голову выше Леши, и Леша в своей хабэшке рядом со Славой казался цыпленком за рубль-пять, ощипанным и синеватым.

Да, крепкий и умный парень. Отец его геолог, с весны до осени в экспедициях, мать — детский врач. Силен в математике, что-то в прошлом году прихватил на городской олимпиаде. Много читает по астрономии и научной фантастике. Выписывает журнал по астрономии, у него несколько толстых тетрадей, и они забиты какими-то расчетами.

Да, друзья. Причем не Леша прибился к Славе (на это бы он не осмелился), а этой весной Слава взял Лешу под свое покровительство. Даже и не понять, что он нашел в Леше, а только иногда заходит за ним, и тогда они гуляют по городу.

— Сдохнем, а? — спросил Слава.

— Ой, сдохнем.

— Сильно не рвем. Первую половину раскачиваемся, а как увидим, что силы есть, тогда и прибавим.

Леша понимал, что это Слава дает ему совет, как бежать. Уж он-то будет первым. У него вон в детстве был второй разряд по фигурному катанию. И плавает хорошо — каждое лето ездит с матерью на Черное море. И на велике с весны до осени гоняет. Причем велик настоящий, спортивный.

— Хотел не пойти, — признался Леша, — да Макарыч грозил бабан влепить.

— Ничего, пробежим. Ты слышал, как Наташка отпрашивалась у Бориса?

— Нет.

— Я, говорит, не могу бежать, меня Андрон ударил чертежной доской по заднему месту. Борис говорит, тебе же надо бежать, а не сидеть. Но отпустил.

У входа в парк росли рябины, свесив спелые гроздья, солнце висело над старыми дубами и отражалось в пруду, видны были бегущие над оврагом фигурки, и от старта доносился возбужденный гвалт.

Толпа проглотила Лешу и Славу.

«А не нанимались!.. Здоровьишко учебой отравлено… Спокойно, сказал Котовский. На фиг пупок надрывать», — слышались голоса.

Макарыч, учитель физкультуры, вновь повторял задание. Над оврагом. Не сачковать и без разгильдяйства. Откуда выбежали, туда и прибежали. А кто сачканет, понимаешь, тот выше тройки в четверти не получит. Парням два километра. Десять минут — пятерка и так далее, понимаешь.

К Леше подошел Андрон.

— Тут, Ляпа, такая задача. Если б у тебя был сын, ну, круглый идиот, что бы ты сделал? — задумчиво спросил Андрон.

Леша, понимая, что от него ждут смешного ответа, сказал небрежно:

— Я бы его случайно уронил с балкона своего тридцать восьмого этажа.

— Ты, Ляпа, мужик свирепый. А твой отец — добрый человек, не сбросил тебя и не утопил.

Ну, понятно, взрыв надсадного смеха. Ясно, что Леша — не первая жертва Андрона, но ведь всем положено ржать, надрывая от надсада кишки, и все ржали. Леша, понятно, влился в общий смех и тоже ржал с надсадом и как бы с напряжением кишок.

Андрон бегло взглянул на Славу и вскользь заметил:

— У тебя, Кайдалов, нитка на самом интересном месте.

Слава — единственный в классе, у кого нет прозвища.

А вот так просто и скромно — Кайдалов.

Слава глянул туда, где у человека на брюках молния или пуговицы.

— У тебя там самое интересное место? — громко спросил Андрон.

Ну, опять взрыв смеха.

— Бэшки, пошли! — скомандовал Макарыч.

И они, парни седьмого «Б», выстроились у старых дубов, на линии между колышками, запрещающими въезд в парк.

Леша изготовился. Подражая Славе, он в наклоне чуть подался вперед — правая рука сзади, левая впереди.

А все стояли толпой, демонстрируя полное равнодушие к старту. Но по напряжению ли глаз, по излишнему ли равнодушию видно было, что кросса боятся все. Леша вдруг понял, что добежит до конца. Что б ни случилось, а он добежит.

— Вперед! — крикнул Макарыч.

Слава сразу рванул, бежал он легко и красиво, как настоящий спортсмен, выбрасывая бедро вперед, голова его была вскинута, спина пряма.

Все же чуть трусили. «Пацаны, не нанимались!.. Сегодня два, а завтра пять… Им бы только загнать детишек. Давайте кучей», — раздались голоса.

Леша некоторое время колебался — тянуться ли ему за Славой или остаться в толпе, где за себя не отвечаешь и будешь в середке.

Против своей воли он оторвался от лениво трусящей толпы и пошел вперед. Нет, Славу обгонять он не собирался, тот уже нырнул в овраг и бежал по старинному мостику, у водопада.

Это раззадорило толпу. Славе все заранее отдавали первое место, а вот Ляпа — дело новенькое. Да и жалко его, как бы в одиночестве не порвал себе кишочки. Потерпеть лидерство Леши они никак не могли, и толпа стала растягиваться, спайка кончилась, клей не стал держать, и Лешу разом приделали двое — Андрон и Витя Марусин (разумеется же, Маруся).

— Говорили — не рви гармошку! — крикнул Андрон.

Бежать было легко. И Леша понял почему: все, придя домой, налопались и потому шли тяжело, а Леше легко. Но тут возможен и другой счет, они на первой половине растрясут лишнее и тогда прибавят, ему же растрясывать нечего, и он скиснет.

Нет, не время его интересовало, не оценка, а только место. Надо быть в середке, и тут счет простой. В классе двадцать девять человек — тринадцать девочек, шестнадцать парней, двое больны — четырнадцать. Значит, он может пропустить еще троих, но это все.

На спуске к Нижнему пруду его приделал Кишка (в смысле тощий, так-то он Сережа Климов), и тогда Леша чуть нажал — он считал себя одной силы с Кишкой, и, подражая Славе, Леша поднимал бедро выше, а ногу не втыкал в землю пяткой, но опускал на носок.

Тяжело поднимался в гору, чувствовал, что дыхание сбивается, во рту сухо, и подумал, а на фиг надрываться, почувствовал за спиной тяжелое дыхание, бегло оглянулся — Февраль! — и этот туда же, подумал зло.

Февраль даже вышел вперед, и Леша, возможно, и смирился с таким положением, можно было сбавить скорость, но ноги неслись уже отдельно от сознания, Леша только послушно их переставлял.

Отчаянно хотелось пить — и боялся, что ноги не выдержат бега и он растянется прямо на дорожке, но вдруг стала видна толпа у финиша. Она, чуть качаясь, все приближалась и приближалась, и уже различались отдельные цветные пятна толпы, и слышны стали призывные крики, и даже разобрал громкое «Ляпа!», и он нажал из последних сил, да так, что достал Кишку и победно набежал на финиш.

Сразу остановился и скрючился, уткнувшись локтями в раскоряченные колени, и замер.

— Не стоять, не стоять. Походи! — заставлял Слава.

— Ну, ты, Ляпа, даешь! — это подошли девочки класса.

Среди них была и Наташка, красавица класса, в розовых бананчиках, длинные волосы схвачены в пучок, в ушах красивые висюльки.

— Думала, Ляпа, ты поляжешь смертью храбрых, — сказала она.

— Кого я вижу! — набрался смелости Леша — а после такого бега имеет право. — А мне сказали, что Андрон отбил тебе заднее место.

— Ой, Ляпочка, ой, наш чемпион, — вскинула голову Наташка.

— Уложился? — спросил Леша у Славы, имея в виду, конечно, себя.

— Да, под десять. Девять пятьдесят с копейками.

— А ты?

— Девять десять.

— Первый?

— Вон еще вэшки бегут.

Чего там, Леша был невероятно доволен собой. Еще бы, рассчитывал на седьмое место, а занял четвертое. Мог не дотянуть до финиша, но дотянул. И его поздравили девочки. Как он почти герой. И чувствовал себя Леша ну прямо-таки отлично.

Придя домой, он плюхнулся на койку, — а притомился, и ноги чуть дрожали. Хотел часок поспать, но когда вытянулся, и расслабился, и закрыл глаза, вдруг почувствовал зажегшуюся внутри искорку тепла. Тепло это росло и залило грудь и живот. Леша не мог разобрать, это тепло от голода или от любви к матери — оба чувства были для него привычны.

Нет, решил, все-таки это любовь к матери. Это уж больно нагло — в четыре часа заныть об ужине. Верно, все же любовь к матери. Хотя, может, и голод — бегал кросс, потратил много энергии, организм требует эту энергию возместить. Однако уговорил себя, что это все же любовь к матери, другого-то выхода не было, жратвы-то покуда нету. Отлично понимал, что удобнее, если это любовь к матери, и знал свой привычный ход — надо, чтоб появилась жалость к себе, а уж эта жалость легко и привычно перетекает в любовь к матери.

Вот это чувство Леша очень любил — вызвать жалость, а потом отчаянно, до захлеба любить мать. Но тут хитрость — он любил сам себя жалеть, когда его жалели другие — это он ненавидел, сразу на дыбы становился, мог и нахамить человеку. А сам себя — да это легче легкого.

Гадины, сказал привычно, разбежались кто куда, а жратвы не оставили. Это было слабо, потому что привычно. Галька, зараза, убежала к своему бобику-хоккеисту и трешку захоботила. Это уже было ничего. Ну где же справедливость, если в доме на двоих четыре рубля, то почему хапнула трешку, почему не поровну. Где справедливость?

Дальше было легче. Хапнула, потому что на брата ей наплевать. И тут нечему удивляться — и всем на него наплевать. Он никому на свете не нужен. Да и почему он должен быть кому-то нужен? Хилое тело. Некрасивое лицо — эти клейкие волосы, этот носюля вздернутый, словно его когда-то прихватили клещами, сперва сдавив, а потом потянув кверху, эти прыщи на левой щеке.

И вот тут все в нем заныло уже от настоящей обиды — да за что ж его никто не любит? Что в нем противного? Да, клейкие волосы, и прыщи на левой щеке, и хилое тело, но ведь не хулиган и при маме вполне послушный мальчик, не курит, не знает вкуса вина и даже пива, не дышит «Моментом», и ни разу за всю школу не болел (потому-то, вообще говоря, и учится сносно), не шляется в подвал четырнадцатого дома, не состоит на учете в детской комнате милиции.

И тогда его запеленало неясное такое томление, и это была жажда любви ко всем окружающим, и к лесу, и к домам, и ко всему вокруг, но это было и отчаянное желание, чтоб его тоже любили. Ну, пусть не так, как он, но хоть бы чуточку любили.

И где-то вдали, у затылочной шишки, ныло утешение, что нет, не всем на него наплевать, и он кому-нибудь нужен, и его хоть кто-то любит. И этим кем-то была его мать. И он молча, но страстно уговаривал ее прийти поскорее. Нет, не покормить, нет, только бы она была в этой квартире. И он молча клялся никогда ее не огорчать. Он еще нажмет и станет учиться лучше, и он всего на свете добьется, и он станет сильным и сумеет защитить ее, когда она постареет. Девки у тебя никудышные, от них на старости не будет помощи, но сын-то неплохой, и все говорят правду, да, сын неплохой, и он станет инженером или еще кем-нибудь, и ты будешь им гордиться, мама.

И ты посмотри, каково ему, ты посмотри, что носят его одноклассники, ты посмотри, какие у них маги и велики, чем же твой сын хуже? Но ему ничего не надо, только бы ты была сейчас здесь, мама.

Леше стало так жалко себя, что он готов был расплакаться, и тогда все же решил, что эта жалость от голода, и он поднялся с кровати, чтоб двинуться на кухню, но тут вспомнил, что ходить бесполезно.

Он бегло глянул в окно и замер, даже обалдел от картинки за окном. Сразу же за домами виден был лес, вернее, рыжие и желтые его вершины, и над лесом висело белое, до блеска начищенное солнце, и во всем был ничем не нарушаемый покой.

И это яркое солнце внезапно залило все не только вокруг, но и в душе Леши, и непонятным даже захлестом его охватила жажда счастья.

И он как бы продолжал давать прежние обещания, но теперь направлены они были не только к матери, но ко всем людям разом. О нет, он ничем не хуже других детей, и он непременно будет счастлив. Но и этого ему сейчас было мало. Порыв в душе был таков, что Леша даже клялся совершить в жизни, что-то важное, особое, и он ни в коем случае не профукает жизнь задарма, и он непременно еще покажет себя, и он казался себе всесильным и знал наверняка, что обязательно совершит что-то такое, от чего все люди станут счастливы. И только тогда станет счастлив и он. На меньшее Леша сейчас не соглашался. Этот его порыв был прерван долгим звонком. Уверенный, что мама услышала его и пришла, Леша бросился к двери, вынося радостную улыбку свершившегося ожидания.

Но у двери стояли три девки из Галькиного класса.

— Чего надо? — зло спросил Леша.

Уже понял, что Галька опять не ходила в школу и, значит, в самом деле болтается у своего бобика-хоккеиста — с хорошим-то одноклассницы не придут.

Да расфуфыренные какие. Да в каких джинсах, а одна, Верка Знуева, так в розовых бананах, и куртены у них какие, фу ты-ну ты.

— А Галочка дома? — издевательски пропела Верка Знуева.

— А проходите, гости дорогие, — тоже издевательски пропел Леша, — вас нам только и не хватало.

— Ты бы, Ляпа, не выстебывался, — строго сказала Верка. Они, видать, поняли, что Гали нет дома. — Мы не сами по себе, мы — комитет.

— А, пионэры приветствуют старших товарищей, — все издевался Леша.

Тут так: сам он на Гальку мог нападать сколько угодно, но перед посторонними всегда защитит.

— Так вот, она три дня школу мотает, юный пионэр Ляпа. И Кротова (их классный руководитель) сказала, что, если завтра она не придет, ее приведет инспектор детской комнаты.

— На мусоровозе, да? И вы сверху?

— Заманал ты своими шуточками, Ляпа. Ты, Ляпа, возбухатель. А Галочка твоя нахватала бабанов и смоталась. Еще и справку подделала. Будет так учиться, восьмой класс не кончит. Ее и в путягу не возьмут.

— Да уж у вас помощи не попросит, товарищ Спица.

Спицей Верку Знуеву звали за долгий рост и тощину.

Она вспыхнула, что порадовало Лешу, — он был моложе Гали на год и восемь месяцев, но считал себя ее защитником.

— А мамуля твоя, конечно, дома и трезвая? — спросила Верка.

— Нет, мамуля моя работает. И притом не ворует.

Тонкий, не правда ли, намек на Веркиного отца, директора обувного магазина?

На такой привычный подкол Верка сочла унизительным отвечать.

— Пойдемте, девочки. В квартиру заходить не будем. Чтоб не испачкаться.

— И сразу иди домой, Спица. И к зеркалу. И только тогда подави прыщи на лбу.

Верка замахнулась, но Леша успел захлопнуть дверь.

На одноклассниц Гальки он не сердился — не по доброй же воле они пришли сюда — послала Кротова. Ругал он Гальку — гадина какая, где-то болтается, а ему за нее отдувайся. Только приди, уж я тебе покажу.

Зато настроение у него было самое боевое, и Леша сел за уроки.

Занимался он часа два с половиной, делал уроки плотно, не отвлекаясь на глупости вроде — а дай гляну, что там сегодня по телику. Алгебра и геометрия (Леша их назвал алгометрией), русский и английский.

Тут надо сказать, что даже непонятно почему, но к учебе Леша относился с рвением. Как-то уж сумел внушить себе, что обязательно должен выучиться. В семье никогда такого не было — старательно учиться — Маша со стонами, притопами и прихлопами доскрипела восемь классов, Галя уже понятно, как учится, если мотает школу, с бабана ковыляя на тройбан, да так, чтобы ни бабану, ни тройбану обидно не было. А вот он старается учиться. По математике четверка всегда выходит скрипучая, так что тут старания понятны. А с историей все вроде в порядке, так ведь Леша, просмотрев учебник, походит по комнате и перескажет себе, что он там такое запомнил.

Да, старательный. Хотя и не смог бы внятно ответить, зачем ему уж так-то учиться. Знал — надо, и все тут. Вот окончит восемь классов и поступит в техникум. В какой? Это совсем другой вопрос. Леша не знал, кем он хочет быть. Не знал — и все тут. Нет, конечно, когда взрослые спрашивали его об этом, он отвечал складно и главным образом то, что от него хотят услышать. В том году сочинение задавали «Кем я хочу быть», так Леша очень даже красиво написал, что хочет быть учителем, и указал, что школьная реформа касается всех, а мужчин в школе мало, и когда он станет учителем, то будет понимать парней и водить их в походы. Он будет учителем добрым и веселым, он и двоек-то ставить не будет, потому что сумеет подобрать ключ к каждому ученику.

На самом же деле Леша не знал, на кого хочет выучиться. Знал твердо, что выучится. Даже маячила надежда, что в его жизни что-нибудь да случится и он сможет пойти в девятый класс. И не то что мама в лотерею выиграет много денег, в такие чудеса Леша не верил, но вот маячила как раз надежда, что окружающая жизнь за ближайшие годы настолько улучшится, что он сможет кончить десять классов и поступить в институт.

Правда, по нынешним семейным делам десятилетку ему не потянуть, но ведь жизнь будет улучшаться, так ведь? И тогда может получиться расклад, по которому Леша пойдет в девятый класс. Да, но чтоб его взяли, надо восьмилетку кончить без троек, и потому-то с первого сентября Леша особо рьяно взялся за учебу. Ну, чтобы не рисковать, если жизнь вдруг значительно улучшится.

Закончив уроки, довольный собой, Леша потер крепко ладони и громко сказал: «Конец!», и тогда перед ним во весь долгий рост встал вопрос ужина.

И тут Леша принял решение: а нахаркать, истрачу рубль. А куплю сто грамм колбасы — двадцать две копейки, так, и масла сто грамм — тридцать шесть копеек, так? И батон за восемнадцать, так? Это чего же получается? Семьдесят шесть. Значит, и триста грамм сахару. Нет, не хватает. A-а, попрошу сахару на копейку не довесить. Здорово!

И принятое решение радовало его. Во-первых, не нужно было прижиматься и скупердяйничать, а во-вторых, ужин был близок.

Правда, копошилось сомнение — что он станет делать, если и завтра никто не появится. A-а! Как поет дядька по телику — это будет завтра, завтра.

И он вылетел из квартиры, и скатился по лестнице, и выстрелил собою во двор.

Волен — вот это да! Все уроки сделаны, ужин близок — волен! Засомневался, а вдруг нет в магазине колбасы, но сразу нашел выход — а возьмет два яйца или яйцо и плавленый сырок за одиннадцать копеек. Нормально, Григорий! День удачи! По литературе пятак сорвал, кросс хорошо пробежал, и вопрос с ужином решен. Да, волен!

А заходящее солнце било в бок двухэтажного здания газовой службы, и дул ветерок, и листья березки во дворе трепетали, и ветер чуть рванул, ветки березки потянулись вперед, а листья вовсе затрепетали, никак не поспевая за рывком ветвей.

Он уже вовсе было нырнул в «стекляшку», но тут его кто-то поймал за плечо. То был маленький и хилый Вадька Зыбенков по прозвищу Зуб. Они вместе ходили в детский сад, но потом Зуб в школе на год отстал. Сейчас он был чисто одет, в хорошей школьной форме и целеньких черных ботинках. Рядом с ним стоял тоже маленький и хилый парнишка в таких же ботинках и форме, что и Зуб.

— Ты чего, рванул? — спросил Леша.

— Нет, отпросился. Сказал, ефома, что к бабушке поехал. А он рванул со мной. До утра. Обещали, ефома, не опаздывать.

Мать Зуба, как вполне пьющая женщина, лишена родительских прав, и Зуб живет в Губинском интернате. Есть у Зуба пятнадцатилетняя сестра Зоя, которая живет в деревянном домике у пруда (то родной дом и Зуба), а поскольку мать живет у сожителя (к тому же собирается идти в декрет), то Зоя собирает в домике друзей, и они там пьют и веселятся, как могут.

— Еду шакалишь? — спросил Зуб.

— Ну-у, — так это туманно заметил Леша.

Вообще-то говоря, разговоры парней, впрочем и девочек, приходится давать в сокращенном и, конечно же, вычищенном виде. А слишком много непотребных слов. Так что приходится из разговоров вылущивать только голый смысл. Иначе это будет лепет на каком-то непонятном, почти иностранном языке. К примеру, Зуб через слово говорит «ефома», значение которого знает лишь он один.

— А поделись, ефома, — сказал Зуб.

— Поделись улыбкою своею. У меня капитал, — и Леша показал зажатый в кулаке рубль, давая, однако, понять, чтоб Зуб с дружком к нему не примыливался, — их вон в интернате кормят, на фиг было с ужина удирать.

— Значит, так, Ляпа. Купим пакет с супом, батон, у меня есть дома пшено, сварим суп, пшено, все сожрем и лопнем.

— Ага, а с утра я буду лапу сосать.

— Нет, Ляпа, всё пополам. Еще возьми сто грамм масла. И сахару, сколько выйдет. Половину съедим, половину унесешь с собой.

Это было красивое предложение — суп, каша, ну, два обеда в день.

Да, а суп был вермишелевый и обещан с мясом. Ну, вообще обжоры.

И купив все, как договаривались, они неторопливо пошли к дому Зуба. Неторопливо — чтоб, значит, отодвинуть удовольствие, тем более что оно было наивернейшее.

Деревянный маленький домик стоял на берегу Верхнего пруда, и, когда они пересекли овраг перед домиком, открылся пруд целиком, и он рябил красноватым каким-то цветом, а солнце садилось, и ярко горел ровный строй кленов на том берегу.

Домик похож был скорее на дачную будку — крыльцо, сенцы, загаженная кухонька и маленькая же, вся заклеенная кинозвездами комната. В комнате стояла низкая кушетка, на которую брошено было лоскутное одеяло.

Так что Леша подумал, что собственное его жилье — да просто царские хоромы в сравнении с жильем Зуба.

Друг Зуба выглядел лет на одиннадцать. Под носом у него висела капля, и он ловким движением правой руки снимал ее. Да с одномоментным громким шмыгом. Звали его Косей. То ли от Кости, то ли от того, что левый его глаз чуть косил.

— Тебя откуда в интернат отправили? — спросил Леша.

— Издалека.

— Из нашего района?

— Вроде нет.

— А из какого?

— А я знаю!

— А кто-нибудь у тебя есть?

— Братан. Он женат. Армию отслужил.

— А чего тебя не заберет?

— А на фиг я ему.

— Хоть приезжает?

— Нет.

Про отца-мать спрашивать было бесполезно. Все ясно — лишены прав.

— А у него батя был летчиком-испытателем, — сказал Зуб Косе, показав на Лешу.

— Врешь?

— Нет, правда, — скромно сказал Леша. Да, надо быть скромным, если у тебя отец герой, а у другого лишен прав. Все ясно.

И он с удовольствием, надо сказать, подумал, что у него жизнь еще о-хо-хо какая, живет дома, и мама хорошая, а этих парней вроде и кормят сносно, да они в интернате. То и отпросились на вечер, что хоть и голодно, да на воле.

Тут надо сказать, что Леша больше всего боялся загудеть в детский дом или в интернат. Он бы и сам не мог внятно объяснить причину такой боязни. И он постоянно помнил о случае, который произошел, по слухам, в каком-то интернате.

Ну, там парнишка чем-то насолил своим товарищам, так они затолкали его в ящик и выбросили с четвертого этажа. Парнишку привезли домой, он выжил, но, понятно, крепко побился.

Вот этим слухом Леша подогревал в себе страх попасть в детский дом или в интернат.

Да, надо было готовить еду. И тут встало два вопроса. Первый: супу варить побольше или поменьше? Леша говорил, что поменьше, тогда он будет покрепче. А Зуб и Кося говорили, что вермишель разбухнет и ее станет много и ошметки мяса тоже разбухнут и станут прямо-таки кусищами, и вообще надо добирать количеством, чтоб пузо-то набить.

— Дуй по инструкции, — решительно сказал Леша. — Сколько сказано лить воды, столько и лей.

И второй вопрос: каша варится дольше, чем суп, так вот ждать, пока сварится каша, и потом уже начинать ужин чинно-благородно или же, не дожидаясь каши, навалиться на суп? Тут Леша согласился не ждать, разделяя нетерпение парней.

— Ты пшено помой! — велел Леша Зубу, когда вода закипела.

— Губенку раскатал!

— Помой, говорю.

— Да все там будет!

— Помой. И заодно ложку мне.

— Губенку раскатал!

— Помой!

— Отсос Харлампиевич!

Леша сам помыл ложку, а заодно и тарелку. А тарелки, надо заметить, лежали на столе грязной горкой. То есть, видать, когда к сестре Зуба приходят гости, они для закуски берут тарелки, а поклевав, ставят их на прежнее место. Да и чего их мыть, если все равно все там будет, то есть в пузе. Но Леша тарелку себе помыл. Кося и Зуб чикаться с тарелками не стали.

— Вали пшено в воду! — сказал Леша.

Зуб сыпанул из коробки.

— Не жмись! — сказал Кося. — Больше насыпешь, больше получится.

Зуб сыпанул всю коробку. Леша попробовал суп.

— Нормально, — сказал он и разлил суп поровну по трем тарелкам.

От тарелок шел пар и даже стоял мясной дух.

— Ну вообще! — восторженно промычал Зуб, внюхивая мясной запах.

— Да, вообще! — согласился Кося.

Леша разрезал две трети батона (одну треть отложил в сторону — себе на завтрак) на шесть частей, каждому дал по два куска — один на суп, другой к чаю.

Парни набросились на суп, а Леша ел неторопливо и прямо чувствовал, как от мясного настоя сила вливается в него, и не торопился как раз потому, что сила должна равномерно впитываться всем организмом.

Ребята быстро заглотнули свой суп и стали кидать косяка на тарелку Леши, но, поняв, что Леше делиться нечем, стали смотреть на кастрюлю с пшеном.

— А каша-то прет, — сделал открытие Кося, увидев, что крышка сама поднимается.

— Много бросил, — сказал Леша.

— Ништяк. Больше и выйдет.

— Так ведь прет, — повторил Кося.

— А мы будем кашу ложить в тарелку, а она пусть и дальше прет, — предложил Зуб.

Так и сделали.

Леша попробовал кашу.

— Нормально, Григорий!

— Отлично, Константин! — подхватил Зуб.

Леша оставил себе на завтра грамм тридцать масла, остальное разделил на три части.

— А давайте в кашу сахар, — предложил Кося.

— А на чай? — удивился Леша.

— Так ведь много.

— Губенку раскатал! А на утро мне? — возмутился Леша.

Косе стало стыдно за свое нахальство, и он сказал:

— Ладно, я чай без сахара.

И вот они, покрякивая от восторга, лупили кашу.

— А каша-то прет! — сказал Кося.

— Прямо как в сказке про кашу, — сказал Леша.

Но парни не откликнулись — они, видать, не слышали про такую сказку.

И они сделали второй заход, бросив в кашу остатки масла. Правда, того, что выделил Леша. И снова крякали и прихваливали, но уже скорее от восторга, что они вольны.

Ну, сидят в комнате, лопают от пуза, и никто им не мешает.

— А каша-то прет! — снова сказал Кося.

И тогда они вычерпали кашу до дна кастрюли и залили кастрюлю водой, так покончив с неисчерпаемой этой кашей.

И были сыты, без масла каша шла туго, но и бросать еду несъеденной было не в их правилах, и тогда Леша в порыве необъяснимой щедрости разделил на три части масло, оставленное на завтра.

— Ну, Ляпа, ты даешь! — восхитился Зуб.

— Это да! — подхватил Кося. Потом они отвалились от стола, пыхтя, с кухоньки перешли в комнату и плюхнулись на кушетку, не снимая обуви. Тут-то воля и чувствовалась особенно, что вот плюхнулись в обуви.

— Да, а чай! — вспомнил Зуб.

— Может, варенье какое есть, — вздохнул Леша.

— Губенку раскатал!

— А я видел банку из-под варенья, — заметил Кося.

— Точно. Стоит в углу, — обрадовался Зуб. — Мы водой зальем — отсохнет.

И они залили водой двухлитровую банку из-под прошлогоднего варенья, и Зуб болтал банку до тех пор, пока варенье не отлипло от стенок. И они пили чай с очень далеким привкусом клубники, и еще было по куску мягкой булки — ну, кайф, ну, кайф, ну, пир на весь мир.

А потом, очень уж довольные вечером и друг другом, расстались. Кося с Зубом легли на пол и уставились в голубой экран, а Леша пошел домой.

А дома-то сеструшка родная, Галинка ненаглядная!

— A-а, явилась — не запылилась, — поприветствовал ее Леша. И сразу пошел в наступление: — Ну, Галька, ну, гадина, ты чего трешку захоботила? Сама болтаешься черт знает где, а я крутись.

— Пенсия через три дня, — так это презрительно отбила наскок Галя.

— Мечтать не вредно!

— Наш срок через три дня, — уже зло сказала Галя.

— Мечтать не вредно! — повторил Леша. И сразу взвился: — А эти дни как вертеться?

Тогда Галя поковырялась в кошельке, достала рубль, смяла его презрительно в кулаке и запустила комочком в Лешу, норовя, зараза, в лицо попасть.

Леша полез под стол доставать закатившийся шарик. Ласково расправил его.

А Галя достала еще рубль и таким же манером, как и первый, запустила в брата. Но Леша был готов к броску и шарик поймал.

— Нормально, — сказал он удовлетворенно. — Вот все честно. Пенсия через три дня, — проворчал он, передразнивая сестру.

Хотя все правда — пенсия через три дня. Им за отца положено шестьдесят семь рублей семьдесят шесть копеек.

К слову, Борис Григорьевич, пробивая Леше талоны, спросил про пенсию. Леша сказал: столько-то рублей, столько-то копеек. Борис Григорьевич записал: 67 рублей. Но Леша добавил: и семьдесят шесть копеек. Тот внимательно посмотрел на Лешу и дописал: 76 копеек.

Да, так пенсию приносят на мать. И нужен ее паспорт. А матери может в этот день и не быть. Нужен обязательно Леша. Потому что женщина, разносящая пенсию, Леше доверяет деньги под документ матери, а Маше и Гале, нет, не доверяет.

Учится плохо, из класса в класс переползает с большим скрипом. Стоит на учете в детской комнате милиции — однажды попалась при облаве, дышала клеем «Момент». В школу ходит рывками: походит-походит, а потом на несколько дней пропадает. Матери побаивается и при ней ночует дома. Когда же матери нет, живет у своего дружка Гены, хоккеиста городской юношеской команды.

Вообще-то Галю Леша не очень-то любил. Нет, конечно, любил, но также и презирал — всегда плохо учится. Вот Машу — да, Машу Леша любил, он ею даже восхищался. Ну, говорил себе, когда Маша дома, то вроде и светлее становится. А потому что веселая и красивая. И брата любит. И за это он Маше все прощал — и то, что она не хочет учиться и работать, и то, что болтается неизвестно где.

А Гале — нет, Гале он ничего не прощал. Так ей всегда говорил — хиленькая, а туда же, тебе только и нужно, что хорошо учиться, ты ведь маленькая, трудную работу делать не сможешь, так выучись. Нет, туда же, школу мотает, на «Моменте» попалась. Ну, не дура ли — ростом чуть выше Леши, а травит себя «Моментом» и сигаретами?

К Маше он относился почти как к матери, а Галя была ему ровней. Он мог ее ругать, воспитывать и заставлять учиться.

Галя за Машей не признавала права указывать ей, а за Лешей признавала. Она его как бы и побаивалась. Оно и понятно: Маша и сама плохо училась и потому сестре не указка, Леша же — другое дело, укор всей семье. Он вон шестой класс кончил без троек. Да о таких отметках Галя и мечтать не смеет.

— Ты чего справку подделала? — спросил Леша.

— Эти уже ныли?

— А чего они будут с тобой чикаться! И вообще я не нанимался отбиваться за тебя. И вообще спецпутяга по тебе плачет.

— Ладно, ты еще! И так тошно, — отмахнулась Галя. — Ты как эти дуры.

— Дуры не дуры, а им тоже мало радости за тобой ходить. Они к тебе в няньки не нанимались. Активистки хреновы.

— Сами, что ли, пошли? Кротова их послала. А я тебя и защитить не могу. Ты вон какая — болтаешься, а Спица отличница.

— Да ладно, ты еще! — уж как-то надсадно сказала Галя.

И Леша почувствовал, что у нее что-то случилось.

С Генкой, что ли, поссорилась. Не из-за школы же она в самом деле. Прямо-таки места себе не находит. Вон программку на пол швырнула, даже телик не включает. Да, что-то случилось.

Ее надо было бы оставить в покое, но Леша не мог отстать от сестры, не повоспитывав как следует. Отвечает же за нее, а как же. Ему чего-то вдруг стало жалко сестру. Может, она, как и он, по маме скучает. Все ее тыркают и за человека не считают. И одевается она хуже всех в классе. Да и слабенькая — все у нее живот болит. То что-то с желчным пузырем находили, то желудок не в порядке. Он хотел бы пожалеть сестру, но не знал как. Не ахать же над ней: ты моя бедненькая, ты моя бледненькая, она его фуганет и так заржет над ним, что ой-ё-ёй.

И все же Леша спросил без издевки:

— Значит, ты своих баб встретила?

— Встретила. И даже помахалась.

— А на фиг?

— А гадины.

Дело, по ее словам, выглядело так. Галя шла домой, а троица гуляла по проспекту. Ну, с упреками к Гале, мол, ты, Ляпунова, мотаешь, а мы ходи за тобой. И своих дел навалом. Так это привычно разговаривают, вроде Гале одолжение делают.

Ну, Галя говорит Спице, мол, если у тебя такие бананы, так не фиг возбухать (это понять можно: в своих латаных голубых вельветах, обносках после Маши, Галя не особенно красиво смотрелась рядом с одноклассницами). И вообще, ты — Спица. Ну, Спица толкнула Галю. А та ее, дело понятное. Тогда еще одна девка, покрупнее, Мазаева, толкнула легоньку Галю так, что та села в клумбу. И всё. И разошлись по домам.

— A-а, нормально, — сказал Леша — Тоже мне помахались.

— Как взглянуть! — хитро сказала Галя. Она, видать, что-то придумала и потому сразу повеселела.

— А как ни смотри — ты ее толкнула, она тебя. Тьфу и разотри.

— Я-то разотру, а они вот нет. Их трое, а я одна. Я не пойду в школу и скажу, что они меня избили. И вот пока их не накажут, в школу ходить не буду.

— Кротова поверит им, а не тебе. Спица — отличница, а ты кто?

— Я скажу — они сговорились. Избили, а теперь говорят, что мы толкнули друг друга по разу.

— Я тебе не пойду в школу, я тебе не пойду, — взвизгнул Леша. — Ну, Галька, ну ты и гадина. Зря они тебя не избили.

— Ой-ё-ёй. Да они бы тут у меня на коленях ползали. Вместе с Кротовой. Я написала бы директору — отказываюсь ходить в школу.

— Да, Галька, гадина ты! У Кротовой мать парализовало, ей только с тобой и возиться. Все! Чтоб завтра в школу!

— Мечтать не вредно!

— И сходи к Мазаевой, хоть узнай, что на завтра задано.

— Губенку раскатал!

— Ладно, давай спать. Утром не отстану, пока не подниму. У тебя талоны есть?

— Нет.

— На. Вот на завтрак и на обед. Все! Спать.

Утром, как Галя ни отбивалась, ни уговаривала и ни ругалась, Леша все же ее поднял. Правда, пришлось сдирать с нее одеяло и угрожать вылить стакан холодной воды. Они выпили чаю с батоном и пошли в школу. На прощание Леша сказал, что будет проверять Галю после первого и третьего уроков, а после второго и четвертого ждет ее в столовой.

— Гони талоны обратно, — так была уверенность, что голод удержит Галю в школе.

И сдержал обещание — после первого и третьего уроков заглядывал в кабинеты, где сидел Галин класс, а после второго и четвертого уроков ждал Галю в столовой со стоящей на столе едой.

После уроков Леша разрешил Гале два часа поваляться дома, а сам сгонял за продуктами. Галя предлагала сходить сама, но Леша не пустил ее — во-первых, может удрать, а во-вторых, вместо чего-нибудь стоящего купит сигарет.

Он зашел в «стекляшку». Продавщица мясного отдела, видя такого вежливого паренька (а он нажимал на вот это «скажите, пожалуйста» и, кивая головой, ронял подбородок аж на грудь), выделила ему полкилограмма мякоти. И Леша объяснил, почему покупает мясо — мама, знаете, придет с работы голодная и усталая, — и он еще раз уронил подбородок на грудь, и достал, вполне достал материнское сердце продавщицы, так что она с умилением смотрела вслед этому славному мальчугану.

В других отделах он, конечно, так не старался. Сто грамм масла, батон за восемнадцать копеек, четвертинку хлеба, триста грамм сахару и три килограмма картошки ему отпустили без излишней вежливости с его стороны, и, когда он положил мясо и масло в холодильник, даже потер руки от удовольствия: а дом-то становится местом обжитым и даже местом обжорства.

Галя валялась в своей комнате, а Леша у себя почитал Брэдбери.

Да, квартира у них как раз большая — три комнаты. Семиметровка у Леши (единственный мужчина и вообще надежда семьи), затем большая гостиная (там телик и мамин диван), а потом восьмиметровка Гали и Маши.

Нет, ничего лишнего в квартире нет — мебели там, или ковров, или книг. Книги — штук десять — есть только у Леши — это или Слава Кайдалов подарил, или библиотечные (записан в двух библиотеках).

Украшения есть только в комнате Маши и Гали — там все оклеено кинозвездами, ансамблями и обертками от колготок — ну, девушки примеряют колготки. Красиво, чего там, такой жилой вид.

В четыре часа Леша дал Гале команду садиться за уроки, и Галя перешла за стол в большой комнате, и они два часа честно оттрудились.

Потом пришел Слава Кайдалов и позвал Лешу погулять.

Ну, Леша бросился обуваться, но сразу замедлился, он рад приходу Славы, но надо ведь и показать, что не собирается выворачиваться наизнанку. Хотя, понятно, привычно гордился, что Слава заходит именно за ним. Вот в классе сколько парней, а Слава выделил именно его, а что он, Леша, такое, чтоб его выделил первый номер класса. Потом прошел в большую комнату и еще раз велел Гале из дома ни ногой.

— Приду — поужинаем и посмотрим телик. В семь сорок хорошая картина.

Они медленно шли по длинному, два года назад проложенному к новым домам проспекту. Прохожих не было — все ходят дворами, так быстрее. Справа тянулись сараи, гаражи, зеленый деревянный забор воинской части. Было тепло, хотя солнце, растворяясь в туманной дымке, светило тускло. Вдоль тротуара росли молодые деревца, и новый, плотного асфальта тротуар устлан желтыми и красными листьями.

Шли они, значит, медленно, сцепив руки сзади (тут Леша подражал Славе — вот это — сцепив руки сзади и внимательно глядя под ноги — и понимал это). Со стороны-то — два маленьких старичка решают невозможные мировые проблемы. Леше потому и нравилось при ходьбе по проспекту подражать Славе, что со стороны, значит, казалось, что два маленьких старичка решают невозможные мировые проблемы.

Слава рассказывал «Марсианские хроники». Первую историю он закончил, когда они дошли до конца проспекта. Разом развернулись (и, несомненно, старались, чтоб именно разом развернуться) и пошли обратно.

— Мы уже договаривались говорить друг другу правду, — вдруг сказал Слава. — Пусть врут взрослые. А ты скажи мне, Леша, как ко мне относятся в классе. Только, конечно, правду. Как и договаривались.

— Не понял, — сказал Леша.

— Ну, вот как относятся. Шкала большая. Любят. Ненавидят. Презирают. Боятся.

Леша понял, что обязательно надо говорить правду. Соврет Леша — Слава поймет, тогда все, дружбе конец.

— А чего тебя бояться? Ты никого не цепляешь. Любят? Не знаю. Нет, наверное. Любят Андрона. Вот это точно.

— Но он шут.

— А его любят. Он неделю болел, а когда вышел, вон как все обрадовались.

— Понял. Мне бы так не радовались. Что же осталось у нас? Надеюсь, не презрение?

— Нет. Ты понимаешь, всем кажется, что ты как бы весь из себя. Ну, вот, мол, я книги вообще читаю, вот я в астрономии вообще кумекаю. Ты с ними играл в «бутылочку»?

— Нет.

— А звали?

— Звали. Но я не пошел.

— А меня и не звали. Про тебя, конечно, сказали — выстебывается.

— Понял, — сказал Слава, и некоторое время они шли молча.

Ох, как же хотелось Леше спросить, а как к нему относятся в классе. Но побоялся. Слава скажет правду, а правда эта такова, что к Леше никак не относятся. Да, он словно бы место пустое. К примеру, никто не звал его на день рождения. Правда, и он никого не зовет. Но он-то не зовет по простой причине — день рождения у него в июле и Леша всегда в лагере, так что за последние годы вообще никто ни разу не вспомнил про его день рождения. Но это ладно. А вот они собираются у кого-нибудь потанцевать Его хоть раз звали? Нет. Или купят пепси и балдеют. Его зовут? Нет.

— Скажи, а у тебя бывает такое вот, что ты идешь по этому проспекту, мимо этих домов, а кажется тебе, что ты впервые здесь идешь. Ну, как космонавт, который впервые попал на незнакомую планету? — спросил Слава.

— Нет, так у меня не бывает, — признался Леша. Его, понятно, тянуло присвистнуть покрасивее, но удержался — договорились ведь говорить правду.

— А бывает у тебя совсем другое? Вот мы идем по городу. И я спрашиваю, бывает у тебя то, бывает другое. Я же тебя впервые об этом спрашиваю. А кажется, что мы уже вот так точно шли и раньше, и я задавал вот точно такие вопросы.

— Такое бывает!

— Нормально! — успокоился Слава. — А то я думал, что у меня легкое оборзение.

— А вот у тебя бывает такое, что вот ты засыпаешь и тебе кажется, что ноги вытягиваются, и пробивают стену, и перегораживают проспект?

— Это я понимаю. Так бывает, когда человек в рост попер.

— Но я-то не попер.

— Значит, в ближайшее время попрешь.

— Да, но дальше так. Тело становится как длинная-длинная глиста, и вокруг нее летает плоская, как блин, рожа.

— То есть это как?

— Ну, сплющенная рожа. Словно бы по ней проехал асфальтовый каток. Она кривит рот, и подмигивает, и трясет ушами. Но главное: она летает вокруг тебя.

— Как спутник, что ли?

— Да, и обороты наматывает не вдоль тебя, не от головы к ногам, а поперек, ну, как провод на электрической катушке. И ты спутан и не можешь пошевелиться.

— Здорово. У меня такого не бывает. А ты не врешь?

— Нет.

— Здорово. Очень красиво.

— А у тебя бывает, что ты никому не нужен?

— Это как?

— Ну, вот никому не нужен. Ни в классе, ни во дворе, ни дома. Что ты есть, что тебя нет — всем без разницы.

— Понял. Наверное, временами это у всех бывает. Но у меня вот какой счет. Да, в классе — никому. Но всегда знаю — я нужен отцу. В этом вот я уверен. Всегда знаю — он в экспедиции, но помнит обо мне.

Это Леша понимал хорошо. Будь у него такой отец, как у Славы, Леша бы тоже не ныл, что вот никому не нужен. Тут все понятно. И он бы не пудрил себя соображениями, мол, отец погиб за правое дело. Сейчас Леша знал точно — отец утоп по пьянке. И даже успел разозлиться: ну, чтоб ему погибнуть на Гражданской войне, или под Сталинградом, или вот испытывая самолет, так нет же — утоп по пьяному делу.

Они дошли до своего двора и расстались. Привет! Привет!

Леша увидел, что к восьмому дому идут дружинники — четверо женщин, двое мужчин. Вроде бы ничего особенного — люди с повязками идут к опорному пункту. Но без всякой причины Леше стало вдруг так тревожно, что он побежал домой.

И пока взлетал в лифте, в голове вертелось — только бы Галька была дома.

Но ее как раз дома и не было, и тогда Леша вылетел и побежал к четырнадцатому дому.

А уже опустились сумерки, от леса полз туман, плыл он низко над землей, цепляясь за кусты во дворе и за избушку на курьих ножках. В тумане Леша разглядел ехавшую к опорному пункту милицейскую машину, так называемый мусоровоз, или же мусоршмитт, или же ментовоз. И за машиной еще одна. Много дружинников, две машины — значит, будет облава.

И Леша ускорился к четырнадцатому дому. Почему именно к четырнадцатому? А там самый любимый подвал. Так-то подвалов много, оно понятно. Где парням собираться? Не в избушке же на курьих ножках. Значит, обживают подвалы. Ну, к примеру, если кто из жильцов выбросит старую мебель, парни тащат ее в подвал. Кто-нибудь притащит в подвал маг — можно музыку послушать, побалдеть. Или ребята постарше могут вина выпить, побалдеть. Или, если народу немного, с девочками почикаются. Правда, почикаться можно и днем. С урока уйдут, почикаются и вернутся в школу продолжать образование. А в последний год пошла мода дышать клеем «Момент». Их так и зовут — «моментисты». Надышатся и балдеют.

Тут уж милиция забеспокоилась по-настоящему. Устроят облаву, «моментистов» заберут, подвал разорят и заколотят. Так неугомонные оборудуют новый. Но вне конкуренции все-таки подвал четырнадцатого дома. Уж сколько его заколачивали, а парни все туда лезут. Ну, что тараканы. Им побалдеть охота.

Леша торкнулся в дверь подвала, но дверь была заперта на щепочку. Он разбежался, толкнул дверь и влетел в подвал. Пошел наощупь, рукой придерживаясь за бетонные стены. Из узких окошек сочился жидкий свет. Увидел вдали огонек, услышал Тото. Толкнул дверь и вошел в обжитую подвальную комнату. Не ошибся — «моментисты» во всей красе. Сразу увидел Галю — она ждала своей очереди, поторапливая Таньку из соседнего подъезда, чтоб та отдала ей мешочек.

Леша привык к тусклому свету и разглядел картинку, не очень-то красивую. В подвале было грязно, валялись полиэтиленовые мешки, захватанные, заляпанные. На полу валялись пустые тюбики. Кого-то в углу рвало. Стоял спертый кислый запах клея и блевоты.

Не надышались только Галя и Гоша Захариков из соседнего дома.

Леша подскочил к Гале и рванул ее за руку.

— Гадина! Ты мне чего обещала?

— Вали ты! — зло сказала Галя и замахнулась на брата — видать, очень хотелось подышать.

— Облава! Гоша, слышишь, ментура сюда спешит!

— Отсос Харлампиевич! — зло сказал Гоша, прилаживаясь к мешку, который взял у отвалившегося Бура из четырнадцатого дома.

— Хрен с тобой! Галька, за мной! Облава, говорю.

Угроза облавы наконец подействовала на Галю — второй привод в детскую комнату, позора нахлебается — и она заспешила за братом.

Наконец вырвались наружу. И какой же там был чистый воздух!

Только успели отойти к другому подъезду, как у входа в подвал остановилась милицейская машина, за ней другая, и из машин выскочили милиционеры и дружинники.

— Рвем когти! — сказала Галя.

— Нет, сядем на скамейку. И ты посмотришь, как они загремят.

Их выводили, поддерживая с двух сторон. Они сами не могли идти. Громко и матерно ругались. Танька что-то запела из Тото, но у самой машины ее вырвало. Вынесли хилого Бура. Гоша Захариков возмущался, что он и надышаться-то не успел.

Женщина-дружинница брезгливо несла грязные мешки — вещественные доказательства. Двери захлопнули, и машины уехали.

— Насмотрелась? — спросил Леша. Галя молча кивнула.

— И ты туда же. Ну, будь ты дылдой, здоровой бабой — это одно. Но ты же слабая и желудок больной. Не понимаю я тебя, Галя: каким надо быть придурком, чтобы дышать, курить и пить. Вот ответь: о чем ты, Галя, думаешь?.. А какой бы крик в классе подняли! И Кротова и активистки. Особенно Спица. Больше в школу не пошла бы.

Что и понятно: дышать — это самый позор.

— Да, Лешка, ты меня спас.

— Ладно. А подвал забудь.

— Конечно. Только, Лешенька, — начала примазываться Галя, — ты уж никому не говори. Особенно Машке. Убьет. Не скажешь?

— А в школу ходить будешь?

— Буду.

— А уроки учить?

Галя согласно кивнула — она сейчас готова была обещать что угодно, только бы Леша ничего не рассказал Маше и маме.

— А в подвал ходить будешь?

— Да ты чего! Какие дела! — возмущалась Галя так искренне, словно бы несколько минут назад Леша не ее тащил именно из подвала.

— Ладно. Никому не скажу. А теперь пошли домой жарить мясо.

А дома-то Маша, Манечка, Маняша!

Она выкладывала из сумки на кухонный стол продукты, а Леша ходил возле нее и приговаривал: «Маша, Манечка, Маняша!» А также: «Ты наша красавица, ты Маша-резвушка».

Да, конечно, красавица. Рослая, крепкая, хорошо одевается. И все ей идет. Даже вот эта цыплячья прическа с двумя торчащими пучками волос, и то идет. Сделай такую прическу Галя, и будет она как мокрая курица-задрипка. А Маша — красавица. И тени, которые она натирает, и легкий румянец на щеках, тоже натертый, и щипанные в ниточку брови — все ей идет. Ну, точь-в-точь кинозвезда на обложках журналов.

Маша взъерошила Леше волосы и спросила:

— Ну, как ты тут жил?

— Нормально.

Да, она любит брата. Он, пожалуй, единственный человек в семье, кого она любит. С мамой постоянно ссорится, а Галю просто затюкала.

— Мать не заходила?

— Нет.

— Ну, дает. Вот о чем человек думает?

— Не надо, Маняша. Может, она заболела.

— Может быть. А вы тут сносно жили. Думала, совсем доходите. А у вас мясо, картошка, масло. Эй ты, иди сюда! — крикнула она Гале.

Галя пришла на кухню.

— В школу ходила?

— Ходила, — буркнула Галя.

— Врешь?

— Ходила.

— Ночевала дома?

— Дома.

— Врешь?

— Дома.

— Ладно. С тобой разберусь потом. А сейчас будем готовить ужин. Профессор, что бы ты хотел поесть?

Лешу в семье стали звать Профессором после того, как он пятый класс кончил без троек.

— Ну, это… — замялся Леша.

— А грибной суп?

— Это да!

— Тогда вот рубль и сгоняй за сметаной.

Он сгонял, а когда пришел, суп уже варился, и по квартире ползли живые запахи настоящей еды, он подошел к кастрюле, нюхнул грибной запах и даже зажмурился.

— Ну, Маняшечка, ну, вообще!

— А картошку как хочешь — пюре или жареную?

— Жареную, Маняшечка, жареную. И, жаря картошку, Маша рассуждала:

— Завтра или послезавтра пенсия. Это мы дотянем. Но она-то на что рассчитывала?

— Ну, правда, может, заболела, — то есть Леша как бы уговаривал Машу ничего плохого не говорить про мать.

— А что с мясом делать? — Маша поняла желание брата защитить свою любовь к матери и пожалела его, и Леша был благодарен ей за это. — А что? Съесть его.

— Хорошо сказано, мой мальчик, — голосом опытного сыщика сказала Маша. — А в каком виде?

— А в простом.

— Точно. Мы его располовиним. На сегодня и на завтра.

А Леша с восторгом (чуть, конечно, преувеличенным) нюхал то кастрюлю с супом, то жарящееся мясо, то картошку. И глаза закатывал — ну, не могу. И слюни сглатывал (тут не преувеличивал — слюни его давили).

Они ели суп со сметаной (да какой! за рубль семьдесят, густой и неразбавленной), а потом дошла очередь и до второго. И как же золотились ломтики картошки, ровненькие, один к одному. А мясо было мягким, из него вытекала горячая кровь, и Маша дала Леше большой красный помидор, и блестел его глянцевитый бок, и был помидор так туг и красив, что его было жалко резать. Но когда Леша его все-таки разрезал, вернее, развалил, то помидор не брызнул соком, потому что мякоть его была туга, и она лоснилась от белого налета спелости.

Вместо чая Маша поставила на стол тарелку винограда (прятала в холодильнике, сюрприз, значит), и ягоды были крупные и почти белые. Они были покрыты едва заметным бархатистым налетом. И прозрачные, так что в тумане желтоватой мякоти угадывались коричневые косточки.

И после каждой ягоды Леша жмурился и закатывал глаза аж куда-то к затылку и прицокивал языком.

А потом, откинувшись на табуретке, спиной налег на стену и руки бросил в изнеможении — а все, напитался, и он был почти пьян. Понимал — вот это и есть нормальная еда.

— Ну, все, пузо набили, — сказала Маша. — А что там по телику?

— Сейчас посмотрим, — сказала Галя.

— А кто посуду помоет?

— Я! — охотно вызвался Леша.

— Давай! А мы там. Сестры ушли в большую комнату, чтоб поговорить, и прикрыли кухонную дверь, чтоб Леша, значит, не мог слышать их разговор. Но Леша как раз хотел слышать, и он дверь открыл, и уменьшил воду, чтоб не мешало постороннее журчание.

— Ты чего такая притруханная?

— Ничего.

— Не ври. Тут некоторое молчание. Это Галя, видать, раздумывает, говорить сестре правду или нет. Тут послышался плач Гали, даже надсадное рыдание, вот с этим вывертом подвывания — ы-ы-ы!

— Что за дела такие, Галя? — в голосе Маши строгость.

Молчание.

— Уж не залетела ли ты, подружка?

Молчание.

— И сколько?

— Три.

— Недели?

— Нет, дня.

— Ну, не реви. Может, и ничего. Ты все-таки хилая глиста. И кто? Генка?

— Не знаю, Маша.

— Ну, ты, Галина и б…., — убежденно сказала Маша. Этой несправедливости Галя не могла выдержать и протянула:

— Ой-ё-ёй!

Вот это «ой-ё-ёй» следовало понимать так, что от кого бы и слышала такой упрек, но только не от тебя.

Нет, дело не в том, что Маша плохо и со скрипом училась, а в том, что неполных пятнадцати лет Маша бегала из дому и болталась по судам (морским, понятно). Нет, не плавала, а прибивалась к какому-нибудь пареньку, чье судно стоит на ремонте. Когда паренек уплывал, она прибивалась к другому пареньку.

И она проявила чудеса изобретательности, чтоб только не учиться и не работать.

Однажды Маша сказала матери, что устроилась в городе учиться на повара И поскольку мать всю жизнь работает в городе, они полгода каждый день ездили вместе на электричке шесть сорок. Вместе входили в метро, и только мать втыкалась в вагон, Маша разворачивалась и ехала домой досыпать.

— А ты не ой-ё-ёйкай! — строго сказала Маша. — Надо ведь на плечах иметь голову, а не сундук с клопами. Что думаешь делать?

— Ну, Маня, — жалобно проныла Галя, мол, ты старшая сестра, вот и помоги, а иначе я тебе фиг бы сказала что.

— Ну, что делать? Тебе ведь даже пятнадцати нет.

— Ну что — мне теперь под электричку лезть, как Анна Корейкина? Не возьму ребенка — и всё!

— Это понятно. А до того?

Леша, хоть и не до конца осознал, что грозит их семье, не выдержал и крикнул:

— Бутылку водки — и все дела!

— Да иди ты! — огрызнулась Галя.

— Да она же от бутылки загнется, — сказала Маша. — Постой дергаться, Галина. Может, и проскочит. Хилая ты все-таки. Значит, так. Вот тебе три таблетки. Глотни сразу. Не жуй — они горькие, подавишься. Да налей горячей воды в ванну и сиди, пока не сваришься. А потом на поясницу горчицу. Исполняй.

Галя лежала в ванне, а они смотрели приключенческий фильм «Следователь Можайкин — это я».

Галя вышла из ванны усталая, бледная.

— Ну? — спросила Маша.

— Все болит, — жалобно сказала Галя.

— Это хорошо. Обложись горчицей и смотри, как следователь Можайкин ловит бандита. Он три дня сидит под водой, а в сумке у него бриллианты.

Утром Леша растолкал Галю, но она отказалась подниматься.

— Пронесло, — спросонок сказала Маша. — Пусть сегодня лежит. Скажи в школе, что заболела. Тебе поверят.

В шесть часов за Лешей зашел Слава Кайдалов.

Солнце еще только начинало садиться, оно уже притомилось и не грело, зато сияло, как натертая медяшка, заливая небо вокруг себя желтоватым светом.

Часа полтора они погуляли по проспекту. Когда Леша ехал в лифте домой, он точно знал — дома мама, и у него в душе все клокотало от близкого счастья.

Не стал открывать дверь ключом, но дал свои звонки — два коротких и один длинный — и услышал короткое настороженное «Кто?», и, обожженный долгожданной радостью, отчаянно завопил:

— Да я!

Дверь открылась. Мама.

Она распахнула руки, чтоб обнять сына, и он тоже распахнул руки и влетел в ее объятия.

Жадно вдыхал материнские запахи — духов и какой-то отдаленной застойной кислинки — и он был счастлив узнаванием этих запахов, на мгновение отстранился, чтоб убедиться, что мама по-прежнему красива, вгляделся в нее, да, по-прежнему красива — тоненькая, стройненькая, в аккуратных брючках и кофточке и в маленьком передничке, и у нее была аккуратная короткая стрижка, мама улыбалась, и Леша снова влетел в ее объятия.

— Загулял мой мужичок, — ласково говорила мама. — Голоден?

— Ага! — радостно сказал он, унюхав плывшие с кухни веселые запахи.

— Ну, пойдем, мой мужичок, — и они в обнимку прошли на кухню.

Мама положила ему мясо с жареной картошкой, а потом блины с маслом, и, когда Леша все съел, он, конечно же, пофыркивая от сытости, захмелел. Галя и Маша на кухне не появлялись.

— Ты надолго?

— Навсегда. Больше уезжать не буду.

— А работа?

— Беру расчет.

— А чего это ты?

— Хватит — двадцать лет отмоталась. Да и мужичок растет.

— А дядя Юра?

— Нет дяди Юры, — тихо сказала она. — Забудь о нем. Теперь только дома. Всё!

Леша даже онемел от восторга — он даже и мечтать не смел, что мама перестанет ездить в город.

Он подождал, пока мама помоет посуду, а потом, что влюбленная парочка, обнявшись, они прошли в большую комнату. Галя и Маша смотрели телик. Видать, не очень-то и рады, что мама приехала — она укоротит их свободу.

Мама села на диван, Леша с нею рядом, и он положил голову на ее плечо, а она нежно гладила его волосы. Да, это и есть дом родной — где тепло, сыто и рядом мама.

— Ну, как школа, мальчик?

Ему не хотелось вставать, но было чем порадовать маму, и он как бы нехотя поднялся и поплелся в свою комнату за дневником. Шел обратно, едва переставляя ноги, — ну, надо же и скромность обозначить, и нехотя подавал дневник, а мама, увидя четверки и пятерки, сказала «Ай да сынок» и принялась тискать и целовать его.

— Так я еще год не начинал, — сказал Леша — ему сейчас точность была дороже скромности.

— Галя, дневник!

— Нету! — не отрываясь от телика, ответила Галя.

— А где он?

— Кротова взяла на проверку, — сказала Галя так зло, что было ясно — дневник она заныкала.

— Ты как с матерью разговариваешь! — прикрикнул на нее Леша.

— Подлиза!

— Что-о? — возмутился Леша, и в голосе его была угроза — вот я сейчас расскажу и про твои прогулы, и как ты меня чуть дяденькой не заделала.

Галя поняла угрозу и сразу подобрела:

— Нормально с учебой, мама. Дневники выдадут в понедельник.

— То-то, — сказал Леша, давая понять — ладно, живи покуда, брат на тебя не накапает.

— Девочки, почему пол такой грязный? — с легким раздражением спросила мама.

— А я Машке не нанималась мыть, — огрызнулась Галя, Маша медленно повернулась к ней, посмотрела на нее в упор, но вместе с тем и не видя ее вовсе — ты пустое место — и, не разнимая губ, уронила:

— Но я тоже не нанималась ей мыть, — и медленно же отвернулась к телику.

— Ты на работу устроилась, Маша?

— Завтра. Это будет завтра, — ответила Маша на манер придурка, поющего по телику программу на завтра, и показала большими пальцами за спину.

— Маша, я в твои годы уже три года работала. Уже считалась специалистом.

Маша медленно подняла глаза к потолку и смиренно покачала головой — пойте ваши песни, мы их с удовольствием послушаем.

— Но это правда, Маша.

Да, это была правда Анна Владимировна Ляпунова из своих тридцати семи лет двадцать отработала кондитером в большой столовой на Васильевском острове. Почему так долго? А к ней там хорошо относятся. Ну и при продуктах человек. Иначе как на небольшую зарплату растить троих детей?

После смерти мужа два года ходила к Жоре с автопредприятия, но он, выпивши, отчаянно лупил ее. Пять лет назад встретилась с механиком-моряком Юрой, у него однокомнатная квартира в Ленинграде, и теперь жизнь Анны Владимировны как бы сезонная — когда Юра плавает, она живет дома, а когда Юра в отстое — у него. Разумеется, иной раз приезжает к детям — деньги привозит, продукты.

— А ты чего так долго не приезжала? — спросил Леша.

— Я болела, сынок. Неделю отвалялась, температура была под сорок. На работе у нас молодые телки, ну, вроде Маши, и им все время жарко. Я взмокну у печи, а тут сквозняки. Но это все, сынок. Больничный сдам и на расчет. Зовут в нашу «Волну». Думаю, оформят переводом. Есть у них совесть или нет?

Леша лежал, уткнувшись лицом в мамино плечо, руками обхватив маму за шею, и ему было так тепло и спокойно, что он на диванчике и заснул.

Да, это были дни счастья. Нетерпеливо ждал конца уроков, чтобы бежать домой. Даже делая уроки и не видя маму, он ощущал — она дома. Но счастье не бывает долгим.

Вечером вся семья смотрела телик. Вдруг раздался звонок. Маша пошла открывать дверь.

В прихожей мелькнула милицейская форма. И как же мама испугалась. Она вскочила с дивана, заметалась, хотела бежать в другую комнату, но тут узнала хозяйку формы — инспектор детской комнаты, шумно перевела дыхание и сразу успокоилась.

— Ну, напугали, Нина Анатольевна, — сказала она. А инспектор была очень красивая женщина — высокая, стройная, с румянцем на щеках. И форма ей шла — юбка там, сапоги хорошие.

— А почему я вас напугала?

— Ну, милиция не приходит вместе с нами передачу смотреть. Значит, что-то случилось.

— Да, случилось. Я хочу о Маше поговорить.

Мама усадила инспектора, даже чаю предложила, но та отказалась.

— Тут неприятное дело, Маша. Тобой заинтересовалась куратор из Ленинграда. Ты на работу устроилась?

Маша забилась в угол дивана, кротко сложила руки на коленях, и во взгляде ее было бескрайнее уважение.

— Завтра, Нина Анатольевна, вот честное слово. Уж вы поверьте мне, Нина Анатольевна, — затараторила Маша, чуть подсюсюкивая и изображая испуг, — ну, то есть она совсем еще ребенок.

— Значит, тобой заинтересовалась куратор из Ленинграда, и, если завтра ты не устроишься и не принесешь справку, будем оформлять в спецПТУ. А оттуда дорога одна, и ты это знаешь.

— Я знаю, Нина Анатольевна. Спасибо. Я устроюсь. Правда, правда, Нина Анатольевна, — все лепетала Маша.

Тут штука в том, что восемнадцать Маше исполнится через два месяца, вот она и сюсюкает перед красивой инспекторшей, чтоб та дала ей эти два месяца протянуть.

— Только не делай, как в прошлый раз. Устроишься, возьмешь справку, а на работу не выйдешь. Пойми, сейчас этот номер не пройдет — дело взято под контроль.

— Вот что с ней делать, Нина Анатольевна? Она же большая. Почему такая ленивая? — встревоженно спрашивала мама. — Что с ней делать? В кого она? Я работаю с пятнадцати лет. И на Доске почета висела. И грамоты всякие.

И Маша, видя, что ее детское лепетанье не прошло, подкатила глаза к потолку, мол, завела долгую пластинку, ну, играй-играй свое танго.

— Ну, не хочет она работать. Куда ни посылала, нигде не хочет. Вот ей бы продавцом устроиться, дефицитными тряпками торговать.

— Это правда, Маша? Может, мы поможем?

— Но ей же обязательно хочется работать в Гостином или Пассаже.

— А скажи, Маша, на что ты живешь? Ну, мама работает. Но есть еще брат и сестра. Тебе не стыдно бездельничать?

— Стыдно, ой как стыдно. Но братика и сестричку не объедаю, не бойтесь, — Маша говорила уже без детских ноток, у нее в голосе и легкая осиплость появилась.

— Вот, и я о том же. Весной тебя задержали у «Советской». Несовершеннолетняя со взрослым мужчиной.

— А я не нанималась дома сидеть. Имею право повеселиться.

— Вот, я смотрю, у тебя сережки.

— Да, сережки.

— Не железки, нет?

— Не железки.

— А откуда они у тебя? Ведь и пробы небось неплохой.

— Да уж неплохой.

— Так откуда они?

— Нашла, подарили, да какая разница? — начала заводиться Маша.

— Это называется антиобщественное поведение. И не забывайся!

— А вы меня за руку поймали? За ногу вы меня держали? И всё!

— Значит, если завтра…

— Ясно, Нина Анатольевна, ясно. Не повторяйте. Я запомнила.

Когда Нина Анатольевна ушла, Маша набросилась на маму:

— Ты как неродная. Та «ля-ля», а ты уши развесила. Да еще и подпеваешь.

— Бездельница! Ведешь себя как проститутка.

— А чего ты задергалась, когда ментура пришла? Думала, в окно сиганешь.

— Испугалась.

— А чего тебе пугаться? Обэхээс? Или банк грабанула? Или пырнула кого ножом? — издевалась Маша.

— Да, пырнула, — вдруг тихо сказала мама.

— Ой-ё-ёй!

— Да, ударила человека ножом, — тихо повторила мама.

— Врешь!

Но, вглядевшись в побледневшее потерянное лицо матери, поверила.

— Юру, что ли?

Мама молча кивнула.

— Ну и дела. То-то я смотрю, ты эти дни какая-то притруханная. И что теперь будет?

— А что теперь будет? Тюрьма будет, доченька.

Она упала на диван, дважды вздрогнула и разрыдалась. Галя, Леша и Маша стояли перед ней на коленях и, перепуганные, успокаивали ее.

Леше-то вообще казалось, что это все шутка, мама и сестра договорились испугать его и вот пугают. Ему даже и стыдно было: он совсем тупой, бревно бревном. Словно бы не его маму собираются забрать, а чужую тетку. Ну, совсем тупой.

А мама рывком села на диван, и что-то она бессмысленно искала, и вот нашла — схватила Лешу и прижалась лицом к его груди: «И что же я наделала, как ты будешь без меня, сыночек!..»

— Хватит! — крикнула Маша. — Да хватит же, — она даже ногами затопала.

Этот крик подействовал на маму, и она затихла.

— Поддатая была? — допрашивала Маша.

Мама кивнула. Она сейчас казалась старенькой девочкой с размазанной по лицу краской.

— А Юра?

Снова кивок.

— А нож чего хватала?

— Он очень меня обидел, доченька.

— Нож кухонный?

— Да. Был под рукой — и схватила.

— В грудь?

— Да.

— И где он?

— В больнице.

— В какой?

— Не знаю. Сама и вызвала скорую. Увезли, а куда, не знаю. Всё, деточки. Теперь только сидеть и ждать, когда заберут.

— А ты о Гальке подумала? — снова закричала Маша. — Ты о Лешке подумала? Я их теперь буду тянуть?

— Да уж не ты, — всхлипнула мама, промокая глаза платком.

— А кто, я тебя спрашиваю, кто?

— Да уж не ты.

То были несколько дней постоянного страха. Все понимали, что маму могут забрать в любой момент. Она даже на улицу не выходила: боялась, что за ней придут и возьмут прямо во дворе. Ну это же стыд.

Сестры стали тихими, даже не ссорились. Галя исправно ходила в школу и даже подолгу делала уроки. Маша утром отправлялась на поиски работы. Как-то она сказала, что в молочном магазине нужна фасовщица, вот туда она и думает прибиться.

Да, все эти дни на Лешу постоянно накатывал темный и холодный страх. Ну, все время что-то ныло и ныло, однако стоило ему представить, как приходит милиция, уводит маму, и он остается один, — и сразу накатывал этот темный и холодный страх. Ну, как если тебя во время сна бросят в черную и холодную воду.

При этом он как-то уж очень подробно видел приход милиции. Молоденький мильтон говорит: «А мы за вами, Анна Владимировна», мама затравленно смотрит по сторонам, вдруг она срывается с места, чтоб убежать, но молоденький мильтон этого только и ждет, и он ловко прихватывает руку мамы и заводит заученным движением за спину. «Попалась, птичка», — довольно говорит он.

И вот когда Леша видел эту сценку, все переворачивалось у него в груди, и накатывала такая тоска, что он готов был завыть.

