Лейтенант-пехотинец, получивший на Финской тяжелое челюстно-лицевое ранение, в Отечественную становится начштаба… медсанбата и доходит до Праги.
v1.0 voldav - fb2, вычитка
Выстрела командир взвода не услышал, просто ему вдруг в лицо словно ударило бревном, так, что чуть голову не оторвало вообще, и он сам не понял, как оказался на подтаявшем снегу – вроде бы только что стоял твердо на ногах, а вдруг раз – и валяется на спине и не вздохнуть почему-то.
На фоне блеклого северного неба суетились его бойцы, которые подхватили командира за руки и поволокли куда-то поспешно и суетливо. Смотреть на них снизу вверх было непривычно.
— Черт, как не повезло-то! — мелькнуло в голове у бравого лейтенанта. Так все хорошо шло и финны уже очевидно спеклись и отступали теперь и даже трупы шюцкоровцев, попадавшиеся Берестову, показывали, что дело их – швах. Это штатские люди думают, что если в военной форме – так и солдат, и все солдаты – одинаковы. А послуживший в армии отлично понимает разницу между фронтовиками и тыловиками. Те финны, что валялись теперь на пути товарища Берестова и его бойцов, очевидно совершенно, были нестроевыми обозниками. И это означало важное – свирепые и настырные финские боевые части понесли такие потери в живой силе, что пытаются затыкать дыры всякой чепуховиной, воевать не умеющей совсем.
Финское правительство совершило ту же ошибку, что в сентябре прошлого года – польское, понадеялось на союзническую помощь могучей Британской империи, над которой никогда не заходило солнце, так она широко опоясала собой весь земной шар, и активно спровоцировало войну с соседями. А помощь от английского гиганта – не пришла. И оставшись наедине с громадным СССР, Финляндия быстро убедилась, что имеет дело совсем не с колоссом на глиняных ногах.
Советское руководство, как про себя, не для разговоров с кем другим, полагал лейтенант – тоже напортачило изрядно, бросив на отмобилизованную уже до полного состава и хорошо окопавшуюся финскую армию войска одного только Ленинградского округа, одинаковые по численности, что делало по всем военным меркам штурм линии Маннергейма просто невозможным. Да к тому же, как между собой и весьма осторожно говорили молодые командиры, командование соединений, успешное в мирное время, в военном деле оказалось на практике – увы-с. Ледяной душ неудач первого времени, громадные потери – все это было полной неожиданностью для Красной Армии, уверенной, что с финнами справиться никакого труда не составит. Дважды после революции борзых соседей ставили на место, доказывая им всю тщетность планов на Великую Финляндию, казалось, что и теперь проблемы не будет. Но финны с 1920 года набрали сил, а злости и ненависти к русским им и тогда хватало.
В итоге разочаровались и огорчились обе стороны – что финская, что советская. Но СССР подтянул дополнительные силы, на фронт прибыла серьезная артиллерия и оборонительная полоса оказалась пробита. Теперь – в марте – видно было, что финская военщина на ладан дышит, теряя позиции и откатываясь, чем дальше – тем быстрее. Крах всей этой шюцкоровской наглости был очевиден по всем признакам.
И вдвойне обидно в самом конце войны словить пулю!
— Кукушка, сука! — услышал лейтенант голос бойца справа.
— Ничо, мы уже в кустах, тут ему не видать! — отозвался слева другой.
— Тащ лейтнант, живы?
Берестов попытался сказать, что жив – и удивился. Не получалось даже рот раскрыть! Потянулся рукой в перчатке – и опять ничего не понял. Стянул перчатку, пальцами осторожно стал ощупывать лицо… Сам себя не узнал – вместо свежевыбритых щек – какая-то неровная подушка, мокрая, липкая, вздутая и с острыми какими-то зазубринами и выступами, торчащими совсем неуместно и непонятно. Никаких острых предметов раньше на щеках не было! Откуда взялись-то???
Разум категорически не хотел понимать и принимать крайне неприятную правду, допустил только одну куцую мыслишку: "Меня ранило!"
И тут накатила такая ослепительная рвущая боль, что стало ему ни до чего. Впридачу пришлось корячиться, заваливаясь набок – оказалось, что не вздохнуть, на спине лежа. Слезы потекли градом, ручьями, но не до стыда было, потому как боль, лютая, ранее никогда не испытанная заполнила и сознание и разум. И дышать было нечем.
В медсанбат раненого привезли почти в бессознательном состоянии, уложив на живот и подложив под грудь и лоб скатки шинелей. Врач на сортировке тут же отправил его на стол, вид у щеголеватого молодого командира был страшноватый – пуля наискось пробила ему рот, войдя в верхнюю челюсть, разнеся ее и вывернув ком мяса с дроблеными костями из нижней. Щеки у Берестова не было, только какие-то нищенские лохмотья свисали.
Первичную обработку раны сделали как могли, но тут без лор-врача и стоматолога было никак не обойтись – косточки из разбитой верхней челюсти, осколки зубов щедро нашпиговали язык и из-за массивного кровотечения очистить все слепые раневые ходы было невозможно в полевых условиях. Да и сложить переломанные кости челюстей было в полевых условиях тоже – никак.
Из-за стремительно развивавшегося отека пришлось срочно делать трахеотомию, вставляя стальную трубочку, через которую со свистом пошел в легкие воздух, а лейтенант впридачу еще и онемел. Теперь его стоны, когда он терял сознание, были беззвучными протяжными сипами, вызывавшими у врачей неприятное ощущение – как металлом по стеклу когда скрипят, хотя в медсанбате чего только не слыхали.
Когда морфий оглушил искалеченного лейтенанта, хирург грустно хмыкнул: "Красивый парень… Был…"
Дальше становилось только хуже, и первый раз измученный до предела лейтенант перевел дух, когда его привезли в госпиталь и на операционном столе стараниями анестезиолога – пухлого сероглазого мужчины – боль стала тускнеть, таять и вполне почти исчезла вместе с помутившимся и уснувшим сознанием. Но, увы, только на время операции, а потом боль вернулась.
Так уж сложилось, что в Финской войне у армии серьезные госпитальные заведения с матерым персоналом были буквально под боком – в Ленинграде, из-за близости к которому финской границы, собственно, и началась эта война. Опасно это, когда сосед на тебя зубы точит, а до второго по величине города от неприятельской границы – десяток километров. Доплюнуть можно.
В солидный городской госпиталь с профессурой, студентами и электрическим освещением хорошо оснащенных операционных и попал Берестов. Трудно говорить – повезло ли, потому как не раз он жалел, что не умер. Можно пенять на такое слабоволие, а можно просто прикинуть – каково это, когда вместо рта – крошево костей и порванное мясо, причем с самой густой иннервацией чувствительных нервов, в норме замечающих самое слабое прикосновение. И все они порванными своими веточками сигнализируют о ранении. Со всей мочи! И боль такая, какой не было сроду. У молодцеватого Берестова даже зубы ни разу не болели, зато теперь, когда их осколки вынимали из простреленного языка, было что почувствовать. Анестезия не снимала боль полностью, оглушала только и тягучая, изматывающая боль, на время действия лекарства шла фоном, не уходя прочь ни на минуту. Даже выть не получалось, с трубкой-воздуховодом ниже гортани, ниже голосовых связок, лейтенант стал немым. И постоянно текла ручьем слюна, глотать ее было чересчур больно, так как чертова пуля покорежила и верхнее твердое небо, сместив мягкое. Сроду бы лейтенант не подумал, что за сутки несколько литров слюней выделяется.
Впору было свихнуться, сдерживало только, что в палате было шесть таких же страдальцев, пара из которых была еще в худшем состоянии – ленинградец Васильев, которому осколок снес ВСЕ лицо вместе с глазами и карел с трудно выговариваемой фамилией, у которого оторвало нижнюю челюсть напрочь.
Свои страдания становились капельку легче, когда видел, что есть те, кому еще хуже. Хотя – только на самую маленькую капельку, потому как быть больным для лейтенанта оказалось совсем не привычно, раньше он и не подозревал, какая это сложная штука – его организм и как в нем все взаимоувязано. Вроде всего – ничего – рот повредили, а сразу же все из строя стало выходить. Раньше глотал незаметно для себя слюну, так и не понимал что к чему. А тут оказалось, что если она выливается бесполезно – обезвоживается организм. Глотать было больно, хоть кормили очень старательно приготовленными пюре, наверное – очень вкусными, через трубочку, оказалось, что и здесь засада – получился у молодого мужчины лютый запор и пришлось ему идти на клизмацию, а сестра там оказалась молодой женщиной и такого позорища Берестов никогда не испытывал. Наверное, если бы не давящая слабость и изматывающая боль, он бы со стыда помер. Хорошо, что деваха эта – ширококостная, грубая и мужиковатая сделала свою процедуру быстро и даже как-то ласково, хотя от больных доводилось слышать, что процедурная сестра – та еще грубиянка и на язык остра и бесцеремонна.
На счастье Берестова рана заживала неплохо, даже не загноилась, и теперь его должны были "делать слоном" как между себя раненые называли способ лечения с "филатовскими стеблями", когда для того, чтобы исправить дефекты вырванной напрочь плоти, из тканей самого пациента – кожи и мышц – формировали этакие "ручки чемоданные", приучая выделенные с привычного места ткани к новому бытию и – главное – к новому кровоснабжению. Потом отделяли один конец и приращивали живой кусок тканей к месту, где зияла дыра. И когда стебель там приживался и обзаводился своей новой системой кровоснабжения – его пересаживали и другим концом, формируя новые губы, подбородки, скулы и носы с челюстями. Выглядели такие пациенты с изувеченными лицами и висящими как слоновий хобот колбасами стеблей дико и непривычно.
Часто пригоняли группы студентов и здоровенный доцент Петров толковал им всякие премудрости челюстно-лицевой хирургии. Даже и понять было трудно, что там говорится, так много сыпалось странных латынянских терминов, но одна лекция доцента заинтересовала лейтенанта и он ее почти всю запомнил.
— Характер и тяжесть повреждения зависят не только от различной локализации перелома, но также от формы и силы действия пуль и осколков снарядов и от сопротивления, оказываемого костями и мягкими тканями различной плотности действию повреждающего снаряда. Размеры разрушения костной ткани пропорциональны плотности и толщине кости, силе действующего снаряда и расстоянию от места выстрела – громыхал своим командным голосом Петров. Для лейтенанта это было понятно и ясно и в кои веки говорилось на человеческом языке-то есть по-русски.
— Тонкий слой мягких тканей, покрывающий лицевые кости, представляет ничтожное сопротивление для современной пули, и вся тяжесть повреждения ложится на подлежащие кости. Однако и мягкие ткани не просто пробиваются пронизывающей их современной пулей, но живая сила пули передается и частицам мягких тканей, наполненных кровью и лимфой – они взрываются гидравлической силой и увлекаются вслед за пулей, поэтому при небольшом входном отверстии от винтовочной пули выходное отверстие приобретает форму большой развороченной раны, — толковал сгрудившимся вокруг него студентам доцент, а раненые слушали – до своей беды они бы и ухом не повели, а теперь, лежа в госпитальных койках, чутко относились ко всему, что говорилось медиками об их ранах. И что было приятно – понимали все сказанное и соотносили с собой. Дальше Петров заговорил совсем знакомое, словно был не врачом-хирургом, а инструктором стрелкового дела.
— Современная малокалиберная коническая винтовочная пуля, а также и пулеметная, состоит из металлической оболочки, колпачка из никеля, меди или стали и вштампованного внутрь такой же формы куска свинца – так называемого сердечника. Выйдя из нарезного ствола, пуля, вращаясь, развивает огромную скорость, постепенно ослабевающую из-за сопротивления воздуха. Сообразно с расстоянием падает и ее разрушительная сила.
Студенты слушали внимательно, не перешептывались, и Берестову это показалось странным – вещь-то очевидная, даже новобранцам. И тут же сам насторожил уши.
— В первом поясе поражения – до 500 м – пуля, пробивая навылет пораженную часть тела и разрывая мягкие ткани, дробит встречную кость на мелкие осколки, передавая ей свою живую силу. Отсюда – раны с огромным выходным отверстием, с развороченными краями и с большими дефектами вырванных тканей, с отстрелом подбородка или всей верхней челюсти, зона гидравлического давления, разрывное действие. Вот пациенту Тикеляйнену досталась пуля, выпущенная с дистанции в 30 метров.
Студенты сгрудились вокруг койки несчастного карела. Дальше, после того, как доцент перечислил все повреждения, которые чертова пуля причинила горемыке без подбородка, пошло еще интереснее для лейтенанта. Сначала преподаватель внятно и четко доложил про пристрелочные пули, которые в обиходе называли просто разрывными: "Такое действие оболочечной пули не следует смешивать с действием пуль, построенных по типу разрывных артиллерийских снарядов в миниатюре и причиняющих страшное разрушение тканей. Это ранение узнается по наличию внутри раны копоти и составных элементов пули".
А потом подошел к кровати Берестова и продолжил говорить, причем, если сначала лейтенанту было неловко, что на него таращатся с сочувствием десяток пар глаз, то очень быстро он про неловкость свою забыл, потому как сказанное доцентом оказалось для него очень важным.
— Во втором поясе поражения – расстояние 500-1000 м – оболочечная пуля наносит меньшие повреждения, осколки костей крупнее, возможны дырчатые переломы челюстей. Наблюдаются большие разрушения тканей с входным отверстием неправильной формы, если пуля при полете встречает какое-либо, хотя бы ничтожное, препятствие и начинает кувыркаться. Вот наглядно – пациент Берестов был поражен пулей, не кувыркавшейся, пущенной с дистанции метров 600. Так же, как у предыдущего пациента вы видите типовые повреждения. В обоих поясах отмечаются разрывы оболочки пули при ударе о плотную кость, выхождение сердечника и разрыв его на отдельные куски, что, конечно, отягощает ранение. Сейчас деформация винтовочных и пулеметных пуль встречается значительно реже, чем в Первую Мировую войну, — походя побравировал своим боевым прошлым матерый Петров. И повел лекцию дальше.
— В этом поясе в случае сквозного ранения выходное отверстие несколько больше входного, но меньше, чем в первом поясе. В третьем поясе – расстояние более 1000 м – пуля, потеряв значительную часть своей скорости, часто застревает либо в теле, вызывая простые, линейные, реже крупнооскольчатые переломы костей и зубов, либо в костях челюсти и в мягких тканях. Такие пациенты, как правило, к нам не поступают. И уж тем более вы тут не увидите пораженных по последнему поясу. В четвертом поясе – расстояние около 1500 м – пуля уже не пробивает глубоко мягких тканей, а чаще ушибает их, вызывая кровоподтеки, ссадины и линейные подкожные переломы. Это – зона контузии и действия пули на излете. Такие получают помощь в медсанбатах.
Толпа одинаково одетых в долгополые белые халаты, колпаки с повязками – масками на физиономиях студентов пошла в соседнюю палату, странно напомнив лейтенанту его стрелков в зимних маскхалатах, а Берестов задумался.
Он много слыхал про "кукушек", финских снайперов, работавших с деревьев. Но до последнего времени полагал это достаточно странной выдумкой, благо слухов всяких ходило на фронте много – и про "охотников за гортанями" – таких неуловимых финских диверсионистов, которые убив бойца или командира должны были принести начальству своему вырезанный у врага кадык, словно дикие индейцы – скальп, про финских лыжниц – "лоттосвярдок" нападавших из засад там, где казалось безопасно – в самом глубоком тылу, про отравленные продукты, оставленные в брошенных домах, про мины-сюрпризы и про подкупленных командиров РККА, которые шпионством своим работали на финнов. Последнее, однако, скорее было не слухом. Расстрел по приговору военного трибунала штаба виноградовской дивизии, вместе с самим комдивом – чистая правда, это лейтенант знал точно.
Получалось, что все же "кукушки" существовали – и ранение – сверху вниз и дальность как раз для винтовки с оптикой. Точно, сука бородавчатая, с дерева стрелял. А что – в принципе удобно, ты с оптикой на 600 метров бьешь вполне уверенно, а по тебе с открытого прицела хрен наведешься. Даже для хорошего стрелка дальность уже велика. Да еще впридачу снайперу – то сверху вниз стрелять проще, в вот по нему да снизу вверх – траектория будет не та, уйдет пуля на пару метров вниз, если поправку не сделать. Опять же среди веток – поди разгляди. Черт, надо запомнить на будущее. И опять же – отличался Берестов от своих бойцов. Не так, как вначале – когда у командиров были тулупы, а у рядовых красноармейцев – шинели, сейчас уже поумнели все, но то, что у лейтенанта была планшетка – выдало его, как командира.
И потом старался Берестов обдумывать и как такого снайпера снять с дерева, чтоб не гадил на головы проходящим, словно паскудная ворона. Помогало это от боли отвлечься. Потому как лечение шло по накатанным рельсам, не первым тут лейтенант был. Заметил, что мышцы увяли, раньше, до ранения были рельефные, красивые, сейчас же словно сдулись. И все время мучила боль. Но, что поделать – наркотизатор сероглазый поговорил со страдальцем долго и серьезно, пояснив, что или – боль терпеть, или – будет большой шанс привыкнуть к обезболивающим препаратам и стать морфинистом, то есть – инвалидом.
Лейтенант категорически не хотел становиться инвалидом – и потому старался, чтобы кололи ему морфий пореже. Тяжело было. Дыра в щеке, поломанные челюсти и шатающиеся оставшиеся зубы, язык, ставший каким-то чужим и твердым, словно коровье копыто и периодические хирургические вмешательства. Что-то там в рваном рту скручивали проволочками, ставили какие-то шины. И постоянные процедуры, уколы и прочее, о чем раньше Берестов и понятия не имел и даже не подозревал.
А еще он очень опасался того, что так и останется немым. Или – что свихнется от постоянной боли, изматывающей и действительно – писали же солидные люди, писатели признанные, что боль сводит с ума. Да и лекарств приходилось поглощать невиданное количество, что тоже пугало. Запала такая фразочка сероглазого наркотизатора в голову, когда лейтенанта потрошили в очередной раз: "Запомните, товарищи студенты описание отравления атропином: горячий как заяц, слепой как летучая мышь, сухой как кость, красный как свекла, и сумасшедший как шляпник".
Чего от нее хочет этот покалеченный парень, она не сразу сообразила. Прочитала стыдливо сунутую ей записочку, не поняла ничего, хотя почерк у больного был отличный – округлый, разборчивый и красивый. Посмотрела на него внимательно, уже подозревая, что он какую-то гадость затеял, ну не ждала она от мужчин ничего хорошего, тем более – от больных.
— Какой еще шляпник с атропином? — удивилась она, на всякий случай – грозно. Этот тон у нее отлично получался, потому как была она прямой, решительной и вообще-то уже поставившей на себе крест. Так уж вышло, что уродилась она в маленьком местечке в черте оседлости, рано осталась без родителей и, в общем, привыкла полагаться на себя. Как на грех выросла она ширококостной, крепко сколоченной и – увы – некрасивой. Не так, чтоб мужчины, взглянув на нее, вздрагивали, как испуганные кони, но и симпатии не выражали, обращаясь строго по делу. Работницей она была отличной, выучилась хоть и с трудом – бедность чертова, но дело свое знала.
Больной не то, что испугался, а как-то трогательно смутился, и бронированное сердце медсестры дрогнуло. Беда была только в том, что она сама понятия не имела, при чем тут шляпник. Но признаться в этом сразу она почему-то физически не могла, хоть тресни.
— Я сейчас не могу отвлечься и объяснить что такое шляпник с атропином, — сказала она несколько менее строгим голосом, но бессознательно копируя профессорский тон, важный и ученый. Потом посмотрела на пациента и закончила еще мягче:
— Подходите к концу смены, через пару часов, тогда я вам это объясню!
Самое трудное было не показать, что она не знает ни черта из спрошенного. Но, в конце-то концов, медик она или где? И хотя пришлось побегать, как посоленной, и вынести несколько удивленно-ироничных взглядов докторских (хотя при том у нее осталось стойкое подозрение, что не все врачи сами-то знают, чем связан проклятый делатель шляп с атропином). Наконец у эрудированнейшего наркотизатора удалось выяснить, что тут имелась в виду детская сказка про маленькую девочку, вот в ней как раз и был такой сумасшедший персонаж. Ну, а шляпником он оказался совершенно случайно, никаких конкретных выпадов в сторону как ремесленников, делающих головные уборы, так и пролетариата в целом нет. Разве что врач сказал, что в ходе изготовления шляп активно пользовались ртутью, а пары ртути ядовиты и вполне вызывают нервное расстройство, так что, видимо, тут было профессиональное заболевание. Такое вот нарушение охраны труда. А само это выражение принадлежит, чуть ли не самому Кохеру, который – великий хирург, а не щипцы. Щипцы же, точнее зажим – был тоже им изобретен и потому назван его именем.
Рувинская от души поблагодарила и уже с нетерпением ожидала прихода пациента. Тот пришел минута в минуту и это тоже понравилось педантичной медсестре. Благосклонно она сообщила всю кладезь знаний с таким видом, словно уже при рождении знала это отлично, а не выслушивала полчаса назад. И обрадовалась, увидев уважение в глазах покалеченного парня. Он аккуратно написал на бумажке слова благодарности, и это тоже понравилось молодой женщине. Видно было, что он сам стесняется своего обезображенного лица и любая другая особь женского полу, скорее всего, рухнула бы в старорежимный обморок при первом же взгляде на калеку, но Рувинская работала на отделении уже давно, видывала и не такие виды, уже привыкла. Как-то так получилось, что разговор продолжился и дальше, говорила она, он – писал, но как-то одно за другое…
И на следующий день он заглянул опять. А она – сама себе удивляясь – ждала его прихода с нетерпением и все из рук валилось, пока не увидела. Опять "поболтали". Матерая медсестра, которая вела себя строго и как-то по-вдовьи, сама себе поражалась, потому что вдруг вспомнила, что вообще-то ей всего 26 лет. Ну много, конечно, но не так, чтобы очень и вообще… И боялась, что все это наваждение кончится, как только лейтенанта выпишут из госпиталя. Коллеги посматривали с интересом, некоторые – иронично, некоторые – с сочувствием, но разговорчики на отделении про "тающую снежную бабу" пошли. Разумеется, и кости мыли, однажды Рувинская услыхала случайно, как красавчик Румковский, по которому она, чего уж греха таить, раньше сохла, довольно ехидно сказал про "нашу романтическую тумбуреточку, всю такую воздушную к поцелуям зовущую", а потом и развил мысль про пана Бесчелюстняка с которым пара выйдет просто персик весенний. По намекам вспыхнувшая лицом медсестра поняла, что смеется он именно в ее адрес и, хотя и не была очень уж свирепой – обиделась очень сильно и искренне про себя пожелала юмористу, чтоб у него руки отвалились, хотя в общем зла ему до того не желала!
Лечение у Берестова было долгим, но все когда-нибудь подходит к концу. Он и "слоном походил" и дождался, чтобы лоскут его ткани прикрыл дыру в щеке и стоматологи свою работу сделали, он теперь даже жевать мог… Ну, как мог… Так, по сравнению с тем временем, когда его только привезли сюда. Зубов осталось ровно половина от того количества, что было до пули и располагались они не так, как должно, а врозь и большей частью если были вверху, то внизу их не было, а если внизу – на другой стороне, то опять же без стоящих на другой челюсти. Лицо из-за этого перекосилось, щеки впали и Берестов старался лишний раз в зеркало не смотреть, разве что приходилось это делать при бритье, которое тоже стало очень сложным делом. Разговаривать пришлось учиться заново, язык был чужим и деревянным, отчего половину букв лейтенант произносил не так, а черт поймет – как. Он и себя-то порой понимал плохо, когда говорил. Но человеком он был упертым и если чего хотел-то добивался. А еще он как-то решился – и взял медсестричку за руку, сразу вспотев от волнения и от того, что боялся – она руку отдернет. Но она в ответ только улыбнулась, но тоже покраснела, как помидор, так оба и стояли, словно их электричеством пробило. Как прикипели руки.
Рувинская покраснела еще и потому, что в такой патетический момент ей вдруг вспомнился – вот, не что другое, а – неприличный анекдот про даму в санатории, которая, приехав туда в отпуск, познакомилась с интересным мужчиной, через три дня он осмелился взять ее за руку, через неделю несмело попытался обнять за талию, а она ему на это сердито заявила: "Ты видно думаешь, что мы сюда на год приехали?" Сама вздохнула глубоко, "на пару кубометров", попыталась разобраться в том, что сейчас в душе творилось – вот так ее за руку еще ни один мужчина не брал, и это вызвало совершенную бурю эмоций. Своей циничной, трезвой, медицинской стороной рассудка она попыталась уменьшить накал, вспомнив выражение про бурю в стакане воды, но не прошло. Очумелая какая-то была, сама себе удивлялась.
А красный как рак пациент еще и закултыхал на своем увечном языке что-то, что медсестра привычно сумела понять. И, страшно гордясь собой, своей волей и выдержкой, сумела дать драматическую паузу аж в целые четыре секунды, прежде чем сказать "Да!" В ЗАГС сбегали и расписались в обеденный перерыв. И стала Рувинская Берестовой.
— Вы определенно счастливы, потому как точно вижу – похорошели, — изысканно выразил свое впечатление старый профессор. И могучая медсестра впервые растерялась и смогла только улыбнуться в ответ. Другие коллеги отнеслись по-разному. Одни – порадовались вместе, другие не очень. Медсестричка-куколка с перманентной завивкой даже и пофыркала, дескать, тут можно и на майора глаз положить, или хотя бы и на капитана, таких тоже хватает. Но ее-то опытная Берестова отшила на счет раз, заявив простую и всем на отделении известную истину о том, что стать женой генерала очень просто – надо выйти замуж за лейтенанта. Что она и сделала, так что определенно будет женой генерала. А доктору Румковскому она повторно пожелала, чтоб у него руки отсохли, когда убедилась, что очередной анекдотик этого кафедрального хохмача был явно направлен в ее адрес. Да и остальные поняли и потому не смеялись, хотя рассказчиком Румковский был признанным. И шуточка о руководителе полярной экспедиции, который всегда берет в команду очень некрасивую женщину и понимает, что пора возвращаться тогда, когда она ему начинает там, среди льдов и медведей, нравиться – не вызвала обычного взрыва смеха. А медсестра словно прямо увидела, как то – первое пожелание насчет рук – было словно бы черновиком, а тут она все начисто переписала и подпись поставила и печать шлепнула, все, желание оформилось полностью.