А вот дядю Юру Леша как-то не очень жалел. Он был сейчас как бы посторонним человеком, и если Леша представлял его себе, то без подробностей. Вроде того, что лежит человек в больнице и лежит, и его не ножом ударили, а так, к примеру, он слегка загрипповал.

Правда, за себя Леша боялся, вот это точно. Во-первых, все будут знать, что его мать посадили в тюрьму. И все станут говорить, что у Ляпы отец был пьяницей, а мать уголовница. Да, этот страх — страх позора — был очень сильным.

А во-вторых, Леша видел, как его отправляют в детский дом. И вот он сидит в какой-то холодной и темной комнате (причем видел эту комнату во всех подробностях — и какая там мебель и какие плакаты на стенах), и он каждый вечер плачет, и зовет маму, и просит, чтоб она поскорее вышла из тюрьмы и забрала его.

Он так и не смог привыкнуть к порядкам детского дома, и парни запихали его в ящик и выбросили в окно, и Леша ощущал, как он летит в ящике, и как ему не хватает воздуха, и как каждый миг он ожидает шмяканья ящика о землю. Да, за себя боялся, но все же страх за маму был сильнее.

Когда картинка, как приходит мильтон и крутит маме руки, примелькалась, он увидел другую картинку.

Мама уже в тюрьме, и Леша ходит под окном в надежде хоть мельком увидеть маму, он даже уж как-то догадывается, где мамино окно, он все ходит и ходит и машет рукой. При этом точно знает, что мама его видит, даже и окликает его, но он-то не видит и не слышит ее.

Так прошло три дня. На четвертый день, когда он делал уроки, ему неожиданно пришло в голову простое соображение — надо ведь что-то делать. Какое он тупое бревно, маму скоро заберут в тюрьму, а он сидит сложа руки. Он, видишь, уроки делает, он боится бабан схлопотать. Да, тупое бревно.

Но только что он может сделать? А ничего. Чтоб успокоиться, Леша взял лист бумаги и начал рисовать. И он нарисовал ящик, а в нем человека, который скорчился от ожидания шмяканья ящика о землю. На другом листе он нарисовал дом с зарешеченными окнами, а напротив него еще дом. И вот из верхних этажей этих домов два человека тянутся друг к другу, но их рукам не соединиться, потому что мешают решетки.

Он отбросил карандаш; вскочил и заметался по комнате — да, надо что-то делать. Но что от него зависит? В том-то и дело, что ни-че-го. Но нетерпение было такое, что Леша и секунду не мог посидеть за столом. Присядет и вскочит, и прыгает по комнате, что блоха. Или же мечется, как зверь в клетке. Или же как заключенный в камере-одиночке перед судом.

Остаться в своей комнате он не мог, потому что непременно следовало как-то проявить себя, и, схватив куртку, он выскочил из комнаты.

— Куда? — крикнула из кухни мама.

— К Славе, — ответил он. — Алгебра не получается. Да, он вдруг решил сгонять к Славе. Зачем и почему — непонятно. Надо было как-то себя проявить, с кем-нибудь словом перекинуться, и Леша не мог ничего придумать, как вот сбегать к Славе.

Но в лифте он малость очнулся — а чего это он прет к Славе. Да еще вечером. И днем-то не ходит, а тут девять часов. Если бы хоть повод какой был — ну, алгебра не получается, но повода-то не было. Мать Славы посмотрит удивленно — чего этот клоп приперся на ночь глядя. Леша считал, что мать Славы очень и очень не поощряет дружбу сына с Лешей. А не пара. И чего только от этих голодранцев не наберешься.

Но уговоры не помогали, и Леша все-таки пришел к Славе.

— Привет! — удивленно сказал Слава.

— Посидим? — предложил Леша.

— Проходи.

— Нет, во дворе.

Из ванной выглянула мать Славы — она была в цветном халатике и распаренная — видать, стирала белье.

Леша поздоровался с ней очень вежливо и так это несколько раз мелко-мелко поклонился — да, очень вежливый мальчик, умеет себя вести в хороших домах — не прет в квартиру в обуви и кланяется здороваясь.

Она вопросительно взглянула на сына — куда это он намылился так поздно.

— Кое-что придумал, — сказал Слава, постучав себя костяшками пальцев по лбу, одновременно прицокивая языком.

Они вышли во двор. Было тихо. Сели на скамейку перед девятиэтажным домом. Небо было плоским и черным. Звезды зыбились, чуть перемещались, оставляя на прежнем своем месте едва различимые закруты. Неживым светом пылала белая луна.

— А я вот что придумал, — сказал Слава. — Вот, смотри, американский лунный модуль. А я делаю так, — и Слава веточкой принялся что-то рисовать на земле.

Леша слушал вроде бы внимательно, только он ничего не понимал. А потому что думал — а правда, на фиг он пришел, у каждого ведь свои заботы. У Леши, к примеру, как бы это маму спасти от тюрьмы, у Славы — как бы это половчее высадиться на другой планете.

Слава увлеченно рассказывал о близкой высадке, а Леша неожиданно для себя вдруг бухнул:

— А мою маму скоро посадят.

Именно неожиданно для себя бухнул. Вроде бы собирался сохранить тайну. С другой же стороны, а зачем было приходить.

— А за что? — спросил Слава, дорисовывая свой модуль.

— Она своего друга ножом ударила.

И снова это он выпалил неожиданно для себя. Надо было что-нибудь покрасивее придумать. То же самое, но покрасивее.

— А за что она его?

— Не знаю. Поддатые были. Поссорились, она его и ткнула. А просто так, я думаю. Сейчас, конечно, жалеет.

Ну, вот тут-то никто за язык не тянул. Чего в подробности влезать? Ну, ударила, ну, случайно, или, может, оборонялась, мало ли что можно придумать. Нет, тянет его уточнять.

А Слава продолжал себе рисовать модуль, словно Леша ничего ему и не говорил.

Но вдруг отбросил веточку, стер рисунок и торопливо заговорил:

— Вот ты скажи, Леша, почему взрослые такие гады? Им же на нас наплевать. Отец вот только приехал, так она сразу запела, мол, я больше не могу, мы чужие и все такое. Будто бы он не делом занимался, а водку жрал. А также вроде бы у нее друг, они вместе работают, и он прямо замечательный человек. Отец сидит, и вид у него виноватый — ну, ему стыдно, что она при мне эту пластинку завела. Я тогда и говорю — очень жаль, мама, нам с папой будет очень не хватать тебя. Она в слезы — жестокий мальчик, я для тебя все, а ты! Пусть теперь повертится. И посмотрим, для кого она живет — для нас или для себя. Леша молчал. Он был просто ошарашен. Потому что уверен был: уж кто-кто, а Слава-то человек счастливый. Оно и понятно: отец — геолог, мать — врач. Он хотел как-то утешить Славу, но в голову ничего не приходило. А был туп. Вернее, умен, как электровеник. Да и что станешь говорить? Что все взрослые гады? Он очень жалел Славу.

Себя же он в этот момент не жалел вовсе. А что ему? Он ведь привык, что отец был вот таким-то замечательным человеком, а сестры — круглые отличницы и самого примерного поведения. Леша к этому привык и смирился с этим. Как и с тем, что никому он не нужен.

А Славе-то сейчас каково? Для него эти семейные выкручивания — впервые. Он-то еще к этому не привык. То есть Леша сейчас понимал: если бы он хоть чем-то мог помочь Славе — ничего бы не пожалел.

И еще Леша впервые в жизни почувствовал, что он хоть кому-то нужен. Вот хоть Славе, к примеру. И Леша не сомневался, что свою тайну Слава может доверить только ему. В этом он был даже уверен. Единственный друг, получается.

Он старался придумать, чем можно помочь Славе. И придумал: а он всегда будет верным другом. И они всегда будут вместе. Они даже без жен обойдутся. Потому что на фиг жены, если есть на свете такие верные друзья.

Более того, он знал, что когда совершит какое-то важное дело и все люди разом станут счастливыми, Слава будет очень гордиться своим другом.

Луна то светила ярко, то заходила за низко висевшие облака. Но вот вылетел на чистое небо краешек ее, тонкий серп, и, прорываясь сквозь облака, луна полетела вскачь, все быстрее и быстрее, и вот, полностью свободная от облаков, вспыхнув невозможным ярким накалом, она внезапно остановилась.

— А ты что собираешься делать? — спросил Слава.

— Не знаю.

— Ну, как это делается? Тюрьма там, суд?

— Не знаю. Вот боюсь — придут и заберут.

— Ну, там тоже ведь люди. Чего они будут ее забирать. Она же не шпионка и не собирается убегать.

— Не знаю.

— Так узнай!

— А где я узнаю?

— Пойдем к нам. Посоветуемся с отцом.

— Нет. Не могу.

— А чего?

— Не могу и все. Слава чуть подумал.

— У тебя есть знакомые в милиции?

— Знаю тетку из детской комнаты.

— Нормальная?

— Вроде бы. Не вопит. И ногами не топает.

— Ты сходи к ней. Узнай, что к чему. Как это делается, когда забирают, и все такое.

— Да! — сразу согласился Леша. — Нормальная тетка. Завтра и схожу.

Днем сгонял в милицию, узнал, когда работает капитан Соколова Н. А. Ага, прием сегодня вечерний.

Он не очень и понимал, что ему надо от инспектора. Но уговорил себя: с кем-нибудь ведь надо посоветоваться. И потом — он не состоит на учете и тетка не станет на него кричать.

Пришел к восьми часам. А у детской комнаты толпа. Леша забился в уголок и замолк на долгое время — а пока инспектор Нина Анатольевна не примет всех и не останется одна. Чтоб, значит, никто ее не дергал. Чтоб она целиком переключилась на Лешу.

Да, а толпа перед дверью состояла из парней четырнадцати-пятнадцати лет, попавшихся вчера на «Моменте», и их родителей. Что удивительно — Леша никого из парней не знал. Город вроде маленький, думал, знает всех, а вот на тебе. И сколько же их развелось, этих «Моментистов».

Сейчас они шумно валили друг на друга, выясняя, кто кого тащил в подвал, да кто покупал «Момент», да кто за кем был в очереди на мешочек.

Рядом с Лешей сидел мальчик лет девяти, совсем хилый, глиста глистой, и мать туркала его все время — не шмыгай носом, не болтай ногами — ты в милиции, а не дома. А пацан сидел затурканный, готовый в любой момент разреветься.

Леша почувствовал себя уверенно — всех сюда вызвали, а он пришел сам. Все ждут втыка от товарища Соколовой Н. А., он же может в любой момент принять независимый вид да и отвалить. Свободный человек. Сам пришел, сам и уйдет.

Понятно, уходить он не собирался. Более того, дал себе обещание дождаться конца приема. Нужно ведь что-то делать. Так что сидеть будет до упора.

Толпа помаленьку рассасывалась. Наконец остался только затурканный, шмыгающий носом парнишка со своей мамашей.

Когда вышел последний «моментист», вошли в кабинет они. Мамаша не до конца закрыла дверь, и Леша слышал, о чем говорят в кабинете.

Оказывается, этот пацан — клоп-клоп, а какой шустряк — постоянно убегает из дому. То он в электричке ночует, то милиция поймала его в депо. А вчера спал в электричке, которая была на ночном отстое.

— Ты почему убегаешь?

Молчание. Лишь легкое сопение.

— Тебе дома плохо?

— Хорошо.

— Так почему убегаешь?

Молчание.

— Плохо ему дома! — раздраженный голос матери. — Двухкомнатная квартира. Телевизор. Игрушки. Не в бараке живем. У него отдельная комната. Плохо ему дома!

Следовало понимать: не как мы в его возрасте. Хотя паренек, возможно, и придурок: есть у него отец-мать, а он убегает.

— Вы выпиваете? Сперва легкое замешательство от прямоты вопроса, потом возмущение:

— Какое там! Если праздники или день рождения. Или гости.

— Понятно. А муж?

— Какое там! Ну, бывает иногда. Но как все.

— Понятно. Это все надо прекратить. Иначе потеряете сына. Больше занимайтесь с ним — он плохо учится. И следите, чтоб вовремя приходил домой.

— Но у нас же работа.

— Конечно, конечно, работа. Но у вас и сын. Запомни, Сережа, еще раз убежишь, будем оформлять в интернат.

Это было рассчитано на испуг малолетнего бегуна — откуда у них места для этих малолетних лягушат-путешественников. Да если родители прав не лишены. Но товарищ Соколова Н. А. дело свое знает — надо ведь чем-то напугать пацана.

Когда они собрались выходить из комнаты, Леша изготовился. Он должен был взять инспектора на жалость и потому вовсе забился в угол, ну, сирота, для верности взъерошил волосы и поднял воротник куртки — ну, то есть совсем несчастный ребенок.

Юный беглец и его мамаша ушли, следом за ними вышла красивая инспектор в красивой же форме, она уже вставила в дверь ключ, но тут заметила забившегося в угол мальчика в старой школьной куртке и со всклокоченными волосами.

Легкое недоумение мелькнуло, кого вызывала, обслужила, а тут еще и маленький доброволец. Но досаду погасила — добренькая тетенька-милиционер.

— Ты ко мне, мальчик?

Леша кивнул:

— Тогда проходи.

Леша вошел в кабинет. Она чикнула свет.

— Ляпунов? Леша? — удивилась инспектор.

Чего ж не понять ее удивление — он на учете не состоит, чего ж добровольно приперся?

— Случилось что-нибудь?

Леша кивнул.

— Пришел узнать, устроилась Маша на работу или врет.

— Устроилась. Фасовщица. Молочный магазин. Завтра и выходит на работу. Есть справка. И в этот раз я Маше верю — выйдет.

Тут дверь кабинета распахнулась, и заглянула взмыленная запыхавшаяся женщина.

— Ой, Нина Анатольевна, хорошо, что застала вас, — чуть подсюсюкивая, затараторила она.

Нина Анатольевна показала на Лешу — мол, у меня посетитель.

Но женщина не стала чикаться с такой малой букашкой, как, например, посетитель Леша.

— Я только на минутку. Только на минутку. Я от родительского комитета. Третий класс, пятая школа, — а сама уже вплыла в кабинет и, упершись кулаками в стол, нависла над Ниной Анатольевной.

— Хорошо, я слушаю, — покорно согласилась красивая инспектор.

— У нас в классе есть девочка, она всех лупит. Даже мальчиков. И очень зло лупит. И старается ударить побольнее. И руками и ногами. Да все норовит под дых, и по почкам, и в пах. Поговорите с ней. Это просьба родительского комитета. Только обязательно в форме.

— Хорошо. Я завтра буду в вашей школе. Фамилия девочки.

Женщина назвала.

— И обязательно в форме.

— Хорошо, — грустно усмехнулась Нина Анатольевна. — В форме.

Женщина ушла.

Нина Анатольевна села на стул и молча устало смотрела на Лешу. Нет, не торопила, мол, вываливай, что еще у тебя там случилось. А сидела и смотрела. Вот именно — усталая и грустная; Леша подумал, что у нее, пожалуй, дети есть и они ждут ее, она же разбирается с «моментистами» и терпеливо ждет, чего ж это хорошенького скажет ей Леша.

И тогда он решил не задерживать женщину, не пудрить ей мозги чепухой, а сразу все и рассказать. И рассказал. Ну, как мама ударила дядю Юру и как Леша боится, что ее заберут, а его отправят в детский дом, и вот что-то нужно делать. Только он не знает, что именно. Вот и пришел посоветоваться. Потому что больше не с кем.

— Для начала ты успокойся, Леша. До суда ее забирать не будут. У нее же дети.

Это уже была радость, и Леша облегченно перевел дыхание.

— Я не слышала, чтобы был сигнал, что Анна Владимировна ударила человека. Мне бы сказали. Но ты посиди, я схожу к дежурному.

Она вышла и через несколько минут возвратилась.

— Нет, такого сигнала не поступало. Понимаешь, есть положение: если рана тяжелая, то дело возбуждается в любом случае, а если легкая, то по заявлению пострадавшего. То есть как раз дяди Юры.

И Леше сразу стало ясно, что нужно делать — уговаривать дядю Юру не подавать заявление. Если, понятно, рана легкая.

— А как мне его найти?

— Ты мыслишь правильно. Ты знаешь, когда Анна Владимировна его ударила?

— Знаю.

— А вот куда увезли, не знаешь.

— Не знаю.

— Это нам как раз сейчас скажут. — Нина Анатольевна потянулась к телефону, но сразу отвела руку. — Да, но ведь ты не знаешь его фамилию и адрес.

— Почему не знаю? Знаю. Мама оставила мне и фамилию дяди Юры и его адрес. Ну, на всякий случай. Если у нас что случится. Вот! — и он протянул Нине Анатольевне смятую бумажку.

Нина Анатольевна нашла в листке под тяжелым стеклом нужный телефон, набрала номер и спросила, где сейчас такой-то, его увезли по скорой тогда-то, с такого-то адреса. И для верности, чтоб те не вздумали возникать, Нина Анатольевна скромно назвалась — капитан милиции Соколова.

Те ответили.

— Где это? — спросила Нина Анатольевна и записала на бумажке адрес больницы. Протянула бумажку Леше.

— Езжай завтра туда. Дядя Юра в удовлетворительном состоянии, — и она рассказала, как добраться до больницы.

Попросил маму разбудить его на полчаса раньше — завтра политинформация.

Утром поднялся сразу, без повторных напоминаний, резво сделал зарядку, резво же позавтракал и выскочил из дому.

Никому не сказал, куда едет. Ни маме, ни сестрам. Маша впервые сегодня встала с ним вместе — первый трудовой день в магазине — все понятно. Как говорится, долгая и честная трудовая жизнь впереди — это тоже понятно. На свете нет прекрасней красоты, чем красота кипящего металла, как раз пели по радио. Это, значит, про нашу Машу.

Ничего не сказал и маме — а чтоб она зря не дергалась. А то захочет сама ехать и уговаривать потерпевшего. А ведь вовсе неизвестно, как пострадавший ко всему этому отнесется. Может, он при виде мамы рассвирепеет. Может, он и не думает подавать заявление, а увидит виновницу его беды — и как раз заявление накатает. Так может быть? А почему нет? А вот Леша как раз все и уладит. В этом Леша не сомневался.

Да, выходя из дому, он отчего-то был уверен в успехе. Даже взведен был этой уверенностью. Уж как ему удастся уговорить дядю Юру — вопрос другой. Тут все средства хороши. На жалость будет брать — ну, не хочет гудеть в детский дом, ныть будет, хныкать, надо — так в ногах валяться, а только непременно уговорит. Потому что расчет здесь простой: лучше сейчас полчаса поныть и поваляться в ногах, чем потом годами ожидать, что мама заберет его из детского дома.

Да, расчет был простой, и Леша не сомневался, что выиграет. Такой сейчас в нем был напор. Прямо тебе таран, прямо тебе танк, который прет на деревянные сараи и заборчики.

Вообще-то Леша не мог бы внятно объяснить, как он относится к дяде Юре. Нет, мужик он неплохой, моряк и все такое, научил Лешу делать физзарядку, деньги как-то привозил, когда мама заболела, — нет, мужик вроде бы неплохой. Но только не мог он нравиться Леше, не мог — и все тут. Потому что не к кому-то, а именно к нему мама уезжает и подолгу не возвращается домой. Будь дядя Юра хоть самый раззолотой, он все равно бы не нравился Леше.

Он вышел во двор. На небе висела пустая оболочка луны. Да, утренние заморозки, и земля как бы звенела от упругости. Блестел каждый обмытый хрусткий лист. Трава во дворе была колкая и неподатливая. Всюду — на травах, на деревьях — блестел нежнейший иней. За деревьями виднелась малиновая полоса восхода, и небо над этой полосой ярко зеленело, над головой же оно было бледно-голубым и как бы замерзшим. Плыло легкое облачко, и тот край его, что ближе к солнцу, был нежно-розовым, дальний же — белесовато-серым.

И эти заморозки, и это раннее утро добавили Леше уверенности, что он победит. Он даже фигу показал неизвестно кому: а вот фигу вам он позволит, чтоб от него отняли маму, и фигу вам он расстанется с единственным другом, и фигу вам он пойдет в детский дом. Да, танк и нечто иное — этот Леша Ляпунов.

В электричке его ждало первое испытание. Вот пробиваемый он или нет — такое испытание. А контроль. Тут так: если человек ни разу в жизни не брал билет, то почему ни с того ни с сего он должен изменять своим привычкам. Тем более что за билет принято платить деньги. Туда и обратно — почти рубль. А у Леши, и это уже известно, нет станка для печатанья дензнаков.

Леша сидел в центре вагона, и к нему разом приближались два контролера — молодой мужик и пожилая тетка. Тут и раздумывать было нечего — всегда лучше иметь дело с пожилыми тетками — их легче брать на жалость. И он пересел так, чтоб наткнуться именно на тетку. И он суматошно стал искать билет в карманах, он даже и в сумку залез — ну нет нигде билета. А тетка терпеливо ждала.

— Спешил?

— Да, тетя.

— И забыл проездной?

— Да, тетя. И совсем опаздываю. Я в Рубине учусь. В английской школе.

Достал? А как же. Скромно одетый парнишка из, конечно же, простой семьи ездит в английскую школу из Фонарева в Губино. И это же видно, что он не сын начальников. Значит, толковый парнишка. И переживает, что опаздывает в школу. Нет, такому пареньку нельзя мешать, ведь это наша надежда, если так-то разобраться.

— Ладно, сиди.

— А мне на следующей выходить.

— Учись.

Он и в метро проник без денежки. А приткнулся к мужику и прошел с ним вместе.

Он нашел больницу — красивое старинное здание с белыми колоннами. Долго искал вход. Почему-то уверен был, что вход там, где колонны.

Но нет, входить надо было со двора, через узкую обшарпанную дверь.

Тетка у входа, худая и невыспавшаяся, даже и не глянула на него.

— Тетенька, как мне пройти в хирургию? — спросил Леша.

Нет, он не ныл и не шмыгал носом. Как-то уж догадался, что все как раз ноют и шмыгают носом и этим тетку сердят.

— Никак, — ответила женщина. — Сейчас невпускной день и невпускное время. Сейчас врачебный обход.

Леша уверен был, что все равно пройдет в больницу, но для верности чуть слез подпустил, причем не на глаза, а в голос.

— Папа здесь на хирургии. А я из другого города, — сказал он тихо.

Это, понятно, заинтересовать тетку не могло.

— Папу ударили ножом. Он исполнял свой долг. И тяжело ранен.

— Милиционер, что ли? — это было уже ничего, и тетка заинтересовалась.

Но Леша не знал, у милиционеров своя больница или они лечатся, где и все.

— Нет, он просто смелый. Он шел с работы, а хулиганы напали на женщину. И он ее защитил. А теперь ранен.

— Пропуск есть?

— Он у мамы. Я учусь во второй смене. А папа просил зайти.

То есть получалось ничего: отец герой, хочет видеть сына, но не может этого сделать, так как сын учится во второй смене.

— Только быстро, — сказала женщина. — Как пройти, знаешь?

— Нет.

— Прямо по коридору. Потом налево. Упрешься в тупичок. Будет лестница. По ней вниз. Там хирургия.

Он шел длинным коридором с низкими потолками. Такие коридоры он видел в кино, когда показывают бомбоубежища. Он прошел, как велела тетка, — налево, тупичок, вниз, дверь с надписью «Хирургическое отделение».

Тихо вошел. Снова длинный коридор, но он был залит лампами дневного света. И заставлен койками. Леша подошел к медсестре.

— Ты чего шляешься? Сейчас обход.

Леша сказал, кого ему надо.

— Только на минутку, — ныл он. — Я ведь издалека. Надо, чтоб он на доверенности расписался. Деньги за него получить. Семья-то большая, и надо что-то кушать.

— Подожди за дверью, — сказала медсестра. — Он в палате.

Леша отошел к двери и там сиротски переминался.

Тут и появился дядя Юра, сухой и жилистый, с курчавыми рыжими волосами и белым, не поддающимся загару лицом. Он был в полосатой почти новой и почти шелковой пижаме. И он обрадовался Леше, он обнял и прижал его к себе. Потом протянул узкую, сухую и сильную руку и они дважды тряхнули сцепленными ладонями — так они всегда здороваются.

— Как дела, дружище? Как школа? Зарядку делаешь? — Ну, это он спрашивал, как все взрослые, когда нечего спросить.

Правда, вид у дяди Юры был виноватый. Он у него и всегда виноватый, когда дядя Юра разговаривает с Лешей. Оно и понятно: приходит, к примеру, из плаванья, приезжает к Леше, но ведь это же чтоб забрать с собой его мать. Может человек в этом случае чувствовать вину? Да, может, если он не вполне стервозный.

— Да, ты чего приехал? — спохватился дядя Юра. — Как ты меня нашел? Что-нибудь случилось? Аня заболела?

— Нет, мама здорова. Но она все время боится за ваше здоровье.

Это он все хотел спросить про рану, но не осмеливался, и дядя Юра его понял.

— Все нормально, дружище, — он расстегнул пижаму и показал на марлю, приклеенную к груди. — Заслуженный партизан, верно?

— А мама боится, — тихо сказал Леша. — И совсем не спит.

Это обрадовало дядю Юру, и он потрепал Лешу по загривку.

— Скажи: пусть спит спокойно. Скоро выпишусь, тогда, скажи, и разберемся.

— А еще она боится, что ее в тюрьму посадят. Ну, если вы напишете заявление, — это Леша говорил, глядя на серые немытые плиты пола.

Дядя Юра долго молчал.

— Ты меня считаешь таким гадом? — как-то хрипло спросил он. — И Аня тоже? Так вот передай ей, что моряки друзей не предают. Так и передай.

Он очень разволновался, дядя Юра, на его белом лице даже красные пятна выступили.

— Обидно, — сказал он. — Особенно когда ты к человеку всей душой. А он? Ну, ладно. Особенно обидно, что она боится — накапаю.

И он нервно ходил по площадке перед дверью. Но потом, видать, сообразил, что Леша не товарищ по плаванью, а маленький мальчик.

— Все будет нормально, дружище. Только ты вот передай: дядя Юра никого и никогда не закладывал. Так я и милиционеру сказал. Он приходил сюда. Я, значит, ножом подравнивал ножку стула, рука сорвалась, и я сам себя ткнул, — и дядя Юра ловко показал, как он подравнивал ножку стула, и как ударил себя — он даже глаза закатил, когда нож вонзился в грудь.

— И он поверил? — спросил Леша.

— А им какая разница? Кому охота лишнее дело на себя вешать. Я так тебе скажу, дружище, все в жизни бывает. Даже и надоесть люди могут друг другу. Могут даже и дел наделать в это время. Все бывает. Как говорится, милые ссорятся — только тешатся. Но надо же человеком быть. Как же можно думать, что вот я накапаю? Не понимаю.

Как ни относился прежде Леша к дяде Юре, как ни сердился, что вот мама уезжает к нему, оставляя детей одних, сейчас он разом все простил дяде Юре. А потому что — хороший он мужик. Хороший, да и все тут.

Тут выглянула медсестра и велела дяде Юре идти на обход.

— Ты подождешь меня, дружище?

— Нет, мне надо ехать.

— Ладно, двигай. А я сейчас потребую, чтоб меня выписали. И сразу к вам. Дома и разберемся. И скажи маме, чтоб пирог испекла. Ну скажи, устроим праздник. Так и скажи.

Когда ехал в электричке, очень неплохо чувствовал себя. А спасителем семьи. Сейчас приедет домой, обрадует маму, и все будет нормально, как и прежде.

Он приклеился лбом к прогретому солнцем стеклу. Мелькали дачные домики, шлагбаумы переездов, горящие красным и желтым леса, и над всей землей стоял теплый ослепительный сентябрь.

Ольга Васильевна жила хорошо: ела сытно, спала до полной услады, денежки у нее водились.

Да и как денежкам не водиться, если работала Ольга Васильевна в столовой туберкулезного санатория. И пенсия идет, это само собой.

Для своих шестидесяти одного года выглядела она очень даже неплохо — покуда была женщиной в теле, не забывала про косметику, и потому лицо было сравнительно гладким, носила глухие платья, мол, женщина она строгая, на голове всегда аккуратно покоилась блестевшая лаком башенка, словом, ей и шестидесяти никто не давал.

А почему так? А потому что человек живет один раз, и следует жить сытно и гладко, заботясь более о себе, чем о людях посторонних: они, посторонние люди, и не вспомнят о тебе, когда улетишь ты подальше от этой земли.

Детей у Ольги Васильевны не было. Соседям и знакомым она, разумеется, жаловалась, мол, не дает Господь детишек малых, а Он и правда не давал, однако Ольга Васильевна не особенно и огорчалась — оно ведь и для себя пожить следует нехудо. Конечно, мужа своего Петра Павловича — его все звали Петропалычем — она шпыняла, дескать, не выполняет он свои мужской и человеческий долг на нужном уровне, но это скорее для виду, чтоб Петропалыч знал свою вину и свое место.

А Петропалыч оправдывался, дескать, у него есть дочь от первой жены, но ему резонно указывалось, что нужно доказывать и доказывать, чья это дочь, потому что Анька (подруга Ольги Васильевны и первая жена Петропалыча, соответственно) не такая уж была недотрога.

Знаю, потому к тебе и ушел. Но я-то — другое дело. Да, ты-то — другое дело. Тут они были едины: она другое дело, глупостями помимо мужа заниматься не станет.

Да, прожили они с Петропалычем чуть не четверть века, прожили более или менее сносно. Ну, Петропалыч был портным в военном ателье, если и закладывал, то исключительно с халтур, зарплату донося до супруги целехонькой.

Понятно, заначивал: то в щель дивана красненькую засунет, то в беломорину, но тут Ольга Васильевна была прямо-таки ищейкой.

Ну вот. Удобный, значит, был муж Петропалыч, зарплату приносил, еду варганил себе сам — оно и понятно, раз Ольга Васильевна ест из казенного котла — ну, и мужчина в доме, это и для здоровья, и для жизни полезно — все в квартире переделает, и не нужно нанимать постороннего человека на предмет ремонта. И конечно, супруг законный — укор безмужним женщинам.

Но семь лет назад Петропалыч помер — старше был на шесть лет, да женщины, говорят, и живут подольше, — а только Петропалыч выпил, его привели домой, бросили на диван, Ольга Васильевна пришла с работы — спит человек. Да так во сне и отлетел.

А тут Тонька Ярцева — сорок лет в одной квартире маются — слух пустила, что Ольга Васильевна отравила супруга с целью овладеть его тайной сберкнижкой. И чтоб пресечь такие слухи, Ольга Васильевна настояла: а вы его вскройте. Ну и доказали, что помер Петропалыч исключительно законной смертью — большой инфаркт случился у человека во сне. Разом отлетел.

Сберкнижка тайная нашлась, но на ней слезки одни — только на памятник и хватило. Но уж памятник — это да! — из лучших. Там и рисунок выбит — молодая вдова плачет, а слезы так и капают, ну безутешная же.

Это чтоб Тонька Ярцева утерлась — у нее там неподалеку дочь лежит, так крест обычный и фотография на жестянке.

А на Пасху ли, на Троицу Ольга Васильевна всегда наденет платок черный с кружавчиками да на могилку Петропалыча сходит, цветов принесет, и не самодельных, но исключительно живых. Потому что память об ушедших — это дело святое.

А потом вдруг — вот и здрасьте — Ольга Васильевна как бы по новой замуж вышла. Без регистрации, конечно, а все одно почти муж. Правда, приходящий. Коля Никифоров такой. Он на пятнадцать лет моложе.

А вышло дело так. Ольга Васильевна наняла Колю наколоть дров — она хоть и в двухэтажном каменном доме живет, но отопление-то печное. Наколол Коля дров, сложил их, все чин-чинарем. А Коля грязненький, иссохший, выпивку ждет. Он когда-то хорошим слесарем был, а потом начал потихоньку сходить с круга, да и вовсе сошел — пробивался случайными халтурами — дрова колол, бутылки сдавал, прочее. Ну, чтобы выпить да заклевать, дело такое. Жена, понятно, развелась с ним, выписывать не стала — некуда выписывать. Да Коля и ночевал где придется — дом там, где выпивка.

Ну, исполнил Коля дело, расплатилась она с ним, как договаривались, а сверх договоренного Ольга Васильевна бутылочку выставила. Ну и еду какая была — нормальная еда.

И вот ей понравилось, как Коля Никифоров с бутылочкой управляется — не суетится, не глотает жидкость судорожно, еду руками не хватает, нет, все степенно.

Воспитанный человек — когда-то слесарем был на авторемонтном заводе.

И вот что характерно: Коля прямо на глазах меняться начал, жизнь его с каждой принятой рюмкой текла как бы в обратном направлении: вот уж пропала зачуханность, вот распрямился человек, вот и нотки требовательные появляться начали. А когда бутылочку прикончил, то и вовсе почувствовал себя полноправным хозяином. Ну поджарь, хозяюшка, еще мяса да сходи еще за бутылочкой — и слегка по столу постукивает.

Ну прямо на глазах человек из ханыги превратился в начальника.

И вот это Ольге Васильевне как раз понравилось — Петропалыч всегда лебезил перед ней, заискивал, а этот тебе налился и требует, отдай и не греши. Ну хозяин полноправный.

А после второй бутылочки лег Коля на диванчик Петропалыча и всхрапнул. Ночью же, очнувшись, не очень-то, видать, соображая, где находится, увидел утопающую в перине женщину, ну и присоединился к ней.

И что характерно, Коля так ловко присоединился, что Ольга Васильевна даже изумилась.

А Коля, слова не сказав, лег на диванчик и сразу заснул.

И утром, перед тем как отправить Колю, Ольга Васильевна так это заметила, что если он захочет снова прийти в гости, то будет его ждать бутылочка и сытная еда.

И стал Коля разок-другой в неделю заходить к Ольге Васильевне. А чего не зайти, если твердо знаешь, что будет питье, еда и чистая постель. От него же требуется малость — внимание небольшое к одинокой женщине. Это же вроде два раза в неделю у него праздник — не надо заботиться о корме и питье.

Ну вот. Он приходит и дает два коротких звонка.

Однако Ольга Васильевна к двери не идет, ждет, пока откроет Тонька Ярцева — пусть удавится от зависти, на нее-то никто не польстится, а Ольга Васильевна еще, выходит, хоть куда, если у нее постоянный друг, который на пятнадцать лет моложе.

И слышит она, как Коля робко спрашивает:

— А Оля дома?

А Тонька идет по коридору, зло повторяя «Оля! Оля!», ну вроде всякую пенсионерку зовут как пионерку.

А Ольга Васильевна выпархивает в коридор:

— Входи, Коленька, — со щебетом.

А он и рад — ведь никому на свете не был нужен — грязное пятно на бальном платье жизни, а тут хлопочут перед ним, угодить стараются.

И Ольга Васильевна со щебетом усаживает его, мол, отдохни малость, мясо сейчас дойдет, уж и не знаю, как вышло, — да вышло, конечно, никто лучше тебя не стряпает.

А на столе парадная скатерть, да салфеточки Ольга Васильевна положит, и рюмку ему хрустальную синюю, и, лишь когда оборудует стол целиком, достанет из морозилки бутылочку — ну видать, что он же не ради бутылочки пришел, но ради хозяйки, а еда и питье — чтоб принять гостя дорогого.

А Коля хоть всегда строг с хозяйкой, однако, размякнув после еды, непременно скажет:

— Хорошо у тебя. Останусь сегодня, а?

— Конечно. Куда же ты пойдешь в такую темень.

И постепенно Коля привык к Ольге Васильевне.

Года два так это и продолжалось. Коля даже и на работу пристроился — грузчиком в гастроном — и полгода там продержался. Ольга Васильевна не только его подкармливала, но и приодела малость — ботиночки, пальто, костюмчик — оно приятнее, когда человек одет чисто.

Ну вот так и длились бы эти встречи, но ведь ничто на белом свете не длится долго, так ведь, а? Ну.

Однажды Коля, уже выпив и закусив, сидел на диванчике, потянулся он малость, зевнул, хотел уж было сказать привычное, пора, Оля, и баиньки. Потянуться-то он потянулся, но лицо его вдруг искривилось, Коля замычал да и сполз на пол. Лежит на полу и мычит. Ольга Васильевна бросилась к нему, да Коля же, Коля, а он только мычит и не может двинуть правой рукой и ногой.

Словом, парализовало человека. Вызвала она скорую помощь, и Колю увезли. А Ольга Васильевна села у окна и весь вечер проревела. И уговаривала себя, чужой же он ей человек, Коля этот, и мало ли кто на свете болеет, однако ничего с собой поделать не могла — так и ревет, так и ревет. Да.

Утром пошла Ольга Васильевна в больницу, а Коля, бедолажка, лежит, шевельнуться не может и мычит.

И было понятно, что если Ольга Васильевна не выходит Колю, то никто его выхаживать не будет — это точно. И Коля отлетит — другого пути для него нет.

Она взяла отпуск и три недели просидела у Коли — кормила с ложечки да перестилала. А какую еду приносила, да ведь всё за свои любезные. Что-то в ней переворохнулось, и ей почти не было жалко своих сбережений. И уговаривала себя: ну вот зачем ей большие сбережения в дальнейшем, если жить осталось не так уж и много.

В больнице к ней относились как к матери Коли, а кто знал, что Ольга Васильевна вовсе не мать, тоже не бросал в нее камень.

Ольга Васильевна и сама себе удивлялась: никогда прежде ни за кем не ухаживала, а сейчас получалось, что это даже и приятно — покормить неподвижного человека. Конечно, будь возле Коли хоть кто-нибудь, говорила себе, она охотно бы отскочила в сторону. А так — ну не пропадать же человеку. Без нее Коле не выкрутиться. А она потом всю жизнь будет виноватой?

Хотя нет, не в будущей вине дело — мало ли кто отлетает без ухода и помощи, и ничего, смиряется с этим Ольга Васильевна.

Нет, дело не в боязни будущей вины, а в том, что Ольге Васильевне нравилось выхаживать Колю. В этом дело, и оставьте, прошу, глупости вроде в беде бросать нельзя, не по-людски это, прочее. Заболей она, кто-нибудь выхаживал бы ее?

Но и радость какая была, когда понятно стало, что труды не пропали даром. Вот Коля, спотыкаясь на каждом слове, начал говорить, вот движения появились в руке-ноге, а когда его поставили на ноги и он сделал несколько шагов, Ольга Васильевна вовсе зашлась от гордости — это же все ее труды.

Коля был своей болезнью не только что ошарашен, но раздавлен, и Ольга Васильевна утешала его как могла, да ничего, Коля, видишь, как быстро выздоровление пошло — через пару месяцев, глянь, и бегать начнешь, а ты еще и по-другому посмотри, оно ведь в болезни и польза есть, теперь ты пить бросишь. Да уж какое тут питье, горько соглашался Коля.

Однажды вывела она его в коридор. Коля пошкандыбал в темный закуток и там пробормотал, мол, спасла ты меня, Оля, и вдруг, как малый ребенок, бессильно заплакал, и от этого плача сердце Ольги Васильевны поплыло, словно облитое горячим маслом.

И тогда ей понятно стало, что не сумеет бросить Колю и в дальнейшем. Куда ты его бросишь? Жилья-то у него нет никакого. Выходит, в дом инвалидов? Но жалко. Вот ведь как жалко. Хоть и чужой почти человек. Но жалко, мать честная.

И когда Колю выписали, Ольга Васильевна взяла его к себе.

Хоть он и ходил, но уж очень ногу тянул, хоть говорил, но понять было трудно, и отскочить от забот Ольги Васильевны Коля никак не мог — еду ему сготовь, да покорми, да помой, да выведи погулять. Конечно, дали ему кое-какую пенсийку, но малую — оно и понятно — тунеядствовал же человек. Жили главным образом на пенсию и зарплату Ольги Васильевны, а также на ее сбережения.

Свободного времени у нее теперь не было вовсе, она все время крутилась: утром покорми Колю да беги на работу, а в обед прибеги домой да снова его покорми, а вечером выведи гулять, да обед на завтра сготовь, да постирай.

Но ведь и радости какие были. А! Вот Коля самостоятельно зажег газ, вот сказал несколько новых слов. А сегодня, мать честная, дошел не до Парковой, а до Пионерской. А это на пятьдесят шагов больше.

Ровно в семнадцать тридцать по звонку высыпали во двор. По двору идут еще с достоинством, потому что здесь работают гражданские и военные, военные же здесь при больших звездах и им переходить на бег никак нельзя, потому всем прочим приходится перед ними достоинство держать.

Но как только пройдут в калитку и поклонятся замершей на часах бабе в тулупе, словно бы кто народишко изо всех сил в спину толканет — шаг прибавили, еще нажми, инженеры и техники помоложе побежали вприпрыжку да и прочие поднажали, тут и оправдание есть — горка сама вниз скатывает, так что никак не остановиться, да молодежь еще и пригикивает, люди же постарше дышат тяжело, с трудом справляясь с набранной скоростью, — да всё молча, так что в темноте лишь сопенье слышно, да дыхание тяжелое, да скрип снега.

Да что так спешишь с работы, дружище, ведь как ни есть, а кормит как ни есть, а одевает, днем вот выпал снег и вон как тяжело провисли провода, и слева внизу за решеткой виден парк, а там, в дали уж неоглядной, огни крепости мерцают, так постой же малость у решетки парка, сбей спешку дня, дыхание переведи. Ну, когда на работу спешишь, оно понятно — премии могут лишить, ну, побежишь, забыв о неюном возрасте и не вполне легком весе. Так что же тебя гонит, дружище? А то и гонит, что через семь минут электричка, то и гонит, что и всех других людей в Фонареве выпустят с работы в полшестого, так что обязательно нужно поспеть в магазин раньше конкурирующих организаций.

А вот и центральная улица, где находятся магазины. Она, как всегда, освещена тускло.

И тут часть наиболее резвая врывается в угловой магазин, а он, как назло, винный. То и заскакивал сюда человек, чтоб папирос купить себе — к чаю домашнему, к телевизору вечернему.

Прежде в магазине было несколько отделов, но потом решили, что пьющий человек — он ведь все равно не закусывает, а если захочется ему себя или друзей побаловать плавленым сырком, так он и через дорогу перебежит, в «Двойку», там штучно товар без очереди дают. Да и не велика фифа, так-то если разобраться, этот пьющий народишко, ведь перебьется. Так что продукты унесли — благо уносить пришлось только сырки, масло и маргарин, хотя нет, память теряется, с кондитерским отделом вышло сложнее, ну, сложно, нет ли, а за день во всю ширь прилавков развернули винный отдел.

И вот теперь человечишко, врывающийся в магазин, видит перед прилавками большие пространства, и пространства эти кишат людишками, и среди них много знакомых и даже друзей, и вот теперь радостные начнутся встречи: сколько времени не виделась, что-то густо нас сегодня, ребятушки, и чем же нас сегодня они побалуют; а то и густо, что балуют они нас сегодня вермутом один-тридцать две и «Южным» один-пятьдесят шесть, так а что это за цена такая бешеная, боже мой, так ведь ноль-восемь, а ноль-восемь — тогда ша, тогда умолкаю, об что возможны разговоры, да, но глаз видит «Стервецкую» два-шестьдесят две, и беляночку-бабушку, и беляночку-внучку, да, но какие силушки нужны, чтоб справиться с беляночкой с помощью одной конфетки, это лишь для тузов, либо молокососов, либо после халтуры, а сегодня день как день, обычнотрудовой, так и нечего колебаться, с вермутом розовым мы, пожалуй, где-либо справимся, тем более что он доходчивый и не требует спецсопровождения.

Так за дело — и пора обжить отпущенные нам пространства, и вот он между магазином и аптекой: здесь два подъезда и широкие подоконники, нет, правда, света, но ведь влагу мимо рта не пронесешь и при свете уличного фонаря.

А если подъезды заняты более шустрыми, так кто ж может помешать и спуститься возле аптеки к речке, и там у киосков, лавок и магазинчиков много пустых ящиков и из них нетрудно, ребятушки, соорудить себе и стол и лежак. Если же не очень люто морозит, есть отличный даже навес над черным ходом хозяйственного магазина, там сено набросано, так и что есть лучше, как прилечь на это сено да под речи друга так это расслабиться после трудового дня и как бы посторонним оком наблюдать, как твое тело медленно обволакивается теплом и что-то такое легкой дремотой, и это же пребольшое наслаждение получается.

Ну а самые закаленные спешат к парку, чтоб занять скамейки возле памятника, туда не проникает свет и при необходимости можно даже и вздремнуть, вытянувшись на скамейке. И никто тебе не помешает при этом, дружище, люди, к делу не причастные, пугливо обтекают это место, машинам же охранным въезд воспрещен — памятник, как было замечено, место заповедное то есть.

Люди же кремневые, которые не знают простуд и доживут до ста лет, если их не остановят, пробираются вверх по речке, обживают место под мостом, там тоже уютно — не падают на голову осадки, если же найти камешек поудобнее, так и вовсе сносно выходит — сухо и ветра нет, ну, ловкачи, всё-то ищут возможностей для счастья почти полного.

Впрочем, есть еще скамейки на берегу пруда, но туда ходят люди уже вальяжные, то есть нетрудовые, кому для глаза простор нужен, а для языка речи пространные, душа человека обыкновенного нетерпелива и, разумеется, не стянет выносить десяти минут оттяжки услады.

Владимира Ивановича Раздаева не было с теми, кто спешит за зельем веселящим, не было его и с теми, кто торопится добыть продукты на вечер. Нет, что высокомерничать, в свое время и он пивал, и даже отлично пивал и все заповедные места знает, да и продукты нужны ему были, потому что несколько лет у него сговор с Верой Васильевной, женой единственной — идешь с работы, загляни в магазин, что есть, то и бери.

Не спешил, словом говоря, Владимир Иванович только потому, что спешить не мог, — мешала собственная поясница. Прихватила три дня назад а садиться на больничный никак нельзя, потому что много неотложной работы и при ней Владимир Иванович человек почти незаменимый.

О своей работе распространяться ему не советовали, однако намекнуть, что он мастер высокого класса по настройке радиоаппаратуры, Владимир Иванович иной раз мог — и умолкал — ша, точка, молчание, скромность — залог успеха.

Ну, работа, конечно, работой, но как только опытный в своих болях Владимир Иванович вспоминал, как рано утром надо добывать номерок к врачу, добудешь ли, неизвестно, а не добудешь, так прогул выйдет, и премия тю-тю, ну до тю-тю далеко, с ним считаются, а вот объясняйся и все такое, да полдня жди, пока тебя уколят и прогреют, так это же еще хуже заболеешь, и Владимир Иванович решил справиться своими силами.

Он шел, вскинув голову и неестественно выпрямив спину, чуть подавая при этом туловище вперед, так что со стороны могло показаться, что он уж очень высоко ценит свое тело, коли несет его так бережно.

На самом же деле Владимир Иванович давно уже ни во что не ставит свое тело — скоро Владимиру Ивановичу стукнет полтинник, а полтинник — он и есть полтинник, и к этому времени человек уже не удивляется, что желудок не варит несвежее мясо, в поясницу стреляет при небольшом сквозняке, да и жене случается иной раз обижаться.

Хотя, конечно, выглядел Владимир Иванович моложе пятидесяти лет — дело в том, что был он худ, даже сказать, тощий до звона, ходил потому шустро и вертко, прямо тебе живчик эдакий, буравчик сквозной, сединка так это тускло посверкивала только на височках, два раза в неделю мылся он в ванне, каждый день брился и потому хоть казался плюгавым и лицо его густо покрыто было мелкими морщинами, однако бросалось в глаза, что Владимир Иванович человек ухоженный, опрятный, как говорится, человек хорошо мытый.

Наконец, Владимир Иванович дошел до магазина «Двойка» и вошел внутрь.

Магазин был полон. Для верности Владимир Иванович занял очередь, понимая, что люди не дурачки просто так толкаться.

— За чем стоим? — поинтересовался он.

— А что будет, то и наше.

— Так еще ничего нет?

— Но будет. В «Двойку» привоз по понедельникам и четвергам. Сегодня как раз четверг. То-то и народ.

Владимир Иванович протиснулся к прилавкам — интересно ему было знать, а чем всё-таки торгуют.

Лежали головки «Советского» сыра по два восемьдесят и три сорок, «Российский» сыр по три рубля, плавленые сырки «Российский» и «Дружба», дальше тянулась батарея бутылок с растительным маслом, банки с рассольником, икрой кабачковой диетической, свекольником. Это всё. Хоть верь глазам, хоть на пол их в смущении роняй.

Вдруг кто-то шепотом донес, что привезли молочные сосиски, и это была неожиданность, сразу в центре магазина закружились, заметались люди, спешно пристраиваясь в свою очередь.

Вот это да, Вера Васильевна будет удивлена, но и обрадована, это же вопрос завтрака и ужина можно считать закрытым.

И как-то внезапно стало тихо, словно б заподозревали людей, не обман ли это, не пустой ли слух, и тут две продавщицы пронесли поднос, полный сосисок, да каких блестящих, тонких, длинных, и высыпали сосиски на прилавок у стенки, да еще один поднос, да еще один, так что прилавок, да что — весь отдел, да что — весь магазин, приняли вид места как бы процветающего, сытого, полнокровного.

— Эвон сколько их, всем, верно, хватит, — сказала бабка за спиной Владимира Ивановича.

— А то днем отдельную колбасу привезли, так жир в ней неживой какой-то. Он на сковородке не топится и на зубах хрустит.

— Так ведь химия входит в быт. Вот и хрустит на зубах.

— Вот и здравствуй, ухо, Новый год.

— В сосисках хоть мясо есть.

— Но мало.

— А всё-таки есть, запах дают. Тоже дело не последнее.

— А вот вспомнил шутку. Через двадцать лет сын у папаши спрашивает, мол, папаша, а что такое сосиски?

— Тоже разговорчики между тем, стали много говорить.

Но так это беззлобные речи ведут людишки, баловство им предстоит за ужином. Эх-хе, да вот я здесь стояла, за батонам только отходила, и я занимала, да черт с ними, Катюша, пускай подавятся сосисками, отстань же ты от женщины, папаша, вот именно отстаньте от женщины, грязный мужчина, ведь мы в одной квартире живем, ладно, возьми полкило, и когда в очереди навели порядок и она зигзагами и вензелями заполнила магазин, выяснилось, что перед Владимиром Ивановичем стоит человек пятьдесят и никак то есть не меньше, и вот тогда впервые кольнула его тревога, а ведь эдак на всяк зубок не напасешься мяса вареного, но он соображение это отбросил как совершенно пустое.

Но видно кого-то счет людей тоже растревожил и уже продавщице крикнули:

— По килограмму в одни руки отпускайте.

Но этого ожидали те, кто стоял у прилавка и уже чувствовал вкус мясца на зубах, и они с ходу взмылились:

— Умные какие! Мы тут с трех часов толкались.

— То и оно. А вот ты попаши целый день, как мы.

— Уже отпахались.

— Так и сиди у телевизора. А то не продохнуть. Все лучшее расхватают.

— Тебя не спросили, мымру.

— Да помолчала бы, параша. Не валяла бы фантика.

— Старая, постыдилась бы.

— Тихо, люди, тихо.

— Пискля!

— Хоть бы по заботам давать стали. А то эти песочники всё слопают.

— Не накаркать бы. И когда кончится?

— Тоже разговоры вот говорим.

— Да куда ей три кило! Совсем обнаглели люди.

— Да у меня шестеро.

— Ну дает. А нам что останется?

— Шестеро, говорю.

— Ну, и открывай дома сосисочную фабрику.

— А помучайся с мое, тогда запоешь. А то по консультациям все умеем бегать, шустрячка-сонька.

— Отстаньте от женщины.

— Как детей, так давай, двое уже служат, а как сосиски, так шишка с маслом.

— Тоже разговорчики.

— Ну, параши.

— Уйди с глаз порезвее, тютя-матютя. Петухом у меня закукарекаешь.

Ну что с людишками делают, думал Владимир Иванович, ты ведь брось им сосиски, да без бумаги, так ведь схватят и спасибо скажут.

Это он, впрочем, зря высокомерничал. Купить сосисок ему очень хотелось. Иначе махнул бы рукой и покопатил домой — а пусть хозяйка сама выкручивается. Но хозяйку ему было жалко — ей сегодня в восемь вечера заступать на дежурство — а это телефонистка на междугородной — а завтра по магазинам не побегаешь, потому что надо сидеть с больной Иришей.

И так это незаметненько добрался Владимир Иванович до последней прямой — коснулся плечом прилавка, так это до победы оставалось метров семь. И тут заметил он, что сосиски тают уж очень быстро, прямо-таки на глазах испаряются. Причем новых не подносили.

И тихо как стало в магазине — словно бы смотрит всякий человек, как тает счастье либо жизнь его или близкого человека, а сделать ничего не может.

А проскользнул мимо рассольников, икры кабачковой диетической, добрался уже до масла растительного и нервничал, сердился на тех, кто задерживается у прилавка или пытается втереться без очереди, — а никто и не пытался, понимая, что жизнь все же дороже сосисок, — ведь же растерзают люди, если что.

И здесь дело какое: понимал, конечно, Владимир Иванович, что из-за сосисок изводиться, даже стыдно ему было — никогда не следует ронять свое рабочее достоинство, все понимал он, успокаивал себя, да пропади они вовсе пропадом, эти сосиски, но душа горела, и она очень желала, чтоб ему, хоть последнему, но что-нибудь досталось.

А люди, видя близость конца, завелись, глаза у них завидущие, в движениях суетливость, вот скажи человечку: унизься — и дам товар без очереди, — и унизится, да сам он такой же, Владимир Иванович, коли попал в круговерть очереди. Да и кто ж это в деле таком спокойствие сохранит? То уж человек без сердца, каменный человек.

Но все на свете имеет конец, верно ведь? Продавщица громко сказала:

— Всё! Граждане, не стойте!

И тишина утраты, и сразу за ней взрыв:

— А мы-то что же?

— А говорила задним — не занимаете.

— Да что дразнитесь!

— Сами небось нахапали.

— Ряжки наели!

— Да, и себе кило. А постой здесь двенадцать часов.

— Только по губам помазали, параши.

— Хабалка!

— А директора дайте!

— Может, сразу министра?

— Издевается.

— Дайте книгу жалоб!

— И предложения?

— Издевается, матрена! Где товар? Дайте начальство — хуже будет. Прилавок разнесем, — и кто-то стукнул кулаком по прилавку.

Продавщица малость струхнула.

— А вот милицию, — заливисто начала она.

— А обэхээс, — крикнул кто-то издалека.

Позвали заведующую, женщину пожилую и болезненную.

— В чем дело, товарищи?

— Под прилавком пошарьте.

Та заглянула под прилавок.

— Нет ничего.

— И нам позвольте.

— Не имею права. Вы в одежде. Я вынесу накладные.

И вынесла. Протянула кому-то.

— Видите: сосиски, семьдесят килограммов. Было здесь семьдесят, вот вы, женщина?

— Примерно так.

— Отдыхайте, товарищи. Приходите завтра.

— Да что это с людьми делают.

— Сами от пуза, в три горла, на нас — наплевать.

— Разговорчики такие.

— Скоро требуху выбросят, а мы будем жрать и хрюкать.

— Тоже поосторожней на поворотах.

И всё! Стихли люди, лишь глухое ворчание — обнаглели! наплевать! народ!

Ах ты, какое канальство. Час вычихали — и хоть бы что. Не в часе дело. Не то обидно. Человека не уважают — вот что обидно. Смех на такие слова, одни смешки-смефуечки. То ли ждет нас, бабуся, какая зима ожидает нас, милая, какая зима, еще только декабрь, дорогая.

Да, декабрь стоит, месяц тяжелей, и погода наимерзейшая: вроде снежок днем падал, и мог, казалось бы, прояснить воздух и дать человеку возможность увидеть мелкие звездочки, — но нет, тяжело лежит низкое небо, липкий туман опустился на землю, дома влажно, холодно блестят, дует с залива ветер и донага раздевает человека, в какие одежды он ни рядись, тротуары чем-то посыпали, и жижа хлюпает под ногами, и прямо ходить нет никакой возможности из-за сопротивления ветра и плотного тумана, и приходится бочком продираться сквозь туман, сдерживая, разумеется, поахивания при всяком неосторожном шаге.

Да тут еще надо проходить возле дома, который полтора года назад поставили на капремонт — тротуар перегородили забором, и идти нужно по узким доскам. И тут не то беда, что козырек над забором положили низко и всякому человеку выше полутора метров приходится складываться на манер перочинного ножа и ползти вроде каракатицы — это отчего же не поползти, это даже и полезно, это физзарядка неожиданная получается, а то беда, что доски положили крашеные, да так замечательно крашеные, что полтора года шаркают по ним ногами, а краске хоть бы что — да в домах таких красок и не бывает, — и как снежок либо туман, ползут по дощечкам людишки, словно бы коровки по льду, шмякаются себе да и шмякаются, вроде бы и весело со стороны, но да ведь и ты из того же теста, сам загудишь как миленький и отобьешь последние потрошки.

Так и полз Владимир Иванович, не отрывая ног от досок, уж какие слова говорил он строителям и прочему над ними люду, повторять, видно, не следует, словом, сполз он с мостков, постоял мгновений несколько у булочной, чтоб улеглась в нем злость, отдышался, да и вот оно: вот булочная, а это значит, что дом вовсе рядом, дом есть дом, жена есть жена, внучка Ириша есть внучка Ириша. И при таком соображении Владимир Иванович повеселел.

Ириша — дочь Виктора, двадцатипятилетнего сына Владимира Ивановича. Виктор и его жена Маша как закончили строительной институт, сразу поехали на стройку века деньги зарабатывать. Они при отъезде не прикрывали желание построить кооперативную квартиру молодежными и прочими порывами, и когда Владимир Иванович сказал, что поднатужась можно сообща и придумать что-нибудь (имелось в виду, что Владимир Иванович будет халтурить вечерами, а Вера Васильевна станет брать лишние дежурства), так Виктор ответил, что это вполне даже неловко сообща тужиться ради его жилья.

Они хотели взять с собой и Иришу, тогда двухлетку, но тут Владимир Иванович вцепился в сына, как бульдог в мякоть, вы-де гонор свой самостоятельный выказываете, а девочке по времянкам расти, словом, Иришу оставили ему, и теперь Владимир Иванович тревожно ожидал, когда кончатся положенные сроки и ребята вернутся.

Конечно, детально ознакомившись с жизнью, Владимир Иванович знал, что всем хороша телушка, да вот рубль перевоз, да могут не уложиться в положенные сроки, да здесь еще наожидаешься с кооперативом (хотя ребят, как вернувшихся со стройки века, могут запузырить без очереди, да еще если, как в песне поется, мы за рублем не постоим). Словом, пока каша варится и помешивается, у повара может пропасть охота есть ее. А там Ириша подрастет, глядишь, будет не такой забавной, может, подостудится любовь к ней, может, без боли удастся оторвать ее от себя.

За булочной Владимир Иванович свернул направо, по лестнице поднялся на гору, прошел темным Песочным переулком и был дома.

В коридорчик выбегала Ириша, и сердце Владимира Ивановича ворохнулось, и его защемило жалостью: Ириша за неделю побледнела, лицо ее осунулось, грудка была повязана серой шалью, и концы шали крылышками торчали у лопаток.

— А я ждала тебя, деда, а где был? — и она хотела прижаться к коленям деда.

— Кыш, кыш, — не подпустил ее к себе Владимир Иванович. — Дай согреюсь. Иди в комнату. Здесь дует.

А тут и Вера Васильевна вышла к нему, и она улыбалась. Ну, вот и главное: за совместные годы, что говорить, изменилась Вера Васильевна, расплылась так это незаметно, обесформела, скажем так, основательно, волосы поседели, — а вот улыбнется она Владимиру Ивановичу — и всё! — где горечи, и уж беда вовсе не беда, и всего вокруг в полном довольстве, и всё сплошные ладушки. То и знает, чем пронять Владимира Ивановича. Хотя вот — если б знала все про свою улыбку, это был бы ход заученный и, следовательно, пустой. А вот рада, что Владимир Иванович домой пришел, и он есть человек, по которому она скучала и на которого угрохала четверть века.

Чтоб оправдать позднее возвращение, Владимир Иванович сказал:

— В магазине за сосисками проторчал. Вот же их за уши от кормушки не оттащишь, — начал было разгоняться Владимир Иванович, но Вера Васильевна остановила его:

— И хорошо, что не купил, Маня (это соседка и подруга Веры Васильевны) в город ездила. Так купила нам колбасы.

— То и слышу запахи. Да капусты, так понимаю, натушила. Доктор был?

— Был.

— Ну? Воспаление легких?

— Пока, говорит, ничего определенно сказать нельзя.

— А когда можно?

— Послезавтра рентген.

— А кашляла?

— Но поменьше.

— Тогда ужинать. Ириша, к столу.

— Я не хочу.

— Ириша к столу! Да руки помой! — напустил на себя строгость Владимир Иванович.

Ну, глупая ли девочка, сразу поняла, что не следует огорчать деда, и принялась засучивать рукава кофты.

И даже порадовала деда скороговоркой, которую выучила в детском саду. Вытянула ручки вперед, затем согнула их в локотках и, словно бы переливая воду из ладони в ладонь, запела:

— Водичка, водичка, умой мое личико, чтоб смеялся глазок, чтоб кусался зубок, — она подражала кому-то из воспитательниц, и потому водичка получалась «водзичкой», и волна умиления захлестнула Владимира Ивановича.

А тушеная капуста между тем была очень хороша, о чем Владимир Иванович незамедлительно поставил Веру Васильевну в известность.

А сразу после ужина Вера Васильевна стала собираться на работу. Днем она сидит с Иришей, дежурства берет ночные, это ночь через ночь, и хоть никогда не жалуется, это же понятно, что телефонистке на междугородной особенно выспаться не дадут, и Владимир Иванович сказал, что посуду они помоют сами.

— А поясница? — напомнила Вера Васильевна.

— А трудовое воспитание детей?

— Тогда другое дело. Помощники вы мои, — это она Ирише. — Ну, я пошла.

Они мыли посуду, и было тихо, лишь ветер посвистывал за окном, но вскоре тишине пришел конец, потому что в подъезде, как раз за стеной кухни Владимира Ивановича, собрались ребятки попеть под гитару. Конечно, первый этаж — и удача и беда. Удача потому, что всегда в квартире есть вода, на втором этаже, к примеру, она льется тонкой струйкой, на третьем бывает только с двух до пяти (ночью, понятно), на четвертом и пятом не бывает вовсе, а беда вот именно из-за полной звукопроницаемости — каждый шаг, шорох слышен, а не то что бренчание Славки с пятого этажа. Вот Славка потыркал по струнам, попристреливался, ребятки поныли что-то невнятное, а потом врубили свою любимую «Москву златоглавую, звон колоколов», вот-вот, Славка ведет «Все прошло, все умчалось в предрассветную даль, ничего не осталось, лишь тоска да печаль».

Ах, вы бляхи-мухи, ах ты, глаз блудливый, ах, прыщи на подбородке, тоска да печаль тебе по звону колоколов.

А вот все и подхватили: «Конфетки-бараночки, точно лебеди-саночки, ой вы, кони залетные, слышен крик ямщика, гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, грациозно сбивают рыхлый снег с облучка».

Владимир Иванович скорехонько увел Иришу в комнату и, так это молча отсердившись, решил, что пора ее и ко сну потихоньку склонять. Он предложил Ирише поставить горчичники, и та согласилась при условии, если деда послушает концерт по заявкам. На том и порешили.

Ириша громко объявляла:

— По заявке дедушки песня «Скушай, доченька». Исполняет заслуженная Ирина Раздаева.

Она держала в руках еловую шишку и пела в нее, как в микрофон, и острым локотком отбрасывала невидимый провод, и, трясь, как вчера певица по телевизору, пела «Состояние твое истерическое, скушай, доченька, яйцо диетическое», и Владимир Иванович любовался ее подвижным лицом и тонкими длинными волосами, и снова привычная волна страдания и любви окатила его, так что он с трудом справился с готовой просочиться на глаза влагой.

Потом он поставил ей горчичники и стал читать «Буратино», и как же внимательно слушала Ириша, как прятала лицо в дедову подмышку, когда видела на картинке Карабаса-Барабаса.

— Страшно, ой как страшно, — восхищенно шептала она.

— А теперь снимем горчичники, и сразу спать.

И Ириша сразу легла в кроватку, потребовав, однако, чтоб дед лег на соседнюю кровать.

Шел десятый час, окончательно укладываться было рано, он полежал в темноте, борясь с дремотой. Посвистывало за окнами, покачивало фонарь.

Когда Ириша заснула, Владимир Иванович встал, пустил в ванну воду, прошел в другую комнату и включил телевизор. Газет, заметить надо, Владимир Иванович не читал, полагая, что окружающую жизнь знает лучше журналистов, а дела заграничные затрагивали его мало. Иногда он смотрел программу «Время», но снова таки не из-за печальной песенки в конце.

Сейчас «Время» кончилось. По первой программе шла опера «Алеко», и это сердило Владимира Ивановича, потому что, если вникнуть, какого рожна люди так долго поют, если все можно сказать куда проще, да и глотку при этом сохранив.

По второй же программе молодежь звали ехать на село, и так как Владимир Иванович давненько не относил себя к молодежи и на село добровольно ехать не собирался, то он и выключил телевизор.

А делать было нечего. Тут вспомнить надо, что Владимир Иванович понимал не только в радио, но и в телевизорах, частенько ремонтировал соседские телевизоры, даже любил дело такое, и чем сложнее была схема, тем забавнее Владимиру Ивановичу копошиться над ней, однако, считая себя любителем, денег с соседей не брал, чем немало их удивлял. Он так приговаривал: «Да кто ж это берет деньги за удовольствие». Знал, что если настанет момент крайности — ну, вроде строительства жилья для сына, — он сможет основательно подрабатывать. Но сейчас крайний случай не подошел. Да и в деньгах ли счастье? Владимир Иванович не знал, разумеется, в чем счастье, но уверен был отчего-то, что не в деньгах.

Ожидая, пока наберется вода, Владимир Иванович так это послонялся по квартире.

Стенки над ванной уложены были голубой плиткой (сам и укладывал), вода отсвечивала голубизной, от волн шел легкий голубой пар, и Владимир Иванович со счастьем почти полным погрузился в воду, и ах как славно горячая вода расслабляет поясницу, как от жара поясница чуть поднывает и жар разливается по всему телу, и Владимир Иванович вытянулся, поахивая, тихо постанывая от удовольствия, вдруг боль в пояснице прошла, и тело сразу стало легким, как бы даже невесомым. Не нужно было заботиться о боли, и от неожиданного счастья Владимир Иванович даже глаза прикрыл, вроде бы и вздремнул, и душа поплыла от счастья, это было так неожиданно, и это юное чувство было таким забытым, что сразу, словно бы вспышка, пришло точное понимание, что жить ему на свете осталось самую малость.

Нет, не то чтобы он скоро умрет, через месяц или через год, нет, он понимал, что жить ему осталась дольше — лет десять-пятнадцать, но он ясно видел, что они пролетят мгновенно, в суете ежедневной, так что и оглянуться не успеешь.

Через десять лет ему будет шестьдесят, — да что ж это за жизнь останется? А что случилось за последние десять лет? Конечно, что-то было: сын закончил школу и институт, женился, родилась Ириша, но разве Владимир Иванович заметил, как пролетели эти годы. Только так, закрыл глаза, вздремнул маленько, а когда глаза открыл, то привет, дядя любезный, десяти лет и нету. А следующая десятка пролетит, все говорят, еще незаметнее. А там и пора прощания налетит — да что ж так коротко, да погоди ты малость, я же еще жить не начинал, я только готовился жить, вот суетился что-то такое, перебивался, судорожно глотал куски, так постой, погоди маленько, успеется.

Так что когда Владимир Иванович осторожно вылезал из ванны, он ясно видел закат своей жизни, и как солнце падает за горизонт, вот и последнее огни гаснут на западе, вон небо в последний раз вспыхнуло голубизной, и всё, темно-темнешенько, а жизни как и не было.

И он решил сразу лечь спать, чтобы погасить беспокойство об уходящей жизни. Но голова его, неутомленная чтением, зрелищами, а также работой — Владимир Иванович был мастером такого класса, что особых загадок на работе для него не существовало, — требовала, видно, нагрузки, мозг не желал утихомириться, и беспокойство о прошедшей и будущей жизни не желало отлетать от Владимира Ивановича.

Нет, не то чтобы он особенно беспокоился, нет — он как бы взглядом посторонним рассматривал себя и не мог определить, сам ли он почти задарма профукал свою жизнь, или же она и так в любом случае вышла бы пустой.

Да и то — а было ли чего ради особенно беспокоиться. Никак нельзя сказать, что Владимир Иванович свою жизнь особенно любил, то есть, конечно, прижми его всерьез, пойми он, что уже не открутиться, тогда, поди, засуетился бы, затрепыхался, но пока можно смотреть на свою жизнь взглядом посторонним, особой цены за свою жизнь назначить никак нельзя.

Ну вот что он жил, так-то говоря? Дело какое ценнейшее делал? Радиосвязь и радиосвязь. Нравилось, может быть? Конечно, нравилось, раз денежки за него дают. Но, займись он любым делом, и чтоб, разумеется, денежки давали, так и тоже нравилось бы. Не больше да и не меньше.

Смысл-то какой был в его жизни? Что, может, ел-пил сладко? Да, пивал нехудо, до услады почти полной, так что чуть с круга не сошел — и что? Не в питье счастье — это понятно окончательно.

Так, может, едал всю жизнь убойно? А нет — не бывало и двух лет кряду, чтоб всего было навалом. То побалуют людишек, то снова отнимут калач. То скудость довоенная, то голод военный и голод послевоенный, то время волевых усилий с призывами к изобилию до мировых стандартов и многолетними перебоями. Да и плевать, если так-то разобраться. В брюхе ли полном, в зобе ли набитом счастье? Да нет же, если быть точным. В чем-то ином, вот только в чем?

Или же, может, любовь какая особенная была отпущена человеку, так что за нее и жизнь не жаль положить? Так нет же. Конечно, Вера Васильевна — человек, без которого прожить трудно. Но ведь оно и без рук, без ног жить трудно, но ведь возможно, только без сердца жить нельзя, что наукой доказано вполне. И такого никогда не было, чтоб Вера Васильевна была Владимиру Ивановичу как бы взамен сердца. Конечно, случись с нею что — это упаси, пожалуйста, — и он сирота на оставшиеся дни. Однако, с другой стороны, не встреться ему Вера Васильевна, так кто-нибудь другой встретился бы непременно, все равно не дали бы Владимиру Ивановичу протыкаться по жизни в одиночестве. Притерлись друг к другу за четверть века — вот это правильно, а чтобы Владимир Иванович страдал по Вере Васильевне или боялся, что даст она ему отставку, — этого не было даже и в первые годы совместного житья.

Или же, например, другие женщины, которые хоть и нечасто, но всё ж таки и перепадали Владимиру Ивановичу, — то лет пятнадцать назад на сборы армейские его посылали, то в доме отдыха, то на работе пару раз. Но все это так по-свойски, по-боевому то есть — накоротке и оттолкнулись друг от друга: вась-вась — и кто дальше отлетит. А вот никто к нему не припаивался, вот вроде, Володенька, ничего мне от тебя не нужно, дай только издали на тебя погляжу. А потому что вроде негласного уговора существовало — ты ко мне по-простому, так и я не буду затеи затевать, так это все скудновато и обходилось.

Или же вот тоже странность — даже к сыну не было у Владимира Ивановича особой любви. Нет, конечно, любит сына, но разве ж можно сравнивать с любовью к внучке. Сравнения никакого быть не может. Вот тянется на работе тягомотина, словно слюна после лимонада, а Владимир Иванович подумает об Ирише — и ему сразу веселее станет, уж что ни случись, а в шесть часов вечера он внучку свою увидит.

К сыну же такого нетерпения никогда не было. То ли не вполне стар был Владимир Иванович, когда сын появился, двадцати пяти не было, то ли вообще у него душа сонная, нелюбящая, сказать трудно. Хотя никто его ни в чем упрекнуть не мог — сына и вообще семью Владимир Иванович кормил сносно, то есть всю зарплату доносил до дома целиком, а если пивал, то исключительно с халтур, и, следовательно, он хозяин, и, следовательно, взятки гладки. А что он не изнывал, не исходил на мыло от любви к жене и сыну, того никто знать не мог.

Не узнал бы и Владимир Иванович, не появись возле него внучка Ириша, и тут вот его душа повернулась и приблизилась к внучке так, что все прочие переживания казались ему скучноватыми и тусклыми.

Ворочаясь так и эдак, бережно выискивая место для ноющей поясницы, Владимир Иванович не находил в своей прошлой жизни ничего радостного и обеспечивающего близкую старость надежным утеплением. Кроме, разумеется, внучки Ириши, для которой, так уж складывалось у него, он ничего не пожалеет, включая, собственно говоря, жизнь свою единственную.

И так долистал Владимир Иванович эту свою жизнь до сегодняшнего дня, и день этот снова начал раздражать его. Ну чего только с людишками не делают, снова привычно подумал он. Его больше всего раздражала привычность этого соображения. Ну в самом деле, плюнут человечку в глаза да и вякнут победно: «Божья роса!» — а он, это самое, глазоньки протрет, проморгается, да и ответит: «А и точно — божья роса». Ну да взрослые, это уж ладно, они, может, лучшего отношения и не заслуживают, но дети-то малые в чем виноваты? Нет, не для детей дело это свирепое — с переменами ветра и перепадами погоды от жары тропической до голода лютого, то с калачами да пышками, то с кулаками да шишками, с круговертью, заносами, изнанкой, вывертами, блевотой — не для детей малых дело такое. То и не желает народишко детишек выпекать избыточно — сам этой кашки нахлебался, так ребяткам своим того не пожелаешь.

Чтоб не разражаться далее, на всю ночь, Владимир Иванович сказал себе — а и пусть, что выпало, то и спасибо, могло ничего не выпасть, но выпало — и это какая удача, а что прокрутишься всю жизнь в мелочах, так то и хорошо — жизнь прошелестит незаметно, усквозит прочь — без оглядки и сожаления, легко и беспечально, и он, уже найдя удобное положение, так это поплыл в дрему. Но помнил — только не проспать бы. Тут должна быть стыковка: Вере Васильевне нужно вырваться с работы ровно в восемь — точка-в-точку — и бежать домой, а Владимир Иванович, уже одетый, встретит ее в дверях и тогда успеет дошкандыбать как раз до звонка. Засыпая, он не знал, что случится с ним ночью. Думал — только бы не проспать. И ведь не проспал. В три часа ночи проснулся.

И перед самым пробуждением видел Владимир Иванович сон: будто бы сверху, с высоты невозможной, падает на него какой-то человек, уж как он пролетел сквозь потолок, понять невозможно, уж не среди открытых ли пространств лежит Владимир Иванович, нет, все-таки в комнате, и человек этот гадок, потому что он плоский и состоит как бы из двух блинов (тот, что поменьше, — голова, тот что побольше, — тело), падал он так стремительно, что от страха дыхание Владимира Ивановича оборвалось и сердце прыгнуло к горлу, но то ли человек этот промахнулся, то ли передумал в последний момент, вот именно передумал, то и рожу такую гнусную скорчил, вроде подмигнуть хотел, так упал он не на Владимира Ивановича, а на Иришу, что спала в кроватке рядом, и, словно бы магнитом, притянул Иришу к себе, оторвал ее от постели, так это завис с ней в воздухе, как бы сил набираясь перед полетом дальним, и медленно стал уноситься прочь, а Владимир Иванович и сделать нечего не может, но — вовсе бессилен, крикнуть хочет, отдай, да куда же и за что, но язык непослушен, и тогда раздалось несколько глухих ударов — то ли гром где-то погромыхивал, то ли рвались снаряды вдали — вот от этих взрывов Владимир Иванович и проснулся.

Не открывая глаз, он повел рукой за голову, и от сердца отлегло — Ириша спала, но тут снова услыхал он погромыхивание и понял, что это кашляет Ириша.

Владимир Иванович выполз из-под одеяла и сразу почувствовал, что в комнате холодно. Он укрыл Иришу потеплее, пошатываясь, не вполне еще отойдя от сна, побрел к окну, отодвинув штору, потрогал батарею. Она была такая холодная, словно ее никогда и не топили.

Владимир Иванович еще не вполне проснулся и потому так он все и понял: те люди, что должны топить котлы, хотят отнять у Владимира Ивановича его внучку — она за ночь замерзла, потому так кашляет, разрывая сердце Владимира Ивановича, у нее обязательно будет воспаление легких, а что может быть дальше, это и представить себе невозможно.

Что-то следовало предпринять незамедлительно, и Владимир Иванович суетливо натянул брюки, набросил на плечи пальто, некогда было надевать ботинки и шапку, потому что дорог каждый миг, так вот в шлепанцах и с непокрытой головой вышел он во двор.

Мороз за ночь усилился, ветер стих. На темном небе ярко сияла полная луна. Сараи, фонарные столбы отбрасывали длинные тени.

Он торопился, хоть и сам не знал зачем — попросить ли, чтоб топили получше, о больной ли внучке рассказать, — оглушение, не вполне вытекший из крови сон — Владимир Иванович знал только, что нужно что-то делать, потому что он не может спокойно смотреть, как уплывает от него Ириша.

Распахнул дверь кочегарки. Электрические лампы над дверью и над окнами ярко горели. Кочегарка была пуста. Владимир Иванович малость растерялся.

Ладонью дотронулся до дверцы первого котла — дверца холодная. Распахнул ее и увидел, что котел вовсе погашен — так, дымок легкий от угля. Погашены были и все другие котлы.

Такую насмешку над собой и внучкой Владимир Иванович снести не мог, и не зная даже, что он выкинет в следующий момент, заторопился по узкой лестнице на второй этаж, где, он знал, комната кочегаров.

Вон он сейчас скажет им, чтоб скорехонько взялись за дело, чтоб не доводили Владимира Ивановича до греха и чтоб не позорили звание рабочего человека.

Однако комната наверх была пуста, дверцы шкафов распахнуты, на столе в грязной газете журнал передачи дежурств, людей же, к чьей совести хотел обратиться Владимир Иванович, не было.

Он скатился вниз и растерянно заметался перед котлами — самому ли раскочегарить котлы, дело нехитрое, но опасно надолго оставлять Иришу, вдруг проснется и испугается — жильцов ли поднимать на дело такое, звонить ли куда.

И вот — на счастье — в углу, за кучей шлака, за тачкой увидел Владимир Иванович две ноги в тяжелых ботинках.

Подскочив к тачке, Владимир Иванович увидел, что на угле лежит человек, подложив под себя ватник, голову покрыв пиджаком. Человек этот спал, и, сдернув с него пиджак, Владимир Иванович узнал кочегара Павла Ливерова, давнего знакомого.

— Павел! Проснись! Да Павел же! — окликать его можно было до конца смены, потому что Ливеров был пьян мертвецки.

И тогда вновь злость ослепила Владимира Ивановича, да так, что и дышать стало невозможно, и словно бы Ливеров виноват был во всех мытарствах, перебоях, унижениях тела, рванул его к себе, а тот-то сидел, бессмысленно улыбаясь, и слюна блаженства сползала на его черную майку Тогда Владимир Иванович ткнул его в лоб, и Павел повалился набок, так вот он, тот человек, кто хотел унести его Иришу, все та же гнусная плоская харя, все та ж ухмылка, то ж подмигивание, и Владимир Иванович саданул его ногой, но вышло мягко — вот беда — нога-то голая, тогда он снова схватил Павла за плечи, посадил, тряс его, и голова бессмысленно моталась, и Павел что-то забормотал скороговоркой и вдруг заплакал, размазывая черным кулаком слезы, а когда понял, что Владимир Иванович уже пожалел его и бить не будет, как куль, съехал набок, свернулся калачиком, для верности закрыл голову руками да и захрапел.

А Владимир Иванович пошел прочь. Выйдя из кочегарки, он опустился на узкую скамейку, и, вытянув шею, поворачивал голову к полной звонкой луне. Он просидел бы долго, он согласен был заплакать от понимания своего бессилия, но, вспомнив, что Ириша дома одна и может проснуться, Владимир Иванович медленно побрел к ней.

Жеке Савельеву нравилась Тоня Моторина. Он ходил на танцы и всяко обозначал Тоне, что она ему нравится и он хочет с ней дружить. На танцах прыгал или с ней, или возле нее, иногда слегка толкал плечом, но это по-соседски, и обиды тут быть не может.

Больше того, Жека два раза провожал Тоню Моторину. Но и в этом ничего особенного нет — дома-то стоят рядом.

Даже и примять хотел маленько Тоню, когда провожал во второй раз. Ну, вроде того, что дружба, так это положил руку на ее плечо и только хотел второй рукой притянуть Тоню, но она смахнула его руку. Стеснительная же девушка. А с таким человеком и дружить ненадежно. И настаивать Жека не осмелился, тем более что у дома Тоню ждала Вера Ерофеева, ее тетка. Глаз не спускает с племянницы, и та должна из кино или с танцев прийти точно в срок — ну, тетя ведь ждет. Матушка твоя доверила тебя мне, вот сперва выйди замуж, а потом хоть вовсе не приходи домой. Строгая такая тетя.

Да, Тоня приехала сюда полгода назад и устроилась в совхозе бухгалтером. Она такое училище кончила. Из своего родного дома рванула потому, что у тети жизнь, выходит, послаще. Тоже не сплошной мед, но послаще — и с работой получше, и места похлебнее — ну, раз называется большой совхоз. А те места, где родной дом Тони, не такие хлебные, там, вообще-то говоря, и замуж выйти не за кого.

Так рассказывала Вера Ерофеева матери Жеки. А для чего рассказывала? Ну, племянница едет издалека, совсем, поди, затюканная, а Жека наш — городской почти человек. Ну, внимание дать, все такое.

Это верно, Жека — почти городской человек. Он кончил СПТУ в Фонареве. Город все-таки хоть и маленький, да и тут — слово только «село», а так-то езды до Фонарева сорок минут, да по отличному шоссе. И в кино туда смотаешься, и за тряпками, да и просто поболтаться. Веселее, словом, жить. Все кругом получше видно.

Да, а Тоню Жека не сразу и замечать начал. Она зимой приехала. Как ждали, так и вышло: бедная родственница, сиротка вроде, пальто у нее каким-то мешком, да шаль серая повязана — ну мышка и мышка. Маленькая и худая. Можно сказать, соплюшка.

А он, Жека Савельев, — дело совсем другое. Почти, значит, городской человек — это раз. Механизатор — это два. И три года уже броется. Дружить еще ни с кем не дружил, но это же время еще придет. Тем более вскоре ему быть защитником Родины, верно?

Значит, поначалу Жека Тоню Моторину и не замечал. Ну, соседка и соседка, соплячка и соплячка. Но когда пришла весна и Тоня сбросила пальто, то Жека увидел, что она вполне нормальная соседка. Конечно, маленькая, к весне, понятно, росту не прибавилось, но вовсе не такая уж худенькая, — а нормальная соседка. Все у нее, как и положено человеку в восемнадцать лет.

К лету Тоня и вовсе привыкла в новом месте. То все в землю смотрела, глаза поднять стеснялась, вот и было мнение, что сиротка она затюканная, но вот привыкла, почувствовала себя человеком здесь постоянным, да и в бухгалтерии сидит, то есть к начальству поближе, и уже отрывала глаза от земли.

Тут-то и заметил Жека, что Тоня Моторина вовсе его не боится, и ей вроде бы даже весело становится, когда она видит своего соседа. Она даже как бы, японский бог, насмехается над своим соседом Жекой.

Но уж по-настоящему он заметил Тоню, когда она впервые пришла на танцы. Думал, все время будет стенку подпирать — кто ж это обратит на нее внимание. Но обратили, и Тоня все время танцевала без простоя. Причем танцевала она нормально и даже пошустрее других. Когда прыгала, очень ловко плечами дергала. И что характерно — очень по-городскому мизинчик оттопыривала. Ну, совсем нормальная соседка. А он-то не обращал на нее внимание. Никогда ведь не видишь, что под ногами находится. Ведь все время голову поднимаешь, чтоб вдаль смотреть.

Все так и считали, что Тоня ничего себе и очень даже в порядке. И к ней начал примыливаться Витек Емельянов, ближайший Жекин друг. Считалось, что Жека у Витька на подхвате. Ну, на танцы ли пойти, просто ли поболтаться — это Витек решал.

Да, так Витек несколько раз подкалывался к Тоне, ну потанцует с ней, ну в кино затащит Жеку, когда Тоня с тетей идут в новую картину. Но так вот чтобы он дружил с Тоней — этого не было. Мол, вот они дружат и больше не подкапывайся никто — этого, значит, не было.

Однажды Жека заметил, что у Витька на бляхе джинсов выбито Т и М. Да ты, японский бог, никак ради Тоньки Моториной стараешься, а чего ты в ней нашел, нет ведь ничего. Есть или нет, а она у нас одна такая. Да.

Но как ни вертелся Витек возле Тони, ничего у него не вышло — никак не выделяла Тоня его среди других людей, не хотела, словом, дружить только с ним.

А танцы между тем стали пошумнее — родственники разные на лето приехали, дачники — лето же в разгаре. Так вот Тоня не терялась и среди городских. Она и в своем платьице была ничего себе и даже в порядке.

И однажды Жека решил, что пора и ему за дело взяться. Подружиться с Тоней хотелось, это само собой, но было бы неплохо также и Витька уесть — у него не выгорело, а у Жеки выгорит. Тогда все увидят, кто в их связке ловчее, кто первый номер, а кто второй.

Да, так Жека стал прыгать возле Тони и дважды провожал ее домой.

Витек, понятно, заметил, что Жека к Тоне примыливается и, конечно, завелся — обидно же, что ему не обломилось. Кинет иной раз — да не мылься ты, пустые заходы.

Но заводится. Что приятно. Жека два раза провожал, значит, Тоню, и пусть она шуганула его, пусть. Но Витек-то этого не знает, думает, не шуганула, и заводится. Да, приятно.

Жека был уверен — он подружится со своей соседкой. Срок до армии есть. Да, Тоня скромная. Может, переписываться будут. Ну, серьезный ведь Жека человек. Вы служите, мы вас подождем. Не сразу ведь такое дело делается. А как же.

Но тут на танцы стали приходить лейтенанты. Трое их, из лесу притопали — у них там летние лагеря. И один лейтенант, худенький такой, маленький, сразу заметил Тоню. И она с ним танцевала куда охотнее, чем с Жекой или Витьком. Ну, посторонний же человек, ну, лейтенант.

В первый раз они пришли в воскресенье. В среду не пришли. Все понятно — заглянули случайно, больше не заглянут.

Но в субботу пришли снова. И сухой верткий лейтенант сразу пошел к Тоне. И как она вспыхнула, как улыбнулась этому лейтенанту. Ну, мать честная, словно бы какой мощный фонарь внутри вспыхнул.

А потом так: лейтенанты не приходят, нет и Тони. Приходят они, появляется и она. Это что? Дело понятно — у них сговор.

Но лагеря кончились, и лейтенанты уехали.

А через две недели лейтенант появился вновь, уже один и в гражданском виде, и он уже не отходил от Тони.

Больше лейтенант не приезжал, зато на воскресенья начала исчезать Тоня. И тетя уже не скрывала, что у них все слажено, да, везение, полгода пожила, и вот нате вам — сразу лейтенант, и скоро, видать, свадьба.

И это было очень обидно. Да кто она такая, если разобраться? Из каких таких мест свалилась сюда? Тюха да и только, ей, вишь, местные ребята плохи. Да ты же в бумажки зарылась, человека из-за них не видишь. Что Витька не заметила, это, конечно, правильно, а вот что его, Жеку, не разглядела — да как такое может быть? Да кто ты есть такая? Разве же не обидно, приехала из каких-то Свистунозых или Дыркиных, а его, Жеку Савельева, не замечает?

А ему как раз Тоня все больше и больше нравилась. Да кто она вообще? Меленькая да серенькая и черт знает откуда взялась. Это так. Однако старался увидеть ее — то в дом зайдет, мол, мама просила то-то и то-то, то в контору заглянет, то на новую картину позовет. Но нет, Женя, не хочу. И что всего обиднее? Если б она поигрывала с ним да эдак с выкрутасами, дескать, не все потеряно, побеждает тот, кто умеет ждать, тут бы Жека смирился, ему, вообще-то говоря, хватило бы и малого утешения. А то коротко — нет, Женя, не хочу. То есть без вариантов.

И вот ведь что особенно заедало Жеку: прежде она была для него пустым местом, а заметь он ее, когда она была одна, без подруг и вроде нахлебницы у тетеньки, — другое дело. Может, сейчас и не маялся бы. Но не разглядел. А Витек и лейтенант разглядели. Да, обидно.

И вот однажды — до армии оставалось уж вовсе несколько звоночков — Жеке стало уж как-то особенно обидно. Ну вот хоть плачь. Таких ребят — и она за тьфу не считает. Он бы и заплакал, да в доме были мать и младший брат. Да еще дожди без продыху зарядили. Да еще по телику ничего путного. Да до танцев два дня.

А правда: как можно, японский бог, своих не замечать. Это же, честное слово, насмешка. А Вера Ерофеева всем растрезвонила, что Тоня и лейтенант на днях подадут заявление. А он-то, Жека, слюни, вишь, пускал, переписываться они будут, подождет она его. Как же, подождет!

И такая на него обида накатила, что не было сил ее терпеть. Либо надо было заплакать, как малый пацан, либо как-то проявить себя. Ну правда, ему же плохо. К слову говоря, по ее вине. Он ведь мается, а ей в это время хорошо. Справедливо ли это? Несправедливо.

А дождь себе льет, и тускло, лишь несколько фонарей горят вдоль шоссе, и тогда Жеке стало ясно, что нужно сделать, чтоб проявить как-либо себя. Ну, чтоб обида-то не задушила его. Да, ему плохо, и ей пусть будет так себе.

И вечером, часов в десять, Жека прокрался к телефонной будке у магазина. Огляделся, нет ли кого. Ну, как шпион. И набрал ноль-три. Ну, скорая помощь. И испуганно так заверещал — ой, скорее, жена рожает. Да, первые, да, в срок, а как же. Фамилия? Моторина. Антонина.

И медленно вернулся домой. Попетляв, понятно, по деревне. Посчитал — это сорок минут. Чухаться не станут, сразу приедут — очень испуганный голос у него был.

Дворы разделялись забором, и Жека сел на лавочку, в зелени. Он не замечал дождя и курил, все маясь от обиды.

Машина с красным светящимся крестом появилась внезапно. Она посигналила, человек прошустрил по соседскому саду и забарабанил в двери.

Ну, переполох в доме, это как и положено, и испуганный голос Веры Ерофеевой, да кто там, ответ — скорая помощь, кому и быть, если звали. Самое то. Чтоб людей ошарашить. Да мы и не звали. Так ведь роды спешные. Муж вызывал. Да какие роды и какой муж, если она к праздникам только замуж собирается. А мы не звали — это Тоня появилась. Это все наши хулиганы, сказала Вера Ерофеева. Хороши шуточки, два часа ухлопаем, устало сказала докторша.

А Жека сидел, боясь шелохнуться. Тут уж он курить не стал — как бы огонь не заметили. Отомстил, однако.

Что случилось, соседка? Это крикнул Жекин отец, возвращающийся с фермы. Кто заболел? Ну, Вера Ерофеева крикнула ему, так, мол, и так, это наши паразиты решили пошутить. Думаю, не ваш ли Жека. Тоже паразит порядочный, на него как раз и грешу.

Машина уехала, и тут Жека услышал всхлипы. Да за что же, тетечка, что я им сделала, сквозь всхлипы прорвался Тонин голос. Ладно, пойдем в дом. И не реви ты, все равно тебе здесь не жить. Но какие паразиты! Раньше ворота бы дегтем мазали.

Они ушли в дом.

По саду прошел отец Жеки, и он увидел сидящего на лавочке сына. Ты? Я. Так тот как рванет сына за ворот куртки, чуть не оторвал ворот, как даст Жеке по шее, да еще и пенделя добавил, так что Жека отлетел к крыльцу. За что, батя? Знаешь, за что! Да мне же больно. Тебе больно? А девочке не больно? Ты об этом подумал?

А ведь как-то и не подумал. Отомстил и отомстил.

Отец ушел в дом, а Жека, оставшись один под дождем, от боли и обиды заплакал.

Андрюха Поданов свою жену Зину звал тигрой, а Зина его звала ханыгой.

Тут разница некоторая есть: он ее звал тигрой по делу — ну, она главная в семье и рычит, если Андрюха где-либо малость задерживается или несет в дом чашу не очень-то полную; Зина же Андрюху ханыгой называла совсем напрасно — он никого особенно на горло не брал, если что и заначивал, то только с халтуры, а если выпивал, то как все и не более того, и только на свои.

Ну, это ладно, не в прозвищах дело.

А дело в том, что Андрюха — плотник на строительстве, то есть он как бы строитель, а на строительстве работать надо. Если ты доску не поднимешь, то она сама на место никак не ляжет. Это понятно.

И вот однажды прихватил Андрюху радикулит, то есть так поясницу скрутило, что не только доску поднять, а и дух-то из себя Андрюха был не в силах вывести. Он и без того, Андрюха, так это ходил на полусогнутых, словно краб какой-то — это у него тело такое большое, раздавшееся, ноги и не могут его прямехонько носить, подгибаются и кривятся. За косолапость ему от жены попадало — обувь ведь как стаптывается, две недели — и нет каблука. Ладно, не в обуви счастье, а в работе.

А на работу не доползешь на карачках. Ну, полежал Андрюха дома, а потом его в больницу упекли.

Там он провалялся месяц, уколы ему разные делали, поясницу грели, даже какой-то доцент медицинских наук приезжал полюбоваться на его спину, и вот однажды Андрюха разогнулся, пополз по отделению да и пошкандыбал в больничный двор.

Смотрит, а навестить его идет Серега, братан его меньший, на два года моложе, ну, брат меньший, если Андрюхе сорок один год, то Сереге — это чего же такое будет, а это тридцать девять выходит. То есть молодняк. Их за родных братьев никто не признает — ну совсем не похожи, Андрюха здоровяк такой, волосан и храпун, а Серега — шибздик — да и все тут, тощий, звонкий, суматошный. Ну, братка меньший.

Там, яблочки, то-се, осень ведь стоит, но уж к дождичкам бесперебойным поближе, ну там слово за слово, афули-мули-алям-пам-пули, но видит Андрюха, что Серега сегодня какой-то особенно притруханный и по карманам чего-то шарит — вошкотню устраивает.

Андрюха так и говорит:

— Хватит тебе вошкаться, братан, — так это уверенно говорит, мол, хватит вошкаться.

А тот-то глазами суетится, все ручонками перебирает, тогось-сегось, как бы это, слушай, эт самое.

Ну, он так это потыркался, помычал, и понял Андрюха, что Серегины дела плохи.

Они ведь трудовые люди, братья и вечерами иногда ставят людям краны там, бачки, капель, унитазы иногда меняют, Серега ведь слесарь-сантехник. Ну, он что с работы стибрит, да и со стройбатовцами связь налажена, а главное ведь — людям бачки эти ставят, а не псам шелудивым. И всем хорошо: у людей новый бачок и кафель в ванной (да это по божьим ценам, братаны ведь с кой-которой совестью, они ведь не какие-нибудь клыки моржовые), а у братьев денежка есть на свои внесемейные заботы.

Ну, годами все и сходило. А тут Серега зарвался (это потому что один работал, без Андрюхиной рассудительности ему скорая погибель), и на работе хапнул лишнее, а тут комиссия какая-то, в общем, мямлить тут нечего, нужна Сереге сотня, а иначе подведут его под приказ и с работы турнут. А где ему эту сотню взять, если у него жена Рая и двое детей. У Андрюхи тоже двое детей, но ведь его Зина в сравнении с Райкой тихоня на сливочном масле. Тигра покричит и отойдет, а Райка отлупит так, что две недели фонари будут гореть.

— Ладно, не сыпь горохом. Что-нибудь придумаем.

Но сказать-то оно можно, а что придумаешь, если лежишь в больнице. Братану-то сотня нужна, а не утешения вроде — выше голову и грудь пошире раздувай.

Но уж как с детства взял он манеру братана опекать и тыкать долгим влажным носом в малолетнее растяпство, так уж всегда позицию эту выдерживал.

— Придумаем, — сказал решительно, мол, до завтра что-нибудь и сообразим.

Сказать-то все можно, а только где деньги достать. Если б человек только подумал, а тут уж и денежки с неба шелестят, вот это другое дело, тут Андрюха давно миллионером стал бы.

Он вечер продумал и утро следующее прихватил, но ничего сносного не насоображал. Это ведь не трешку до получки подстрелить для поправки здоровья, это ведь сотня, и кто ж ее даст такому человеку, как, например, Серега.

Однако, когда подошел обед, у Андрюхи уже кое-что начало выклевываться.

И когда пришел Серега, Андрюха скомандовал:

— Айда в садик! Пришли.

— Меняемся штанами! Поменялись.

— Снимай плащ. И сиди на скамейке до моего прихода. И пошкандыбал из больницы.

И полегонечку, постанывая при неровном движении, добрался Андрюха до своего двора.

А во дворе он спрятался за угол сарая и глянул, нет ли кого из бабушек на скамейке перед подъездом, поднял ворот плаща и пересек двор.

И так у него шелестело в голове — если кто его засечет, то скажет Андрюха своей тигре, за мылом приходил — мыло у него кончилось. Попытка, как говорится, не убытка, а вдруг да удача подвернется.

И подвернулась — никого не встретил в подъезде.

Вставил ключ в дверь и посмотрел по сторонам — никого — и протиснулся в квартиру.

Прямехонько прохромал к шкафу, открыл его: на средней полке, под газеткой, денежки должны покоиться. И покоились себе, голубчики, послюнявил их Андрюха — сто пятьдесят разлюбезных. Семейная заначка на случай пожарный. Ну, Зине пальто подвернется или Надька, дочь старшая, заноет — не хочу сапоги за тридцатку носить, хочу за семьдесят. Мало ли кто чего захочет, молча отчитал ее Андрюха и сто рублей выложил в карман.

Но потом сразу прикинул — ну ведь что у него за голова, ну ведь как же она все умеет прикрутить одно к одному — это странный жулик получается, сотню взял, а полсотни оставил, да Зина все сразу усечет, и Андрюха сунул в карман и эти полсотни.

А потом так это в белье покопошился, он, выходит, деньги ищет, он же не знает, где они лежат, потом вытащил ящик с носками и штопкой и носки сбросил на пол.

Дело было кончено. Однако оглядел Андрюха свою квартиру и подумал, а чем бы еще тигре напакостить, разбой то есть произвести.

На столе стояла вазочка, пустенькая вазочка, ее несколько лет назад Зине на работе подарили, ну как вроде супругу намек — не забывай, голубчик, про цветочки. Про цветочки смеяться не будем, но, чтоб вазочка не пустовала, туда всякие бумажки совали — квитанции там, билеты разные, Зинины грамоты с работы — она передовая на швейной фабрике.

Словом, Андрюха с некоторым даже остервенением дернул скатерку, и вазочка хрястнулась на пол и разбилась, понятно, она же стеклянная. Но Андрюха так это с наслаждением на осколки все-таки наступил.

И отвалил. Отхромал то есть.

И, поднимаясь в гору перед больницей, так соображал: вот скажи он Зине, что брату деньги позарез нужны, мол, кинь на время, отдадим с верхушкой, так дала бы Зина свояку, и даже засмеялся Андрюха от такого предположения: да вам, ханыгам, еще и денежку, а этого не хочешь — и сунула бы Андрюхе под нос кукиш с облупленной краской на ногте.

Нет, конечно, маялся Андрюха, когда вползал на горку перед больницей, поясница ныла, это само собой, но ведь и в груди что-то копошилось, ну, вроде это деньги семейные и трогать бы их не следовало, вернее, не семейные даже, а только Зинины — она за летние месяцы хорошо заработала, и ей что-то кинули за второй квартал, конечно, бабу пожалеть бы надо, она не вертихвостка и для семьи старается как пчелка.

С другой-то стороны, а братана меньшего в беде, выходит, оставь. Кто ж братана выручать будет, кровь, значит, родную.

А все равно копошение в груди не проходило: тигра для семьи старалась, а он заначку в распыл пустил. Неловкость выходит. Но утешился тем, что тигра, Зина то есть, все равно семью вытянет. Ну хоть что случись с ним, с Андрюхой, хоть вовсе улетучься он в это низкое небушко, а все равно семья не пропадет, раз есть такая Зина. Покряхтит, но потащит. А братка? То-то и оно. Если его Андрюха не потянет, то уж никто не потянет. С работы ведь могут по статье турнуть, дескать, нам такого охламона и даром не нужно, а не то что ему дважды в месяц денежку выплачивать.

Вот такая справедливость вырисовывалась из копошения. Ей-то, кровной этой справедливостью, Андрюха и утешился.

А Серега все сидел в больничной пижамке, начал накрапывать дождик, а он все сидел, где братан его оставил, даже под дерево не перешел — боится самостоятельность обозначить.

— Готово! — сказал Андрюха. — В кармане сто пятьдесят. Достань у знакомых ребят бачки и унитаз. Да штук несколько спишут — ну, разбились при работе. Да пой больше — семья вот. Да сухонький будь с утра. Сотку потрать, остальное сохрани. И где я взял денежку, ты и знать не знаешь. Понял? И топай отсюда. Проболтаешься — по шее накостыляю. Не смотри, что поясница болит, — костылять буду руками.

— Да ты, братка, да ты что, да мы с тобой, ну выручил, ну даешь, да как же так, а я-то, да никогда боле, отдадим — и как иначе, вколем, вколем, только выйди отсюда, — все суетился Серега и трясущимися ручонками денежки пересчитал. — Ну даешь, и как же так, и навсегда.

— Всё! — закончил Андрюха. — Знай, за кого держаться. Только за старших. Забирай штаны и уматывай.

А сам с нетерпением начал ждать вечера. В голове у него словно бы часики пощелкивали: вот четыре часа, вот тигра вышла с работы, вот несется в «стекляшку» колбаски присмотреть, кинем сорок минут на очереди и сплетки, ну, час для верности кинем, вот пришла домой, видит разбой, денежки уплыли, вот бежит в милицию, вот приходит участковый, ну, разговоры там, фули-мули, велит Надьке накормить Витюху, сына младшего, себе кусок за щеку и бегом к Андрюхе — ведь душа родная. Значит, часам к семи милости просим, туточки сидим, и не у телика, а на коечке.

И не ошибся — в семь часов, сразу после больничного ужина, Зина и припыхтела. А Андрюха так это фон-бароном на коечке сидит и книжечку почитывает.

А Зина-то потная, жаром пышет от ее круглого тела — она вся как бы состоит из больших шаров, правда, шары эти не вполне ловко друг к другу подогнаны, но не о том сейчас звук, — а глаза у Зины навыкате.

— Ты чего? — удивился Андрюха. — Пожар?

— Хуже. Деньги.

— Какие деньги?

— Ну, заначка в шкафу.

Андрюха присвистнул.

— Вот хотела, тля, в субботу по магазинам побегать. Опоздала.

— Пойдем на улицу. Еще не спускался. Помоги.

И вовсе каракатицей полз, ну совсем не может человек разогнуться.

— Ну ты раззява, тигра, — упрекнул Андрюха жену, когда сели на скамейку. — Ключ-то, поди, в шкафу торчал?

— В шкафу-то в шкафу, а в квартиру как попадешь? Замок-то хитрый у нас и не поврежден. Вот и Вася, наш участковый, считает, что это кто-то из своих. Ты, говорит, Зина, покуда заявление не пиши, тут кто-то из своих. И разбирайся без нас. Я к тебе и побежала. Может, думаю, ты взял.

— Нет, Зина, это не я. Да и к чему мне? В больнице я сыт и, как говорится, нос в табаке.

— Два дня назад Серега, тля, приходил ко мне, денег в долг канючил — на работе проворовался. Так я думаю, может, ты для Сереги и взял, а, Андрюша?

— Не надо, Зина. Ну, зачем так-то? Серегины заботы мне известны. Но из больницы я никуда не уходил. И сама видишь, какой я ходок. Только деньги и нечего больше?

— Ничего. Вазу еще раскокали.

— Ну, это ладно. Ей два рубля цена. Вася прав: это кто-то из своих. О детях худого думать не станем, не посмеют, так?

— Так.

— Значит, остаемся ты или я. Вот я и гляжу: что-то ты очень запыхавшись, Зина. И глаза у тебя неспокойные. Прибежала и растлякалась. Про себя я все знаю, так, может, это ты, Зина, деньги взяла?

Спросил и подумал: а ведь точно, она и взяла, кому еще и брать, он же, Андрюха, из больницы не уходил, это медсестра подтвердит, и даже злость начала закипать в нем маленькими пузырьками — ушлая какая, сама взяла, а на мужа грешит.

— Да ты обалдел. Зачем мне деньги тягать, тля? Я бы их и так взяла. Стану я позориться перед милицией.

— Ну вот, Зина, ты взять не могла, а я, походит, могу? — с горькой обидой спросил Андрюха, у него и голос задрожал — ну, если человека, ну, унизили.

— А может Серега взял, а? — с надеждой спросила Зина.

— Не нужно брата трогать. Он не такой, на наши деньги не позарится. Да и ключа у него нет. А вот скажи — может это Валька взяла, племянница твоя?

— Да ты что — она же три дня назад уехала от нас. А деньги взяли сегодня.

— Тогда все, вот сейчас понял — это тещенька моя, матушка твоя соответственно. У нее ведь и ключ есть.

И уж сообразил — ловко он тигру уел. Это она сейчас магазинчик закроет, с денежками возникать больше не будет. Мамашу ее год назад паралич хватил, она и ходит-то с трудом — ножкой малость косит, ручкой малость просит, — но прийти к дочери может в любой момент.

Тут ведь главное что — у Зины ни в каком таком случае не должно оставаться хоть малых подозрений.

— Нет, матушка никак не могла — она уже неделю из дому не выходит, голова кружится. Вот я вспомнила — какой-то ханыга с утра возле дома крутился, он, видать, сумел ключ подобрать. Я его в лицо-то не запомнила. Жаль, конечно, денег, зря, выходит, три месяца лопатила.

— А я тебе всегда говорил, Зина, всех денег не заработаешь. Чего тебе надо? Одежда у тебя дырявая? Целая. Хлеба-молока нет? Есть. Надо себя жалеть, Зина. Для детей все, говоришь, на ноги их поставить? А все равно встанут. Здоровье — вот что самое главное, Зина. Оно уйдет, и его не воротишь. А деньги — ну что такое деньги? Дай мне только выбраться отсюда со здоровой поясницей — будут у нас деньги. Ничего для себя — все в дом.

Ох, бабы-то, бабы, их только лаской и брать, вот пожалей ты ее, она и простит тебе все, умишко-то у них какой же — смех один, ей бы насторожиться, чего это муж на утешеньице раздобрился, а она вожжи и отпустила. Спеклась, голубушка.

Более того:

— Ладно. А я-то, дура, на тебя подумала, мол, для Сереги постарался. А чтоб меня позлить, вазу раскокал. Ты меня прости. Черт с ними, с деньгами. Не подозревать же друг друга. Наживем. Только бы мы да дети здоровы были. А то — никаких денег не надо. Вот о чем я жалею: надо было Серегу выручить. Нашлись бы деньги, отдала.

Фигу ты, положим, отдала, а не деньги, для верности так это подумал Андрюха и продолжал гнуть свое:

— Да выкрутится Серега. Возьмет у кого-нибудь в долг. Ты когда-нибудь слышала, чтобы сантехника судили за десять унитазов и пять бачков. Вот и я не слышал. Раз ты успокоилась, так иди домой. А то, я думаю, дети волнуются. Иди. И вот чего: в следующий раз принеси мне кусок мыла. Уже все смылил.

Андрей Федотович увидел, что дети во дворе на манер мушкетеров сражаются бедренными костями, черепа же человеческие они надевают на палки и, подняв кверху, размахивают ими.

Андрей Федотович, прямо-таки обезумев от такой картинки, как был — в майке и шлепанцах, выскочил во двор. Как вы можете, шуганул он детей, хулиганы прямо тебе — и откуда такое безобразие. Ну, виданное ли дело, чтоб в центре районного городка дети играли человеческими костями.

А дети, ничуть не боясь Андрея Федотовича (а чего его бояться, если он всегда права качает, да к тому же сейчас в майке и шлепанцах) сказали, что вчера, играя в войну, они забрались в яму, разрыли ее, и вот там этого добра полно, да сами гляньте, дяденька, так что мы выбирали кости поцелее, остальные же старые и рассыпаются, если их ударить о камень.

Это же люди, захлебнулся тихой яростью Андрей Федотович, они же погибли от вражеских пуль. Дети малость вроде смутились, драться перестали, однако костей из рук не выпустили, терпеливо ожидая, когда этот дядька умотает домой.

И вот Андрей Федотович, даже не позавтракав, надел рубашку, летние брюки, белые туфли и заспешил в исполком — мириться с безобразиями, а в данном случае безобразиями вопиющими, он не мог.

День обещал быть тихим, но раскаленным жарой. От парка плыл по городу тополиный пух.

Люди здесь стояли насмерть, а вот теперь вместо святой памяти происходит надругательство. Никто не виноват, это понятно, мало ли неизвестных могил, мыслимо ль все счесть, но вот вам братская неизвестная могила, так красных следопытов сюда — и выяснить поименно всех полегших в этой земле. И это была прямая обязанность Андрея Федотовича.

Да и право, если угодно. Андрей Федотович — член Совета ветеранов, ведет большую общественную работу. Хоть по возрасту он прихватил только сорок пятый год, но какой же это был год, и медали за Берлин и за Прагу дали ему законно.

Два года назад Андрей Федотович вышел на армейскую пенсию — это сто семьдесят — жена Тамара Федоровна работает, детей вырастили, дав им должное воспитание — сын офицер Советской армии, дочь вышла замуж за мичмана, живут дети в других городах, лишь в отпуск привозя старикам внуков.

В пятьдесят три года Андрей Федотович хоть и несколько тяжеловат, но тугой, не рыхлый, вполне здоров, живет в двухкомнатной квартире, имеет материальный достаток и потому работает только зимой. Он прошел общевойсковое звено и потому какой-либо конкретной мирной специальности не имел. Год проработал инкассатором, но там сезонность не прошла, и тогда Андрей Федотович устроился на лыжную базу. Он осуществляет общее руководство, доверяя трем старушкам пенсионеркам работу непосредственно с отдыхающим людом.

А летом — да! — общественная работа. Тут и пионерские лагеря, и спортивные площадки — это забота о нравственном воспитании молодежи, ну, чтоб не прервалась эстафета славных дел и чтоб дети наши, смена наша, не выросли бы грачами не помнящими родства.

В исполкомовском коридоре Андрей Федотович — вот удача! — встретил председателя Совета ветеранов Вяземцева, круглого, с головой Фантомаса — бритый череп, прижатые маленькие уши.

Андрей Федотович, задыхаясь от справедливого гнева, рассказал все, и Вяземцев потянул его к Федосееву, заместителю мэра города.

Хоть часы были неприемные, секретарша, сразу поняв дело героев страны, поколыхалась к шефу, и сразу к ним вышел Федосеев, молодой, тощий, верткий.

— Будьте спокойны, выясним! — сказал Федосеев, выслушав торопливое возмущение ветеранов.

— Как же так, передовая-то была дальше, — вдруг задумчиво сказал Вяземцев.

— Это выясним, будьте спокойны, — снова заверил Федосеев.

— Вроде захоронений здесь не было.

— Выясним! — жестко уже сказал Федосеев, давая понять, что дело взято под контроль и почти улажено. А товарищи, соответственно, могут идти по своим делам.

На следующий день во двор Андрея Федотовича вкатили «Волга» и «москвич» — тут тебе и Федосеев, и Вяземцев, и горвоенком, и другие люди. И они прошли к яме. Ну, Андрей Федотович поспешил присоединиться к комиссии, и его представили как человека, от которого и поступил сигнал.

— Нет, нет, здесь захоронения не было, такое дело — суетливо говорил молодой очкастенький шпенделек. — У нас все учтено, документы имеются, ведь охраняем, такое дело.

Андрей Федотович вопросительно посмотрел на Вяземцева — это еще что за птаха.

— Директор Краеведческого музея, — тихо пояснил Вяземцев.

— Да разве все учтешь, — протянул Андрей Федотович.

— Но не было, не было, — испуганно даже сказал очкастенький шленделек.

— Это не времен войны могила. Это не менее пятидесяти лет, — уверенно сказал какой-то молодой круглолицый парень.

— Эксперт, — пояснил Вяземцев, — толковый мужик этот Федосеев, все предусмотрел.

— И сохранилось, — удивился Федосеев.

— Песок, — сказал эксперт. — Это Гражданская война. Заключение, разумеется, предварительное. Подробный документ после экспертизы.

— Добро! — сказал Федосеев. — Ищите! — обратился к директору краеведческого музея. — Кто! В принципе! Поименно тяжело, понимаю. Сколько лет! Вижу простой, строгий обелиск. Найдете имена, высечем имена. Все! Спасибо! — сказал Федосеев и крепко пожал руку Андрею Федотовичу.

И машины отчалили.

И несколько дней Андрея Федотовича не покидала радость — он хорошо исполнил свой долг. И, если разобраться, оно еще и лучше, что здесь полегли герои Гражданской войны. Потому что не будет агитации нагляднее — вот вам преемственность поколений, нет, ребятки, не прервалась связь, вот герои войны Гражданской, прадеды ваши, там, за горизонтом, могилы героев войны Великой Отечественной, это деды ваши, а отцы — они сейчас повсеместно украшают жизнь, так и вы учебой своей, делами юными будьте достойны дедов и отцов. И не будет мальчика, уверен Андрей Федотович, который не посуровел бы, слушая такую речь ветерана войны. Тут не надо будет и нажимать, тут материал готовый.

Однако вышло не так, вышло по-другому.

Через несколько дней в квартиру Андрея Федотовича позвонил директор Краеведческого музея. С ним был сухонький старичок.

— Мне дали ваш адрес, — сказал директор музея. — Мы сейчас осматривали ваш двор. И сразу к вам. Послушайте, что говорит Иван Федорович.

Они прошли в квартиру, и старичок сразу рассказал, что сам видел, как здесь расстреливали людей. Так это, словом, не красные герои, а мятежники из Крепости.

— Сколько тебе лет, отец, — строго спросил Андрей Федотович.

— Шестьдесят девять. Помню, они еле плелись, и их тащили. Ну, в бинтах они грязных. Друг друга поддерживали. Тут вот, где дом ваш, картошку раньше сажали, ну, изгородь была, их к изгороди и приставили. Ну а мы, мальчишки, через дорогу сидели, как раз в парке.

— Днем, что ли? — удивился Андрей Федотович.

— Так а чего чикаться, — криво усмехнулся старик. — Враги же.

— Ну да, ну да, — торопливо согласился с ним Андрей Федотович.

А когда они ушли, долго не проходило сожаление — не будет обелиска, наглядная агитация всего доходчивее. И зря, выходит, суетился. Но ведь кто же знал, что дело повернется так вот. И тогда даже злорадство появилось: они хотели нас придушить, но вышло иначе. Верно поется — «Там вдали на погосте стынут белые кости». Вот именно — стынут. А потому что нельзя идти против своего народа. И верно сказано — народ всегда прав.

Через несколько дней кости вывезли в лес, и там их закопали. А двор залили асфальтом.

— Ну вот, чище стало, — сказал по этому поводу Андрей Федотович своей жене Тамаре Федоровне. — Не зря беспокоился — детям теперь удобнее играть.

Да, сердитый человек Андрон Трескунов. Оно и понятно: какое, блин, время стоит, ты хочешь проявить себя и помочь перестройке, но никак не удается. Есть от чего сердиться.

И Андрон использовал любой повод, чтоб поругаться, то есть как-то проявить себя, поклокотать, так проявляя активность в окружающей жизни.

Пример? А вот он: воскресный день, праздник в парке, по пруду плавают лодки, и в них моряки из духового оркестра наяривают старинные вальсы.

Нет, чего там, красиво: солнышко ярко светит, золотится купол старинного дворца, небушко голубое-голубое, и моряки в лодках наяривают старинный вальс «Амурские волны». Ну, словно бы тебе показывают кино из давней жизни. Только вместо цыган в лодках моряки. Нет, правда, красиво. И людишки довольны: буфеты с прохладительными напитками, концерты в парке, карусели крутятся, и ко всему этому оркестр играет старинный вальс «Амурские волны». Это же плакать хоца. Воскресенье, день трезвости, а ты весел, как в будень.

Весело всем, но только не Андрону Трескунову. Козлы, ну, какие, блин, козлы, лодки-то должны плыть рядом, впритирку, а они куда их разогнали, ну, блин, козлы вонючие. Я бы им изобразил. Чтоб служба медом не казалась. Не моряки, блин, а шпана и панки. Люберы хреновы. И играют старую хренятину. Металлисты вонючие.

Да, человек находил любой повод, чтобы поругаться. Словно бы его постоянно что-то точит. Хотя вот именно точит: тоска по армии и по выпивке. Андрон двадцать два года отгудел в армии. Сверхсрочником. Макаронником, привычно говоря. Долгие годы был ротным старшиной. Порядок любил, это точно. Закалять любил солдат, тоже точно. Гонял, конечно, парней. Чтоб служба-то медом не казалась. Сам не раз вспоминал, как устроил похороны окурка.

Ну, нашел за батареей окурок. Совсем обнаглели. Окурок в подразделении! Подъем. Всей роте. Носилки в руки. Марш-бросок до леса. Шесть кэмэ. Захоронение. Торжественный митинг: клянемся, это последний окурок в подразделении. Марш-бросок обратно.

Все нормально. Веселые комбаты ведут своих орлят. Чтоб служба медом не казалась. Когда поют солдаты, спокойно дети спят.

Да, но однажды влип в ЧП. Какой-то сопляк, салага принялся палить на стрельбище. Но что характерно, не по фанерным мишеням, а в него, в прапорщика Трескунова. Не попал, но однако дознаний — в чем дело. Сопляк признался, что палил в прапорщика Трескунова — он издевается над солдатами и все такое. Спасло то, что на стрельбище было только батальонное начальство, и дальше полка дело не пошло. Оно и понятно — кому охота звенеть на всю дивизию. Да, но от греха подальше надо было Трескунова сплавить. Да, но ведь осталось несколько годков до пенсии? Надо дать человеку их дослужить? Надо. Кто-то из старых знакомых устроил ему теплое место в одном институте на военной кафедре. Ну, старшим — куда-пошлют.

Нет, студентов Андрон не любил (презрительно называл их шкубентами) — службы ни хрена не знают, а на военную кафедру смотрят как на дело десятое, забываете, козлы, что она одна и не дает вам понюхать военную портянку. Любил на студентов погаркать, это было. За это студенты дали ему прозвище — Рыло. Козлы какие, да? Человек для их же пользы старается, а они — Рыло. Хотя надо сказать, что это самое рыло у Андрона имелось. Но, понятно, не только рыло. Он и весь такой крупный и тугой мужчина. Загривок так это, живот, грудь — нет, тугой мужчина. На пляже одежды сбрасывает — отпад, ой, бабоньки, какие, оказывается, самцы на воле бродят. Да, такой тугой мужчина, словно бы его однажды накачали и разом заткнули все отверстия.

Службу в институте Андрон Трескунов не любил. Однако — терпел: надо же доскрипеть до пенсии.

Не доскрипел. Сорвалось. Тут так. Андрон иной раз не стеснялся выпить. Особенно в последние годы. Понятно, в условиях исключительно стационарных. Нет, понятно, мог он и как иные офицеры недавнего времени — после службы заскочить в «капельницу» хватить сто пятьдесят коньяку и сто шампанского и по домам, но любил все же основательно засесть. Ему надо, чтоб к водке все было в лучшем виде. Чтоб мясо и сало. Чтоб грибки обязательно. Чтоб рассыпчатая картошечка. Это другое дело. В таких условиях Андрон мог и литр засадить. И не раскисал, что удивительно, но исключительно наливался злой какой-то силой. Так это глазами зыркнет, плечами поведет, и желваки свирепо играют, при этом туманно намекнет, мол, он такое в жизни понимает, что другим ни на нюх. Мол, пока помалкиваю и коплю силы, но время придет — и я кое-что скажу, а заодно и сделаю.

Однажды он укатил в отпуск в деревню и пил безостановочно. То ли там с мясом было не так хорошо, то ли причина иная, а только Андрон сломался. Утром вернулся домой, а вечером стал гоняться с топором за супругой своей Ниной, громко крича, что она американская шпионка. Все вообще норовят Родину предать, всех надо пересажать, да нет в отечестве сильной руки. Всех, однако, хуже Нинка — она агентка ЦРУ и резидентка Рейгана. У нее в прическе (Нина на голове носила башенку времен своей молодости) запрятан радиопередатчик.

Ну, мужчину упекли. Сумели внушить — ни-ни. Иначе совсем ум потеряешь. И всё! Навсегда завязал.

Да, но из армии турнули, это конечно. Андрон своим диагнозом позорил честь службы. Да, но из-за недобора календарных лет пенсия вышла маленькая.

Зато текущая жизнь у Андрона в полном порядке. Двухкомнатное жилье. Нина — повар в столовой, женщина в теле. Скрипит иной раз, что Андрон какой-то мрачный, но ведь он ни на нюх, а за это можно все простить. И к бабам чужим не липнет, что очень важно.

Сын их Николай пошел путем отца — училище кончает. Да, вроде радуйся жизни — жилье, семья, сын — всё в порядке, да и сам не вполне старенький.

Но в том-то и дело, что Андрон не мог радоваться, потому что постоянно в душе что-то зудело, копошилось и поднывало. Это, знал Андрон, ему каждую минуту хоца выпить, и каждую минуту приходится бороться с таким позорным желанием. Но что удивительно — боролся успешно.

Это да. Но от этой борьбы он уставал и потому был мрачен. И всё ему, зараза, не так, и всё эти людишки не то делают.

Причем не бездельничал, нет. То устроился инкассатором. Все нормально — опасная работа, пистолет. Но его донимала начальница, шмакодявка, совсем девочка. Как Андрон выйдет из графика, так ему втык с визгом. А ты разве все учтешь? К примеру, баба в магазине ошиблась, ноль, можно сказать, не туда вписала, так пока она бумажку перепишет — это время или это не время?

Год терпел Андрон свою начальницу. Но однажды, когда был особенно мрачен, тихо так поиграл желваками да и выдал все, что думает про эту посикушку, И ушел. Нет, дверью не хлопал, очень тихо ее прикрыл.

Нашел другую работу. Спасательная станция на заливе. Будка, мотор, суточное дежурство. Работы немного, но и денежка соответственная.

Да, но если человеку только сорок три, то ведь рано ему в старики записываться, верно? Особенно если прежде был в гуще жизни и занимался настоящим делом. Укреплял порядок в боевом подразделении. Учил парней уму-разуму, прививал им любовь к дисциплине на всю жизнь. То есть прежде человек был в самой гуще жизни, а теперь не у дел. Нет, на станции он, конечно, нужен, но ведь это больше домино, чем спасательной работы.

И иной раз накатывало на Андрона Трескунова отчаянное такое желание как-либо проявить себя, активность свою показать. Особенно в наше, такое важное и переходное время. Когда от каждого требуется гражданская активность, о чем говорят по радио и пишут в газетах. Пусть Андрон не во всем согласен с этим временем, пусть.

Он, к примеру, не согласен, что народишку надо отдать все права, Андрон, к примеру, знает, что народишко до этих прав не дорос, и когда дорастет, неизвестно; и нельзя с народишком ласковые разговоры вести, а понимает он лишь твердый, решительный голос — делай вот так и без вариантов; а когда дают человеку варианты, он выбирает один — ни хрена не делать; и нужна ему твердая, а лучше всего железная рука. «Мы держим руку на пульсе времени». Не на пульсе времени надо держать руку, а на горле подчиненного. И этот подчиненный должен знать — чуть что, и горло сдавят так, что кишки полезут. И без вариантов. А это ляляканье оставьте для пионеров и школьников.

Да, но он ведь гражданин, Андрон Трескунов, и делать что-то надо — совсем ведь народишко распустился. Должен ведь и Андрон внести свой, пусть скромный, вклад в перестройку. Должен он как-то проявить себя. Прошлое прошлым, но ведь живем в настоящем и исключительно для будущего, верно?

Да, а лето как назло было холодным и дождливым, ни один придурок не собирался тонуть, так что на работе совсем не приходилось энергию тратить, и она скапливалась и скапливалась, и скопилась в количестве прямо-таки взрывоопасном. Да, непременно должен был Андрон как-то проявить себя; я человек, и я еще что-то стою. Ну, вот хоть выпей. Но нельзя. Да, но энергия-то скопилась, и надо было хоть пар выпустить, а то ведь так и весь котел взорвется к чертям свинячьим.

А то как-то особенно распирало его от желания проявить себя, ну, то есть никакого терпения нет. И по телику, как назло, жвачку тянули, ну там общественное мнение, все такое, общенародный педсовет. Такая злость заклокотала в Андроне, что он пожалел, что бросил инкассаторскую работу, так бы, блин, и выпустил обойму в лоб болтуну.

Да, а ужин-то был о-хо-хо. Супруга Нина кабачков нажарила да мяса хорошего, и помидор было от пуза. То есть еда хорошая, на улице дождь, по телику жвачка, и от всего этого очень уж охота было проявить себя.

Бросил супруге — пройдусь, силы застоялись, надо их равномерно по всему телу разогнать. И вышел.

А дождь такой занудный, что ну вот никогда не кончится.

Вот если разобраться: должен или не должен проявить себя человек, если энергия у него скопилась в количестве взрывоопасном? Должен. Но ведь не с женщинами же якшаться, если живешь в маленьком городе, имеешь супругу и завязал? И не с друзьями. Если опять же завязал. Все понятно.

Да, а на улице как назло пусто: дождь, серый вечер августа, и на улице ни рожи.

Ну хоть кто-нибудь был бы. И чтоб безобразие творил. Драка там, или грабил, или чтоб хулиганы к женщине приставали.

Но никого. А на безлюдье как проявишь себя?

Андрон пошел по скверику, втиснувшемуся между библиотекой и общагой строителей. И тут сердце радостно екнуло — в конце скверика появился человек, и человек этот шатался — вот от чего сердце радостно екнуло.

Андрон подобрался, и был он сейчас прямо тебе сгусток энергии. А человек между тем в сумерках и в нудности дождя выявился вполне — тощий мужчина, в расхристанной куртке и вельветовой кепочке с пуговкой на макушке. И такая злость накатила на Андрона, что его чуть не вытошнило. Ну, навстречу ему шел прямо какой-то блевотный мужчина. Вот, вот кто виноват в расхлябанности, пьянстве и всеобщем развороте.

И когда мужчина поравнялся, Андрон молча взял его за ворот куртена, встряхнул и, крякнув, рубанул кулаком.

И тут же опустил ворот. И человек, как куль с дерьмом, шмякнулся на скамейку.

Да, но в чем ведь штука: когда кулак уже летел к роже мужика, Андрон в свете фонаря разглядел, что это и не мужик вовсе, а какой-то пацан. Ну, из путяги, видать. Рост нормальный, но лицо-то детское.

И этот пацан лежал на скамейке и чего-то всхлипывал. А потом сел и жалобно посмотрел на Андрона — то ли ожидая нового удара, то ли желая узнать, за что вы меня, дяденька.

Андрон развернулся и торопливо ушел. Он долго мыл руки, и все не проходило ощущение, что правая рука в слюнях этого пацана.

Да, ты понимаешь, в том и дело, что несколько дней, блин, тру руки, а чувство, что измазался чужими соплями, никак, блин, не проходит.

Нет, хорошая все-таки штука — дружба. Друг и в беде поможет и от какого необдуманного поступка удержит. К примеру, нахамят тебе в транспорте или в магазине, ты накалишься до такой степени, что плюнь на тебя, и ты зашипишь, и ты готов шандарахнуть обидчика чем-либо тяжелым. Супруга твоя, узнав о таком намерении, скажет зло: ты человеку голову разнесешь, а нам потом носи тебе передачки, нет, не пойдет. Друг же — совсем иное дело: он скажет, к примеру, да брось ты на людишек сердиться, они не сами по себе такие хамовитые, это их сделала такими окружающая жизнь. Да, это совсем иное дело. Если окружающая жизнь — совсем иное дело.

Саша Афанасьев и Витя Саленко были неразлучными друзьями. Прямо тебе близнецы. И обычную школу вместе закончили, и музыкальную, и в музучилище вместе поступили. И только тут их пути маленько разошлись.

Дело понятное: армия. После первого курса Сашу забрали в армию, а Витю — нет, здоровьишко подвело. Нет, так-то он здоров и крепок, и шустрый довольно-таки паренек, но в детстве он долго с коленом маялся, ему и операции делали, но не очень удачно — в общем, правая нога плохо гнется в колене. А так-то здоровый. Но раз правая нога все время прямая, как палка, то в армию не взяли — это понятно.

Оба переживали, что расстаются, тоже понятно. Но, пожалуй, переживали по-разному: одному было обидно, что уходит, а другому, что остается.

Ну, Саша отгудел два года, вернулся на второй курс, а ближайший друг уже на финишную прямую вышел.

Потом Витю услали по распределению, и он не сопротивлялся. Не будешь, в самом деле, отговариваться, что неохота с другом расставаться. Да и жилья своего не было. То есть было, но не жилье, а так — место прописки. Витя жил с матерью в однокомнатной квартире. Мать взяла да и замуж вышла (видать, имела в виду, что сына ушлют по распределению), и отчим поселился у них. Нет, так-то отчим — мужик хороший, тихий и непьющий, но ведь чужой дядька. И на мать чего обижаться: одна сына вырастила, выучила, можно поближе к старости и о друге подумать. Нет, какие тут обиды. И Витя, не дергаясь, поехал куда послали — в дальний райцентр, пять часов езды. Дали там ему комнату. Хор вел в Доме культуры, и в детском доме хор, вообще много работал. Но не в работе дело. А в том, что раз в месяц он приезжал в Фонарево. Останавливался у матери, но вообще-то приезжал повидаться с другом, то есть с Сашей Афанасьевым.

Саша же после окончания училища остался дома — его запросил фонаревский Дом культуры — Саша на последнем курсе начал вести духовой оркестр. Женился. Наташа такая худенькая до прозрачности, легкая, что былинка, но красивая — это да. Их семьи путем сложных обменов выклевали им однокомнатную квартиру. В ней они, понятно, и живут: Саша, юная его жена и их дочка — трехлетка Вера.

Вот такой семейный расклад у закадычных друзей. Да, а Витя холост. То ли он из-за ноги девушек стесняется, то ли вовсе не стесняется, но время жениться не подошло — не в этом дело.

И вот несколько лет привычный порядок не меняется: раз в месяц Витя приезжает в родной город. Он приезжает в пятницу часов в шесть, забегает домой и сразу летит к другу. Весь вечер проводят вместе. Мог бы и переночевать у друга, но неохота обижать маму. Нет, хороший парень — неохота обижать маму. Утром Витя снова приходит к Саше, и они, взяв, понятно, Наташу и Веру, до обеда гуляют по парку. Потом обедают и расстаются. Вторую половину субботы Витя проводит с матерью. В воскресенье утром он уезжает.

Да, Витя сообщает заранее, когда он приедет. Ну, чтоб люди планы составляли соответственные.

Обещал приехать в эту вот пятницу и не подвел — приехал.

А Саша его уже ждал. Ну, радость, ну, похлопывания друг друга по спине, разные возгласы, все такое. Нет, это, видать, очень приятно — встречаться с верным другом после некоторой разлуки. Ну там ты как? Ну а ты как? Всё слава богу, и нет перемен.

А нет перемен — это вот что такое. У Саши духовой оркестр — это, значит, основная работа. А по совместительству у него ВИА в одном клубе. Ребята играют на танцах, и их очень любят в городе. Некоторые ходят только их послушать — вот купят билет на танцы, но не танцуют — парней слушают. Солистка у них хорошая. Она пошла бы и дальше провинции, да произношение шипящих подвело. Ребята могут играть всё, и, когда кто-нибудь вопит «Даешь металлическую тему!», они уходят со сцены, надевают черные жилеты, черные перчатки в заклепках и отвороты, тоже в заклепках, и врубают инструменты в полную силу, под общий визг, что понятно. Вот вам металлическая тема! Да, это здоровская тема. Да, это мужественная тема.

А у Вити «нет перемен» — это так. Хор «Голубка» — раз. Хор в детском доме — два. Это то, что разрешено по справке. Но ребята ни от чего не отказываются, за все хватаются. К примеру, больница или фабрика хотят на каком-нибудь смотре блеснуть самодеятельностью, нанимают по договору человека, и он занимается с женщинами, насколько у них терпения хватит.

Нет, хорошие трудовые ребята. Работникам культуры известно какие денежки платят, так парни ни от чего не отказываются, чтоб все-таки прокрутиться, исключительно трудовые доходы. Это понятно.

Да, а как твоя «Голубка», не переименовал? Это у них шутка такая.

Витя принял хор вместе с названием у старушки, видать, большой поклонницы Клавдии Ивановны Шульженко.

Ну а как твоя металлическая тема с учетом местной почвы? Здоровская тема? — мужественная тема.

Да, а Витя был пареньком не без странностей, с некоторым даже поворотом. Он, к примеру, все нынешние беды детей объяснял тем, что детишки наши мало заняты. А занимать их нужно до предела, И лучше всего — музыкой. Вот если бы в каждом классе, при каждом ЖЭКе был хор или оркестр, то детям не хотелось бы хулиганить. Потому что — и это самое главное — у музыки есть одна особенность: она любого человека делает лучше. А человека не потянет на злодейства во взрослой жизни, если в детстве он занимался музыкой.

Нет, придурком Витя не был, и, понятно, такие речи он не мог вести с первым встречным, но Саше, лучшему другу, мог высказать главное убеждение своей жизни. Нет, все-таки некоторый поворот в его голове был. Да, но зачем тогда друг, если не поделиться с ним своими надеждами.

Нет, правда, хорошие ребята. Даже как-то и не верится, что не все такие ребята вывелись, есть же, значит. Ну вот если человек всерьез верит, что музыка может спасти пацанов, даже если их родители пьют напропалую. Как бы она, музыка, вместо папы и вместо мамы. Смешно-то это смешно, но ведь радует, что хоть у кого-то эти надежды водятся. Вот, говорят, молодежь только и думает, как бы половчее устроиться в жизни, потеплее занять местечко, попространнее одеться и послаще набить брюхо. Но вот же не все, вот эти пареньки не такие, а как же. Пусть их остались единицы, но ведь еще они есть! Да!

А потом они пошли погулять по парку — такой многолетний порядок. Наташа с Верой придут в полседьмого, Наташа приготовит ужин, а парни как раз часам к восьми и подгребут.

Да, а в парке! Это же не пережить, до чего красиво! Седьмой час, золотая осень, все покуда сияет, потому что легкие сумерки лишь начали покруживать где-то в вышине, не прибиваясь пока к земле, и людишек мало, и ни ветерка.

Нет, правда, если стоит золотая осень, если тихо и безлюдно, то парк так хорош, что душу твою ну совсем выкручивает от невозможного прямо-таки счастья, и тебе бы лечь на скамейку да и тихо помереть — все равно большего счастья не будет. Закрыть бы глаза, и все! И милости просим. Но недостижимо.

А если еще и друг с тобой рядом, то есть ли что лучше на белом свете? А нету.

О, вдруг вспомнил, Витя, с каким человеком я познакомился. Старый учитель пения, живет в маленьком городе, у него свои методы обучения, и я тебе скажу, потрясающие результаты. Я к нему ездил, теперь начну работать со своими ребятами его методами. Он заставляет делать вот такие-то дыхательные упражнения, а звук нужно выдавать вот так-то и в таком примерно духе.

Тут дело, конечно, странное: человеку платят три копейки за то, что он с сиротами бьется, так он еще и новыми методами интересуется. Но что еще более странно: Саша слушал внимательно и даже не пытался вот так впрямую спросить, а на фига тебе новые методы, если платят три копейки. Понимал, видать, что друг устроен так, что возился бы с детьми, если б ему и одну копейку платили. Нет, хорошо все-таки иметь друга, который понимает тебя и никогда не спрашивает, а на фига тебе это нужно.

Нет, хорошо они гуляли. Главное — было безлюдно. Всего одну пару и встретили. Им навстречу шли два капитана — один первого, другой второго ранга. Шли они медленно и молча думали о чем-то, видать, очень важном.

Ну, то есть круглая земля — или она на трех китах. Когда они поравнялись с Сашей и Витей, капитан при трех звездах (у него была красивая бородка) сказал своему собеседнику, мол, я думаю, и он помолчал, чтоб одеть свои мысли в точные слова, так я думаю, что ЦСКА завтра врежет «Спартаку».

Ребята наши переглянулись, ну, как обманчива внешность, и собственные заботы им показались отчего-то более важными, чем результат очередного футбольного матча.

Нет, чего там, хорошая получалась прогулка, говорилось свободно и легко, сумерки между тем опустились пониже, да, хорошая прогулка, и это понятно: близкий вечер, и вспыхнувшие на шоссе огни, и тишина душу выкручивает, и друг рядом, и он что-то такое важное пытается решить, вот сирот лучше обучать так или эдак, и впереди маячит вернейший ужин, и целый вечер вместе, а сумерки, значит, и вовсе уже опустились, нет, что ни говори, а хорошо все-таки жить на белом свете. Особенно когда у тебя есть хорошее дело, и рядом друг, и ты идешь не мимо мусорных свалок, а по старинному парку. Нет, хорошо!

Вдруг они увидели забавную картину. Рядом с Японским дворцом росли огромные, почти трехсотлетние дубы, и вот за одним дубом девушка в белом подвенечном платье отчаянно целовалась с пареньком в коричневом костюме. Они целовались так, что, как говорится, дубы сотрясались.

Да, а за Японским дворцом красивый пруд, а за прудом небольшое здание, которое и прежде называлось Японской кухней, теперь же там ресторанчик с красивым названием «Уют». И вот в сумерках видно было, что подле «Уюта» мечется некто в черном и судорожно кого-то ищет. Тут разгадка была простая: жених ищет драгоценную невесту, а она дарит своими поцелуями или друга жениха, или кого-то из гостей, сотрясая при этом многовековые дубы.