Вот с бытовой стороной у молодой семьи было совсем швах. У недолеченного лейтенанта – койка в общежитии, сама молодая жена снимала угол – жила за занавеской, потому надо было что-то решать, но хотя Ленинград был большим городом, а найти себе жилье было не так просто. Да и по деньгам выходило не фонтан. Совсем не фонтан. Берестов отправился в Управление кадров Ленинградского военного округа, вернулся оттуда озадаченный.
Но доложил все достаточно внятно и четко – для своего калечного языка, разумеется. Треть алфавита у него теперь не выговаривалась, и потому речь лейтенанта понять можно было не так просто. Ситуация оказалась витиеватой. Из-за ранения получался теперь лейтенант Берестов "ограниченно годным". Потому найти место ему в гарнизоне и окрестностях было не так, чтоб легко, а те вакансии, что имелись, были совсем не сахарным медом. Получалось что ни роста, ни званий заслужить в этих мышиных должностях невозможно. Так и будешь – навеки лейтенантом. Соответственно – ни жилья толком, ни перспектив. Другое дело – порекомендовал кадровик иной вариант. На Западе сейчас формируются новые дивизии с нуля. Штаты не заполнены, людей не хватает люто.
Строевик сейчас из Берестова – никакой, даже команду не подать, но есть отличная вакансия – адъютант старший медсанбата.[1] Должность – капитанская, но по причине острого кадрового голода возьмут и лейтенанта, присвоив сразу старшего. Это, считай – прыжок хороший на два звания. Плюс тот, что и жена-медик, может и вольнонаемной поступить, с радостью возьмут, а если что – у нее после училища и звание военное есть, так тоже удобно. Конечно, уезжать из Ленинграда грустно, город красивый, но и медсанбат в городе стоит, меньшем конечно, но все ж – очаг культуры и молодой семье комнату дадут тотчас. И оклад у старлея куда гуще, а на капитанской должности – уже и совсем хорошо получается. Опять же – не захолустье какое, не замшелый гарнизон у черта на рогах, а вполне себе перспективное направление. И, — намекнул умудренный кадровик, — в Ленинград вернуться лучше капитаном. Как-никак, а Берестов повоевал, в личном деле у него все чисто и гладко, ранен опять же не на коммунальной кухне сковородкой, а в бою, так что перспективы есть. И еще, — намекнул кадровик опять же, — ворон ворону глаз не выклюет. Свояк свояка видит издалека. А тут еще и почерк отличный и голова светлая, так что и тут должность "начальника над всеми бумагами" в самый раз. К тому же среди медиков и вылечиться будет проще до строевого состояния.
Берестова кивнула. Конечно, не для того она в Ленинград приезжала, чтобы отсюда уезжать, но в сказанном был толк. Прозябать за занавеской в снятом у чужих людей углу – то еще удовольствие. Когда будут дети, можно и на комнату рассчитывать, но опять же – муж у нее не пробивной, жуликовать не умеет, так что толстого тылового лейтенанта в сладком сале из него не получится. Посадят мигом. Видала она всяких, иной старшина умеет устроиться так, что и майору не достать, но тут прирожденное умение надо. У мужа – не выйдет. С одной стороны вроде и плохо, а с другой… Ленинград подождет, а вернуться и впрямь лучше со связями и со шпалами в петлицах. Опять же сразу на два чина… Это – солидно! И очень хотелось жить в своей комнате. А лучше – в квартире. И чтоб просторно было, чтоб метров по шесть на человека получилось! Или даже по восемь!
Имущества у обоих было – аккурат на полчемодана, собирались недолго. И уже вскоре медсестра убедилась, что не зря так решили. Ленинград подождет, а пока можно и здесь пожить – и комната замечательная сразу и работа вполне себе и муж доволен, только устает очень на работе, во все вникать надо, а медсанбат – штука громоздкая и сложная. Хорошо еще пока Берестов лежал в госпитале – вник в медицинские дела немного, пообтесался, не совсем дуб – дерево. И даже шутки медицинские сам понимает. Бляхер – кохер – нахер!
— Ну, а от меня-то ты цего хоцешь? — уставшим тоном спросил его уполномоченный Особого отдела Солнцев.
У сидящего напротив за столом собеседника вид был не лучше.
— Девать мне шдо? Посоведуй! — сказал Берестов без особой надежды.
— Ты же сам говоришь, цто вряд ли это вредитель или шпион, так? Так. У меня, знаешь, и так работы выше головы. Вот бумага, вот карандаш. Пиши, буду разбирацца. Заранее скажу – если ты у меня зря время отнимешь – я тебе это попомню. Ты начальству доложил? Это твоя инициатива?
— Довожив, — уныло кивнул старший лейтенант. Последнее время у него такой водоворот вокруг крутился, что впору запить. По прибытии к новому месту службы хоть и покривили морды в кадрах, а видно деваться было некуда, и лейтенант гордо занял капитанское место. И офонарел тут же, потому как все, чему его учили – тут было даром не нужно. Медсанбат, хоть и числился военной самостоятельной единицей, но из-за медицинской специфики легко свел бы с ума и более здорового строевого командира. Ну, не было в этой штатской артели ничего военного, разве что ходили врачи и прочий личный состав в военной форме. И командир – военврач второго ранга Левин, был глубоко штатской шляпой. Даже общались все эти лекаря друг с другом не как положено по уставу, а по имени-отчеству, словно не в воинском формировании служили, а в гражданской клинике работали. Представление на присвоение очередного звания лейтенанту Берестову начальство подписало быстро, третьи рубиновые кубики так же быстро заняли свои места на петличках, а шеврон "с тремя галочками" – на рукаве, и все вроде бы и хорошо, ан не совсем. Как только он попытался в соответствии со своими обязанностями по подписанному плану боевой подготовки устроить для подчиненных строевые и тактические занятия, как его тут же вызвал к себе командир МСБ.
И когда прибывший по вызову Берестов четко козырнул и старательно прожевал положенную кашу во рту, с трудом выговорив на свой новый манер это самое: "Дыщ воевдащ вгодого дагга, сдадший вейдедадт Бедесдов по вашему пдикасадию пдибыв!", командир на его четкое козыряние кивнул, пожевал губами и предложил сесть.
И огорошил начальника над всеми бумагами тем, что настоятельно порекомендовал не проявлять излишней ретивой прыти в превращении врачей и медсестер в строевиков и пехотинцев. Да, положено заниматься строевой подготовкой, но в первую голову медсанбат – лечебно-профилактическое учреждение и основные показатели его успешной деятельности – вовсе не успехи в парадной шагистике или там в рукопашном бою. Известно же начальнику штаба о том, какая сейчас тут тяжелая ситуация?
Берестов кивнул. Конечно – известно. Корпус только формируется, дивизия только комплектуется, всего не хватает, хаос и безобразие на каждом шагу, рядового состава призвали на 80 %, а командного – хоть сержантов, хоть командиров – и до 30 % не добрали, призыв идет из местных, а они – народ темный и малограмотный, поляки не шибко-то заботились о местном быдле, так что голова кругом у всех. Учить надо всему, вплоть до того, что правила гигиены тут неизвестны, вшивость и хронические болезни на каждом шагу. И те же врачи в медсанбате – тоже практически все – вчерашние штатские, которым дали суррогат – звания военврачей всякого ранга и теперь надо сколачивать из аморфной массы нормально работающее заведение. А многие лекаря – местные, про армейские порядки слыхом не слыхивавшие (или очень грамотно притворяющиеся, что не слыхивали) и чувствовал себя в их среде Берестов как та щука, что пошла в сарай мышей ловить. И ей-ей казалось иногда, что вот-вот хвост щуке хитрые мыши и отгрызут. Потому что он один. А они его требования саботируют. И даже вот его непосредственный начальник ту же линию гнет старательно. И точно, Левин мерным доброжелательным голосом, в котором все же угадывались железные нотки, продолжал увещевать ретивого и неразумного подчиненного:
Так вот, раз известно, давайте вместе совершенствовать работу нашего батальона, потому Дмитрию Николаевичу (так упорно именовал своего начштаба доктор Левин) стоит обеспечить всю свою бумажную работу в первую очередь, а вот когда все будет приведено по медицинской части до совершенства – тогда и занятия по строевой можно будет проводить, а пока – начштаба должен понять на что важнее тратить драгоценное время. К слову начальнику штаба неплохо бы больше озаботиться тем, что санитарного персонала не набрано и половины. Медсестер не хватает катастрофически. Их тоже набирать надо – и весьма тщательно. И тут не нужны глупые люди, медсанбат – это интеллигентное место.
— Я полагаю, что мы таки поняли дгуг дгуга? — грассируя почти по-французски прозрачно намекнуло начальство.
Берестов все понял и ушел озадаченный. А вечером жена добавила масла в огонь, заявив, что доктор Мерин – явно мошенница и документы у нее поддельные. Мало того, что дура и стерва, так еще и очевидно, что не врач. Потому как не знает ничего и не умеет ничего. Так что надо бы муженьку этот вопрос провентилировать, где следует. Муж попытался было объяснить, что это не его уровень, потому что командный состав – это дивизионное веденье, он для того мелковат, но довод не сработал.
— А может она шпионка? Кому тогда пропишут клистир со скипидаром и патефонными иголками? И таки если и не шпионка – она тут напортачит так, что опять же никакой радости всем не будет, кому хорошо? — спросила мудрая жена и как всегда оказалась права. Вот и сидел сейчас Берестов как дурак последний перед особистом. И не хотелось ничего писать, потому как и сам чуял – скорее всего мошенница эта Мерин, не более того. А у Солнцева и так вид груженый, ясно – хватает ему тут и серьезной работы. К тому же не любил этот особист неконкретных доносов, особенно – пустопорожних. По долгу службы, как ведающий кадровыми делами в медсанбате, Берестов периодически посещал уполномоченного ОО, а то, что у особиста были выбиты многие зубы как-то сблизило обоих. Из пары намеков понял Берестов, что загремел сам Солнцев по доносу во время ежовщины, как раз к самому ее концу, и бравые соколы мелкорослого наркома тут же повышибали зубы подозреваемому, а потом, на его счастье, ежовщина кончилась, и те, кто вышибал ему зубы, отправились подставлять затылок пуле. И на их место вот Солнцев и попал, потому сам работал аккуратно, без нахрапа и глупого энтузиазма. И вроде – хорошо работал, было у него чутье и навыки. Потому не интересно ему было тратить время на всякую шелупонь. Да и начальство в медсанбате как-то отнеслось без восторга к докладу о странностях у доктора Мерин. Не любило начальство шумихи, хлопот и неприятностей.
— В соседнем колхозе сразу десять грузовиков из строя вышло полностью. Кто-то добрый залил электролит в бензобаки, и концов не найти. А у местных сразу слушок – плохая-де техника у совецких, ломаеца. Понимаешь?
Берестов хмуро кивнул.
— Плохо понимаешь. Поцему кобура пустая опять? Зарежут, как цыпленка и фамилию не спросят! Не могу с тобой делиться информацией, но тут и пилсудчики рукоблудят, и литовские фашисты и прочая сволочь гадит и это не считая уголовного элемента. А народ тут запуганный, темный, языки за зубами привыкли держать, так что непросто все.
Старший лейтенант пробурчал, что и склады только формируются, в первую голову оружие получают боевые подразделения, да и начальство батальонное не приветствует спешку в плане вооружения, оно считает, что медики не стрелять должны, а лечить.
— И ты так сцитаешь? — усмехнулся особист.
Берестов только вздохнул. Он так не считал и вообще чувствовал себя в этом странном учреждении совсем не в своей тарелке. И попытки донести свое мнение всякий раз оказывались гласом вопиющего в пустыне. Вроде бы и батальон – а на деле самая что ни на есть больница. Ну, ничегошеньки военного. И он в этой артели, как собаке пятая нога. Но ведь создавали-то структуру медсанбата люди поумнее доктора Левина и поглавнее его, раз ввели должность начштаба со всеми обязанностями – так ведь неспроста же! Понять бы еще – в чем это неспроста заключается. Пока только массу бумажек писать приходилось, тонул в документации Берестов, как в океанской пучине. Иной раз только чертыхался свежеиспеченный начштаба, выписывая особо кудреватые писания и диву даваясь разнообразию мира.
— В общем, докторшу эту мутную убирайте отсюда в тыл. Там с ней пускай разбираюця, не нужны нам тут бездари косорукие. А то притащат меня, героицески раненого бандитской пулей, в вашу артель, мне и зашьет такая все дырки, но не те, которые нужно. С глаз долой из сердца – вон. Оружие полуци, хотя бы для обеспецения караульной службы. Могу завтра твоему нацальству позвонить, дескать, возможны вылазки уголовных элементов – он сразу напугаеця. Или послезавтра, когда к зубному вашему приеду скажу. И надо же ему такую фамилию таскать! Скажи кому, что у Гопника лецусь – посмеюця.
Берестов грустно усмехнулся. Фамилии у медиков были те еще – доктор Гопник, доктор Пергамент, хорошо еще доктора Ойнахера перевели в соседнюю дивизию. Да и вообще дружба народов немало головной боли доставляла, вот как раз на неделе сам же принял в госпитальный взвод медсестру, которую звали Махтута Гиздатовна Иванова. Только головой крути, записывая такое в карточку учета и в ведомости.
Умение всегда договориться и сработаться практически со всеми, кто попадался ему на жизненном пути, было его сильной стороной. Ухитрился пережить благополучно и не без пользы для себя и царский режим и обе революции и всех, кто болтался потом на Украине – и немцев и австрияков и петлюровцев и белогвардейцев разной масти и у Махно побывал и к большевикам вовремя примкнул. Потому в будущее смотрел со сдержанным оптимизмом, зная себе цену. Заведование этой странноватой больницей, которую почему-то называли батальоном, было неплохим этапом в жизни, положение в обществе, оклад жалования, разве что приходилось вместо привычного белого халата носить еще и униформу другого склада и другого цвета. Но хаки не режет глаз и в быту не маркое.
Если бы еще не морочили голову всеми этими военными забавами и игрушками, ненужными в лечебной работе – совсем было бы хорошо. Покалеченный мальчик, которого ему прислали для исполнения работы начальника штаба батальона, никак этой простой истины не мог понять и все рвался играть в солдатиков. Только и не хватало заниматься тут идиотской шагистикой и фрунтом. Больше делать нечего!
Нет, так-то парады вполне импонировали Левину, они ему даже нравились, если на них посмотреть со стороны или в кино, он вообще любил пышность и красивость, но для медиков – тянуть носок и ходить строем, вовсе не было обязательным делом. Главное – хорошо лечить.
И тут возникала проблема. Коллектив был собран с бору по сосенке, публика была очень разная, все яркие индивидуальности, а с профессиональными навыками обстояло весьма иначе. Таки очень даже слишком и совсем. Особенно с хирургией, на весь медсанбат хирург пока был один – сам Левин. И перед собой он мог признаться. что это немножко не то.
Вот и теперь надо было решать – что делать с амбициозной и высокомерной докторицей из недавно прибывших. И начштаба высказал сомнения в подлинности ее документов об врачебном статусе, и от больных поступали нехорошие сигналы, а жена этого самого Берестова – очень толковая медсестра, прямо заявила, что это не врач, а недоразумение – базовые манипуляции делать не умеет вовсе от слова совсем.
Надо что-то решать, и решать быстро.
Сам же военврач второго ранга своими собственными ушами слышал пикировку барышень, хорошо хоть не при пациентах. И ему это категорически не понравилось. Он даже задержался за углом в коридоре, чтоб послушать. И женская ядовитость не подвела, мало уши не опухли, как от крапивы.
Берестова протопотала и с ходу начала прямо у дежурной комнаты:
— Где эта девочка преклонных лет? К ней тут посетители с благодарностями!
— Благодарность-то велика? — узнал голос зубного врача Левин.
— В дверь не пролазит! Флегмона теперь настоящая, всамделишная, как я вчера и предупреждала. Башка как на дрожжах вспухла. Оно же любому нормальному глазу видно, если хоть что-то знаешь! Таки нет, надо жеж было зашивать и без дренажа! — фыркнула медсестра, и Левин удивился – обычно она при врачах вела себя куда почтительнее.
— А вам, милочка, я бы не доверила даже после вскрытия зашивать. Перед родственниками неудобно будет. Хотя если в родственниках Франки Штейны, то конечно! — зло огрызнулась врач Мерин.
— Да куда уж, с нашим-то рылом, в калашный ряд гладью шить, какие с нас белошвейки! Академиев не кончали, бамажек самописных не сподобили, псесно, не то, что всякие лошадиные кони, кто бы что сказал! — пропела свирепо и ехидно Берестова.
— Что вы себе позволяете?! Настоящий медик никогда не спустится до подобной пошлости! — вспылила Мерин.
— Ой, б-же ж мой. Где?! Где он?! Где тут среди здесь настоящий медик, не глядю на почтенного Гопника, который таки да, хотя и зубной – но все жеж доктор с руками и документами. Но все остальные? Одна – как сказано выше, вчера то есть, некоей конской фамилией – из кухарок уток щипать только годится, другая с дипломом с Малой Арнаутской, кто ж таки среди тут медик? Покажьте мне пальцем! Могу сходить за лампочкой, чтоб виднее стало! — спустила всех собак медсестра.
— Если брать во внимание полную конкретику, то уважаемая мадам Берестова не может со мной не согласиться, что в кухарках она была бы полезнее, при всему моему уважении – иронично прошипела Мерин.
— Кто о чем? Какое уважение, какие речи? Вы посмотрите на себя. Ни в вену не попасть ни даже внутримышечное сделать! Да хоть бы раз диагноз правильный выставлен был! Так ведь ни разу! Даже аппендэктомию самостоятельно не смочь сделать? — уже без флера "как бы шуточности" врезала медсестра.
— Я могу на себя посмотреть. От моего вида зеркала не трескаются! — отбрила Мерин.
В этот момент Левину показалось, что сейчас начнется смертоубийство и потому он все же вмешался, появившись как утреннее солнце. Обе сотрудницы, красные, словно спелые помидоры, заткнулись нехотя. Робкий зубной врач, который, несмотря на свою грозную гопническую фамилию, был трусоват и по этой причине все время попадал в нелепые ситуации, старательно тер стекла очков платочком, словно бы и не видя и не слыша происходящего в шаге от него.
Военврачу очень хотелось сказать что-то более подходящее к моменту, вроде слова "Брек!", как говорят на боксерском ринге, но он просто строго посмотрел и пригласил к себе в кабинет медсестру Берестову. Где и отсыпал ей полной меркой обеими руками за несоблюдение этики и субординации. Грубиянка повторно распунцовелась и ответила только, что врачей она уважает, а вот всяких самозванок безграмотных она уважать не будет, потому что так лечить – вредительство сплошное. И вывалила начальнику с десяток вопиющих ошибок, сделанных только за прошедшую неделю доктором Мерин. Это несколько поменяло ситуацию, потому как Левин всерьез испугался. Сказанное пахло трупами, что совсем не нужно в нормальном учреждении. И сегодняшняя флегмона лица явно в перспективе грозила самыми худшими последствиями. Действительно, так дворник бы и то не сделал!
Отпустил медсестру с внушением, затребовал истории болезней, еще раз ужаснулся. Особенно разозлило то, что и почерк у Мерин был не врачебный, а разборчивый и понятный. Самое то – следователю читать без запинок!
Пригласил к себе врачиху, позадавал ей вопросы. Понял, что хорошо, что уже вся шевелюра седая, дальше уже седеть некуда. Попытался вразумить докторшу. И совсем обалдел, когда она ляпнула:
— Вы впустую придираетесь ко мне, гражданин Левин, потому что вы – антисемит!
Редкий случай в жизни, когда он так удивлялся, что пару минут не мог произнести ни слова. Потом все же взял себя в руки. И выпроводил дуру набитую без крика и рева. Хотя и хотелось. И покричать и пореветь. Вместо этого озадачился и после хлопот сумел таки откомандировать ее на учебу куда-то в тартарары, за край земли, то ли в Томск, то ли в Омск, где, как считал не слишком сведущий в географии, Левин уже видать слонов, что на черепахе стоят или что-то вроде того. И постарался обставить это дело так, чтоб назад врач Мерин уже не вернулась, хотя кадровики и пообещали разборчивому лекарю, что больше ему врачей не пришлют.
Еще начштаба донимал постоянно. Если от строевой подготовки медиков удалось отбрыкаться, то вот от огневой и командирской подготовки – фигушки. Пострелять многие согласились и пришлось выкраивать время для этого, да лекцию прослушать – это таки не шаг печатать. Левину пришлось согласиться, тем более что учеба все же должна быть в принципе, как ни увертывайся. И, кстати, пришлось и конференции врачебные тоже проводить, хотя бы в простеньком формате. В течение месяца сам прочитал выступление "Сложный случай удаления желчного пузыря", терапевты из госпитального взвода разродились очень своевременной лекцией "Как улучшить диагностику сифилиса", весьма актуальной, да и назойливость Берестова вынудила дать и ему слово с темой "Организация стрелковых подразделений в РККА". Разумеется, сам он ее прочитать не мог из-за дефектов дикции, поэтому написал текст, а читала его жена. Голос у нее оказался вполне роскошным, трубным и звучным, и она же потом отвечала на вопросы, переводя и разбирая на удивление легко неудобьсказуемые ответы мужа.
Несколько позже настырный старший лейтенант сумел выбить на командный состав медсанбата и личное оружие, хотя одолеть бюрократические препоны было очень и очень непросто, со снабжением – и это Левин знал из первых рук – было все очень сложно и многодельно, а вот выход получался никакой совсем.
Упорный начштаба сумел добыть револьверы, причем что удивило – польские, с польского же армейского склада. Потом по мере своих сил рассказал, что да как. Дело в том, что поляки купили оборудование фабрики Нагана и лепили себе наганы и дальше, после отделения от империи. Оказалось, что у них это был основной образец, выбранный после анкетирования полицейских и армеутов. А для начальника Берестов расстарался и теперь у Левина в ящике стола в кабинете лежал тяжелый черный Кольт, правда, тут его именовали как ВИС. Переделали поляки американскую стрелятельную машину, и ВИС пошел привилегированной публике – танкистам, авиаторам, еще кое-кому из начальства, а в основном у поляков был наган. Когда и тульский, когда собственного производства, отличавшийся только клеймом "Радом". Была еще пара образцов, но редко встречалась. Впрочем, врач относился к пистолету скорее, как к символу власти, типа скипетра у царя, а не как к оружию и смертоносной машине.
Как-то даже и не так уже раздражал этот милитарист-молокосос, в конце концов старается и вроде не совсем глуп для армеута. Хотя, конечно, пользы от него медсанбату немного. Разве что сумел все же санитарами укомплектовать полностью, а вот с медсестрами было по-прежнему кепско. А в настоящей клинике немалая часть работы держится именно на медсестрах. И здесь как раз такой рутинной, но очень важной работы было более чем много. Тем более, что на медсанбат навалили и профилактическую деятельность, которую Левин не любил в принципе и раньше ею не занимался вообще, потому как полагал, что если никто не будет болеть, то и врачи будут не нужны. А общество без врачей – обречено на впадение в ничтожество! И это не говоря уже о том, что и врачам как-то такое нехорошо, что опять таки – совсем нехорошо.
Вторая война в его недлинной жизни началась как-то буднично и нелепо. Можно сказать – прозаически. Сидел ясным воскресным утром, читал газету, посматривал поверх листа на жену, тихо радовался – она перебирала крупу, но при этом, видимо, про себя напевала какую-то песенку и не то, что пританцовывала, это было нельзя делать при такой хлопотной и тонкой работе, а по движению бровей, губ, мимике видно было – что у женщины душа поет. И немножко танцует. И это написано на счастливом лице.
Характер у Берестовой изменился, она стала гораздо спокойнее и мягче, а Берестов – наоборот нервничал, особенно после того, как на майские праздники она огорошила его тем, что в их семье будет к ноябрьским праздникам пополнение в виде маленького симпатичного чада. Простофиля муж не сразу понял, что это такое – маленький чад, а потом искренне обрадовался и даже возгордился. И теперь волновался, как бы что не повредило маме и дитю. Но сама будущая мать никак не подпускала супруга к домашней работе и ей нравилось, когда он вел себя так, как положено в ее понимании настоящему мужу и красному командиру – например чтобы в воскресенье с умным видом читал газету.
А потом в дверь постучал посыльный-санитар из местных призывников и скучным протокольным голосом заявил, что в 12.00 в клубе будет собрание товарищей командиров и товарищ старший лейтенант должон там быть. Немножко разленившийся от спокойной жизни Берестов поворчал про себя, что вот, неймется людям в воскресенье и убыл. Сослуживцы, которых так же неторопливо собрали понятия не имели, зачем собственно все это натеяно, благо тему собрания не обозначили.
Потом так же неторопливо расселись в зале, подождали когда разместится президиум. И вышедший на трибуну помполит как-то очень спокойным голосом сообщил, что в 4 часа утра без объявления войны германская военщина атаковала границы Союза Советских Социалистических Республик.
Несколько минут старший лейтенант сидел ошарашенный. Нет, войну ждали, в воздухе таким пахло густо, но как-то все же не думалось, что все будет так быстро. И приятели и сослуживцы были уверены, что будет – но еще не сейчас. Все-таки Рейх сожрал слишком большой кусок, всю Европу – и переварить нужно время, подчинить своей воле, насадить свои порядки в свободолюбивых странах. К тому же французские, чешские, немецкие рабочие и крестьяне – братья по классу, потому будут сопротивляться нацистскому насилию. Чтобы подавить сопротивление и саботаж время надо.