Неслабо, заметил Витя. Образцовая будет семья, подхватил Саша.

Они обогнули пруд и прошли мимо «Уюта», оставалось выйти на главную аллею да идти к дороге. Тут заметили официантку, которая, пользуясь, видать, паузой в свадебной мясорубке, прислонилась к дереву и курила.

Женщина бегло взглянула на наших ребят, а потом вдруг как обрадуется, как засуетится, сигарету бросила, ой, Александр Васильевич, я вас и не признала, а так уж хотела встретить, мой вам всё приветы передает, он сейчас в музыкальном взводе, думала, совсем пропадет, но как начал у вас играть, переменился, он после армии снова будет музыкой заниматься. Спасибо вам.

Ну, Саше приятно, что его так хвалят. Да еще при друге. Все понятно. Но надо и скромность обозначить — помалкивает.

Тут женщине пришло в голову толковое соображение: а давайте я вас угощу. У нас исполкомовская свадьба. Бухгалтер ихний, что ли, замуж выходит. И пойдемте угощу. Ну, те отнекиваться, мол, мы — чужие люди да дома ужин ждет.

А вы что-нибудь молодым пожелайте, совет там да любовь, только на пять минут, слово хорошее скажете, и всем приятно будет. Да, настойчивая женщина.

Саша на Витю посмотрел — ну что делать. Тот пожал плечами: неудобно отказываться, когда просят от души.

Ну, вошли, в небольшом зале свадебный разброд. То есть в жратве перерыв, а танцы еще не начались, женщина указала на свободные места и со словами «я сейчас все оформлю» упорхнула.

Тут они заметили, что через зал к ним плывет женщина в строгом темно-зеленом платье. Голова вскинута, спина неестественно прямая — какая я гордая женщина! — губки сделаны в виде сердечка, грудь высокая, зад плоский.

Здравствуйте, молодые люди, — любезная такая начальница. Те — здрасьте. А пойдемте, я покажу, где вам будет особенно уютно. Туда вам всё и подадут. А улыбка открытая, ласковая.

Пересекли зал. Вот сюда, сказала женщина. Парни за ней, Прошли маленькую комнату. Свернули направо. Теперь сюда. Прошли коридорчик. Затем женщина открыла ключом тяжелую дверь и любезно распахнула ее. А теперь вот сюда. Парни, убаюканные ее любезностью, прошли в указанный кабинет. Дверь за ними захлопнулась. Чикнул ключ. Парни оглядели кабинет и увидели, что на потолке проклевываются далекие и слабенькие звезды. Их кабинетом был весь вольный парк.

Саша засмеялся — ловко нас приделала эта начальница. Видать, она главная на свадьбе. Не то Витя: он не засмеялся, он как-то замычал и начал судорожно что-то искать в траве. Наконец нашел — кирпич. Замахнулся, но Саша успел схватить его за руку и не дал запустить по старинным стеклам. С ума сошел! Вызовут милицию, будет скандал.

А Витя, сразу как-то обессилев, особенно заметно хромая, подошел к дубу, и он колотил по нему кулаками, и он даже бодал его лбом и так говорил — гадина, какая гадина, гуляли себе и гуляли, за что ж она в душу наплевала, эх, автомат бы сейчас.

Да успокойся, уговаривал его Саша, она, конечно, гадина, но заметь, какие перемены. Прежде она крикнула бы парней, и они спустили бы нас с крыльца. А теперь вон как вежливо. У них, я думаю, такое указание: быть с людьми вежливыми. Перестройка.

Да разница-то какая, упирался Витя, если раньше этой гадине лень было при посетителе зубы разжать, то теперь она улыбается от уха до уха. Нет, горько сказал он, ничего с ними не сделаешь. И они умеют только одно — в душу гадить.

Да черт с ними, сказал Саша, они это они. А у нас свои заботы. У тебя детдомовцы, у меня пацаны из духового оркестра. И ты посмотри, ты посмотри, какие звезды над головой, а вон там мерцают огни города, и как все тихо. А дома уже мясо готово. И посидим. Все будет нормально.

Вот с этим Витя согласился — да, все будет нормально. Однако же не удержался и добавил: мне от них ничего не надо, мне даже не нужна их помощь — только бы они не мешали жить.

И парни пошли домой по темной аллее. Саша был прав: и в самом деле, все вокруг было тихо, и на небе мерцали далекие звезды, и светились вдали огни города.

Нет, все-таки хорошо иметь верного друга — глядишь, он и удержит тебя от необдуманного поступка.

Странная история произошла в тринадцатой школе — там однажды ожил Бюст.

Много лет стоял он в помещении с хитрым, затеистым названием — рекреационный зал: здесь на переменах резвились детишки, здесь же в холодные и дождливые времена устраивали школьные линейки, здесь шла основная пионерская работа — висели стенные газеты, красивые торжественные обещания, «молнии» пионерской и боевой славы, а у стены, под главными обещаниями, стояла тумба, покрытая красной тряпкой, и на этой тумбе много лет отдыхал красивый Бюст.

И однажды он ожил.

Старшая пионервожатая давала указания дежурным по школе, как им сегодня исполнять свой долг и кого в первую очередь вылавливать.

У молодой этой женщины была странная манера: дает своим луженым голосом детишкам указания, а сама пальчиками барабанит по лысине Бюста. Да как-то фигурно барабанила, изобретательно.

Да, а лицо у Бюста было спокойное, даже с легкой доброй улыбкой. Именно с такой улыбкой засыпает человек, когда знает, что хорошо и полезно прожил день и завтра от жизни не следует ожидать пакостей.

И вот это доброе лицо как бы вздрогнуло, оскалилось злостью, дернулся ус, и Бюст хватанул ртом старшую пионервожатую.

Но девушке повезло: она успела отскочить, однако во рту Бюста остался кусок ее платья.

Ну, мальчишки визжат, девушка рыдает: как же так, Бюст — и вдруг кусается, выдран клок платья, так что всем видны были трусики пионервожатой, что непедагогично.

С другой-то стороны, можно понять и Бюст: кому понравится, если по темени барабанят пальцами — да с острыми и длинными коготками.

Об этом разом узнала вся школа, и, конечно же, все обомлели. Еще можно понять, когда Александр Невский размахивает мечом, даже можно понять, когда Железный Рыцарь шмаляет из маузера холостыми патронами, но что начал кусаться Бюст — вот этого понять нельзя. Это скандал, и, если слух дойдет до начальства, школу замордуют проверками: до чего же запустили воспитательную работу, если Бюст начал кусаться.

А что воспитательная работа запущена, это же факт, товарищи, вы вспомните, как однажды какие-то стервецы раскокали горшок с бегонией и цветок пустили по лицу Бюста на манер бакенбардов; не секрет также, что находятся юные мерзавцы, что натягивают на бюст вязаные шапочки, напевая при этом «Нашему дедушке холодно зимой». Не нужно потому удивляться, что Бюст начал скалиться на хулиганствующих мальчишек, более того, можно догадываться, что при нормальном течении событий он непременно кого-то покусает. И тогда скандал будет настоящий: укусы — это вам не слухи пустые, укусы придется регистрировать, и тогда дело примет нешуточный оборот с несомненными оргвыводами. Не говоря уже о том, что детей жалко.

А то Бюст до икоты напугал уборщицу, которая когда вытирала пыль, очень уж остервенело плюхала тряпку на лысину Бюста. Это понятно: человек не любит свою работу, вот и вымещает злобу на неодушевленном предмете.

Словом, Бюст как оскалится да как хватанет женщину за руку. Хорошо, что была зима и теплые одежды защитили руку. Справившись с икотой, женщина подняла визг на всю школу, я не для того сюда шла, чтоб меня кусали, людей всюду не хватает, и зовут в другие места, да вы, во-первых, успокойтесь, а во-вторых, где гарантия, что в других местах Бюсты не начнут кусаться, есть мнение, что подобные явления вскоре начнутся повсюду, к тому же, согласитесь, вы и сами виноваты — с этим предметом нельзя обращаться столь остервенело, он же, дело известное, ласку любит.

Словом, что делать? К Бюсту стали бояться подходить. А Бюст, вызывающий не любовь, но страх, — это же ненормально, товарищи, это даже и опасно.

Однажды в День армии в рекреационном зале проходил сбор и перед пионерами выступали старенькие моряки с того самого корабля, чью историю изучали следопыты тринадцатой школы. И старенький моряк, много лет выступающий перед детишками, вновь призывал следопытов изучить именно все подвиги, чтобы получше учиться.

И что-то рассердило Бюст: или что число подвигов с течением времени увеличивалось, или что старенький моряк рукой опирался о тумбу, а только Бюст как-то уж свирепо оскалился и хватанул говорливого старичка. Вернее, не старичка хватанул, а красивый кортик, болтавшийся у ветерана на боку. Дети в визге, учителя в столбняке, ветеран в возмущении — порча боевого оружия, до чего довели школу Иваны, не помнящие родства.

Руководству школы стало ясно, что нужно что-то придумать, это покуда предупредительные сигналы Бюста, но в следующий раз прольется кровь. Директор унес бы Бюст и спрятал его, но боялся, что кто-нибудь из учителей (да что там кто-нибудь — все!) накапает в РОНО или в компетентные органы, и будут неприятности вплоть до «уходи с работы и не смей на пушечный выстрел приближаться к детям».

Для решения этой трудной задачи нужен был герой, и он появился. Им оказался молодой, почти юный историк, первый год работающий в школе. Он все рассчитал довольно точно. Однажды он заперся в своем кабинете, дождался, покуда школа опустеет, затем бесшумно прошел в рекреационный зал, подкрался в темноте к Бюсту и, собравшись с духом, видать, от смелости зажмурив глаза, столкнул старичка с тумбы. Тот упал и раскололся на мелкие кусочки.

Молодой историк, в сущности, храбрец и даже герой, собрал кусочки и вернулся в свой кабинет. Там он и переночевал, чтоб понапрасну не засвечиваться.

Утром, когда в коридоре зашустрили школьники, он взял заранее приготовленную сумку и пошел с ней к директору школы, который, и это было всем известно, всегда приходит первым.

Историк тихим и больным голосом покаялся, что вчера в полной тьме споткнулся и повалил Бюст, и полюбуйтесь, прошу, на результат.

Директор сумел погасить бешеное ликование. К тому же историк, успокаивая его, сказал, что совершенно случайно у него дома оказался такой же точно Бюст. Оно и понятно, не мог же он сказать, что купил Бюст заранее, это уже не случайность, но запланированная акция, и это уж не учителя, но ближневосточные террористы, да, конечно, споткнулись, с кем не бывает, а теперь мы, пожалуй, примем такое решение: новый Бюст доставим в мой шкаф, смотрите, шкаф запирается, а ключ у меня в кармане, а если что — это он имел в виду, если кто накапает, — мы его сразу и выставим, да, но свято место не должно пустовать, да, не должно, а давайте на тумбу мы поставим красивую эту вазу, ведь нам ее вручили за успехи в поисковой работе, и ей место не в директорском кабинете, но как раз в рекреационном зале, у стены боевой поисковой славы. К тому же, заметьте, интересная получается икебана.

Да, а в вазе торчали красивые цветочки, какие-то черные сучочки и даже гроздья рябины, малость, понятно, усохшие. И еще обращаю ваше внимание на любопытный симбиоз боевой славы и красоты. Идеология, заметьте, через эстетику — это именно непрямые пути воздействия наших идей.

И директор торжественно пронес вазу в рекреационный зал и поставил на то самое место, где много лет стоял Бюст.

Странное дело: и директор и историк уверены были, что кто-нибудь в тот же день просигналит наверх об исчезновении Бюста. Но нет — ни одной капли, а еще говорят, что идеи учителям дороже здоровья детишек.

Осенью отряд, наиболее отличившийся в поисковой работе, поставил в вазу ветки со свежими гроздьями рябины.

Степан Петрович поехал от своего закрытого «ящика» в командировку и остановился в деревенской гостиничке. Да, а это Крым, важно отметить. Но хоть и Крым, но маленький поселок, и идет дождь, и море штормит. То есть скучно. Нет, днем он работает, а вечерами, значит, скучно, и охота выпить. Да, а это был самый разгул алкогольного закона. Где бы выпить, спрашивает он у горничной, ну, может, она и не горничная, а просто тетка, сидевшая на входе. Пусть горничная. Она и говорит: вот на склоне горы приткнулись домики, стучите в любой и спросите, выжимки у вас есть? И это всё? Это всё. Как пароль? Да, как пароль.

Идет. Стучится в домик. Выходит женщина. Выжимки у вас есть? Есть, столько-то рублей. И выносит бутылку ноль-семь с розовой жидкостью. Это важно подчеркнуть — ноль-семь розового цвета. Степан Петрович пробует — отличный портвейн. Решена проблема досуга.

На следующий день стучится в другой дом. Выжимки у вас есть? Есть, столько-то рублей. Выносит ноль-семь, но голубого цвета. Опять важно подчеркнуть — ноль-семь, но голубого цвета.

И Степан Петрович без напряга прожил в командировке, отдыхая под ноль-семь то розового, то голубого цвета.

Уезжая, он спросил у горничной, а почему, вообще-то говоря, выжимки и почему розового и голубого цвета. А, говорит тетка, весной нам завезли теплые трико исключительно двух цветов — вот как раз розового и голубого. Все женщины в этих домах работают на винном заводе. Уходя с работы, они окунают трико в чан с вином, надевают, скорехонько бегут домой и тщательно их выжимают. Отсюда — выжимки.

Вера Андреевна года полтора встречалась со своим другом Николаем. Так-то он хороший мужчина, говорила Вера, и заботливый, и нежадный, но у него один недостаток — очень ревнив.

То ли в прошлой семейной жизни жена ему неаккуратно изменила и Николай обиделся, то ли характер такой, сказать трудно. А только ревновал он Веру к любому существу мужского пола. Хотя, на посторонний взгляд, Вера особых поводов для ревности не давала. Красивая, ухоженная женщина — правда, но это еще не повод для постоянной ревности.

У Николая была комната в коммуналке, у Веры двухкомнатная квартира. Николай пару раз в неделю приходил к Вере и оставался до утра. Она у него оставаться не могла, поскольку жила с одиннадцатилетним сыном.

Нет, правда, малейшего повода было достаточно для ревности, и Николая начинало трясти от злости, и желваки свирепо играют, ну, все понятно. Он тебя колотит? Ну, этого еще не хватало. Николай несколько раз предлагал пожениться, но Вера отказывалась, законно опасаясь, что, став мужем, Николай начнет ее поколачивать (первый муж Веру именно поколачивал, и этого она всего больше боялась).

Да, время идет, тебе тридцать, и сколько-то лет впереди еще есть, чтобы создать нормальную повторную семью, и надо было что-то решать с Николаем.

И вот однажды Вера бесповоротно решила — расстаемся, о чем и сообщила Николаю. Да, видать, так решительно, что Николай понял — это окончательно и обжалованию не подлежит.

Дело было утром, часов в одиннадцать, на автобусной остановке. Вдруг Николай достал из кармана шило и давай им тыкать свою подругу. Что характерно — молча. Тычок в руку, тычок в плечо. Молча. А рядом с Верой стоял ее одиннадцатилетний мальчуган, и он, тоже молча, заслонил собой маму, и Николай шилом ткнул ему в глаз.

Всё! Скорая помощь, милиция. Мальчугана сразу отвезли на Литейный, в глазную клинику, и там ему глаз спасли. Видеть стал похуже, это конечно, но глаз спасли.

Суд. Два года. Крик Николая, когда его уводили: Вера, я тебя люблю. Я вернусь, жди!

Девочки, даже не знаю, что делать, он такие письма пишет, вот почитайте, тоже заплачете, мне никто никогда таких писем не писал. Да и вам тоже.

Вот если человек свободен, если работа у него живая да если хоть какое-никакое жилье у него имеется, так разве же худая у него жизнь?

Да, Клава Балясова была своей жизнью довольна. Трудовой же человек — овощами-фруктами торгует. Да еще как торгует! План всегда делает, это само собой. Себя не обижает, дело понятное, но и людей не очень обдирает — совесть-то надо иметь, верно ведь?

Она, Клава Балясова, в своем магазине вроде как героиня. А потому что все время на улице. Она с лотка перед входом на рынок товар продает. И что главное — круглый год.

Могла бы, конечно, Клава и в магазине работать, но не хотела. Там, понятно, потеплее, но ведь же скована. А Клава — женщина самостоятельная. Ей много не надо — план сделала, премию получила, ну, триста по кругу и выходило. Это вместе с прилипанием.

Но ведь она женщина, и если трудится в тулупе или синем халате, то ведь после работы одеться-то надо нормально, верно? А если в гости сходить, вернее в компанию?

Вот еще почему она работала на улице. Если компания хорошая, то можно не только что вечер и ночь просидеть, но и следующий день прихватить. А в магазин попробуй не выйди. Да тебя с потрошками сожрут — картошку-то населению отдай! А как иначе. А на улице — директор пошипит, но отойдет. Потому что знает — если товар живой, скоропортящийся то есть, Клава до темноты простоит, с фонарем работать будет, а покуда не продаст, не уйдет. Ну, героиня.

И еще: грузчики в магазине ханыги, все норовят примять за ящиками. Ну, вроде свои люди. А ты не хапай, ты по-хорошему попроси, да жалко разве, но по-людски, а он хапает. А ты не хапай, не обломится. А он хапает.

Вот в компании — другое дело. Посидели. Ведь поговорили — ты ему свое, он тебе свое. Ну, жизнь. Другое дело. Попели. Как иначе?

Понятное дело, не всегда Клава была свободным человеком. А как же — крепенькая была, гладенькая. Пять лет замужем. Лаборанткой работала на часовом заводе. А муж техником. Хорошо отжили — это уж чего говорить. Чисто отжили. Молоденькие были, не оторваться друг от друга. Да. Любила его Клава, чего там. А он ее. Конечно.

Одна беда у Клавы — детишек нет. Вот здоровая, крепкая, а детишек нет. На курорт ездила — все нормально, а детишек нет. Беда. Муж поехал как-то в командировку, там он с кем-то несколько раз перекинулся — и вот на, его подружка ребеночка ждет! Переживала Клава, очень даже переживала. Жить не буду, все такое. Но живет ведь. И неплохо будто живет. Даже хорошо живет. Нет, отлично живет.

А муж хотел бы и при ребеночке быть и при Клаве.

Но что поделаешь — надо было выбирать, и муж выбрал ребеночка. Ну, разошлись, всё чин чинарем, обижать он Клаву не стал, комнату оставил да и уехал к новой семье.

И Клава стала вольным человеком. Вскоре к торговле прибилась — ну, дело живое и хлебное. Понятно стало, что рассчитывать ей следует лишь на себя. На мужей расчет слабый.

И помаленьку забылось замужество. А вольный человек.

Все так, все нормально, все даже отлично, утешала себя Клава, но незаметненько и сороковка подкатила, и потихоньку стала замечать Клава, что мужичонка, того, все более стервозник пошел.

А что делать? Жизнь она и есть жизнь. Другой-то, как говорится, не будет. А если тебе тошненько и плакать хотца, то не подавай виду, спрячь слезы в карман — а, мол, бабий век короток, так и сумей прожить его послаще.

Конечно, утешалась работой. Нужна ведь она людям. Когда просят помидор поспелее — ну, в больницу иду, — так с готовностью подберет. А если для себя канючит — мол, мне поспелее и поцелее, — ведь тоже не гонит куда подальше. А подопрет руками бока, да на небо посмотрит — мол, терпением запасается, — да безмолвно так губами пошевелит — ну, нет никаких слов, — хоть бы кто-нибудь попросил товар позеленее, ну не своим же торгую, ну уж ты, Клава, не обидь, вот это другое дело, не обижу. И не обижала.

Так бы и шла себе жизнь Клавы, привычно да укатанно, денежка есть, работа ходкая, компания покуда имеется, а дальше что ж загадывать — ты всякий раз загадываешь, а угадал ли когда? Что есть, то и твое. Не хватай больше, чем проглотить в силах. Вот тут не промахнешься. Слишком не надейся — слез поменее прольешь.

Но однажды жизнь Клавы разом переменилась.

С Валей, лучшей подругой, и Жорой, своим временным дружком, пошла она в лес. Ну, легли на полянке, так это побаловали себя и решили отдохнуть.

Валя сразу заснула — слабеть стала в последнее время.

Только Клава настроилась на лес тихо посмотреть — осень ведь пришла, теплая и сухая, все желто, листья березы так мельтешат, словно бы струйки с неба льются, — как Жора стал к ней пристраиваться.

Да ты чего, Валя же рядом, да она еще долго будет спать, ну, понимала, надо же человеку, если вдруг раззудился. Жора малость посопел, да набок, да и в храп.

Ну, это как? Тьфу да и только. И ей так обидно стало — ну, вот только к лесу настроилась, как этот хмырь примылился.

И Клава ушла от них. Идет по тропинке, на душе пакостно, клянет всех — им только бы на дармовщинку, да если б денежки у нее не водились, эти орлики разом бы разлетелись.

А между тем еще жить и жить. Это чего же еще не наглотаешься? И никто ей, и она никому. Вот так.

И вдруг Клава услышала детский голос. Она вздрогнула, посмотрела влево и увидела маленькую девочку.

— Мама? — не позвала даже, а недоверчиво спросила девочка.

— Мама, мама, — бегло ответила Клава, чтоб девочка отвязалась.

А та вдруг как закричит:

— Мама!

Тут уж Клава очнулась и сообразила, где она. Там, за зеленым забором, Дом ребенка. А девочка выбралась через дыру в заборе. Да вон на площадке дети ползают в зеленых пальто.

А девочка, значит, увидев мать, захлебнулась от восторга, тоже была она в зеленом пальтеце да в серых колготках, а ножки у нее тонкие и кривенькие, а лицо-то бледное, с легкими синячками под глазами.

Ну, Клава присела и прижала девочку, а сердце зашлось — до чего же легонькая да прозрачная.

— Ну, мама, мама, — приговаривала Клава и тихо ревела. — Звать-то тебя как?

— Ира, — пролепетала девочка.

— А фамилия?

Та только вздохнула:

— Мама.

Девочка держала Клаву за руку и не отпускала. И было ясно — без рева не отпустит. И как теперь?

— Иди, Ирочка. Зовут тебя, — уговаривала Клава. — Я приду, я еще приду.

Уж как-то отбилась — и бегом, бегом, сослепу споткнулась о какое-то бревно, оглянулась уже на безопасном расстоянии — девочка стояла у забора и плакала.

И всё. Как-то добрела домой. Заперлась в комнате — ведь прилетят же, но она не откроет. И прилетели, и стучали в дверь, но не открыла. А лежала на кровати и ревела.

Да, ревела она безостановочно. А правда, ну что за невезение такое. Все бабы как бабы, а она — место пустое. Ведь жизнь наперекосяк пошла. Жила б себе с мужем, растила ребеночка, до внуков дожили бы.

Утром, собираясь на работу, Клава соображала так: ой же как неловко получилось, наобещала девочке. Ну хорошо, малолеточка сразу забудет чужую тетку. А если не забудет? Вот как нехорошо. Да мамой назвалась. Конечно, это чтоб успокоить ребенка, но все ж неловко. И очень жалко девочку.

В обед Клава побежала по магазинам, купила игрушек и конфет.

А площадка была пустая — видно, дети спят. Клава села у дыры в заборе и терпеливо стала ждать.

И дождалась. Кто выбегал, кого нянечки выводили, кого и выносили. И дети заполнили двор. Да все в зелененьком, словно б инкубаторские. Да Клава и не узнает вчерашнюю девочку.

Зато девочка узнала ее. И прямехонько пошла к дыре в заборе, где сидела Клава. Значит, ждала, и Клава ее не обманула.

И снова сердце захлестнуло — ну какие они все одинаковые, да что ж ножки у них такие тонкие, а лица бледные?

Совала девочке игрушки и конфеты. Да ведь нет сноровки, судорожно сует, разом, а та-то растерялась от богатства, игрушки падают, она наклоняется за ними. Ну вот что поделаешь!

Тут Клаву заметила женщина в белом халате. Она медленно подплыла — а, гражданочка, посторонним нельзя, уж покиньте двор. Да так строго.

А Клава выпрямилась, подперла бока — вы бы не меня выпирали, а получше бы за детьми смотрели. Вот так. А то они все одинаковые у вас. А также ножки у них тонкие. Вот так.

Интересное рассуждение, заметила женщина, некоторые мамаши и с одним-то не хотят вертеться, на нас спихивают, а у нас одна медсестра на двадцать пять детей.

Несправедливость, ну, несправедливость!

А у меня, между тем, своя работа. Да, но вы на своей работе не семьдесят пять получаете. Убедила, вполне убедила. Стихла Клава.

Так, а что я умею? Вас-то учили, а меня нет. А чтоб ребенка на горшок посадить, да пол подтереть, да пеленки постирать, большой науки не надо. А то ругают нас все, а нянечек не хватает. Детей жалеют — мол, бедные сиротки, — а помочь никто не хочет.

Умылась Клава? Умылась. Да.

А потом полили дожди, и детей хотя и выводили на прогулку, но сидели они в беседках и к ним было никак не подойти — ну, чужая же тетка. Посмотрит Клава издали, из-за забора, всплакнет да и уйдет. Однако все время помнила: девочка ее ждет, а она не может пробиться. Вроде неловко, верно? Раз уж мамашей назвалась. И понимала, конечно, что надо скорехонько позабыть незнакомую девочку, потом хуже ведь будет — девочка-то к ней привыкнет, и как это? Все понимала, однако тянуло ее сюда — и все тут.

Однажды дети все-таки гуляли, и Ира караулила свою мамашу у дырки в заборе. Как же побежала она Клаве навстречу. Споткнулась, упала. Но ведь же без рева — ведь же мама ее ждет.

И снова к ним подошла строгая женщина. Назвалась — Галина Ивановна, главный врач этого дома. Вот вы привыкли к нашим детям, хотя и посторонний человек. Так, я смотрю, женщина вы опрятная, переходите к нам работать. Мы задыхаемся. Покрутитесь хоть немного. У нас почти никто не выдерживает долго. Вот и вы: надоест — уйдете.

Ну, Клава, понятно, отказалась — у нее своя работа, нужная людям работа, хотя и нелегкая, но привычная, а Клава уже не молодуха, чтоб так запросто отказываться от привычного, новый поворот в жизни совершая. Однако женщина наседала: жалость-то жалостью, но ведь мы же для малых детишек стараемся. Надо же нам помочь. И постепенно Клава начала соображать: а чего, может, она и не такая старенькая, чтоб не сделать еще один поворот в жизни. Один делала, когда прибилась к торговле, так выпишу еще один вензель, а черт его знает. Да и девочке повеселее будет. Все равно ведь Клава ходит сюда. Так ведь не находишься — работа-то стоит. Да и правда, что людям надо помочь.

И Клава разочлась с торговлей. А где наша не пропадала — рискнуть-то надо, а? Уж больше рисковать, пожалуй что, не доведется.

Конечно, на работе удерживали: в нашем деле опыт — самое главное, не потянешь, возвращайся, прочее.

Так в Доме ребенка появилась новая нянечка.

Понятное дело, боялась Клава первого дня — чего там. Даже потряхивало ее малость. Опыта ведь никакого — детей-то малых не выхаживала. Держать-то их даже не умеет. А бабе за сорок. Ну, ладно.

Ну, ей для порядка, чтоб к делу поближе подвести, растолковали, что в доме сто двадцать детей и покуда ничего хорошенького в их жизни не было. И ребятки эти будут здесь до трех лет, и если их не усыновят, то передадим их в детский дом. Мы их семья и есть. И об этом надо помнить. Плакать как раз не надо, детей, понятно, жалко, они же не виноваты, что у них не такие уж замечательные родители. А теперь вперед, к делу.

Как пролетело первое дежурство, Клава и не заметила. Крутилась со всеми вместе. Работа началась с того, что вместе с медсестрой Леной сажали детей на горшки, а в группе тридцать малолеток, им годика по два. Потом детей перевели в соседнюю комнату, где их осматривал врач, а Клава убирала большую комнату. Ну и, как велели, кроватки проверила — мокрое на просушку.

А после уборки медсестра велела Клаве в ладоши хлопать. Клава даже глаза вытаращила — это еще чего за художественная самодеятельность. А это вот, значит, ритмика. Ну да, у них ритмика, а мне-то с чего веселиться, а? Уж будь человеком, Клава, ты свеженькая, вот и попрыгай, а у меня вторые сутки, я в уголке посижу. Значит, баба сеяла горох, прыг-скок, прыг-скок. Ну, за тетей Клавой. Эх, не скачут сегодня. Ладно, на улице побегают. Глянь в окно — нет ли дождя.

А там пасмурная осень за окном, и небо лежит низко, и темно, но дождя покуда нет.

И они торопливо принялись собирать детей.

Ну, детей вывели. А Клава осталась заканчивать уборку. Фортки открыть — все как и положено.

Только закончила, с улицы ее позвали — да таким долгим воплем: Клава, а, Клава, заводить детей пора! Ну, завели, да раздели, да развесили одежду по полочкам. Детей повели к педагогу, а Клаву отослали на кухню. Помогать, конечно же, а не лопать. Как она главная «куда пошлют».

Передохнуть не успела — кормление. Это уж свистать всех наверх. А как же. Старшие поедят как-либо сами, а младших надо кормить, так ведь? Ну, значит, ты этих пятерых, а я этих.

Да что ж они такие бледные, еды, что ли, не хватает, горько вздыхала Клава. Нет, еды как раз хватает. Мяса должны съесть сто граммов. Только бы ели. Но плохо едят. А потому что мало двигаются. Их же все время надо тормошить. Ну, чтоб двигались, а не стояли. А еды как раз хватает. С этим как раз не хуже, чем у многих домашних. Даже бананы несколько раз были.

Лена, да они ж не едят, отворачиваются. Прикрикни на них. Да не могу я. Тогда так: кто не съест суп, не получит компот. А теперь скоренько убирай посуду. Мытье уж потом. Они немного посидят и спать уложим — не уходи. Сейчас попросятся на горшочки — не уходи. Готово. Начали.

Летел день черт его знает куда. Крутилась безоглядно. Да, а все время помнила об Ире. Вернее, та не давала забыть о себе — держится за Клавин халат и ходит за ней как хвостик.

Клава узнала, что Ира — третий ребенок, мать ее пьянчужка, а кто отец — этого, пожалуй, и сама мать не знает. Родительских прав лишили начисто, старшие дети в детском доме, вот через восемь месяцев и Иру туда переведут.

А тут незаметно и вечер наступил. И когда дети угомонились, кто-то предложил: а давайте телик посмотрим. Да нет уж, сказала медсестра Лена, я лучше в уголке полчасика посижу. Может, и вздремну. Хотя вряд ли. Кто-нибудь намокнет и заплачет. У нас хороший дом, из лучших, у нас мокрыми до утра не лежат. Хотя ночью, конечно, работы поменьше. Но ведь на то и ночь, нормальный человек ночью спит. Да, но нормальный человек сюда и работать не пойдет. Только — мы, чокнутые. Давно рванула бы отсюда, да ребятишек жалко. Чего ж рожать, если растить не думаешь. Не понимаю. Как кролики. Почикаются, поганки, а выхаживать нам.

Утром, когда Клава уходила домой, она прижала к себе Ирочку и шептала, чтоб не капризничала да кушала б хорошо. Ну, не будешь маму огорчать? А та радостно кивает головой — не буду. И улыбается.

Весь день Клава отсыпалась. А вечером пришла Валя. Ты, подруга, совсем куда-то исчезла. И тут Клава разревелась: ну почему такая несправедливость, а? И так жалко детишек, что грудь бы себе царапала.

Да, а Валя, конечно же, пришла повеселиться, а не слезы чужие глотать, рассчитывала, понятно, я к тебе по-людски, так и ты ко мне по-людски — сгоняй за сухоньким. Но Клаве и без того было горько, и она отказалась. Вот ей бы лежать, вытянувшись, и спать или тихо выть.

В девять часов Валя, поняв, что ничего хорошенького не дождется, ушла. И тут и ежу понятно стало: Валя станет приходить все реже и реже и вовсе позабудет Клаву. Это и есть жизнь.

На следующее утро Клава почувствовала, что выспалась. Делать ей было нечего, она сходила в кино, потом в баню, вечером посмотрела телик да и легла пораньше спать. И тут ведь вот какая штука неожиданная — перед сном она начала скучать по работе. Клава даже сперва обомлела, а потом испугалась: прежде этого никогда не было, это уж упаси и помилуй — по работе скучать. Работа — это как раз то, что денежку дает на прокорм. И привет. А тут нате вам — по детям скучает. Утешилась быстро: это же она понимает, что без нее детям хуже. Вовремя не проветрят комнаты, не протрут полы, кого-то не перестелят, и от этого всего дети могут заболеть. Ну, не все. А кто-то. Разве мало?

И все с тем же изумлением впервые в своей жизни Клава понимала, что она хоть кому-то нужна. И даже, может, необходима. Это не то что овощи продавать: ушла Клава, так на ее месте новая девочка вертится. А нянечки уж если нет, то уж нет. Так ведь? Вроде получается, что без Клавы на работе хуже. Нет?

И покатилась новая Клавина жизнь. Покуда втягивалась, работала на ставку. А через месяц попросили взять еще полнагрузочки — работать-то некому, выручи! — и во второй месяц у Клавы вышло уже тринадцать суток. А это чего ж такое? А просто, тут не надо быть крупным счетоводом: сутки дома, сутки на работе. Прокрутишься — проспишь. Прокрутишься — проспишь. Ничего более. Только работа да домашний сон. Ну, после работы поспишь подольше, часов до двух, пообедаешь, потом на улицу выползешь, потыркаешься по магазинам, сготовишь себе еду на ужин да на послезавтра, уберешь маленько, постираешь, да пора и ко сну — рано же завтра вставать. То есть совершенно некогда о себе подумать. В гости не ходила — и некогда да и некуда, компания как-то быстро разлетелась. Если раньше Клава после работы все ж перышки почистит, да одежду получше наденет, да духами себя польет, а также и подштукатурится, да и сходит куда-либо, где веселее, чем дома, то теперь она новые вещи и не надевала. А ходила в зимнем старом пальто, надетом на домашний халат, — а чего переодеваться, кому она там нужна. Да.

А с другой-то стороны, что она такое, чтоб о себе ей было интересно думать. А вовсе неинтересно. Дети — это дело другое, им еще жить предстоит, и вовсе неизвестно, как эта жизнь у них потечет. А Клаве собственная жизнь была ну совершенно ясна.

Ну вот если серьезно все прикинуть — вот чего ей, так-то говоря, ждать? Большинство, конечно, людей всё в прятки играют, всё думают — вот сейчас счастье подвалит, или же клад найдут, или же что еще замечательное случится. Ну вот непонятно, самому-то себе зачем мозги пудрить? Соседу — пожалуйста, подруге — пожалуйста, а себе самому-то зачем? Ждать нечего — и хорошо. Спокойненько, и утрись. И ладушки.

На работе Клава была ловкой и безотказной, и это понятно, что все радовались — такого человека нашли.

И ребята, понятно, к ней привязались. Это ж тебе не взрослые — говорят одно, делают другое, тут видно, что рады дети ее приходу: улыбаются, тянутся к ней. Разве же такое дело не приятно?

Да, а время — чего ж ему делать? — летело. Как и положено. Да и как ему не лететь, если ты ничего не знаешь, помимо работы да сна. Летело. Вот уж и полгода осталось до того дня, когда Иру переведут в другой дом. А он не в Фонареве, он далеко. Значит, разлучат. И это как? Клаве тяжело будет — привязалась же к девочке, но Клава, может, и перенесет разлуку. А Ира? Была мамаша, и снова ее нет. Ведь же на шаг от мамаши не отходит, всегда при ней, это уж как водится. Клаве так и докладывали — твоя вчера плохо ела, капризничала. При Клаве же другое дело — ну золотой ребенок.

Конечно, Клава ее баловала, не без этого. А как же иначе? На то и мамаша. Ну, игрушку какую купит, книжки, конфеты. А как же. Как-то уж особо присматривалась к Ире, ревниво, что ли, вроде и замечать начала Клава, что Ира не так развита, как детям в ее возрасте положено. Оно понятно, опыта у Клавы по выращиванию детей никакого, но это ведь тоже не дело, что ребенок в два с половиной года знает только одно слово — «мама». Хорошее слово, кто спорит, но одно всего. И вроде улыбка у Ирочки странная какая-то. Она все время одинаковая. Как бы неподвижная улыбка.

Но понимала Клава, что внимание к детям в доме да и воспитание — не то ведь, что дома. Малость отстают, это понятно. Но детство у них еще долгое, не старенькие они ведь, верно? Наверстают. А замечательная девочка — ласковая, послушная. Ты вот ей скажешь — мол, посиди здесь, Ирочка, так ведь будет сидеть, пока ты ее за руку не возьмешь.

И вот как быть дальше с девочкой? Совсем она малолеточка, и вот такой удар ей предстоит? Понятно, лучше бы Клава и не называлась мамашей. Ну, нет мамы и нет. А то ведь сегодня есть, а завтра — опять нет. Тяжело, верно?

И однажды Клава так и спросила на работе — ну вот что ей делать? А ничего, раз в неделю к нам новенькие поступают, так ты что же — по каждому будешь переживать? Не напереживаешься. Нет, девочки, у меня случай особый. Ну, она ж меня мамой признала. Да они же всех мамами называют. Даже кукол. Нет, девочки, я ребенка обмануть не могу. Я привыкла к ней. Я вот чего — я ее удочерю. Ой-ё-ёй, не смеши ты нас. Кто ж тебе ее отдаст? У тебя условий нет — это раз. Ну, комната в коммуналке. Мужа нет — это два.

Комната, это правда, одна. Но тут ничего не поделаешь. А что мужика нет, так это, может, и лучше — да чем такие, каких я повидала, так лучше уж никаких.

Да, значит, текла Клавина жизнь — работа да сон. А на работе все бы ничего, но с первых же дней начала замечать Клава, что женщины, уходя с работы, уносят хозяйственные сумки с продуктами. Да, а приходят-то на работу с пустыми сумками.

Ну, поначалу Клаве-то что возникать? Человек она неопытный, свежий тут, так? Но когда освоилась и поняла, что заменить ее не так-то просто, то отказалась помалкивать в тряпочку. Сперва так это аккуратно стала возникать — ну как же так, девочки, у нас же сироты. Ну ласково. А чего такого, удивляются на нее. Они же все одно не съедают положенное. А у нас зарплата маленькая. Это, понятное дело, знакомые речи про маленькую зарплату, вон и в торговле когда мы под себя подгребали, то всё зарплатой объясняли. Так то торговля. Там покупатели, их если малость и обтрусить, тоже ничего не случится. Да они и постоять за себя могут. А дети — они ведь без всякой защиты.

Женщины с ней не спорили, — а чего зря силы расходовать, все поначалу возникают, а потом ничего — начинают в жизни малость соображать.

Но Клава отказалась соображать в жизни. И когда уговоры не помогли, она однажды понесла всех на собрании — ну нельзя же, девочки, люди мы или как? Так ведь дети всего не съедают, не выбрасывать же. А не знаю — только сирот грабить нельзя. Вот это точно.

Конечно, Галина Ивановна знала и раньше, что девочки потягивают, но помалкивала, боясь, что работать будет некому. А тут нате вам — инициатива снизу, другое дело. Словом, выносы прекратить. Иначе будет беда — закон на стороне детей.

Да, но как же взъелись все на Клаву, шпыняют ее, придираются всяко. Ну уж ниже в должности никто не стоит. И тут уж сразу все начальниками стали. Ты сюда пойди, а теперь туда сгоняй. Да еще раз промой, да еще раз. Думали, Клава только что родилась и росла на сливочном масле. Да у вас чище никогда и не было. Еще мне киньте косяка, не задержусь здесь. А что делать? И отстали. Оно же понятно: уйдет Клава — всем будет хуже. Как ни вяжись к ней, но работает-то она на совесть. И отвалили. А сумки, что характерно, тягать стали поменее. И если тягали, то тихонько, тайком.

Да, а время-то текло. Нет, не то даже слово — текло, а прямо-таки летело. Вот уж и месяц остался до того дня, как Ирочку передадут в другой дом. А тревога Клавы не прошла, даже и усилилась. А потому что Ира еще пару слов научилась говорить, но не более того. И все так же улыбается улыбкой как бы приклеенной к лицу. И с медсестрами говорила Клава, и с педагогами, что занимаются с детьми. Ну, пройдет вот это у Иры или на всю жизнь останется? Ведь же ее сверстники рта не закрывают. Вон посмотрите в парке, как бегает бутуз возле своей бабушки.

И ответ всех был одинаков: конечно, девочка в развитии отстает от домашних детей, чего там. И главное, всегда, пожалуй, будет отставать. И не потому, что мы с ней мало занимаемся. Тут никто не виноват. Только родители. Да.

То же самое ей сказала и Галина Ивановна. Она, понятно, знала, что Клава привязана к Ире и не хочет с ней разлучиться, вот Галина Ивановна и захотела объяснить Клаве, что ждет ее да на что надеяться. Да разве же, Клава, в том беда, что дети наши питаются хуже домашних или же гуляют меньше? Конечно, ты правильно переживала из-за продуктов. Но ведь еды нашим ребятам хватает. И не в одежде дело. Она хоть у всех одинаковая, но дети-то одеты и обуты. Даже и не в том беда, что какая-то мамаша по молодости и неустройству откажется от ребеночка. Этого ребеночка как раз возьмут другие люди, бездетные, и воспитают, и вырастят. Желающих много. Очередь даже есть. Но главная беда, что многие из наших ребят — дети алкоголиков. Вот оно — в чем беда главная. Пьют родители, а всю жизнь расплачиваются дети. И этих детей посторонние люди не усыновят — побоятся наследственности. Конечно, бывают и у алкоголиков хорошие дети. И все ж, Клава, многие из наших детей пойдут не в обычную школу, а в специальную. Их там даже научат простым работам. Но и всё. Так что смотри, Клава, сама. Ира — девочка хорошая, но уже есть на ней родительское клеймо. Вот улыбка бессмысленная. Вот почти не говорит. Ты даже не представляешь, сколько тебе с ней возиться. И ты смотри: мы ее переведем в детский дом, и она через месяц забудет тебя. Мамой будет называть другую нянечку или медсестру. Ну, кто ее больше жалеть будет.

Ну, заметалась, понятно, Клава, вот что ей делать? Да за что же детям беда такая? И на что теперь жаловаться? Ревела дома. Нет, себя ей особенно не было жалко, ну, мол, старость не за горами, а она одинокая и никому не нужна. Компании-то разлетелись, да и на что Клава компаниям затырканная да невыспавшаяся? Да если горечь принимать отказывается. Да и что у нее за жизнь такая? Для себя ничего. В кино если иногда сходишь. А так: дом и работа. И ничегошеньки и никому.

Но даже и в реве понимала Клава: а фигушки — она нужна этим малолеткам. Пусть никому больше. Но им нужна. Забудут ее — а и ладно, забывайте. Но хоть кто-нибудь-то будет помнить, что была такая Клава и она жалела эти белые головки. Никто, конечно, вслух так не скажет — малые они больно, — но пусть в чьей-то молчащей памяти Клава да застрянет. Должно так быть.

И что Ире она не нужна — так это неправда. Как же не нужна? Вон люди даже собак домашних держат. И ведь не ищут выгоды какой. А заботятся всю жизнь. И не жалуются: песик, мол, по хозяйству мало помогает. Хотят о ком-то заботиться — и заботятся. Так то песик. А если человек? Это как?

Понятное дело, всю жизнь о другом человеке заботиться трудно. То и оно. Заботиться трудно. А не заботиться легко? А жить, спросить можно, легко? То и оно.

И однажды Клава объявила Галине Ивановне, что начинает собирать разные волокитные бумажки. Ну, чтоб Иру удочерить. Если ей не разрешат — ну, нет мужа и жилье плохое, — то переедет туда, куда Иру переведут. И устроится в тот дом санитаркой. Уж кто-кто, санитарки, сами знаете, всюду нужны.

В одном очень большом городе, на широком проспекте неподалеку от центра в автокатастрофе погиб мужчина. И это был, если судить по похоронам, замечательный, видать, человек. И друг этого человека был в таком горе, что пообещал: мы тебя, Федя (или Серега), похороним по самому высокому рангу.

И друг решил поставить гроб на том самом месте, где человек погиб, то есть посредине проспекта. И провожающих было столько, что они начисто перекрыли движение. И все больше молодые люди со стриженными затылками и накачанной, просто-таки железной мускулатурой.

Милиция это стерпела, что можно понять: прощаются быстро, пробка на полчаса, тем более молодежь любила погибшего и на уговоры все едино не поддалась бы — эта молодежь понимает только язык господина Калашникова, почетного гражданина города Ижевска.

Дальше так. Память — дело святое, и она непременно должна быть обозначена. И друг поставил на месте аварии памятник, временный, понятно, из дерева, но покрашенный под бронзу, — погибший сделал шаг вперед, а правую руку приложил ко лбу на манер козырька. Словно бы он космонавт какой. Словно бы интересуется, а что там, к примеру, за горизонтом. Со временем, конечно, поставим памятник постоянный, из настоящей бронзы. Да, но охрану из молодых крепких пареньков поставили уже сейчас.

Напомнить надо, середка проспекта и мешает движению, и не дай бог кто-нибудь заденет охрану или, что еще хуже, опрокинет деревяшку, и милиция начала уговаривать малость переместить памятник.

И друг согласился. Памятник поставили на тротуар, прямехонько против того места, где погиб Федя (или Серега). И вот теперь днем подле человека, заглядывающего за горизонт, ходят два милиционера, чтоб прохожие случайно не задели памятник, а ночью, когда милиция отдыхает или занята другими делами, в почетном карауле стоят молодые ребятки с железной мускулатурой и стриженными затылками.

Да, компромисс — единственная возможность дожить до сколько-нибудь зрелых лет.

Когда торчишь в очереди в первый, в пятый или в десятый раз, ты клокочешь, исходишь на мыло, поддерживаешь общий вопль, мол, гады, сами жрут в три горла, а нам кидают ошметки, но, когда запухаешь в очередях на много месяцев и даже лет, начинаешь понимать, что силы надо беречь, всем до твоих клокотаний — тьфу и растереть, и, если исходишь на мыло, вскоре от тебя ничего не останется, помимо мыльной пены, конечно. И ты берешь пример со старушек — божьих одуванчиков, что годами торчат у прилавков в ожидании, чего выкинут, — черные шали, губы поджаты, руки скрещены на груди. Правда, им небось легче, вспоминают, поди, блокадную молодость, а она, молодость, хоть блокадная, все одно молодость, и из нее, понятно, всегда можно извлечь хоть что-нибудь приятное.

Привыкнув к стоянию, ты на очередь начинаешь смотреть как бы со стороны, вроде это не ты впустую тратишь свободное время, а посторонний дядечка, и ты с ходу определяешь, проходящий мимо человек встанет в хвост очереди или будет норовить хватануть продукт на халяву, прибившись к соседу или подруге по работе. Самостоятельный человек идет не в головку очереди, а в хвост, на крайнего. Халявного же человека можно узнать по глазам, они у него шальные и какие-то прыгающие. А какие щебетания у халявного человека: «Да занимала я, она ведь предупреждала, подтверди, Маня, ведь ты предупреждала, «идите, женщина, она вас предупреждала, но ведь она не знала, что у тебя склероз, она же не знала, что ты ку-ку, я тебе пихну, я тебе пихну, грязная баба, я так тебе пихну, что ты даже в дурдоме не оклемаешься».

А эти уговоры: «Дайте мне, товарищ продавец, в одни руки не одну норму, а две, к примеру, ножек Буша, муж на улице курит, да как же я его позову, если он курит на улице, а обратно меня не пустят, нет, дайте в эти руки две ножки, жена больна, а также сосед-инвалид из дому не выходит, он воевал, он вас на Эльбе защищал, а теперь вот не выходит из дому, вот так всегда, как на Эльбе обниматься с американцем, так кушай ножку Буша, как старость подошла, так соси собственную лапу».

Нет, Володя Арефин никогда на халяву не привык, он ориентировался исключительно на крайнего. А потому что, самостоятельный мужчина, он понимал, если всю оставшуюся жизнь к кому-нибудь примазываться (а что по очередям стоять всегда, он не сомневался), вскоре превратишься в промокашку.

Хотя по очередям стоять приходится много. Тут простой расклад — нет другого выхода. Жена Татьяна, мастер на галошной фабрике, пашет с девяти до шести, и, когда она бежит с работы, в магазинах уже пустыня Сахара. Да, но в клюв себе и пятилетней Нюше надо что-то забрасывать? Вот для этого Володя и есть. Он — сменный водила, то есть сутки ездит, двое дома, в свободное время и поторчит. Конечно, в субботу и воскресенье магазины отдаются Татьяне на разграбление, но ведь в клюв что-то надо забрасывать каждый день.

Между тем день был как раз удачный. Потому что если ты гробишь свободный день, хорошо бы прихватить сразу несколько очередей. Как любила говаривать мамаша, одним махом семерых побивахом. Ну, семерых сегодня не получалось, а вот троих — это да.

Во-первых, пока шла большая очередь, в меньшей успел отхватить три килограмма корюшки. В «Семерке», в гастрономе, помаленьку двигалась средненькая очередь за длинными и тонкими макаронами. Ну а самая большая очередь стояла на «поле дураков».

Тут так. Был большой пустырь, три года назад его очистили, и райком-исполком приноровился построить для себя дворец. Да, а как раз подошли времена вольной свободы, и правдолюбы подняли крик: детских садов не хватает и больниц, а наши ползучие отгрохивают дворец. Пошли подписи, протесты. Да, а деньги можно было пустить только на дворец, как-то вот так получалось, словом, ни фига вам не будет, не хотите дворец, не надо, но на больницу эти деньги пускать нельзя. Этот голый пустырь с тех пор называют «полем дураков». И ху есть ху, кто дурак, кто покуда нет, понять нельзя. Все вместе — это всего вернее.

Так вот, на «поле дураков» подогнали большой фургон, и с него, с верхотуры, два паренька кидали народишке, копошащемуся внизу, наборы по семнадцать рублей. В набор входила коробка в полкило индийского чая (и, что характерно, развешенного в Индии, а не у нас, то есть это был индийский чай, а не индийский чай с примесями куриного помета отечественного производства), затем стограммовая пачка индийского чая уже нашего развеса и еще одна банка майонеза.

Чай для водилы, как известно, продукт первой необходимости, потому-то Володя и торчал в бешеной какой-то очереди. Ведь это на месяц вопрос с заваркой можно считать закрытым. И он торчал.

Но время от времени отлучался в средненькую очередь, за макаронами, ну, обозначить: «Вот он я, не радуйтесь прежде времени, я покуда жив». Постоит, постоит, что-нибудь даже и скажет не вполне глупое задней тетеньке, а как почувствует, что задние привыкли к этому молодому и трезвому мужчине, снова идет в большую очередь.

Понятно, в каждой очереди у него был опознавательный знак. К примеру, стою за бабой в красном пальто, или за черной шалью, или за желтым плащом. В большой очереди таким знаком была для него молодая женщина в черной шляпке.

Он так эту женщину и называл — Шляпка. Как бы двухэтажная такая шляпка, широкие поля, над ними нашлепочка, а на ней — черная тряпочка в кружавчиках. И, уходя в средненькую очередь или покурить, он предупреждал Шляпку: «Не забудьте меня». Володя тоже ее отпускал, если той надо было сходить в другую очередь — за конфетами (но тут Володя не дергался, он стоит только за тем, без чего не прожить), а также в сберкассу заплатить за квартиру.

Когда несколько часов стоишь за каким-нибудь продуктом, желание достать этот продукт, конечно, сближает. Да и не может человек молчать несколько часов кряду. Шляпка пожаловалась: «Вот единственный выходной приходится тратить на чай». Ну, она ему тоже, про свои обиды: «Всюду толпы, и стой весь день», а он про свое, нет, не жаловался, Володя этого не любит, нет, он поделился радостью: вот корюшку раздобыл, во-первых, решен вопрос двух ужинов, во-вторых, надо же девочке иногда напоминать вкус рыбы, это очень важно, чтоб она не забывала вкус основных продуктов.

Так они и перекидывались словом-другим, чтоб нескучно было стоять. Похоже, моя очередь за макаронами подходит, схожу-ка я. Шляпка говорит: она ротозейка, сразу не заняла очередь за макаронами, а теперь, понятно, занимать бесполезно. «Да, — согласился Володя, — одеяла на всех хватить не может, кто-нибудь будет с краю. А давайте, — вдруг сообразил, — я вам возьму, все равно отстоял, и что один вес, что два — без разницы».

Шляпка не ожидала такого поворота и как обрадуется: «Ой, какие красивые макароны, месяц их не было, я в тот раз талоны геркулесом отоварила, а тут макароны, да какие, значит, красивые». «Мы на десять минут отойдем, держитесь за этой бабулей, — дал Володя указание тетке в желтом плаще. — Я встану в очередь, а вы в кассу. Деньги есть? Вам сколько выбивать? Полтора», — сказал решительно.

И вот почему решительно: он быстро сообразил — картошка, хоть и по рублю и полугнилая, покуда в магазинах есть, Татьяне на работе пять дней назад дали кило гречки (талон, понятно, отобрали), Нюше он уже выкупил полукилограммовую пачку геркулеса на кашу по утрам. Значит, что остается? Ну, если три человека, по кило круп в клюв на месяц. Тут ЭВМ не нужна — полтора кило и остается. Все гарниры выбрать и десять дней до конца месяца уже и не дергаться.

Пришли вовремя, до продавщицы оставалось пять человек. Володя встал на законное место, Шляпка пошла в кассу.

Был спокоен: продавщица поставила на прилавок большую коробку, и Володя понимал, что ему продукта хватит. И он даже пожалел молоденькую эту продавщицу: поднимать тяжелые коробки, отвечать, много макарон или мало и есть ли смысл занимать очередь, отрезать талоны. Халат был надет на голое тело, и он пропотел, душно, все время толпы, вентиляции нет, пол все время грязный, да и каким ему быть, если всегда толпы. Да еще ломай эти макароны. Продавщица уколола палец о макаронину и с легкой гримаской боли пососала палец. Да, от такой работы ошалеешь.

Подошла Шляпка, протянула чеки и по-свойски улыбнулась. Можно понять свойскую улыбку: во-первых, задние должны подумать, что они близкие люди, муж и жена к примеру, во-вторых, человек и в самом деле рад, что сейчас просто так, без труда раздобудет макароны. «Давай мешочек и постой в сторонке», — сказал Володя. Нет, он не нахал, чтоб малознакомую женщину называть на «ты», но ведь близкие люди, муж и жена к примеру, не бывают на «вы». Шляпка протянула мешочек. «Кило», — сказала и отошла к пустому прилавку, где принимают молочные бутылки.

Чтоб облегчить продавщице работу, Володя взял ножницы и отрезал нужные талоны. Продавщица работала, что автомат, лиц покупателей она уже не видела, молча протянула руку за полиэтиленовым мешочком. И когда совала в мешочек пучок макарон, Володя мешочек услужливо придерживал.

Когда подал Шляпке ее мешочек, она просто ну засияла от счастья, и улыбка была не кислая, не вполлица, но открытая — да, человек счастлив, что так просто закрылся вопрос с макаронами, и он благодарен тебе за это.

А Володя в мыслях хватанул вот такое рассуждение: ну, как просто обрадовать нашу женщину, где-то там, чтоб порадовать, ты ей платье красивое купи, или, к примеру, туфли дорогие, или покорми черной икрой, у нас проще — купи ей кило макарон.

Да, а совместная удача, как известно, сближает людей, и они пошли на «поле дураков», весело болтая. Шляпка как бы охмелела от внезапного везения, и во время разговора она заискивающе смотрела в лицо Володе.

Когда встали перед желтым плащом, Володя, словно бы знаменитый математик, подсчитал, сколько примерно тратится на нос: протянуть кверху деньги, в протянутые руки получить набор, сунуть его в сумку, вскинуть ладонь за сдачей — на нос примерно две минуты. Потом, как полководец перед решающей битвой, он прошелся вдоль своего войска и насчитал тридцать человек. Сколько-то еще влезет на халяву, в общем, получается час и никак не менее. Об этом он и доложил Шляпке. «Только бы хватило», — вздохнула она. «Хватит», — уверенно сказал Володя.

И тут хлынул дождь. Да какой сильный. Апрель, а ливень, что в летнюю грозу. Хвост очереди разом смыло под козырек «Каблука», передние, понятно, остались терпеть. Повскидывались зонты. «Жаль, зонт не захватила, — пожаловалась Шляпка. — Знаете, я над "Каблуком" живу, вон мои окна на третьем этаже, вы постойте, а я за зонтом сбегаю». — «А ты сделай так: иди домой, желтый плащ виден из окна, как останется пять человек, спустишься».

Да, Шляпка была сражена: незнакомый человек из очереди заботится, чтобы ты не вымокла. Чудеса. Да, она была сражена. «А ты как же?» — «А я не сахарный, не растаю». Она чуть поколебалась, а потом решительно сказала: «Пойдем ко мне, я займусь делами, а ты будешь из окна караулить очередь». Ну, если к тебе по-человечески, и ты по-людски — так следовало понимать.

Такое решение Володе понравилось: когда льет дождь, худо ли сидеть в тепле и наблюдать, как мокнут людишки, вот сахарные они, интересно знать, или не сахарные, а если сахарные, то до конца растают или что-то все же останется. «Ну, какая хорошая женщина, — чуть не восхищенно подумал он, — да кто ж это чужого мужика, почти незнакомого, в дом пускает? Хотя какой же он чужой, он почти родной — он человек из очереди. Который, к слову, за просто так купил тебе кило макарон». И они пошли.

То была однокомнатная квартира с маленькими прихожей и кухней. Володя, понятно, надел шлепанцы и прошел за Шляпкой на кухню. Нет, Шляпкой она перестала быть, когда сняла шляпку и плащ. И Володя как бы по новой рассмотрел ее, и она оказалась вовсе молоденькой, лет двадцати пяти, и — да, молоденькая симпатичная женщина. Невысокого роста, тугонькая, да, очень симпатичная женщина.

Володя поставил табуретку к окну и сел на нее, он, понятно, стеснялся в чужой квартире и сиротски завел свои лапы (к тому же носки малость промокли, но целые носки, дырок, он проверил, не было) за ножки табуретки и стал наблюдать за очередью, сразу определив центр наблюдения — желтый плащ.

«Есть хочешь?» — «Нет, еще рано». Не нахал же он в самом деле, чтоб прийти в чужой дом и объедать чужого человека. «Но чаю-то попьешь?» — «Вот это можно, ну, если с дождя и чтоб согреться». Вместе с табуреткой он придвинулся к столу и выпил чашку чая с овсяным печеньем (раньше стоило рубль восемьдесят, теперь четыре пятьдесят, совсем оборзели начальники). Он, значит, выпил чаю, съел две печенюшки и снова занял наблюдательный пост.

И чего-то ему стало очень уютно: ну какая хорошая женщина, в дом привела и чаем напоила, и ему вдруг показалось, что бывал в этой квартире много раз и знает женщину лет сто. Было уютно — и выходить под дождь совсем не хотелось, то есть человек совсем размяк от тепла и чаю.

А хозяйка вымыла чашки, ушла в комнату и чего-то там поделывала, потом вошла в кухню, подошла к окну глянуть, а где, интересно, наш желтый плащ, и она чуть даже подалась вперед, чтоб получше рассмотреть очередь. И она так в этот момент понравилась Володе, что он разом взвелся, как бы позабыв, где он и что с ним, и он, значит, так взвелся, что неожиданно для себя погладил ногу хозяйке. «Ты чего?» — спросила удивленно, то есть она никак не ожидала подобных действий со стороны, казалось бы, хорошего человека. «Красивая и душевная ты женщина, — дрогнувшим голосом сказал Володя и погладил ногу подробнее. — Да, душевная и такая красивая, что я разом взвелся, в чем нетрудно убедиться. И я совсем одурел, такая ты красивая. Голова деревянная и ничего не соображаю». — «Очень надо?» — «Очень надо», — признался Володя. «Но мне-то не надо, — честно призналась хозяйка, — мне эта физкультура не нужна, нет, ты не обижайся, а только мне эта физкультура вообще не нужна». И он сразу поверил — так оно и есть. И удивился: «А как же ты с этим делом устраиваешься?» — «Как все, — ответила, — только чтоб не обижать хорошего человека и не ссориться. Человеку же надо. К тому же имеет законное право». — «Да, красивая и душевная ты женщина», — повторил Володя. С другой-то стороны, сразу нашелся, такое маленькое дело и, если человеку приятно, а тебе все равно и не убудет, так отчего же не помочь человеку, если ему очень надо. «Это верно, парень ты, я смотрю, хороший, но ведь очередь пропустим?» — «Да где же пропустим? Там человек двадцать впереди, минут на сорок — вполне достаточно». — «Ладно, если уж ты так раззудился, все равно ведь не отстанешь». И она села ему на колени.

Оттого ли, что он был в чужом доме, оттого ли, что сидел на табуретке, труд этот скорым не получался. Нет, трудился Володя неторопливо и подробно. Он не мог отключиться полностью, и он видел, что хозяйка сперва посматривала в окно, наблюдая за очередью, но потом забыла про очередь и как-то страдальчески закрыла глаза, и лицо ее стало бледным, и Володя тоже забыл и про очередь эту треклятую, и что он в чужой квартире, и что сидит на табуретке, и было ему так легко, спокойно и уютно, как никогда в жизни.

А женщина вдруг уронила голову на его плечо, обняла его и неожиданно заплакала. «Ты чего?» — почему-то шепотом спросил он. «Как умерла, и никогда раньше», — шепотом же ответила она. И он наверняка знал, что это правда, она сейчас как умерла и никогда раньше.

И, словно бы защищая эту женщину от чего-то темного, чужого, Володя обнял ее накрепко, и казался он себе всесильным и всемогущим человеком, который защищает слабого малого ребенка от свирепостей жизни. Он закрыл глаза и молча страдал, ему было жалко и себя, и эту женщину, и хотелось выть, но он знал наверняка, что все это и называется счастьем, которого не было прежде и наверняка не будет более никогда.

Но все же он спросил: «Очередь не пропустим?» — «А черт с ней, с этой очередью, — сказала женщина, — жизнь дороже». «Да, — согласился Володя, — жизнь дороже всего. И даже индийского чая».

Нет-нет, что там ни говорите, а жизнь — штука хорошая. Даже и превосходная. А потому что если у тебя в шестьдесят с хорошим хвостиком держится кое-какое здоровье, если — главное — ты успел прихватить войну и уцелел, за что и получаешь сравнительно сносную пенсийку, если ты вырастил сына и дожил до двух внуков, если жена — не стерва, а жилье при этом хорошее, да если рядом с твоим домом лучший на свете старинный парк, то можно, с оговорками, понятно, считать свою жизнь превосходной.

Федор Алексеевич Малышев очень уж любил фонаревский парк. Нет, правда, XVIII век, сажался парк деревце к деревцу, но как же все ловко прокручивалось в голове человека, который этот парк сажал, ведь он же все прикинул: сюда, к примеру, мы посадим дубы, и через сто лет они будут выглядеть вот так-то, а сюда клены, и ведь каждую осень они у нас будут буквально полыхать.

Вот пример. Идете вы по аллее и вдруг ахаете, ну вы же удивлены и сражены: строй елей, и среди них непонятным образом парит в воздухе голубой дворец. Да, а чуда-то здесь как раз и нет: просто человек поставил дворец над обрывом, и он позаботился, чтоб через двести лет тебе казалось, что дворец парит в воздухе.

Любовь к парку была у Федора Алексеевича с каким-то даже заскоком. Кто-нибудь скажет при нем, что вот такой-то парк лучше, так он непременно объяснит, почему не лучше. И даже какой-нибудь знаменитый парк в Англии или во Франции тоже нет, не лучше. Не был там, но знаю — не лучше. Потому-то и потому-то. Не лучше. Грамотный же человек. Да и по-иностранному понимал.

И вообще в истории соображал. Про этот парк и вообще про восемнадцатый век книжки покупал. И что характерно, читал их. То есть очень грамотный человек. И по виду так даже и ученый: так это берет, сединка, очочки в металлической оправе. Да, но ученым Федор Алексеевич не был, а был он долгие годы средним каким-то начальником в КБ.

И любил он, значит, всего больше этот самый парк. И каждый день гулял. Вот, любил говорить, лучшее лекарство, два часа походишь — и все обиды, все нашлепки жизни испаряются. Ну а что такие прогулки полезны для здоровья, это каждому понятно. Потому сухой, сохранный мужчина. Седые короткие волосы.

Ну вот. Долгие годы парк был как бы в загоне, ездили сюда только туристы-одиночки, но чтоб валили группы или иностранцы — этого не было. И в те годы Федор Алексеевич был за парк спокоен. Дергаться он начал позже, когда парк объявили заповедником и начали его прихорашивать.

Тут все понятно: некоторый опыт жизни, видать, подсказывал Федору Алексеевичу, что как только наши что-нибудь вспомнят и приложат ручки — всё, пощады не жди.

Но поначалу он вроде бы ошибся. Проложили новые дорожки, покрасили дворцы — все покуда хорошо. И как радовался тогда Федор Алексеевич: отличные дорожки, от дождя не раскисают, и луж нет. Значит, можем, если захотим? Значит, можем.

Но предупреждал: беда придет, когда появятся люди. У него как-то странно скручивалось: все на свете хорошо — и леса, и моря, и небо, и снег, — только люди отчего-то паскудные. И всё-то они норовят загадить. Если уж умудрились тайгу и Байкал испохабить, то наши пруды и хрупкий парк — как не фиг делать. Это ж только диву даешься, с каким наслаждением люди соревнуются, кто быстрее загадит родную природу.

Простой примерчик. Проложили, значит, хорошие дороги. Они родные и сами впитывают влагу. И как только их проложили, по ним стали гонять машины. Нет, странный человек, кому же охота по лужам и кочкам гробить собственную машину, а по хорошим дорогам отчего же и не погонять.

Да, в парке есть одна красивая аллея — Французская. Ну там беседочки, скамьи вырублены в валунах, нет, правда, красивая аллея. И когда была узкая тропка, то по ней редкий велосипедист ездил, а проложили хорошую дорогу — это уж совсем другое дело. За этой аллеей парк переходит в лес, и там большая поляна, и на этой поляне наши сообразительные умельцы устроили свалку. Человек же себе не враг: за город мусор возить далеко, а тут все рядом, к тому же хорошая дорога и большая поляна. Что удобно.

Ну, Федор Алексеевич тогда буквально клокотал: парку чуть не триста лет, а эти поганцы за год его уничтожат.

Но что характерно, дергался он один. И это никак не понять. Есть дирекция парка, есть городское начальство, пусть они и дергаются. А тебе не нравится свалка рядом с Французской аллеей, так ходи по другой аллее, парк же большой. Если всем до феньки, то ты-то зачем не бережешь свои пожилые нервы?

Но нет, чего-то ходил, чего-то писал, даже его заметку в газете напечатали, что детям оставим после себя горы мусора, ну, все такое.

Нет, в это и поверить трудно, но все решилось очень просто: на въезде во Французскую аллею поставили гаишника, и он штрафовал мусорщиков. И всё — новый мусор не поступал. Старый, правда, остался, но это уже другой вопрос.

То есть получается, человек победил. Вот он подергался, и к нему прислушались. Да, это победа.

А победа, можно сказать, опьяняет, и Федор Алексеевич принялся за дороги.

Тут такая справочка. К дворцам ведут две дороги — верхняя и нижняя. Это важно. Только две. Верхняя, значит, и нижняя.

На нижней повесили «кирпич» — заповедник и все такое, и проезд закрыт. Потому по нижней дороге, чего зря грешить, машины ездят редко. Так, только служебные — милицейский патруль, все такое.

А верхняя дорога — это совсем другое. Ровная, широкая, а «кирпича» на ней нет. Автобусы и частники ездили по ней так резво, что было ясно — за два года они начисто дорогу раздолбают. А ведь сколько денег вбухано. Ведь дренаж, чего там говорить. И прет по дороге «Икарус», что танк, да ведь с каким ревом!

И Федор Алексеевич чего-то уж очень переживал. Словно бы прет «Икарус» не по дороге, а по нему. Нет, этого как раз не понять. Ну чего ты дергаешься, чего ты лезешь не в свои дела? Ну что уж так-то всерьез жизнь окружающую воспринимать? Стоит ли она того? Себя не жалеешь, так хоть жену пожалей, ведь это ей, бедолажке, с тобой вертеться, когда у тебя крыша поедет. А она обязательно поедет, если окружающую жизнь воспринимать всерьез.