А если Гитлер нападет, то его постигнет та же участь, что раньше накрыла интервентов, которые вынуждены были драпать, спешно эвакуируя свои войска, распропагандированные и успехами Красной Армии – и передовой марксистско-ленинской идеологией. Чудом тогда не полыхнули социалистические революции в странах капитала. Останься интервенты тут подольше – допрыгались бы до французской и английской Красных Гвардий в Социалистических республиках Франция и Англия!
Берестов в такие разговоры не лез, стеснялся своего косноязычия, да и к тому же было у него сильное сомнение в том, что все так будет легко. На финнов, к примеру, такая пропаганда не подействовала никак. Холостой выстрел.
Как были упертыми нацистами, так и оставались. За пару дней до той пули, что покалечила бравого взводного, пообщался Берестов с двумя пленными финнами и поразился их высокомерному хамству. Словно старорежимные графья держались они. И разговаривали через губу, как с лакеями своими только для того, чтобы гадость сказать. Тогда его помкомвзвода, спокойный и тяжелый характером старший сержант Волков попросил своего командира отойти на пару минут в сторонку. И лейтенант отошел. Вроде даже ударов за спиной не слыхал. А когда его позвали – высокомерие с финнов слетело совершенно и стояли они не так горделиво, даже как-то согбенно. Хотя никаких синяков не было на их мордах, а сдулись.
— Ну вот, а то "рюсся, рюсся", — со скромной гордостью творца заметил Волков.
— А что это такое? — удивился лейтенант.
— Это по-фински хамское обозначение русских. Как если финнов чухнёй звать. Если услышал от финна "рюсся" – смело можно сапогом по яйцам зарядить. Оно им очень освежает и прочищает мозги, рехлекс такой, учено говоря. Сразу после этого переходят на уважительное "венелайнен", — показал свои лингвистические познания старший сержант.
И действительно, финны на все вопросы ответили предупредительно и точно, что позволило батальону без потерь продвинуться на пару десятков километров. Конечно, такое обращение с пленными было строго запрещено, но на войне – как на войне. Особенно когда ротный показал трофейные фотографии счастливых и веселых финнов, позирующих с мерзлыми трупами советских бойцов, воткнутыми стоймя в снег словно дорожные указатели. С десяток таких фото было. Опять же сообщения о том, что финны некоторые в виде трофеев варят и чистят черепа наших убитых, а другие – сдирают с мертвых кожу на поделки. Черт их разберет – правда эти слухи были или сказки вроде резиновых слоев на финских дотах, от которых снаряды отпружинивали.
Берестов был толковым командиром, понимал, что резиновые доты – это про неправильно понятое малограмотными бойцами гидроизоляционное покрытие, которое никак на рикошеты повлиять не могло, просто сами доты были из отличного бетона и очень качественно сделанные, но дыма без огня не бывает, так что с черепами-трофеями – оно запросто. Уж на что англичане цивилизованные джентльмены – а и то скальпы принимали за деньги.
И когда с трибуны говорили про то, что сейчас будет нанесен сокрушительный удар и война будет быстро выиграна малой кровью и на территории противника – тоже сомнение обуревало Берестова. Опять личный опыт говорил другое. Немцы отмобилизовались еще два года назад. Все это время успешно воевали. И армия у них вся укомплектована всем, чем нужно, и экономика точно на военный лад перекроена, а у нас мобилизация только сейчас будет объявлена, люди все – на гражданке, техника вся – на гражданке и в его собственном медсанбате вместо двух десятков грузовиков, положенных по штату – есть только два. И командного состава, то есть врачей – три четверти, причем хирург всего один. А ведь все то же самое и у танкистов и у артиллерии и даже у пехоты. Вон как об финскую оборону морду разбили, когда вдруг оказалось, что разведка лопухнулась и не заметила, что финны уже два месяца как на военном положении и их, отмобилизованная до последней пуговички на фалдах у последнего барабанщика, армия уже давно в окопах кукует, ждет начала войны с нетерпением, потому как мобилизация без войны – для хозяйства и экономики гибель и поруха, все работники в армии бездельничают, а у станков да в поле – одни бабы да старики с калеками.
И Берестов отлично понимал, что такое – когда одна армия полностью укомплектована, сработалась и имеет опыт взаимодействия, а другая – половинная по штату и всего не хватает. И еще чуял одну беду начштаба – на войне нужны другие таланты, чем в мирное время. Их первый комбат – того, еще стрелкового батальона – был отличным командиром во время мира, а в военное – хорошо, что не загремел под трибунал или под расстрел, как тот же комдив Виноградов. Тут старший лейтенант спохватился, что не о том думает.
Бумажное оформление у медсанбата было в порядке, и план действий по боевой тревоге был и план развертывания и прочие выкладки, а сейчас все это надо будет в реальности проводить. И жену бы беременную хорошо бы в тыл подальше отправить, тут все-таки граница не так далеко, не ровен час что прилетит. Хотя главный врач и любил распинаться о том, что медики защищены международным правом и традициями, но опять же финская война дала совсем другие впечатления. Фельдшера убили на третий же день боев и тот же Волков говорил, что красный крест стрелки-шюцкоровцы видели отлично – и знали, кого расстреливают. Били специально. А уж санитаров потеряли немеряно. Может немцы и покультурнее, дизель все же изобрели, но так и финны вроде европейцы, так что чего уж там.
В общем начштаба был всерьез озадачен – в том числе и самоуверенностью своих товарищей. Ну, помполиту положено излучать благополучность и уверенность, но тут ведь и полковые командиры и что-то у них тоже бравада какая-то. Хотя занозой засело непонимание простой вещи – война началась рано утром – а их – войсковое, между прочим, образование – не спеша собирают в клубе. Причем по обмолвке ясно стало Берестову, что это в некотором роде самодеятельность командира дивизии, значит приказа он не получил, что вообще ни в какие ворота не лезло.
Конец собрания старший лейтенант запомнил плохо – он уже перебирал какие мероприятия надо делать сразу, какие – позже, получалось много всего. Заметил, что уполномоченного Солнцева в зале нет, потому постарался тихо выбраться под недоуменными взглядами присутствующих и бегом помчался к особисту. Тот удивил тем, что жег теплым летним днем бумаги в печке. И кобура у него была расстегнута, тоже странно. Времени толковать у него не было, выгнал гостя почти сразу, но после обмена двумя-тремя фразами и Берестову захотелось кобуру расстегнуть. Связь с командованием прервана несколькими диверсиями на линии, в городе убито четверо военнослужащих, кем – неясно, но налицо отличное владение холодным оружием, с убитых похищена форма и оружие.
В расположение медсанбата начштаба поспел даже раньше остальных сотрудников. И завертелось круговертью, как только вскрыли оперативный пакет с задачей. Развернуться полагалось в тридцати километрах от города, в лесу. Хоть пешком беги, машин-то всего две, а людей и имущества на двадцати везти надо, да, пожалуй, не в одну ходку. Часть имущества еще надо было получить, а на складах тоже шурум-бурум творился, потому как все кинулись, в общем – сумасшедший дом на выезд собрался.
Боевые подразделения полка все же выдвинулись за несколько часов, артиллеристы – тоже, бросив половину орудий в парке, потому как с них прицелы были отправлены в округ на юстирование, да и снарядов не хватало и тягла тоже. Впрочем, сейчас должна была начаться мобилизация, так что из народного хозяйства быстро прибудут и люди и грузовики. Тогда и снаряды с окружных складов подвезти можно будет.
Жена упрямая, эвакуироваться категорически отказалась. И Берестов знал уже, что спорить бесполезно – раз она решила. Тем более, что Левин ее повысил, назначив, как самую опытную, операционной сестрой.
Времени толковать и переубеждать не было категорически, полностью развернуть медсанбат не получалось никак, потому решили для начала развернуть все палатки, из людей и оборудования доставить в первую голову приемно-сортировочный взвод да операционно-перевязочный, а остальных подтянуть по мере возможностей. Начштаба убыл пятым рейсом, когда увидел, как выставлены палатки – за голову схватился. На здоровенной солнечной поляне красовались без всякой маскировки, даже нарочито словно, и за версту были видны крупными медицинскими обозначениями – красный крест в белом квадрате.
Кинулся к Левину, тот высокомерно оборвал его речь, заявив, что Дмитрий Николаевич, как адъютант старший, вместо панических настроений лучше бы выполнил построение маршрутов с их обозначениями, а то ведь не найдут медсанбат страждущие и нуждающиеся в помощи. Оставалось только козырнуть. С прокладкой маршрутов тоже было не сахарно, потому как связи не было вообще и понять, где находятся полковые медпункты, откуда на себя медсанбат должен был вести эвакуацию, не представлялось возможным.
День прошел в сплошном чаду и угаре. На второй день худо-бедно стало что-то вырисовываться и даже первых раненых привезли и приняли. Но не военных, гражданских, которые рассказывали всякие страсти про немецкие самолеты, лютующие на дорогах.
Можно было собой гордиться, учреждение пережило тяжелый переезд и теперь вполне исправно работало в совершенно полевых условиях. Количество принятых пациентов уже перевалило за два десятка и даже военный уже был – майор с оторванной кистью руки. Все в целом работало исправно и вполне достойно. Со вполне качественными показателями.
Смущало только то, что информации не было никакой кроме панических слухов от беженцев. Впрочем, стоило ли слушать всяких паникеров? Конечно, возможны некоторые неудачи, временные явления, но на всякий случай Левин специально предупредил своих подчиненных, что Германия подписала Женевскую конвенцию, потому даже с зулусами дикими воюя, теперь обязана в одностороннем порядке все равно выполнять нормы по гуманному отношению к раненым и тем более – медикам противника, как и прописано в пунктах этой серьезной международной конвенции. По глазам увидел – что убедил. И намекнул после этого, что если и получится нехорошее, вроде временного захвата медсанбата, например, диверсионной группой врага – лучше быть в белом халате при раненых, чем убегать в лес. Могут не разобраться враги и застрелить, не поняв, что это медсестра или врач. Тем более, что теперь поодаль весьма явственно громыхало.
— Во-о-оздух!!! — истошно заорал кто-то снаружи. И этот вопль подхватили истерические голоса, женские в основном. Да это же паника настоящая! Прекратить срочно!
Обычно величавый Левин молнией выскочил из палатки, увидел, что его подчиненные слепо и глупо мечутся по расположению, только что хрупкая терапевт Потапова с разбегу столкнулась с могутной медсестрой Берестовой и чуть до смерти не убилась, а в воздухе как-то неторопливо плывут черные незнакомые силуэты самолетов.
Истерику надо было немедленно гасить. Левин картинно простер вверх руки и заорал совершенно казарменным голосом:
— Отставить!!! Стоять!!! Прекгатить!!!
Очумелые дамы уставились на своего начальника круглыми глазами. Они никогда не слышали от интеллигентнейшего Давида Моисеевича такого иерихонского рева.
— Мы обозначены как медицинское учгеждение! Гегманцы не имеют пгава нас атаковать! Всем занять свои места и пгодолжить габоту!
Левин умел орать. И всегда использовал это вовремя. Женщины обалдело переглянулись.
Словно услышав главврача, немецкие самолеты – а сейчас уже отчетливо были видны свастики на стабилизаторах и странная непривычная окраска самих самолетов, их обрубленные как топором концы крыльев и хищно торчащие, словно птичьи лапы, шасси – снизились и неторопливо описали вокруг поляны несколько кругов. Тяжелый рев моторов заполонил весь лес. Потом так же, не торопясь, немецкие бомбардировщики набрали высоту и пошли прочь.
Командир медсанбата перевел дух, стараясь, чтобы это было незаметно. Честно говоря – он и сам испугался, так, самую малость. Но все получилось, как и говорил.
— Вот! Сами видите – немцы соблюдают конвенцию. Продолжаем габотать!
И про себя подумал:
— А мои акции сейчас поднялись. Вон как они на меня теперь смотрят!
Тут его внимание привлекла резкая перебранка там, где стояла палатка сортировки. Криком кричали, надо спешно разобраться. Раньше бы послал кого-нибудь, но сейчас понял, что лучше вмешаться самому, в такие моменты авторитет нарабатывается на годы вперед и не стоит упускать такой случай. если все удачно складывается. И главный врач поспешил, величественно, но быстро к месту разгорающегося скандала.
От увиденного поморщился. Расхристанная полуторка, драная, битая и грязная, в кузове вполвалку, неряшливой кучей человеческие тела, тоже в земле, в крови, вяло копошащиеся. словно порубленные лопатой дождевые черви, перед машиной сипло орущий что-то неопрятный командир – судя по мятой фуражке и пистолету в руке. Перед ним растерянный терапевт, временно исполняющий обязанности командира сортировочного взвода.
— Что здесь пгоисходит? — резко и громко своим ранее скрываемым командным голосом рявкнул Левин.
— Давид Моисеевич, это не наши! — возопил терапевт трагически.
Левин опешил. Он много слышал про вражьих диверсантов, принимающих любые личины и ту даже немного испугался. Другое дело, что измочаленный и грязный командир перед ним, вывоженный в земле и пыли так, что и звание не разберешь, как-то не походил на лощеного европейского диверсанта.
— Ваш сукин сын не принимает раненых, дескать, мы не из вашей дивизии! — рявкнул извозюканный, тряся в воздухе пистолетом. Тоже грязным.
— Прекгатите вопить, тут лечебное заведение, а не кабак! — строго велел главный врач.
Грязный сбавил обороты, опустил пистолет дулом к земле.
— Ганеных – принять! Вы – помогите газгрузить! Все, газговор окончен, надо готовить опегационную. Вы не забудьте заполнить документы и поместить кагточки очегедности! — строго и важно вымолвил Левин, величественно повернулся и пошел к себе.
Теперь надо было показать класс в хирургии и после этого можно быть уверенным в том, что коллектив будет слушаться безоговорочно и все приказы исполнять моментально и с рвением. Хорошие перспективы разворачиваются, подумал он, готовясь к операции.
Уложенный на стол в операционной палатке раненый был плох. Многочисленные осколочные ранения проникающие в брюшную полость, уже без сознания, пульс нитевидный, дыхание… очень похоже на агонию. Запахло эфиром. Левин подумал о том, что скорее всего это безнадежный пациент и лучше бы его по пироговской классификации – в четвертую категорию "только уход и облегчение страданий", а вместо него на стол кого-то более перспективного в плане лечения, но уже делал разрез скальпелем по белой линии живота, собираясь ревизовать органы брюшной полости.
— Раненые пошли потоком, сейчас как раз танкистов раненых самовывозом доставили. Ожоги тяжелые, — доложил терапевт с сортировки, сунув голову в палатку из тамбура.
Стоявшая к нему спиной медсестра Берестова недовольно поморщилась.
И вздрогнула от истошного крика многих голосов: "Во-о-оздух!!!"
Уже слышанный сегодня грозный рев авиационных моторов над головами, на самой малой высоте, тени, проскользнувшие по палатке на бреющем полете. Звук слабел, удаляясь.
Левин, брюзгливо:
— Ну сколько можно этим паникегам говогить! Я не могу отогваться от опегации, вы немедленно прекгатите панику!
Терапевт робко кивнул и выскочил наружу.
— Удивительно глупые люди! Пгодолжаем! — сказал недовольно Левин. Посмотрел наверх – там опять грохотали чужие моторы, приближаясь снова.
— И эти разлетались, делать им нечего, эфедгонам дгяблым, — выругался хирург. В этот момент раненый неожиданно пошевелился, нога свалилась со стола и тело перекосилось, соскальзывая прочь. Левин не успел рявкнуть, медсестра кинулась и поймала падающего пациента, двинула его обратно и тут же вопросительно глянула в глаза главврачу, потому как над головами словно рой майских жуков зажужжал. Жестяных майских жуков.
С самого утра пришлось заниматься совсем даже не своей работой. Но с этими медиками хуже, чем в авиации, хоть и форму носят, а штатские по натуре своей. И то, что его попросили (именно попросили, а не приказали) – совсем сбивало с панталыку. Даже и отказать оказалось сложнее. Так бы ответил, что не положено ему, начальнику штаба, лично гоняться по близлежащей местности с уточнением маршрутов эвакуации, но когда просят, да еще и сам видишь, что больше-то и некому…
Говоря короче, Берестов трясся в тесной кабине обшарпанной полуторки вместе с шалопутным медсанбатовским водителем Мешалкиным, пожилым уже мужчиной под сороковник, отличным водителем, толковым малым, но с разными бзиками, отчего в медсанбате его считали чуточку не от мира сего, если вежливо выражаться… Первое время считали, что он немножко с прибабахом, то есть тронутый, но раз медкомиссию прошел – значит в порядке. Форма на нем сидела мешком, ходил он косолапо, но зато оказалось, что вверенная ему машина – всегда почему-то исправна и на ходу, а задачи этот странный малый выполняет в срок и точно. К тому же – еще и не пьющий. За это ему прощали многое, в частности странную привычку зачастую говорить стихами, чаще всего – явно собственного приготовления, потому как стихи были тоже странноватыми, если не сказать большего. Берестов не раз с ним ездил по служебным (иногда – и не совсем служебным) надобностям и уже не то, чтобы привык, а скорее смирился со странностями шофера.
Вот и сейчас, когда была поставлена боевая задача – найти полковые медпункты и провести прокладку маршрутов от них до медсанбата, Мешалкин вместо чеканного "есть!" выдал:
Берестов только носом фыркнул, не стал делать замечания, все равно – без толку, игнорирует. Задачка была поставлена нетривиальная, вообще эта война была какая-то дурацкая. Все пока шло странно и не так, как положено. Командование дивизии явно не справлялось со своими обязанностями, на взгляд матерого штабника Берестова. Связь, которую полагалось обеспечивать сверху вниз, была из рук вон, расположение полков было непонятно где. В том полку, который найти удалось, не оказалось медпункта вообще, так сложилось, что практически все положенные по штату медики как раз перед войной уехали в плановый отпуск и заменить их было некому, потому как оставшийся на хозяйстве зеленый терапевт явно растерялся перед объемом новых задач и как с удивлением обнаружил Берестов – вообще не понимал толком, что должен делать. И ему, пехотному командиру, пришлось на пальцах растолковывать медику, что в стрелковой роте должны быть организованы санотделения из командира отделения сержанта-санинструктора и четырёх санитаров, на всех положен один пистолет и обязательно выдать. В каждом батальоне надо организовать санвзвод – из командира взвода, 3 фельдшеров и 4 санинструкторов. На них положен по штату один пистолет и две винтовки. И, наконец – организовать полковой медпункт силами санроты, в которой (тут Берестов опять блеснул четким знанием приказов и штатов) кроме старшего полкового врача – командира было ещё 3 врача, 11 фельдшеров и 40 лиц рядового состава. На них, исключая старшего врача, полагалось 4 пистолета, 27 винтовок, 13 повозок и 9 грузовых автомобилей, а также одна полевая кухня. И на кухне начштаба особо заострил внимание, потому что больных и раненых, кроме тех, кому не показано по характеру ранения, например, в брюшную полость, положено кормить и всяко напоить горячим сладким чаем. Это – с важным видом заявил старлей – облегчает страдания и помогает стабилизировать состояние!
— Да откуда же я все это возьму? У меня на все про все я сам, да трое фельдшеров. И санинструкторов с десяток! — жалобно возопил чертов лекарь.
— Да хось годи, — грубовато ответил разозлившийся Берестов. По рангу он вообще-то был ниже, чем стоявший перед ним потный и жалкий военврач третьего ранга, но по положению и должности – пожалуй, и постарше, а уж по знаниям – и тем более.
— Как вы со мной разговариваете? — возмутился невзрачный лекарь в плохо подогнанной и помятой форме.
— Хах могу! Сам ше видишь! — поставил его на место Берестов и тем же шепеляво невероятным говором своим, изменяя сейчас привычке помалкивать при посторонних, (потому как стеснялся своего корявого произношения) прочел краткую лекцию о том, что раненых бойцов и командиров с поля боя надо вытаскивать в ротные пункты сбора раненых, из них – в батальонные, а оттуда – еще глубже в тыл – в полковой. Откуда их эвакуируют в медсанбат, спасая жизни и здоровье. Причем на всех этапах эвакуации надо оказывать соответствующую помощь – от первой в роте и первой медицинской – в батальоне до врачебной медицинской хирургической в санбате. Все это чертов терапевт должен был знать и сам, да и получше пехотного командира, ан слушал внимательно, чуть ли не как откровение свыше.
Назначил ему место сбора раненых его полка, который как раз спешно окапывался и покатил обратно в медсанбат, украшая по дороге деревья потрепанными фанерными указателями "медсанбат" со стрелкой, да кусочками бинтов, так как этих указателей было всего шесть на все про все. А ведь еще два полка искать надо. Впечатления у старлея были мерзкими. И безграмотный в военном деле одинокий терапевт в полку и то, что по прикидкам опытного пехотинца в самом полку штат был не заполнен не только медиками, но и строевыми командирами, да и полосу обороны нарезали вроде как вдвое большую, ехать пришлось вдоль позиций что-то долговато – все это сильно портило настроение. Подловили нас немцы со спущенными штанами – вертелось в голове. И надо же сообразить – отпустить всех лекарей из полка в отпуск прямо перед войной! Ведь не шарашкина контора, армия! Должны же планировать отпуска командного состава! Так ведь и заместитель командира дивизии по медчасти – тоже в отпуске и не вернулся еще! Судя по бурчанию Мешалкина и у шофера возникли те же мысли:
Нет, то, что война – это организованный хаос – Берестов отлично знал и на собственном опыте. И все знать невозможно и все предусмотреть – тоже, потому как противник старается поломать все твои планы и намеренья, это ж драка в полный мах и насмерть, а не дружеские посиделки! На войне человек часто попадает в ситуацию непоняток и растеряшек. Когда нихрена умного придумать не сможешь или не успеешь. Для этого вызубрен устав, поступай по нему. Но ведь не зря Родина тратила время и средства, обучая тебя всякому – разному. Если чувствуешь себя в состоянии выработать оригинальное решение – действуй, победителей не судят. Но должок сполна отдай. Нельзя подводить тех, кто рассчитывает, что план ты отработаешь полностью. Может, от этого все сейчас и зависит, хоть ты и не знаешь. И растяпство терапевта очень разозлило.
— своеобразно напомнил о том, что наступило давно время обеда, шофер. Как раз въехали на территорию разворошенного муравейника, который назывался по недосмотру медсанбатом.
— Повшаса да всё пго всё! — строго сказал старлей.
— А заправиться? — искренне удивился Мешалкин.
— Да всё! — не отступился Берестов.
Шофер приуныл и косолапо побрел прочь, безнадежно бурча под нос:
А Берестов сразу же кинулся жену искать. Все, что он сегодня видел – страшно не понравилось и он хотел уже в который раз попросить ее немедленно уехать, как вольнонаемная она это сделать могла, так уж получилось, что хоть и военнообязанная – а не призвали пока формально. Нашел достаточно быстро, она обрадованно улыбнулась и на душе у мужа потеплело, но надоевший ей разговор пресекла сразу и жестко:
— Мусик, я же тебе объясняла уже, что – извини, но – нет! Вот еще мне не хватало сейчас тут мотаться куда ни попало под бомбами! Ты же сам видел, сколько беженцев – в таком потоке ничего хорошего быть не может и стреляют по ним с воздуха и бомбы кидают! А тут мы в лечебном учреждении, нас защищает европейское мировое право и конвенции – тут точно безопаснее. И кто меня, толстеющую, кормить будет, а медиков как-никак снабжают очень неплохо, у врачей вообще паек, как у летчиков, 7-й категории! Немцы, хоть и фашисты, а всегда были приличными людьми, законопослушными, вот и Левин говорит. Если подписали конвенции – будут соблюдать. Давай прекратим этот ненужный спор, — пресекла она бульканье мужа.
И добавила:
— Скажи "Аддбуз!"
— Аддбуз, — покорно выговорил Берестов. Его жена достала по случаю на одну ночь тетрадку с упражнениями для логопедов, старательно переписала под копирку, расплатившись с коллегой вторым экземпляром, и теперь старательно отрабатывала с мужем приемы возвращения нормальной речи. Старлей покорно повторял и повторял упражнения, не очень веря в то, что когда-нибудь сможет говорить как прежде. И сложнее всего было с буквой "р". По таинственной тетрадке получалось, что можно постепенно научиться говорить эту чертову букву путем перевода ее из нормально выговаривавшейся буквы "д".
— Опять с утра не ел ничего? — проницательно и строго глянула медсестра на мужа.
Тот вздохнул, развел руками.
Тогда она вытянула из кармана халата маленький кулечек из грубой оберточной бумаги, сунула ему в карман.
— Это сахар. Сахар мозгам совершенно необходим. Если нет симптомов диабета, смело ешь во время мозговой работы. Тебе сегодня пригодится, точно вижу.
— А ты? — попытался достать кулечек грозный муж.
— Я ела. Мне хватит. И работа у меня не умственная. Это у вас, мужчин, вся работа – умственная, даже когда речь идет о вышибании мозгов!
— Берестова! Куда ты пропала, давай быстрее обратно! — завопил из-за палатки женский голос.
— Ну все, мне пора, — клюнула поцелуем в губы и гаркнула: — Иду, иду!
И ушла, подмигнув.
А муж успел всухомятку что-то схарчить и поспешил выполнять боевую задачу дальше, вытянув Мешалкина из-за сколоченного из горбылей стола, где тот трапезничал.
— грустно откомментировал это событие поэт-шофер, с печалью озирая покинутую кухню.
Только отъехали на несколько сот метров, как дорогу пересекли стремительные тени. Мешалкин вдарил по тормозам от души, так, что чуть сам не воткнулся лбом в стекло, а не очень ожидавший этого пассажир приложился о холодную гладкую поверхность сильно.
— Воздух! — испуганно мяукнул Мешалкин и неожиданно прытко выскочил из машины. Берестов, ругаясь из-за ушибленного лба, вылез из кабины не столь проворно, но и не мешкая. В небе над медсанбатом давали круг самолеты. И их очертания были непривычны. Он кинулся обратно, потом опомнился и остановился. Эти бомбардировщики не кидали бомбы, а спокойно кружили в воздухе, урча моторами. Видимо и впрямь – соблюдают конвенцию, не трогают медицину. Глупо бежать, врываться взмыленным идиотом. Стыдобища! И адъютант старший развернулся и спокойно пошел обратно к автомобилю, стоящему одиноко на дороге.
— Ложись, тащ стррлт! — завопил фальцетом прячущийся в кювете шофер. Рев моторов стремительно накатывался сверху, Берестов резко обернулся – и обомлел, один из самолетов быстро снижался и выглядел совершенно иначе, чем другие, шедшие поодаль и выше. Те выглядели силуэтами в профиль на фоне неба. А этот шел в лоб. И судя по тому, что сейчас адъютант старший видел его анфас – собирался атаковать!
Крайне неприятное зрелище – боевой аэроплан, атакующий конкретно тебя! Век бы не видать! И старший лейтенант опрометью кинулся в кювет, слыша уже не только рев двигателя и свистящий шелест пропеллера над головой, но и резкое, отчетливое стрекотание пулемета.
— Промазал, скотина! — весело подумал Берестов.
А когда выбрался из придорожной канавы, отряхиваясь от пыли, подошел к машине и увидел грустного шофера, понял, что нет, не промазал, к сожалению.
Мешалкин поглядел на него глазами страдающей коровы и сказал:
Судя по тому рою пуль, что ворохом выплюнули на одинокий грузовик пулеметы аэроплана, можно было ожидать всего чего угодно, вплоть до самого страшного, но оказалось, что попало в машину всего две пули – одна бесполезно продырявила и так обшарпанные доски борта кузова, другая – пробила днище и колесо.
Глядя на сплющенную покрышку, Мешалкин бодро сказал:
— Сейчас починим! Совсем быстро! Если вы, конечно, подмогнете, тащ стршалтн!
И тут же загремел инструментами в жестяном ящике.
Некоторое время Берестов прикидывал, а не дернуть ли в медсанбат, благо отсюда палатки с красными крестами отлично были видны, еще хотя бы парой слов с женой перекинуться, очень уж хотелось, но потом решил, что стоит машина на дороге так вызывающе, что словно таракан на столе – просто просит любого пролетающего прихлопнуть!
К автотехнике старший лейтенант относился с некоторой опаской, в училище дали поводить грузовик – несколько минут, да объяснили, что он состоит из четырех колес, баранки и мотора с кузовом и кабиной. Дальше знания пехотного командира не простирались и то, что сейчас делал шофер, выглядело в глазах Берестова практически шаманством.
Когда колесо было уже собрано и оставалось только присобачить его на положенное место оба ремонтника вздрогнули и уставились безотчетно сначала друг другу в глаза, а потом, как по команде – в небо.
Гул самолетов. Чужих.
Опять те самые, с обрубленными словно ножом стабилизаторами, выступающими как у атакующих хищных птиц лапами – шасси и желтыми носами. Неторопливо описывали круг над медсанбатом.
— Медом им тут, что ли, насыпано? — хрипло сказал Мешалкин. Старлей не ответил, ему почему-то стало страшно. Видел перед войной в кино про Африку как так же лениво вроде, но неотвратимо кружили над умирающей зеброй противные голошеии грифы-стервятники.
— Уходят! — облегченно заметил шофер.
— Аха! — ответил непроизвольно Берестов, сопровождая взглядом удаляющиеся силуэты. От сердца отлегло.
А потом сердце замерло. Дух перехватило от странного чувства падающего неотвратимо несчастья, когда глаза видят, а мозг категорически всеми силами отказывается напрочь глазам верить. Вот как единственно ценная в обстановке комнаты ваза падала – глаза видели, а сам хозяин даже не дернулся, словно не веря, что сейчас это творение искусства за 20 рублей вдребезги разлетится при ударе об пол.
Немецкие аэропланы отошли прочь так, что стали просто черными черточками в голубом безоблачном небе, потом что-то сделали неуловимое, но моментальное и четкое, превратившись в изломанную, практически без разрывов, линию и стремительно стали становиться крупнее и крупнее, потому как приближались. Идя сплошным фронтом, почти крыло к крылу на самой малой высоте – по деревьям судя – и 30 метров нету – стали осыпаться какими-то мелкими детальками, одинаковыми, весело поблескивавшими на солнце – и прямо на медсанбат!
Это никак не могло быть бомбежкой! Берестов не раз видел в кино – как бомбят, пару раз и вживую видел, но тут – то все было не так! Это не бомбы, не могут кидать бомбы с такой высоты! Листовки наверное! Точно – листовки! – старательно подсунул услужливый мозг утешительную мысль в тот момент, когда глаза старлея точно доложили о том, что видят совершенно иное: на зеленые палатки с хорошо заметными полотнищами – красные кресты на белом – стремительно накатывалась волна серо-желтого, пухлого дыма, которая не была единой, а ее составляли сотни моментально вздувавшихся дымных шаров, слышался словно треск разрываемого брезента, огромного и грубого, а потом палатки исчезли и вместо них совсем близко уже весело и бодро полыхнули десятки маленьких вспышек, давших те же самые клубы дыма. Не стало медсанбата, только облако серого и бурого дыма в прогале дороги, а поляну и не видно вовсе! Ревя моторами, бомбардировщики с крестами на крыльях грозно и мощно проскочили прямо над головами, а Берестов уже несся галопом туда, где еще минуту назад бодро стояли палатки его медсанбата.
Адъютант старший услышал лопатками нагоняющий рев и барабанную дробь пулеметов, метнулся в сторону и кубарем свалился в кювет, гром проскочил над головой и старлей упорно и тупо рванулся туда, где оставалась жена. Жена и ребенок, которого он уже привык считать сыном. Туда, где вставшие в карусельный круг бомбардировщики по очереди сыпали пулеметные очереди, скатываясь, словно с горки и, отстрелявшись, уходили вверх, занимая свое место в этом лютом аттракционе.
Навстречу бежали орущие, окровавленные люди. Краем сознания Берестов отметил, что некоторые, те, кто сообразил – бежали в лес и там мелькали белые халаты, несколько перепуганных до смерти, потерявших голову, наоборот мчались в чистое поле.
Дым, затянувший вонючим туманом всю большую поляну нестерпимо смердел горелой взрывчаткой, сразу резануло глотку и тут же начался душный кашель. Мимо, в дымном полумраке, прошитом острыми солнечными лучиками, протопотала великоватыми сапогами медсестричка из новеньких. Бежала слепо, неуклюже, зажав окровавленными ладонями лицо, между пальцами неудержимо лило кровищей и странно смотрелся белый халат, густо заляпанный алым, как-то непривычно веселый, почему-то напомнивший первомайскую демонстрацию, белые женские платья с кумачом плакатов. Берестов не успел ее ни окликнуть, ни схватить за рукав, девчонка со всего разбега врезалась в обломанную березу, с хряском ударившись головой о ствол и повалилась как тряпичная кукла.
Совсем рядом фонтанами взлетела земля, комочки хлестнули по лицу. Старлей отмахнулся нелепо рукой, не понимая – куда бежать. Все вокруг страшно и совершенно изменилось, не было ни одного ориентира, к которому можно было прицепиться, засыпанная каким-то мусором, раскуроченная земля, на которой и травы-то толком не осталось, исчезнувшая опушка леса – только торчали обрубленные шпыньки, раньше бывшие кустами и деревцами, обломанные деревья и какой-то мусор. И не видно ничего в этом проклятущем дыму, в котором и какие-то горящие листочки бумаги порхают. Крики, вой, стон, матерщина, мечущиеся, словно курицы с отрубленной головой, расхристанные обезумевшие люди.
Впереди и слева что-то разгоралось видным даже сквозь вонючий дым рыжим злым пламенем. Особо в медсанбате гореть так было нечему, кроме как грузовикам. Значит оттуда и плясать. Перхая и кашляя, Берестов ломанулся туда, чуть не угодил под танк, выпрыгнувший из полумрака и тут же умчавшийся. Танк был наш, облеплен людьми, на броне сидело и цеплялось за поручни несколько забинтованных бойцов. Один из них что-то крикнул, широко разинув рот, отскочившему старлею, но тот ни черта не понял. Кинулся дальше. Перепрыгнул через чье-то раздавленное гусеницами тело, упрямо пробиваясь к огню. Еще комья мяса, грязного, в листьях. Огонь. Точно – грузовики горят. Раскуроченные, непохожие на себя, но колесо горящее помогло и вонь жженой резины. Значит тут где-то приемно-сортировочное, хирургия – за ним. Разломанные ящики. Расщепленные ветки. Двуногая табуретка. Окровавленные бинты. Блестящие помятые биксы, лежащие открытыми вопреки всем уставам и правилам прямо на земле. Россыпь неприлично сверкающих хирургических инструментов. Снизу кто-то схватил за ногу, механически вырвался не глядя, потому как впереди торчала в дыму станина перевернутого операционного стола. Жену увидел чуть позже, она лежала ничком вперекрест на раненом пациенте, который хрипел и пускал носом кровавые пузыри. Подхватил грузное и податливое тело под мышки, перевернул. Вроде ран нет. Глаза закрыты, только щека немножко в земле. Растерянно обернулся вокруг, надеясь увидеть кого-нибудь, кто может помочь. Куда там! Глаза слезились, кашель драл легкие и гортань. Аккуратно похлопал жену по щекам, надеясь, что придет в себя. Без толку. Вспомнил, что в лес бежали белые халаты. Хекнув, взвалил ее на плечо и побежал как мог, удивляясь, насколько она в бесчувствии тяжелее. Тошнило от вони горелого тола. В лесу стало дышать чуточку получше, а потом обрадовался, увидев стоящую на четвереньках и тяжело блюющую терапевта Потапову.
Аккуратно уложил жену на землю. Неловко потрогал за плечо терапевта.
— Доттог! Доттог! Нужна помощь!
Потапова уставилась белыми глазами, перевела с трудом дух. Остро воняло блевотиной. Берестов понял, что женщина его не слышит. Бить женщину – врача по щекам физически не смог, начал трясти ее за плечи, так что голова замоталась.
— Оставьте! Какого черта! — наконец, огрызнулась терапевт. Вытерла тыльной стороной ладони рот, глянула зло, устало – но уже осмысленно.
— Моей жене нужна помощь!
Медленно, словно древняя ветхая старуха, Потапова повернулась к Берестовой, осмотрела, на взгляд мужа, как-то поверхностно, в несколько движений, потом, сутулясь и ежась, сказала:
— Мне жаль, Дмитрий Николаевич!
Старлей не понял.
— О чем вы?
— Ваша супруга мертва. Мне жаль. Я ничего не могу сделать. Она – мертва. Идемте, нам надо помогать другим людям.
— Но она же даже не ранена! И взрывы были не сильные! Я же видел! Ее не могло насмерть контузить! Вы ни черта не разбираетесь в медицине, как вы такое говорить можете, вы не врач, вы – коновал! — поперло совершенно неожиданно для самого начштаба потоком, только выговорить все это он не мог физически и потому запыхтел, зашепелявил как вскипевший чайник, так что слюни полетели.
Покорно, словно с капризным ребенком уставшая мать, Потапова снова взялась за осмотр лежащей рядом медсестры. Глянула на свои окровавившиеся пальцы. Посмотрела с явным сочувствием на мужа убитой и, зачем-то задрав подол халата покойницы, монотонным голосом сказала:
— Она стояла наклонившись, Дмитрий Николаевич, осколок попал ей в промежность. Думаю, что пробил до сердца. Она была убита раньше, чем упала на землю, можете мне поверить. Потому кровотечения практически не было. А вы не заметили раны сразу. Сожалею.
Берестов очумело смотрел – и не понимал, что она говорит. Да и слышно было плохо – самолеты по головам ходили и пальба не прекращалась ни на минуту.
Так и не понял.
И не понял – как он оказался на другой стороне поляны. Словно провалился. Ничего не мог вспомнить. Только что-то по колену било при каждом шаге. Остановился, посмотрел. Наган болтается на ремешке. Глянул автоматически – все патроны расстреляны. Также привычно, как тренировался, выбил шомполом пустые гильзы, вставил патроны из кармашка, сунул оружие в кобуру.
Показалось, что времени прошло много. И дым уже развеялся и самолеты куда-то делись. Ему теперь оставалось понять, где он находится – и что дальше-то делать? Состояние было словно после наркоза и операции – слабый как пришибленная мышь, в холодном поту словно искупался. Даже и знобило чуток. Голова как чугунная. Зато ноги деревянные, не гнутся.
Надо найти медсанбат свой. Там жена. Надо найти.
На секунду отвлеклась – а увечного начштаба как ветром сдуло, видно перемкнуло от горя в простреленной голове, шарики за ролики заскочили. И дальше-то что делать? От бомбежки терапевт слегка оглохла и очумела, потому соображала с трудом. Что делать – совершенно непонятно, такому не то, что не учили, даже и не заговаривали никогда, а теперь с поляны, где совсем недавно гордо стоял медсанбат, пер волнами вонючий дым. И кричали люди, которым было очень больно.
Потапова встряхнулась, взяла себя в руки и зашагала, держась как можно более уверенно, назад, туда, где была ее госпитальная палатка. И тут же, ойкнув совершенно по-детски, бросилась на землю, стараясь вжаться в нее всем телом, потому что прямо на голову, завывая обвальным ревом мотора и пулеметов рухнул самолет, когда совсем уже с жизнью простилась, чужая машина прекратила пальбу, зарычала уже удаляясь, и тут же на ее место свалилась другая. Хотя доктор крепко-крепко зажмурилась и заткнула уши, рев чужой силы наверху буквально тряс ее тело и вытряхивал душу. Нелепо поползла прочь, пока не уперлась головой во что-то твердое, но некоторое время все еще бесполезно сучила ногами, сдирая подметками лесной мох, словно дурковатая и упрямая черепаха. Замерла в паническом ужасе.
— Докторица, докторица, делать-то что? — тряс ее кто-то за плечо.
И тише, вроде стало, то есть шума много, но все-таки – не трясутся зубы во рту.
Санитар Петренко из ее отделения. Семейный, солидный, надежный резервист, а тут посмотрела – сам растерялся и вид напуганный, лицо от пота блестит, губы дрожат.
Резко села, стыдливо оправила задравшуюся непристойно юбку. Сказать-то что? Ведь ждет подчиненный от начальства мудрости и точных указаний. Ей бы кто чего посоветовал!
— Что у нас там? — смогла выговорить связно.
— А все, нету больше нашего медсанбата, — просто ответил санитар и вдруг у него по загорелой морщинистой физиономии потекли светлые, какие-то совсем прозрачные слезы.
— Как?!
— Всех поубивало! И Кравчука и Мищенко и Савченко! Как взорвалось все! Все вдребезги! — запричитал, перечисляя Петренко.
— Так. Нам надо найти командование! Где Левин? — по возможности строго, но дрожащим голосом, пролепетала ошарашенная и этими сведениями докторица.
— Не знаю. Они вон с этой медсестричкой в операционной были, мы им как раз на стол пехотного старшину притащили.
Петренко с опаской уставился на тело Берестовой, словно от него могла исходить какая-то угроза. Видно было, что он с трупами раньше дело не имел и потому побаивается их. Потапова покрутила головой, прислушалась. Самолеты улетели. Значит надо идти, найти главного врача, то есть начальника медсанбата, доложиться, получить указания и работать дальше.
Когда вышла на… Нет, назвать это место недавнего лютого погрома поляной уже не получалось никак, вообще незнакомое, загаженное, исковерканное, испакощенное место!
Словно и не было тут на этой перерытой небрежно и жестоко земле медсанбата – все засыпано вырванной землей, перемешано со всяким мусором, ровное все – потому как все палатки исчезли, словно их ветром сдуло, трава даже, которая была зеленой и блестящей теперь как пережевана. И дымится в десятке мест, а там, где был сортировочный взвод – густо коптят догорающие грузовики. И по поляне потерянно бродит два десятка людей – из двух сотен! Ужаснувшись в душе, но держа на лице маску уверенности, Потапова зашагала туда, где была операционная палатка. Хоть Левин оказался прекраснодушным идеалистом, то есть дураком набитым, а хоть какое начальство лучше чем вообще никакого – это доктор твердо знала.
И удивилась и обрадовалась, что мертвецов по дороге попалось всего пятеро, лежали в таких неестественных позах, что и проверять бесполезно, еще в институте студенткой убедилась, что умершие лежат иначе, чем живые, но без сознания. Мякнет человек, как сдувается все равно что. Узнала среди мертвецов только одного – терапевта из приемного отделения. Лежал тот, скорчившись, словно эмбрион, в грязной, пыльной траве. Стараясь не показывать удивления Потапова озиралась вокруг, совершенно потрясенная. Она просто не понимала – как так? И комочек в горле пульсировал, только б не разрыдаться. Хватит тут и одного Петренко!
— А начальство у нас – того! — неожиданно сказал кто-то за спиной. Оглянулась, скрывая испуг. Двое санитаров – те самые, которых Петренко уже похоронить успел. Кравчук и Савченко, живехоньки, только у одного на лбу царапина и нос распух.
— Это вы о чем? — спросила женщина.
— Главный помер, — буднично и вроде как с легким злорадством заявил Кравчук, а его приятель поднял к лицу докторицы странный предмет. До нее не сразу дошло, что это кусок черепной кости с длинным локоном седых волос. Левин очень гордился своей шевелюрой и на укладку локона, который на взгляд прогрессивной и современной Потаповой скорее подходил для гоголевского Хлестакова – этакий кандибобер над лбом, тратил много сил и времени. Теперь за этот самый локон и держал кусок головы своего командира суровый санитар.
— О, а вы живы, — искренне обрадовался Петренко.
— Ну а то ж! — не без хвастовства откликнулся Савченко и спросил у Потаповой: "Шо дальше делать будем?"
А Кравчук как бы в воздух вымолвил, глядя в сторону: "Начальство в дивизии б надо оповестить, что сюда раненых негоже возить".
Потапова ухватилась за эту поданную идею.
— Точно, так и надо сделать! Кравчук, доберитесь до штаба – доложите там о состоянии дел, чтоб помощь прислали.
— Один могу и не дойти. Для гарантии бы с дружбаном идти лучше, мало ли меня по дороге немцы подстрелят – вон как разлетались! — опять как бы в воздух высказался Кравчук.
— Да, да, понимаю! Конечно, идите вдвоем! Поспешите только! — попросила она мужчин.
— Есть, товарищ доктор! Тильки паек возьмем из запасов суточный, а то конец неблизкий, а мы не ели! Держи, Петренко! Ну, покеда! — и парочка санитаров без суеты, но быстро покинули и растерявшуюся докторицу и напуганного товарища, который шарахнулся на пару метров в сторону, когда невозмутимый Савченко протянул ему раскачивающуюся на пряди волос часть черепа.
Вот, настоящие мужчины, приятно с такими находиться, обстоятельные. А Петренко – трусоват, видно, конечно, хотя могли бы с куском головы Левина и поучтивее обойтись, но ведь тоже напугались, переживают. Опять же простые люди, у них все без этикета, опять же и про еду не забыли крестьяне. Ну а с локоном этим… Они же санитары, всякое видали, вот и не боятся трупов и крови. Простые люди без этих всяких интеллигентских мерихлюндий, прочно стоящие на земле, даже немножко завидно, какое у них самообладание!
Тут она спохватилась и кинулась собирать выживших. Люди поднимались из травы, опасливо вылезали из леса, очумело трясли головами. Многие стали плохо слышать и словно бы поглупели. Убитых оказалось совсем не так много, как показалось вначале – всего 18 человек. Раненых оказалось гораздо больше, в разы – причем сразу было не понять, кто просто перемазан в чужой крови, а кто серьезно покалечен сам, только еще не понял, насколько все плохо, вроде миловидной медсестрички из приемного отделения. Той, которая стеснительно улыбаясь, спросила Потапову – смогут ли ей пришить в госпитале руку, а когда врач захлопала непонимающе ресницами – девушка и впрямь показала, что ее правую руку как топором ссекло прямо по запястью. И она беломраморную изящную кисть, на первый взгляд показавшуюся Потаповой куском скульптуры, аккуратно держит здоровой рукой. И по повязке не скажешь, что кровотечение сильное. Врач не нашлась – что ответить. Просто голова кругом пошла! И словно бы этого было мало, так поперли наконец раненые, самоходом, на каких-то телегах, попутных грузовиках и черт знает как.
И тут словно бог услышал ее молитвы – появился наконец пропавший начштаба. Немного отстраненный, явно не в себе – но к нему Потапова бросилась, как к спасителю.
То, как к нему кинулась Потапова, как с надеждой посмотрели толпившиеся вокруг нее люди, встряхнуло старлея. Понял, что тут кроме него командовать некому. И еще он понял, что медсанбата больше нет. На этой помойке, которой стала разбитая вдрызг поляна не осталось ни одной целой палатки, запасы, складированные чуть поодаль ровно так же попали под бомбы и теперь там все было перемешано с землей и листвой.
Сам Берестов видал бомбежку еще во время Финской войны, но издалека, не ближе пары километров. Почти совсем невидные в небе самолеты бомбили с горизонта, на высоты ниже 1000 метров не спускались, а то и с большей высоты бомбы кидали. И как-то все это несерьезно было. Довелось видеть и штурмовку финских позиций "Чайками" и "Ишаками", но опять же не близко, на расстоянии опять же пары километров.
Совсем другое дело оказалось самому попасть под бомбо-штурмовой удар, да еще особенно незабываемые впечатления в первый раз это испытать. Непонятно куда самолет с высоты целится, кажется что именно в тебя.
В укрытии, даже самом примитивном, пережить бомбежку и штурмовку явно легче. Теперь Берестов винил себя в том, что не приказал заранее выкопать хотя бы простые открытые щели, даже не говоря про капониры для укрытия техники и блиндажи для персонала и раненых. Тяжело налилось чугунной гирей чувство вины, что не подготовился заранее, не успел сделать всё то, что должен был, что именно из за этого погибли подчиненные, в том числе и жена с будущим ребенком. Давило это душу.
Он тут был единственным военным человеком, со штатских-то чего спрашивать! И этот командир дивизионного медсанбата, военврач Левин, действительно не понимал, что произойдет, интеллигентный, неадекватный, совершенно гражданский человек. Старлей с трудом вспомнил, что кинулся его искать с самыми худшими намерениями. С трудом вспомнились странные детали – малиновое желе с какими-то девчачье – розовыми комками, словно манную кашу с вареньем со стола уронили. С чего вспомнилось? Что-то неправильное с этой кашей. Тут же всплыла перед глазами странная сардоническая ухмылка. У Левина снесло осколками половину головы и зрелище было совершенно выходящее за все рамки нормы, нехорошо таким мертвеца видеть, а уж то, что оставшейся половиной головы покойник как бы нагло ухмыляется – и совсем переклинило. Потом со стыдом начштаба вспомнил, как пинал ногами грязный труп, ругаясь самыми скверными словами. Оставалось только надеяться, что все пули из нагана он выпустил в самолеты.
— Вы хоть шио-то мошете сдевать? Помошь ганеным? — спросил старлей терапевта.
Та виновато развела руками.
— Только подбинтовать, разве что. Этого категорически недостаточно! Нужно обязательно хирургически обработать раны. Вы же видите что тут творится!
Он видел и при том совершенно не мог понять – чем немцы накрыли поляну. Вороночки масенькие, мацупусенькие – ротный миномет и то глубже роет. А все снесло, как корова языком. Равномерно. И странно выглядел неразорвавшийся боезапас, несколько штук попались на поляне, много не взорвалось у немцев этих странных бомбочек. Покрашенные в яркий желтый цвет они сначала совсем непонятны были для Берестова, только когда уже шестую увидел, сообразил, что это как консерва сделанная штука, навроде здоровенной банки с тушенкой. И внутри жестяной банки была чугунная цилиндрическая колобаха с толстым проволочным штоком сбоку. А сама банка ловко раскрылась на две половинки и два круглых донышка, послушно сдвинувшись от сопротивления воздуха до шарика на конце штока. Видать чтоб как парашют работала.
Только собрался рявкнуть, чтоб не болтались люди на поляне, где лежат неразорвавшиеся боеприпасы, как ахнуло совсем неподалеку. И еще раз! Вылезшие было на поляну люди ломанулись обратно в лес, сам Берестов погнал перед собой тех, что были с ним рядом. А на поляне кто-то выл нечеловечески и еще грохнуло.
— Суки в бога душу… — не удержался старлей, сообразив, что не просто так не взорвались эти странные фиговины одна за другой. Замедление. Как раз минут 15-20 прошло с момента, как самолеты улетели.
Схватил за шкирку Потапову, которая совсем собралась было бежать к тому, кто выл тянущим душу стоном оттуда с поляны. И не один там стонал, даже не десяток.
— Куда? Низя!
— Там же раненые! — удивилась терапевт, пытаясь вырваться.
— Бомбы с замедвением. Низя!
На поляне еще раз ахнуло. И еще.
Не вылезая на открытое место, в обход, по лесу, вывел медиков старлей к дороге. И только охнул, увидев, сколько тут уже раненых накопилось. Несколько ходячих кинулись с криками, вопросами, матом, требуя, жалуясь, советуя и создавая сущий базар.
— Все! Нету медсанбата! Давше эвакуидовать бум! — рявкнул старлей, ловко выдернул из толпы легкораненых несколько самых крикливых, привычно загрузил их поручениями, расшугал остальных. Двух бойцов потолковее отобрал из общей кучи, оба с перебинтованными руками – у одного левая, у другого – правая, спросил фамилии.
Парень в комсоставовской артиллерийской фуражке и с диковинным автоматом на плече хмуро представился старшиной Корзуном, товарищ его в пилотке и с винтовкой, только усмехнулся невесело, отрекомендовавшись рядовым Ивановым.
Они и впрямь оказались толковыми – из его кулдыканья суть выловили – и кивнули, подтверждая. От дороги к мертвой поляне была проложена временная транспортная петля, и приказал им старлей загонять в этот тупичок к убитому медсанбату все порожние грузовики, если что – силой оружия. Разрешил стрелять по колесам. Порожняк должен вывезти отсюда раненых, их вместе с медсанбатовскими порванными за сотню уже и еще тащат и везут. Прилетит опять авиация – задарма люди погибнут!