Но нет, ходил, и жаловался, и ругался. И грозил. «Ага, а там, — рассказывал Федор Алексеевич, — такой треугольник получился: дирекция парка — ГАИ — исполком. Ну, в том смысле, что никто по отдельности вопрос закрыть не может. Знак вывешивает ГАИ, но после решения исполкома, а для этого нужно ходатайство, а дирекция сама знак не вывешивает, это делает ГАИ, но по решению исполкома. И сколько сторон в треугольнике? Три, что ли?» Вот по этим сторонам Федора Алексеевича и гоняли.

А ведь он предлагал закрыть вопрос простым способом: «Повесили "кирпич" на нижней дороге, повесьте и на верхней». — «Что вы, это никак нельзя, к нам ездят туристы». — «Да, но ведь им всего пятьсот метров до дворцов пройти, пусть парком полюбуются, физкультура опять же, полезно». — «Да, но к нам и зарубежные гости ездят». — «А у этих что — ножки отсохнут полкилометра пройти? Да они рады будут подышать свежим воздухом».

Но с ним не соглашались, посылали по трем сторонам треугольника, то есть делали из него бобика. Ну, вроде бы все просто, никому не нужно твое вмешательство, ты утрись и отойди в сторонку. Но вот с этим как раз Федор Алексеевич никак не мог смириться. Дорогу не закроют, и со временем автобусы начисто ее раздолбают. И, обиженный на начальство, он говорит своим знакомым: как только меня окончательно отправят на пенсию, я возьму в руки ружье и начну палить по машинам. Другого языка люди не понимают.

То ли он слишком часто это повторял, то ли уж очень накалился (было с чего, дворцы, напомнить надо, включили в новые маршруты, и автобусы принялись размолачивать дорогу уж как-то очень яростно), а только вскоре Федору Алексеевичу дали полную возможность исполнить угрозы — его КБ наполовину сократили, кого ж и отправлять в аут, если не пенсионера? И, когда Федор Алексеевич стал вольным, что пташка, он вспомнил давние охотничьи времена, снял со стены ружье да и вышел в парк.

Так на верхней дороге, неподалеку от стоянки туристских автобусов, появился человек с ружьем.

И не только с ружьем, но и с собакой.

Да, была у Федора Алексеевича собака Джек, восточноевропейская такая овчарка. Умная собака — это да, но и высокомерная. Признавала только хозяина. Даже хозяйку принимала снисходительно, лишь как добавку к хозяину. Прочих же людей вообще за тьфу не считала. В парке ни на кого не только ни разу не зарычала, но и обнюхивать брезговала.

И вот, повесив на плечо ружье и взяв Джека, Федор Алексеевич вышел однажды на верхнюю дорогу.

Нет, красивая получалась картинка. Сидит себе человек на складном стульчике в стороне от дороги и газетку почитывает. Или книжку — это его личное дело. Тут на дорогу выезжает машина. Короткая команда Джеку: «Пошел!» Тот выбегает и садится на дороге, всем своим видом обозначая: с поста не уйду. Шофер останавливает машину и выходит с монтировкой в руке: не давить же овчарку, нет, ее нужно прогнать. Тут подходит Федор Алексеевич. Силы, понятно, неравны: шофер с монтировкой, а Федор Алексеевич — с ружьем и собакой. Шофер, понятно, в матный ор: «Что вы тут цирк устраиваете, а ну дайте проехать!» Джек угрожающе рычит: заткнись, дядя, не люблю я матный ор, дай хозяину слово молвить. А хозяин терпеливо объясняет, что это дорога не для тяжелых машин, а исключительно для прогулок, выгрузите людей на той вон полянке и пусть дальше идут пешком. А еще раз поедете (у меня память на лица о-хо-хо какая), пальну по машине. Это не важно, что нет «кирпича», все созревает в свое время — созреет и «кирпич».

Ну что тут сделаешь? Люди ведь только силу понимают и охотно подчиняются именно что силе. Сила ведь солому ломит, верно? Выгружаются на полянке и идут пешком.

С частниками вообще было просто — они принимали Федора Алексеевича за лесника.

И дело помаленьку наладилось. Водители туристских автобусов — люди постоянные, останавливались теперь на площадке перед дорогой, которую как раз и охранял Федор Алексеевич.

Правда, однажды шофер «Икаруса», человек, видать, настырный, решил проверить нервы Федора Алексеевича: «Один раз я тебе уступил, старый придурок, но больше — фигушки». И он попер на Джека. Тогда Федор Алексеевич вскинул ружье. Ну вот что делать? Водитель вышел с двумя монтировками в руках — одна, значит, для старого придурка, другая — для его пса. Тогда Федор Алексеевич выстрелил в воздух — даю предупредительный сигнал. Ну да, как и положено часовому на важном посту.

Шофер, видать, подумал: «А черт знает, может, этот дядя шизнутый, пальнет, а потом разбирайся, шизнутый он или просто придурок!» Хотя, дело ясное, по людям Федор Алексеевич шмалять бы не стал. А вот по колесам при настырности водителя стрельнул бы. Во всяком случае собирался стрельнуть.

Нет, нормально себя чувствовал Федор Алексеевич в то время. В парк ходил как на работу. Каждый день, кроме вторника, когда в парке выходной. Ну а чего, теплое лето, сидишь на свежем воздухе, к тому же защищаешь правое дело. Ну да, если начальство бездельничает, приходится браться за оружие. Иначе природу не уберечь.

Да, но и сам понимал, долго ему не просидеть, кто-нибудь непременно накапает. Но это вопрос другой. Каждый должен исполнить свое дело.

И вот однажды к нему подошли двое милиционеров и взяли под микитки. Нет, не под микитки, конечно, этого бы Джек не позволил, они мирно предложили пройти в отделение.

А там пошло объяснение: «Кто вы, да что, да почему с ружьем?» Ну, Федор Алексеевич с ходу покатил на все стороны треугольника: мол, не желают люди заниматься своим прямым делом, а как прикажете защищать природу? А вообще-то в чем вы меня обвиняете? Имеет право человек с ружьем ходить по парку? Он ведь по людям не стрелял. А за мысли у нас сейчас, я слышал, не сажают.

Да, видать, непростая задачка стояла перед начальником отделения: с одной стороны, участник ВОВ и вообще, по виду судя, человек положительный, с другой — обещал не уходить со своего поста, пока не вывесят «кирпич». И потом, а кто его знает, как этот человек поведет себя дальше, тут необходима профилактика, методы у него, конечно, не наши, но дело-то он защищает общее.

И начальник пообещал в ближайшее время закрыть вопрос, а Федор Алексеевич пусть больше не выходит на дорогу. С ружьем, разумеется.

И надо же — не обманул! Уж с кем и как он сговаривался, можно только догадываться, а только недели через две перед въездом на верхнюю дорогу повесили красивый такой «кирпич».

Более того, начальник оказался очень рассудительный и запретил своим машинам гонять по парку без особой нужды. Даже перестали развозить охрану дворцов. И теперь каждое утро можно видеть, как по парку возвращается с ночного дежурства милиционер с собакой. А чего! Это, пожалуй, для здоровья полезно — это ведь получается утренняя физзарядка.

Так что сила солому, если хорошенько подумать, все ж таки ломит.

Нет, кинолог — не в смысле человек, который любит кино, это каждый будет себя называть кинологом, а исключительно в смысле человек, который понимает в собаках.

Вот именно так могла бы отвечать Алина, если бы кому-нибудь пришло в голову поинтересоваться, а чем она, к примеру, занимается. Ну да, молодая незамужняя женщина, к тому же красивая, к тому же модно и дорого одевается. Нет-нет, все в порядке, я — не валютная женщина, могла ответить Алина, я кинолог.

Хотя кто ж это сейчас интересуется, чем человек зарабатывает, так что — кто такой кинолог, объясняла мамаша Алины, живущая в соседнем доме.

Но всё по порядку. Алина — красивое имя, правда ведь? Да и Алина, значит, красивая — высокого роста, стройная, ходит, гордо вскинув голову. Нет, пожалуй, никто на улице не приставал к ней с глупостями типа: а подскажите, пожалуйста, который сейчас час. Во-первых, такая гордая женщина недоступна для подобных заигрывающих вопросов, во-вторых, никто бы и не отважился заигрывать: всегда рядом с Алиной точнехонько у правой ноги шел красавец дог, огромный, пятнистый, на прохожих — ноль внимания. Без намордника и поводка. Да ему на тебя тьфу и растереть, покуда, разумеется, ты не полезешь к хозяйке с глупостями типа: а подскажите, пожалуйста, который сейчас час.

Жила Алина с восьмилетней дочерью в однокомнатной квартире. Правда, дочь в основном жила у бабушки, молодой пенсионерки. И всех устраивало: бабушка внучку обожала и не была такой строгой, как мама (что устраивало внучку), а сама Алина весь день могла крутиться по делам.

Был у Алины друг — Виталий Алексеевич, школьный учитель. Даже как-то и странно, здоровый рослый мужчина, а школьный учитель. Причем учил детей не физкультуре, а истории. И дети — все это знали — его любили. Был женат, но развелся. Есть десятилетний сын, часто встречаются, хотя живут в разных местах. После размена двухкомнатной квартиры Виталию Алексеевичу досталась двенадцатиметровка в коммуналке (там еще две семьи, правда, без особой пьяни и вечерних разборок — нормально). Чего они развелись? А неизвестно. Видать, жена ушла к другому, поскольку у сына очень уж резво появился отчим.

Виталию Алексеевичу тридцать шесть лет. Алина года на четыре помоложе. Все нормально. Метр восемьдесят, худощавый, светлое мягкое лицо. Нет, правда, очень приятный мужчина. Когда здоровается, то тебе отчего-то кажется, что он рад тебя видеть. Ведь не знает, большой или малой пакости от тебя ожидать, но на всякий пожарный рад тебя видеть.

Когда они только сходились, Виталий Алексеевич привел Алину к себе, но та сразу сказала, что в коммуналке встречаться нельзя, я все время буду ожидать, что соседи постучат и что-нибудь попросят, типа спичек. А встречаться будем у меня (дочка ведь живет у бабушки).

Поначалу Виталий Алексеевич побаивался дога, и Алина уводила собаку на кухню, но потом они привыкли друг к другу (в смысле Виталий Алексеевич и собака), и дог ночевал где привык — у кровати хозяйки.

Так несколько лет они и прожили. Субботу-воскресенье непременно проводим вместе, иногда и на неделе. Ну, как муж и жена, только живут порознь и не ведут общего хозяйства. Вполне свободные люди. Он был женат, и это ему не понравилось (ну да, если жена ушла к другому), и Алина успела сходить замуж, и об этом говорила коротко: «Чем такой, так лучше никакого».

Все ясно. Люди хорошо относятся друг к другу, видать, детей заводить не собираются, время от времени доставляют друг другу удовольствие и даже радость, так и зачем испытывать судьбу, типа брак, совместное хозяйство, прочее.

Теперь вперед!

Когда они познакомились, Алина была не кинологом, а научной сотрудницей в большом, но закрытом НИИ, так-то она биолог, в НИИ они ставили опыты на водолазах, и Алина писала диссертацию.

Нет, чего там, Алина — женщина умственно прогрессивная, хорошо знала английский язык, любила старую музыку, и они с Виталием Алексеевичем часто ездили в город вот именно на концерты старой музыки, а также в театры. То есть не только красивая, но и умная пара — английский язык, старая музыка, наука, история.

Но! Но внутренним своим устройством они очень отличались друг от друга. Нет, не как мужчина и женщина, нет. Внутренние характеры у них были разные.

Алина всегда была женщиной активной. Я не люблю, когда меня обижают и не отдают положенное. Пример. Вот в таком же НИИ за секретность платят столько процентов, а нам столько же, но поменьше. Или же — в таком-то НИИ премии квартальные, а у нас только в конце года и с задержкой. Тут не так важно, отдавали положенное или нет, тут важно, что Алина — женщина активная и не любила, когда ее обижают.

Виталий же Алексеевич — совсем иное дело. Он никого, и даже начальство, не только не умел брать за горло, но даже и желания такого не испытывал.

И если в школе устраивали забастовочный комитет, и мы не пойдем на выпускные экзамены, и не дадим аттестаты, покуда с нами не рассчитаются под ноль, Виталий Алексеевич непременно доказывал, что без аттестатов наши ребята не смогут поступать в институты и загремят в армию.

Или вот если они не рассчитаются с нами за летние каникулы, мы с первого сентября школу не откроем. Это конечно, но я первого сентября в школу приду и свои уроки проведу. Учитель, который из-за денег приходит или не приходит на уроки, кто угодно, но только не учитель. А им с нами можно так обращаться? Это вопрос интересный. Но если мной управляют бандиты, я вовсе не обязан действовать бандитскими же методами.

Странно, но учителя ему все прощали. То ли единственный красивый мужчина в школе, то ли и в самом деле хороший учитель, сказать трудно. Ну, вот он у нас такой, и что тут поделаешь, приходится мириться, как с плохой погодой.

Да, но Алина иной раз упрекала своего друга — все-таки ты у меня слишком мягкий. Конечно, она имела в виду характер, а не что другое.

Иначе стала бы терпеть друга несколько лет? Нужно прямо сказать, при Виталии Алексеевиче никто иной противоположного пола у Алины замечен не был. То есть дружная и верная пара. Мы хоть живем каждый в своей норке, но постоянно помним — мы всегда вместе. Но упрекала — ты у меня слишком мягкий. Близкие ведь люди, имеет право. Никому ни в чем отказать не можешь. И ничего не хочешь менять в своей жизни.

Такая вот постановка вопроса не обижала Виталия Алексеевича, нет, но удивляла. А что я, собственно говоря, должен менять в своей жизни? Стать вышибалой? Пойти в торговлю? Научиться контрольные дырки в черепе делать? Учитель, он и есть учитель. Уроков я беру под завязку — у меня сейчас две нормы. Да и вообще мне хватает. Деньги на сына отдаю, кормлен, есть ты, крыша над головой и костюм.

Заметить следует, даже тройка. Тут надо сказать, Виталий Алексеевич ходил в школу только в костюме (а иногда даже в тройке) и непременно при галстуке, их было несколько, и он их часто менял — в отличие от костюма, который, напомнить надо, был один.

Нет, правда, приятно посмотреть: учитель идет в школу — костюм, галстук, брюки глажены, башмаки чищены, в руках отчего-то не портфель и не дипломат, но папочка, да, а рост высокий, спина прямая, идет неторопливо, а лицо мягкое и улыбчивое. Да, это учитель истории, он и не должен суетиться, его предмет — века и века, если не сказать тысячелетия.

Но продолжим. У меня есть зимние сапоги, осенние и летние туфли, которые, что характерно, покуда не текут. Да, и ты это знаешь, меня звали в частную школу, но это два часа в один конец. Скажу прямо: если бы я мог за несколько лет решить вопрос с жильем (то есть обменять коммуналку на однокомнатную квартиру), я бы потерпел и несколько лет поездил, но таких денег за учительский труд нигде не предлагают. Так что меня устраивает текущий момент. Да, я не могу съездить к теплому морю и за границу, и я, видать, отношусь к большинству. Зато теперь я иной раз покупаю книжки по истории и философии, которых десять лет назад не было.

Вот таким человеком был Виталий Алексеевич.

Совсем другое дело — Алина. Что и понятно. Ее текущий момент устраивать не мог — забот поболее. Мать — пенсионерка, дочка, которую нужно одевать в современные одежды, учить музыке (английскому Алина учила сама — экономия), собака. Да и сама сравнительно молодая женщина, и надо одеваться, как положено красивой, сравнительно молодой женщине.

А ей не то что премии задерживают, но теперь еще и зарплаты. Да еще постоянные разговоры, что, поскольку армия у народа — что кость в горле и такому народу армию никак не снести, будут большие сокращения и НИИ разгонят.

И помаленьку пришло соображение, что диссертацию, которая почти готова, на хлеб не намажешь и платье из нее не сошьешь.

Может, потому они и не поженились, что такие разные люди? Может, Виталий Алексеевич боялся, что если сейчас Алина кротко его упрекает, то в дальнейшем начнет ежедневно пилить. А Алина, может, думала: а зачем мне такой непробойный муж. Нет, уж лучше как есть — доставляем друг другу удовольствие, а иногда и радость, ездим в театры, мы всегда вместе, но лучше по своим норкам.

Алина все время что-то искала. Давала уроки английского языка, но это заработок неверный, тем более в маленьком городке, а нужно что-то постоянное и надежное. Соображение стать челноками — Виталий Алексеевич таскает тяжести, а она со своей энергией и находчивостью двигает дело — Алина отбросила сразу, зная характер Виталия Алексеевича. Даже и не предлагала.

Но искала. А кто ищет, тот, как в песне поется, иной раз что-нибудь да находит.

Повезло. Стала кинологом (ну, который по собакам, а не по кино). Ученая ведь женщина, биолог же, то есть понимает в животных, и в собаках в том числе (да, с собаками знакома с детства — у отца была настоящая овчарка). Книжки специальные читала. И повезло.

В Губине — между Фонаревом и городом — много лет был центр по обучению собак. Ну, это каждый знает: фас! пробеги по бревну, залезь на второй этаж и погаси пожар, хозяина охраняй, а постороннего человека куси.

На каких условиях пошла туда работать Алина, сказать трудно — коммерческая тайна. Вроде бы она предложила какие-то особые методы обучения, и не то хозяин взял ее в долю, не то просто хорошо платил.

И как-то помаленьку Алина начала жить получше: одежду сменила, купила красивую шубку, сделала ремонт, сменила сантехнику. И даже начала ходить на автомобильные курсы. То есть человек смело смотрит в будущее. Собаки у людей будут всегда, их нужно учить, собак водят дорогих, а таких и учить стоит дорого.

Поначалу Алина стеснялась своей новой работы, что и понятно: почти кандидат наук — и вот, собачий учитель. Приходя домой, подолгу отмокала в ванне, чтоб в кожу не впитался собачий запах.

Разумеется, Виталий Алексеевич беспокоился, не опасно ли работать, не покусают ли собаки, да ты не бойся, это же не я надеваю толстый ватный халат и убегаю от собак. У меня иные задачи: я разрабатываю новые методики и общаюсь с хозяевами собак. Это понятно: богатым людям приятнее иметь дело с красивой, модно одетой женщиной, чем с мужиком, у которого запашок после вчерашнего. Сейчас появилось много людей, которым есть что терять, и они заводят собак дорогих и злых. Обучать их надо быстро и надежно. То есть методами нетрадиционными. Это и есть моя работа.

Правда, в подробности своих методов Виталия Алексеевича она не посвящала, догадываясь, что тому эти подробности могут не понравиться.

Но! Человек ко всему привыкает. А жить, презирая свое дело, довольно утомительно. И твоя душа непременно так развернется, что дело, которое кормит, начнет казаться не вполне зловредным и бессмысленным.

Видать, и душа Алины помаленьку разворачивалась в удобном для хозяйки направлении. Ну, тут все понятно: любое дело необходимо, и если общество помаленьку звереет, то человек вправе защищать себя от бандитов, тем более власть на корню скуплена этими самыми бандитами. Тут как раз собака и становится защитником и другом, и не просто человека, но исключительно своего хозяина.

И, видать, помаленьку Алина не только смирилась со своей работой, но и была довольна, если удавалось придумать что-либо новенькое в деле защиты человека от внезапных нападений.

Виталий Алексеевич несколько раз просил Алину взять его с собой, ну, мне интересно, как собаки из неумех становятся учеными. Но Алина отговаривала, нужна привычка, неопытному человеку наши методы могут показаться жестокими, у нас ведь бойцовые собаки, и они в обучении очень злые. Правда, хозяева такими и хотят их видеть, за что соответственно платят.

Но однажды Алина, видать, сказала себе, а чего я стесняюсь показать дело, которое сама и придумала, дело ведь это хорошее — ничто не заменит собакам боевой опыт, и если мой дорогой человек хорошо ко мне относится, он оценит мой методический вклад. А может, это будет ему и полезно: сейчас побеждают не мягкие, а железные, не манная каша на молоке, а жестокий клык. Ну, так, не так она думала, сказать трудно, но пожалуй, что именно так.

И однажды Алина взяла с собой Виталия Алексеевича на какую-то самую главную тренировку. На собачий выпуск, вот что. Ну да, последний звонок и школьный бал.

Подробности сообщить трудно. Виталий Алексеевич не очень-то любил вспоминать про этот выпускной бал. Но можно представить, как собачки бегали по бревну, как гонялись за человеком в ватном халате, как летели от халата клочья. Это все понятно.

Потом подошел главный момент выпускного бала. Для самых злых собак, которые тупорылые и похожи на свиней, или с большими круглыми головами, или бесшерстные, со складками на шее, или черные, мелкие, похожие на пиявок.

Там была огороженная забором площадка, и зрители были хорошо защищены этим высоким забором.

И вот на поле выпустили разнокалиберных и беспородистых собак, бомжей, сказать просто, их люди центра отлавливают на помойках и в бесхозных местах, эти собачки сбились в кучу, прибиваясь к загородкам, они еще не знали, но только догадывались, какую подлянку задумали люди, стоящие над высоким забором. И тут со свистом, с гиканьем запустили злых собак, уже ученых, знающих, что надо делать, чтоб сдать экзамен на отлично.

Ну, тут подробности можно опустить. Сказать коротко: все собаки сдали экзамен успешно.

Но это еще не всё. Вот что случилось. Забор, значит, был очень высокий. И, проходя под этим забором, собака, похожая на свинью, сорвалась с хозяйского поводка, выпрыгнула над забором и, надо же, хватила за руку именно Алину. Невероятно, чтобы собака так высоко прыгнула. Это как человек возьмет планку на пяти метрах (без шеста). И это еще счастье, что собака была на излете и лишь слегка хватила руку Алины, иначе вовсе бы откусила — это именно такая собака.

Правда, рана оказалась неглубокой, крови было много, но нервы и сосуды уцелели.

То есть это что ж получается? А это урок истории: ты натравливаешь одно существо на другое, и оно тебя же и загрызет. Ну да, надо напомнить, что Виталий Алексеевич историк.

А с Алиной он расстался, нет-нет, она мне нравится, я ее, пожалуй, и любил, но теперь я ее боюсь. Это бред какой-то, но я ее боюсь. Не укусит же она меня, в самом деле, но боюсь. Видать, я не из тех, кто грызет, а из тех, кого грызут. И если уж иного выбора не будет, так пусть уж я буду собакой-бомжом.

Договаривались, что всюду должен быть свой порядок и младший не должен обгонять старшего, чтоб на семью не обрушилось разом два события. То есть Федя старше Наташи на шесть лет, и вот сперва женится он, а потом уж в ЗАГС пойдет младшенькая. Потому что свадьба по нынешним временам — это как пожар. Добрый, конечно, но все же пожар.

Ну да, как же, Федя в двадцать восемь лет жениться не думает, а я, как дурочка, сиди и жди у моря погоды. Нет, так не получится, я через три месяца кончаю институт, пора определяться, да и, сами видите, человек меня любит и деловой.

Это семья Бобковых. Очень трудовая семья. Василий Павлович — инженер, вертится в двух или в трех местах, подгребает все, что подгрести может. А жена его Людмила Дмитриевна — участковый доктор, тоже, значит, трудовой элемент.

Теперь, значит, дети. Федя закончил морское училище, и он, выходит, моряк. Нет, настоящий моряк, он на судне каким-то начальником, то есть моряк водоплавающий. Да, но человек он исключительно домашний. Придет из плаванья, ляжет на диванчик, телик смотрит и харч материнский уничтожает. Нет, как-то уж он с женщинами, видать, устраивался, но без женитьбы и прочих глупостей. То есть этот водоплавающий моряк был покладистый и ласковый.

Не то — Наташа. Ну, младшенькая, все понятно, видать, баловали ее, особенно Василий Павлович, и потому девушка выросла строгой. Нет, не только с парнями, мол, сперва надо, чтоб человек был хороший, потом расписаться, а потом уже все остальное, и порядок тут нарушать нельзя, дескать, сперва все остальное, потом, глядишь, распишемся, а потом будем выяснять, хороший ли человек. Нет, так не получится.

Приятная такая девушка. Может, даже и красивая. Если б вот не излишняя строгость. Она была строга не только с парнями, но и с соседями. То есть она, попросту говоря, соседей не замечала. Строгая и гордая девушка, да. А уж с родителями — чего уж тут говорить. Если какая семейная покупка — решающее слово за ней. Отец перед дочкой чуть не на цырлах ходил — побаивался и уважал. Людмила же Дмитриевна не боялась, но уважала. Они как подружки, всюду вместе — по магазинам там, в кино. Ну да, старшая подружка и младшая подружка. Старшая такая порывистая, впечатлительная, а младшая спокойная и рассудительная.

Выбор у Наташи был, в смысле женихов. Раза три Людмила Дмитриевна объявляла знакомым, что, видать, в ближайшее время предстоят большие траты и это ужас что такое. Одно кольцо на мою врачебную ставку тянет. Но это были пристрелки.

Покуда не появился такой Зверев, настоящий жених. Как его звать, неизвестно, Наташа звала его именно что Зверевым. Ровесник брата. Такой скромный, застенчивый. Да, но хоть и застенчивый, но из этих вот новых прущих людей. Он при чем-то там был чего-то там посредником, и денежки у него водились.

И потому настаивал, чтоб все было красиво. Не как сейчас делают — в семье, да чтоб только родственники и близкие друзья, нет, свадьба должна быть в ресторане. Записываться, ладно, будем в фонаревском ЗАГСе — во Дворец бракосочетания сейчас никто не ездит, зато непременное венчание, и это я настаиваю, да, это стоит денег, но все красивое стоит денег, к тому же венчание — не только красивое, но и богоугодное дело. Сейчас все венчаются.

Да, а на невесту свою Зверев смотрел прямо-таки с восторгом. Платье сшить самое красивое и с новомодными заморочками. А то, не поверите, некоторые сейчас берут платье напрокат, ну, это вообще нищета первозданная.

Конечно, поднапряглись как могли и Бобковы, но основные расходы взял на себя вот как раз Зверев. И свадьба пройдет, все понимали, по самому красивому разряду.

Да, но свадьба свадьбой, но ведь нужно и вперед заглядывать! В смысле — а где молодожены собираются жить?

Вот! Здесь-то и начинается вся история. В смысле — а где молодожены собираются жить.

Значит, так. У Бобковых «распашонка». Это неважно, в каком доме, важно, что маленькая — тридцать шесть метров — и «распашонка». В одной комнате спят родители, в другой Наташа, а в гостиной — ну, где телевизор, — Федя. То есть через него надо ходить. С другой-то стороны, а через кого тогда и ходить, как не через водоплавающего, который половину времени в море.

Теперь, значит, жених. У него с жильем похуже. Двухкомнатная на троих — он сам, мама и младшая сестра, которой, к слову, двадцать, и возраст к свадьбе движется.

Обычная, значит, история, надежда на хорошую жизнь имеется, и хочется жить именно хорошо, но негде. Нет, на первое время есть куда приткнуться, это не то что первую брачную ночь проводить под звездным небом, на худой конец, поживем в родительской квартире. Но это на самый худой конец.

Зверев со временем, конечно, купит квартиру, он такой, он купит, но лишь со временем. Да, но жить-то надо не в прекрасном будущем, а прямо сейчас.

И тут Наташа вспомнила про свою бабушку Анну Трофимовну, мать своего отца. Ну, бабуля — и даже бабусенька. Двухкомнатная квартира, и живет одна. Учительница на пенсии, семьдесят шесть лет. Сухонькая, легонькая, носила исключительно темные платья с белым кружевным воротником, седые волосы собирала в пучочек и закалывала большим гребнем. Ну, все как есть — учительница на пенсии. И двухкомнатная квартира, и, что характерно, комнаты ну совсем изолированные.

Да, а Василий Павлович свою матушку любил и уважал. Все понятно, единственный сын. Ну вот. Пять лет назад бабушка сообразила, что дело идет к старости, случись что с ней, негоже, если квартира уйдет государству. Ну да, если Василий Павлович здесь вырос и здесь же помер его отец. Негоже этой квартире уходить в чужие руки.

В общем, привычные такие рассуждения. Все так делают, и мы сделаем. Словом, пропишу Федю или Наташу.

Анна Трофимовна некоторое время решала, кого именно прописать. Федя, хоть и ласковый, а все же мужчина. Нет, лучше Наташеньку, девушка, нежное существо, заболею, половчее сумеет помочь.

Договаривались ведь как: Наташа прописана на всякий пожарный, поскольку все нормальные бабушки заботятся о своих внучках. Но пока меня одинокая жизнь устраивает. Живу — квартира моя, помру — Наташенькина. Логично? А как же.

Да, но тут приближается свадьба, и где мы станем жить? Человек себе не враг, и он выбирает лучший вариант. Жить мы будем у бабуси — там две изолированные комнаты, восемнадцать и четырнадцать. И мы займем восемнадцатиметровку, это справедливо — нас ведь двое. А бабуся одна — ей четырнадцать метров. Справедливо? Да. Восемнадцать больше четырнадцати, но ведь и двойка больше единицы — это каждому известно.

Ну, Наташа к бабуле, ах, бабуленька, я такая счастливая, мой Зверев меня любит, но ты знаешь, я подумала, а что если мы у тебя поживем, недолго, с годик, а там Зверев квартиру купит. Что ты, он такой тихий, не курит и не пьет, даром что бизнесмен. Нет, прописывать его не надо, он у матери прописан, и чего ради он будет кому-то дарить кусочек законной жилплощади.

Примерно вот такие лепетания были.

А бабуля что-то такое не в восторге. Она свое твердит: помру — дело другое, а покуда жива, хочу пребывать в собственной квартире исключительно в гордом одиночестве. Да, бабуля не в восторге.

И что главное — все правы. Бабуля хочет жить без посторонних людей — это ее законное право. Да, но ведь и Наташа здесь прописана и, значит, имеет право жить с мужем на своей законной жилплощади. Оно понятно, чтоб прописать Зверева, нужно бабусино согласие, а чтоб жить на своей площади, особого согласия не нужно.

И вот эти соображения Наташа не скрывала от любимой бабушки. Получается, девушка не без напора. Что приятно — внучка в жизни не пропадет. Неприятно только, что она сжимает не чье-то безымянное горло, но твое собственное.

И бабуленька растерялась от такого напора. Она, знай, свое твердит, мы так не договаривались, а договаривались мы иначе, так что жить здесь ты будешь не прежде, чем я помру.

Да, но, бабуленька, дом ведь это не твой собственный, он ведь государственный, и у нас с тобой на жилплощадь одинаковые права.

Чем, видать, наповал сразила старушку, та, поди, считала, если близкие люди о чем-то договариваются, то слово свое держат, не пытаясь объегорить.

Наташа стала успокаивать бабушку, да ты, бабуля, не бойся, все будет нормально, еще и лучше будет, да мы обе будем пахать на Звереве.

Чем, понимать надо, доконала старушку. Ей, видно, не приходило в голову, что, выходя замуж, человек думает, как бы это ловчее пахать на любимом человеке.

Словом, бабуля отказала наотрез. Да так решительно, что Наташа поняла: тут без вариантов и пора подсоединять отца.

Ну да, Наташа думала, бабушка исключительно мяконькая и без костей, а старушка оказалась жилистой, костлявой и буквально тебе стальной, и пора подсоединять отца, чтоб он внушил бабульке семейные ценности.

Хотя какие еще ценности? Если человек привык к тихой жизни, так зачем ему напористая внучка, да еще с незнакомым Зверевым? К тому же дело молодое, и они не задержатся ребеночка завести, что правильно. Но мне-то зачем такие хлопоты в, безусловно, не юные годы? Этот Зверев собирается на квартиру заработать. А если не заработает? Или если вдруг сообразит, а на кой черт денежку тратить, ведь старушка естественным путем вскоре растворится в круговороте вещей в природе.

К тому же говорят, молодежь теперь ушлая пошла, она может и в богадельню бабульку сплавить. Но даже если и не вся молодежь такая коварная, зачем бабульке лишние переживания. И так напереживалась в своей жизни. И она позвонила сыну, мол, Вася, мы так не договаривались.

То есть бабуля, боясь, что внученька отхапает всю руку, отказалась положить ей в рот свой пальчик.

Ну, Людмила Дмитриевна недовольна, мол, свекрухе пора о Боге думать, а она вон какие красивые планы срывает. Но, что удивительно, на мать обиделся и Василий Павлович: это старческий эгоизм — думать только о себе, а не о будущем ближайших людей. Раньше мама такой не была.

Наташа говорит, раз бабуля оказалась старой предательницей, то мы не позовем ее на свадьбу. И родители с этим согласились: не зовем из педагогических соображений, бабушка все поймет и переиначит свое решение, она ведь учительница и, следовательно, в педагогике кумекает.

И всё. И не звонят. И про свадьбу ни слова. Но и матушка Анна Трофимовна тоже обиделась и тоже не звонит. И две недели обе стороны играли в молчанку, ожидая, у кого нервы окажутся послабее.

А тут и свадьба подкатила. И все было по высшему разряду. Сперва ЗАГС, потом венчание в церкви. И как хороша была Наташенька в подвенечном платье и в фате с красивыми новомодными заморочками.

Стол развернули в единственном городском ресторане, человек на шестьдесят, и никак не менее. Было весело, и, что характерно, обошлось без пьяных эксцессов. Даже удивительно, за столом в основном молодежь, а обошлось без разборок, драк и блева. Очень все удачно.

Да, но на высоте веселья Василий Павлович вдруг вспомнил про матушку. Чего-то, рассказывал, тревожно стало, чего-то, говорит, сердце — вещун. Надо, решил, с мамочкой помириться. Хоть и отказала, но ведь мамочка. Жизнь ведь продолжается. Покуда Зверев будет на квартиру заколачивать, молодежь поживет у Василия Павловича. Да, жизнь продолжается, и родные люди должны жить в мире.

Никому ничего не говоря, он пошел к маме — это в двух шагах от ресторана. Да, взял бутылку шампанского, мол, помиримся и выпьем по бокалу за счастье Наташи и за мир как во всем мире, так и в отдельно взятой семье.

Звонит. Но мама не открывает. Еще раз звонит, но мама не открывает. А свет в окнах горит. У него были ключи, и он вошел в квартиру. Мама! Мама! Но тишина.

Он в одну комнату — нет мамы. Мама! Мама! Но тишина. Он в другую. Мама, вытянувшись на кровати, спала. Буквально как живая. Но в том и дело, что неживая. Да, умерла мама. Уже и похолодела. Горе? Да!

Василий Павлович поплакал. Мама была в черном платье с белейшим кружевным воротничком. Видать, ожидая приглашения на свадьбу, надела единственное торжественное платье. Видать, весь день ждала. А когда поняла, что не позовут, легла на кровать и от горя померла. Ну, так — не так, но у Василия Павловича получалось, что именно так.

Что было делать? Рыдай — не рыдай, а маму не вернешь. Нет, не вернешь.

Тогда Василий Павлович пошел на свадьбу. И он принял решение — ничего не говорить веселящимся людям. Горе снесет в одиночку. Не нужно мешать людям. Радость и горе ведь ходят в обнимку. Пусть у всех сегодня будет радость, а завтра начнется горе. И оказался силовольным мужчиной — про смерть матери сказал только утром. И пора приниматься за горькое дело. И все начинать сначала: идти к матери, увидеть, что она умерла, вызывать милицию, медицину и все, что положено. Да, пора приниматься за горькое дело.

Сам потом признавался, утром у него мелькнуло в голове, а жизнь ведь опять умнее нас оказалась, и она все уточнила про Наташино жилье. Вслух, понятно, этого не сказал. И Людмила Дмитриевна ничего про жилье не сказала. Она плакала и жалела мужа. Ну, деликатная ведь женщина.

Это все-таки странная и даже необыкновенная история: мужчина всю жизнь любит одну женщину и, что характерно, не соседку, не постороннюю тетю, но собственную, исключительно законную жену.

Что даже вызывает вопрос: у него крыша нормальная? Не прохудилась, не дает течь в дождливую осеннюю непогоду?

Но по порядку. Женился Геннадий Алексеевич не поздно и не рано — лет в двадцать семь.

С другой стороны, зачем человеку торопиться в брачную жизнь, если у него есть любимая мама, она сготовит и постирает, и при таком раскладе брачная жизнь — несильно больно нужна.

Но подробнее. Он жил со своей матерью, учительницей младших классов, в однокомнатной квартире, учился в каком-то инженерном институте, поездки туда-обратно из нашего пригорода на берегу залива, сама учеба, к тому же был спортивным пареньком — на лыжах катался, в соревнованиях участвовал, а если человек влупит в воскресенье километров пятьдесят, да по морозцу, он потом весь вечер лежит на диване и силы накапливает. Да, при таких тратах существо противоположного пола — несильно больно нужно. Как одобрительно говаривала его мать, он у меня еще девушка.

Невысокого роста, тощий, вернее сказать, жилистый, шустрый. Зимой, значит, лыжи, а летом надо готовиться к зимнему сезону — катается на велосипеде и бегает по парку.

Кончил институт и поступил у нас в городке в закрытый ящик: они там имели дело с картами, нет, не в очко или в дурака играть, а с морскими картами. Например, десять лет назад здесь было глубоко, а сейчас мелко, и это должно отразиться на картах, а может, наоборот, здесь десять лет назад было мелко, а теперь глубоко, — не в этом дело, важно: все должно быть отражено на картах.

К моменту встречи с будущей законной женой Геннадий Алексеевич жил с матерью, учительницей младших классов, в однокомнатной квартире, часто плавал по заливу на мелких судах (это и была его работа), гонял на лыжах, был жилист, и шустр.

Теперь — лучшая его половина. У нее очень красивое имя — Альбина.

Тут так. Мать Альбины давно когда-то приехала сюда не то из костромской, не то из ярославской деревни, видать, хотела, чтобы у дочери, которая в ту пору была совсем крохотулькой, жизнь текла чуточку по-другому, чем у нее самой. Чтоб получить хоть какую-нибудь комнатеху, она устроилась дворником. И получила: хоть и под лестницей, но все ж таки комнатеха. И потом — под лестницей, а не на улице. Ладно.

Видать, мать очень уж хотела выучить Альбину — и выучила. Закончив техникум, Альбина пришла в тот же закрытый ящик, поскольку была молодым специалистом именно по бумаге и картам.

Там они и встретились. Он, значит, был жилист и шустр, а вот какой была на тот момент Альбина, уже и не вспомнить. Кажется даже, что она всегда была пышнотелой, в плечах и бедрах узкая, в животе и шее широкая. И легкая косинка. Но очень легкая. Нет, не красавица, это конечно, и запомнить ее лицо можно, лишь проживя с хозяйкой этого лица в одном подъезде некоторое количество лет.

Но кто сказал, что любят только красавиц, кто это сказал? К тому же Геннадию Алексеевичу вряд ли было нужно, чтобы его жену любил еще кто-то помимо него.

Значит, встретились в своем ящике. И это всё! Оставшуюся жизнь будем исключительно вместе!

Спрашивается, отчего время, если люди живут согласно и дружно, летит так быстро, отчего дружная жизнь пролетает словно бы во сне, так что ты и заметить не успеваешь, как же это она пролетела.

Да ладно, что попусту рассуждать? А только сразу они завели сыночка, и на работу и с работы вместе, разумеется, если Геннадий Алексеевич не плавал по заливу, даже в столовой обедали за одним столом; жизнь летела, сперва на небо усквозила одна матушка, затем другая, и неважно, кто раньше, тут от перемены мест сумма не меняется; семья Геннадия Алексеевича уже жила в двухкомнатной квартире, а матушки ихние наблюдали с неба, как там наши детки, нет, это хорошо, что в родительский день они нас не забывают, но еще важнее, что живут они дружно, и внучек у нас очень даже неплохой, да, подружка, я с тобой согласна, внучек у нас неплохой, а детки наши основательно, надолго обустраиваются в жизни: мебель, видишь, новую купили, старый холодильник «Ладогу» выбросили, а новый — «Минск» — купили, то же и с теликом, один «Горизонт» заменили другим «Горизонтом», но зато цветным. Хорошо живут наши детки, конечно, от получки до получки, как и все, и большие вещи исключительно в кредит, тоже как и все, но ведь, заметь, обживаются. И главное: любят друг друга.

Словом, помаленьку-полегоньку жили себе люди да жили, и если на двадцатом, к примеру, году совместной жизни муж смотрит на жену, а жена на мужа, и глаза их при этом светятся, нужно одно — не мешать им. Такая жизнь, напомнить надо, пролетает мгновенно: поставили бы на ноги сына, дожить до внуков, а если повезет, то и до правнуков, кто-то, муж или жена, первым оторвался от земли, а другой тоже, пожалуй, не стал бы задерживаться, и это ничего, что от нас мало останется каких важных дел, понятно, море — организм живой, даже карты каждые десять лет меняются, зато мы радовались бы с небушка за сына, внуков и правнуков. Спасибо, что побывали на земле хоть короткое мгновение, и теперь есть чему радоваться.

Но нет! Вовсе, совсем нет! Это ведь каждый захочет тихо и в любви пройти по жизни, однако — нет, ты помайся, пострадай, тогда другое дело. Бывало ли когда-нибудь время, чтоб человеку — от рождения до тихой смерти — жизнь не подсунула бы войну ли, революцию, другую какую большую подлянку?

В общем, все понятно, вы жили вверх ногами и, соответственно, вниз головой, и раб раба погоняет, а дальше так жить нельзя, напротив, жить теперь нужно совсем по-другому, когда каждый свободен и сам себе хозяин, и барахтаться надо каждому в одиночку.

Что характерно, их ящик сокращали дважды — одеяла на всех не хватает, — но оба раза Геннадий Алексеевич и Альбина оставались под одеялом: хотя и очень тоненьким, конечно.

Да, а сын закончил школу, думал прорваться в институт, но не успел сделать даже первую попытку, как его подгребли в армию.

Ну, те два года, что сын служил, концы с концами кое-как сводили, нет, о крупных вещах даже речь вести не стоило, но на еду хватало, тем более в магазинах всего навалом, и это, конечно, глаз радует. Зарплату задерживали, но люди небалованные умели растягивать денежку, что резину.

Уж как они в это время переживали за сына, вопрос другой, это вопрос родительский, а не денежный.

Тем более Геннадий Алексеевич даже на присягу сына съездил и гордился: с одной стороны, вот какой у меня взрослый сын, ему уже автомат доверили; с другой — порядочный у меня все-таки паренек — какое ни есть государство, а — не в пример друзьям — отлынивать от армии не стал.

Тяжело стало, когда сын вернулся из армии. Зарплату задерживают по два-три месяца, а мальчика надо одеть и подкормить после скудных армейских хлебов.

Нет, в самом деле хороший паренек, все понимал: специальности никакой, хотел бы учиться, но надо совесть иметь, не сидеть же на родительских шеях, если эти шеи отощали, буду учиться потом, когда жизнь малость улучшится, ведь так, как сейчас, не может продолжаться долго, это ведь несправедливо, что трудовые люди не могут себя прокормить.

Конечно, работать. Только где? Нет, он тыркался, что-то там поохраняет, что-то там погрузит, но это непостоянно, и главное — везде его надували.

Даже попытался к торговле прибиться и что-то с лоточка продавал, так его избили, товар отобрали и предупредили честно: еще раз увидим у лотка — сразу откусим голову твою дурную.

Вообще-то Геннадий Алексеевич руками все умел делать — и квартиру, и телик отремонтировать, и сантехнику поправить, но исключительно в своей квартире. Скромный он был, вот в чем дело, если я для себя что-то умею, то это вовсе не значит, что я могу свои руки объявить кооперативом и ходить по чужим домам — нет, такой отваги у него не было.

Первой начала раздражаться Альбина: есть чем за квартиру заплатить, и на еду, в общем, хватает, но вдруг перегорят холодильник или телик, ну, это ладно, может, ты починишь, а если развалится зимнее пальто, что делать, ладно, обувь, штаны — это куда ни шло, а ну как развалится пальто. О большом ремонте квартиры я уж и не говорю.

То есть, как все женщины, она раздражалась, причем, что характерно, не на мужа, а на государство: были одни бандиты, пришли другие, если прежние жрали в одно горло, то эти в три, ну и так далее; это уж всем известно; Геннадий же Алексеевич по-другому реагировал на свою жизнь, вроде того, что у власти, конечно, бандиты, но и сам-то он что за мужик, если не в силах кормить семью, довольно маленькую, признайтесь. Осенью и зимой помимо основной работы он нанимался сторожить частные гаражи, и это давало семье дополнительную копеечку.

Да, но Геннадий Алексеевич стал каким-то унылым. То ли свободного времени не было, то ли сил стало поменьше, а только он позабыл про велосипед и лыжи и стал вот именно унылым, не поймешь: то ли человек хочет есть и спать, то ли в любую минуту готов заплакать.

Казалось бы, ты не хуже и не лучше других, все вокруг терпят, терпи и ты, но нет: терпения у Геннадия Алексеевича как раз и не было, и он, значит, очень нездорово реагировал на окружающую жизнь.

А каждому известно: если у человека исчез боевой дух, если человек уныл и может в любую минуту заплакать, он непременно заболеет. Заболел и Геннадий Алексеевич.

И что характерно, за всю жизнь ни разу не чихнул, а тут заболел, да сразу так серьезно, что ему дали инвалидность, причем такую, что вам, дорогой наш человек, работать никак невозможно. То ли у него легкие, то ли желудок, то ли и то и другое. Альбине объяснили, что муж ее — не жилец, то есть нет, конечно, какое-то время жилец, но время это небезразмерное. Геннадию же Алексеевичу сказали, вы лечитесь, улучшайтесь, а на следующий год мы группу снимем, и вы пойдете работать.

Если раньше Геннадий Алексеевич был жилистым, то теперь стал тощим, даже иссохшим, и ссутулился, даже беглого взгляда было достаточно, чтоб понять: врачи на этот раз не ошиблись — не жилец.

Но каждый день он встречал свою жену после работы. Сидит на скамеечке и терпеливо ждет, когда Альбина протиснется через проходную его бывшей работы. Альбина же как бы сердится, чего сидишь на виду у всех, и это понятно: зачем давать повод для посторонней зависти — наши мужья ведь нас не встречают.

Или вот найдет пустую бутылочку, сдаст ее, а денежку отдаст Альбине: хоть он и больной и нахлебник, но пусть копеечку, да прирабатывает.

Или вот пойдет в парк — силы еще позволяли, — сколько-нибудь ягодок насобирает и, встречая жену, протянет ей, нет, ты скушай ягодки прямо сейчас — это ведь живые витамины.

Да, а жили в ту пору не бедно, а вот именно нище: сын все никак не мог определиться с постоянной работой, то у него есть заработок, то вовсе ничего, Альбина зарабатывала копеечки, и это понятно, если ящик закрытый и целиком на шее государства, и оно никак не может решить, разогнать этот ящик или еще маленько подержать, значит; платили копеечки, да еще по два-три месяца их задерживали; а уж какая была пенсия у Геннадия Алексеевича, это и говорить нечего, правда, платили ее почти в срок, если и задерживали, то на пару недель.

Ну, это что? Когда денежек хватает только на квартплату и простейшие продукты? Это нищета.

Причем Геннадий Алексеевич так был устроен, что во всем винил себя, это он виноват, что его голова и руки устроены таким манером, что он не сумел перебежать на другие рельсы и остался лежать на старых, на тех как раз, по которым мчится электричка новой жизни. К тому же безвозвратно заболел и тем самым подвел жену и сына.

Да, а болезнь между тем развивалась в положенную ей сторону, и помаленьку и сам Геннадий Алексеевич начал понимать: он — не жилец. Силы утекали, словно бы кто-то приоткрыл крантик его жизни.

Всего более мучило Геннадия Алексеевича, что делать его любимой жене, когда через крантик протекут последние силы мужа? Нет, что ей делать не через год или два, а буквально на следующий день. Если иметь в виду не горе, но исключительно нищету.

Конечно, на простой гроб и прочее что-то даст государство, но этого мало. Что-то подкинут на прошлой его работе, но и этого мало. Ведь стартовая-то площадка — нищета. То есть никак нельзя помирать. Нет, бедно или даже нище жить можно, а вот помирать никак нельзя. Конечно, Альбина похоронить его похоронит, наберет денег в долг, но как, интересно, она отдавать будет?

Каково ему было от такого понимания, можно только догадываться. Человек же. Но Альбине не раз говорил, мол, ты не бойся, я своей смертью тебя не затрудню. Альбина, понятно, сердилась и обрывала его, он сердился: нет, нет, я не смог обеспечить твою жизнь, и это только моя вина, так хоть своей смертью я тебя не затрудню.

С другой стороны, мало ли что один человек говорит другому.

Как Геннадий Алексеевич все рассчитал, сказать невозможно, он ведь своими планами ни с кем, понятно, не делился.

Словом, так. Вон сколько людей исчезает каждый день. Ушел человек из дома и не вернулся. Как на войне, пропал без вести. Сейчас, правда, не война, а жизнь. Вернее, война жизни.

Ну да, он исчезает, как на войне, и жене любимой не нужно его хоронить. Хоть под занавес он ей малость жизнь облегчит.

Рассчитывал, видать, так: пока силы позволяют, он уходит в лес, поливает себя бензином и сгорает до головешки. Со временем находят бесхозный, без документов труп, опознать головешку невозможно, ее хоронят за казенный счет, а Геннадий Алексеевич поджидает любимую жену на небушке, и вот там он извинится, что лишил Альбину возможности ходить на могилку мужа и там всплакнуть.

Но просчитался. Видать, не ожидал, какой будет боль.

…По шоссе ехала милицейская машина. Была осень, ранние сумерки, вдруг милиционеры увидели, как из леса выскочил, а затем побежал на встречу машине полыхающий факел.

Участковый Васильев узнал в этом факеле мужчину из соседнего дома. Его отвезли в больницу, и через день Геннадий Алексеевич умер. Альбина успела попрощаться со своим мужем.

Больше всего Вера Антоновна любила ходить в Божий храм. Все службы в субботу-воскресенье. Иной раз помогала свечечки продавать, можно сказать, второй родной дом. Когда в храме размещался склад хозяйственного магазина, было посложнее, все же в Питер далековато ездить, а когда восстановили фонаревскую церковь — всё, второй родной дом.

И что удивительно, до пятидесяти лет в церковь почти не ходила, так, иной раз свечечку поставить, а чтоб постоянно — только в пятьдесят.

Тут такая история. У Веры Антоновны был сын Славик. Одна растила паренька. Ну, свет в окошке — вот как раз Славик. Он учился в институте. В каком именно, неважно. Не станешь же, в самом деле, спрашивать: а напомните, Вера Антоновна, в каком институте ваш Славик учился? Теперь-то это без разницы — семнадцать лет прошло. И самого Славика не так-то просто вспомнить. Вроде бы тощенький неприметный паренек. Скромный — это да. И воспитанный — тоже да. В смысле, здоровался. И даже с малознакомыми людьми.

И вот в двадцать лет Славик женился и привел в дом молодую жену. Они учились вместе. В каком, значит, институте, неважно, но учились вместе. И он из общаги привел в дом молодую жену. Вот ее-то как раз вспомнить нетрудно. Она была красивая — вот что. И даже очень красивая. Вот толстая длинная коса. Лицо такое бело-белое, шея длинная. В общем, красивая женщина. Да все время как бы чуть сонная. То есть дремотная красивая женщина.

И свою законную жену Славик привел в дом и прописал. Но! Но прожили вместе всего два месяца. Нет-нет, не в свекрухе дело, не ссорились — просто не успели. Но! Но прожили вместе всего два месяца. Этого времени хватило, чтобы жена убедилась: муж ее зануда и она его нисколечко не любит. То есть вышла ошибка, а ошибки нужно исправлять. Тем более до детей дело покуда не дошло. Ну вот что ты будешь делать, если он ее любит, но зануда, а она — не зануда, но его, оказывается, не любит. И всё? И всё. Как просто, а?

Значит, из общаги пришла, в общагу ушла. Нам чужого на предмет прописки и жилплощади не надо. Ушла.

Да, но вот тут-то как раз закавыка. Славик упорно внушал молодой жене, что без нее он жить не будет. То есть если она уйдет, он помрет. Здоровый парень, помрет. Отравишься, что ли? Нет, ничего с собой делать не буду, но помру, с другой стороны, чего ж всю жизнь женщине маяться, если муж зануда. А до детей, значит, дело не дошло. И обещал ничего с собой не делать. И она ушла.

Но однажды Славик свое обещание исполнил. Он куда-то пригласил свою иконную жену — они и развестись-то не успели, — куда-то пригласил, в кино или в театр, это неважно, она говорит: все кончено и не приду, а он: все равно буду ждать, хоть до конца света.

И ждал. Ну, не до конца света, это он хватанул, но сколько-то очень долго. А стоял октябрь и лил дождик, Славик вымок и замерз. В общем, на этом ожидании получил он страшное какое-то воспаление легких. И в три дня отлетел. Видать, и в самом деле не хотел жить без своей жены, иначе с чего бы это воспаление легких спалило здорового паренька.

Ну вот, а говорят, милые ссорятся — только чешутся. А какие, значит, платы. И еще говорят, любви нет. Да как же нет, когда именно что есть. Ты со мной — я живу, ты ушла — отлетаю, и не задерживайте меня. А, чего там! Да, двадцать лет. Уж лучше бы не было любви. Но есть! И безутешная мать.

Да. Тут все ясно. Молчание. Был свет в окошке — нет света в окошке. Молчание.

И что делать женщине? К церкви навсегда обратилась, это да. Но осталась безутешной и ненавидела жену Славика — Наташу, что ли. Кажется, Наташу. Да-да, вот именно что Наташу. Ну вот почему Славик именно ее встретил, такую мерзавку? Красивая, отрицать не буду, но ведь мерзавка. Причем ненавидела, что характерно, постоянно. Встреться мне она, так бы буквально своими руками и растерзала.

Но не встречалась. Наташа эта как испарилась. Сразу после похорон Славика выписалась, а через два месяца письмо прислала, чтоб ей передали справку о смерти мужа. То есть впорхнула в жизнь Славика и сразу упорхнула. А в результате этих порханий Славик навсегда ушел. Ну, все понятно, мерзавка и гадина. Вера Антоновна очень ненавидела свою бывшую невестку.

Нет-нет, себе и знакомым внушала, что ненавидеть эту Наташу особенно-то и не за что. Ведь дети, так-то если разобраться. Ну, полюбила, разлюбила, не пыталась отхапать сколько-то метров чужой жилплощади. Мужа не отравила и не зарезала. И за что ее ненавидеть?

Все так. Но как ни уговаривала себя и других, ничего не могла с собой поделать — бывшую невестку ненавидела. Быть того не может, чтоб двадцатилетний здоровый парень помер, и никто не виноват. Он тебя предупреждал? А ты думала, мерзавка, это игрушки? Человеческая жизнь, по-твоему, игрушка?

Только в храме и отходила. Постоишь на службе, и сразу светло и покой, и все помиримся, и давайте все друг другу прощать. Не мы подобные слова придумали, не нам их и отрицать. И покой, значит, сколько-нибудь в душе держится. День там или два. А там считаешь время до субботней службы. Примерно вот так жила Вера Антоновна.

Ну вот. Иной раз подумаешь, что только в жизни не случается. Можно сказать прямо: в жизни иной раз случается буквально все. Случилось и с Верой Антоновной.

Однажды воскресным утром, как всегда, пошла она в Божий храм. Помнит, шла и радовалась — начало мая, после долгих дождей пришло тепло, и вон как солнышко светит. Верно, сегодня будет наплыв народа. Ну, если солнышко и первое тепло, это же радость, и куда нести эту радость, как не в Божий храм.

И точно: церковь была полна, как на Пасху. Так что Вера Антоновна не так-то сразу пробилась к Большой Богородице. И она спросила Марфу Николаевну, главную среди верующих помощницу батюшки, а чего это сегодня народу буквально как на Пасху, и Марфа Николаевна это так значительно ответила, мол, день сегодня такой, и добавила в шутку, радио надо слушать, газеты читать. То есть загадками говорила Марфа Николаевна.

Да, но служба кончилась, а народ не расходится, стоит и чего-то ждет. И снова Вера Антоновна спросила шелестящую мимо Марфу Николаевну, чего это люди не расходятся. Та глазами показала следовать за ней, они вышли на свежий воздух и малость постояли у деревянного забора, отделяющего церковь от городского рынка. И Марфа Николаевна подробно рассказала, что именно ожидается прямо сейчас, после обычной службы.

Значит, так. В Англии умер старый князь. Да, он умер в Англии, но родился здесь, в Фонареве. И завещал похоронить его на родине. У этих князей здесь было поместье. Ну, семья богатая, наняли самолет и прилетели. И решили похоронить в семейном склепе. Но загадка: все знают, где этот склеп, но никто не знает, что с ним. Потому что когда-то давно поверх склепа соорудили летнюю танцплощадку, а когда мода на танцы на свежем воздухе прошла, разные выставки устраивали, когда же мода и на выставки прошла, то уже ничего не устраивали и про площадку забыли. И сквозь асфальт пробилась трава. И даже деревцо-тополек выросло. Оно и понятно — всюду жизнь, и она всегда права, и живое требует выхода. Даже и сквозь асфальт. Можно было, конечно, асфальт взломать и посмотреть, а что ж там такое делается, в семейном склепе. Но не отважились. Поберегли свои нервы.

Тогда семья говорит, а похороните вы нашего старого князя в церкви, тем более ее построил его отец городу в подарок. Но, оказывается, нельзя. Вот если бы князь был священником, то да, а если не был священником, то нет. А князь как раз священником не был. Но нашли выход. Видите у самого входа в храм могилку? Да, но что-то она больно маленькая, он же не ребенок, князь. Нет, он не ребенок, князь, ему восемьдесят один, а могилка маленькая, так ведь будем хоронить урну с прахом, а не всего князя целиком.

Да, а у самого входа в храм — это большая честь. И плита уже указывает, что князь родился здесь, и хотя прожил вдали от родины, всегда оставался большим патриотом. И объявления были в газете. А также телевидение приехало. У них это как раз и называется — светская хроника.

Точно: у самой дороги стояла машина с надписью «Телевидение». Да, а люди все выходят и выходят из храма. На лицах особой печали не было, а так — скорее любопытство. Все понятно, впервые на твоих глазах будут хоронить настоящего князя. И потом, если телевидение приехало, и тебя ведь случайно могут показать по телику. Вот люди стоят в церковном дворе и кучкуются.

Тут заметила Вера Антоновна группу печальных людей. Нет, сперва она обратила внимание не на их лица, а на одежду. В том-то и дело, что это были не индусы какие с полотенцами на головах и не люди из Азии в пестрых халатах, нет, они были в нормальных одеждах, но сразу видно — иностранцы. Чистые они были какие-то, вот что.

Среди них выделялся тощий рослый старик в светло-коричневом пальто. Лицо печальное, нос большой, острый и густые-густые брови. Прямо как у Брежнева брови. Видать, брат умершего князя. Да и сам, пожалуй, князь. С ним рядом пожилая женщина, вдова князя, видать, или жена этого бровастого старика. И еще трое мужчин в черных костюмах и три женщины в черных не то платьях, не то плащах.

И возле них вертелись сопровождающие лица. Два паренька с соответствующими аппаратами на плечах снимали родственников для кино или телевидения. К брату князя вертляво приставали журналисты, и этот человек с большим острым носом и брежневскими бровями что-то коротко им отвечал. Чуть брезгливо, но с улыбкой. Нет-нет, с печальной улыбкой.

Да, но тут-то Вера Антоновна и вздрогнула. Она заметила, что одна из женщин до изумления похожа на Наташу, бывшую невестку. Черное платье, толстая светлая коса с вплетенной в нее черной лентой, черная кружевная накидка. Конечно, чуть располнела, все же семнадцать лет прошло, но какая красивая и до изумления, значит, похожа на Наташу. Хорошо помнит, подумала, ну какие бывают совпадения, где Англия, где Фонарево, где княжеская семья, где она, Вера Антоновна, пенсионерка, сборщица часового завода.

Помаленьку стали возвращаться в храм. И эта женщина, что похожа на Наташу, прошла совсем близко от Веры Антоновны. И вблизи она была еще больше похожа на Наташу. Но не она. Потому что быть того не может, чтобы она.

А служба проходила очень хорошо, с большим значением. Народу, во-первых, битком, и все со свечечками в руках. Парни с аппаратами на плечах снимали службу для телевидения. Это во-вторых. А в-третьих, служил не батюшка очень большой церковный священник, если судить по золотым одеждам и по большой золотой шапке. И что характерно, и батюшка и его начальник хвалили князя не по бумажке, но исключительно от души. И очень трогательно попели, нет, не вдвоем, батюшке привычно помогал дьякон Павел Васильевич, а большой священник привез с собой помощника. Да, душевно похвалили князя и душевно, значит, попели.

Хотя Вера Антоновна потом и не очень-то могла вспомнить подробности службы. А потому что все ее внимание обращено было на женщину, очень уж похожую на Наташу. И Вера Антоновна все время решала: она или не она.

И волновалась так, что свечка в руке дрожала. Даже в голове звенело, видать, запрыгало давление — вот как женщина разволновалась.

И чем больше Вера Антоновна всматривалась, тем больше убеждалась — она. Но с другой стороны, как Наташа могла затесаться в семью князя? Это невозможно. Да, невозможно, но есть.

Да, маялась от такой загадки. Хорошо помнит, ненависти не было. Да, но служба-то в храме идет, и ненависть в храме всегда улетучивается. Ей бы только разгадать загадку, Наташа или нет. Но с другой-то стороны, а какая разница? Хорошо, это не Наташа, и тогда что? Тогда поахаешь: до чего же мир горазд на совпадения. А если Наташа? О, это совсем другое дело. Тогда Вера Антоновна спросит, помнит ли она Славика, ничего более, только это.

А потому что вот как получалось у Веры Антоновны: никто, помимо родной матушки, о Славике не помнит. Это все понятно, мало жил, детей после себя не оставил, все понятно. Испарился — и как не было его никогда. Жива матушка, он вроде бы еще есть, исчезнет она, и следа памяти от него не останется. Это справедливо? Несправедливо. Да, несправедливо, но это так. Значит, только спросить, помнит Наташа Славика или нет. Должна помнить, все-таки первый муж, не сто же их у нее было, первых мужей! И если помнит, тогда Вере Антоновне не так страшно помирать: Наташа на тридцать лет моложе, и после исчезновения Веры Антоновны память о Славике еще много лет будет жить. Ну да, как-то у Веры Антоновны это все очень сложно получалось: вроде того, что пока о человеке хоть кто-то помнит, он как бы не совсем без следа исчез. Да, это сложновато скручивалось.

Князя между тем отпели, все переместились во двор, в могилку опустили красивую вишневую урну, бросили по горсти родной земли князя и положили красивую плиту. Вечная память, да!

Семья князя медленно пошла к красивой черной машине, и Вера Антоновна сообразила, что вот сейчас люди уедут и она всю оставшуюся жизнь будет маяться от неразгаданной загадки — Наташа приезжала или нет.

Тогда она резво дошла до машины, развернулась и пошла навстречу Наташе. Шла и смотрела ей прямо в глаза. А и пусть незнакомая англичанка удивляется, чего это на меня уставилась русская старушка.

Нет, правда, так-то себе представить, женщина идет с похорон родственника, а встречная старушка ни с того ни с сего сверлит ее глазами. И эта женщина как бы укололась о взгляд Веры Антоновны. Она вздрогнула и остановилась буквально что вкопанная. Наташа, шепотом спросила Вера Антоновна. Да, это я, Вера Антоновна, ответила Наташа.

Ну и что же здесь произошло? Вера Антоновна, видать, не очень-то соображала, где она и что с ней, а только она вдруг обняла бывшую невестку, вернее сказать, прибилась лицом к ее груди и громко разрыдалась — вот что здесь произошло. Наташа, дочка, приговаривала, и она напрочь забыла, что Славик помер из-за этой вот женщины, нет, она помнила только, что Наташу Славик любил так, что не захотел без нее жить, и она безостановочно рыдала.

Нет, чего там, странная картинка, старушка рыдает на груди англичанки, приехавшей хоронить русского князя. Да, а это в центре толпы, и все, понятно, глазеют. Наташа опиралась на руку высокого и строгого мужчины. И он спросил по-иностранному, видать по-английски, что обозначает подобная сценка, ну да, это он и спросил, потому что кивнул в сторону старушки. Наташа тоже по-иностранному ответила, верно, это мать моего первого мужа, да, так, поди, и ответила, потому что мужчина посмотрел на Веру Антоновну внимательно и с любопытством. Наташа что-то еще сказала, он кивнул и пошел к машине. Это мой муж, сказала Наташа, жена старого князя — его тетка. И дети у тебя есть? Да, два мальчика, десяти и семи лет.

Нет, чего там, Вере Антоновне очень хотелось узнать, как же это Наташе удалось выйти замуж за англичанина, но быстро сообразила, какая уж разница, он ли сюда приезжал и здесь познакомился с Наташей или все было иначе и даже совсем наоборот, это не так и важно, когда у тебя в запасе одна минута. Вот сейчас Наташа сядет в машину и уедет, а Вера Антоновна так и не узнает то, что ей больше всего хотелось узнать.

А помнишь ли ты моего Славика? Да, Вера Антоновна, помню. Наташа немного помолчала, она вроде того что раздумывала, а стоит ли и дальше говорить со своей бывшей свекрухой. Да, помню, заговорила торопливо, и я вам скажу, Вера Антоновна, почему Славик так поступил со мной, он хотел, чтоб без него я никогда не была счастлива, и это ему удалось — я никогда не была счастлива, потому что я чувствую себя так, словно это я его убила, и с этим мне жить всю жизнь.

Прости, доченька, да ведь я тебя и не виню, ну, люди полюбили, потом разлюбили, дело житейское, твоей вины нет, живи спокойно, расти сыновей, но Славика, доченька, вспоминай, и вспоминай без злобы.

Они бегло поцеловались, Наташа побрела к машине, махнула рукой и навсегда умчалась.

А вечером по центральному телевидению показывали похороны князя, и Вера Антоновна снова увидела брата князя, и вдову, и Наташу — и подумала с облегчением, хорошо, что сняла грех с Наташиной души. И вдруг пожалела, что не взяла адрес Наташи — можно было бы написать. Все ж таки дочка. А может, и с сыновьями когда бы приехала погостить. Всё ж таки родина.

Всю войну Настя с мамой прожила в далекой деревне у родной сестры матери, у тетеньки. Ну да, Настя с детства мать называла мамкой, а тетю тетенькой, так оно и осталось.

Отца Настя не помнила — его убило, когда она была совсем крохотулькой. Сразу после войны мамка уехала домой, в Фонарево, можно сказать, на разведку: интересно все же знать, уцелело там что-нибудь и можно ли жить, а дочку оставила у сестры. Разведка затянулась лет так на десять. И то сказать, зачем девочку брать из мест молочных в места вполне голодные. Тем более мамка вскоре вышла замуж и родила сына. Настя все эти годы жила, значит, у тетеньки, там и семилетку закончила. Когда помер второй муж, мамка забрала дочь к себе. Это, значит, мамка.

Теперь тетенька. А чего тетенька? Про нее известно только, что она за месяц до войны вышла замуж, ребеночка завести не успела, а муж не вернулся с войны. Настя считала ее второй матерью и в отпуск ездила только к ней. Это тетенька.

Теперь Настя. Анастасия то есть Федоровна. Вот когда человек слышит такое имя, он думает, ага, Анастасия — значит, хрупкая такая, бледная и все книжки почитывает. Но нет, Анастасия Федоровна, прямо можно сказать, женщина здоровенная. Кто-то, увидев ее впервые, может даже подумать — прямо тебе бабища. Ну да, рослая, крепкая и тугая.

Вернувшись домой, она сразу захотела на жизнь зарабатывать самостоятельно. То есть на шее у, мамки не сидела. Сразу пошла работать. Куда? А туда, где и сейчас работает, — на кирпичный завод. И должность у нее — садчица. Это она чего-то такое в печь сажает. Кирпичи, пожалуй. Ну да, если садчица, что-то, значит, сажает, а если это кирпичный завод, то что они там, интересно знать, сажают? Не булки же в самом деле.

Работа тяжелая, что есть, то есть, зато обещали не только денежку платить, но и жилье дать. Не сразу, со временем, конечно. И это было светлое обещание. Потому что мамка, братик и Настя жили в четырнадцатиметровке коммуналки. А если тебе шестнадцать, то ты, поди, рассчитываешь, что впереди целая жизнь, так ведь? А если впереди целая жизнь, то жилье-то для нее нужно?

Но главное — не обманули. Дали. Но, понятно, не сразу. Кто ж это дает жилье сразу? Однако через восемь лет дали.

Хотя чего это вперед забегать. Но дали. Правда, к тому времени Настя успела выйти замуж. Однокомнатную квартиру. Поскольку хоть муж и жена, но без детей.

То есть это даже и странно: здоровенная женщина, рослая, лифчик пятый или шестой размер имеет, бедра такие, что не только одного, но дюжину родить должна, а не получилось и с одним.

Что уж там вышло, теперь не выяснить. Вроде операцию делали, но ребеночек слабенький, жить не в силах, и дальше вы рожать не будете, и это без вариантов.

Дальше так. Замужем побыла лет шесть-восемь. А потом законного своего выперла. Он работать на семью не очень-то любил, а вот выпить — это да. Понятно, пьяницей он стал не сразу, хотел ли он завязывать или ему нравилось болтаться в проруби своей жизни — сказать трудно. Внезапно куда-то уехал.

Кто он, откуда взялся и куда умотал, неизвестно. Был муж, нет мужа. Двадцать с лишним лет с тех пор прошло, ни писка от него, ни вздоха.

Больше мужей у Анастасии Федоровны не было. И даже ничего внятного нельзя сообщить, как она, вообще-то говоря, с мужчинами устраивалась. Если разобраться, женщина в силе и в соку, нужен ведь человек как для жизни, так и для здоровья. Но ничего не известно. Чтобы какое-либо лицо постороннего пола долго к ней ходило — такого не было. Нет, в самом деле, не станешь же ты, хоть и по-добрососедски, приставать с глупостями навроде, а чего это мужичонка при тебе не держится, ну зачем к хорошему человеку лезть со своим хамством.

Надо прямо признать, что личная жизнь у человека не получилась. Без ребеночка и без мужа. То есть одинокая. Зарадуешься? Нет. Небось будешь смотреть на весь мир глазом завидущим, ну почему у той-то и той-то и муж, и дети, а чем они меня лучше.

Но нет. Вовсе совсем нет. Абсолютно совсем нет. На людях всегда была веселая и смешливая. Не то чтобы улыбка все время рвет лицо, нормальный ведь человек, а вот энергия в ней не то что кипела, но буквально клокотала. Так это вечером собрать соседей и двор убрать или по весне цветник разбить, а то скучно живем, ни деревца перед домом, ни цветика, или сбегать в ЖЭК и покричать, чтобы окна в подъезде застеклили (а стекла, к слову, жильцы сами и растащили к себе на дачи).

И на работе клокотала, так ведь не бывает, что в одном месте человек клокочет, а в другом тих, что мышка на подсолнечном масле.

И если где какое мероприятие — свадьба или похороны — кого зовут помочь? Именно что Анастасию Федоровну.

Да… но однажды ее одинокая жизнь кончилась. Заболела мамка. Ну, старенькая ведь. Приступы начались, в смысле задыхается человек. И все больше по ночам. Скорую вызывают. Пока приступ раскочегарится, да пока скорая приедет, да пока приступ пройдет, ночь почти и усквозила. А с мамкой младший брат живет, да невестка, да двое внуков. У всех утром дела, нужна свежая голова, а тут бабка всю ночь сипит и сипит. Словом, все ясно, у брата семья — четверо, Анастасия же Федоровна одна, и она забрала мамку к себе.

Нет, никогда и никому Анастасия Федоровна не жаловалась, что вот тяжеловато за больной мамкой ухаживать. Напротив того, говорила, что ей даже и нравится, что мамка с ней живет, охотнее с работы домой иду, все-таки не одна, со мной мамка, которая без меня никак.

Жизнь, все говорят, в полосочку, она, значит, то беленькая, то черненькая. Это, пожалуй, так. Но жизнь еще и по кругу ходит, и если в трудное время мамка с Настей жили у тетеньки, то жизнь непременно должна круг описать, чтоб люди соединились.

Словом, так. Поехала Анастасия Федоровна к тетеньке в отпуск, брата на это время поселила у себя, то есть хорошие дети, мамку одну не бросают, поехала, значит, Анастасия Федоровна в отпуск и увидела, что буквально за год тетенька стала совсем старенькой и больной — сердце плохо бьется, ноги отекают и почти не ходят. Что делать? Вызвала брата, и они перевезли тетеньку к Анастасии Федоровне. Хотели дом продать, но передумали — а пусть стоит, летом когда-нибудь будем здесь отдыхать.

И родные сестры вновь соединились. Ну, все правильно, когда-то ты нас спасла, тетенька, теперь живи у нас.

Значит, что ж это получается? А это получается больница на дому. Ну да, две старушки, у одной сердце, у другой легкие. То одна начнет задыхаться, то другая, а то и обе сразу.

Жили на зарплату Анастасии Федоровны и две старушечьи пенсии (нет, у мамки пенсия сравнительно сносная была, а у тетеньки уж очень какая-то странная).

Но что характерно, никому ни разу Анастасия Федоровна не пожаловалась, мол, заколебали меня мои старушки, совсем света божьего не вижу, ведь это на что приходится тратить свои вполне зрелые годы — на бессонные ночи, на обстирывание старушек.

Нет. Жалоб не было. И что характерно и странно: в те годы Анастасия Федоровна была наиболее, что ли, веселой. Подумаешь, всю жизнь только и мечтала, за кем бы половчее поухаживать, чью бы это посудину ночную почище вымыть, на кого бы это жизнь положить.

Чего там, клокочущая женщина. Можно сказать, вулкан и даже вечный двигатель. Излишне говорить, что по-прежнему всех мирила и всем помогала — ну, то самое, свадьбы, похороны. И что главное — всех непременно хотела успокоить.

Потому что к тому времени цены начали прыгать точнехонько до луны, и стал повсеместный стон — грабеж! Покуда нищета, но будет и голод. И конец света. И Анастасия Федоровна в такие разговоры непременно встревала: да где же конец света и голод, я вон помню послевоенную жизнь, да разве же сейчас голод! Или все говорят про конец страны. А я по радио слышала, что было время, когда нас совсем захватили поляки, так разве тогда легче было? В те времена, сказали, возле Москвы волки рыскали. Или еще говорят, после Гражданской войны крысы к Неве на водопой толпами ходили. А разве сейчас волки рыщут, крысы ходят на водопой?

И главное, в ее утешениях всегда был такой веселый напор, что ей верили — да, выкрутимся, мы ничем не хуже других, а если брать не всеохватно, а чуть конкретней, то с мужем следует помириться, а с соседями надо не судиться, а посидеть совместно за праздничным столом, да с бутылочкой, да в полный надсад песенки попеть.

И на лице Анастасии Федоровны улыбка, а в глазах радость. Не тоска, заметить, как же мне с моими старушками по этой жизни прожить, чтоб малость, как бы сказать, не околеть, но именно что радость. То ли у женщины что-то не вполне с нормальностью головы, то ли из не совсем обычного материала сделано ее сердце.

Словом, так. Годы, что прожила Анастасия Федоровна со своими старушками, и были, сама говорила, наиболее счастливыми в ее жизни. Двух человек, всем говорила, любила в своей жизни, всегда хотела жить с ними вместе, и вот удалось.

Но счастье долгим не бывает, и это абсолютно каждому известно. Сперва отлетела мамка, а через два месяца за ней следом устремилась и тетенька. И всё! Уж с этим-то не поспоришь. И снова одна.

И это, понятно, было большое горе. Несколько месяцев Анастасия Федоровна была мрачной, не улыбалась и, что удивительно, с соседями в разговоры не вступала.

Вроде бы могла без труда вот какое утешение подсунуть: они ведь на то и старушки, чтоб отлетать, ну, чуть раньше, чуть позже, это все одно случилось бы, да, это горе, кто спорит, но зато ты теперь исключительно свободна. Но нет, женщине было трудно, видать, ей было маловато разовую помощь оказывать, как-то свадьба или похороны, ей, понимать надо, необходимо, чтоб близкий человек без нее никак не мог обойтись. И тосковала.

Ну да. Если человек очень уж хочет надеть хомут, ему непременно повезет. Наденет, а как же!

Значит, так. Однажды Анастасии Федоровне позвонили из больницы и спросили, вы такая-то, да, я именно что такая, вы там-то живете, да, я именно там и живу, ой, вы нам как раз очень нужны, пожалуйста, будьте дома, мы буквально сейчас подъедем. Ну, считайте, поздравить с Новым годом.

Да, а было как раз тридцать первое число и нерабочий день. Это Анастасия Федоровна как раз хорошо помнит — когда позвонили, она елочную ветку в вазочку ставила, Новый год, а как же, украсит веточку, ночью послушает куранты и малость посмотрит концерт.

Через полчаса звонок в дверь. В дверях незнакомые мужчина и женщина. Вы такая-то? Именно что. Тогда получайте, можно сказать, новогодний наш подарок. Отходят от двери, и Анастасия Федоровна видит носилки, а на носилках лежит некто, покрытый желтым одеялом и черным пальто. Некто старый, небритый и незнакомый. Причем явно лицо мужского пола. Ну да, если небритый. У женщины естественный интерес, а чего это вы мне подсовываете незнакомых лиц мужского пола?

Одну секундочку, мы только носилки в квартиру внесем. Куда его, на какую именно кушетку? Да кто это, постойте? А это, женщина, ваш законный муж. Приди, приди, я твой супруг, песенка такая. Его к нам подбросили из Псковской области. Он там в больнице сколько-то полежал, а потом они к нам его спихнули — по месту жительства. А мы теперь к вам, уже не по месту жительства, а по месту прописки. В паспорте у него именно ваш адрес. Так что он не вполне бомж и имеет полное право на наш прием.

Положили мужичонку на диванчик, забрали казенное одеяло и — к выходу. Постойте, да я двадцать лет с ним в разводе и ровно столько же его не видела. Вот и хорошо, вот и разбирайтесь и любуйтесь друг на друга, а мы — люди маленькие, нам дан приказ: ему на запад, ей в другую сторону. Так что сами разбирайтесь. И совет даем: он здесь прописан, вот вы его и оформляйте дальше. А куда хотите. Да участкового доктора позовите — пусть познакомятся.

И ушли. Анастасия Федоровна осталась одна с незнакомым мужчиной, который лежал на диванчике, где доживала жизнь тетенька, и криво улыбался. Анастасия Федоровна внимательно присмотрелась и только тогда узнала своего бывшего мужа. Ну, скажи что-нибудь. Но в ответ — лишь робкое мычание. Ну, обозначь хоть, что ты умеешь. Ага, левая рука и нога хоть куда, хоть прямо сейчас побегут, правая рука чуть шевелится, а правая нога совсем неподвижная. Да какой он тощий, боже ты мой! И куда этого дядьку девать? Двадцать лет где-то болтался — и вот тебе здрасьте!

Но, с другой стороны, все ж таки муж, хотя и бывший, это конечно. И на улицу ты его с ходу не выбросишь. Живой ведь покуда человек. Тем более здесь прописан. И если так-то разобраться, было хоть что-то за годы, что прожили вместе? Хоть что-то хорошее было или нет? Ведь дите ожидали, ведь на что-то, видать, в жизни надеялись.

Дальше так. Вот что рассказывала Анастасия Федоровна. Разглядывая мужа и одновременно соображая, а что же теперь с ним делать, она вдруг заметила, что ни с того ни с сего вдруг повеселела. То есть это даже и странно, даже и поверить никак невозможно, но Анастасия Федоровна вдруг сообразила, что без нее эта вот колобашка прожить не может.

И вот уж тут Анастасия Федоровна знала, что нужно делать, прямо сейчас, то есть не в дальнем будущем, не завтра, но именно что прямо сейчас. И она набрала воды, раздела небритую колобашку, взяла ее на руки и отнесла в ванну. Потому что после казенных домов человека перво-наперво нужно как следует отмыть.

И только потом, ближе к вечеру, готовить новогодний стол. Так что бой курантов она встретит не одна, но исключительно вдвоем, со своим законным мужем.

Нет, чего только люди не выделывают, когда начитаются газет и наслушаются радио.

Значит, так. Жила да была семья Паншиных. Старший брат Виталий Андреевич. Мужчина такой представительный, но без живота. Так это спину гордо держал — имеет право на всех чуть свысока поглядывать. А инженер-полковник. Правда, в отставке, но все одно инженер-полковник. Потому ходил гордо и на всех посматривал чуть свысока. Жена и двое детей. Это важно? Важно. Вот как их звали — это неважно, но что они были — это важно.

Далее — сестра Мария Андреевна, младше на три года. Сестренка младшая. Правда, ее так сложно — Мария Андреевна — никто не называл. Нет, коротко и ясно — Маня. У нее была дочь, тоже Мария. Ее все звали Машей. Значит, обе Марии, но мать — Маня, а дочь — Маша. Нормально. Маня работала на галошной фабрике, конвейер, пять лет до пенсии, а Маша три года вертелась зоотехником, но однажды почуяла в себе силу невероятную, и я могу не только животных лечить, но даже и людей.

То есть тут так. Вот у человека есть внутренняя оболочка и наружная оболочка. Вот если поражается внутренняя оболочка, то это будет сглаз, а если наружная — то это уже порча. А может, и наоборот. Не в этом дело, она же ученая, Маша, и ей лучше знать. Главное, своей энергией Маша эти оболочки исправляла. Она даже и диплом экстрасенса мирового класса раздобыла.

Да, а замужем не была, то есть всю энергию расходовала на людей. Да, ты свою энергию тратишь, она, конечно, из космоса, но подзаряжаться надо и земными способами — словом, Маша время от времени поклюкивала. Все понятно, для подзарядки это полезно, а для всего здоровья вредно, и это каждому известно. Однако не для себя живем, для людей, и иной раз приходится наносить ущерб собственному здоровью, что сделаю я для людей, сильнее грома крикнул Данко.

Значит, брат и сестра. Виталий Андреевич и Маня. А был у них когда-то средний брат Юра, его в семье звали Юшей, но десять лет назад он помер от туберкулеза. У него двое сыновей осталось. Как их звать, неизвестно. Да это и неважно. Главное, жизнь продолжается, вот отец помер, а сыны живут. А как их звать и чем они занимаются, это неважно. Да и неизвестно. Люди — и это в них главное.

Значит, брат и сестра. Но жива была и маманя. Восемьдесят два года, маленькая, худенькая, волосики что весенний одуванчик перед облетанием. Однако что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной, помню. Нет, не так. Маманя помнила, что было именно с ней, но не сегодня или вчера, а исключительно в ранней молодости.

Да, тут важно, где именно люди жили. У Виталия Андреевича трехкомнатная в Фонареве, у Мани и Маши двухкомнатная в Губине, то есть брат и сестра жили в десяти километрах друг от друга. Две остановки на электричке. И маманя жила в Губине. Собственный большой дом, залив виден, пять комнат и с этим, с как его, с мезонином. Собственно говоря, родительский дом.

Да, но ведь что-то с памятью моей стало. Дом хоть и большой, но маманю одну в нем не оставишь. Ну ладно, летом в доме жила Маня и дети Юши — Виталий Андреевич жил на своей даче, десять соток, домик, сад. А зимой? Два года маманя жила то у дочери, то у сына. Так договорились — по очереди, нельзя же мамочку в беде бросать.

Да, но дочь брала маманю все с большим и большим скрипом, всякий раз жалуясь, что Маша недовольна, мол, из-за старухи у нее никак не налаживается личная жизнь.

В общем, так. Виталий Андреевич был не только старшим сыном, но именно главой семьи. И вообще он маманю любил. Даже и жаловался, что маманя из всех детей больше любила дочь, мол, без мужа и простая рабочая, дышит резиновой пылью, это для здоровья неполезно, а старший сын и так в жизни хорошо устроился, он, так получалось у Виталия Андреевича, и без ее любви нормально живет. Ну, так, не так, но у Виталия Андреевича получалось, что именно так. А он, значит, маманю любил. Сам признавался, как подумает, что Маня кричит на мать, а Маша попрекает бабульку куском хлеба, так капает на сахар валидол.

И однажды не выдержал — не фиг инфаркт зарабатывать, мне спокойнее будет, если мама станет постоянно жить у меня. Маня не упиралась, нет, она сразу согласилась.

Показал маманю соответствующим докторам, получил у них нужные справки, мол, маманя помаленьку в раннее девичество вплывает и пригляд за ней не только желателен, но и буквально необходим. Оформил опекунство и прописал маманю у себя.

Ну да! А дом? Не жирновато ли, ребята, по нынешним временам, что такой дом пустовал? Да, родительский дом, начало начал, ты в жизни моей какой-то причал, но дети разлетелись из гнезда, и гнездо без постоянной жизни развалится, и давайте его по-быстрому продавать. Ведь сейчас появилось навалом людей с капиталом.

Тебе половина и мне половина? Нет, Маня, Юшу обижать нельзя. Но ведь он умер. Да, он умер, но дети живы. Тебе треть, мне треть, им треть. Это и по справедливости и по закону.

Покупатели нашлись сразу, всё оформили законным порядком, денежки поделили, скарб из дома вынесли, новые люди скорехонько дом отремонтировали и вселились. Всё! Есть вопросы? Нет вопросов!

Есть вопросы! Они обязательно появятся, когда всё делят поровну. Нет, такого ни при каком раскладе быть не может, чтоб при дележе все были довольны. И Маня сразу возникла, почему детям Юши надо треть отдать, с каких это пор мертвенькому стало лучше, чем живому, нет, брат, надо треть поделить не между детьми Юши, а между всеми мамиными внуками. Тут все понятно, при таком раскладе и Маше кое-то перепадет.

Но Виталий Андреевич уперся, по закону именно так, как я предлагаю. В случае же очень противном дети Юши не дадут согласие на продажу дома. Конечно, Маня ведь на галошной фабрике работает, а не в юридической консультации, надуть ее проще простого, однако согласилась: все-таки треть лучше, чем ничего. И дом, значит, продали.

Ладно. Но тут новое дело. Где же, можно спросить, справедливость? Да, брат и сестра. Но у брата есть буквально всё — и дача, и машина, и пенсия хорошая, он еще и в ящике охраной командует, в доме тонны хрусталя, на стенах и на полу ковры, совершенно нет живого места, одни ковры, то есть брат, значит, всю жизнь что сыр в масле катался, а его сестра в это же самое время делала для страны резиновую обувь и дышала при этом исключительно вредной пылью. Так где же справедливость на свете? Да будь мама в ясном сознании, она бы по-другому деньги поделила. Она бы поделила по справедливости. И кто больше нуждается, тот больше и получил бы. Не говоря уж о том, что Маня — любимая дочка.

Маня даже и шептунок пустила, мол, брат подкупил докторов и те выдали нужную справку, а так-то мама еще о-хо-хо и буквально все помнит. Когда шептунок дополз до Виталия Андреевича, он, понятно, обиделся. Не веришь мне — давай вместе свезем маму к любым докторам, кто же признает ее здоровой, если она неделю ищет фату, если, Маня, она не найдет фату, то не сможет выйти замуж, а если не выйдет замуж, то и нас с тобой не будет, Маня, и это для мамочки большое горе. Она ведь хочет, чтоб мы были, и для этого обязательно надо найти фату.

Тут Маня признала свою ошибку. Ей ли не знать, на месте у мамани сознательное понимание жизни или нет. Прошу тебя, Маня, не дергайся, всем поровну — это как раз справедливо. Ты вон телик цветной купила и вещей разных, и Маше шубу дорогую (да, купила, думала, в шубе дочь быстрее выйдет замуж, но нет), и на старость небось кое-что осталось. И еще заметь, Маня, мамочка живет у меня, но ведь я не прошу у тебя денег на ее содержание, а будешь дергаться — попрошу и самым законным порядком.

Ну, старший брат, глава семьи, он и должен быть строгим в семейных делах. Нет, что ни говорите, а денежки людей портят. Это вот бедняк гол как сокол — поет-веселится. А стоит завестись денежкам, как человек начинает считать, вот у него столько-то, а у другого побольше, и, что характерно, всегда замечает, у кого больше, и ведь никогда не скажет: а у того вон меньше. Нет, не скажет, хорошо, что у детей Юши деньги появились, росли ведь без отца, теперь им полегче будет на ноги становиться. Нет, всё обиды, а чего это младший сын Юши машину купил, это же родительский дом начало начал, а не дедушко-бабушкин, и фигли это он на чужой, в сущности, машине разъезжает.

Да, а тут цены прыгнули до небес и там, в космических далях, принялись выписывать немыслимые вензеля, и то, что Маня оставила на старость, в одночасье превратилось в горстку золы. Да, и это обидно. Но так было у всех, и все вопили: обокрали, объегорили и даже обгайдарили. Да, но Мане, видать, особенно обидно было — все ж таки дом родной. И вот — горстка золы.

Цены, значит, прыгнули до небес, и как вспомнит Маня, за какие цены дом продали, так стонет, словно у нее клещами тащат здоровый зуб. Видать, что-то в голове у женщины перемешалось, если, к примеру, дом продали за сто тысяч, но это, к примеру, коммерческая ведь тайна, но сейчас за него можно было взять два или три миллиона. Так чего же это мы, дураки, взяли сто тысяч, если могли взять два или три миллиона. Вот так странно она рассуждает. Исключительно в свою пользу.

И однажды Маня даже сообразила, что брат договорился с покупателями, мол, обозначим одну цену, а продадим за другую. Налог платить меньше, а разницу себе в карман. Нет, если б сестре и племянникам, это нормально, но ведь он исключительно в свой карман положил. Точно — так оно и было. Да, инженер-полковник, а какой хитрованище. Молодец. Сама Маня именно так бы и поступила.

Она к брату: раскрыла твои козни, отдай и не греши. С детьми Юши можешь не делиться, а сестру, родную и младшую, не обидь.

Виталий Андреевич даже за сердце схватился. У меня офицерская честь, кричал, у меня достоинство, как ты могла такое подумать, я же твой брат родной. Одумайся. А чего мне одумываться, если я и так знаю. И ты можешь это доказать? Тут Маня, понятно, сообразила, что доказать она ничего не может, не идти же к новым хозяевам дома, мол, а скажите по секрету, как дело-то было, они ведь и разговаривать с нею не станут. А могут еще и выкинуть далеко за пределы дома. К слову, ее родного дома.

Ты себя, Маня, ведешь не как сестра, а как аферистка. Поэтому так. Пока не одумаешься, ко мне не приходи. Нет у тебя старшего брата, нет, забудь про него. Захочешь маму видеть — позвони, я тебе ее сразу привезу. А хоть на месяц. А теперь дуй из моего дома. А то у меня инфаркт будет. Я и так из-за тебя плохо сплю. А мне свое здоровье дорого.

Это Маня как раз понимала: брат любит маманю, и ему дорого здоровье.

Дальше так, дальше дело странное пошло. В общем, однажды Маня похитила свою мамашу. Ну, она знала, что днем маманю выводят во двор, и несколько часов она там вольно и общедоступно сидит. И вот однажды Маня попросила детей Юши привезти маманю. Нет, не сказала, похищаю, нет, ваша бабушка сидит во дворе и ждет, что вы привезете ее ко мне. Ну, те и привезли. Бабуля им рада и едет повидать любимую доченьку.

Ну вот. А когда жена Виталия Андреевича спустилась за свекрухой, той нигде нет. Переполох — мама пропала. У нее ведь не вполне ясное понимание жизни, куда-нибудь ушла и заблудилась. Бегают по городу, по парку, в милицию, в больницу. Нет мамы! Что делать? Повесили объявление — пропала старушка, ушла и не вернулась, вознаграждение гарантируем.

Наконец Виталий Андреевич звонит сестре, та ведь должна знать правду, какое горе, мама пропала. А Маня так это весело говорит: и вовсе не пропала, теперь она у меня будет жить. А чего ж не предупредила и забрала без вещей? А я ее не забрала, а ее, это называется, похитила. И ты ее больше не увидишь. Ты меня выпер? Выпер. А теперь я тебя выпираю. А то ты больно хитрозаденький, дом толкнул, а деньги заграбастал. Маша очень сердится, что я маму привезла, и она требует, чтоб ты ту денежку, что захоботил, нам отдал. А так Маша лютует. Но ведь это шантаж, Маня. А называй как хочешь, но если я сказала, так то уж перетакивать мы не будем.

Ну, Виталий Андреевич едет к Мане, а та дверь не открывает, поглядывает в глазок и повторяет то, что уже откричала по телефону. Покуда денежку не отдашь, маманю не получишь. И жду я от своего брата тысяч так пятьдесят. Одумайся, Маня, это же не шуточки, оставь ты эти игры ради группового эгоизма и материальных амбиций, не превращай родную мать в заложницы.

И начал в дверь ломиться. А Маня грозит милицией, не хулигань, прошу, маму за просто так, на халяву не получишь. Ну, пусти хоть глянуть, здорова ли мамочка. Пустила, но не дальше порога. Мама сидит на кухне и чай пьет. Улыбается, понятно, ведь сын родной пришел. Да, но сидит в одних трусиках и маечке. Ты что ж это, Маня, мамочку в таком виде держишь? Так ведь жарко, а топят как в лютый мороз. Да, а сестра и племянница заняли боевые позиции, и ясно, мамочку не уступят, если что, и глаза выцарапать не постесняются. Ну, бросил в сердцах: одной — дура какая, другой — экстрасенка хренова, и ушел. Сел на лавочку во дворе и не знает, что делать.

Тут главное: мамочку до слез жалко. Маечка-то грязненькая. Не ухаживают эти поганки за мамочкой, гулять не выводят. Да еще, поди, голодом морят. Ну что делать? Ну вот что делать?

Ну, Виталий Андреевич в милицию, так, мол, и так, родная сестра, похищение, заложница.

Ну, те через сколько-то дней сходили, а Маня говорит, нет, не похитила, а забрала, поскольку брат плохо обращался с матерью, он не кормил ее, и поглядите, какая она у нас буквально худенькая. Божий прямо одуванчик. У меня претензий к брату, помимо мамы, нет, он — опекун, но с ролью своей не справился. Когда пробудится в нем сыновий долг, отдам, не пробудится — переоформим опекунство. А пока мамочка поживет у меня. Нет, я встречи не запрещаю, это мы с ним решим в рабочем порядке, но в определенные дни и в моем присутствии.

А милиции что — делать больше нечего, как только влезать в подобную семейную помойку? Не хулиганят, не дерутся, мы уважаем частную жизнь человека, сами и разбирайтесь, поскольку мы и без вас с подлинной преступностью не вполне справляемся.

Да, дергался Виталий Андреевич. Он и в городской совет писал, и подавал в административную комиссию, но ответ был один: дело это частное, вам во встречах с матерью не отказывают, вот и разбирайтесь самостоятельно и полюбовно.

Нет, правда, как бы это понять Виталия Андреевича? Не на улице ведь маманя живет, а у родной дочери, ну не морит же она маманю голодом, кусок хлеба и стакан чая всегда даст. Другие детки норовят стареньких своих родителей в казенный дом сбагрить, а этот переживает, что мамочка не с ним живет. Нет, не понять человека!

Ведь вот на чем сестренка его зацепила — на любви к мамочке. Он представит маму на кухне в грязных трусах и маечке, он представит, как Машка попрекает старушку куском хлеба, — сердце сразу начинает ныть. Да ведь Машка и поколотить ее может, это уж чего там, она хоть экстрасенка, но ведь аферистка. Виталий Андреевич как-то признался, что иной раз во сне даже плакал. Оно и понятно, хоть ты инженер-полковник и взрослый мужчина, но если мамочку жалко, то иной раз и заплачешь. Ах, чего там, ну на фига человеку сердце? Чтоб оно плакало и ныло? Нет, непонятно.

Уж очень как-то сложно получалось все у Виталия Андреевича, ну, вроде того, что деньги все одно уйдут, а вот маму жалко, и, случись с ней что, он ведь всю оставшуюся жизнь поедом будет себя есть.

Словом, все было с ним ясно. Сестра знала, что брат уступит, и он уступил. Нервы оказались слабыми. Однажды позвонил: сдаюсь, Маня, чем зарабатывать инфаркт, лучше отдам деньги, выезжаю на машине, готовь мамочку, передача из рук в руки, я тебе мешочек с деньгами, ты мне мамочку, вот и правильно, братик, я знала, что ты добрый и мамочку любишь.

Когда Виталий Андреевич приехал, заложница сидела на кухне уже готовая к движению, шаль она держала в руках, и волосики на голове были что весенний одуванчик перед облетанием. Она смотрела в окно и легко и радостно улыбалась. Может, она что приятное вспомнила из своей молодости, а может, какую песню той поры, ну там — не уходи, я умоляю, нет? А может, — спи, мое бедное сердце, нет?

Выйдя из ванной, растираясь, он рассматривал себя в зеркале и, как всегда, был собой доволен. Холеный мужчина. Да, я холеный мужчина, мощный торс, густая растительность, пуза покуда нет, не надо лениться, господа, всегда можно найти полчаса на физкультуру, и не жрите, прошу, всё подряд, даже если вы впервые дорвались до хорошей жратвы.

У него были красные полные губы, большие темные глаза и густые черные брови. Но главное — мощный череп. Нет, не лысина, а именно череп с черным венчиком на висках и затылке. Он рано начал лысеть, поначалу стыдился этого, потом смирился, а теперь даже и гордится — да, это мощный череп с крутым лбом, и, смею вас уверить, господа, этот череп придуман природой, чтоб прошибать стены.

День концерта — особенный день, нужно так настроить душу, чтобы она была спокойная и вольная, не загнанная спешкой, но распахнутая навстречу музыке, и потому к трем часам он постарался освободиться от дел.

Он начал прикидывать, что сегодня надеть, Брамс, квартет № 3, уместен был бы фиолетовый с блестками костюм, кружевное жабо с хорошим камешком, одна беда — костюм приталенный, а необходим пиджак, чтобы пистолет под мышкой не выпирал, выходить без него из дома — все равно что выходить голым, и он остановился на сером добротном костюме — и духу квартета соответствует, и неброско.

Вспомнил свой первый поход в филармонию. Румяный кучерявый мальчик в черной бархатной курточке и с огромным белым бантом. Детский утренник. Когда закончили «Маленькую ночную серенаду», он заплакал от умиления.

И помнит свой первый фрак. Мама хотела, чтобы для концертов был фрак, нет, не черный костюм, а именно фрак, и в ателье им предложили готовый — такой-то знаменитый артист заказал, но не может выкупить, а на вашем юноше — чудо какое, словно на него и шит. Как раз ожидался приезд Рихтера, и он несколько дней стоял в очереди, купил три билета, но пошли вдвоем с отцом, поскольку мама запила, и он навсегда обиделся — стоял в очереди, Рихтер, первый в жизни фрак, а она…

Да, а что это было? Ну как же, бетховенский вечер. Тринадцатая соната и «Аппассионата». Во втором отделении «Фантазия», та самая, где хор вступает: «Не шуми… Не шуми…» Та самая…

Дело в том, что отец вечерами любил слушать музыку, он ставил пластинку, а чтобы сыну не было скучно, сажал его себе на плечи, ходил по комнате, сын прижимался к нему, обоим это нравилось.

Однажды отец сказал: если угадаешь, что я поставил, куплю тебе хорошую игрушку, самого большого медведя, хочешь? Он поставил пластинку, и через минуту-другую, когда до хора было еще очень далеко, сын сказал: это — «Не шуми». Как же обрадовался отец, у мальчика хороший слух, и только много позже сын признался, что узнал не музыку, а пластинку — по ярко-красной наклейке.

Но это было много позже, а тогда отец подумал: у мальчика хороший слух, и, когда подошел срок, его отдали в музыкальную школу.

Нет, его нельзя было обвинить в лености, он очень и очень старался, но, когда на экзамене за первый класс получил тройку, стало выклевываться понимание: тут что-то не так, мама обвиняла учительницу, не может, мол, найти педагогический подход, он проучился еще год все с тем же, почти нулевым успехом, тогда мама забрала сына из школы, и он занимался дома с учителями — сперва молодая женщина, потом старушка, обе говорили: у мальчика есть способности, хотя и небольшие, их нужно развивать и развивать, музыкантом он, понятно, не будет, но ведь вы и сами не видите его ни Рихтером, ни Гилельсом, а сыграть что-нибудь, когда соберутся гости, он, конечно, сыграет.

Что ж, это и называется неразделенная любовь. Любовь к музыке осталась навсегда. Все просто: музыка интересней и важнее жизни. Она загадочна, непостижима и прекрасна. Недавно по телевизору Кремер, Башмет и Ростропович играли «Концерт на троих» Шнитке. И каждый играл как бы отдельно один от другого, вроде не прислушиваясь к партнерам, но вдруг неожиданно они слились воедино, и это потрясало, потому что на твоих глазах вечный хаос начал организовываться в упорядоченный мир, на твоих глазах из хаоса возникала Гармония.

Да, жизнь и музыка — вещи разные, но иногда они соединяются, чтоб напомнить человеку о возможности, хотя бы теоретической, счастья на земле.

Он хорошо учился в школе, самостоятельно поступил на экономический факультет университета, к двадцати семи защитил кандидатскую, несколько лет попреподавал.

Ему, несомненно, повезло — он попал в нужное время. Не раньше и не позже — точно в десятку. Любил говорить: это время — мое. Он — мозговой центр АО, широко известного по напористой рекламе, напористой и хамской, но реклама и должна быть именно хамской — так людям понятнее. Всегда оставался в тени, не рвался давать интервью, но знал, что при любом раскладе будет богат, очень богат.

Осуждал наглые пирамиды — никто не любит, когда его облапошивают, но люди всегда согласны платить за надежду; его собственное открытие — люди боятся потерять не столько деньги, сколько надежду, и потому можно, конечно, гнать лошадь за подвешенным перед ней клоком сена, но все же лучше иногда покормить ее овсом, а людям дать хоть какие-то дивиденды; их сразу же можно вернуть, но при этом помнить об основах новейшей философии — выбор, вот что главное. Да, у человека должен быть выбор: потратить деньги сейчас или вложить их в еще более сияющие надежды. Человек без выбора становится агрессивным, человек с выбором становится философом, и большинство людей отдают тебе деньги ради надежды.

По отечественным меркам он был богат: за три года купил две квартиры, три машины, загородный трехэтажный дом. Замок — так он любил называть этот дом. В прошлом году жена и дочь уехали в Штаты — дочь должна получить хорошее образование, он их любил, они сделали свой выбор, и он этот выбор уважал, оплачивая их тамошнюю жизнь и купив им в солнечной Флориде трехкомнатную квартиру. Но и сам тогда сделал выбор: он пока остается, можно бежать из своей страны, но грех бежать из своего времени. К тому же не хотел бросать пожилого отца, который твердо заявил: «Я подохну именно здесь!» (Отец, пожалуй, надеется на мемориальную доску за свои заслуги перед Отечеством, и он ее получит, пока я здесь.)

Многие, конечно, догадывались, что помимо АО у него есть и другие, тайные, дела, о которых он не говорил даже близким людям, эти тайные дела дают хороший доход, но связаны с риском, и потому он никуда не выезжает без спутников.

Сегодня ожидался счастливый вечер. Брамс. Квартет № 3. Удивительно, он любил этот квартет больше других квартетов Брамса, у него много записей квартетов (хорош квартет Бородина, английский квартет, неплох, как это ни странно, тайваньский квартет), но вживе слушать Третий квартет Брамса еще не доводилось, и это случится именно сегодня.

Уже готов был к выходу. Похлопал себя по карманам, ага, конверт с наградой победителю на месте. Это у него такая игра — он часто бывает на концертах и так решил: музыканту, которого он признает лучшим, дарит тысячу долларов. Разумеется, он не знает, кто окажется лучшим, на конверте написано — «Лучшему музыканту года».

Проверил пистолет, без него никак, филармония филармонией, но жизнь, как известно, полна неожиданностей.

Отдал последние указания: сегодня поскромней — едем на «девятке», заезжаем на Кузнечный, там лучшие розы, я в первом ряду, вы неподалеку, ситуацию контролировать.

И они тронулись.

Его спутники знали, что, когда шеф едет на концерт, болтать не нужно, он уже сосредоточен, уже слышит музыку, таинственно улыбается, лицо его становится мягким, добрым и почти блаженным.

Была середина сентября, день пасмурный, из-за серых плотных облаков иногда пробивалось солнце, слепило глаза, мелькал вдоль дороги едва начавший желтеть лес, и тут вступила виолончель, первая часть, виваче, следом вступили альт и скрипки, и, счастливо улыбаясь, он проиграл про себя первую часть квартета. Конечно, только про себя, в голове он может воспроизвести все точно, как на пластинке, но не может воспроизвести голосом, не получается, но сегодня это его не огорчало: когда человек счастлив, вернее, когда человек в предчувствии счастья, вовсе не обязательно, чтобы об этом все знали.

Это был неожиданный по составу квартет, в общем-то, всё как положено — две скрипки, альт, виолончель, но неожидан был, если можно так сказать, половой состав квартета: три женщины — скрипки и виолончель, и один мужчина — альт, соответственно.

Альт был во фраке, уже изрядно подыстершемся на музыкальных ристалищах, женщины в белых блузках с широкими рукавами и в черных длинных юбках.

Альт кивком головы дал сигнал — начали! — и сразу зазвучала виолончель, неожиданно мощно зазвучала, и пошла та начальная мелодия, которую он проигрывал про себя в машине. Он не сдержал улыбку, почувствовав мягкий покой в душе и легкую волну счастья, все-таки это разные вещи — слушать музыку в записи или на концерте.

Закрыл глаза и ощутил себя вовсе бескостным, воля его растворилась в музыке, вступили альт и скрипки, и через несколько минут он уже мог давать оценку, кто чего стоит в этом квартете: значит, так — это очень хороший квартет, лучшего я, пожалуй, не слышал, скрипки хороши, но не более того, альт не просто хорош, но очень хорош, нет, заменить Башмета в «Концерте на троих» ему не позволили бы, но, как говорится, если бы примадонна заболела, тогда отчего же нет; о виолончели он пока не думал, он ее не оценивал, только чувствовал: это нечто особенное, и я еще с ней разберусь; но, что удивительно, они играли совсем не то, к чему он привык, братцы, это ведь не мрачноватый первый квартет, это ведь квартет легкий, прозрачный, если угодно — моцартианский, это ведь Третий квартет, и к чему здесь философические гирьки, но сразу смирился, значит, возможно и такое толкование; художника, как известно, судят по тем законам, какие он сам предлагает.

Вдруг он почувствовал странное возбуждение, чего, знал точно, ни в коем случае не должно быть, первая часть, да и весь квартет, что называется, бессексуальные, и, значит, музыканты передают что-то уж очень личное, может, и подсознательное (Фрейда читывал, а как же), тогда он открыл глаза и начал смотреть на сцену, и сперва только догадывался, но через пять минут уже знал, какие отношения внутри этого квартета, разумеется, это одни только его догадки, но, как телевизор за несколько минут может проявить человека — тот лжет, а этот нет, — так и музыка ничего не скроет от понимающих глаз и ушей.

Он увидел, что Вторая Скрипка, женщина лет сорока, сухощавая, с короткой стрижкой, все время смотрит на Первую Скрипку, пухленькую аккуратную блондиночку лет тридцати. Сексуальное беспокойство шло несомненно от Второй Скрипки. Глаза! Глаза у нее были измученные и даже истомленные, она смотрела на Первую Скрипку и, несомненно, на чем-то настаивала, но Первая Скрипка избегала ее взгляда, волновалась (тремоло Первой Скрипки было излишне нервным), да, между ними что-то происходило, и это в конце концов не понравилось Альту, он бросил на Вторую Скрипку злой взгляд — нашли время выяснять отношения, и укоризненный взгляд на Первую Скрипку, и та, бедняжка, вспыхнула под этим взглядом, умоляюще глянула на Альта — помоги мне, я устала от этой стервы, и Альт успокаивающе прикрыл глаза, — все знаю, все понимаю, постараюсь помочь, но сейчас у нас одна забота — вот этот квартет Брамса, и Первая Скрипка сразу успокоилась и осмелилась взглянуть на Вторую Скрипку, выдержала ее взгляд.

Вдруг Альт удивленно посмотрел сбоку на Виолончель. Этот взгляд можно было объяснить только так: если Альт был очень хорош, то Виолончель — потрясающа, дело даже не в ее чистейшем звуке, нет, от нее шел ток, та особая энергия, которая идет от выдающихся музыкантов. Но, видно, сегодня она превзошла саму себя, чем и восхитила постоянного партнера.

Да, лучшей виолончели я в своей жизни не слышал, не будем сравнивать с Ростроповичем, гений он и есть гений, люблю концерт Шнитке для виолончели с оркестром, там в четвертой части необыкновенная энергия, которую всякий раз ощущаешь физически, концерт написан для Наталии Гутман, так вот, сегодняшняя Виолончель, бесформенная, расплывшаяся, сыграла бы, пожалуй, не хуже Наталии Гутман. Он был счастлив, но в перерыве между второй и третьей частями кто-то громко захлопал и прервал счастье, и внезапно вспыхнул гнев, в затылке сверкнула молния, и все залило белым ослепительным светом, однако он тут же успокоил себя: причина гнева ничтожна — на любом концерте бывают люди, впервые попавшие на серьезную музыку и считающие, чем больше артистам хлопаешь, тем и лучше.

Хорошо, что удалось погасить гнев, есть у него эта слабость — резкий переход от восторга к безграничному гневу, когда не всегда знаешь, как проявишь себя в следующее мгновение, эта несдержанность досталась ему в наследство от мамочки, от ее душевной конституции, исковерканной бесчисленными запоями.

Отец, когда женился, был уже известным скульптором, был уже немолод, маме было двадцать — юная московская поэтесса с непоколебимой уверенностью в своей гениальности. Своих московских друзей-поэтов она называла Женей, Андрюшей, Дэзиком. Она умерла в сорок лет от рака желудка, при жизни ее ни разу не напечатали. Он и сейчас считает мать графоманкой и очень удивился, когда узнал, что Евтушенко включил в поэтическую антологию двадцатого века два небольших стихотворения его матери, до той поры считал, что все это — Женя, Андрюша, Дэзик — алкогольный понт.

Отец во все времена хорошо зарабатывал; у меня, сынок, говорил он, нет своей эстетики, я понимаю, но я мастеровитый, и я хорошо знаю историю скульптуры. В его работах и правда угадывались знакомые мотивы: это Роден (особенно продуктивны в этом смысле были «Граждане Кале», что и понятно), или Манцу, или Антокольский — все зависело от темы и вкусов заказчиков. Сыну ни разу не было стыдно за отца. Да, не гений, но именно мастер, и сын уважал и любил отца.

Сейчас отец работает над памятником Зощенко — клянусь, сынок, я не умру, покуда не добью эту работу, должен ведь я показать что-то свое, когда явлюсь на суд Всевышнего, Господи, смотри, я маленький, но настоящий, и это я, Господи, так стремился выразить свою любовь к Михаилу Михайловичу.

Жгучий стыд внезапного воспоминания: отец хорошо пел цыганские романсы, и мама любила, когда он пел. В доме гости, все уже выпили, мама пьяна, все просят спеть, и отец поет, и по лицу мамы видно, что в этот момент она до обожания любит мужа, хотя в любое другое время называет его иронично «мой негоциант», и она страдает от этих романсов, и на самой высоте страдания подходит к мужу и плюет ему в лицо. Так было не однажды. Чем выше благодарность, тем смачнее плевок. И гости и отец понимают, что это именно благодарность, именно признание в любви.

Он сумел погасить и вспышку гнева и внезапное воспоминание и возвратился к музыке: игралась третья часть — эта элегическая грусть, эти несбывшиеся ожидания и ушедшая любовь, с легкой иронией, с легкой и грустной улыбкой, да, жизнь несовершенна, но, право же, примем ее такой, какая она есть. Воля его была уничтожена, а дух легок и даже парил; ради таких состояний, ради этого парения я и хожу сюда, эта невесомость, это блаженство приходят редко, далеко не на каждом концерте, но сейчас это пришло, и он был счастлив.

Замечательно вел свою мелодию Альт, безукоризненны Первая и Вторая Скрипки, которые, забыв о распре и слаженно водя смычками, лишь изредка нервно бросали взгляд в сторону друг друга.

И только Виолончель была вне этих почти семейных привычных разборок внутри квартета, вся поглощенная одним — музыкой, квартетом Брамса № 3.

Он стал внимательно всматриваться в Виолончель: бесформенное тело, мокрое мясистое лицо, склоненная к грифу голова; он вдруг заметил, что она словно нюхает свой инструмент, вернее, принюхивается к звукам, вылетающим из инструмента, и это было почему-то неприятно видеть; он вновь захотел вплыть в свое блаженное состояние парения, и это почти удалось, но только почти, потому что внутри все-таки что-то поднывало, легкая, что ли, тревога, это раздражало и мешало полностью раствориться в Брамсе.

Тогда он прислушался к своей тревоге, в чем же дело, что меня беспокоит, и честно ответил: меня беспокоит Виолончель.

Сомнений не было, приз «Лучший музыкант года» он вручит ей, потому что не только в этом году, но и за всю свою жизнь он не слышал звука чище, лучше, она, несомненно, лучшая Виолончель, которую я когда-либо слышал, хоть в записях, хоть на концертах, потому что в этом звуке есть все: любовь, жизнь, судьба. Короче говоря, она гениальна.

И он, волнуясь, спросил себя — почему? Собственно, в чем же философия… В последнее время он прочитал несколько философских книг и понял, что философия для того как раз и существует, чтобы человек выбрал из нее то, что его наиболее устраивает для оправдания своей жизни. Почему? Ну почему вот эту бесформенную некрасивую женщину, у которой, пожалуй, нет ни семьи, ни личной жизни, ни тем более детей, а есть только музыка, почему именно ее Всевышний одарил гениальностью? А то, что эта Виолончель гениальна, скажет любой понимающий в музыке человек.

Но что же его все-таки слегка тревожило и смущало? Будь это известный музыкант, думал он, я бы, конечно, радовался его гениальности, я ведь был счастлив, когда впервые слушал мальчика Кисина — этот мальчик еще долго будет радовать нас, понимающих людей, но эта Виолончель не входит ни в условную десятку, ни даже в условную сотню музыкантов, которые я мог бы составить, более того, до концерта я даже не догадывался о ее существовании, вот потому-то крутится довольно подлая мыслишка: да сколько же их, в самом деле, этих гениев, но усилием воли он постарался погасить тревогу и раздражение, и это почти удалось, опять было легкое парение, но не было покоя, тем более блаженства; он снова вспомнил, как мама плевала в лицо отца, и впервые в жизни подумал: хоть мама себе и окружающим внушала, что она гениальна, что ее не оценили, но, когда отец пел старинные романсы, она, пожалуй, понимала, что песни эти тревожат и, как говорится, рвут душу, а ее стихи никого не тревожат и ничего не рвут, и на мгновение приходила догадка, что она, возможно, бесталанна, и этот плевок был протестом.

И только в финале квартета, когда возвратилась мелодия первой части и жизнь, таким образом, завершив оборот, побывав в астральных далях, возвратилась, светлая, радостная, но и печальная, да и как иначе, жизнь, обогатившаяся опытом, не может не быть печальной, только в финале квартета он вновь поймал покой и парение и вновь почувствовал, что блаженно улыбается и почти счастлив, и радостно, ликующе дослушал последние звуки квартета.

И тишина перед взрывом.

И покуда зал не взорвался аплодисментами, он встал со своего места, шагнул к сцене, боковым зрением отметив, что встали со своих мест и напряглись его спутники, он протянул букет роз Виолончели, она сделала два шага к нему, придерживая одной рукой длинную юбку, наклонилась за букетом. Боже мой, она была еще страшнее, чем казалась: мясистое несвежее лицо, тонкие губы, выпученные глаза за стеклами очков, черные пропотевшие подмышки…

Зал взорвался аплодисментами, и в этот же момент он почувствовал огненный взрыв гнева, протянул конверт с деньгами, она удивленно конверт приняла. И тогда он выстрелил, это был легкий хлопок, который потонул в обвале аплодисментов и криков «браво!».

Хотя спутники поторапливали его к выходу, он успел обернуться: Виолончель лежала на сцене словно в глубоком обмороке, и он приотстал от своих, чтобы рассмотреть все подробнее.

Собственно говоря, это меня и погубило — излишнее любопытство. Алая влага толчками пропитывала белую ткань блузы — это как в фильме Параджанова «Цвет граната», но там гранатовый сок, как кровь, пропитывает белое полотно, а здесь наоборот — кровь, как гранатовый сок, пропитывала белую ткань на груди женщины. Собственно говоря, этим жизнь и отличается от кино, господин следователь…

Когда двадцать лет назад он появился в городке, все думали, не приживется, вернее не удержится. Причина: да, одет чисто, белая рубашка с галстуком, но лицо помятое, если не сказать потасканное. А ведь почти молодой человек — тридцать пять. Значит, понимали так, новый доктор — человек попивающий, если не вовсе пьющий.

Приехал он откуда-то издалека, с Урала, что ли, и главный врач, принимая его на работу, рассуждал, видать, привычным манером: участковых терапевтов не хватает, этот молодой и уж точно не уйдет в декрет, я ничем рискую, если окажется пьющим и пойдут жалобы, предложу по собственному желанию. И даже пообещал: будете хорошо работать, годика через два-три пробью вам жилье. А пока можете пожить в нашем общежитии. Нет, я буду снимать комнату. Ну, это ваше дело, Николай Алексеевич.

И ведь все ошиблись — доктор Кузин прижился. Начальство было довольно. За долгие годы он ни разу не брал больничный (про декрет повторно шутить не следует), был безотказен, в случае болезни или отпуска своих товарищей брал их участки (что характерно, без скрипа, — но, значит, надо, больные ведь ни в чем не виноваты), и два, и даже три участка, работая с раннего утра до позднего вечера (иногда с девяти до девяти).

Если вернуться к первым опасениям, закономерен вопрос — выпивал ли? Да. Однозначно. Как правило, принимал на самом последнем выезде, конечно, его ждали, он так и выстраивал ходьбу по квартирам, этот вызов, где его ждут, оставить напоследок. И покормят. Примет с хозяином несколько рюмашек и расслабится. Придет домой, сразу в койку и до утра в беспробудный сон.

Но ни разу за долгие годы не входил в запой. Не принимал и с утра, объясняя так, что сил на долгий трудовой день не хватит. А легких дней у него почти и не бывало. Начальство говорило: доктор Кузин — наша трудовая лошадь (не лошадка, заметим, а вот именно лошадь).

Через три года ему дали однокомнатную квартиру, он наладил быт — мебель, холодильник, стиральная машина.

Что там вышло у него с прежней семьей, неизвестно. Вообще-то Николай Алексеевич Кузин говорлив, и очень говорлив, но про прежнюю семью помалкивал. Словно бы ее и не было.

Но! За последние пять лет Кузин дважды ездил к сыну во Францию (не то физик, не то химик, видать, способный паренек, если на заработки поехал во Францию). Значит, сын звал отца, и не на свои же лекарские денежки Кузин ездил во Францию, значит, у сына не было обиды на отца, а может, совсем наоборот, была любовь.

Да, не забыть. Однажды Кузина уговорили стать небольшим начальником — заведовать отделением в поликлинике, но через год он буквально взмолился: отпустите обратно в участковые терапевты, чисто кабинетная работа не по мне.

А как же насчет первого впечатления — помятости и даже потасканности лица? А никак. Если человек много работает и выпивает, с годами лицо не разглаживается, нет.

Вот если бы он помаленьку толстел, то, глядишь, лицо, может, малость и разгладилось бы. Но он не толстел. Да и вообще — за двадцать лет Кузин изменился мало.

Ну, рост небольшой — это понятно, после тридцати пяти люди, как правило, не растут. Был худощав и даже жилист. Аккуратно одевался. Даже летом носил костюм. Только в самую жару короткорукавка, но непременно с галстуком. Рубашки и башмаки всегда чистые. А галстуков у него было много — штук пять или шесть.

Общее мнение было такое: доктор Кузин не академик и не профессор, он может чего-то не знать и даже ошибаться, но, во-первых, ошибаются все, а во-вторых, доктор Кузин если и ошибся, то это не от зловредности и не от невнимательности.

У него была такая слабость — он любил поговорить. И о жизни вообще, но больше всего любил объяснить человеку его болезнь с научной точки зрения, и людям это нравилось — внимательный доктор.

Более того, мог зайти к больному, даже если не было вызова, — а дайте гляну, как идет лечение. И людям это, конечно, нравилось — вот именно свой участковый доктор. Отсюда понятно, почему Кузин был занят с девяти до девяти (даже если на него вешали не три участка, а только полтора — меньше не бывало никогда).

Всегда давал больничный, если просили выручить (человек или прогулял работу, или нужно несколько дней, к примеру на свадьбу дочери). Когда благодарили — денежкой или бутылочкой — благодарность принимал. Сам, конечно же, ничего не просил.

Если на вызове люди готовились к обеду и приглашали к столу, не отказывался. Всегда приговаривая, что вот в деревне пастушка, который пасет стадо, каждый дом кормит по очереди.

И это большинству людей как раз нравилось. Свой. Не намекает, мол, я белая кость, я доктор. Нет, свой.

Значит, человек любил свое дело, пахал с утра до вечера и знал всего два удовольствия, которые, объяснял, расслабляют, а потому не мешают, но исключительно помогают работе. В смысле — должен ведь человек отдыхать.

Одно удовольствие — значит, выпивка. А второе, нетрудно догадаться, — женщины.

И об этом надо рассказать подробнее, поскольку эта история как раз с женщиной и связана.

Причем Кузин не искал себе женщину, все как раз наоборот — они его находили. Казалось бы, небольшого роста, помятенький, тощий, уже и в возрасте, а отбоя от женщин не было. Ну, тут еще важно, что вот если женщина хочет, чтоб ты с ней сблизился, отказать ей в такой малости — большой грех. Так объяснял своему другу Кузин. Хорошая старая песня — «Снегопад, снегопад, если женщина просит». Ну, разумеется, если не очень старая и не совсем уж крокодил.

Даже и формулу высказывал: женщины взаимозаменяемы, и у меня такого в жизни не было — вот без этого существа противоположного пола я жить не смогу, нет, такого у меня никогда не было.

Несколько раз он даже как бы и женат был: нет, без ЗАГСа, конечно, семейной жизни нахлебался, и в каждом случае Кузин жил у своей подруги два или три года. В одном случае это была хозяйка небольшого магазина, в другом — работница банка. И в это время Кузин, как правило, отступал от своего принципа, ну, то самое, снегопад, снегопад, если женщина просит. То есть он был почти мужем и почти постоянным. И про женщину, у которой жил, говорил — моя жена. Нет, нет, все общее, семья как семья, хотя ж на не очень долгий срок. Потом появлялась другая женщина, и он уходил к ней.

Что характерно, с прежними женами сохранял хорошие отношения. К примеру, если они заболевали, Кузин лечил их сам (даже если они жили не на его участке), устраивал в больницу и навещал их.

На тот момент, в который будет происходить вот эта история, женат Кузин не был.

Может появиться вопрос: а чем он, собственно говоря, привлекал женщин? Ответ прост: маленький город, и если у хозяйки магазина (бывшей продавщицы) спрашивают, а кто твой муж (или хотя бы друг), той приятно ответить — доктор Кузин. Не вышибала, не мафиозник, а вот именно доктор и именно Кузин.

Ну, а теперь к делу.

Частенько доктор Кузин ходил к одной бабульке. Восемьдесят два года, три или четыре инфаркта, из дому не выходила, поскольку задыхалась даже при ходьбе по квартире. И старушка любила своего доктора. Пример: вы назначили мне уколы, и раз уж вы пришли, то сделайте укол сами, а то сестра неумеха и совсем мне вены порвет. И он делал укол. Что характерно, не только этой бабульке, но и на других вызовах, если, разумеется, просили. Все понимали, что это работа не доктора, а его медсестры, и благодарили денежкой или бутылочкой. Как любил говорить Кузин, денежки небольшие (публика на моем участке в основном бедная), но ведь дают, а не отнимают, и уже это приятно.

И у этой бабульки он часто видел молодую женщину — внучку старушки. Почему-то из всех родственников бабулька признавала только внучку. Жила внучка в городе и приезжала к бабушке в субботу или воскресенье и один раз в будний день. Когда же бабушке становилось хуже, внучка ездила каждый вечер. Бабушка внучку любила и прописала в своей однокомнатной квартире. Чтоб, значит, это жилье, хоть и казенное, досталось близкому человеку, а не ридной грабительской власти.

И эта внучка нравилась Кузину. Во-первых, всегда приятно, когда внучка любит бабушку, а во-вторых, она была красива.

Лет на двадцать моложе Кузина, густые светлые волосы, мягкое круглое лицо. Словом, пухлявенькая беляночка. Она всегда носила брюки. Даже летом. Кузин понимал, что у нее тяжелые лодыжки и она прячет этот недостаток.

Глупенькая, хотелось сказать, крепкие лодыжки — это хорошо, это значит, у тебя широкие бедра (впрочем, это было и так заметно), а широкие бедра Кузин как раз любил. То есть молодая пухлявая беляночка с крепкими лодыжками и широкими бедрами — это было именно во вкусе доктора Кузина.

И однажды они сошлись. В смысле Кузин и бабулькина внучка. Тут подробности не важны. Нужно только подчеркнуть: Кузин никогда не отважился бы приставать к внучке своей больной — этого еще не хватало.

Все было как раз наоборот. Вроде того, что они пили на кухне чай, внучка как-то особенно взглянула на доктора (вообще-то говоря, спасителя своей любимой бабушки) и коснулась его руки, а он в свою очередь погладил ее щеку, ну, пожалуй, в том смысле, что бабушка еще малость поживет. А потом — словно бы толчок, и они судорожно обнялись, ну, не здесь же, вроде бы сказала внучка, да уж, конечно, не здесь, охотно согласился Кузин и оставил свой телефон и адрес.

Внучка не обманула и пришла к нему в установленное время.

Они встречались месяца два. Собственно говоря, раз пять или шесть. К примеру, внучка приезжала к бабушке в воскресенье, уходила чуть пораньше и забегала к Кузину.

И она все больше и больше нравилась ему. Странно даже представить, но Кузин скучал по ней и нетерпеливо поджидал следующей встречи.

То есть рассыпался главный его принцип о взаимозаменяемости существ прекрасного пола. Нет, теперь ему нужна была не просто женщина, а конкретно вот эта пухлявая беляночка.

Да, по всему судя, и ей было с ним хорошо, и он склонен был верить, что такого, что она испытывает с ним, никогда прежде с ней не было. Да и опыта у нее никакого — первая любовь, а потом, спустя несколько лет, муж, с которым она разошлась пять лет назад. Кузин, пожалуй, с недоверием слушал про двух всего мужчин в жизни молодой красивой женщины, а вот в то, что ей с ним хорошо, как ни с кем прежде, он как раз верил. Причина проста: молодые мужчины всё куда-то торопятся, считая, что количество непременно перейдет в качество. Кузин же делал упор исключительно на качество, уделяя ему почти все отпущенное время.

Что он знал о своей подруге? Инженер в НИИ, живет в двухкомнатной квартире с отцом, матерью и десятилетним сыном. То есть напряги с жильем, как почти у всех людей, но впереди маячит надежда на бабулькино жилье. Главная сложность ее жизни — родная мать, женщина, судя по всему, истеричная и, соответственно, стервозная. В доме постоянные скандалы, крики и унижения. Ничего, утешал Кузин, потерпи, бабушка едва дышит, будет у тебя собственное жилье.

Однажды она пришла и горько и безнадежно разрыдалась: вчера мама была особенно агрессивной — за то, что внук не вытер ноги, схватила его за ухо и так крутанула, что ухо опухло, и весь вечер лютовала, как только меня не обзывала, я больше так не могу, не знаю, что делать, и за себя и за сына боюсь. Не знаю, что будет дальше: ушла бы из этой треклятой жизни, но ведь у меня сын.

Потерпи, как-то все уладится, привычно уговаривал Кузин. Да мне и бабушку жалко, ей так тяжело, она много раз говорила, что хочет поскорее помереть.

Тут Кузин отчетливо понял, на что именно намекает бабулькина внучка. Главное, ему было так жалко свою подругу, что он неожиданно для себя сказал: ладно, я что-нибудь придумаю. Этими словами он сразу успокоил внучку, и они долго и подробно доказывали хорошее отношение друг к другу.

На прощанье Кузин сказал: завтра вечером я навещу твою бабушку, а утром ты позвони ей и, если она не ответит, сразу приезжай.

Следующим вечером Кузин зашел к бабульке, та, понятно, обрадовалась ему — какой внимательный, зашел без вызова, что бы я без вас делала, давно бы померла, да и пора, обрыдла мне такая жизнь, нет, это не разговоры, лучше давайте я сделаю вам сердечный укол и вы спокойно поспите.

И он сделал тот же укол, что делали бабульке ежедневно, но не привычную порцию, а в несколько раз больше. И ушел, пожелав спокойной ночи.

А днем на прием пришла внучка — бабушка ночью умерла. Да, сказал Кузин, восемьдесят два, три или четыре инфаркта, умерла во сне — неплохая смерть. Давайте ее паспорт. Выписал свидетельство о смерти и подробно объяснил, что делать дальше.

Вышел ее проводить. Примите мои соболезнования. Спасибо, сказала внучка. И ушла. Ничего более. Только короткое спасибо.

Это всё. Внучка исчезла. И навсегда. Не звонила и тем более не приходила к Кузину. А он-то скучал по ней. Ждал звонка. Впервые в жизни ему нужна была не вообще женщина, а конкретно вот эта бабушкина внучка. Более того, он опять же впервые в жизни страдал, что беляночка исчезла. И говорил другу: нет, раньше жить было легче, и зачем люди сами себе жизнь затрудняют, типа любовь, разлука, хотя без всех этих глупостей жить гораздо проще. Но ничего не мог с собой поделать. Да, скучал, пожалуй, даже и страдал.

Месяц прошел, другой — нет внучки. Сперва Кузин объяснял это похоронами и горем своей подруги, потом додумался до того, что внучка, зная, что он помог ее любимой бабушке быстрее взлететь на небушко, сердится и не может его простить.

Странно даже, но в эти месяцы у Кузина не было женщин, он не замечал их призывных взглядов, он все надеялся, что беляночка вернется к нему. Более того, когда внучка переедет в бабулькину квартиру, они встретятся, поговорят, все наладится, и они снова будут вместе. А может, и почаще, чем раньше, — ведь теперь внучке не нужно будет спешить.

И несколько раз, проходя мимо бабулькиной квартиры, он звонил, квартира была нежилая.

Но однажды, идя с вызова, он увидел, что дверь в квартиру распахнулась. Кузин осторожно заглянул — в квартире шли активные ремонтные работы. А хозяйку можно? — сказал он рабочему. Тот кого-то кликнул, и вышел сравнительно молодой приятный мужчина. Я участковый терапевт, сказал Кузин, много лет лечил хозяйку этой квартиры, шел мимо и вот убедился: жизнь продолжается.

О, я много слышал о вас, обрадовался мужчина, вы — доктор Кузин, вас любила бабушка моей жены.

Так вы переселяетесь? Нет. А зачем. У нас неплохое жилье. Вот закончим ремонт, а потом будем думать — продавать квартиру или сдавать. А родители вашей жены? Да ничего, более-менее здоровы, к сожалению, их редко видим — они живут в другом конце города.

Он был раздавлен, доктор Кузин. В пятницу он от души выпил. В субботу и воскресенье продолжил. Он пил не так с горя, что более не увидит свою подругу, как от обиды, что его так ловко надули. Он-то скучал, он-то маялся, если не сказать страдал, а ведь это была простейшая сделка: я тебе даю, что у меня есть, а ты за это сделаешь, что мне нужно.

Непонятно, зачем она так спешила освободиться от бабушки. Терпела много лет, потерпи еще самую малость. Значит, устала ездить и нужны деньги.

Как же он ругал ее выпивши. Это даже и повторять не стоит. Ну, как назвать женщину, которая сходится с лечащим доктором бабушки ради однокомнатной квартиры?

Ладно. Но, и ругая ее, на высоте обиды — ну, тертый калач, и как же надули, провели, словно младенца, — Кузин все равно скучал по ней. Приди она к нему, он ей все простит.

Через полгода Кузин понял, что не придет никогда. И пора ее забыть и завести другую женщину. Что он, разумеется, и сделал.

Всё. Конец истории? Нет. Вот и продолжение.

Однажды на лавочке перед поликлиникой его поджидал средних мужчина. Уделите мне пять минут, Николай Алексеевич. На вашем участке есть такой-то больной. Кузин кивнул. Парализованный старичок, лежит, безмолвная колобашка. Мочится в постель, пролежни. Моя жена вовсе извелась. Вы хотите, чтоб я отправил его в больницу? Но его нигде не возьмут, он нуждается в домашнем уходе. Но жена — гипертоник (Кузин кивнул — он это знает), у нее недавно был криз (Кузин снова кивнул — ему ли не знать). Спасите мою жену, ведь ее в ближайшее время парализует, от запахов в квартире жить невозможно, и тесть сам просил, чтоб ему помогли закончить страдания. Да, он и мне это говорил, но так все говорят, а на самом деле лишний прожитый день воспринимают как Божий подарок. Именно поэтому медики должны бороться за жизнь больных до их последнего вздоха.

А вот в некоторых странах таким людям помогают, настаивал мужчина, и идут им навстречу. Но мы живем не в этих странах и у нас такого закона нет. Появится закон, вернемся к этому разговору.

И Кузин взялся за ручку двери — он опаздывал на прием. И тогда мужчина сказал: нам посоветовала обратиться к вам — и он назвал имя вот как раз бабулькиной внучки.

Кузин отпустил ручку двери. Внимательно посмотрел в глаза мужчине. И что же такое она вам говорила? Если его будут брать за горло и пугать, знал точно, он развернется и молча уйдет.

Но, видать, мужчина был умен: она говорила, что вы на редкость внимательный и добрый доктор. Да мы это и сами знаем.

Кузин хотел спросить: а откуда вы знаете эту женщину, но подумал: а какая разница, главное — знает, и именно она присоветовала доктора Кузина.

Он молча смотрел в глаза этому мужчине, и вдруг разом всплыли все обиды, ну как же ловко надула его беляночка, бабушкина внучка, и если этот хорошо одетый и сытого вида мужчина думает, что доктора Кузина можно обмануть за несколько приятных и ничего не стоящих слов, то он ошибается, и все эти соображения сложились в одно короткое слово: — Сколько?

Семья была небольшая: Евгений Алексеевич, его жена Елена Андреевна и их дочь Маша.

Жили в трехкомнатной квартире в сталинском доме. Там два балкона и потолки такие высокие, что не допрыгнешь — не доплюнешь. Таких домов в городке всего-то три или четыре, строили их лет пятьдесят назад для начальников и особо ценных людей.

Евгений Алексеевич был как раз не начальником, а вот именно особо ценным человеком. Долгие годы он руководил наукой в закрытом ящике, чем они там занимались — это большая тайна, конечно, все в городке знали, что они изобретают подводные лодки, но это большая тайна.

Представительный такой мужчина, рост за метр восемьдесят, носил берет, у него был очень крупный нос. В те годы, когда помнили, кто такой генерал де Голль, говорили, что Евгений Алексеевич похож именно на генерала де Голля. Но скромный какой. Только когда он помер (Евгений Алексеевич, а не генерал де Голль), соседи узнали, что Евгений Алексеевич был ученым и чуть ли не академиком, и герой труда — нет-нет, чего там, скромный, не выпячивал грудь: я — академик и герой труда, а мог бы, если до изумления похож на генерала де Голля, участника ВОВ и президента.

Сухонькая, седенькая Елена Андреевна всю жизнь учила детей музыке, выйдя на пенсию, продолжала давать уроки на дому. Нужды нет, но без детей и без музыки я жить не могу.

Наконец, их дочь Маша. Стройная, густые светлые волосы, модно одевается. Закончила пединститут и уехала под Калининград, в дом для детей, не самых умственно вперед продвинутых. Причем уехала добровольно. То ли тогда еще держалась мода на поиски трудностей, то ли хотела хоть несколько лет пожить отдельно от родителей.

И ее очень даже можно понять. Дело в том, что еще во время войны у Елены Андреевны и Евгения Алексеевича помер от менингита пятилетний сын, и больше детей не было, всё, думали, одинокая старость, но вдруг, как Божий подарок, на сороковом, что ли, году Елена Андреевна родила Машу. Ну как они дрожали над девочкой, что и говорить, мать водила дочку за руку в школу класса до седьмого. Даже когда Маша повзрослела, Елена Андреевна выходила встречать ее к электричке. Пусть последняя, часовая — будет стоять на платформе и ждать свою Машу.

Видать, такая родительская любовь малость утомляет, и Маша решила несколько лет пожить самостоятельно.

Всё! Про тот день, когда Елена Андреевна и Евгений Алексеевич впервые увидели девочку Валю, надо рассказать подробнее. Ну да, чтоб увидеть, откуда ручеек зажурчал и как так получилось, что он превратился в большую реку.

В тот день родители ждали дочь — один раз в месяц она приезжала на день домой, сообщая, понятно, заранее. В тот день Маша приехала не одна, с ней была девочка лет десяти в зеленом пальтеце, вязаной шапочке и в черных ботинках. Запомнился цвет лица девочки — какой-то металлический с сероватым отливом. Девочка крепко вцепилась в Машину руку, на чужих тетку и дядьку смотрела исподлобья, и, когда Евгений Алексеевич обнял дочь, девочка подала громкий и гневный звук: ы-ы-ы!

Маша успокоила девочку, ну, видать, это мои родители, они тебя не тронут, и привычным ловким движением потрогала у девочки под попкой. Родителям объяснила: когда Валя пугается, она сразу делает в штанишки. Когда уезжали, так и случилось: она впервые в жизни увидела паровоз и, понятно, испугалась.

Вот что больше всего сразило Евгения Алексеевича: ребенок в десять лет впервые видит паровоз и от этого делает в штанишки.