Медиков большей частью тоже спроворил – в город послал, чтоб в больничке гражданской организовали прием и помощь, туда же – к складам за городом и порожние грузовики едут, так что пусть готовятся. А он здесь постарается.
Потапова удивилась – как она может приказать гражданским людям? У них подчиненность иная, не послушают, не в армии же.
Берестов ожег женщину бешеным взглядом, но не обматерил, а просто потыкал пальцем в тяжелую кобуру у нее на спине. Намекнул молча. А вскоре от тех двоих, что устроили по его приказу пункт регулировки движения на повороте, пошли первые порожние грузовики, водители которых ругались на сумасшедших идиотов, мол, совсем рехнулись, чуть не застреливают, если не слушаешь, и что они будут жаловаться вплоть до всесоюзного старосты Калинина!
Правда, в основном, они затыкались, когда встречались с взглядом старлея. Нехороший у него был взгляд, не располагающий к прениям и жалобам. Очень нехороший. Не человечий какой-то уже.
Больше всего боялся Берестов, что сейчас прилетят снова бомберы, потому суетился, как однорукий в почесухе. Столько всего надо было успеть сделать! Спасти хоть что-то! Сам себя подгонял, хотя куда дальше. К нему, как к начальству, лезли с сотней вопросов, в основном – дурацких, но и толковые были. И эта первая в его жизни серьезная эвакуация вынуждала решать быстро и – по возможности – не совсем глупо. В голове билось, что он занимается самоуправством, прав у него таких нет – менять дислокацию медсанбата без приказа, но после всего, что уже произошло за сегодняшнее утро, он как-то и не думал, что его могут судить, и даже и расстрелять, потому как кто-то из раненых до города живым не доедет, помрет по дороге. И это будет тоже его вина. И если тут накроют следующими бомбами всех лежащих, сидящих и суетящихся людей – тоже его.
Парни на дороге отлично с задачей справились, через пару часов количество лежачих резко уменьшилось, ходячие и сами потянулись долой, мудро решив, что лучше плохо идти, чем хорошо получить бомбой по башке, участь таких нерасторопных была прямо перед глазами. Даже чересчур наглядно.
Оставалось десятка два тех, кого везти было без толку, только мучить зря перед смертью. Сам Берестов с ними и остался, отправив всех, кого можно, в том числе и Иванова с Корзуном, спохватившись потом, что сглупил – надо было им хоть благодарность объявить за прекрасно выполненный приказ.
Бомберы и впрямь прилетели через пару часов, если и не те самые, то с виду – такие же. Описали пару кругов, словно падальщики, посмотрели и, видать, решив, что овчинка выделки не стоит, а цель не оправдывает бомбы, улетели на восток чьей-то похоронной процессией. Берестов перевел дух, вытер выступивший пот и побрел на поляну, надо было найти железный ящик с документами и печатью медсанбата, пока у учреждения есть печать – оно живо, пусть даже и в очень усеченном масштабе. А взрывов он уже давно не слыхал, да и желтых вертячек теперь столько на глаза не попадалось, верно и впрямь замедление было не больше, чем на полчаса.
Умно придумано, умно. Только в себя накрытые придут, начнут раненым помогать, не опасаясь "бракованных" бомб – тут – то и получат. Мозговитые у немцев ученые люди. И Берестов поймал себя на мысли, что с удовольствием бы лично повышибал этим башковитым мозги. Чтоб как у Левина разлетелись. Когда нашел железный ящик (перевернутый, ободранный и пробитый, хорошая была мощь у осколков этих несерьезных с виду "консерв") и стал разбираться – что взять, а что можно и сжечь, потому как тащить всю канцелярию было бесполезно, раскуроченная матчасть и запасы имущества были в таком состоянии, что только под списание годны. Разве что инструменты можно было бы собрать, да простерилизовать, но и с этим сложности. Печать нашел, сунул в карман.
Услышал вроде треск моторов, потом – стрельбу, вскинулся из-за ящика и обмер, стоя столбиком на коленках, на манер зайчика.
Метрах в трехстах, там, где уже тонкими, уставшими струйками дыма коптили ярчайшее голубое небо сгоревшие грузовики и где остались после эвакуации "безнадежники" суетились серые фигурки, потом разглядел пару мотоциклов. Кто-то размахивающий длинными руками вроде встал между ранеными и приехавшими. Петренко! Точно он – больше некому, они из личного состава медсанбата тут вдвоем оставались.
Коротко стукнула пара выстрелов, санитар свернулся клубком и упал. Немцы – теперь у Берестова никаких сомнений не было, вели себя как дома, двое что-то смотрели, склонясь головами, карту наверное, один, судя по позе горниста и отсутствию звуков трубы, присосался к фляжке, не вылезая из коляски, а самый неугомонный быстрым шагом пошустрил вдоль уложенных в теньке "безнадежников", хлопая выстрелами. Берестова как ожгло и он вскочил на ноги, что-то гыкнув нечленораздельное, но определенно – осуждающее. Тут же подумал, что – зря. Толку от его выходки не было ровно никакой, разве что по нему тут же стали стрелять – и самое паршивое – парень с флягой оказался пулеметчиком и высыпал без всякой экономии за один момент полсотни пуль. На счастье старлея – залечь получилось моментально, да подвернулось небольшое углубленьице, да между ним и немцами оказался крошечный холмик, так-то поляна была вроде ровная как стол, но залегшему человеку и совсем незначительные перепады во благо оказались. Те самые мелочи и пустяки, от которых жизнь человека зависит очень часто. И опять же пулеметчик, не пойми с чего, основное внимание почему-то уделил тому самому железному коробу, не меньше пяти пуль в него бздынькнуло.
Который раз за сегодняшний злосчастный день адъютант старший ругал себя ругательски. Теперь лежа посреди ровного поля под пулеметом, особо остро подумалось – что даже винтовка сейчас была бы спасением! Головы не поднять, сейчас тот шустрила, что раненых добил, спокойно подойдет поближе – и все. Опять звякнуло в ящик, защелкало, зашелестело рядом. Земля посыпалась мелкими комочками. А и с револьвером ничего не получается, сдвинул кобуру как положено при ненужности – на задницу, не дотянуться рукой сейчас, не выставляя себя на общий обзор. Опять бздынькнуло. Удары пуль в землю ощущались всем телом. Вроде маленькие, а как колотятся… Тоска сжала сердце, хотя уж сегодня-то, но вот так сдохнуть. Злость и ужас – все сразу.
Не сразу понял, что изменилось. Трескотнули коротко вперехлест еще пара пулеметов, рев моторов, треск. Аккуратно с опаской чуток высунулся – и не увидел немцев. Зато увидел наш танк, БТ и своих – по форме судя. А немцев и след постыл. На радостях вскочил, тут же рядом свистнуло. Начал орать, что – свой! Не поняли, влепили рядом очередь.
А потом злобно и грозно пролаял резкий голос с малороссийским акцентом:
— Ляхай, руки в хору!
Танкист, чумазый и свирепый. Наш, точно, хотя автомат странный какой-то и не такой, что у Корзуна был.
— Пиднимайся и не дури! Ты – хто?
Назвал себя. Танкист посмотрел еще более подозрительно, буркнул:
— По-нимицьки не розумею, пиднимайся. Хенде хох!
Берестов встал, словно столетний старик, вроде и лежал – а устал, словно на разгрузке вагонов с чугунными болванками. Танкист только сейчас видно разглядел рубцы и шрамы на лице, сбавил немножко обороты, с тем же подозрением, хотя и на полтона ниже потребовал назвать себя.
Начштаба уничтоженного медсанбата не стал ничего говорить, достал из кармана гимнастерки удостоверение, протянул. Танкист, чин которого и черт не разобрал бы по шлему и синему комбезу, козырнул небрежно, словно муху у себя с носа согнал, спросил:
— Хде медсанбат?
— Вот, — обвел полянку рукой старлей.
— Хренасе бублики! — не по-уставному огорченно ответил танкист.
Тут Берестов немножко очухался и перехватил инициативу, спросив у своего невежливого спасителя, кто у них командир.
— Там, тащстрлтн! — махнул ручищей с автоматом грубиян. Видно было, что соблюдение субординации вообще и по отношению к конкретному пехотному командиру у этого парня – не главное достоинство.
Прихватив из дырявого ящика то, что было совсем необходимо, заковылял, словно столетний старец к танку. Машинка была сильно потрепанная, запыленная так, что пыль слоем лежала и побитая изрядно броня с пулевыми клевками казалась почти ровной. Сзади, за башней полусидели двое в рваных и горелых комбезах, белели бинтами, а больше у машины никого и не было – все стояли кучкой там, где упокоились безнадежные раненые.
Побрел туда, словно под конвоем. И страшно удивился, когда увидел среди синих знакомых комбезов фельдграу немецкое. Белобрысый немец стоял на земле крепко, вызывающе расставив ноги и был совершенно спокоен, только выглядел немного удивленным. Обычный нормальный такой парень. ничего немецкого в его физиономии не было, вполне себе деревенская морда, таких в РККА – пруд пруди. Спроси кто Берестова – а как немец должен выглядеть? Он так и не сказал бы, но абсолютно был уверен – что уж иностранца бы по лицу отличил, а тут – только форма, чужая, непривычная да странные сапоги с низкими, но широкими голенищами.
— Командир, дывись! Ось на поле найшов! Наш, мабуть с медсанбату!
— Головин! Пригляди за немцем! — распорядился один из танкистов, поглядел на начштаба. Тот был весьма убогого вида, сам это понимал, но ему было, как ни странно – наплевать. Остальные тоже уставились на Берестова, кроме того, что видать и был Головиным, тот так и остался затылком к старлею.
— Опоздали, значит? — утвердительно и грустно сказал один из спасителей.
— Да, надо в гогод ехать, — выговорил Берестов.
— Не получится, немцы уже в городе. А у нас снарядов нет, даже не подерешься толком. А ты – медик? — с надеждой спросил человек в танкошлеме. И остальные танкошлемы уставились, даже и Головин оглянулся, ожидая видно, что потрепанный и перепачканный человек с бумажками в руках окажется медиком и ему можно будет сгрузить обузу – раненых.
— Не. Нашштаба, — поморщился старлей.
— Ладно, придется возвращаться, может наши еще работают, хотя там тоже та еще нахлобучка с утра. Майер, давай спроси этого красавца – кто, откуда и чего тут делали? Свежие прибыли, или из вчерашней дивизии?
Неотличимый от других, танкошлем бойко затарахтел по-немецки. Берестов разобрал ясно "Рот фронт" и "камарад". Пленный еще больше удивился и что-то ответил такое, что Майер заметно покраснел, хотя за грязном от пыли и копоти лице это и должно было бы и не видно.
— О чем он? — нетерпеливо осведомился лейтенант без фамилии. Должен бы по уму представиться, а что-то не стал, а Берестову на это было плевать, если честно.
— Говорит, что все мы будем уничтожены. Если мы вернем его обратно в часть, то он постарается, чтобы нам оставили жизнь. Но не гарантирует, хотя – постарается. Обещает, — озадаченно откликнулся Майер.
А старлей, на которого навалилась совершенно чудовищная, свинцовая усталость, неожиданно для себя подумал, что немец этот пленный сейчас чертовски похож на удивленного барана, с которым заговорила трава. А он ее как раз собрался есть. Не должна говорить в принципе – а вот поди ж ты. Вот баран и обалдел.
Немец захлопал телячьими ресницами и убежденно проговорил еще что-то.
— Сопротивление бесполезно, русские войска разгромлены, а немцы уже победили, — перевел Майер немного растерянно, потом попытался в чем-то убедить собеседника. Тот удивился еще больше. И это было совершенно непонятно, лучше бы этот пленный нагло ухмылялся.
И странно было, что шлемофоны только загалдели в ответ, а Головин даже кукиш показал. Берестов и сам ситуацию не понимал – почему так? Ведь немец этот явно не буржуй – видно даже по мозолистым лапам, что то ли рабочий, то ли крестьянин, должен потому проявлять классовые инстинкты и перейти на сторону страны победившего труда, а тут такое. И ведь убежденно говорит-то. Уверенно. Как о хорошо известном и проверенном. Майер опять залопотал по-немецки, пленный вытаращился на него совершенно изумленно.
Сказал что-то, как плюнул. И еще добавил что-то, отчего Майер заалел пунцовым цветом до кончиков ушей.
— Ладно, что этот тип болтает? — сказал командир-танкист?
— Матерится, — коротко информировал Майер.
Пленный понял видно, что его словесы пропадают зря, и добавил для понятности:
— Сталин – капут, рус – капут! Йобтвамат!
— А еще говорят, что культурная нация! — удивился искренне Головин.
Майер явно обиделся и разозлился:
— Да, немцы – культурная нация! А к этим нацистам это не относится, какая у них культура, нету них культуры сейчас совсем! Это вы так считаете по старой памяти, Гете – Шиллер! А сейчас там в стране сплошная серость и тупость дикая, да с технической грамотностью, к сожалению! Идеи у них – самые варварские, средневековые! Какая ко всем чертям культура!
— Дураки, значит, как в кино кажут? Вон как прут эти дураки! — хмыкнул Головин.
— Нет, отнюдь немцы не дураки, но и не культурная нация, цирлих-манирлих. Вот этот простой солдат, (тут злой Майер кивнул в сторону пленного) имеет среднее образование. А оно у него какое? Там у них нашего нормального образования нет.
— Заливаете, Майер – отозвался командир. — У нас вона – только семилетнее образование ввели всего лет шесть назад, а у них – сто лет уже как среднее всем! Короче – что сказать хотите? Нам спешить надо, времени нету тут рассусоливать.
— Нет, командир, это важно. Сам только понял, потому и вам скажу. Это – важно! — убежденно сказал Майер.
Видно было, что товарищи к своему советскому немцу относятся как минимум с уважением, даже командир, звания которого так Берестов и не понял, а спрашивать сил не было, коротко приказал: "как можно короче!"
— Образование у них есть. Но после Великой войны в голодуху просело оно сильно. Не до того было. Этот призывник, как и его товарищи, после блокады рос, англичане их хорошо приморили континентальной блокадой, мне точно говорили – дети в Германии без ногтей рождались, дистрофиками.
— Майер, время!
— Да, командир, чуток еще! Версаль Германию растоптал. Детишки эти, что сейчас против нас здесь воюют, росли в голодухе, рахите, унижении, безработице, безысходности.
Родителям не до них, да и отцов у многих после войны не стало, висел их папа на колючей проволоке под Ипром. Какая тут культура? А тут – внезапно Гитлера капиталисты привели к власти. Кредитов ему дали от пуза – но только на армию. Сделали из Германии велосипед – пока экономика военная – устойчива, как только встала, мир – так с копыт долой. И из этих молокососов-щенят стали усиленно делать варваров. Дикарей во всех смыслах, только грамотных в технике.
Тупой викинг, конкистадор, который шедевр, произведение искусства переплавит в слиток золота и плевать ему, что уникум уничтожил общечеловеческого значения! Пещерный дикарь, но на танке и самолете, не на драккаре или каравелле – а на линкоре и подводной лодке! Они сейчас – перестали быть людьми. Сами, добровольно! Нет у них понятия – общечеловеческий! Есть они – сверхлюди, арийцы – и есть все остальные двуногие – животные. С которыми можно не церемониться. Ну, кто церемонится с крысами и лягушками или тараканами? Головин, ты церемонишься с клопами?
— Ну, ты загнул – озадаченно буркнул спрошенный танкист.
Майер перевел дух.
— Понимаете – вождь пришел для миллионов униженных волчат. И объяснил им, что они – Великие, Избранные, Особенные! Все до самого убогого – сколько ни есть миллионов! Они немцы и потому лучше всех! Арийцы! Волки! И на кредиты, данные ему для войны, он их и накормил и одел и обул и воспитал! И главное – они от унижения избавились. Воспряли для новой славы, будь она неладна! Понимаете? В императорской Германии военная служба была почетна, без прохождения срочной и на работу нормальную было не устроиться, и дело свое не открыть, и не жениться нормально, а теперь это вообще смысл жизни мужчины! После того, как Гитлеру буржуи всю Европу скормили – верят безоговорочно. И пойдут до конца! Без толку ему про рабочую солидарность толковать! Все это они просто не поймут, как глупость какую-то нелепую!
— Полегче, Майер, за языком следите! — предостерегающе сказал командир.
— А, один немец – работа, два немца – пьянка, три немца – уже армия и война. Это немецкое выражение. Так что, резюмируя – мы сейчас как пруссы для тевтонских рыцарей. Смазка для мечей. Средневековье вернулось во всей красе. А может и еще веселее, дикость у них сейчас вполне от рабовладельческого общества.
Тут Майер, словно вспомнив что-то, затрещал по-немецки. Пленный кивнул, залопотал утвердительно в ответ.
— Ну вот, командир, он подтверждает. Каждому, кто тут воюет, после победы дают поместье и полста местных рабов. Это сам фюрер обещал, а ему они верят, — печально сказал Майер.
— Будет от этого помещика нам сейчас толк? — хмуро спросил командир.
— Разве что имя и фамилия со званием.
— Что ж, битье определяет сознание, не мной сказано. Будем бить, пока не опомнятся, — и танкист деловито выстрелил в стоящего перед ним парня одетого по-иноземному. Берестов впервые так близко увидел, как попадает пуля в тело. Черная дырочка на груди, потом бурно полившаяся оттуда темная кровь, пленный удивленно склонил голову, недоверчиво уставившись на эту струйку, пропитывающую сукно кителя и так же и повалился – стоячей доской.
— К машине! Головин – оружие этого арийца забери и документы, — приказал командир, засовывая наган в кобуру.
— Момент! — буркнул Берестов и припустил, как мог быстро, к носилкам с ранеными. Он и сам не знал – зачем, но, покидая место разгрома, хотел знать – не для начальства, для себя, что не бросил тут живых. Старательный немец, однако, никого в живых не оставил. Начштаба подобрал пару противогазных сумок для бумаг, скоро его уже затягивали на броню. Уцепился за какие-то скобы. Стоять на танке было неудобно и тесно.
— Много вас тут! — заметил он стоящему рядом печальному Майеру.
— Весь взвод, — отозвался тот.
— Так мало? — удивился Берестов.
— Как считать, — пожал плечами танкист, щурясь от пыли, которую танк поднимал преизрядным образом.
— Пленных низя убивать! — заметил старлей, и сам подумал, что глупо как-то прозвучало.
— А он и не пленный. Головин у него автомат выбил и в ухо дал, с ног сбил. Так что он в плен не сдавался.
— Теперь я понял – он раненых добивал, да? — спросил Майер.
Начштаба молча кивнул. И раненых и Петренко.
— Ирония судьбы, он там поодаль оказался и…
Тут танк тряхануло на ухабе, Берестов чуть не свалился долой, но танкист хапнул его за гимнастерку сильными пальцами, удержал и, как ни в чем ни бывало, закончил фразу:
— …потому не успел вскочить на улепетнувшие мотоциклы, менял магазин к автомату, при нашем огне залег, а когда падал на землю – она ему в горловину-приемник магазина набилась. Он и не смог перезарядиться, а то бы наделал в храбром Головине дырок.
Танк бодро лепетал гусеницами по дороге, пришлепывал, нежно позванивая и дзинькая, попутно ревя мотором. Берестов подивился странному сочетанию грубого грохота мощного двигателя и нежного, словно колокольчики серебряные звона от траков. Удивляло, насколько быстро неслась машина по дороге, иные грузовики медленнее ездят даже на всех парах и вжатых в пол педалях. При том ощущения были странными, словно не сам старлей глядел на дорогу, а кто-то посторонний и равнодушный. Отмечал виденное и слышанное, но без эмоций, словно душу контузили и сейчас она, покалеченная, свернулась в комочек и замерла. Слишком много за один день вывалилось на обычного человека, хоть и военного и обученного страной и государством именно для того, чтобы в военном безобразии лютости и хаосе он мог нормально работать. То есть убивать чужих людей, тоже военных, но иного государства, и мешать им убивать наших.
Берестов отстраненно попытался разобраться в своих ощущениях и чувствах. Он был человеком педантичным и любил, чтобы во всем был порядок. А сейчас все было как-то совсем непонятно и это мешало сосредоточиться. Давило чувство вины. За многое и перед многими. Все получилось из рук вон плохо, на нормах маскировки не настоял, от бомбежки не спас, жена погибла и к стыду большому ее смерть как-то еще была не понятна, то есть умом понимал – что все, а смысла в этом понимании почему-то не было, словно читал азбучное "мама мыла раму" равнодушно и не представляя – зачем это делает. Может еще и потому, что погибло сегодня прямо у него на глазах много людей, запредельно много для обычного человека. И сам, своими же руками послал уцелевших в город, а там уже хозяйничали немцы. С другой стороны почему-то стало легко. Неприятно легко. Кончилось все. Вообще. Остался один. И почему-то чувствовал, что быть ему – осталось недолго. Мясорубка слишком громадная. Несопоставима с мизерностью одной человеческой жизни. Следующая пуля или что там еще прилетит – его. И все. Он как-то отупел, смирился и угомонился. Не о чем хлопотать. Можно уже успокоиться и никуда уже не торопиться.
Из этого полузабытья вышиб высунувшийся из открытого по жаре люка чумазый танкист, прогорланивший весело:
— Станция Хацапетовка! Приехали, бронепоезд дальше не идет, всем освободить вагоны! Закурить и оправиться!
Берестов очнулся от оцепенения, оглянулся вокруг. Знакомые белые халаты, палатки точно те же, только с этих кто-то содрал опознавательные нашитые знаки – белые квадраты с красными крестами, отчего на выгоревшей ткани четко видны были ярко-зеленые участки. И суета знакомая, раненые везде стоят, лежат, сидят, гомон в воздухе. А развернуты в леске, под ветками, домишки какие-то видны еще. Пуганые уже или тут НШ поумнее Берестова. Ну, или просто понастырнее.
С трудом отцепил руки от танка, тяжело, по-стариковски спрыгнул на землю. Немного растерялся: "А чего ж мне теперь делать?" Но при этом растерянность была тоже поганой, не деятельной в плане "Е-мае, куды ж бечь, за что первей хвататься?!", а какой-то упаднической: "Стремиться не к чему, торопиться незачем, зачем я тут вообще и к чему все это?"
Пока думал, прибежал шарообразный человек в белом халате, маловатого ему размера, отчего казалось, что воздушный шарик надули и пуговки сейчас поотлетают. Раненых с танка сняли, потом танкисты потащили их туда, куда этот шарик показал, а сам человечек обрадованно подлетел к приунывшему и растерявшемуся Берестову.
— Вы – медик? Это прекрасно! У нас страшная, катастрофическая нехватка рук! — за секунду выпалил человек в халате, цепко хватая ошалевшего от напора старлея за грязный рукав гимнастерки.
— Не, я – не мдик! — буркнул старлей, делая безуспешные попытки отцепить этот репей от рукава и соображая – а кто это вообще? С одной стороны, как работавший в медицине и знающий тайные знаки этой профессии, начштаба отлично знал, что такие новомодные халаты, застегивающиеся спереди на пуговички, носят только чины и особы приближенные к начальству, остальные таскают обычные балахоны с завязками на спине, с другой – халат явно не по размеру. Так что вроде как чин, но странноватый.
— Но танкисты сказали, что вы – последний из медсанбата соседней дивизии!
Берестов старательно и через силу прожевал кашу во рту, доложившись почти по форме, что он – адъютант старший медсанбата такой-то дивизии. Бывший начальник, бывшего медсанбата – подумалось ему. Говорить такое вслух не стал, доложил, что разбомбили, потом окончательно уничтожили приехавшие мотоциклисты. Показал печать и сумки с документами, полез было за удостоверением, но шарик отмахнулся. Печати ему хватило за глаза и за уши. Отрекомендовался помполитом этого соседского санбата и настырно потащил вялого старлея за собой. То, что он вчерашний штатский и сидит не в своей тарелке чувствовалось сразу. Зато напористости хватает.
Впер прямо в хирургическую палатку, где злющая тощая баба, как раз рывшаяся в разъятом пузе лежащего на столе беспамятного раненого, облаяла матерно, не хуже портового грузчика, и помполита и Берестова и еще десяток порций брани улетел в пространство безотносительно. Вид у этой ведьмы был жутковатый, а красные белки глаз точно говорили, что дня три она уже не спала вообще. Халат у нее и колпак и маска на лице – все было в засохшей и свежей крови, руки по локоть в красном, спорить с ней явно не стоило. Зло и сухо сказала в конце, как отрезала:
— Начштаба нового ввести в дело, немедленно пусть приступает к обязанностям, приказ оформим задним числом, в смысле все потом, работать надо. И встряхните его, а то сонная тетеря, а не командир. Всё, вон отсюда!
Опять мерзко залязгали инструменты. Жуткий звук для любого, который лежал на операционном столе, а уж старлей не так давно належался на ложе скорби вдоволь. Его отчетливо передернуло. И – как-то встряхнуло.
В этом медсанбате были те же беды, но на новый лад. Опять лютая нехватка людей, особенно – специалистов, мизер хирургов – правда все-таки двое тут работало, потери глупые от немецкой авиации – правда, этих проштурмовали пару раз истребители, бомберы поздно спохватились, медики выводы сделали быстро, битье действительно определяет сознание. И вал раненых, потоп какой-то просто. Адъютант старший пропал без вести вместе с грузовиком вчера, и десяток санитаров куда-то делся. Оружия у персонала не было никакого, зато у сортировочной палатки валялась гора винтовок, раненые с собой притащили. В общем – что было видно и сразу же по прибытии – хаос и неразбериха.
Берестов включился в работу – благо все же в мирное еще время многое успел узнать и понять. Главное – он, в отличие от многих – четко понимал всю мудрую организацию помощи раненым. Чем дальше в тыл, тем квалифицированнее и серьезнее. В самом начале – на передовой – только кровь остановить, да перебитую конечность зафиксировать, чтоб не болталась, острыми костяными отломками деря мясо, нервы и сосуды и ухудшая состояние еще больше. Батальон – уже фельдшер вступает в дело. Полк – уже врач помогает, а в медсанбате и хирурги есть. И спасенного раненого – в госпиталя, в тыл. На долечивание. А за одного битого – не зря двух небитых дают. Обстрелянный боец трех новобранцев стоит. Это старлей знал точно и сейчас очень жалел, что нет тут давешних Корзуна с Ивановым. Такие санитары нужны, чтоб пяток чужих мотоциклистов не мог вытворять что угодно с врачами и ранеными. Не как мирный Петренко или хитрожопый Кравчук, который вместе со своим таким же приятелем, словно в воду канул, да еще оказалось, что уперли рюкзак консервов и пять винтовок, что навело Берестова сразу на очень нехорошие мысли. Еще и сослались на приказ Потаповой, сволочи, грозили – шумели. В лучшем случае – дезертирство и греметь бы терапевту и начальнику штаба за недогляд под трибунал, да разгром все списал.
Планировать работу было некогда, впрочем, план у матерого начштаба и так был в голове, такое же учреждение, принцип работы тот же. И потому он как включился – так и завертелось, не до того стало, чтобы о своем переживать. И маршруты эвакуации спрямить и грузовики найти и санитаров набрать, и еще тысяча проблем, а самое для себя главное – первым делом нашел старлей в куче винтовок новенькую СВТ, умело проверил на исправность, и, не очень много потратив времени нашел там же несколько магазинов, но к конкретной этой винтовке потом подошло всего два, видимо, изначально ее родные, остальные надо было бы подгонять, да времени не было, и так с трудом выдрал чуток минут для того, чтобы возвращаясь с железнодорожной станции понять, как пристреляна винтовка, да магазины проверить – тут-то и вылезли проблемы. Так что теперь оставалось два. Патронов набрал, благо и ремни с подсумками там же валялись – после чего почувствовал себя куда увереннее с грозной тяжестью на плече. На него поглядывали с недоумением, но на это было совершенно наплевать. Из потока людей, прибывавших вместе с ранеными, сколотил вполне команду из десятка человек, как бы и санитаров тоже, вздохнул облегченно, хотя по трезвому умозаключению – ситуация была пиковой.
Немцы ломились, не считаясь с потерями, суя щупальцы моторизованной разведки во все щели. Так уж вышло, что пара дивизий в медсанбатах которых посчастливилось служить Берестову, прикрывали важное направление и для того, чтобы усадить в мешок несколько других советских соединений – надо было вермахту разгромить эти две. Сбить замок с ворот в амбар. Дивизии корчились под ударами, пятились, теряя людей, технику и рубежи обороны. Но – держались. И давали время тем – в тылу, придти в себя и организовать сопротивление нашествию.
Несмотря на целый ряд преимуществ у нападающих дело шло со скрипом. В других местах русские сдавались десятками тысяч, а тут – уперлись. И дрались и за себя и за тех, кто уже сдался. Как-то уже ночью Берестов причислил к своему воинству троих уставших до чертиков пехотинцев с ДТ, которых привез на танке громкоголосый старшина. Оставил бы себе и старшину, да тот только фасон держал, а на деле оказался тоже покалеченным, и когда бравада спала – завалился бравый танкист при всем народе в обморок, словно чувствительная гимназистка, с которой прилюдно сдули пыльцу девственности. Всю ночь шоферы мотались, увозя на желдорстанцию десятки раненых, нуждавшихся в эвакуации. И всю ночь грузили и грузили и конца-края этому не было, как и в прошлые дни. Стоны, жалобы, мат осипший, бравада и корявые шуточки тех, кто ухитрялся держать зубами свою боль и страх… И свинцовая, ставшая уже привычной, запредельная усталость, тело как деревянное, плечи ломит… И медсанбат на другое место пришлось перебрасывать, как разгрузились от раненых. И когда принялись за работу на новом месте – опять пошла та же работа без продыха, без минутки свободной.
А Берестов вдруг понял, что вся эта жуть ему померещилась, потому как вот сидит довольная и спокойная Мусик, кормит пухлой грудью симпатичного розового младенца, а тот сосет молоко бодро и весело, косит на папку хитрым голубым глазом, умилясь этим зрелищем отец семейства перевел дух, покрутил головой и только открыл рот, как больно врезался всем телом в жесткое и колючее. Очумело стал озираться. Лежит на земле почему-то… Кто-то подскочил, помог подняться.
Вырубился на ходу, словно пехотинец в конце длинного марша, ноги и подогнулись. Успел даже сон увидеть. И до того одурел, что еще минут пять тупо и старательно соображал – где оно – настоящее, а что – наоборот привиделось.
Утром, хоть и продолжало привычно грохотать и спереди и сзади, вдруг перестали прибывать раненые, словно ножом отрезало. Медсанбат в момент весь уснул, словно зачарованное королевство в сказке про спящую царевну. Берестов себя буквально за шкирку поволок проверить посты, которые он на ночь выставлял, и люди понимали – зачем. Ноги не шли, словно сапоги из чугуна… Нет, это голова чугунная скорее, а сапоги – свинцом налиты, как водолазные боты.
Очень огорчился тем, что половина часовых из санитаров нагло дрыхла. Пришлось пинки раздавать, а потом еще мораль читать, хотя видел по осунувшимся лицам, что без толку это, просто не слышат, оглушенные тяжеленной работой без отдыха. Трое пехотинцев ночных порадовали, их пост был на въезде, в свежевырытом неглубоком окопчике для стрельбы с колена, на большее сил не хватило – двое, все же дрыхли, зато пулеметчик бдил, чем полил благоуханным маслом сердце старлея. Курил, правда, вонючую самокрутку, но – бдя, и держа курево как надо – в кулаке, чтоб незаметно было со стороны.
Начштаба присел рядом – и как в омут провалился. И вроде как тут же проснулся, потому как пулеметчик толкал его в колено и тревожно шептал:
— Тащ летн, тащ летн, гляньте! Да гляньте же! Немцы вроде!
Несколько секунд не понимал, потом как из-под воды вынырнул, захлопал глазами.
Совсем рядом стоял грузовик, следом вставали другие – штук пять-шесть, в утренней дымке было сразу не понять. На секунду мозг выдал приятное – наши грузовики за ранеными приехали, но тут из кузовов дружно стали выпрыгивать очень уж знакомые силуэты, бодро и тихо, умело и без шума, разворачиваясь в атакующую цепь.
— Да их тут не меньше роты! — ужаснулся Берестов, прикинув вместимость грузовиков, и непослушными губами шепотом рявкнул единственно возможную команду:
— По пехоте пготивника, дисдансия двести метгов – коготкими – огонь!
И даже сам удивился боком сознания, что приказ его поняли как надо.
Пулеметчик высадил диск в момент, отчего немцы заученно залегли и дружно забарабанили в ответ, их грузовые машины, показав блестящую выучку, тут же рванули задним ходом, не тратя времени на разворот и хоть сам старлей именно их и обстрелял, но ни одна не остановилась и не загорелась, хотя вроде должны были бы. То, что он в них попал – Берестов был абсолютно уверен, стрелял он весьма прилично. Да и винтовка была уже знакома. В училище курсантам давали мосинку, "максим", ДП, а СВТ тогда была окутана таинственностью, о ней только слухи ходили. Новомодные, удивительные в своей силе – автомат ППД-40 и самозарядку модифицированную СВТ-40 он смог изучить только после госпиталя. Дивизионное стрельбище было совсем близко от больнички и как-то так получилось, что с комендантом полигонным отношения наладились сразу и добротно. Стрелять Берестову нравилось, он любил оружие и потому если только была возможность, то он старался научиться всему, что там было возможно. План по обучению персонала разным военным штукам батальон имел, вынужденно исполнял, скрепя сердце, и сам Берестов частенько затыкал очередную вакансию для обучения собой, в том числе и потому, что чувствовал свою ненужность в мирное время. Поколотился немного, пытаясь доказать необходимость учебы той же стрельбе, но ему неоднократно мягко и интеллигентно, хотя и непреклонно, напоминали, что все врачи работают не покладая рук, ровно то же они будут делать и в военное время, причем именно этому – медицине – их и научили уже, а вот он – должен быть образцом и источником военных знаний. На случай если как раз придет именно военное время. Работы невпроворот, не надо отвлекать. То, что нужно – так персонал уже научен. Противогазы медики умеют надевать по нормативам? Умеют. Строем ходить научились? Ну, в общем. Спорить с Левиным получалось себе дороже. И потому, что тот был главнее и по причине косноязычия проклятого. И да, медики работали много и постоянно, действительно работы много было у них. А он вроде как сбоку припека.[3]
Свою документацию старлей вел безукоризненно, обязанности исполнял старательно. И именно на занятия и на стрельбы он повадился ходить, как кот за сметаной. Ибо по бабам он был не ходок по понятной причине, жена пропадала сутками на работе, что ему еще было делать? Водку пить или книжки читать – или вот так вот. Пить адъютант старший не считал возможным, чин свой позорить и звание советского командира, тем более, что в армии помнили повальное выкидывание из рядов за пьянку, как с 1937 пошло, так и до самой войны строгости накатили, а с книжками в этой местности была настоящее горе. То, что было в небогатой и скудной дивизионной библиотеке – давно прочел, а больше тут книжек и не было вовсе, разве что на польском языке, а кому этот язык теперь тут нужен?
И еще имелась причина. С оружием в руках забывал Берестов о своей беде. Многие увечные стараются компенсировать – и результаты при этом выдают неплохие. И НШ по той же дорожке пошел. Знания просто впитывал. Особо применить было негде, но учился самозабвенно. Хватал все, что подворачивалось. Даже машину немножко научился водить и чуточку ознакомился с тем, как устроена и работает пушка-сорокапятка. Это, конечно, все было полуофициально, но никто его не гнал, а у преподавателей есть такое – им хоть кота дай – и коту лекции прочтут. Так что Берестов вполне за довоенное время поднатаскался и в матчасти и в стрельбе. И кстати не только из стрелковки, но и из пушки вполне мог бахнуть, освоив в плане чего куда совать, да и в армейском рукопашном поднаторел, физо многие занимались, но и приемы интересные некоторые знали и при желании могли показать что да как. И начштаба учился от души.
Иначе спрашивается – а чего еще делать все свободное время? Подчиненных донимать? Так на это много времени не надо. Да и руки у него были коротки.
Теперь учеба пригодилась. То, что немцы залегли, было замечательно, если б рванули ходом – смяли б без вопросов. А так – уже теряли время. Лупили правда от души, патронов не жалея, и пулеметов с их стороны оказалось не меньше шести, но что хорошо – ни одного станкового. Над головами шелестело смертью, пули били в бруствер, так что земля летела фонтанчиками, головы не поднять. Один из троих санитаров неосторожно высунулся, тут же рыхлым комом свалился навзничь.
Вбивая вторую обойму в СВТ, Берестов мельком глянул на него. Наповал, даже глаза не успел закрыть, так и уставился в небо и на побелевшем лице – удивление. Холодом прошибло – а ведь не уйти. Силы несопоставимы. Огонь велел открыть, толком не подумав, на рефлексах только, теперь поздно было спохватываться.
— Не удержим! — оскалил зубы пулеметчик, меняя уже второй пустой диск. Над головой вроде как стало посвистывать реже – медсанбатовские проснулись, очухались, заметались между палаток, даже кто-то оттуда стрелять взялся, и основная масса немцев не удержалась, стала пулять по хорошо видным мишеням. Берестов это заметил, не стал рассуждать долго, а шустро высунулся и влепил по три пули в пулеметные огоньки, справа и с краю, что были напротив, прикинув так, чтоб пулеметчику прилетело точно. Попал или нет – заметить уже не успел, спешно пригибаясь. Успел вовремя – фуражку с головы сдуло и как просквозило что над макушкой, потекло моментально горячее и неприятное по шее. Тронул рукой – кровища. Тут же стало не до того.
— Последний ставлю! — взвыл пулеметчик. Его напарник суетливо совал патроны в пустой диск, но видно было, что парень этот, белобрысый здоровяк, скорее сильный чем ловкий и пальцы у него, вполне возможно, могут подковы гнуть, но для быстрых и тонких операций мало годны. Вроде не паникует, просто руки вот такие. Значит, сейчас пулемет останется без патронов и заткнется. И – все.
Когда курсант Берестов учился на лейтенанта, он не раз представлял себе свою героическую гибель. И тогда для него помереть было совершенно не страшно, главное, чтобы – красиво и героически, чтоб – как в кино. Такие мысли были даже приятны, немножко ужасали, и по коже пробегала приятная холодящая истомная дрожь. И тот Берестов скорее всего держал бы позицию до конца, как вбитый гвоздь. Только вот другим он стал сам и кроме себя теперь еще думал и о подчиненных. А после боев на Карельском твердо убедился – вся эта киношная картинность – чушь собачья.
Тогда помполит распространяться вздумал о том, что надо хоть умереть, но победить, командир роты взял слово и, тщательно взвешивая каждое, словно на аптечных весах, заявил, что погибший герой – это герой, бесспорно. А тот, кто сумел победить и живым остался – тот герой вдвойне, потому как войны заканчиваются, а кто-то после этого должен и детей растить и страну строить и врага сдерживать. Как ни странно, помполит спорить не стал, а мысль эту лейтенант запомнил.
Привык адъютант старший теперь думать. И еще когда посты проверял, отметил, что заросшая канава как раз к окопу примыкала, то есть лентяи пехотные просто ее углубили и расширили. И хоть затекла канава землицей, а вполне по ней можно уползти в лесок.
Отстрелял магазин, практически не прицеливаясь, скорее для шуму – врага попугать и себя успокоить. Несколько минут после этого был лютый страх – вот сейчас поймут лежащие совсем неподалеку немцы, что обороны-то и нет, ломанутся грамотно, по двое по трое, прикрывая огнем друг друга – и все, хана. Злобно ругавшийся пулеметчик тихо лязгал патронами, загоняя их в круглую колобаху диска, вот у него навык явно был, получалось это дело легко и без напряга, точно – тренировался, или ловкач сметливый по природе. Огонь с той стороны потихоньку затихал. Сердце колотилось – сейчас там офицер свистнет в медную дудочку на витом шнурке – и рванут.
Но почему-то немцы медлили. Это было странно. Видно же, что оборона хлипкая плевком сбить можно. Тут до старлея дошло, что не факт эти немцы – фронтовики. Очень может быть тыловая публика, а эти прохвосты во всех армиях одинаковы, помнится старорежимный генералиссимус Суворов толковал, что если интендант прослужил больше пяти лет – вешать его можно без суда и все равно будет за что и справедливо. И не любят тыловые на рожон лезть. Место хорошее – не зря медсанбатовскому начальству понравилось, может, ехали свое что развернуть, да напоролись. И если это так, то они зря не сунутся, дурных там нет, в тылах-то, там все умные и жизнь любят во всех ее проявлениях. И не так их много в грузовиках прикатило, набиты кузова чем-то еще. Потому огнем давить могут, да. Но и только. Оживился, стараясь говорить понятнее, велел пулеметчику выбираться по канаве в лес, если получится собрать хоть с десяток людей – можно бы этим фрицам во фланг вылезти и пугануть.
Тот кивнул, понял значит. Здоровяк взвалил на спину труп товарища, прибрал обе винтовки, и двинули по мокрой, грязноватой канаве. Идея контратаки старлею нравилась все больше и больше, если угадал и это тыловые – точно боя не примут, откатятся. Тогда можно будет дальше думать, может самое ценное тут удастся эвакуировать…
Путь в ад вымощен благими пожеланиями и великолепными планами. Когда уже до леса добрались – зажужжало за спиной и что-то немцы там загомонили радостно. Уже чувствуя холодок под ложечкой, аккуратно высунулся. И в глотке перехватило. Немцы поднялись! И не просто поднялись – а перед ними катилось две с виду несерьезных ерундовины, очень похожие на когда-то виденные по плакатам танки Пыцы 1. Чуточку выше человеческого роста, два пулемета в несерьезной приплюснутой башне. Гробик с бабкиным приданым на колесиках, то есть гусеницах, конечно.
И тут танчики врезали из своих пулеметов, сыпанув густой метелью. Боец с пулеметом выдохнул:
— Бог хранил! Сейчас бы нам хана пришла!
Идейно поминать бога было нехорошо для красноармейца, но Берестов пропустил слова мимо ушей – левый танк встал метрах в пятидесяти от покинутого так вовремя окопа и щедро взбил пулями бруствер. Пара немцев, пригнувшись, шмыгнули с боков танка, отработанно метнули гранаты на длинных деревянных ручках. И еще. И еще. Точно легло.
Жидкий бурый дым разрывов накрыл окоп. С виду – несерьезно, убого даже смотрелись гранатные взрывы, но Берестов отлично знал, что за жуть – рвущиеся в окопах гранаты.
— Уходим, тщстралтн! — бормотнул пехотинец с пулеметом. Он пригнулся, словно бегун на стометровку и явно рассчитывал дать деру, пока их не засекли немцы. И был прав – танки хоть и плюгавые – а остановить их было нечем. Совсем нечем. Начштаба взвыл от бессильного бешенства и не удержался – поймал в прицел самую медленную фигурку – пулеметчика, который как раз на ходу менял магазин в своей машинке и дважды бахнул. Немец выронил оружие и неспешно, даже как-то величественно, словно поверженный памятник, повалился на спину. Лютый был соблазн нарубить колбасникам фаршу, но те оказались сами не промах – тут же в дерево рядом смачно, с хрустом врезалась пуля, свистнуло совсем близко над головой, посыпались срубленные веточки, листочки запорхали в воздухе, и начштаба понял, что сейчас нащупают.
И пока пулеметы не довернули – ломанулся как брачующийся лось через густой подлесок. На секунду плеснуло страхом, что своих спутников потерял, но тут же обрадовался, увидев совсем близко здоровяка, тот бежал как-то странно, словно вприсядку танцевал, да еще и пер на плече труп убитого товарища.
А у старшего лейтенанта мелькнуло в голове, что прав был инструктор по стрелковому делу, когда говорил обучаемым на стрельбище:
— СВТ это чума! В умелых руках на автоматных дистанциях страшнее автомата. Из нее от пуза можно расстреливать ростовые на 100 м бегло, но пулька при этом бьет не как пистолетная.
Только бы на бегу успеть новые обоймы вбить в винтовку, а то там всего пара патронов осталась и второй магазин легок и пуст. Еще мелькнула какая-то толковая мысль, что-то с танками связанное, но эту мысль уже подумать не удалось, все внимание ушло на забивание патронами магазина.
Отбежали на пару сотен метров, и встали не сговариваясь, словно кто окликнул. Здоровяк запаленно дышал, как загнанный конь, но тело товарища так и не бросил. Уставились живые на Берестова. С той стороны, где медсанбат – крики, пальба, вопли, воет кто-то не по-людски, как бывает от предсмертной боли и ужаса. Танковые пулеметы трещат прямо посередке расположения. И понятно, каюк медсанбату.
— Переехали кого-то пополам, у нас так Прохоров выл, когда через него танк проехал, — хмуро заявил пулеметчик, который вроде как и стоял на ногах, но словно скукожился весь, к земле его тянуло, вот он и скомкался, сам того не замечая.
Берестов понял намек, лег сам, сделал знак рукой. Оба бойца плюхнулись без споров, с облегчением.
— Диски? — намекнул-спросил пулеметчика. Тот спохватился, замелькал пальцами, тихо пружинка в магазине защелкала, сжимаясь, принимая патрон за патроном. А сам начштаба в этот момент стал ломать себе голову извечным вопросом – "Что делать?"
И выходило, что все, что он может – это сейчас постараться собрать в лесу тех, кто успел убежать, потому как на все остальное сил и средств у него нет совсем. Пощупал рукой противогазную сумку на боку – в этом медсанбате положенного для документов металлического запираемого ящика не оказалось почему-то и потому он самые ценные бумаги и обе печати таскал с собой. Это было серьезным нарушением основ делопроизводства, но оставлять документы в простом фанерном коробе без замка он тоже не смог. Получается, был прав.
— Серегу похоронить надо, тащ стралтн! — сказал пулеметчик. Показал глазами на мертвеца.
— Нет, — отрезал Берестов.
— Товарищ старший лейтенант, не по-людски так, дружок он нам был!
— Шивые вашнее! — тихо рявкнул старлей и так зло глянул, что пулеметчик на минуту оробел, такого волчьего оскала не мудрено было испугаться. И бойцы. переглянувшись, подчинились. Погибшего все же дал закидать ветками, но крайне убого, за пять минут, разве что удивленные глаза закрыли.
И повел бойцов туда, где ожидал найти выживших.
Лютого старлея испугался больше, чем немцев. Те уже встречались, а тут летеха так ощерился свирепо, что опешил Сидоров, хоть сроду был не самого робкого десятка. Показалось, что умом краском тронулся, чему способствовало и косноязычие, странное для строевого командира, такой и пристрелить может сгоряча, видно же – бешеный!
Но через немного времени пришел боец в себя, отпустило. В бою и не так расщеперишься, благо на себя никак не глянешь, а после того, как из окопчика выбрались оказалось – губу себе прокусил. Сам не заметил. А ведь только вчера порадовался, что с передовой попал в тыловое учреждение, где и кормят отлично и танки не утюжат. Вот накаркал и сглазил. Да не он один, покойный Серега вчера как раз когда окопчик копали, бухтел, что зазря это силу тратят и время, чего тут может случиться? В тылу-то? Вот тебе и тылы. Еще и хуже выходит, на передовой хоть гранаты есть и артиллерия… Иногда. А тут – вот хорошо пулемет у тех танкистов заначил, тяжелый, зараза, по сравнению с винтовкой, зато и прикурить дает за отделение с берданками.
Теперь припустили за начштаба по лесу. Почти сразу же наткнулись на двух медсестричек с приемного – бледные, белые, как полотно, губы трясутся, глазищи по девять копеек, обрадовались, кинулись, как чумовые, залепетали чего-то. Старлей говорить не дал, буркнул только что-то, рукой махнул. И побежал дальше. Санитар с госпиталки видать за немцев принял – как увидел фигуры, так маханул прочь, словно конь, только на окрик среагировал, уставился оторопело. Потом совершенно неожиданно на них выскочил долговязый немец, да его начштаба срезал, благо немец сглупил – пока свою винтовку к плечу бросал, ему от пояса косноязычный двумя пулями в живот, сложился германец пополам и башкой железной в мох ткнулся. Завозил ногами, замычал, от него рванули еще пуще, пока другие не набежали, благо пальба в расположении кончилась уже, пулеметы заткнулись, только одиночные хлопали, неприятные какие-то по разрозненности, добивающие.
Всего по лесу бегая, собрали 28 человек, из них баб – 20, последней попалась злющая ведущий хирург, которую все санитары боялись как огня, язык у этой жилистой ведьмы был словно бритва и в выражениях она не стеснялась, хоть и вроде как культурный доктор. И выражения у нее были зубастые, лаялась с загибами и переворотами, не каждый и старшина повторить сумеет. А тут – сидела под деревом отрешенно, словно молилась, только пистолет в руке зажат, не понятно зачем. Поглядела на подошедших странно, словно не узнавая, старлей доложил на своем коверкотском языке ситуацию, впрочем, понятно было. Думали – не слышит, но она замедленно кивнула, встала, словно древняя старуха, в три приема. Глухо, отстраненно, сказала:
— Выводите, Берестов!
И повел начштаба остатки куда – ему одному ведомо. Остальные поплелись следом, медленно осознавая, что если это и тыл, так уже – немецкий, а у них ни еды, ни вещей, в чем выскочили из убиваемого медсанбата, в том и шли. А впереди – головным дозором – Сидоров с напарником. Как направление им краском показал – так и пробирались, сторожко слушая и приглядываясь, понимая, что если нарвутся-то им – первые пули. Но пока везло. Ясно было, что дивизию разгромили, потому как грохотало уже впереди, куда шли, а за спиной стихло.
Вывел свою группку начштаба как по нитке, видать хорошо места изучил, ну да ему и карты в руки. Притопали к вечеру в маленькую замухристую деревню, бедно тут люди живут, хоть и форсу много. Видал здесь Сидоров крестьян в шляпах, да даже и пиджаки городские попадались. А полы – глиняные, домишки тесные и в общем-то потихоньку гордость брала, что у себя – живут богаче, хоть и без пиджаков с галстуками и шляпами.
Очень вовремя пришли. Из всех спасшихся четверо были раненые, там сгоряча галопом скакали, а прошли полдня по лесу – и спеклись, скисли, один так и вообще падать стал в обмороки, пришлось его тащить на самодельных носилках, что совсем дело замедлило. Местные, куркули чертовы, кормить не захотели, потому Берестов им свои часы отдал, тогда еды дали, да и то – убогой, впору нищим подавать. Про себя Сидоров запомнил местных, в разумении, что вернемся же, припомним вам, заразам! В хаты тоже не хотели пускать, но тут старлей ощерился, словно в лесу – и местные сразу уши к спине прижали. Ночь прошла спокойно, утром пустились дальше, а раненых пришлось оставить, потому как по лесам бегать после операций – врагу не пожелаешь, к утру им всем четверым поплошало и осталась с ними одна медсестричка, хоть ее и не назначали и не приказывал ей никто, но она так сама решила. Потому уходили поутру с мерзким чувством. Своих бросать было очень горько. И отступать – тоже. Начштаба вел свою группу по местам глухоманным, стараясь не вылезать на дороги, тем более, что слышно было часто гул моторов – немецкая армия перла в одном направлении с остатками медсанбата, тоже на восток, но гораздо быстрее. Пару раз пересекали дороги, выждав промежутки между многочисленными колоннами. И то горелые наши грузовики попадались, то ломаные телеги с вздувшимися лошадиными трупами и – человеческие останки попадались частенько, даже и в лесу. Сначала было неприятно, потом уже пообвыклись. Сидоров сам удивлялся везучести командовавшего группой старлея, словно заговоренный шел, как невидимками стали. Ухитрялся тот избегать встреч с немчурой как по волшебству. Только вот против голодухи ничего не мог предпринять – и так-то местности были тут нищими, так еще и к нашим армейцам относилось здешнее крестьянство без радости. Что было ценного – все ушло за жратву. И шли полуголодными, отощали.