Значит, так. Валя у нас всего месяц. Ко всем умственным радостям, выяснилось, что она еще и плохо видит. Пробили путевку в интернат, где живут дети с плохим зрением. Куда-то под Новгород. Маша вызвалась отвезти девочку, рассчитывая на обратном пути заехать к родителям. В интернате девочку проверили и отказались взять: у нас дети, которые совсем не видят, а ваша еще ничего, соорудите ей очки, и ладушки. Я знала, что вы будете волноваться, если не приеду, вот и взяла Валю с собой.

А чего тебя передернуло? Понятно. Пойдем в туалет. А сама не может? А сама не может, мы не приучены к хорошим туалетам, нас всему нужно учить.

Когда Валя вышла из туалета, она, видно, поняла, что никто ее здесь бить не будет, и улыбнулась хозяйке, и Елена Андреевна рассказывала, что вздрогнула от этой улыбки: это было бездумное скольжение облачка, легкая тень на земле, улыбка без причин и следа (да, Елена Андреевна умела говорить красиво, что правда, то правда).

От этой улыбки она порывом ткнулась в грудь дочери и разрыдалась — безумный мир! безумный мир! Что, возможно, и правда.

Тогда вполсилы подала свой голос Валя — ы-ы-ы! — ей, видно, не понравилось, что старушка ревет.

Разумеется, кое-какие ударчики поджидали родителей еще. К примеру, когда за обедом Елена Андреевна поставила на стол тарелку с котлетами, Валя проворно схватила котлету, поднесла ее к глазам, убедилась, что это именно котлета, и начала хватать котлеты и размещать их на своей тарелке, потом грудью прикрыла тарелку и руками обозначила круговую оборону — живой не дамся — и издала свое «ы-ы-ы!».

Но это ладно. Вот самое главное. Сперва Елена Андреевна сказала, а давай, Валя, поиграем, ну, учительница музыки, и она села к пианино и заиграла что-то веселенькое, к примеру, «Крокодила Гену», который тогда только-только появился, и взмахами руки и покачиванием головой приглашала, видать, Валю если не пропеть, то хотя бы промычать песенку, и тогда Маша, щадя силы матери, сказала, что это труд вполне напрасный: Валя музыку не слушает, ей интересно, как прыгают клавиши, и ей непонятно, почему ты ударяешь по клавишам, а музыка играет внутри этого ящика.

Ну, вот и самое главное. Сейчас, сейчас, вдруг засуетился Евгений Алексеевич, он усадил девочку за стол, положил перед ней лист бумаги и достал из ящика очень красивые карандаши, тонкие и блестящие.

Боже мой, взрослый, даже пожилой человек, мог бы и догадываться, что жизнь состоит из случайностей и не то что встреча, но даже малое движение руки может определить судьбу. Не достань он из нижнего ящика стола эти карандаши, и жизнь четырех людей текла бы дальше привычным порядком, хорошо ли, плохо, но привычным порядком. Но нет.

И вот тут случилось чудо. Склонив голову к плечу, активно помогая языком, Валя принялась что-то рисовать. И вдруг в ее глазах появился какой-то интерес, да, что-то в них даже и вспыхнуло, и они заблестели, как блестят, пожалуй, у каждого человека, когда его что-то сильно заинтересует. В глазах этой девочки зажегся именно ум, испарилась холодная металлическая маска, и лицо стало вот именно подвижным, вот именно умным.

И от этого превращения все замерли и изумленно переглянулись, и Евгений Алексеевич восторженным шепотом высказался в том духе, что, выходит, именно искусство — музыка, живопись, умная книга — способны превратить животное в человека.

Он подошел к девочке и ахнул: на бумаге была живая картинка — вот их двор, вот сараи, деревья, и светит солнце, то есть совсем живой рисунок.

И часто она рисует, спросил Евгений Алексеевич. Думаю, впервые, ответила Маша, я ее почти не знаю, она же у нас новенькая.

А теперь, Валя, отдохни и отдай папе карандаши. Но девочка держала карандаши так крепко, что было ясно: при жизни она с ними не расстанется, и мгновенно в ее глазах погасли свет и блеск, и лицо вновь стало тупой свинцовой маской, и Валя издала свой любимый вопль «ы-ы-ы!».

Да, вот это и есть начало истории про художницу Валю.

Видать, Маша разглядела под темным пеплом угасшего ума (хотя почему угасшего, если его никогда и не было) тлеющий огонек и, видать, именно в тот момент решала во что бы то ни стало этот огонек раздуть.

Забегая вперед, можно сказать, что в дальнейшем они жили неразлучно. То ли Маша угадала сразу, что Валя будет художницей, но без нее, без Маши, ей не прожить, то ли просто хотела всем доказать, что если изо всех сил дуть на слабую искорку, то ее можно разжечь если не до яркого факела, то хоть до слабого огонька.

Можно себе представить, ага, подумала Маша, если у девочки прорезается ум, когда она рисует, то, если рисовать много, и ума станет побольше. А можно представить, что она с ходу полюбила — и на всю жизнь — вот эту девочку со свинцовым цветом лица, тусклыми глазами и грозным мычанием «ы-ы-ы!».

Представить можно что угодно, а как было на самом деле, сказать невозможно. Потому что никак нельзя просчитать сердце человека. Ум — другое дело, его все-таки как-то можно себе представить. Беря на себя тяготы по воспитанию чужой туповатой девочки, Маша, если рассудить здраво, показала, что ума у нее не более, чем у этой самой девочки, вот как раз Вали.

Письма родителям Маша писала часто, и потому известно, что Валя тоже расположилась к этой тетеньке и ходит за ней как хвостик, ее так и называли — хвостик Марии Евгеньевны. И Маша, значит, упорно раздувала искорку. А времени так как раз было навалом: интернат на отшибе, в лесу, воспитатели живут в интернате. Видать, всех детей учат считать, читать и писать, но Маша билась над Валей все свое свободное время. Валя много рисовала. И это понятно, каждому известно: человек охотнее всего делает то, что у него хорошо получается. И тут Маша на похвалы не скупилась, у нее, вы поверьте, это единственный шанс стать полноценным человеком, у нее большие способности, и проворонить их — грех, который я себе никогда не прощу.

Нет, подробности интернатской жизни неизвестны, вряд ли Маша стала бы пугать своих пожилых родителей излишними подробностями, а те в свою очередь вряд ли стали все подряд выкладывать соседям или знакомым.

Потому коротко. Через полтора года Маша вернулась домой. Но! Приехала не одна, а с Валей. И это очень странно. Все понятно, закончился ее срок после института, и не жить же молодой женщине всю жизнь в лесу. Нет, Маша говорила как раз по-другому: все, что можно получить в интернате, Валя получила, ей нужно развиваться дальше, жить в нормальной семье, учиться рисованию у хороших учителей.

Это легко сказать — поехали. Ага, взял девочку под мышку и перевез к своим родителям в хорошие условия. Ага, разбежался. Да, родителей у Вали нет (может, понятно, они и есть, но по документам их нет), государство поместило ее в один интернат, потом перевело в другой (вот как раз в Машин), государство заботится о ней и отпустит не иначе как по закону.

Коротко. Маша удочерила Валю. Нет, в это и поверить невозможно, молодая красивая женщина, у которой вся жизнь впереди — и семья, и нормального умственного развития дети, — удочеряет девочку со слабоватым умом, но предполагаемыми способностями к рисованию. Нет, это можно объяснить лишь несовершенством человеческого сердца.

Еще и трудности пришлось преодолевать. Надо было согласие Машиных родителей: жить-то Вале придется на их жилплощади. И Маша поставила их перед жестким выбором: или она возвращается в родной дом с Валей, или вместе с Валей остается в интернате.

Круто, что и говорить. Родители, поди, мечтали, что дочь выйдет замуж по любви и они будут катать внуков по парку в очень красивых колясках. А им предлагают одиннадцатилетнюю внучку, которую уже поздновато катать в коляске. Но согласились. А куда они денутся, если обожают дочь. Еще одно несовершенство сердца.

К тому же Маша ставила перед выбором не только родителей. У нее в интернате был друг, тоже учитель, собирались пожениться, вот у него как раз оказался нормальный ум, и молодой человек сообразил, что на учительские денежки и родных-то детей растить непросто, а что уж говорить о чужой девочке с известно каким умом.

Да, но за полтора года, что Евгений Алексеевич и Елена Андреевна не видели Валю, она стала как бы другой девочкой. Подросла, это само собой. Но исчезли металлический цвет лица и взгляд исподлобья. Валя стала до удивления улыбчивой девочкой. Хотя это и была странноватая улыбка, как бы блуждающая, так что всякий человек понимал: у этой девочки не полный порядок с нормальностью ума головы. И глаза ее по-прежнему не были переполнены умом — пустоватые глаза.

Но ласковая. Когда она шла со своей мамой (а ходила Валя только с мамой, крепко держа ее за руку), лицо ее сияло безудержным счастьем. И если мама останавливалась с кем-нибудь поговорить, Валя смотрела на этого человека как на существо очень родное — доверчиво и, значит, с постоянной улыбкой.

Маша — теперь уже Мария Евгеньевна — пошла работать в школу. Отдала учиться и Валю, во второй класс. Как она училась? Не просто со скрипом, но со скрипом невероятным. Если бы не усилия Марии Евгеньевны, Валю оставили бы во втором классе навсегда. Но, уверяют, терпение и труд что-то там (если не все) перетрут. Вечерами Мария Евгеньевна буквально вдалбливала в Валину голову школьную программу.

Пример. Предстоит школьный диктант. Мария Евгеньевна брала его у Валиной учительницы и десяток раз заставляла писать, пока Валя не заучивала, как пишутся все слова.

Приходилось унижаться, это конечно. Всякий раз канючить, поставьте ей за год троечку, ну, с минусом, ну, с двумя минусами. Нет, чего только не сделаешь ради любимого существа. В общем, совершили немалое чудо: дотянули Валю до шестого класса. А дальше — всё! Учителя как сговорились: дальше, Машенька, никак нельзя. Вы мне поверьте, не собирается она быть доктором или инженером, она будет художницей. Машенька, ты же сама знаешь, ее предел — два класса, ну пусть четыре, но спецшколы, а тут пять, и школы нормальной. Учителя словно бы забастовали. Всё! Школьное образование закончилось.

Да, ей даже группу дали — инвалидка умственного развития с самого детства.

И что девочке делать? Маша рассказывала, что в интернате детей учили не так даже школьным знаниям, как вполне внятным делам: клеить картонки, ящики сколачивать, так некоторые, наиболее продвинутые вперед дети в дальнейшем могли именно этим и заниматься. Или, к примеру, стать грузчиком, если сила позволяла.

А Валя умела только рисовать. Нет, она научилась читать, считать. И даже иногда книжки почитывала. Что она в них понимала, вопрос другой, и это вовсе ее личное дело.

Но рисование! Это единственное, что она любила делать. Мария Евгеньевна такое наказание придумала: пока не выучишь уроки, не разрешу рисовать. Она даже в куклы не играет, жаловался Евгений Алексеевич, телевизор иногда смотрит, а в куклы не играет. И всегда подчеркивал: но рисует она хорошо, я иной раз не понимаю, что она там нарисовала, но всегда чувствую: это хорошо. Странно, жаловался он знакомым, как неравномерно Господь раздает способности: умному и волевому человеку эти бы Валины способности, он бы непременно стал известным художником. Видно, Господь работает вслепую, прости меня, грешного.

Впрочем, Машины родители недолго и прожили после приезда Вали. Года через три помер Евгений Алексеевич, а вскоре за ним следом устремилась и Елена Андреевна. Видать, так и не смирились с Машиным выбором: вместо нормальной семейной жизни — девочка-инвалидка умственного труда с самого детства. И Маша это понимала. Когда пришли Валины успехи, она вздыхала: жаль, папа и мама не дожили до этого дня.

Значит, остались вдвоем. Учительница младших классов и девочка-инвалидка. Копеечная зарплата и полукопеечная пенсия. Да, а Валя к этому времени начала краски осваивать, и уверяют, что все это дорого: краски, кисти, холсты. То есть молодая совсем женщина согласна была недоедать, носить выношенные одежды, не знать личной жизни ради этой вот девочки.

С чем у них было хорошо — с жилплощадью. Советовали: поменяйся, приплату получишь. Сколько-то лет прокантуетесь. Но нет. Большая светлая комната — Валина мастерская. А на двоих две комнаты — нормально.

Два года Маша ходила в кружок рисования при Доме культуры. Там был хороший учитель. Мария Евгеньевна говорила: как художник он так себе, но вот именно хороший учитель, и он не говорит, делай, как я, а учит, как пользоваться красками и прочему, ну, чему учит художник своих учеников. И он подтверждал Марии Евгеньевне, что у девочки большие, а может, и, очень большие способности, и, когда перед праздниками в Доме культуры устраивали выставки рисовальных достижений, он всегда выделял свою ученицу Валю.

Более того, когда девочке было лет, что ли, четырнадцать, он устроил отдельную Валину выставку — ну, вот только ее, и ничьи более, картинки.

Все, кто видел эти картинки (и попозже), уверяют, что на них ничего не понять, но они такие яркие, что прямо-таки глаза слепят.

Нет, трудно рассказывать о том, чего сам не видел, и это понятно, мало кто из соседей пойдут в Дом культуры смотреть картинки девочки, про которую точно известно, что она с некоторым приветом. Нет, конечно, кто-то ходил, а иначе откуда было бы известно, что ничего не понять, но глаза слепит.

Года через два художник честно признался, что больше ничему он Валю научить не сможет и пусть она немного поразвивается самостоятельно, а через годик-другой посмотрим.

Да, а к тому времени умерли родители Марии Евгеньевны, Валя закончила пять классов — а дальше хоть расстреляйте, хоть она трижды будущий Репин, тянуть не имеем права и не будем.

И Валя стала свободной птичкой. Да, но птичкой не поющей, а рисующей. Что характерно, забот у Марии Евгеньевны в то время стало поменее: она знала, что Валя дома и никуда не выйдет. А будет без передышки рисовать. Даже забудет пообедать, если Мария Евгеньевна задержится в школе.

Что даже и неплохо, в смысле забудет про еду. С одной стороны, нет риска с газом, с другой — девочке полезно поменьше есть. Поскольку она не бегала с другими детьми, не занималась физкультурой, а весь день сидела и рисовала, помаленьку стала не только полненькой девушкой, но даже и толстушкой.

Не забыть бы, Валя носила очки с очень толстыми стеклами, и потому глаза ее казались маленькими-маленькими.

Жили они, значит, бедно — учительская зарплата и Валина пенсийка. Но подробнее. Сперва проели оставшуюся от отца сберкнижку, потом Мария Евгеньевна продавала драгоценности Елены Андреевны, а потом книги, которые всю жизнь собирал Евгений Алексеевич.

А ничего не жалко, если твоя дочь отмечена Божьим знаком. И этот знак обязательно засияет. Другое дело, ты можешь не дожить до времени, когда абсолютно все люди увидят и, соответственно, оценят это сияние, но это совсем иной вопрос. Не поддержать человека с таким знаком — первейший грех. Вот примерно так объясняла Мария Евгеньевна своим знакомым, когда ее упрекали, что она гробит собственную жизнь (единственную, к слову говоря) на чужую и малограмотную девочку.

Нет, правда, отказаться от семьи, от материнства, а чего ради? Ну, так-то спросить напрямую: а чего ради? Да, это исключительно несовершенство человеческого сердца. И тут ничего не поделаешь.

На прогулку они выходили только вместе. Сравнительно молодая красивая женщина и девушка-толстушка в очках с очень толстыми стеклами и загадочной скользящей улыбкой. У девушки отчего-то под носом всегда висела капля, и она снимала эту каплю рукавом и с громким шмыгом.

Но с каким восторгом, если не сказать сияющей любовью, смотрела девушка на красивую женщину, и какое это счастье, что она имеет право называть ее мамой.

Дальше так. Художник из Дома культуры с кем-то там сговорился, и Валя почти два года ездила в художественное училище. Нет, взять ее не можем, пять классов есть пять классов, но вольное посещение разрешаем.

Все было как раз непросто. Несколько раз Мария Евгеньевна возила Валю: вот мы доходим до электрички, вот входим в метро, теперь считай столько-то остановок, выходим и по этой вот улице идем прямо до училища.

Валя путь запомнила, ездила самостоятельно, но, если бы, к примеру, метро по какой-то причине не работало, иным путем добраться до училища она не смогла бы. А развернулась бы и поехала домой.

Мария Евгеньевна встречала Валю на платформе. Ну да, все повторяется, сперва ее встречала Елена Андреевна, теперь она встречает Валю.

Пожалуй, Мария Евгеньевна была не из тех, кто считает, что все исключительно в руках Божьих. Она, видать, догадывалась, что под лежачий камень водичка потечет едва ли.

И когда один из учителей Вали сказал, что молодежный журнал иногда выставляет картинки молодых художников, Мария Евгеньевна сразу согласилась показать Валины картинки.

Вот в кино и в книгах рассказывают про художников: голодают, в нищете пьют водку, а когда помрут, тут-то их заметят и начнут расхватывать их картинки.

С Валей было не так. С Валей было как раз наоборот. Ее заметили сразу. Журнал устроил выставку и напечатал статью про Валю. И Мария Евгеньевна очень этим гордилась и показывала журнал и соседям, и на работе. Кто читал статью, рассказывает, что там объяснялось, что никто и никогда не начинал так рано и так резво, в картинах Вали очень много света, и в этом она похожа на какого-то французского художника. Мария Евгеньевна объясняла соседям, что это был очень хороший художник, он, представьте, однажды отрезал себе ухо, а когда то место, где прежде было ухо, перевязали, сел и нарисовал себя, вот как раз с перевязанным ухом.

Правда, те из соседей, кто видел Валины картины, уверяют, что это мазня, так и я, да и всякий может, но ведь сейчас время набекрень: чем непонятнее, тем лучше.

Вот сейчас пойдет короткое (а оно почему-то всегда короткое) время их счастливой жизни.

Одну картинку купили прямо на выставке. Заплатили бешеные по тем временам деньги — тысячу рублей. И соседи возмущенно говорили друг другу: надо же, девочка не самого высокого полета ума за два-три дня мазюканья отхватила столько, что мне надо полгода пахать, и это притом что у меня порядок с нормальностью головы.

Больше никогда Мария Евгеньевна про Валины заработки не говорила, и это правильно: зачем сердить людей?

Потом еще какие-то выставки были — и с другими художниками, и отдельно Валина.

Можно прямо сказать, несколько лет жили они счастливо. Валины картинки помаленьку раскупались (ну да, именно помаленьку, это ведь не хлеб и не сахар, это товар штучный и дорогой), жили они никак не бедно.

Но главное — любили друг друга. Как одной веревочкой повязаны.

Пример. Жаркое лето. Самое время для Вали много-много рисовать. Она и рисует в парке — с утра до вечера. А Мария Евгеньевна сидит на лавочке под летним зонтиком и книгу читает. При ней сумка с едой и термос. Валя, пора обедать. И перекусят. И снова каждая занята своим делом: та рисует, та книжку читает.

Можно представить себе, что Валя рисовала, как, к примеру, птичка поет, и не гордилась своими результатами, птичка ведь тоже не гордится своим пением, Мария же Евгеньевна гордилась успехами приемной дочери, всем про них рассказывала, и это можно понять: поверила в девочку, полюбила ее, жизнь собственную строила как раз вокруг девочки и не ошиблась. Результатами можно гордиться, и она, конечно же, гордилась.

Да, несколько лет они были именно счастливы. А потом — всё! — обвал. Как бы Высшее Существо сказало: Я дал девочке знак, отличие от всех прочих людей, но на не слишком долгий срок. То ли картинок надо нарисовать примерно вот столько, чтобы их не было слишком много, то ли, вообще-то говоря, хорошего помаленьку. Как в смысле знака, так и в смысле счастья.

Однажды Валя исчезла. Пропала. Как растворилась.

Но подробнее. Несколько молодых художников, с которыми Валя училась, не забывали ее, приезжали в гости. Не потому, пожалуй, что с ней так уж интересно разговаривать, а потому, пожалуй, что интересно посмотреть ее новые картинки (ну, о Вале уже много писали и говорили).

К тому же это удобно. Свежий воздух, погуляют по парку. Зимой катались на лыжах. Опять же удобно. В тепле переодеться, с мороза пообедать — и в обратный путь. А осенью пару раз в год ходили за грибами. Причем без Марии Евгеньевны, ну молодежь ведь. Но всякий раз Мария Евгеньевна строго предупреждала: Валю от себя не отпускать, она в пространстве, как и во времени, неважно разбирается. И за Валей кто-нибудь обязательно присматривал. И несколько лет все было нормально.

Но разве уследишь, если сверху подан знак — хорошего помаленьку. И однажды Валя исчезла. Ну, пять минут назад видел ее вот на этом месте, на два шага от полянки отошел, посмотрите, взял два белых и один красный, а Вали уже нет.

Ищут, кричат — нет человека. Вот полянка, вот болотце, а Вали нет. Искали до вечера. Нет Вали. Как испарилась. Или в болотце утонула.

Но как сказать об этом Марии Евгеньевне? Как-то уж сказали. Ну, что с ней было — ладно. На следующее утро все снова поехали искать. Вот полянка, вот болотце. Решили, видать, утонула. Но ни корзинки не оставлено, ни платочка, ничего. Да вы что, у нас ведь не Белоруссия, не шумел сурово брянский лес, наши хилые болота не могут человека проглотить так внезапно, что он и крикнуть не успеет.

Мария Евгеньевна спросила опытного грибника, можно ли утонуть в наших болотах; можно, ответил тот, но если захотеть, вот я бы в этом случае выпил бутылку водки, прыгнул бы в болото, и меня бы никто никогда не нашел.

Но это соображение, что Валя добровольно прыгнула в болото, все разом отбросили. Да ведь она жила счастливо, а кто ж это, интересно знать, добровольно уходит от своего счастья.

С другой стороны, не волки же ее съели в самом деле.

Мария Евгеньевна объясняла себе (да и всем), что Валя, видать, заблудилась и, пожалуй, вышла в какую-нибудь деревню, а обратного пути до родного дома не знает.

И Мария Евгеньевна ездила по деревням вокруг леса и искала свою Валю.

Дважды давала объявление по телику: вот исчезла молодая женщина, лет столько-то, куртка такая-то. Но ничего.

Все смирились: Валя утонула в болоте, другого объяснения не было. Нет, правда, если даже случайно попала в дальнюю какую деревню, не будет же никто кормить лишний рот. Даже если адреса своего не знает (такое как раз могло быть), но имя-то и фамилию знает. Да зайди в ближайшую милицию, и там найдут твою мать, тем более были объявления о пропаже.

Нет, это даже и рассуждать смешно. Но все дело в том, что Мария Евгеньевна не верила, что Вали больше нет. Никак не могла смириться. А может, помаленьку крыша начала съезжать с положенного привычного места.

И вот высказывала предположения: то Валя живет в лесной сторожке, то села на электричку и уехала в другой район, живет в дальней деревне (такое могло быть, нет, не в смысле дальней деревни, а в смысле уехать не в ту сторону). Ясно одно: Валя непременно вернется, и я в этом не сомневаюсь.

Боже мой, в какие только чудеса люди не верят. Тут одна старушка всю жизнь ждала пропавшего на войне мужа. Да, но когда ей исполнилось девяносто лет, она вдруг сообразила, что муж ее все равно, пожалуй, не дожил бы до таких лет, и ждать его перестала. А перестав ждать, через месяц тихонько отлетела.

Значит, Мария Евгеньевна уверена была, что Валя вернется. А все прочие уверены как раз были, что Валя пропала навсегда. Однозначно! И новых картинок, соответственно, больше не будет. Вот сколько нарисовала, столько и есть. А у нас, и это каждому известно, кого крепко любят, так исключительно мертвеньких.

И когда Валя исчезла, начался большой спрос на ее картинки. И даже толстая книга, уверяют, вышла с картинками Вали. Очень, говорят, красивая книга. Но! Мария Евгеньевна продавала картинки очень мало. Отказывала иностранцам: Валина работа принадлежит родине. Отечественные музеи — другое дело. Пусть дальние, но там Валины картинки будут висеть на стенах, а не пылиться в подвалах.

Ходила на работу, но была молчалива и печальна и как-то враз постарела — ну да, хоть и подогреваешь себя некоторой надеждой, но горе есть горе, и без любимого человека ты все равно стареешь.

Валину мастерскую она превратила как бы в большой шкаф, в нем деревянные стояки, а на них картинки. И если приходили посетители, Мария Евгеньевна раздвигала дверцы шкафа и показывала картинки. Покажет, поставит на место.

Ну а теперь конец этой истории. Печальный конец, чего там. Однажды два грабителя — это установила милиция, что именно два, — пришли к Марии Евгеньевне, усадили на стул, связали руки, заткнули рот. И на ее глазах начали вырезать из рамок Валины картинки. Рамки бросают на пол, картинки скатывают. Что характерно, на глазах Марии Евгеньевны. Видать, именно этого не выдержал ум Марии Евгеньевны, что вот так нагло у нее на глазах обращаются с Валиными картинками. Видать, в тот момент она и сообразила, что Вали больше нет. Можно такое представить? Можно!

Бандиты ушли, оставив Марию Евгеньевну привязанной к стулу. Хорошо, оказались человеколюбцами: тряпку изо рта вынули. Иначе женщина умерла бы привязанной к стулу.

Соседи услышали долгий протяжный стон, нет, не стон, а надо сказать точно — вой. Безостановочный. Часами. Ну, уж кто открывал дверь — неважно. Милиция, то-се. Но дело в том, что вой не прекращался и при посторонних людях. И тогда Марию Евгеньевну увезли в больницу.

Где она почти все время и находится. Когда ей становится лучше, ее отпускают… месяц-другой она тихо сидит дома, иногда выходит в магазин и даже в парк, но помаленьку, видать, возвращается соображение, что Вали более нет на свете, и тогда возобновляется вой. Сперва тихий, как постанывание, а потом громкий и непрерывный, и Марию Евгеньевну увозят.

Что характерно, внушения докторов и знакомых, что хотя Вали нет, но картинки ее остались и где-то они светятся, и даже сияют, и слепят глаза, на нее не действуют. Видать, ей нужны не так даже картинки, как сама Валя, толстая неопрятная женщина, вытирающая рукавом шмыгающий нос.

Виктор Максимович увидел Антонину Петровну на автобусной остановке и рукой обозначил — подвезу. Нет, не вполне незнакомые люди, дачи неподалеку, но вот так конкретно, я — Виктор Максимович, а я, соответственно, Антонина Петровна — это уже в машине.

Ой, выручили, так выручили, а то будет автобус, нет, неизвестно, да еще иной раз рейсы сдваивают, так если и влезешь, так потом парься в этой душегубке. Вот спасибо так спасибо. Раньше сын возил на дачу, сам и работал, а три года назад женился, съехал к жене, теперь ему на дачу плевать, будет он тратить единственный выходной, чтоб свезти маманю на дачу: а не нанимался. Ты вот что, маманя, завязывай ты с этой бодягой, лучше по парку погуляй, дешевле все покупать, чем удобрять наши малые черноземы и надрывать пупок все выходные. А я привыкла, все же два дня на свежем воздухе.

Аналогично, Антонина Петровна, аналогично. Тоже — много ли одному надо, рынок под боком, но не брошу, все сам строил, от первого бревнышка. А дочь с зятем и внучкой сюда не затянуть. Хотя на сборе урожая присутствуют. Особенно ягодного. У нас разделение труда: варенье и прочее изготавливает дочка, а мне на зиму подбрасывают.

Ну, ехать минут сорок. Кто да что? Много чего можно о себе рассказать. С другой-то стороны, о чем и говорить, если не о себе. Не о погоде же, верно? Оно и так видно, что хорошая: накал лета, жара, две недели нет дождей, а пора бы.

Машина у вас хорошая, мягко идет, да, машина еще ничего себе, хоть и «жигули», и восемь лет, но покуда безотказная. Кормилица! Вечерами людей возите? Нет. Я вообще-то военный пенсионер. Прапорщик (вот! не стал изображать из себя офицера на пенсии, нет, прапорщик — да!), рядом с домом в подвальчике магазин, его так все и называют — «подвальчик», так я вроде как экспедитор, ну, несколько раз в неделю мотаюсь туда-сюда, товар привожу. Товар не тяжелый, привез, разгрузил — свободен. Если внезапная поездка, вызывают — я рядом живу. Прибавка к пенсии. А что еще нужно, Антонина Петровна? Если не жаться из-за каждого рублика, если решена жилищная проблема (один в двухкомнатной квартире), если руки-ноги действуют, а голова помнит, какое с утра число, так что еще нужно, Антонина Петровна? Да если лето жаркое, да если тебе не сто лет, а только пятьдесят пять.

Ну, если Виктор Максимович о себе поговорил, то ведь Антонина Петровна тоже должна что-нибудь о себе рассказать, воспитанная ведь женщина. Вам хорошо, вы — пенсионер, а мне до пенсии еще три года кувыркаться, сейчас времена такие неровные, что заглядывать вперед можно на неделю, месяц, но не на три же года.

Значит, так. Она в отделе кадров при большой конторе, нет, не заведует, что вы, а дела производит, да, но что характерно, контора при администрации, так что платят нормально. Жилье как у вас, и тоже одна живу. А муж где? Ой, мы так давно разошлись, что я даже не помню, был ли он. Вспоминать не буду — настроение портится.

А у меня жена семь лет назад умерла. Слушайте, сорок три года — и рак легкого. Слушайте, не старая ведь, сорок три года. Дружно хоть жили? Да, жили дружно. Очень жалею. Хорошая была женщина, не забываю, нет.

Да, но жизнь ведь идет, так, Антонина Петровна? Она ведь на прошлом не останавливается, она ведь продолжается. А почему? А потому, что она всех умнее: и познакомит, и удалит, если ты ей надоел, и все по своим местам расставит.

Странное дело: Виктор Максимович говорил и говорил и не боялся показаться болтуном.

Тут такое: эта женщина ему понравилась. За пятьдесят (правда, чуть-чуть), а стройная, волосы светлые, некрашеные и, что удивительно, совсем без седины. Но что больше всего понравилось Виктору Максимовичу — глаза. Зелено-голубые и блестят. Да, и вот еще что — очень мягкая улыбка.

А внуки у вас есть? Нет, вздохнула, этих молодых сейчас не поймешь. Вроде бы у них все есть: и машина хорошая, и жилье, и магазинчик (косметикой торгуют). Хотим еще малость для себя пожить. Вот расширим магазин, а там будет видно. Сейчас многие деловые обходятся без детей. Вот вы жили для нас, а мы теперь для себя поживем. А может, и не получается, сами не говорят, а вламываться я не хочу.

Так и доехали. Ну, вот и мой дом. До свидания, Антонина Петровна. Спасибо, Виктор Максимович. В дом не звала. И это даже понравилось Виктору Максимовичу: только познакомились, и сразу в дом — это все же перебор.

Значит, в следующую субботу стойте на том же месте. Подвезу.

И подвез. И в этот раз Антонина Петровна пригласила его к себе — небось голодные, малость поужинаем. Это хорошо. А я даже бутылочку припас. Только вот машину куда-либо приткну.

Нет, хорошо так это посидели. Она пару рюмок приняла, и он несколько, и заклевали очень даже неплохо.

А вечер был ясный, солнце светило вовсю, небо было жаркое и выцветшее, и от этого вечера, от принятого и съеденного, а также от того, что против него сидит женщина, которая ему нравится, было у Виктора Максимовича какое-то даже переполнение счастьем. Нет, правда, даже и петь хотелось.

Ну, он так это и заметил: а не пора ли нам поближе познакомиться, исключительно для полноты счастья. Ну, если мужчина и женщина не противны друг другу, а они ведь не противны.

И тут Антонина Петровна удивила Виктора Максимовича, даже и сразила: а знаешь, мне это не интересно, мне это не нужно. Нет, ты не обижайся, Максимыч, ты приятный мужчина, но мне это не нужно, нет, не сегодня, а я вообще без этого спокойно жила и живу.

Ну, Виктор Максимович засобирался — поздно уже. А знаешь, Антонина Петровна, давай я тебя в субботу с собой захвачу. Да и помогу маленько.

На такое предложение Антонина Петровна согласилась, и в субботу Виктор Максимович работал на ее участке. На свой даже и не заглядывал — все же пятьдесят пять, не мальчик двойную работу делать.

И уже в этот раз они не только выпили и закусили, но Антонина Петрова разрешила ему остаться на ночь, ты же, Максимыч, устал, вот и отдохни. То есть Виктор Максимович понимал так: ей это не нужно, но если человек хороший и поработал на тебя, отчего же не уступить в такой малости. Ну, если для полноты его счастья.

Она ему как раз понравилась своим спокойствием: и то сказать, не молоды же люди, чтоб орать, как в американских фильмах, и кувыркаться, что акробаты. Спокойные немолодые люди.

Между тем Антонина Петровна нравилась ему все больше и больше, и он постоянно хотел, если сказать точно, услужить ей.

Да, а был Виктор Максимович человеком рукастым, ну то есть он абсолютно все умел делать. И вот он отладил ей водопроводную систему и все починил, что нужно было чинить, и какую-то полку на кухне повесил (а без этой полки, уверял, ну никак).

Словом, так. Месяца два Виктор Максимович целиком был при Антонине Петровне. На свою дачу даже не заглядывал. Как бы махнул рукой: один раз живем, нравится ему эта женщина, так и пусть простаивает дача без него. Живой человек дороже дачи, так ведь? Уже и на неделе забегал к ней — а просто посидеть, соскучился.

Как-то даже намекнул, а что я прыгаю туда-сюда, что блоха. Может, и не прыгать? То есть так ему эта женщина нравилась, что хотел бы он все вечера быть при ней, то есть телик вместе посмотреть, побалакать, да и баиньки.

Но Антонина Петровна так это уклонилась, мол, много лет жила без мужчины, и давай, Максимыч, не ускорять события, сам же говорил: жизнь умнее нас, так не будем ее подгонять.

Все это так! Но какое дело: Виктор Максимович начал понимать, что они не совсем одинаково расположены друг к другу. Он бы с ней не расставался вовсе, а она — только когда нужны были мужские руки.

На даче повкалывать — это да, ужин — и оставайся у меня, или что отремонтировать (дом без мужчины был запущен) — это тоже да. А если на дачу ехать не надо (сильный дождь), то ты, Максимыч, сегодня не приходи, иду к подруге, она заболела.

То есть у него проклевывалось понимание, что Антонине Петровне трудно жить без мужских рук, вот держит она при себе Виктора Максимовича. Ну, может, это у него от излишней обидчивости: вот он все более и более к ней располагается, то есть ему бы подольше понежничать, а она терпеливо ждет, когда же мужчина справит нехитрое свое дело.

И однажды Виктор Максимович с горечью сказал своему другу: я для нее батрак. Может, ей проще было бы деньгами расплачиваться, но знает, что я не возьму. Да, я батрак. И хоть нравится она мне, такой красивой и душевной женщины у меня никогда не было, но придется, видать, расставаться.

Для души — это одно, а если просто найти женщину — это уже вопрос житейский. То есть мужчина вполне еще может рассчитывать на постоянное лицо противоположного пола. Есть жилье, здоровьишко покуда не подводит, роста среднего, да, лысоватый, но ведь и возраст уже, белесый, тугой, что хорошо накачанный мячик. Главное же, напомнить, есть жилье и здоровье.

Я всю жизнь отбатрачил в армии, и еще в пожилые годы батрачить — это все же перебор. Но главное — обидно.

Это очень короткая история. А потому, что лето кончилось, урожай с дач собран, пошли дожди, и так-то, если разобраться, особой нужды в Викторе Максимовиче больше и не было.

Да, обижался. Да кто ж не будет обижаться? Более в нем нужды нет, ну так обойдется и без Виктора Максимовича. Разве не обидно? Хоть ты Виктор Максимович, хоть не Виктор Максимович, а все одно обидно. Обижаться-то обижался, но и понимал Антонину Петровну — вот как оно. Жила много лет одна, а проживет и далее. А, говорят, некоторым женщинам в одиночестве жить спокойнее. И она вовсе стала уклоняться от субботних встреч: то к сыну надо съездить, то у подруги день рождения, это все понятно, женщина ведь человек изобретательный, особенно если ей существо противоположного пола не так уж дорого и ненаглядно.

Терпел сколько-то времени, а однажды, уходя от Антонины Петровны, пропел песню своего раннего детства: «Прощай, Антонина Петровна», ну да, то самое — неспетая песня моя.

Нет, не то чтобы он навсегда уходил, нет, пару недель подождем, а вот потом уже будем жить так, словно бы летне-осенних встреч и не было.

Но! Ты думаешь: я сделаю так-то и так-то, а потом будет то-то и то-то. А жизнь-то проще нас! Ну, не так она проста типа пареной репы или вареного яйца, но что она попроще наших планов, а тем более ожиданий, тут и говорить нечего.

Короче. Выждал Виктор Максимович две недели и пошел к Антонине Петровне вовсе попрощаться (ну да, расставаться вы расстаетесь, но поговорить-то надо. Поговорить-то надо, а как же!).

Звонит в дверь — никто не открывает. Вдруг слышит слабый голос: входите, дверь открыта.

Антонина Петровна лежит в постели бледная и, главное, шелохнуться не может. Представляешь, Максимыч, вчера всю спину прострелило. Шелохнусь или кашляну — кол в поясницу вгоняют. Ну, это радикулит, уверенно сказал он, у меня такое бывало. И не раз. Тепло, мази, и пройдет.

Так-то оно так, пройдет еще когда, а шелохнуться она не может сейчас. И Виктор Максимович напрочь забыл, что пришел он прощаться. Ну да, хоть он и батрак, но человека в беде бросать не привык. Спросил про лекарства, да, доктор сегодня был, соседка сбегала в аптеку.

Короче, Антонина Петровна лежала неподвижно две недели. Ну, ее лечили, это все понятно. Днем Виктор Максимович ездил по своим рабочим делам, но все вечера неотлучно был при Антонине Петровне.

Ну, приходила подруга, это все понятно — днем выхаживала. А самую трудную работу, перестелить постель, к примеру, оставляли Виктору Максимовичу. А перестелить — это как? Это взять Антонину Петровну на руки и, осторожно прижимая к себе, перенести на диван, а потом уже и обратно.

Однажды заметил, что Антонина Петровна обняла его, и он отличил, что это она не боль облегчает, но благодарит его. Ничего друг другу не сказали, но непонятным образом Виктор Максимович понял: что-то стронулось в Антонине Петровне, и он уже не нужный человек, не батрак, а кое-кто поболее.

Да, вот еще что: Виктору Максимовичу нравилось держать ее на руках: она такая легкая и беззащитная, что сердце его, рассказывал, буквально поднывало от жалости.

Потом она месяц пролежала в больнице, и, когда выписывали, сказали: вам нельзя наклоняться и поднимать за один раз больше двух килограммов.

Ездил в больницу, это понятно, а когда выписали, приходил каждый вечер. Ну поужинают, телевизор посмотрят, Виктор Максимович что-либо поделает по дому (покуда хозяйка не может наклоняться и поднимать тяжести), и как-то оно так складывалось, что ему покуда удобнее вовсе сюда переселиться. А хотя бы до полного выздоровления Антонины Петровны.

Но однажды Виктор Максимович не пришел. День, два — нет Виктора Максимовича. Может, заболел. Позвонила — нет никого. Тогда она пошла в «подвальчик», магазин, где работает Виктор Максимович.

Нет больше нашего Виктора Максимовича. КамАЗ раздавил его машину, что букашку. Без вариантов и восстановления. А Максимыча как раз сейчас хоронят. Мы бы все пошли, хороший был человек, но надо же кому-то работать.

И это всё! Взяла такси, успела бросить ком земли на могилку.

К ней подошел друг Виктора (однажды они что-то ремонтировали на ее кухне). Виктор очень хорошо к вам относился. Она горько заплакала, а потом внезапно оборвала рыдания и улыбнулась застенчивой, как у девочки, улыбкой. Да, вот именно застенчивой улыбкой предпенсионной девочки.

А вы знаете, месяцы, которые мы были с Виктором, и есть лучшее время моей жизни. Я ведь всю жизнь, как и положено, о ком-нибудь заботилась. А обо мне не заботился никто. Вот только Виктор. И она снова, и уже безнадежно, заплакала.

Всеволод Васильевич Соловьев жил вдвоем со своей матерью Марией Викторовной. Ухоженная двухкомнатная квартира. Седьмой этаж — это важно подчеркнуть.

Человеку уже полтинник или совсем под полтинник, а хозяин этого полтинника очень даже в порядке — жилистый, любит в одних трусишках по парку побегать и в воду нырнуть. В том числе и в прорубь. Коротко стрижен, сединка на висках. Здоровый. Что понятно, если человек в прорубь ныряет. В самом деле, не будет человек в трусишках шустрить по парку и в прорубь нырять, если здоровьишка осталось на один вздох. Это все понятно.

И одевался хорошо. Нет, не то чтобы богато, мол, вот какой я весь из себя и берите меня на учет, мафиози, но вот именно модно.

Хотя и был Всеволод Васильевич почти богатеньким. Он вот в чем кумекал — он в электронных и вычислительных машинах кумекал. Почти всю жизнь был при КБ, денежку получал соответственную, а лет пять назад, при новых уже временах, плюнул на КБ и начал кумекать в одиночку и дома. Как любила объяснять его мать Мария Викторовна, он программы сочиняет. Сын, знаете, на дому играет. То есть человек играет, а ему за это денежка капает. И Мария Викторовна всегда подчеркивала, что хорошая денежка. И заказов у него было навалом. Он какие-то совместные игры вел даже и с заграницей. Со Швецией там, с Канадой. И ездил за границу. Причем не на свои любезные, а в командировку и исключительно на халяву.

То есть с работой везение: не рвешь жилы, не вгоняешь себя в пену, поигрываешь дома, а денежка капает. Это работа.

Теперь бытовая сторона жизни. В ухоженной квартире все есть: и телик и видик, о разной малости вроде мебели что и говорить. Да! Всеволод Васильевич любил покупать книжки и музыкальные пластинки, и этого всего собралось навалом.

И была машина.

Маманя его, Мария Викторовна, в свои семьдесят пять — сухонькая и вполне здоровая, и жила она, что и подчеркивать не надо, исключительно для сына, тем более он у нее один. Это бытовая сторона жизни.

А что еще человеку надо, чтоб он никогда не захотел испариться с земли в безвоздушное пространство? Ну да, то самое — личная жизнь.

И вот тут Всеволод Васильевич не был большим везунчиком. В ранней молодости его бросила жена. Подробные причины уже не установить, потому что тогда они жили на другом конце города — в деревянном клоповнике. Три года вместе и пожили, а жена ушла к другому. Нет, не понять, двухлетняя дочка, и муж не пьет и любит тебя, чего ж ты уходишь. Нет, не понять.

Однако все спокойно прошло — без дележа и разборок. Хотя там и делить было нечего. Тем более жена ушла к человеку, у которого как раз было жилье. Причем в городе. Куда жена с дочкой и перебралась. Да… остаемся друзьями, обойдемся без хамства, а с дочкой можешь видеться, сколько хочешь. И ты и Мария Викторовна.

И что характерно, не обманула, остались друзьями, к ним ездил и он и Мария Викторовна, а на лето девочку привозили в Фонарево, к отцу. Вроде как на дачу.

Да, но как время летит! Оглянуться не успел, а девочке уже три года. Причем не дочке, а внучке. Ладно.

Всё так. Но! Но больше Всеволод Васильевич не женился. Покуда мама жива, ни боже мой. А нет нужды. Квартира убрана, еда сготовлена, о пожалеть тебя, когда плохо, что и говорить. Человеческий и мужской долг ты выполнил — есть дочка и внучка, а для души есть мама, работа и книжки. Нет, жена не нужна. Женщины — другое дело. Покуда ты здоров и нестаренький, встреча с существами противоположного пола полезна для здоровья. Да и приятна, верно? Словом, женщины у него были.

Где они встречались и в каких условиях — это уж их личное дело. Видать, все же у подруг Всеволода Васильевича — они все больше разведенные были женщины. Ну вот, сколько-нибудь — полгода-год — и повстречаются. А потом, и это понятно, расстаются. А потому что все имеет не только начало, но и конец. Ну, какие всякий раз бывали причины, сказать трудно, но исход один — они расставались. То ли он с ними, то ли наоборот — это не уточнить.

Ладно. Казалось бы, течет себе жизнь и течет, ты только не подталкивай ее, не ускоряй.

Но нет! Сказать коротко: два года назад Всеволод Васильевич влюбился. Такая молодая и красивая женщина. Да, молодая, лет на пятнадцать моложе Всеволода Васильевича. И красивая: дремотная и стройненькая 6еляночка. На гимназистку похожа. На взрослую, понятно, гимназистку. Походка плавная, а лицо, значит, дремотное и застенчивое. Нет, красивая женщина. Может, самая красивая в Фонареве. И она так плавно ходила, что ей непременно смотрели вслед. Мол, даже и удивительно, каким образом в наш раздраенный городок занесло вот такое существо из примерно прошлого века.

А вот как звать ее, сказать трудно. Нет, правда, если к твоему соседу идет в гости красивая женщина, ты ведь не станешь спрашивать, а скажите, как вас звать.

Кем она работала, сказать примерно можно. Она шла по культуре, то есть кем-то была в отделе. И это исключительно важно, что шла она по культуре, а не по торговле, к примеру, или по банковскому делу. Да, это важно.

И они как-то очень резво принялись за дело. Маленький же городок — встречайтесь тихо и тайно. Но нет, они ходили по парку и счастливо улыбались. И они ездили в театры. А также в Пушкин и в Павловск — напомнить надо, у Всеволода Васильевича была машина.

Они, если сказать точно, как бы оглушены были своим счастьем. Что, понятно, каждому бросается в глаза, особенно в текущий момент, когда все вокруг угрюмые и ошалевшие от прыгающих цен.

И вот тут как раз важно, что эта женщина шла по культуре. То есть ты отвечаешь не за шайбочки, не за дебеты-кредиты, а за более широкое и неохватное дело, и всегда можно на пару часов сорваться с работы.

Всеволод Васильевич признавался своей матери, что то время и было единственно счастливым временем в его жизни. Да, Всеволод Васильевич и без того был перекачен энергией и потому подпрыгивал при каждом шаге, а в то время он не только подпрыгивал, но, подпрыгнув, еще как бы и ввинчивался в воздух.

А подруга? Вот она подходит к дому Всеволода Васильевича, и она вскидывает голову, чтобы посмотреть на балкон седьмого этажа, а Всеволод Васильевич уже ждет и машет рукой, и от этого взмаха лицо ее вспыхивает не только что отчаянной радостью, но и ярким каким-то светом, словно бы внутри зажглось солнце или, на худой конец, луна.

А встречались у него. Мария Викторовна понимала, что сын счастлив, и, женщина деликатная, заранее объявляла, что тогда-то ей надо съездить в город или на полдня зайти к подруге. Вот в это как раз время они и встречались.

Да, но только днем. Очень редко вечером. На ночь же не оставалась никогда. В чем дело? А замужняя женщина — вот в чем дело.

И тут какой-то странный расклад. Замуж вышла рано. Мужа уважает, но не любит. А он ее как раз любит. Две девочки — четырнадцати и десяти лет. Да, и муж такой молчаливый умелец. То есть руки у него на должном месте, а языка как бы вовсе нет. Детей любит, это понятно. А девочки его не только любят, а прямо-таки обожают. Так говорил Всеволод Васильевич своей матери.

Он в это время был на таком взводе, что несколько раз уговаривал подругу выйти за него замуж. А она отказывалась. Девочки любят отца, и они счастливы, но главное — если я уйду, он умрет. Это все так говорят. Нет, все так говорят, а он умрет. Вот ты проживешь и без меня, а он — нет, и я это знаю точно.

То есть что же это получается? Идет привычная и ухоженная жизнь, но человеку, выходит, этого мало, и он хочет, чтоб при нем постоянно был вот этот дорогой человек. Может, Всеволоду Васильевичу не нравилось, что его женщина после свидания с ним идет домой, где, к слову, ее ждет постоянный и исключительно законный муж. Который, тоже к слову, за два года ни разу ни в чем не упрекнул жену. Где-то после работы задерживается, ездит в театр. То есть молча страдает, но виду не подает. Хотя, может, и верно ничего не знает. Мужья, говорят, всё неприятное узнают в последнюю очередь.

Да, но все на свете имеет начало и конец.

Значит, так. Первой начала приходить в привычное сознание после почти двухлетнего оглушения подруга Всеволода Васильевича. Причина? А кто ж его знает! Если эту причину не вполне понимал Всеволод Васильевич, то откуда ж знать постороннему человеку. И тут какая-то странная штука: подруга медленно отходила от Всеволода Васильевича, не пускаясь в долгие объяснения. Нет-нет, все хорошо, и мы исключительно вместе. А только он зовет ее в театр, а она не может поехать: у младшей дочери трудности в школе, и нужно с ней позаниматься. И на свидания стала приходить реже и реже: трудно вырваться с работы, у нас теперь с этим строго. Подумаешь, будто она идет по торговому или банковскому делу, а не по культуре…

А Всеволод Васильевич дергался, ну, видел же он, что подруга на глазах уплывает от него, казалось бы, смирись, уж если уплывает, то непременно уплывет, и никакие разговоры ее не удержат. Но нет, он дергался, он как раз пытался удержать, он все выяснял, как она относится к нему и все такое. Все нормально, все хорошо. Нет, не зловредная женщина: а зачем рвать по-живому и огорчать хорошего человека, жизнь, ведь она умнее нас, и она все расставит по местам, и без резких движений, а Всеволод Васильевич — не дурачок и все поймет.

Он, понятно, выяснял, не появился ли у нее какой-либо иной вариант. Хорошо же ты обо мне думаешь. То есть тут, видать, не проходила арифметика, мол, два лучше одного.

Всеволод Васильевич признавался матери, такая у меня беспричинная тоска, будто в сердце застрял кусочек льда. Холодит и холодит. Подумает о подруге, и в сердце сразу вступает тоска, и сердце ноет и ноет. Э, говорил, если это продлится долго, будет инфаркт. Ну да, если сердце ноет и ноет.

А однажды говорит, вот если бы какая неведомая сила приставила к кусочку льда пистолет, но чтоб я не знал, я бы, пожалуй, сказал — жми! — если иметь в виду курок. Но, увидя испуганные глаза матери, сразу успокоил, да ты не бойся, я не такой, да и зачем, если у меня есть ты.

Нет, рвани подруга от Всеволода Васильевича разом, он, может, попереживал бы, попереживал, да и смирился. Но в том-то и дело, что она уплывала от него постепенно. В театр или на свидание не может, а вот позвонить Всеволоду Васильевичу позвонит, и они весело побалакают. То есть женщина давала своему другу время привыкнуть к простейшему соображению: в дальнейшем обходись без меня.

И вот однажды — именно что разом и бесповоротно — Всеволод Васильевич понял, что подруга окончательно уплыла от него. Без возврата. И без вариантов.

И именно разом — как раз в момент такого нехитрого понимания — прошли тревоги и растаял кусочек льда. Но! Дело в том, что он ощутил в душе, ну то есть полнейшую пустоту. Словно бы у него не душа, а мертвейшая пустыня, где нет ни цветочка, ни травки, ни облачка. И главное: вот так будет всегда. Ну, мертвая душа. И мертвая, значит, вокруг пустыня. И с такой душой и в такой пустыне жить далее невозможно.

Нет, правда, это все очень странно. Словно бы Всеволод Васильевич — двадцатилетний паренек, меня бросила девушка, и я жить не буду. Человеку, видишь, полтинник, а он жить не будет. Да куда ты денешься? Жить он не будет! Будешь!

И Всеволод Васильевич, тоже как-то разом, понял, что ему как раз есть куда деваться. Самое время вспомнить, что жили они на седьмом этаже. И если как бы случайно свалиться с балкона этого этажа, то вскоре ты приземлишься на асфальт, и душа сразу устремится в безвоздушные пространства. Надо только пролететь от балкона до асфальта. Словно птичка какая. Или кукла.

Да, вот именно что кукла. Он решил посмотреть посторонним взглядом, как будет лететь. Надо сбросить какой-либо предмет. Ну, репетиция. Случайно под руку подвернулась старая кукла. Еще дочка ею играла. И внучка играет, когда ее привозят к дедуле. Ну да, сам любил говорить, что все повторяется дважды: один раз в виде трагедии, другой — в виде фарша. Это понятно: когда кукла разобьется, это для внучки будет трагедия, когда он разобьется — превратится в фарш. Он бросил куклу, и она в полете кувыркалась. Хорошо помнит, кукла во вселенной, успел подумать. Это что? А это значит, что хоть человек готовится к отлету, но думает красиво. То есть он примеряет, как вольется в круговорот вещей в природе. А как иначе, если кукла во вселенной.

Казалось бы, оттолкнись от балкона — и ты уже в полете. Но нет — в душе ведь пустыня мертвая, и Всеволод Васильевич на самый уж последок решил музыку послушать, ну, одну только пластинку, чтоб, значит, озвучить мертвую пустыню исключительно хорошей музыкой.

Дальше так. Ведь материнское сердце — вещун, верно? Мария Викторовна понимала, что сыну очень уж тяжко, и на всякий случай из дому вечерами не уходила.

Словом, слышит, сын музыку врубил. То есть была тишина, и вдруг бас запел, да как громко, «клубится волною»… там что-то еще, видать, Шаляпин, ну, если громкий бас, и как-то у него тогда особенно трогательно выходило, как-то очень уж протяжно — «О-о-ох! Если б навеки так было. Если б навеки так было!».

Потом тишина — это сын вырубил музыку — и вдруг в тишине громкие рыдания. Но уже не Шаляпина, а ее сына, вот как раз Всеволода Васильевича. Да на удивление надсадные, на удивление безнадежные. И очень, значит, громкие.

То есть получается, человек принял решение, но, вместо того чтоб его исполнить, надрывно разрыдался. И это понятно: у нас все намерения кончаются либо стоном, либо рыданьями.

Нет, это даже и смешно представить, пятидесятилетний мужик рыдает, что его оставила женщина.

Тогда, чтоб как-то утешить сына, Мария Викторовна вошла в его комнату: сын лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и его вот именно сотрясали рыдания.

Ну что ты, что ты, уговаривала, вернее сказать, лепетала мать, ты потерпи, это все надо пережить, такое случается с каждым человеком, ты тихо перетерпи, и это пройдет. Видать, в таком вот духе она лепетала. Хотя, понятно, подробностей этих лепетаний не вспомнить, так, лишь общие очертания.

Кто же это, интересно знать, и успокоит сына, если не родная мать. И как внезапно он зарыдал, так внезапно и прервал рыдания.

Вот ты скажи, мама, почему меня никто не любит? То есть как — никто, а я, а Надя (дочь Всеволода Васильевича и внучка Марии Викторовны, соответственно). Это другое. А только меня не любят женщины. Да как же не любят, хотела сказать, вон сколько женщин было у тебя, кто-нибудь из них любил ведь, но промолчала — сын хочет, чтоб его любили непременно те, кого он любит, и не просто любили, а всегда и даже вечно. А это вряд ли возможно.

И он рывком сел на кровати и встряхнул головой — всё. Это всё. Кончено. И в этом — кончено — было разом: кончены рыдания, кончена любовь и даже что-то такое вроде кончена жизнь.

А дальше жизнь пошла так. Всеволоду Васильевичу вдруг стало скучно жить. Это даже не понять: жил себе человек и жил, ровненько, а иногда даже весело, и вдруг ему все стало скучно. Читать скучно, музыку слушать скучно, но главное — скучно стало работать. То есть что же получается? Получается, человека бросила женщина, и от него разом отлетел вроде того что смысл жизни. Бросил бегать, бросил в пруд нырять в любое время года, а так — жизнь скучно протекает сквозь него. Но главная, значит, беда — скучно стало работать. Человеку только чуть за полтинник и до пенсии о-хо-хо, а кормиться чем-то надо.

И тогда Всеволод Васильевич нашел общеизвестный выход: он каждый день покупал бутылочку. Клюкнет малость — прорежется интерес к работе. А он был ночной птичкой, то есть работал вечером и ночью. Ну вот, поигрывает на машинах и помаленьку клюкает по небольшой такой рюмашечке. Бутылочку за вечер и приделает. То есть каждый вечер и непременно всю бутылочку. Порядок соблюдал — посуда ведь любит пустоту.

Да… и помаленьку мертвенькая пустыня начала расцветать. Нет, не кустики появились, не цветочки и оазисы, но исключительно тоска по утрам. Утром проснется, вспомнит, что его бросила подруга, что до вечера, до первой то есть рюмашки, ой как далеко, и сразу в сердце вступает тоска, и от нее постоянно ноет сердце. Но только до вечера, разумеется.

Хотя по виду Всеволода Васильевича в то время никак нельзя было сказать, что человека что-то постоянно гложет, какая-то тоска… Всё наоборот: Всеволод Васильевич резво раздобрел. Нет, не в смысле добреньким стал, а в смысле хорошо нагулял вес. Так это щечки появились, и затылок гривкой, и даже небольшой животик.

А ему это как бы без разницы было. Он вроде и не стремился далее свою жизнь продолжать. Понимал небось, что истребляет себя белой влагой, но не сопротивлялся. Видать, не прочь был вовсе исчезнуть. Ну да, если тоска и если только бутылочка дело поправляет.

Природа, она ведь что, она всегда тебе навстречу пойдет. Ты не шибко стремишься пожить на этом свете, и она тебе непременно шепнет — а ты и не живи! Тем более сердце у человека одно, и если оно постоянно ноет и ноет от тоски, то непременно однажды подведет тебя.

Короче, однажды сильная боль среди постоянного нытья, и Всеволод Васильевич оказался в больнице. Инфаркт. Но выкрутился. Два месяца в больнице полежал, потом его отправили в санаторий. И вернулся домой Всеволод Васильевич совсем другим человеком. Нет, то есть толстым, это да, медлительным, тоже да, но именно другим человеком.

Да… он себе толстую палку завел. И вот любимым его занятием стало выйти из дому в любую погоду, пойти в парк, сесть на лавочку на берегу пруда, положить руки на набалдашник палки, упереться подбородком на руки и часами смотреть на воду, и на деревья, и на старинный дворец на том берегу.

Нет, вы посмотрите, какая в этом году прозрачная и тихая осень, вы посмотрите, как отражается в воде строй деревьев и как нависает над желтизной башня дворца, заметьте, она ведь вовсе волшебно зависает в воздухе, да это не помню уж какое по счету, но определенно чудо света. А я вам так скажу, я согласен, пусть у меня отнимутся руки-ноги, пусть меня вывозят в парк в коляске, но только чтоб у меня остались глаза, и я согласен всю оставшуюся жизнь смотреть на вот это как раз чудо: башню дворца, и желтые клены, и осеннее синее небо. Нет, вы вдохните этот воздух, нет, вы глубоко вдохните этот воздух, он ведь пьянит, не так ли, прав, прав Шаляпин — о, если б навеки так было, да, как это верно, если б навеки так было…

Баба Дуся переселилась из собственной квартиры в коммуналку. Причем добровольно.

Но по порядку.

В двухкомнатной квартире жили баба Дуся, ее дочь и внук. Да, а бабу Дусю все так просто и называли — баба Дуся, нет, когда-то она была, пожалуй, и просто Дусей, и даже, может быть, Евдокией, к примеру, Андреевной, но последние лет пятнадцать исключительно баба Дуся (кроме, конечно, дочери, внука и ровесниц).

Внук женился и привел молодую жену. Все нормально: комната у молодых, комната у бабы Дуси с дочерью. Затем у молодых появилась дочечка.

И вот тут начинаются сложности с протекающим моментом жизни.

Да, а надо сказать, баба Дуся была в городке человеком приметным. Во-первых, она очень шустро ходила, почти бегала, во-вторых, круглый год в трениках (тонких, стирала их редко, что и понятно, если они одни, ну, пожалуй, зимой что-то под них поддевала). В теплые времена на ногах тапочки, в дождливые — резиновые сапоги, в морозы — валенки. Но треники оставались неизменными.

Но ладно. Сложности не в трениках, сложности были в кошках, которых баба Дуся любила и, понятно, держала дома. А еще в квартире жила трехногая собака.

Тут особая история. В трудовой жизни баба Дуся была сборщицей на военном заводике, что она там собирала, судить трудно — военная же тайна. Как срок пришел, ушла на пенсию (сама ли ушла, малость ли подтолкнули — загадка).

Сколько-то лет жила сравнительно вольной птахой, но подошли новые времена, и пенсии стало хватать точнехонько на один зубок. Да ведь зубок не один, а их несколько. Нет, конечно, жили они общим котлом, но понимать себя нахлебницей баба Дуся не хотела. Тем более ноги не просто ходят, а несут. И она устроилась сторожем в парки и дворцы. Маленький такой дворец охраняла. Но хоть и маленький, но все же дворец.

И вот однажды к ней приползла собачонка, явно бесхозная и с отстреленной задней ногой. Ну, какие люди у нас пошли — ничего хорошего не настреляли, так дай хоть по собачонке шмальнем. Да так ловко попали, что ножку отстрелили.

Баба Дуся собачку перевязала, а та все руки лизала. И с той поры собачка от хозяйки ни на шаг.

Правда, при дворце баба Дуся была недолго, лет несколько, а потом ее поменяли на молодых ребят в форме и с дубинками, и баба Дуся уже навсегда стала вольной птахой.

Да, так про сложности. Ребеночек часто болел. То есть загадка для доктора: температуры нет, красного горла нет, а кашляет.

Ну, детский доктор, притомившись приходить к ним, сказала окончательно: девочка не переносит собачье-кошачий запах. Такое бывает, и очень часто, и это грозит осложнениями, так что как-то уж надо кошечек отселять. Так что вы ищите выход, прежде чем вызывать меня в следующий раз.

Да, бабе Дусе было трудно: и ребеночка жалко, и с кошками не расстаться, они ведь друзья, а с друзьями не расстаются. И она нашла выход.

Тут все просто: жена внука ведь не с неба свалилась, где-то она жила. А жила она с матерью в коммуналке в очень приметном доме у железной дороги, он там один такой — розовый и двухэтажный. Старый клоповник.

И вот когда собрались все вместе, баба Дуся сказала так: я хоть и хозяйка квартиры (ну да, хоть и давно, но жилье получала она), деточку жалко, с кошками не расстанусь (добавила даже: «Вы меня знаете: если я сказала: "Так", то уж перетакивать не будем, давайте я перееду к вам (это теще внука), а вы к нам. То есть две бабушки в одной комнате. Вот и проверим, от кошек ребеночек кашляет или от какой другой причины»).

Да, а надо сказать, бабушки и до переселения подружились, посиделки совместные, и часто гуляли с колясочкой по парку.

Ой, это же какие сложности, хоть и внутрисемейный обмен, а все ж таки обмен. «Да никакого обмена, — твердо сказала баба Дуся. — Буду жить в вашей комнате, а вы — в моей».

Ну, женщина, видать, любила внучку, девочка болеет из-за кошек этой костлявой старухи, эта ведьма в грязных трениках все равно не уступит, и она неожиданно согласилась. К тому же оказались и некоторые удобства: работа рядом с новым жильем, и ведь она не из вольной квартиры переезжает, а из коммуналки. Да и дом рядом с железной дорогой: электрички шумят. А у нее давление.

Ну, женщина перенесла свою одежду, а баба Дуся свою плюс кошечек и собачку. Всё! Переселение состоялось.

К тому же коммуналка была маленькая. Баба Дуся, молодая пара и пара пожилая, сильно пьющая.

Что характерно: никто не морщит нос из-за кошачьего запаха. А это потому, что баба Дуся не замечала, когда к женщине из молодой супружеской пары кто-либо приходит (мужчина, но не муж), и не возникала, когда выпившие шумели (телевизор все равно орет громче).

Примерно вот так рассказывала баба Дуся следователю Васильеву о своем переселении. Поговорить вообще-то она любила, и с очень резвой скоростью, ну, как примерно новенький пулемет (если, конечно, сейчас пулеметы бывают новенькими).

Да, но что позабыл следователь у старушки кошатницы? А вот что.

Баба Дуся купила на рынке еду (кошкам, собаке и, понятно, себе) и несла сумку домой. Тут ее обогнали два паренька лет четырнадцати-пятнадцати: а давайте, бабушка, мы вам поможем. Баба Дуся даже растерялась: кто же это сейчас кому помогает, особенно старушкам, которые и так задержались маленько небо коптить, а кислорода, как известно, постоянная нехватка. Но вот ведь донесли сумку до дома.

Ой, ребятки, ой, спасибо, не знаю даже, как вас благодарить, жаль, денежек с собой нет. Да ничего, бабуля, нам это было по пути.

Нет, вы на минутку зайдите ко мне, я угощу вас, дочка вчера принесла тарелку студня, и вот же как кстати. Ну, ребята зашли и съели полтарелки студня. Баба Дуся хотела даже предложить им по рюмашке (она могла под телевизор малость клюкнуть), но подумала: ребятки молоденькие, и не следует сбивать их с чистого пути.

А дальше даже и рассказывать страшно: ребята вышли из подъезда, и вдруг один хватается за живот и начинает кататься по снегу. А за ним и другой тоже хватается за живот и корчится на снегу.

Баба Дуся как была в шлепках, так и скатилась вниз (первый же этаж). Ну, бабушка, чем ты нас покормила, живот прямо разрывается. Она побежала к себе и вызвала скорую помощь (да, хоть и коммуналка, а телефон, значит, в коридоре висит). Ну, скорая, надо сказать, сразу приехала. Загрузили ребят в машину и увезли в больницу.

Страх-то какой! Что же они могли поесть (поди, в своей столовой), а может, на рынке пирожков с рук купили. Туда чего только не натолкают.

А ближе в вечеру к ней пришел вот именно следователь Васильев. Нет, все как положено, документ показал, ее паспорт полистал и удивился: чего ж это вы прописаны в одном месте, а живете в другом. Ну, баба Дуся ему все свои семейные дела доложила (довольно быстро и с пулеметной, значит, скоростью).

Нет, вежливый такой, средних лет мужчина. Очень серьезный: слушал внимательно и даже не перебивал. Что самое удивительное — не торопился.

Значит, так. Ребят положили в отделение для тяжелых больных, пожалуй что спасли. Но позвонили в милицию (так положено, поножовщина там или отравление). И вот мы вас побеспокоили, но вообще-то, извинялась пожилая докторша, это погорячилась молодая практикантка, мы же понимаем, сколько у вас работы, а так-то ребята, повторила пожилая докторша, ребята уже ничего и, как говорится в анекдотах, жить будут. С утра они ничего не ели, шли в свою столовую, а студнем их покормила незнакомая старушка. Розовый двухэтажный дом у железной дороги. Угловая квартира, первый этаж, кошки. То есть это вы.

«Сами-то студень ели?» — «Нет, мне вчера дочка принесла тарелочку к празднику». — «А какой праздник-то у нас?» — «Так ведь завтра Крещение. Приду со службы, приму рюмашку и заклюю студнем».

«А сколько вы здесь живете?» — «Да года два». — «И девочка не болеет?» — «Вроде бы нет. Вот этого я не понимаю, я всю жизнь с кошками, ничего, помимо радостей, от них не знаю. Никогда не поверю, что от кошечек можно болеть. Это одно баловство. Но на всякий случай хожу к ним редко, а то скажут: "Иди отсюда, от тебя запах кошачий, деточка снова начнет кашлять". Ну, может, так и не скажут, но обязательно подумают».

«А как они между собой ладят? Все-таки чужие люди, понимаю, общая внучка, а все-таки?»

«Да так-то они ладили, даже не знаю, как деньгами распоряжаются — каждому свое или все общее, как при коммунизме. Но тут вот какая для меня беда. Та, другая, в последнее время напирать стала, чтоб снова все переменить. Я, значит, туда, а она в свое законное жилье. У нее кто-то появился, в смысле постоянный мужчина. Да, а он мужчина серьезный, чуть не жениться собрался. Это так. Но вырос главный вопрос: а где жить? Вот здесь, вот в этой комнате они и собираются жить.

Я бы вернулась, но они ставят условия — нет, вот вы только послушайте, — чтоб я вернулась без кошек. Это даже не условия, а прямо тебе приказ. Но уж если я сказала — так! — то перетакать меня никто не сможет, это уже известно».

«Ладно, завтрашние праздники отметите без студня». — «Да что вы, свежий студень, вчера, говорю, дочка принесла». — «Это конечно, но я его забираю».

Когда следователь Васильев шел в лабораторию, он, пожалуй, так соображал: «А противная все-таки старушка, ей кошечки дороже родной правнучки».

А дней через несколько лабораторный доктор позвал к себе следователя Васильева. Оказалось, в этом студне яд, и сильный яд (назвал, конечно, какой именно, но это не так и важно).

Оно, конечно, умерших на дому положено вскрывать, с другой-то стороны, старая старушка, небось прыгало давление, ну и выпишет участковый терапевт свидетельство — а чего зря людей томить, бабку же хоронить надо.

Нет, конечно, риск был, а с другой-то стороны, а ну как ребенок снова начнет болеть, если баба Дуся вернется домой. Причем обязательно с кошками. Да, поди, та, другая женщина активно напирала: хочу домой, не уйдет из моей комнаты баба Дуся, окажу на нее действие через милицию. А действительно, чего ради страдать, если у тебя имеются одномоментно и собственная комната, и, к примеру, любовь с видами на серьезные дальнейшие отношения.