Хорошо еще, что медички ухитрялись лечить местных жителей и те, хоть и не слишком много харчей, но подавали. Всей компанией в деревни не входили, а таких, что на месте могли реально показать наглядно, что медицина может – было человек 6, не больше. В общем, и голодно и холодно.
Пока ему везло. Чудом удавалось разминуться со шнырявшими по окрестностям немцами. При том, что и контингент достался ужасный – большей частью женщины, а это очень такой личный состав неудобный, не зря гаремами евнухи командовали, потому как нормальному в таком коллективе – неважно, мужеска он пола или женского – жить невозможно. Нелепые ссоры, слезы не вовремя, постоянные склоки и прочие истерики выводили старшего лейтенанта из себя постоянно. Но это были не те беды, если честно.
Даже удавалось обходиться без потерь, пока на злосчастном перекрестке не попали под огонь черт его знает откуда взявшегося броневика, черт знает как тут оказавшегося. Порадовался было, что и тут проскочили – не могла колесная бронетачанка впереться в лес, только долбанула несколько раз вслед из крупнокалиберного пулемета. А может и малокалиберной автоматической пушки. В вечернем тихом лесном воздухе пальба показалась особенно оглушительной. И только порадовался, что все же удачно проскочили, как оказалось – поторопился.
Зацепило медсестру Марусю, симпатичную и очень добродушную девчонку, безропотную и очень надежную. Как поспешала, так и повалилась без крика, без стона.
К ней подбежали, а она, белая как мел, уже не в себе, смотрит сквозь товарищей и что-то быстро и тихо шепчет. Берестова больше всего потрясло, когда он увидел, как раненая непослушными руками пытается засунуть вываливающиеся из разорванного живота пухлые кишки обратно – с прилипшими к ним сосновыми иголками, муравьями, травинками и прочим сором. Чертова бронемашина еще вслед задудудкала, да вслепую, не в ту степь. А девчонка умерла через час. И ничего не могли с ней сделать, ни инструментов, ни лекарств, все в раздавленном медсанбате остались, а тут – голые руки, да перочинный ножик. И ведущий хирург только глянула – и отвернулась, помрачнев и так невеселым лицом. Есть такие убитые, что уже считай умерли, хоть еще вроде и живы. Дышат еще, сердце бьется, лепечут что-то свое, живым уже непонятное – а уже там, за чертой. Ушли. И ничего тут не попишешь.
И то ли нелепая эта гибель красивой девушки, которая еще и жить не начала, то ли еще что, но ночью скрутило Берестова. Всерьез скрутило, как никогда раньше. Гнал подсознательно от себя понимание того, что убита его жена, и он ее даже не похоронил, так и осталась валяться, как сотни таких же бедняг. Все казалось, что она где-то рядом, жива – здорова, что еще что-то можно поправить, что все не так безнадежно, если убегать от мыслей, забивать их работой невпроворотной… Словно если и не закопал ее в землю, так вроде и не было ничего, все понарошку и вот-вот они встретятся, как ни в чем ни бывало.
Только сейчас как током пробило – умершие остались по ту сторону. Навсегда. Все, больше никогда не встретиться ни с кем из тех, кто был убит. Никогда. Ни с кем. И то, что он старательно гнал от себя понимание этого, что нет у него жены, нет ребенка, все это кончилось и осталось там – в "до войны", ударило как пуля, как штык в ребра, так же больно и неотвратимо, только сейчас вдруг пронзило его навылет. И это оказалось так же нестерпимо больно, как пуля в лицо, только теперь никакой надежды на то, что кто-то поможет, вылечит – не было.
И тут Берестов неожиданно для себя расплакался жгучими, словно крапива слезами, по-детски, навзрыд, неудержимо. Страшно стыдясь такого немужского своего поведения, и не имея сил остановится. Не себя было жалко, нет, а – почему так несправедливо? За что всем этим таким хорошим людям такое досталось? Чем провинились? Чем?
И хирургиня, оказавшаяся рядом, собака злая, ведьма лютая, тварь бессердечная, только гладила его, красного командира, взрослого человека, мужчину, который свою семью не смог спасти, не смог спасти подчиненных, доверявших ему людей, по голове, словно маленького ребенка, и это было почему-то естественно, исконно, не было в этом чего-то неправильного, слетели все маски, что общество привинчивало по живому, только то оставалось, что положено природой от древних времен, что проверено и назначено. Вся шелуха слетела, только мужчина, проигравший, побежденный, уничтоженный вдрызг – и женщина, что таких как он рожает, и знает, как вернуть к жизни. Просто пожалев и погладив молча по голове. Словно сама Земля, Природа, Жизнь, чем женщина, по сути, и является, каких бы глупостей ей не говорили и как бы ни пытались обмануть заложенное изначально. Ходульная чушь про то, что жалость унижает человека, как пытались впердолить людям всякие писаки, так и оказалась чушью.
— Я больше никогда не буду пвакать, — потом пообещал Берестов тихо-тихо, судорожно вздыхая, когда слезы кончились.
— Не зарекайтесь, жизнь сложная штука, — тоже шепотом сказала хирургиня. Словно ветер дунул, или листва пошелестела. И вроде простую вещь произнесла, а показалось тоскующему мужчине, словно философская мудрость небывалая ему явлена. Пошмыгал носом, приходя в себя.
— Изинисе! — вымолвил через силу. Ему было очень неудобно за прошедшее, хорошо, кроме хирургини этой, старшей по званию, но подчинившейся тогда сразу и беспрекословно, никто ничего не слышал и не видел – мужчины в секретах поодаль, а девки спят мертвым сном, вымотались впроголодь маршировать.
— Пустое. Все мы люди. Я ведь тогда собралась было стреляться, да чертова железяка не захотела, — печально вымолвила врач.
Это была уже твердая почва под ногами, тем более, что уж что-что, а оружие для Берестова всегда было утехой и радостью. Все еще пошмыгивая носом, но уже твердым нормальным голосом попросил предъявить оружие к осмотру. Хирургиня, мимолетно понимающе улыбнувшись, вручила дите металлическую игрушку.
Как уже сразу увидел старший лейтенант, стоял пистолет докторицы на полувзводе, частая оплошность у плохо знающих "Тульский Токарева" людей. А в таком положении, которое у этого неплохого и мощного пистолета вместо предохранителя – ни затвор передернуть, ни выстрелить невозможно. Решил ничего не объяснять, потому как и долго и без толку, а просто предложил поменяться оружием, отдав хирургу кобуру со своим наганом, а себе взяв этот ТТ, тем более, что все же два магазина больше, чем пяток патронов в барабане револьвера оставшихся.
Утром оба держались как обычно, не подавая вида. А то, что кобуры поменяны только смекалистый пулеметчик заметил, но и он не стал никому ничего говорить. Подумал только, что неплохо бы ему и самому разжиться каким-ни то пистолетом, вещь удобная, на войне нужная. И как кто наверху услышал его – когда шли по перелеску потянуло сладковато падалью, дозор немного взял в сторону и нашел сидящего под деревом полного пожилого интенданта, который несколько дней назад сам выстрелил себе в висок, а толком потечь еще не успел. Фуражку командирскую, аккуратно положенную покойником вместе с документами немного поодаль, роскошную, разве что не с тем сукном на околыше, вручили Берестову – а то ходил он в задрипанной пилотке, которую ему отдала с царского плеча старшая медсестра. Та, повязавшая голову по-бабьи входившей в состав медсумки косынкой, к пилоткам относилась как к неудачному изобретению глупых мужчин и пожертвовала этот головной убор без колебаний. Для старшего лейтенанта пилотка была просто необходима после того, как его собственный головной убор прострелили в ходе боя. Не дело командиру с непокрытой головой бегать, простоволоситься. Найденная фуражка пришлась в самый раз, и Берестов даже как-то почувствовал себя лучше. А наган пулеметчик себе забрал.
Вскоре нарвались на секрет и чудом не перестреляли друг друга – сидели в засаде свои ребята, молодые, крепкие артиллеристы. Такая же группа окруженцев, командовал ими разбитной красавец лейтенант с простецкой фамилией Бондарь. Что сразу удивило начальника штаба, так это то, что у всех артиллеристов были немецкие винтовки системы "Маузер". Потом, правда, оказалось, что польские, трофейные. Когда решили объединиться и идти дальше вместе, Бондарь рассказал много всякого такого, что поразило Берестова своей странностью и нелепостью, но сомневаться в правдивости рассказанного новым товарищем не приходилось.
— Я вообще-то танкист, только в нашей дивизии танков всего было шесть, один БТ на ходу, а пять на мертвом якоре. Так что меня в артиллерию. Там тоже беда-печаль, вроде орудия и есть, но без тягла и со снарядами бяда – нет подходящих на складе. В общем, винтовки выдали трети публики – и эти три тысячи в оборону и встали. А всех остальных, убогих и сирых, и меня с моим взводом – отвели в тыл, посадили ждать у моря погоды.
Сидим в лесу. Ждем, не пойми чего, начальство куда-то подевалось. Личный состав есть, а всего остального – нет. Некоторые смотрю, лыжи навострили, салом пятки смазали, утром глядь – еще меньше публики стало, а мы все сидим. И досиделись – германцы нагрянули, кто куда, кто руки в гору и сдаваться, а я со своим взводом улизнул. Нет, думаю, без оружия сироту любой обидит. Стали пробираться на восток, наскочили на здоровенный сарай. И часовой при нем. Голодный, как мартовский кот. Должны были сменить три дня назад, а не сменили, не знает, что делать. В общем, мы с ним жратвой поделились, рассказали, что да как. А потом я на душу грех взял, снял его своей властью с поста, и замки мы взломали.
Я тебе скажу – вредительство имеет место! Весь склад, вот весь амбар этот – с польским оружием, пес его знает, сколько там всего валялось. Причем не в ящиках, а вот как свозили возами, так в кучах и лежало вперемешку. Ржавое, в земле! Ну, выбрали себе по винтовочке, патронов набрали, сколько попалось и теперь пробираемся. А все остальное – запалили, чтоб германцу не досталось. Но ведь обидно как – нас несколько тысяч безоружных германцы голыми руками взяли, а оружие совсем недалеко кучами лежит, а? Ведь чистое вредительство! А у вас как?
Берестов как мог, рассказал про свои злоключения и что сейчас ведет медиков, среди которых есть и старше по званию, но всю ответственность на него свалили.
— Понятно, ты ж пехота, тебе и карту в руки – усмехнулся Бондарь.
Адъютант старший только плечами пожал. Стали выбираться вместе, уже повеселее стало, когда больше умелого в войне народу. К своим вышли через два дня, оказалось – танковая часть. И – увы – тоже в окружении сидит. Танков три десятка, да горючего нет совсем. И так и не поступило, с неба не свалилось. В итоге немцы расколошматили эту часть как бог – черепаху. Два дня бомбили без продыху, потом принялись наземные части, танки с пехотой и разнесли все вдрызг. Начштаба сумел найти щелку в немецких порядках, маленькую дырочку, куда ухитрился вывести своих подопечных. Как Бондарь, с десятком своих бойцов смог в хаосе, случайно выскочить к медикам было непонятно, но Берестов принял это за добрый знак. И это было единственно хорошее, что произошло в тот паскудный день, потому как опять пришлось бросать раненых. Медики уперто хотели остаться, как им полагалось по вколоченным в подсознание во время учебы гуманным постулатам, и начштаба на мыло изошел, потому как отчетливо понимал – хоть по-своему и правы медики и будь он раненым – сам бы хотел, чтоб хоть кто-то рядом был толковый, но сейчас он смотрел на происходящее трезвым, бесчеловечным взглядом профессионального военного. И видел, что та же ведущий хирург для армии поценнее иной гаубицы будет, а медсестры и терапевты – считай минус три пулемета и пехотный взвод у немцев, потому как раненых на ноги поставят и вернут к работе и жизни, сведя на нет старания врага. Спроси его кто – толком бы свои соображения и не выразил бы, но то, что надо спасать от захвата ценнейшее имущество, каковым были медики – знал твердо.
Все же остались "с сынками" двое – сухопарая медсестра в возрасте и пожилой доктор в круглых очках, оба ничего и слушать не хотели, а угрожать им кобурным оружием, чтобы настоять на своем, Берестов просто физически не смог. Рука не поднялась. Еще и потому, что морозом по спине просадило – он на лицах этих двух увидел, что не жильцы они на белом свете. Глупость конечно и суеверия, но после госпиталя, после гибели жены странность эта была начштаба отмечена – часто смотрел он на человека – и чуял. Вот и тут такое… А с мертвыми спорить…
То ли везение, то ли опыт помог, но просочились ночью сквозь позиции немцев без выстрела, хоть девки и не умели тихо ходить, а вот – получилось выскользнуть из мышеловки. И опять по немецким тылам пробирались. И странно было – то немцев густо, то пусто, то вообще нету, если дороги хорошей поблизости не оказалось. На третий день вышли к своим, ан опять оказалось – окруженцы. Немцы умело рубили советские войска на части, кромсали от души и агонизирующие дивизии и корпуса корчились под свирепыми лезвиями танковых клиньев и под жгущим вниманием господствовавшей в голубом, будь оно неладно, небе, авиацией немцев. Наглядно видел начштаба, что такое паника, хаос и отсутствие сведений точных, отчего наши тыкались как слепые щенята, а немцы, чуя свою победу, становились все наглее и наглее.
И в ответ сам Берестов чувствовал, что становится злее, отчаяннее и немецкой наглости готов свою дерзость противопоставить. Он уже видел, что бить немцев – можно. А скоро и случай представился. Огрызки разгромленных частей и подразделений, то дробясь, проходя через сито немецких войск, то сливаясь снова вместе, теряя одних и пополняясь другими, то гибли подчистую, то прорывались к своим. Поздним вечером группа двух лейтенантов уперлась в массу уставшего народа. Красноармейцы, голодные и уставшие, кучей безнадежно сидели в редком леске. Несколько сотен человек, аморфная масса, потерявшая управляемость, без скелета организованности. Медуза на пляже. Толпа. Найти командира не получилось, хотя и были в куче начальники в чинах, идти измотанные люди отказывались. Впереди явно была линия немецкой обороны – периодически взлетали ракеты, по-дежурному лаяли пулеметы.
Берестов и Бондарь выбрались на опушку. Там, из боязни шальных пуль, никого не было. Лейтенанты аккуратно выползли по-пластунски и стали внимательно присматриваться. Темнело, ракеты стали взлетать чаще. Очереди тоже посыпались гуще. Но что-то в этом странное было для начштаба. Не мог понять что, но смущало.
— Танки там, — хмуро прошептал Бондарь.
Старлей кивнул. Рев двигателя он и сам услышал. Зададанила автоматическая пушка оттуда, трассера, низко стелясь над землей, простригли воздух, исчезли в лесу. И опять что-то показалось непонятным.
Один танк. И проехал слева направо. Пулемет практически впереди от нас, другие справа и слева что-то далековаты друг от друга.
— Сушай, я туда сповзаю, гляну. Што-то тут не так, — прошептал приятелю старлей.
— Лучше вместе!
— Не. Там будь, — ткнул пальцем начштаба в одиноко торчащее дерево, хорошо видное даже сейчас. Дождался кивка и пополз змеей. Он хорошо умел это делать, еще с Финской. И – то, что отличает опытного бойца от новичка – старательно выбирал маршрут, пользуя все незаметные неровности местности, прикрываясь редкими кустиками и кучами скошенной травы – недавно был тут покос, пахло одуряюще свежестью и зеленью и почему-то, как всегда на покосе – крепкими пупырчатыми огурцами, порезанными аппетитными дольками.
А потом сильно удивился. Не было немецкой линии обороны. Не было окопов, пулеметных гнезд и запасных позиций. На собранной в кучу траве удобно полулежал немецкий солдат, мурлыча себе под нос какой-то разудалый веселый мотивчик, прихлебывая из фляжки и время от времени не спеша то пулял в небо ракету, заливающую все окрест мертвым белым светом, то давал из стоящего рядом пулемета очередь. Позже чутка стало ясно и с танком – небольшенькая машина проехала неподалеку, экономно постреляв в сторону леса.
— Вот наглецы! — подумал старлей, которому стало даже стыдно, что из нескольких сотен людей в лесу никому в голову не пришло проверить, кто это тут стреляет. Сил у немцев нет, а расчет верный – посадили ракетчиков с пулеметами в паре сотен метров друг от друга, и получается отличная имитация обороны. Еще танчик одинокий катается туда-сюда с фланга на фланг. Совсем страшно. Оборона с танками!!! До утра будут пугать, а утром уже и силы подтянут. А ведь пройти не вопрос, совсем не вопрос.
Обратно полз как мог быстро. И даже его поняли сразу. Теперь поползли втроем – оба командира, да пулеметчик с ДТ. Подобрались сзади, близенько. И когда немец бахнул из ракетницы, почти слив свой выстрел с немецким, грохнул ТТ. Ракетчик смяк и распластался на своей плащ – палатке. Кончился комфорт. А дальше санитар вместо одной длинной – как обычно бил покойный германец, отсек две коротких, что было сигналом. Машинка у немца оказалась чешским ручным пулеметом, Берестов такой знал неплохо, так что разобраться было не сложно. Ракетница тоже оказалась простой в обращении, рядом стояли ящики с ракетами и патронами, под рукой у мертвеца лежали россыпью набитые магазины – стреляй, не хочу!
Своих людей лейтенантам удалось провести без сучка, без задоринки, вместе с полутора сотнями вовремя спохватившихся. Остальные не мычали, не телились и момент упустили – Бондарь утащил ракетницу и пулемет, потому танк живо прискакал проверить, что случилось, мигом загнав нерасторопных тугодумов обратно в лесок.
Медики и артиллеристы шли всю ночь, следом тянулись хвостом воспрявшие духом люди из леса. Начштаба вел хоть и наобум, а старательно все же держа направление. Рассвело.
И совсем неожиданно бахнул спереди одиночный выстрел, рвануло раскаленными клещами грудь слева и не успел вскинуть в ответ ТТ, как заполошный испуганный голосишко оттуда: "Стой, кто идет!"
Вышли к своим все-таки!
— Мать твою ютить, вертеть, крутить и барабанить! — так, в общем, можно было перевести рев из десятка глоток бойцов залегших рядом с раненым начальником штаба. А он обессиленно сел на землю, бойцы переругивались с нелепым часовым, потом и с той стороны народ понабежал, судя по тому, что отстраненно слушал раненый начштаба, часовому пару раз все же дали в морду, но до общей драки дело не дошло. Кто-то незнакомый дал фляжку, запах привычный, спирт, похоже. Глотал как холодную колючую воду – не грел, не жег, а словно проволокой глотку царапал.
Оттащили его в просторный сухой блиндаж, незнакомая деваха сунулась было с бинтами, но ее свои, берестовские девчонки оттерли, скоро уже и умело забинтовали. Рана оказалась вроде как на первый взгляд и пустяковой – пуля дурака-часового прошла почти вскользь, сбоку, жаль, что все же порвала мышцы и зацепила пару ребер.
Но разболелась не на шутку.
И его отправили по этапам эвакуации, благо особист формально его опросил сразу и претензий не имел. Еще и печати принял под расписку, сильно удивившись такому делу и поглядев на бледного старлея не без уважения.
Дальше все пошло хуже и хуже. Не хотела затягиваться чертова рана, загноилась. И в тыловом госпитале стало ясно – теперь из армии точно попрут, о чем на медкомиссии сказали вполне внятно и ясно. И все попытки начштаба ситуацию переменить кончались фуком.
Рана заживала очень плохо, мелкие осколки косточек тягостно выходили с гноем, ходил Берестов скособоченным. Донимал медкомиссию, от него только уже привычно отмахивались, ясно было всем, что после долечивания из армии погонят метлой. Отвоевался, Аника-воин. Жить не хотелось, снова выматывала боль, сознание своей никчемности и невезучести. И впереди светила инвалидность и не пойми какая работа, потому как калека без профессии, косноязычный, никому толком не нужен, обуза только коллективу. А работать руками рваный бок не даст, все плохо, говоря короче и проще. И так был стеснительный и нелюдимый, а тут совсем букой стал.
Когда медсестра велела зайти к заведующему отделением ничего хорошего не ожидал. Думал, что уже и выпишут, чтоб не занимал зря место в военном госпитале.
В кабинетике размером с танковую башенку даже двоим там уже находившимся было тесно, но Берестов третьим впихнулся, косо сел на винтовую медицинскую табуретку, оберегая бок. Коленками уткнулся в добротные брюки гостя, что сидел с этой стороны столика заведующего.
— Вот, Толя, это как раз нужный тебе человек, я о нем говорил, — сказал заведующий.
Чин этого Толи разобрать у Берестова не получилось, белый халат не дал, но и флотские брюки наглаженные и надраенные ботинки, словно зеркало сияют. А вот лицо не соответствует хорошей одежке – испитое, кожа какая-то синевато-серого оттенка и щеки ввалились, хотя вроде как молодой еще человек. Обезжиренный какой-то, словно после тяжелой хвори.
— Военврач второго ранга Михайлов! — отрекомендовался тот и сухо улыбнулся, протянув руку: "Извините, встать не получится, кабинет такой физкультуры не позволяет! И вы не вставайте". Берестов, как мог, назвал себя, пожал руку. Ладонь тоже сухая, худая и жесткая, словно из дерева стругана.
— Дмитрий Николаевич, чтобы не тянуть резину, сразу скажу, зачем попросил вас придти. Мне сказали, что вы хотите вернуться в действующую армию? Так?
Берестов хмуро кивнул.
— Но по медицинским показаниям это сделать не получится? Так?
Опять кивнул. Выжидательно посмотрел.
— Мы могли бы предложить вам важную и нужную работу, но заранее скажу – необычную и для многих совершенно неподходящую…
— Толя, не ходи кругами, как кошка вокруг горячей каши! Дмитрий Николаевич – обстрелянный фронтовик, виды видывал, так что лучше сразу к сути, а то у меня еще дел полно, — поморщился заведующий отделением.
— Не перебивай! Суть дела в том, что от Санупра получено добро на создание краниологической коллекции на базе кафедры анатомии Военно-Медицинской морской академии. Это очень важное мероприятие, но требующее серьезного и очень кропотливого труда. Вопрос стоит в сборе материала для этой коллекции, хотя сейчас сложились так обстоятельства, что как раз сбор материала облегчен…
— Толя, я сейчас сам усну. Наукобезобразное изложение не способствует пониманию вопроса нормальными людьми! — буркнул недовольно заведующий отделением.
— Будешь меня перебивать, я вообще не смогу изложить суть вопроса, — огрызнулся Михайлов.
— Тебе до сути еще семь километров по буеракам и бурелому. Которые ты сам же своими терминами и нагородишь, — поморщился заведующий.
— Тогда сам объясняй! — разозлился Михайлов, но и сейчас странноватый мертвенный цвет лица у него не изменился.
— Запросто! Суть вопроса проста, как коровье мычание. Отмечен буквально взрывной рост ранений в голову. Такие пациенты потоком валят. Соответственно идет масса операций, при этом оказалось, что анатомия черепа изучена недостаточно точно, особенно топографическая – где и как конкретно проходят сосуды, нервы и так далее, что вызывает осложнения в работе хирургов. То есть у одного так тройничный нерв идет, а у другого чуточку иначе и потому оперировать трудно, ошибся хирург на миллиметр – и такие осложнения обеспечены, что хоть стреляйся. И так по всему. Пока все понятно? — спросил заведующий.
Берестов по возможности ясно осведомился – с чего это ранения в голову стали частым явлением только сейчас?
— Наших стали заставлять всерьез носить каски. Потому раньше – без каски, раненый до санбата и госпиталя не доживал, помирал на месте, а теперь каски ослабляют удар – и в итоге раненые попадают на стол и выживают.
— Как у немцев принято, постоянно они в касках ходят, — заметил Толя, военврач второго ранга.
— Ну, наших хрен заставишь, только перед атакой надевают, да и то из-под палки. Вот был у нас переводчик на лечении, рассказывал, что если немца ранят или он в аварию попадет – а при том окажется, что был без каски, то вполне может попасть под трибунал, это у них жестко установлено. Как самострел, приравнивается это. Так что ежели подойти по-немецки… — размечтался заведующий, но тут же оборвал себя. Ясно понял, что наших людей загнать в жесткие рамки – сложнее сложного.
— Ты еще к сути дела и не приблизился, — ехидно заметил серолицый. Та еще язва!
— Уже. Для того, чтобы выдать нам, хирургам, рекомендации по топологии расположения всякого разного, но жизненно важного, анатомы – вот они то есть, должны изучить вопрос.
— Как в свое время великий Пирогов делал спилы мерзлых тел и создал отличный методический материал по топографической анатомии, — встрял Михайлов, сказав опять совершенно непонятное.
Берестов глубоко вздохнул. С намеком глянул на хирурга-заведующего. Тот тихо усмехнулся, продолжил, не дав серолицему анатому уйти в дебри.
— Для изучения анатомии черепа, а особенно для статистических рекомендаций нужны, ясен день, черепа. И много. Сейчас, после того, как немцев погнали от Москвы и начинается весна, на полях очень много трупов. Для предупреждения эпидемий спешно организуются похоронные команды. Вам предлагается принять командование над такой командой, что позволит формально обойти медицинские требования к командному составу в действующей армии, а там у вас подойдет срок присвоения очередного звания, кроме того вы пройдете дополнительно курс реабилитации. Капитана выпереть на инвалидность будет куда сложнее, да и состояние у вас будет лучше. Это понимаете?
Берестов кивнул. Это как раз было понятно, опять все тот же принцип – ворон ворону. Только вот что за помощь этим странным медикам была нужна от похоронной команды – совсем непонятно. Черепа собирать по полям – так это сколько времени нужно чтобы прошло. Пока все после зимы-то целиком валяются, даже снег еще не весь сошел.