Конечно, может возникнуть вопрос: а где же дочь бабы Дуси достала яд (но это пускай выясняет следователь Васильев)? С другой-то стороны, а чего сейчас нельзя достать — хоть тебе автомат, хоть любой крысомор. Ведь же время рынка, вот там-то, на рынке, все и можно достать.

Следователь Васильев пошел к бабе Дусе, чтобы все оформить, как это у них положено: покушение одного человека на жизнь другого, тоже человека. Хотя и очень старого. К тому же мешающего жить.

Дверь открыла поддатая соседка. А где баба Дуся? (Нет, он, конечно, фамилию назвал.) А баба Дуся второй день в больнице. Уж так у нее сердце болело. Я скорую вызвала — хоть и старуха, а все же соседка. Хоть бы выздоровела, а то вернется законная соседка, опять начнет права качать: не пой песни, чего срок уборки пропустила, нет, кошки и то лучше: они права не качают».

Ну, он пошел в больницу. А там сказали: ночью баба Дуся померла — инфаркт у нее, и очень большой, старались, но не спасли. Дочь у нее хорошая: от мамы не отходила.

Следователь Васильев позвонил в другое отделение больницы, чтоб узнать про мальчиков, а им уже вовсе лучше, их даже перевели в обычную палату.

Ему очень хотелось посмотреть в глаза дочери бабы Дуси. Но он к ней не пошел. И вот почему — сам объяснял: та ведь очень удивится, что сравнительно нестарый и представительный мужчина без пуза и лысины так пристально в глаза смотрит. Если на предмет познакомиться, то очень не ко времени, у меня большое горе.

А про что вы спрашиваете, так я даже не понимаю, откуда у мамочки студень, лично я с Нового года не варила, никакого соображения не имею, где мамочка студень достала. Может, кто из ее старушек подарил. У меня такое горе, так что вы меня не обижайте, очень прошу.

Всё! Простой расклад: бабка не верила, что правнучка болела из-за кошек, да, пожалуй, кошечек она любила поболее, а дочь ее, напротив, внучечку любила поболее, чем родную неуступчивую маманю.

Дело заводить не надо, поскольку никакого дела нет.

Следователь Васильев рассказывал, он как-то привычно подумал, что ему никого не жалко. Нет, это он малость хватил. Пожалуй, старушку все-таки чуток жалел. Ведь она же, поди, поверила, что дочь собиралась отравить ее, а иначе откуда большой инфаркт, он же, все говорят, от больших переживаний: ну да, ты ростишь-ростишь детей, а они не могут дождаться, пока ты самостоятельно освободишь для них кусочек жилой площади.

А вот интересно, дочь переживает или нет. Конечно, переживает, брала грех на душу. Да и мамочку жалко. Хорошо, все обошлось исключительно законным и естественным порядком.

Да, следователь Васильев привык в текущей жизни мало чему удивляться и мало кого жалеть.

И вдруг он вспомнил про кошек. Вот их-то точно выгонят из дома. Да, кошечек он малость жалел. И трехногую собачку.

Вот говорят, в стране много беспризорников, миллион, больше-меньше, никто ведь точно не знает. Но очень много.

А вот у Алеши Евстигнеева два жилья — папино и мамино.

Но по порядку. Когда Алеша родился и был, само собой, крохотулечкой, они все жили с дедушкой и бабушкой, мамиными родителями. Но потом, и довольно сразу, удалось трехкомнатную квартиру обменять на однокомнатную и двухкомнатную. И все правильно: однокомнатная для дедушки и бабушки (их же двое), двухкомнатная для молодых.

Да, что еще важно. Алешу назвали по имени отца — тот Алексей Николаевич. Вряд ли он это предложил, а давай сын тоже будет Алешей — это как надо себя любить. Нет, такое предложение внесла мама — ты Алеша, и он пусть будет Алешей. Получается, любила мужа.

Но когда Алеше было три года, отец его, вот как раз Алексей Николаевич ушел к другой женщине. А потому что любовь. Слов нет, любил он и сына, но, видать, новую женщину любил поболее.

С другой стороны, накал реформ, жить тяжело, и нельзя вроде бы в такое время оставлять сына. Его, напротив, растить надо.

Да, но как же любовь? Она же нечаянно нагрянет и все такое. Нет-нет, любовь предавать нельзя. То есть так: любовь предавать нельзя, а сына (о бывшей жене что и говорить, она же бывшая) можно.

Ладно. Ушел к любимой женщине в однокомнатную квартиру. Нет, тут всё по-честному: на жилье не претендую, сыну всегда буду помогать, как по закону, так и сверх закона.

Да, а жизнь, чего там скрывать, идет себе да идет и, что характерно, исключительно вперед.

Короче, через некоторое время у Алексея Николаевича и его новой жены родилась дочь. А первая жена малость погрустила-погрустила и по новой вышла замуж. Муж жил у нее. Ну да, женщина хоть и с ребенком, но в двухкомнатной квартире — хороший вариант. И у них через некоторое время родились близняшки (мальчики).

Да, теперь о деле. В смысле работы. Чем новый муж занимался, сказать затруднительно, а вот мать Алеши кем-то там была при администрации. Нет, не начальница, простой такой работник.

Жили они без расширения жилплощади, без машины, но, по одежде судя, особого напряга не было.

Другое дело Алексей Николаевич. Когда завод, где он был инженером, накрылся, он некоторое время стоял на бирже труда (это еще в прежней жизни, то есть в старой семье). Но, видать, некоторое количество сообразительности в голове у него было, и он что-то там придумал, а вот что — он там какие-то новые двери придумал. И у него мастерская, там несколько рабочих.

Пожалуй, помогли родители новой жены. Ну, должен же кто-то подтолкнуть, а иначе лежать тебе камнем на полях новой цветущей жизни, а под камень, и это каждому известно, водичка не течет.

Но именно что потекла. Работал много, это конечно, но водичка все ж таки помаленьку текла.

Первое, что они сделали: продали однокомнатную квартиру и купили двухкомнатную. А потом машину, сперва нашу, а потом иностранную, хотя и побывавшую в битвах и труде.

Уже подумывали и о трехкомнатной квартире. Чтоб в хорошем доме и чтоб, не въезжая, сделать настоящий, вполне современный ремонт. А потом уже о новой машине думать, тоже иностранной, но без предыдущих битв.

То есть жизнь в очередной раз подтверждает — она на месте не стоит. Другое дело, для всех она идет с разной скоростью, для кого-то летит и довольно весело, для кого-то переползает с бугорка на колдобину, и еще как потерпеть надо, пока выберешься на новый бугорок, нет, не на горку, только бы на бугорок.

А теперь пора вернуться к текущему моменту.

Алексей Николаевич был хорошим отцом: денежки, положенные сыну, не зажиливал, отдавал всегда в срок, одежду сыну покупал в основном он, и это понятно, всё-таки он побогаче, и потом это Алексей Николаевич жену и сына бросил, а не наоборот.

Более того, когда он с новой семьей ездил на юг, всегда брал с собой сына. Нет, нормальный отец. А может, даже и хороший.

Но! С матерью и отчимом Алеша жил неразлучно только до той поры, пока Алексей Николаевич не купил двухкомнатную квартиру.

К этому времени его дочери было пять лет, а двойняшкам его бывшей жены — по три года каждому.

Тут надо напомнить, что бывшая жена его работала в администрации, то есть грамотный человек, и уж в арифметике-то она разбиралась. И однажды она доложила первому мужу (понятно, предварительно посовещавшись со вторым), что наблюдается некоторая несправедливость. Они в двухкомнатной квартире живут впятером, а эти в двухкомнатной же шикуют втроем, и если Алешу хоть на какое-то время отдавать отцу, то это будет справедливо.

Там как было? Комната для взрослых и детская, где на двухэтажной кроватке спят близнецы и на узкой кроватке Алеша.

И у тех будет так же: в одной комнате родители, в другой дети. Нормально! Нет, согласия Алеши никто не спрашивал, мать с отцом договорились, что Алексей Николаевич приглашает сына пожить у него. Ну, чтоб не получалось, мол, мама сынульку выперла — это непедагогично.

Алеша перешел к отцу охотно: близнецы очень шумные и не делили игрушки и не дрались только во сне. Тем более мама сказала, это на короткое время, захочешь вернуться — всегда ждем тебя.

Так и началась жизнь Алеши на два дома. Правда, больше жил у отца. Примерно такой расклад: три месяца у отца, месяц у матери. С сестренкой жили дружно: старший брат и все такое, защитит, если что, старший же брат.

Единственное, что не устраивало его мачеху, — разнополость детей. Время ведь шло, подрастал Алеша, соответственно, подрастала и сестренка. И когда мачеха особенно внятно понимала непедагогичность разнополости, она говорила мужу: а пора бы Алеше пожить у родной мамочки, небось скучает по своей кровиночке, и надо бы женщину пожалеть.

Теперь об Алеше. Значит, четырнадцать лет. Но выглядит еще моложе — а лет на двенадцать. Тощенький, маленький, личико вовсе детское, ну, лет, значит двенадцать.

Нет, напомнить надо, сколько по стране беспризорных детей, а сколько в детских домах, а сколько живут с родителями, но те беспробудные пьянчужки.

А тут есть отец и мать и не пьют, но исключительно работают, и говорят, что любят и очень даже скучают, типа жду с нетерпением, когда вернешься, твой любимый пирог испеку.

Да, но по дальнейшим событиям судя, Алеша был мальчиком со странностями. Нет, правда, у тебя есть родные папа и мама, и два жилья, ты в одном месте поживешь, а потом в другом, это же вроде путешествия. Так чего же не жить?

Да, но, видать, у этого тощего мальчика помаленьку проклевывалось соображение, что на самом-то деле он никому особенно и не нужен. С другой-то стороны — да кто кому нужен? Но это если смотреть с высоты взрослого человека. У детей же все не как у взрослых, у них же мир стоит на ногах головой кверху.

Видать, Алеша понимал так, что на самом-то деле он и папе и маме мешает, и если он, к примеру, испарится вовсе, они потом всю жизнь будут маяться, зачем мы спихивали его друг другу, он же наш сынок, а не футбольный мяч. Ну, словно бы он малый ребенок.

Ну, так — не так рассуждал Алеша, сказать трудно, но, пожалуй, именно так.

И вот что он удумал. На следующий день Алеше надо было отселяться от отца к матери. Он ушел из школы пораньше, чтоб никого не было дома, набрал в ванну теплой воды, лег в нее и чикнул бритвочкой по венам. Как это он сообразил? Пожалуй, насмотрелся кино из старинной жизни.

Да, но какая воля у мальчишки! Любой другой, увидев, как помаленьку краснеет вода, выскочил бы, что пробка, и стал бы звать скорую помощь — спасите меня.

Алеша же нет — лежал и терпел. Да помаленьку и уснул. Пожалуй, уснул бы навсегда, но из школы прибежала сестренка.

Ну, испуганный крик, скорая помощь — это все понятно.

Он был так слаб, что его положили в палату для тяжелых больных. И продержали три дня, кровь переливали, все такое. И спасли.

Ходил с трудом, и почти все время с ним был отец, вот Алексей Николаевич. И мама несколько раз приходила.

Алексей Николаевич как-то даже упрекнул сына, сказал бы мне, что не хочешь от нас уходить, так и живи. И вообще, потерпел бы немного, ты же знаешь, что денежку мы скопили и присматриваем трехкомнатную квартиру. Там у тебя будет отдельная комната, и живи, пока по маме не соскучишься.

Да нет, это я случайно, оправдывался Алеша, это я в книжке про древнего царя вычитал (надо сказать, учился Алеша так себе, но читал много) и решил попробовать, но больше, конечно, не стоит пробовать.

В таком, видать, духе говорил он и доктору, которого как раз интересуют люди, решившие преждевременно и самостоятельно улететь на небушко.

Потом доктор говорил с Алексеем Николаевичем. Тихий голос, ласковый, бородка.

Мы должны наблюдать за Алешей в нашей больнице, недельку или чуть больше, нет, никаких лекарств, только наблюдать. Мы должны быть уверены, что ваш сын не повторит попытку покинуть нас досрочно.

Алексей Николаевич, понятно, не хотел, чтобы сын лежал в такой больнице, это мальчишеская глупость, говорил, он просто хотел нас попугать, он не всерьез, он даже изнутри не закрылся, чтоб мы могли домой попасть.

Так бывает, возражал доктор. Пример. Девушка поссорилась с парнем и наглоталась таблеток, что под руку попались. Это мы умеем отличать — мамины таблетки от давления и вскрытие вен. Словом, завтра мы переводим Алешу к себе. Он хороший мальчик, только в детстве немножко задержался. Поверьте, иначе никак нельзя.

Они сидели в больничном саду и тихо разговаривали, отец и сын, я не хочу туда ехать, все в школе будут знать, что я дурачок, да ты что, зачем они в школу будут сообщать, никто не узнает, всего неделька. А потом мы жилье новое купим и будем жить дальше, но получше, попросторнее.

Дурачок он, этот доктор, он думает, кому-нибудь может не нравиться сидеть вот в таком саду и смотреть на голубое небо. Уж сколько раз я тебе говорил и повторю: жизнь — это чудо, это праздник. Ты посмотри, Алеша, сентябрь, почти середина, а желтых листьев, считай, почти нет.

Да, унывать Алексей Николаевич не любил, и было такое впечатление, что он малость клокочет от переизбытка сил. Потому, видать, мог много работать и не унывать.

Ты только собери свою волю, у тебя временный упадок сил, а ты соберись. Я тебе так скажу: воля — это в человеке самое главное. С волей человек добьется всего. И даже летчиком стать? И летчиком стать. И кем захочет. Ты не смейся, но я иногда думаю, что если человек захочет полететь, нет, не на самолете, а как птица, он и полетит. Но только если очень захочет.

Подувал ветерок, и Алеша был в легкой голубой курточке. А знаешь, папа, я в это тоже верю. Человек может полететь, как птица. Я сейчас. Ты смотри вверх, вон на ту крышу. Я сейчас.

На крышу пятиэтажного здания можно было попасть только через черный ход, и, значит, Алеша заранее разведал, как можно выбраться на крышу.

И Алеша стоял на краю здания, и отец, видать, уже сообразил, что сейчас сделает его сын, и вскочил, но от страха не мог крикнуть. Да, вот именно окаменел.

Алеша растянул куртку на манер крыльев, и эти крылья должны были держать его в воздухе, несомненно, обеспечивая плавный полет и плавное же приземление.

Он взмахнул голубыми крыльями и прыгнул.

Это была очень маленькая семья, да чего там, меньше и не бывает — муж Володя и жена Света (он ее Светиком называл). Без детей. Да, очень маленькая семья.

Света когда-то давно сходила замуж, но неудачно — муж пил и поколачивал ее, и, что характерно, не только выпивши, но и на почти трезвую голову. Это хорошо, что без детей обошлось. А Володя, ну это совсем другое дело, выпивает, как все, и не более того и, что удивительно, во всем слушается жену. О крикнуть на нее, о поднять руку в желании поставить фингал — да речи быть не могло.

Жили дружно, по субботам могли выпить, но и закусить же как следует. А это совсем другое дело — вместе выпить и закусить как следует. Это семью не разрушает, а, напротив того, даже и укрепляет.

Лет им чуть за сорок — сорок ли один, сорок ли два. Семь лет вместе, а детей не было. Света говорила, а нам и без детей хорошо, Володя же на подобные вопросы отвечал: а не получилось. Все как у людей, а не получилось.

До Светы Володя женат не был. Он всегда говорил, а зачем мне жена, если у меня мама хорошая.

А уж когда мама умерла — дело другое. Одному скучно, это конечно, и надо, чтоб кто-то ждал его, когда он приходит после суточной кухонной жары.

Роста он был невысокого, жилистый, волосы черные, коротко стриженые, одежды носил обычные, всегда чистые (то есть Света была хорошей женой, если следила, чтоб муж был в чистых одеждах).

Володя закончил ПТУ для поваров, отслужив армию, успел поработать в хорошем ресторане (в город ездил), потом ресторан стал китайским, и его турнули, набрали других людей, может, и не китайцев, но которые хоть отдаленно представляют, как готовить змей и тараканов. А Володю этому в ПТУ как раз и не учили.

Его сразу взяла к себе хозяйка кафе под красивым названием «Мираж». Почти забегаловка. Полустекляшка-полудеревяшка для простых людишек. Восемь столов, пиво, водка. Работает круглые сутки. Можно пообедать-поужинать, а можно просто выпить и закусить. На первое — щи, солянка, на второе — котлеты и кусок мяса. Пара салатиков. Вечерние люди пьют пиво, курят и ведут свои разговоры. Ну да, для самых простых людишек. Цены соответственные.

Хозяйка была Володей довольна — раньше работал в хорошем ресторане и не пьет. Называла Володей, но на «вы», то есть уважала. Платила нормально и без задержки. Сутки работает (там ночью можно было полежать на топчане — народ же главным образом пьющий, а не жующий), двое суток свободен.

Когда Володя познакомился со Светой, он уже работал в «Мираже» и иной раз любил вспоминать о прежнем своем месте, но это так, словно бы человек листает странички прежней красивой жизни.

Теперь Света. Она говорила, что когда-то была воспитательницей в детском саду (может, нянечкой, как думал Володя, хотя ни разу при ней не засомневался, воспитательница так воспитательница, то есть, получается, человек с образованием). Потом работала в ларьке (там хозяин был противный и платил плохо, не говоря уж о приставал, а я не такая). Потом сидела в магазине на кассе, и тут ей сразу не понравилось (народишко у нас, ты знаешь, очень противный, я вон сколько прожила, а этого не знала), а потом она на долгие года (и на текущий момент) нашла выход — уборщица в нескольких местах.

К примеру, к семи прибежать в больницу и там в терапии протереть лестницы и комнаты для врачей и сестер, затем бежит в другое место и еще в одно. Платят соответственно, но ведь в трех местах. И потом, каждому известно, как курочка питается: а по зернышку клюет. Да, рано вставать, но часам к двенадцати свободна.

Была не худа, а вот именно стройна. Волосы светлые, причем собственного окраса, следила за текущей модой, ну, в том смысле — все покупают вот такие куртки и сапоги, и она покупала. Ходила шустро, словно бы девушка, а не сорокалетняя тетенька.

Теперь о самом главном в жизни нынешнего человека. Жилье! Тут уж никто спорить не будет, что это самое главное.

Так вот, у них с жильем все было неплохо. Однокомнатная квартира. Да еще кухня странно большая — а метров двенадцать. Это уже вечерне-ночное время для Володи. Он установил маленький такой телевизор, поставил диванчик и вечерами смотрел телик, главным образом футбол из дальних стран. Да так на диванчике и заснет — это чтобы Свету не будить, ей же рано вставать, чужой сон надо уважать, это Володя, сменный работник, понимал хорошо, к тому же любил жену и потому жалел ее сон.

Теперь маленькое уточнение. Да, Света законная жена, но здесь не прописана (квартиру приватизировала Володина мать еще в самом начале всех этих перемен). Прописана же Света в прежнем своем жилье, там трехкомнатная квартира, мать и сестра с двадцатилетней дочерью. А Света, ведь правда же, не дурочка дарить свои законные метры, а хоть бы и самым близким людям. А вдруг придет время и мамочка помрет, вот тогда и будут с теми метрами разбираться.

Ну, вот все и понятно. И с жильем, и с Володей, и со Светой (Светиком). Вот теперь вся история и начинается.

Как-то Володя пришел с работы, завалился в законный сон, а когда проснулся, Света говорит, сегодня у меня радостный день — брат в гости придет. Какой брат, у тебя же только сестра, нет, это двоюродный, с Украины, сюда строителем приехал, я про него мало слышала, это по отцовской линии (отец же нас рано бросил), так это сын его сестры.

Ладно. Вечером приходит здоровенный такой мужчина, улыбается, лет на пять моложе Володи (и Светика, понятно). Да, Света и сестру позвала, ну, братик все же, хоть и не самый родной. Ну, посидели, выпили-закусили, сестра ушла рано (чем-то ей новый дальний братик не понравился), а вечером Светик говорит, а знаешь, Вовик (это когда она ласковая, мужа Вовиком называет, это ему нравится — значит, она им довольна), Коля приехал к нам по строительным делам, вроде их гастролерами называют, ну там азиаты, кавказцы, украинцы-молдаване. Наши ведь не за всякую работу берутся — все самое черное и тяжелое оставляют гастролерам. У них там, видать, совсем плохая жизнь, работы нет, а у Коли двое детей. Если угол снимать, что семье останется?

Ну да, добрая и жалостливая женщина. Ну как же, братик, хоть и двоюродный, уж он-то не виноват, что отец нас довольно подло бросил. И где же он разместится? Ой, а я все продумала, а на твоем диванчике. А я? Ой, а вместе футбол и посмотрите. В крайнем случае футбол в комнате посмотришь, ты его и без звука понимаешь. Все ж таки брат. Ну хоть на короткое время. Володя согласился. Ошибка? Да, ошибка. Но кто ж это наперед свою жизнь просчитать может. А хоть бы и никто.

Ну вот. Потекла себе жизнь далее. Ночевал Коля на кухне, дома питался мало, давал какие-то денежки, но Света кормила его почти бесплатно — а пусть деткам побольше останется. Нет, добрая у Володи жена — приютила двоюродного брата, которого раньше не видела, и кормит почти забесплатно. Да, повезло Володе — какая жалостливая у него жена.

Но! Ведь всегда в жизни что-нибудь да случается. Однажды вечером Володя забежал с работы домой (уж что ему надо было, он и не помнит). Звонит. Никто не открывает. Да, он звонит, а никто не открывает. Попробовал ключом — не открывает. Наконец выходит Света в ночной рубашке. Буквально остолбенела — Володя ведь никогда домой с дежурства не приходит (в рабочее, понятно, время).

Глянул в комнату, а в кровати, точнехонько на Володином законном месте лежит братик Коля. И что любопытно, голенький. То есть совсем голенький. Что и понятно, лето — и человеку жарко.

Володя ничего не сказал, но ушел. Он даже дверью не хлопнул.

Нет, но так-то, если разбираться, какие разные люди бывают. Другой бы, увидев голого мужика в своей койке, поколотил бы его (и свою жену заодно), выпер бы мужика, а может, и жену, а уж потом стал бы разбираться, дальше-то что делать, простить ли жену, разводиться ли. Но уж скандал устроить — это обязательно, с мордобоем ли, без мордобоя, но уж с громкими криками Володи и воплями Светы, это уж обязательно.

Но нет. Молча ушел. Посидел на скамейке во дворе. На работу не пошел. Долго смотрел, как уходит вечер белой ночи и надвигаются сумерки. Потом сестре рассказывал, что-то разом в нем сломалось. Вот именно что разом. Будто кто-то когда-то завел часы его жизни, и он хоть и не слышал тиканье этих часов, что-то все время делал — учился, служил в армии, работал, жил с женой Светой, ни разу не задумавшись, правильно ли идут его часы. Не спешат? Не отстают? Словно бы кто-то невидимый завел часы и подтолкнул в спину — живи.

А вот теперь разом завод сломался, и Володя не знал, что ему делать. И вдруг окончательно понял: а не делать ничего. Он лег на скамейку и продремал до утра. Было ясно, домой он не вернется, на работу не пойдет. Завод кончился, так и зачем что-то делать, к примеру стоять у жаркой печи.

Ему малость повезло — были деньги, хозяйка как раз выдала зарплату.

Володя раньше жалел бомжей — грязные, голодные, с одной заботой выпить и что-нибудь пожевать. А сейчас он думал, зато они вольные и никому ничего не должны. Да, голодные, грязные, но ведь никому ничего не должны.

И Володя исчез.

Потом сестре рассказывал, что его впустил в свой подвал друг водопроводчик: на ночь запирал, утром выпускал. Да. Тут Володе повезло.

Значит, пропал человек. Дома его нет, на работе нет. Да, пропал. Ну, жена подала заявление — ищите моего мужа, хоть в каком виде, но найдите. Над ней малость посмеялись, вы не мужа ищите, а женщину, у которой он кантуется. Но заявление взяли — будем искать.

Но нашла Володю не милиция, а родная сестра. Встретила на улице и буквально обомлела — братик грязный, бородатый и какой-то черный. Ну, настоящий бомж. Привела его к Свете — это еще что такое, у человека собственное жилье, причем его, а не твое, Светка. Иди, братик, отмывайся, новую одежду надень, а старую выбрось на помойку. А ты, парень, не прикидывайся братом, а лучше вали отсюда к таким же гопникам, как и ты. Так-то я посмотрю, ты ловко пристроился, но закон у нас отменен не вполне, имей это в виду.

Видать, бомжевать Володе не сильно больно понравилось, и он ни разу не пытался рассказать, где и как он прожил это время.

Света уговорила не выпирать брата, потерпи его маленько, он тут только до конца осени, до начала зимы. А на Володю бомжевание так подействовало, что оно вроде навсегда погасило его волю, и всю оставшуюся жизнь плыть ему по течению, и никогда против.

Далее жили так. Братик спит на диванчике, а Володя на своем месте, рядом с женой. Нет, конечно, давал себе слово, что больше никогда не дотронется до этой гадины, но жизнь ведь умнее и хитрее всех, и когда Володя лег на чистое белье, а рядом теплая и законная жена, все свои прежние обещания забыл и, понятное дело, дотронулся. А Света и не сопротивлялась, все правильно, все как положено — муж вернулся на свое законное место. Тут, пожалуй, так: проходила она педучилище, не проходила, но арифметику-то знала, а она простая — два лучше, чем один. А Володя так свое понимание устроил, что вроде бы и не задумывался, чем занимаются Света и ее брат, когда он, Володя, на работе. А может, и ничем. Да, пожалуй, и точно — ничем.

Да, хозяйка взяла Володю на прежнюю работу, чего там, повар-то он хороший, да, прогулял сколько-то времени, так она и не собирается оплачивать его прогулы.

Но тут начались в семье пьянки. Когда Володя работает, они не пьют, ждут хозяина. А так два вечера семейных посиделок. Это уж потом Володя сообразил, что они его спаивали. Ну да, у тебя два выходных, пей себе да закусывай, а нам завтра рано вставать.

Да еще хозяйка всех в отпуск отправила — кратковременный ремонт, и тут уж Володя мог пить без оглядки на завтрашний день.

Но однажды он почувствовал — все, больше не могу. По утрам всего трясет, руки дрожат, но, главное, на душе тоска, буквально хоть давись. Света ласково подсказывала — ты похмелись, легче будет. Нет, не могу, иначе сдохну.

Но не сдох, а вот головная коробка немножко сдвинулась с привычного места. Сперва он вшей с себя стряхивал, потом ловил мышей, а потом за ним ходил какой-то черный зверь и очень страшно рычал.

Ну, тут все понятно: особая машина, санитары в грязных халатах и дальняя дорога в спецказенный дом.

Вши и черный зверь исчезли довольно быстро. Вскоре Володе даже разрешили выходить в больничный двор. А куда он денется?

Да, но на Володю обратили внимание санитарки: какой-то особенный больной, на удивление не бездельник, а давайте я вам помогу, ведра ведь тяжелые, особенно если нести их из кухни в отделение. Такой он санитар-доброволец. Ну очень старательный и услужливый мужчина. И уговорили заведующего оставить Володю еще на один срок. Да какие законы, если работать некому. Вы его спросите, хочет он домой. Володя подтвердил — не хочу домой. И это очень странно: не бомж, постоянная работа, свое жилье, законная жена.

Короче, Володе предложили остаться в больнице разнорабочим при кухне. Все как положено — заявление, зарплата. Работа понятная: котлы почистить, вынести объедки, помочь чистить картошку, морковь, прочее.

И со временем даже коморку при кухне выделили — топчан, столик, табуретка. Даже окошко было, хотя и маленькое. Ему здесь нравилось: спокойно, волен, никто не обижает.

Когда его навестила сестра (Свете он запретил приезжать, оказалась послушной женой — ни разу не приехала), Володя попросил привезти кухонный телевизор. Теперь он был вовсе вольным человеком: днем работаешь, вечером телик посмотришь, или сходишь в поселок, купишь нормальной еды и сигарет, или пойдешь гулять в лес.

И когда сестра привезла зимние вещи и стала уговаривать вернуться в прежнюю жизнь (тем более Светкин брат, или кто он там ей, уехал домой — тут нет работы), Володя отказался. А пусть она живет с кем хочет. Не этот брат, так другой появится.

Я же смотрю телевизор: все время кого-то убивают, горят дома со стариками, деревни спиваются, на бедных плевать, никто никому не нужен.

Здесь меня хотя бы никто не унижает, не плюет в душу и не пытается споить.

Теперь смотри: повар запил, и меня попросили заменить его, уж такую-то еду — перловая каша, борщ, котлеты — я всегда сумею сварганить, нет, в ту жизнь я не хочу, и, покуда в душе у меня покой, поживу я здесь, на воле. А дальше видно будет.

Наперед загадывать никак нельзя — разве что-нибудь сбылось?

Звали ее Мусей.

Хоть и говорят, что кошке все равно, в каком доме жить, кормили бы ее да не обижали, но исключительно для уточнения надо сказать, что дом, где жила Муся, был старый, не вполне хрущоба, а скорее хрущобообразный, четырехэтажный. Двухкомнатная квартира, где, собственно говоря, и прожили свою совместную, то есть сознательную жизнь хозяева этой Муси Виктор Алексеевич и Тамара Ивановна и детей успели дорастить до вполне взрослого возраста — дочери их тридцать пять, а сыну двадцать восемь.

Дети их, выйдя замуж (женясь, соответственно) обустроились самостоятельно. Им повезло — вписались в поворот новой жизни.

Теперь о хозяевах Муси (ласково — Муськи). И Виктор Алексеевич и Тамара Ивановна — инженеры. И, что характерно, всю жизнь проработали в одном и том же НИИ. Нет, уточнение: он работал в своем НИИ (закрытый ящик), а она в своем (полузакрытый ящик, в том смысле, что в ее НИИ работали не только на армию, но и на нормально гражданское население).

Чем они там занимались, это неважно. Главное: люди постоянные, не летуны, не ищут, где водичка поглубже.

Жили они, надо прямо сказать, во все времена бедно, то есть от аванса до получки. Подкармливали два огорода и лес. Виктор Алексеевич всего больше на свете любил лес, грибы и ягоды запасал не только на свою семью, но и на всех родственников, как своих, так и Тамары Ивановны.

А бедность — это понятно: простые инженеры, растят двоих детей, чего уж там.

Да, в бедности, зато дружно.

Вот говорят, что если муж и жена живут дружно, то с возрастом они начинают походить друг на друга. Но нет!

Виктор Алексеевич тощий, но жилистый, очень близорукий (носил очки с толстыми стеклами, это понятно). Молчун. Словно бы человек постоянно какую-то важную думку гадает. В лес ходил только один. Даже Тамару Ивановну брал неохотно. Когда она обижалась, он, понятно, соглашался, но просил, до леса вместе, а там врозь. Да я заблужусь, нет, я тебя буду видеть, не сомневайся. Я тебя и так всегда вижу, даже и на работе (напомнить: ящики у них были разные).

Еще: был Виктор Алексеевич очень рукастым. Не в смысле руки длинные, нет, а в смысле этой нормальной длины руками он умел делать все. Нет, буквально все! Аппаратуру какую на работе отладить, телевизор отремонтировать, сантехнику. Про ремонт квартиры и говорить не надо. Только сам. Очень удивлялся, когда узнавал, что кто-то для такого дела нанимал людей. Нормальный мужик свою квартиру должен делать сам. Или телик у тебя барахлит, так есть же схема — посмотри и сделай.

Это, значит, Виктор Алексеевич. Да, еще он очень любил свою Тамару Ивановну. И об этом знали все.

Да, а вот и Тамара Ивановна. Ну, буквально и абсолютно противоположна мужу. Он, повторить, тощий, жилистый и молчаливый, а она как бы вся клокочет — столько у нее лишних сил. Малость даже и шумная. Нет, не крикуха, но поговорить (даже громко) и посмеяться (даже и без особой причины) любила.

После вторых родов чуток расплылась, но удалось вовремя остановиться. И была она полная, но налитая силой женщина, белолицая, темноглазая, пожалуй, даже и красивая.

Очень любила застолья — и дома, и в гостях, и на работе. Нет, первое дело не выпить и закусить (хотя и это приятно), а первое дело после выпить и закусить — попеть.

Да, Тамара Ивановна не только любила петь, но, главное, — умела. Она много лет ходила в хор русской песни при Доме культуры. «Уточка». Сарафаны, расшитые как бы бисером, кокошники там. Даже ездили с концертами в другие городки. «Вы, комарики, комарики мои, комарики, мушки маленькие». Так они пели. Даже побеждали на разных смотрах.

Тут что еще важно? Виктор Алексеевич был лет на восемь старше Тамары Ивановны. То есть когда они поженились, ему было двадцать семь — почти взрослый мужчина, а ей девятнадцать — почти еще девочка.

И вот такая разница — в понимании Виктора Алексеевича — оставалась всегда. Жена у него молодая, и он должен опекать ее и жалеть — она ведь почти девочка. Уже и дети выросли, и внуки пошли, уже она называла его — Дед, а он ее — Бабка, а она все девочка.

То есть он свою жену отчаянно любил. И отчаянно же ревновал. Вроде и поводов особых не было, но ревновал. Пример. Они в гостях, Тамара Ивановна с кем-нибудь танцует, так вечером, правда уж дома, упреки — ты к нему слишком прижималась.

Да, и не раз говорил жене, если у нас не заладится (в смысле измени она ему или уйди к другому), я жить не буду. И Тамара Ивановна не сомневалась — это правда. Значит, поводов особых не было, но отчаянно ревновал. Вроде бы вполне умный человек, книжки любил читать — по истории, по философии, в лесу мог лечь в траву и долго смотреть вверх, ну да, дивлюсь я на небо, тай думку гадаю, но ревность, видать, идет не от ума, а от чего-то иного, не вполне даже понятного.

Ладно. С другой-то стороны, худо ли вот так жизнь прожить, хоть и в бедности, но ведь и в любви же, и растить детей, помаленьку состариться да и тихонько отлететь, разумеется, опередив жену и уже терпеливо поджидая ее в неоглядных высях.

Не вполне так получилось. То есть детей вырастили, и они ловко вписались в новые времена, жили отдельно от родителей и хорошо зарабатывали, и можно было спокойно входить в старость: если что, на одну пенсию жить не придется, дети хорошие, и они помогут.

Но! В плавном течении жизни случаются, и это каждому известно, большие и малые ямы и даже пропасти.

Тамара Ивановна и Виктор Алексеевич свалились вот именно в пропасть.

Короче: внезапно у Виктора Алексеевича наступила полная парализация всего организма. Его положили в больницу, где он, вообще-то говоря, помирал. Сколько-то дней был без сознания. Тамара Ивановна спросила у доктора, какое у ее мужа состояние. Доктор даже удивился, разве сами не видите, да никакого состояния нет. То есть человек помирает. Но мы делаем что возможно. Может, лекарства какие нужны? Да, но они очень дорогие. Это ничего, ничего, вы только напишите, что нужно. Сын дал денег, и Тамара Ивановна все купила.

То ли время еще не пришло, то ли услышаны были молитвы Тамары Ивановны, но дней через несколько Виктор Алексеевич открыл глаза. Да, он сперва открыл глаза, а потом улыбнулся. Может, думал, что он уже на небесах и там видит свою дорогую и ненаглядную. Может, даже и удивился, а каким образом она оказалась в этом месте прежде него.

Дальше совсем коротко. Чтоб побыстрее добраться до кошки Муси (Муськи).

Он не мог шевельнуть правой рукой и ногой и не мог говорить. Уж как его выхаживала Тамара Ивановна! Иногда ее меняла дочь. Иначе бы и мама свалилась. Через месяц Виктора Алексеевича отвезли домой.

Можно повторить: это удача, когда у тебя хорошие дети, особенно когда они в силах оплачивать физкультурницу, массажистку, медсестру.

В общем, помаленьку Виктор Алексеевич начал шкандыбать по комнате (держась за спинку стула, это конечно), растягивая слова, спотыкаясь, говорить и даже шевелить пальцами правой руки.

Потом, через сколько-то времени они спустились во двор, и это была большая победа, вроде полета в космос. Ну да, должен был помереть, а вместо этого спустился, хоть и с помощью жены, во двор.

А потом пошел, пошел, и уже самостоятельно мог ходить по лестнице и посидеть на лавочке. Пусть ты инвалид самой первой группы, но, покуда можешь вдыхать и выдыхать воздух, видеть солнышко, золотую листву и свою Бабку, ты жив.

Потом мог уже самостоятельно шкандыбать по улице, с палочкой, это конечно, речь стала вполне внятной, в правой руке мог самостоятельно держать хлеб.

И вот тут-то возвратилось то, что притихло на время болезни — а именно что ревность.

Если Тамара Ивановна ездила в город к детям, Виктор Алексеевич непременно проверял, к детям ли она поехала. То есть он, конечно, спрашивал, как доехала мама, но Тамара Ивановна понимала, что ее поездка взята под контроль. Нет, не сердилась: у каждого человека свои странности, то есть свои тараканы под кепкой.

Но однажды рассердилась. Виктора Алексеевича пришел навестить сотрудник, паренек лет тридцати. С цветами и конфетами. Ну, это всем известно, жене цветы, детям конфеты, ой нет, всё наоборот, детям цветы, жене конфеты.

Пришел он в костюме и при галстуке. А чего это ты расфуфырился, как бы весело спросил Виктор Алексеевич. Мы с женой в театр едем, она меня в машине ждет. Ты вот что, ты больше не приходи, не затрудняйся.

Когда паренек ушел, Тамара Ивановна набросилась на мужа, ты почему так разговаривал с ним, он же не сам по себе пришел, его работа послала. Ты что, не понимаешь, терпеливо объяснил Виктор Алексеевич, он же не ко мне приходил, а к тебе, потому и разоделся.

Ну, ты, Дед, даешь, совсем сбрендил, да на фига молодому парню старая толстая тетка. Но Виктор Алексеевич только усмехнулся, типа уж он-то понимает в окружающей жизни поболее жены, поскольку она не только женщина, но и женщина почти молодая. То есть жизненного опыта у нее, считай, почти никакого.

Всё! Теперь только про Мусю. Жила у них восемь лет. Ласковая кошечка, спала только у хозяйкиных ног, Тамара Ивановна очень ее любила. Приходит с работы: Мусенька моя, соскучилась девочка.

Вдруг стала замечать, что Муся боится хозяина, то есть не подходит к нему. Ты ее не обижаешь? Кормишь? Не обижаю и кормлю. А что же она так жадно набрасывается на еду, когда я ее кормлю после работы?

И когда Виктор Алексеевич сбрасывал кошку с дивана, норовя при этом поддать ногой, Тамара Ивановна строго говорила: не так грубо.

И стала с Мусей еще ласковей, моя Мусенька, да на коленях постоянно держит, она меня успокаивает, забирает отрицательные силы, скопившиеся за день.

Ты к Мусеньке лучше, чем ко мне. Понимала, это у мужа от ревности, он хотел бы, чтоб она обращалась с ним, как с кошкой, то есть ласково приговаривала, мой Дедуля, и поглаживала его, а он бы мурлыкал. Чтоб был для нее только он, и никакой Муськи. Ну да, больной человек и весь день один.

Ну вот. Однажды Тамара Ивановна приходит с работы, а Муся лежит в уголке на своей тряпочке и не встает. И ее рвет. Заболела моя Муся, заболела бедная девочка. Вдруг спрашивает, Виктор, а ты ее, случаем, не ударил? Тот признался — слегка пнул. Не рассчитал: хотел под зад, а вышло — в живот. Правой ногой (то есть больной). Ну да, тебя для того и лечили, чтоб ты Мусю пинал. Если с ней что случится, тебе будет плохо.

И случилось. Через день Муся умерла.

Тамара Ивановна завернула ее в тряпку и снесла на огород — похоронила.

И все! И молчок. С Виктором Алексеевичем не разговаривает. Он что-то спрашивает — ноль внимания. Словно бы он место пустое. Правда, еду ему на день оставляла — даже пустому месту кушать надо.

Виктор Алексеевич очень переживал. Через несколько дней сказал, так со мной не надо, так я жить не буду.

Ноль внимания! Это пустые угрозы. Куда ты, голубчик, денешься. Конкретно.

Но! Однажды приходит с работы — мужа нет. Гуляет. Час проходит, мужа нет. Гуляет. Два проходит — нет.

Малость встревожилась. Пробежала по близким улицам и дворам. Возвратилась домой. Обзвонила знакомых — нет мужа. Заглянула в шкаф — нет куртки. Да, напомнить надо, осень хоть и золотая, но не очень-то и теплая. Особенно вечерами.

Значит, пошел в лес, чтобы оттуда не вернуться. Вспомнила, он много раз говорил, самый лучший способ уйти из жизни — прыгнуть в болото. Я такое место знаю. И это недалеко — рядом с парком.

Тамара Ивановна все поняла и побежала к парку. А потому что попасть в нужное место можно только через парк. Конечно, можно и кругом, но не с ногами же Виктора Алексеевича.

И молила, чтобы парк был закрыт. Его закрывают часто — то на просушку, то на проветривание, а сейчас и вовсе осень. В прежние времена Виктор Алексеевич, как все нормальные люди, перелез бы через забор, но не сейчас, в самом деле, не на одной же ноге.

К счастью, парк был закрыт. Значит, Виктор Алексеевич уперся в закрытые ворота. Мог бы, конечно, доехать на пригородном автобусе до какого-либо дальнего леса, но Тамара Ивановна отчего-то была уверена, что муж где-то здесь. Только бы не уехал, молилась она. И бегала по близким к парку дворам. Наконец увидела лежащего на лавочке мужчину. И это был ее Дед, Виктор Алексеевич. Он укрылся курткой и плакал.

Ну что ты, Дед, что это ты удумал. Разве можно так с людьми обращаться, у меня же сердце чуть не лопнуло. Всё, Дед, хватит, вставай, отдохнул на лавочке, а теперь похромали домой.

Когда Марину спрашивали, девушка, а, девушка, а сколько вам примерно лет, она всегда добавляла себе года два-три.

Это потому, что Марина стеснялась своего возраста: ей очень попало от мамули и в ПТУ, когда она в шестнадцать лет родила маленького. Вот и добавляла года два-три, чтоб случайные люди не удивлялись: все-таки это малость рановато — в шестнадцать лет.

Да она и юной мамочкой, как водится, стала случайно. Из-за времени года. Если б лето — дело другое. А то сезон осень-зима. Удивлялась, что-то меня разносить стало, в джинсы не влезаю, надо кушать поменьше — джинсы жалко, почти новые. Да, но кушать-то хочется, покушать — это ведь приятно.

А ближе к весне уже мамуля стала замечать, что дочка округляется, а, говорит, дочурочка, уж не залетела ли ты, и если это факт, на одну ногу наступлю, за другую дерну (могла, мамуля строгая). Ты хоть следишь за собой? Да нет, мамуля, это зима и морозы, вот ничего и не приходит. А как потеплеет, все и придет, в прошлом году так же было.

Одним словом, опоздали, пятый месяц — никто не взялся освобождать их от лишнего рта. Мамуля сильно ругалась, это конечно. А Марина на нее не обижалась — ведь мамуля права. На какое-то время Марина вместе с маленьким целиком сядет именно на мамулину шею.

Мамулю что еще сердило: Марина никак не могла ответить, кто отец будущего спиногрыза. Нет, тут не то чтобы хоть пытайте меня, хоть жгите, а единственного и дорогого друга не выдам.

Марина в самом деле не знала, кто отец будущего младенчика. Да, Марина была так устроена, что любила буквально все. А любое время года. Зимой снег пушистый, весной птички поют, летом в пруду покупаться и позагорать, осенью же, как известно, листья желтые и очень красивое бабье лето.

Любила подольше поспать. Кушать она могла буквально все — нелюбимой еды у нее не было. Даже в школу любила ходить. И в ПТУ — там подружки и ребята, а если учителя и ругают тебя за не очень хорошую учебу, так учителя для того как раз, чтоб хороших хвалить, а не очень хороших ругать.

А как это приятно посидеть во дворе (дом девятиэтажный), а кто-то скажет, у Федюни дома никого нет, пива купят, попрыгают под музыку, а потом и подурачатся. Это же весело (да и приятно) — вот подурачиться. С кем дурачишься, это уж как получится, это уж смотря какая компания собирается. И Марина никогда не бывала лишней (ну, в том смысле, что ей никто не достался). А потому что красивая. Да пожалуй, что красивее всех во дворе.

Да, росточка небольшого и пухлявенькая. И все на месте, и все исключительно свое, даже шутка у ребят была, своего такого не бывает, это силикон, а дай ткну пальцем, ну ткни, да, не силикон.

Но главное — лицо очень белое, волосы рыжеватые и вьющиеся исключительно самостоятельно.

И почти постоянная улыбка на лице. Да, можно постоянно улыбаться, если зубы белые, ровные, что все свои — и говорить не стоит. Ну, она же не могла точно знать, в какой именно день и какой именно паренек заделал ей маленького. Из них ведь никто не пользовался приборами безопасности уличного движения.

Вопрос забирать мальчика Сережу или отдать его государству, а там и неизвестным людям, как-то не вставал. Марина, как первый раз увидела своего птенчика, сразу решила — он мой и ничей больше. Нет, правда, глазками хлопает, пищит, губками чмокает. Ну, игрушка самоновейшая, но живая. Да, Марина — почти девочка, видать, в куклы не наигралась, а тут своя, живая, и на все оставшиеся времена.

Теперь вовсе коротко. Жили бедно — это да. Мамуля была санитаркой в больнице. Но только днем. Приносила домой оставшуюся от больных еду. Понятно, что это за еда, но все ж таки с голоду не помрешь. Про санитарскую зарплату что и говорить. Отца в семье не было — рано помер. Да, надо сказать, что была еще старшая сестра. Она, в отличие от Марины, которая все любила и ей весело было от солнышка и даже воздуха, догадывалась, что в этой жизни требуется еще что-то помимо солнышка, поступила в финансовый техникум.

Да. Это небольшая перепутаница времени вышла. Потому сразу поближе к текущему моменту.

Сережу, как подошел срок, сдали в ясли. Сестра училась, мамуля днем работала, а вечером кормила семью. Марина, как только Сережу трудоустроили в ясли, пошла работать. И, как мамуля, — санитаркой. Но не в отделение, а, по совету мамули, в приемный покой больницы. Там чуть больше платят, но главное — работаешь сутками. Сколько-то отработала, остальное время твое, ну, Марина хоть и с ребеночком, но ведь не старенькая же, и у нее, как и у всякого нормального человека, должна быть и вполне личная жизнь.

Вот! Появляется в этой истории новый человек. И даже несколько новых людей.

Значит, так. В соседнем доме в трехкомнатной квартире (комнаты изолированные) жил мужчина лет шестидесяти (или чуть меньше) с дочерью, которой было лет так тридцать пять. Худая, с сероватым лицом и постоянно унылая.

И вот отец этой сравнительно молодой и унылой дочери женился и переехал в город. Почему новая жена не переехала к мужу, сказать трудно. Какие-то там были сложности — дочка ли с малолетней внучкой, работа ли такая, что ну никак не бросить, а может, просто не хотела переезжать в малость сонное Фонарево, сказать трудно.

Короче, отец оставил дочь одну в трехкомнатной квартире и переехал в город.

А сердце постоянно ноет. И не только потому, что оно уже немолодое, а главным образом из-за дочери.

Потому что она больна с детства. Инвалидка. У нее случаются судороги. Спасают только лекарства и пригляд.

И первое время он после работы в городе приезжал к дочери, продукты привезет, посидит немножко — и пора в новую семью.

Но это же не вполне нормальная семейная жизнь, и надо было что-то придумывать.

И отец придумал. Он дал объявление, что сдает одну комнату, недорого, одинокому человеку славянской наружности.

Нашел научного паренька, который должен был через год что-то в своей науке защищать.

Ограничения очень простые. Без пьянок и ночных посиделок — дочери нужен покой. К вам просьба — ненавязчивый такой присмотр. Если припадок — вот ложка, вот лекарства, уложить, дать таблетку. Дочка после этого будет долго спать. Это я говорю на всякий случай, припадки редкие, дочка их, как правило, предчувствует и на улицу не выходит. С продуктами поможет соседка.

Мне важно знать, что в квартире, особенно ночью, есть живая душа. В субботу я буду приезжать.

И он назвал цену за комнату, и она была такая, что ученый человек, как известно, не балованный денежкой, изумился.

Тут так. Марина и этот паренек могли и не встретиться, и тогда, понятно, не было бы никакой истории. То есть уточнение: они могли и не встретиться, но они именно что встретились.

Как и где? Вот это не так и важно. Она, к примеру, шла с работы и улыбалась — вот дома никого нет, я рухну в койку и буду спать, пока не разбудят, а он, тоже к примеру, опаздывал на электричку.

Да нет, это не важно. Встретились!

А давайте вечером погуляем по парку. Погуляли. А потом он пригласил ее к себе, музыку послушать. Купил бутылку вина (сухого, отметить надо, и хорошего), и сыр, и конфеты.

Всё! Встретились.

Тут так. Не шмыгнул с ней, что мышка, в свою комнату, нет, познакомьтесь, Надежда Степановна, это Марина, а это, соответственно, Надежда Степановна, моя хозяйка. Можно мы у меня тихонько посидим? А зачем тихонько, сказала Марина, нормально посидим, приходите к нам, Надежда Степановна.

И та охотно согласилась. Ну да, одинокая же, отчего не посидеть с молодежью. Тем более у Марины была такая радостная улыбка, что хозяйка охотно поверила — не помешает.

И очень даже весело посидели. Правда, вино Надежда Степановна не пила (мне нельзя).

Потом Надежда Степановна (именно так — только Надеждой Степановной — Марина ее и называла, даже когда стали ближайшими подругами) ушла к себе смотреть телевизор, а Марина с молодым и почти ученым мужчиной провела часа два, и он ей понравился.

Нет, правда, приятный такой и ласковый, и не углублялся в подробности, а чего она так рано маленького завела. Нет, все хорошо, ему эта встреча нужна и приятна, да и ей приятно, так чего ж не встречаться, как говорится, с хорошим человеком.

Но что здесь самое главное? Она подружилась с Надеждой Степановной.

А жалела она эту женщину. Вроде все есть — и отец и жилье, — а здоровья нет. Однажды на глазах Марины у Надежды Степановны случился припадок. И Марина хоть испугалась, крепко держала голову и руки этой женщины, и такая жалость появилась, которой прежде ни к кому не было. Даже к Сереженьке, когда он болел. А чего? Дети ведь часто болеют и выздоравливают, а вот эта женщина никогда не выздоровеет. И никогда не выйдет замуж (а правда, кому это понравится, что невеста припадочная, хотя и с жильем).

И вот она каждый день забегала к Надежде Степановне (понятно, если не дежурила), и они вместе ходили за продуктами, убирали квартиру, а вечером смотрели телевизор (за сынульку можно не беспокоиться — с ним ведь мамуля).

Да, а паренек все более располагался к Марине, уже хотел бы он, чтоб они каждый вечер уединялись, а то и на ночь оставалась. Нет, на ночь никак, у меня ведь сынуля, а вот раза два-три в неделю можно на пару часов, а хорошего, как известно, помаленьку. К тому же у каждого свое: у меня сынулька и Надежда Степановна, у тебя наука.

Отцу Надежды Степановны нравилось, что у его дочери появилась подруга.

Да, они были как две неразлучные подружки — одна помоложе, другая постарше.

Да, происходило чудо: Надежда Степановна на глазах отца и соседей менялась.

Раньше, к примеру, иногда спускалась за газетами, тихая, что тень, ни с кем не здоровается (а тень и не должна здороваться), да, пожалуй, никого и не замечала.

А при Марине заметно повеселела. Раньше из дома не выходила, а теперь за продуктами ходит вместе с Мариной. Из подъезда выходят стремительно, переговариваясь весело на ходу. Когда отец впервые услышал, как дочь смеется, он, конечно же, был изумлен. То есть получается, что дочь выздоравливает (нет, он понимал, что припадки совсем не пройдут), но все же это очень хорошо, что мрачная и постоянно сонная дочь как бы просыпается и становится веселой. Да, больной, но все ж таки нормальный человек: смеется, когда весело, грустит, когда грустно.

А еще через какое-то время Марина и Надежда Степановна начали гулять по парку, часа, так, по два, по три. И у дочери лицо посвежело. Понять можно: годами сидела в квартире одна, и никому не нужна, кроме отца, разумеется. А появилась молодая подруга Марина, и в ней веселье и радость клокочут с такой силой, что хватит на несколько Надежд Степановн.

А однажды они даже шашлыки жарили на берегу пруда (был еще и друг Марины, ну, квартирант). И Надежда Степановна была счастлива: во-первых, она впервые жарила шашлыки на берегу пруда, а во-вторых, очень уж большая разница между тюрьмой квартиры и вольным простором пруда и парка.

Отец Надежды Степановны был благодарен Марине. Предлагал денежку. Но та отказывалась — кто же берет денежку за дружбу. Подарки, правда, принимала, то к Новому году, то к Женскому дню, а то и просто так.

Матери, правда, говорила, денежки платят, ну, как сиделке, копеечные деньги, но вот туфли купила, вот кофточку, вот косметику хорошую.

Мать не возникала. Дочь не болтается неизвестно где, не пьет и не колется, а это сейчас самое главное. Работает, и в приемном покое ее хвалят. В свободные от дежурства дни заберет сынишку из садика, поиграет с ним, спать уложит, да и уйдет — не поверить, не на дискотеку, не на выпивку, а к Надежде Степановне.

Да, ходила Марина к Надежде Степановне охотно и даже с радостью.

Как же это назвать? А пожалуй что любовь. И это даже странно: у Марины никогда такого не было, чтоб она скучала по другому человеку и постоянно стремилась к нему. Ну, мама, Сережа, сестра, но это же семья. А вот стремиться к другому, постороннему человеку, нет, такого никогда не было.

Да разве же все заранее угадаешь?

А теперь о квартиранте. Да, а надо сказать, что время довольно быстро летит, и вот однажды ученый молодой человек объявил отцу Надежды Степановны, что наука подошла к концу, он защитил, что положено защитить, и ему пора жениться, а у невесты, так уж счастливо получилось, есть свое жилье. И съехал. Горевал, конечно, что приходится расставаться с Мариной, но съехал. Нет, правда, жизнь ведь течет далее, и ее надо устраивать как-либо половчее.

Теперь снова о квартирантах. Они менялись. Кто-то, значит, женился, кто-то сумел скопить денежек на собственное, пусть поначалу скудное жилье, кто-то уехал, откуда приехал. Одно у них было общее: молодые и внешней своей стороной очень даже приятные.

Вот об этом заботился отец Надежды Степановны. Видать, ему вовсе не было нужно, чтоб жилец приводил к себе какую-либо особу противоположного пола и тем самым нарушал привычное равновесие в квартире.

И он просил, если с Надей что случится, делать то-то и то-то. Да, плата, сами понимаете, очень низкая. Тут еще одно: у Нади подруга, красивая девушка, так вы ее не обижайте. Кто-то пошутил: это девушка к мебели. Девушка — мебель, так получается. А это вы сами увидите сегодня вечером.

Ну, вечером новоселье (вино, фрукты), и новый жилец видит, что хозяин его не надул — девушка красивая и веселая, и у нее более чем все на месте, и привычные шутки, не силикон, но исключительно собственное, это все понятно.

И опять же всем хорошо. Квартиранту нравится молодая женщина, и ему не нужно тратить силы, время и деньги на поиск существ противоположного пола. И свидание протекает в привычных и теплых условиях, а не в лесу или у замужней женщины.

Даже Надежду Степановну это устраивало: если б не квартирант, Марина нашла бы себе другого паренька (ну, молодая ведь женщина), а так она не где-либо в другом месте, а в ее квартире, вот через часик молодые закончат выяснять отношения, и любимая подруга присоединится к ней.

Эти годы Марина вспоминала потом как годы счастья. Но счастье, как и любовь, и это каждому известно, проходит. Ау, где ты, любовь, а тем более, где ты, счастье?

А вот и конец этой истории.

Однажды и квартирант, и Марина сутки были на работе. Утром дома отоспалась, днем, веселенькая, побежала к подруге, звонит, звонит, а никто не открывает. Да, а ключей у нее не было (да и зачем, если Надежда Степановна без нее никуда не выйдет). Что делать? Что-то ведь не так, что-то случилось — так чувствовала. Позвонила отцу Надежды Степановны.

Она лежала на полу, и ее беспрерывно колотило. Это страшно. Подробностей не надо — любимая подруга — и это страшно.

Отец сказал, так уже дважды было, но давно, лежала в больнице. Надеялся, не повторится.

Вызвали спецбригаду, и Надежду Степановну увезли именно туда, где она дважды лежала.

Всё! В прежнее состояние, нет, не недавнее, а даже до знакомства с Мариной, Надежда Степановна уже не пришла.

Отец сказал, что одну ее больше оставлять нельзя.

Больше Марина Надежду Степановну не видела. Мачеха вышла на пенсию и согласилась сидеть дома. Квартиру продали.

Адрес он не оставил. Да и зачем? Марина ведь все равно ничем не поможет. Когда была нужна — один разговор, а когда не нужна — разговор совсем другой.

Нет, все-таки нельзя любить другого человека, расставаться все равно придется, и в этом случае постоянно что-то ноет в душе, пропадают веселье и радость, и жизнь становится взрослой и занудной.

У Людмилы Васильевны украли флейту.

Но все по порядку.

Когда следователь узнал, что эта флейта стоит тысяч двадцать-сорок, он очень удивился. Это же годовалая-полуторогодовалая моя зарплата. Нет, поправила его Людмила Васильевна, вы чего-то не понимаете — не рублей, а долларов. Тот вовсе изумился — бывают разве такие инструменты, ну, я слышал, скрипка там семнадцатого века, это понять могу, но ведь флейта, в сущности, это же такая дудочка. Да, но этой дудочке сто пятьдесят лет, и сделала ее знаменитая немецкая фирма, на ней играл мой прадед, и дед, и отец, ее не продавали ни в войны, ни в блокаду, и я завещала ее музею инструментов.

Это нам известно. То есть следователь намекнул, что именно поэтому и разыскивает инструмент, то есть в том смысле, что это почти казенное имущество, а так-то у нас и других дел по горло помимо дудочки отдельно взятого частного человека.

А кто мог, как вы думаете, утянуть флейту? Вот этого я как раз не знаю. Не соседи? Нет, не соседи. У меня несколько флейт, а взяли только эту, и ничего более, и они не знали, что именно эта дудочка дорогая, и у меня очень хорошие соседи.

И это правда — у Людмилы Васильевны хорошие соседи.

Но все по порядку.

Это коммуналка, но маленькая коммуналка. Помимо Людмилы Васильевны еще две семьи: пожилая пара и средних лет выпивающая, но без хулиганства — пара. Когда люди выпивают без хулиганства, это вполне можно терпеть. И жили дружно. Главное: терпели работу Людмилы Васильевны. Она детишек учила играть вот именно на флейте. Ну, когда она сама играет, это ладно, всё же песенки красивые и грустные. Но когда детишки истязают дудочку, дело другое. Да при этом Людмила Васильевна подыгрывает им на пианино. Но терпели.

Может, любили Людмилу Васильевну — вот она музыкантка, а не возникает, мол, у меня кости беленькие, а у вас тоже беленькие, но потемнее. А может, жалели. Да, пожалуй, именно жалели.

Но все по порядку.

Дело в том, что Людмила Васильевна — инвалидка детства. Лет в десять-двенадцать она такую болезнь перенесла, что левая ножка осталась навсегда такой, какой была до болезни. То есть правая ножка росла, а левая — нет. И без костылей Людмила Васильевна передвигаться не могла. Вот у кого жизнь зависит от погоды — посыпал дворник лед песком или солью или не посыпал.

И соседи Людмилу Васильевну жалели. Когда подходила ее очередь мыть квартиру и лестницу, за нее это делали другие женщины. Что-то им Людмила Васильевна платила, но это так, больше для виду. А какие деньги у учительницы музыки? Это все понятно. Нет, жили дружно. Даже Новый год встречали всей квартирой.

Правда, было время, когда Людмила Васильевна почти получила однокомнатную квартиру. В школе ее ценили — вот она не только на флейте играет, но, если заболеет учитель на пианино, она безотказно заменит его.

И детишки ее любили и, если помимо школьных занятий надо еще маленько поднажать, приходили к ней домой. И, что характерно и удивительно, — бесплатно. Нет, инвалидка, музыкантка и одинокая — и бесплатно.

И школа пробивала ей однокомнатную квартиру. Но сперва соответствующее звание пробили: и человек заслуженный, и звание соответствующее, а живет в коммуналке. И уже все вовсе было в порядке, но пришли реформы, и жилье перестали давать, а тем более бесплатно. И Людмиле Васильевне, да и всем, было понятно, что это уже навсегда.

Если, конечно же, не случится чудо.

А какое может быть чудо, если ты учительница музыки, да инвалидка детства, да если тебе пятьдесят с хвостиком. Пусть с небольшим, но ведь же с хвостиком.

А тут еще такое горе: украли, значит, флейту.

И как-то на эту пропажу Людмила Васильевна очень уж нездорово отреагировала.

Ну, если разобраться, хоть и дорогая, и даже неправдоподобно дорогая флейта, но это ведь вещица, а не единственный и невозвратный твой человек. Но нет.

Следователь ведь прав, флейта — это, в сущности, дудочка, в которую ты, сделав губки бантиком, дуешь, и тогда льется красивая песенка.

Людмила же Васильевна относилась к этой дудочке, как к живому человеку. Она как-то призналась соседке — вот которая как раз постарше, — что у флейты голос человеческий. И когда Людмиле Васильевне, представить себе, грустно или одиноко, она дует в эту флейту, и та отвечает, значит, человеческим голосом, а это ничего, бывали и похуже времена — и у тебя и у всех, — и ведь все проходило, и это времечко, даже краткий миг, когда тебе грустно и одиноко, тоже пройдет. Только потерпи маленько.

Да, единственный и близкий друг и не обманет, но скажет тебе исключительно то, что ты хочешь от него слышать.

У Людмилы Васильевны, значит, было несколько дудочек, но любила она именно эту. Конечно же, не потому, что она дорогая. Все как раз наоборот: флейта потому дорогая, что голос у нее человеческий, и она всегда успокоит и утешит, и она, видать, не позволяла разворачивать жизнь грустной и даже нестерпимой стороной — инвалидка, одинокая и живет в коммуналке, но поворачивала взгляд Людмилы Васильевны точнехонько в противоположную сторону: к примеру, уважают на работе, любят ученики, незловредные соседи. И есть верный друг — вот как раз эта флейта. И в этом случае можно даже считать, что жизнь вполне удалась. И Людмила Васильевна всегда была улыбчивой, веселой и на удивление приветливой.

И вот флейту украли. И Людмила Васильевна была безутешна. Главное — она знала, что флейта исчезла навсегда. Если не могут найти пропавшие миллиарды, кто станет искать какую-то флейту, в сущности говоря, дудочку.

Но хоть была Людмила Васильевна безутешна, голову бесполезными соображениями — а кто мог бы украсть? — не забивала. Никто не мог. С соседями все ясно — они не знали, что флейта дорогая. А знали в музее инструментов и в школе — учителя и ученики.

Ну да, Людмила Васильевна, если была учеником довольна, давала поиграть на своей флейте, чтоб, значит, человек почувствовал, что такое настоящий инструмент. Нет, голову бесполезными соображениями она не забивала.

А вот горевала безутешно — это да. И иной раз говорила знакомым: вот я сомневаюсь теперь, правильно ли я поступила, что хранила эту флейту.

Ладно, в прежние годы за настоящую цену инструмент нельзя было продать — такие деньги у людей не водились, — но в новейшие времена, может, как раз и следовало продать. И обменять комнату на квартиру, и одеться нормально, а не по-музыкантски, и что-то оставить на старость — все-таки несколько тысяч зеленоватых долларов делают ожидание старости, тем более в случае малой подвижности, менее тревожным.

То есть все вроде осталось на прежних местах, но без флейты взгляд Людмилы Васильевны на собственную жизнь переменился.

И от этой перемены она стала грустной и совсем неулыбчивой.

И даже несколько раз высказывала соображение, что, может, она долгие годы ошибалась, и жить следовало в другом месте.

Под словами «другое место» Людмила Васильевна имела в виду место вполне определенное — Америку.

Но все по порядку.

Когда говорили, что Людмила Васильевна одинокая, то это верно лишь в том смысле, что у нее никогда не было мужа и, соответственно, детишек. Семья же у нее была. Старшая сестра, муж сестры — коротко говоря, зять — и племянница.

Тут так. После смерти родителей сестры жили в двухкомнатной квартире, обе безмужние, и жили дружно. Когда сестре было хорошо за тридцать, она завела дочечку, правда, вне брака и прочих узаконенных отношений. Жили, значит, втроем. И опять же очень дружно.

А когда девочке было лет десять, ее мама вышла замуж, уже вполне законно и оформленно. И муж переселился к жене.

Вот тогда-то двухкомнатную квартиру разменяли (по настоянию Людмилы Васильевны) на однокомнатную квартиру и комнату в коммуналке.

Но! Пришли вольные времена, муж — химик, и у него есть родственники в Америке, и нужно уезжать отсюда, покуда можно уехать. Поскольку ничего хорошего от этой страны ожидать не приходится.

Но! Но дочка ехать отказалась. То ли не очень уважала отчима, то ли тетку любила больше, чем родную мать, сказать трудно. А может, просто сперва хотела закончить учебу (играла как раз на флейте).

А те уехали. Да, но для отъезда нужны были деньги, и они продали квартиру. А девочка поживет у тетеньки. Уж как это проводилось через законные конторы, сказать затруднительно. Да это и не важно.

У тех — зарубежных — людей жизнь помаленьку налаживалась. Закончив учебу, племянница поехала погостить к маме, там встретила своего ненаглядного (может, зорко всматривалась), и уже обратно, что понятно и законно, не вернулась.

Но тетеньку любила и дважды приезжала навестить ее. Сестренка не приезжала ни разу — уж чем-то, видать, ее прошлая родина рассердила.

Нет, все время звали Людмилу Васильевну и в гости и насовсем. Но она не ездила. Нет, дело не в деньгах — это бы сестренка заплатила, — а дело, смешно сказать, во времени. Его-то как раз у Людмилы Васильевны и не было. Ну да, она же свободна только летом. Но именно этим летом надо много заниматься с учеником (ему поступать в консерваторию) и с ученицей (ей поступать в училище). Но вот уж на следующее лето — это да.

И вот теперь, по новой перелистывая помаленьку уменьшающуюся жизнь, Людмила Васильевна растерянно говорила, а, пожалуй, надо было уезжать, все же в старости не одна. Все же близкие люди, и нет угрозы будущей жизни. А работу и там найдешь, уверяла племянница, я же учу детей музыке, а ты учительница, как-нибудь получше меня. В общем, все понятно. Жизнь я жила правильно, если брать главное, но одновременно неправильно, если не отбрасывать мелочи типа жилье, одежда, еда и одиночество. Всё! Близится старость, а в душе одни только сожаления и разброд.

Да, но кто же сказал, что чудес на свете не бывает. А ведь это неправда, если мягко говорить, и даже ложь, если говорить прямо. Иной раз чудеса кое-где случаются. Буквально очень редко и исключительно почти никогда. Но случаются.

И вот пример. Флейту, поверить даже трудно, нашли. Уже на самой границе. Ее вывозил иностранный человек. Вы не поверите, но у нас теперь все по-другому, сказали Людмиле Васильевне, возвращая флейту.

У нас теперь на границе есть люди, понимающие в дорогих вещах, в том числе и в музыкальных инструментах, и есть компьютеры, отличающие ворованную вещь от честной, и цепочку в этот раз непременно отследим и найдем вора, подробности вам сообщать не будем, это тайна следствия. Однако сказать, что ученики и соседи ни при чем, мы можем вам уже сейчас. Нет, но какие бывают люди. Маленькая ведь дудочка, но вот она нашлась, и счастье Людмилы Васильевны было вполне даже беспредельным. Так что не надо подробно про него и рассуждать. Можно отметить одно: Людмила Васильевна очень долго играла на флейте. Ну да, люди встретились после долгой разлуки и не могут наговориться.

Нет, теперь-то все хорошо, потому что на привычных местах. Да где же еще меня будут так уважать учителя и ученики, да и как я брошу учеников сейчас, когда Леню (к примеру) надо готовить в консерваторию, а Надю (тоже к примеру) в училище. Не всем же уезжать, кое-кто должен и здесь учить детей музыке.

Да и соседи у меня хорошие. Да и что значит — хорошие или плохие. Не могу же я в самом деле продать флейту. Вот верующий человек разве продаст икону, даже очень дорогую? Подарить — другое дело, продать — никогда. Да вот вы сами могли бы продать друга ради лишних квадратных метров? Даже если бы соседи были плохие? А у меня как раз на удивление хорошие соседи.