— Сложность вашей работы будет в том, что вам надо будет при захоронении военнослужащих противника производить отбор тех, у кого голова без повреждений, после чего эти головы отделять и размещать для биологической очистки в специально созданные сооружения – сараи. Чертежи готовы будут через пару дней. И дальше уже за биологической очисткой черепов будут следить кафедральные уполномоченные, — как о чем-то совершенно бытовом говоря, вроде дров наколоть или чайник поставить, сказал хирург.
Вот этого старший лейтенант не понял. О чем и сказал.
Лекаря переглянулись, хирург не дал велеречивому анатому говорить, сказал сам грубовато:
— Надо аккуратно отделять, то есть – отрубать у мертвых немцев головы, если они без повреждений. Черепа должны быть целыми. Собрать надо не меньше 4 тысяч голов. Паек ваша команда будет получать как в действующей армии и по нормативам работы с трупным материалом – по 40 граммов алкоголя за работу с одним трупом. Для протирки рук. Но работать надо быстро и тщательно. До наступления тепла надо уже иметь сараи для раскладки и работы с материалом. Все ли понятно?
Берестов медленно кивнул.
— О нашем разговоре никому не говорите. Это не военный секрет, но лишние уши ни к чему, — совершенно серьезно сказал хирург.
— Подумайте до завтрашнего утра, Дмитрий Николаевич, пока можете быть свободным, — отпустил озадаченного пациента Михайлов.
Пациент выбрался из тесного кабинетика, постоял, подумал. Сказал себе под нос привычно: "Аддбуз!"
А утром согласился, даже не слишком вникая в подробности и детали.
— Череп – это великолепное творение Природы, плод миллионов лет эволюции! Многофункциональный орган, без которого человек не был бы человеком! А изучен он плохо, представьте себе, мы только сейчас начинаем осторожно приступать к этой работе!
Вы слышали про работы товарища Герасимова, так? Не слышали? Представляете, он изучил взаимосвязь костных формирований черепа и мягких тканей на таком уровне, что по черепу может совершенно научно воссоздать портрет человека! Мышцы крепятся к кости, соответственно выраженность костного гребня дает основания предположить о рельефе. И много чего другого. К сожалению – только в лицевой части, внутри – конь не валялся!
— А, Тамедван, — кивнул Берестов и усмехнулся, видно вспомнив прочитанное в газете, что забрали башку у грозного повелителя вселенной. Явно подумал, что налепить можно что угодно, никто ведь не может сказать, как выглядели цари прошлого.
— Излишняя ирония. Предварительно велась работа с пропавшими безвестно гражданами, так точно получались портреты, что родственники и соседи узнавали! Все научно обосновано, знаете ли. Внутренние же структуры изучены куда хуже, только в общих чертах. Ранения в голову раньше были практически всегда смертельны, если и не в момент ранения, так от инфекции. Такие уникумы, как Кутузов только подтверждают правило. Потому великий Пирогов (Берестов опять ухмыльнулся, был пунктик у военврача называть старого хирурга обязательно великим) в ходе своей гениальной работы по топографии органов черепу уделил мало внимания. Вы ведь не в курсе про то, как сделан атлас срезов? Так? Вы вообще понимаете, для чего врачам нужно изучение трупного материала?
Старлей выразительно пожал плечами. Михайлов немного удивился, потом сделал над собой усилие – он все время забывал, что перед ним пехотный командир, не медик. Да, работал в медицине и заслуги серьезные, но – не медик. Между тем для успешного выполнения сложнейшей и многотрудной работы требовалось, чтобы этот покалеченный парень проникся и усвоил, отнесся к задаче так, как должно. Именно потому надо было в срочном порядке натаскать его, настроить на нужную волну, сделать единомышленником. — "Mortus vivos docent" или в переводе с латыни "Мёртвые учат живых". Человеческое тело – сложнейшая структура. И если не понимать, как оно устроено – напортачить проще простого, чем хирурги и занимались большую часть своего времени. Спутать почку с абсцессом и продырявить ее при зондировании, удалить тонкий кишечник вместо аппендикулярного отростка – о, тут можно говорить часами! И это только грубейшие невежественные ошибки. А сколько из-за атипического расположения органов людей погибло! При банальном удалении миндалин даже! Потому при исследовании мертвых тел как раз и узнается масса необходимого! Как сказал поэт и профессор Иванов: "Corpora viva fuere cadaver subdita vivis. Excutienda pils non sine lege viris. Absque pudore nefas, mane torquere iocove. Infera sacrilege laedere iura manu". А, все время забываю, что вы не учили латынь! "Телами живых были эти трупы, ныне покорные живым; мужи почтительные к ушедшим имеют право по уставу исследовать их останки, но запретно без уважения мучить их или, издеваясь, оскорблять святотатственной рукой права мертвых" Понимаете? Так?
Берестов тяжело вздохнул, посмотрел на него жалобными глазами курсанта-двоечника. "За что вы мучаете бедное животное!" – называли на кафедре такой взгляд. Видно было, что куча латыни, высыпанная ворохом, только оглушила пациента, пробарабанив горохом по его многострадальной голове. Никак не получалось найти общий язык. По глазам видно – не дурак, но вся терминология, все строго выверенные и обкатанные на поколениях курсантов предложения совершенно не срабатывали. Михайлов заслуженно гордился своим умением достучаться до самого тупого курсанта, а тут определенно терпел фиаско. Это обожгло самолюбие. Поглядел оценивающе, решил говорить на уровне даже не медсестринском, а санитарском.
— Для работы хирургу, где доли миллиметра жизненно важны, не зря хирурги отрабатывают даже силу нажима скальпелем, чтобы точно действовать, надо этому хирургу ЗНАТЬ что его ждет, что у него под скальпелем. Иначе напортачит свирепо. Причем важно понимать еще и в трехмерной проекции что и где расположено, ВИДЕТЬ человеческие органы во взаимодействии их, при том имея полем зрения только небольшой разрез. Мало того, еще и ориентиры надо знать, чтобы не рубануть с плеча. Принято считать, что великий Пирогов, проходя по Сенной площади с ее знаменитым рынком обратил внимание на разрубленные мясниками свиные туши и, дескать, на разрезах увидел взаиморасположение органов. На деле это, конечно, чушь. Он еще в Дерпте представлял, как это сделать. Он еще при поездке в Париж французов удивил точным описанием прохождения мочевого канала, сделанным именно на замороженном препарате. И Буяльский тоже это делал. Те же бронзовые экорше в академии были сделаны именно по формам с препаратов Буяльского.
Берестов вздохнул так, что будь неподалеку ветряная мельница – начала бы молоть муку. Но мельницы не было, Михайлов же никогда не отступал от намеченной цели.
— Экорше – это тело без кожи, для изучения мускулатуры. Используется студентами-медиками и художниками для понимания структуры анатомической. Но я это упомянул только для того, чтобы вы поняли – тогда уже работали с замороженными препаратами. Но только великий Пирогов вывел эти дилетантские попытки на гениальный уровень. Он держал труп два-три дня на холоде и доводил "до плотности твердого дерева". А затем "мог и обходиться с ним точно так же, как с деревом", не опасаясь "ни вхождения воздуха по вскрытии полостей, ни сжатия частей, ни распадения их" – процитировал известный научный труд Михайлов.
Берестов покорно кивнул. Мерзлые деревянные трупы его поразили. Лектор понял, что встал на нужные рельсы, благо цитируемая им книга как раз была для культпросвета. И он радостно повел тему дальше, стараясь держаться близко к тексту:
— Понимаете? Как с деревом! Великий Пирогов распиливал замороженные трупы на тонкие параллельные пластинки. Одну за другой. И на таких срезах было отлично видно взаиморасположение органов, фасций, артерий, вен, нервов! Он проводил распилы в трех направлениях – поперечном, продольном и переднезаднем. Получались целые серии пластинок-срезов. Сочетая их, сопоставляя друг с другом, можно было получить полное представление о расположении различных органов. Приступая к операции, хирург мысленно видел поперечный, продольный, переднезадний разрезы, проведенные через ту или иную плоскость – тело становилось для него прозрачным! Понимаете?
Это пациент понял, стал соображать. Лично для него явно прозрачное тело было впечатлением сильным. Посмотрел с уважением, прикинув, наверное, колоссальность работы. Показал рукой пилящие движения, гримаской выразил сложность такой работы.
— Нет, конечно, просто ручной пилой такую работу сделать было физически невозможно. Привезли со столярного завода специальную, механическую, предназначенную для особо твердых пород дерева: красное, ореховое и палисандровое ею пилили. Она занимала в анатомическом театре целую комнату. И работала часами и днями в холодное время года, на протяжении десяти лет. Тут же, в ледяном помещении каждую новую пластинку-срез накрывали стеклом с разметкой и четко перерисовывали на бумагу с такой же разметочной сеткой, в натуральную величину для атласа разрезов с максимальной точностью. Атлас назывался: "Иллюстрированная топографическая анатомия распилов, проведенных в трех направлениях через замороженное человеческое тело". Это поистине гениальное творение, по которому и работают сейчас хирурги всего мира. Ну те, разумеется, которые действительно хирурги, а не мясники в халатах. Анатомический атлас великого Пирогова стал незаменимым руководством для врачей-хирургов. Теперь они получили возможность оперировать, нанося минимальные травмы больному. Этот атлас и предложенная великим Пироговым методика стали основой всего последующего развития оперативной хирургии! Можно было бы еще рассказать про вершину его работы с замороженными препаратами – "Ледяной анатомией", в которой более тысячи точных рисунков, но уже не срезов, а аккуратно выделенных органов, их выделяли молотком, долотом и теплой водой. "Когда, с значительными усилиями, удается отнять примерзлые стенки, должно губкою, намоченною в горячей воде, оттаивать тонкие слои, пока, наконец, откроется исследуемый орган в неизменном его положении".
Но тут вроде внимательно слушавший Берестов, пожал недоуменно плечами и пробурчал что-то, что воспаривший было Михайлов с неудовольствием перевел как: "Так нам сначала бошки рубить, потом пилить?" От волнения у самого анатома опять голова закружилась, дистрофия все же не так легко отпускала, уже вроде как три месяца прошло с момента эвакуации из блокированного Ленинграда, а слабость все еще чувствовалась.
— Нет, конечно. Я стараюсь вам показать, зачем нам нужно собирать черепа, что это серьезная и очень нужная работа…
Последние слова военврач договаривал уже медленнее. Просто потому, что грустный пациент погладил с намеком жутковатые шрамы на своем лице.
— Да, действительно. Вы же на себе знаете. Так вот раз подворачивается возможность собрать достаточный массив материала для изучения, причем не только для хирургов, но и стоматологов и так далее, мы им воспользуемся. Можете мне поверить – это на десятилетия научной работы. Что особенно ценно – массив будет однороден по возрасту, полу расовой принадлежности, принадлежать здоровым людям. Это просто великолепный материал! Одно это сделает все наши рекомендации научно обоснованными!
Странный этот анатом человек. Мог бы вполне обойтись краткой постановкой задачи. Приказ есть приказ и начальству – если оно правильное – виднее, что приказать. А отрубать мертвым немцам головы куда проще и безопаснее многих приказов, которые на войне щедро выдают пехоте. Никаких угрызений совести Берестов и так бы не почуял, тем более зная главное – это для пользы своих раненых товарищей. Но военврач никак не мог уняться, при том говорил большей частью не о том и не так, словно бы считая собеседника дурковатым и потому стараясь объяснить ему совсем уж азбучные истины, но слова для этого подыскивая такие заковыристые, что куда там!
Так уж получилось, что сам старлей на свои кости черепа успел насмотреться, вчера как раз из свища в языке наконец вывалился кусок коренного зуба, давно вбитый туда пулей и просмотренный хирургами. И кусочки своих челюстей видал. Тонкие, хрупкие, беленькие частички его самого, лежащие отдельно на салфетке хирургического столика. Все в общем было понятно Берестову, не с печки свалился же, в конце концов. Танкистов учат обращению с танками, разбирая броневое железо до последнего винта, летчики, артиллеристы – да все подряд изучают профессионально свою матчасть. Просто у медиков их матчасть сильно сложная и вот так ее не развинтишь. Ничего особенного в том, что анатомам нужны черепа, чтобы вооружить знанием хирургов бывший начштаба не видел. По количеству многовато, ну да это тоже объяснимо, людей вон куда больше, чем самолетов и не с конвейера они выпускаются, различны даже внешне, чего уж.
И когда с интересом глядел на новинку – рентгеновские снимки своей собственной головы – только диву давался, до чего наука уже достигла! Насквозь все видит в малых деталях! Возникло несколько мелких вопросов, которые и так не шибко дело меняли, их дотошный Берестов не без ехидства задал. И Михайлов с готовностью подтвердил, что рентгеноскопия обязательно будет проводиться. А вот наших военнослужащих голов лишать ни в коем случае нельзя, только захватчиков.
Берестов изобразил недоумение и серолицый доктор наставительно, по-учительски заметил:
— Во-первых, это неэтично по отношению к нашим бойцам. Во-вторых, у нас много в армии людей монголоидной расы. А расовые отличия черепов весьма значительны. Вы понимаете, что солдаты противника как раз подходят замечательно в целевую группу, потому что они все европеоиды? Понимаете, что иначе достоверная научность будет безнадежно испорчена? Так?
Берестов знал, что немцы тоже носятся с изучением черепов, меряют их всем подряд и не удержался – с самой невинной постной рожей спросил, тем более, что не поверил лекарю. Если бы его научность, священная корова, не страдала – рубили бы головы всем подряд. Видно же, что фанатик сидит. Он и себе-то башку бы оттяпал науки ради.
И немного испугался, серолицый явно разозлился, прочел целую лекцию о том, что теория особости арийской немецких черепов по отношению к другим черепам европеоидной расы – антинаучна, так же, как и френология, к примеру. И это давным – давно доказано! Вот даже на кафедре хранится коллекция мозгов композиторов – искал до революции один фанатик извилину музыкальности, для чего всеми правдами и неправдами добывал мозги умерших известных композиторов, и ничего не нашел. А то, что расовые отличия скелета имеют место быть, как и возрастные и половые – так это известно опять же давным-давно и вся эта мышиная возня нацистов выглядит удручающе, на фоне того, что в былые времена немецкие ученые имели заслуженный авторитет в мире. А теперь – тьфу! Любой мало-мальски грамотный человек сразу же отличит монголоидный череп, например, по округлым глазницам.
Больше дразнить военврача второго ранга старлей не решился.
В скором времени, уже с командировочным предписанием, аттестатом и всем, что положено командиру, он ехал туда, где предстояло принять под начало свою новую команду. Шинель выдали куцую и убогую, вместо сапог – ботинки, да и фуражка была шестого срока носки, но на это старшему лейтенанту было глубоко наплевать. По сравнению с отставкой это все было, наоборот, прекрасно и замечательно, какая бы работа его там ни ждала. С удовольствием вдыхал свежий весенний воздух без всей этой госпитальной тошной смеси запахов лекарств и страданий. Только глубоко было не вздохнуть пока, в простреленном боку остро шибало болью.
Привычная неразбериха формирования, близкое знакомство с личным составом и выезд на место работы в Подмосковье воспринималось с радостью и удовольствием, чувствовал, что оживает, занимаясь знакомым делом.
На вокзале разжился кипятком, попил "чаю" с хлебом, сидя на скамейке. Подошел комендантский патруль, проверили документы. Лощеный щеголь, начальник патруля, очень нехорошо смотрел на странноватое обмундирование оборванца, но прочитав выписку из госпиталя, предписание, вздохнул, проверив удостоверение личности и даже комсомольский билет, козырнул небрежно и повел свой патруль прочь, что-то осуждающее бурча под нос.
— Хдыса тыгобая, — проворчал ему в спину Берестов, но негромко, чтобы и гордость свою соблюсти и не слишком вляпываться в долгие разборки с местной комендатурой. В отличие от этого говнюка, сидящего на теплой должности, старлей понимал, что ему сейчас не до внешнего вида. Это как десантирование сейчас в нормальную жизнь, как на вражеский берег. Не важно как – главное зацепиться, окопаться, а там уже и полегче будет. Можно было бы пойти на принцип и прижучить наглого каптерщика в госпитале, но дать что-либо в виде взятки ранбольному было нечего, а устраивать скандал и терять время очень не хотелось. Тем более наглость каптера объяснялась просто – он не один, за ним его начальство, с которым он делится и потому старлей отверг предложенное совсем уж рухлядного вида шматье, выслушал неискренние жалобы каптера на то, что все хорошее они сдают, а расходный фонд в госпитале – для выписывающихся инвалидов, отверг следующие лохмотья, а третий комплект, вздохнув осторожно, взял, тем более, что каптер, откуда-то пронюхав что-то, доверительно заметил, что раз старший лейтенант будет во флотском подчинении, то и брюки с ботинками в самый раз. Опять же ногам легче и надевать проще.
Без приключений добравшись до штаба тыловой части, Берестов был удивлен быстроте и четкости – только отдал предписание, а через час уже был готов приказ о его назначении начальником похкоманды, представился своему новому начальству – толстому майору, тот не обратил внимание на вид подчиненного, а с ходу ознакомил его под подпись с кучей приказов, от которых старлей слегка очумел, приказал пожилому писарю выдать план-схему оперативного района и попутно дал с десяток распоряжений и рекомендаций, получил прочие документы, порадовавшись, что будет 56 человек да дюжина лошадей.
Второй раз Берестов очумел, когда знакомился с командой. По сравнению с этими оборванцами бродяжьего вида он выглядел графом в изгнании. Рванина как собаки трепали, на головах и фуражки и кепки и пилотки и буденовки. Мятые, линялые, ветхие. Все словно из помойки. Обувка – как в комедиях Чарли Чаплина. И личный состав такой же – несколько сытых рож с хитрыми глазами, несколько бледных – явно тоже после госпиталя, знакомы были такие лица Берестову, да всякое не годное не то, что в строй, а вообще рядом с армией постоять. И лошади такого же раскроя. Четыре пристойного вида – слепые, остальные – такие же нестроевые инвалиды.
Было отчего призадуматься, тем более, что похоронное дело, с которым старлей раньше никогда не сталкивался, оказалось куда как непростым и очень хлопотным, потому как мало было просто труп закопать в землю, надо было его при этом:
— разуть-раздеть, обувь и верхнюю одежду сдать по счету,
— собрать оружие и боеприпасы и тоже сдать,
— собрать документы и по нашим бойцам составить списки с приложением вторых экземпляров заполненных листов из смертных медальонов, четко указав, где кого и как похоронили, вплоть до места в ряду,
— расположить могилы наших воинов в приметном месте с окружающими ориентирами сроком действия не менее пяти лет, чтоб после поставили вместо времянки нормальный памятник и для того нашли место без проблем.
— отдать нашим последние почести,
— информировать местные власти,
— установить временный памятник со списком погребенных,
— а у военнослужащих противника еще и отделить головы и там потом своей работы полно.
Встреча с представителями кафедры – старым фельдшером и молодым пареньком – матросом странной внешности – лицо у него было непривычного вида, добавила впечатлений, потому как выяснилось в разговоре, что цель – получить не меньше трех тысяч целых черепов, а лучше – больше, время поджимает, к следующему году планируется уже пользоваться коллекциею, так что работы было полно. Как будет работать сам фельдшер, Берестов не очень понимал, потому как кособокий старик ходил с трудом, при этом в тазу что-то щелкало на каждом шаге и нога словно проваливалась туда на несколько сантиметров. А когда протянул руку для знакомства – оказалось, что на его руке – три пальца, впрочем очень скоро выяснилось, что и на другой тоже три. Богат пальцами был дед. Взгляд умный, но пахнет от деда спиртом и нос бургундский – толстой красной грушей с синими прожилками, прямо флаг английский.
Дальше было три дня офигевания сплошного, потому как надо было переместиться в район действий, разместиться там в битком забитой людьми деревне (соседние сгорели, а этой повезло, вот все сюда и стеклись), разобраться со снабжением, подчиненностью, отчетностью и чертовым личным составом, который оказался весьма непрост.
Выяснилось, что имеется и отделение приданных саперов – хоть тут глаз отдохнул, хоть и старичье за сороковник, а – нормальные мужики. И младший сержант у них такой же – спокойный, рассудительный и неторопливый. Запоздало догадался Берестов, что раз работать придется непосредственно на месте недавнего боя, то такие поля засраны всяким опасным железом чуть более чем полностью. Новое дело, только еще потери понести не хватает.
Он уже привык офигевать. Так что когда вывел для инструктажа свою "гроб-команду" к месту действия, то привычка сработала и он особо не показал, что и тут все ему непривычно. Все было категорически не так, как представлял.
На замусоренном поле еще не весь снег сошел, но воняло падалью уже более чем сильно. Слезший с телеги фельдшер, щелкая на каждом шагу, подошел, встал рядом. С ним старлей договорился уже раньше, когда оказалось, что, во-первых, Иван Валерьянович замечательно понимает все, что говорит косноязыкий начальник, во-вторых, у Валерьянковича, как окрестили старика шаромыжники-похоронщики, сильный и трубный голос.
— Основным коммуникационным элементом на флоте является крик, по возможности, эмоционально расцвеченный использованием парадоксальных речевых оборотов для придания сообщению лаконичности, — пояснил кособокий инвалид своему такому же ушибленному руководству причину поставленного командного голоса. И сейчас, когда Берестов зачитывал вполголоса приказ, Валерьянкович репетовал его так, что лакомившиеся дохлой лошадью неподалеку вороны драпанули со всей силой – воздух затрещал от поспешных взмахов крыльев.
Приказ за номером таким-то… от… числа 1942 года.
На основании приказа НКО СССР № 138 от 15.3.41 "О персональном учете потерь и погребения погибшего личного состава Красной Армии
ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Сбор трупов военнослужащих, погибших в боях производить вне сферы ружейно-пулеметного огня противника, после проведения саперной очистки местности.
2. Для сбора трупов на поле боя части назначить команду, в обязанность которой лежит розыск трупов, регистрация (по вкладным листам медальонов и красноармейским книжкам), сбор и доставка их на пункт для погребения.
3. По окончании сбора трупов погибших старший команды по сбору трупов предоставляет список в 2-х экземплярах формы № 5 начальнику штаба части с указанием места нахождения собранных трупов погибших. К списку прилагать 2-й экземпляр вкладышей медальонов. 1-й экземпляр оставлять в медальоне убитого.
4. Для доставки трупов погибших на бригадный пункт сбора, командир похоронной команды назначает необходимый транспорт с наличием брезента для накрытия трупов. Транспорт, перевозящий продукты, выделять нельзя.
5. Начальником пункта погребения назначаю старшего лейтенанта Берестова Д. Н.
6. Начальник пункта погребения трупов погибших сверяет список с листами медальонов или красноармейскими книжками и после этого списки погибших предоставляет в штаб бригады в 4 отдел. К списку прилагать точную схему расположения могилы при погребении. С трупов снимать шинель и кожаную обувь и после санобработки сдавать на склад части.
7. Трупы начальствующего состава до заместителей командиров батальонов и дивизионов хоронятся в отдельных могилах, также отмечаясь на карте.
8. При погребении в книге погребения форма № 6 против каждой фамилии четко отмечается место нахождения трупа в могиле, например "от южного края могилы 1-й в 1 ряду, от северного края 3-й во втором ряду считая сверху", номер могилы и точно указывается (по топокарте крупного масштаба) расположение этой могилы.
1-й экземпляр этой карты с обозначением могилы сдавать в 4 отдел для отправки в центральное бюро безвозвратных потерь Красной Армии.
9. Оказание воинских почестей при погребении погибших в боях производить порядком, указанным в уставе гарнизонной службы.
10. О выделении команды по сбору трупов и старших похоронных групп донести указанием звания, должности и ФИО в недельный срок с момента получения приказа.
Исполнение приказа проверить начальнику 4-го отдела и доложить в трехдневный срок.
Контроль за выполнением приказа возлагаю на военкома штаба – батальонного комиссара.
Подпись, дата, печать.
После этого был зачитан приказ подобного же свойства, но уже про гитлеровских солдат, который не вызвал особых чувств у присутствующих, а вот приказ о снабжении и обеспечении похоронной команды вызвал определенно оживление, пришлось прикрикнуть: "Разговорчики в строю отставить!" Но работать в тылу, получая фронтовой паек публике явно понравилось.
И последним был зачитан совсем короткий приказ о накоплении и сборе материала для краниологической коллекции, написанный так обтекаемо и в таких выражениях, что фельдшеру Ивану Валерьянычу пришлось объяснять недогадливым все простыми словами. Это их проняло, хотя и не всех. Для большей части похоронников все было совершенно безразлично. Когда, как положено перед "Разойдись!" спросили есть ли у кого вопросы-то оказалось что вопросы есть у троих. Один уточнил про котловое и табачное довольствие, двое – спросили про то, как будут чистить черепа.
Иван Валерьяныч глянул на командира, тот кивнул. Еще и потому, что ему самому надо было понять в чем штука. Тут, стоя на поле давнего боя, все виделось несколько иначе, чем в осточертевшем госпитале. Фельдшер откашлялся и вострубил:
— Изготовление костных препаратов включает в себя три этапа: очистка от мягких тканей и мацерация, обезжиривание и отбеливание. Наиболее длительным и трудоемким является первый этап. Так, профессор Иосифов предлагает для мацерации выдерживание костей в теплой воде в течение 1–2 месяцев. Есть еще новый метод Сорокина. Мы тут будем использовать биологический метод Борда для очистки.
Второй этап – обезжиривание достигается кипячением кости в растворе едкого натрия с периодической сменой раствора, вымачиванием костей в бензине, эфире и других жирорастворителях. Более дешевый способ для удаления жира – обезжиривание костей в слабом растворе перекиси натрия, который сильно омыляет жиры. Этот раствор не только обезжиривает кости, но и отбеливает их. Но если окраска кости зависит от гемоглобина, находящегося в форменных элементах красного костного мозга, то она не уничтожается, как совершенно точно отметил профессор Чистяков в 1911 году.
И, наконец, отбеливание костей производится экспозицией на солнце, раствором перекиси водорода, раствором хлорной извести. Причем лучшие результаты достигаются с раствором перекиси водорода, действие которого обуславливается обесцвечиванием гемоглобина, находящегося в форменных элементах красного костного мозга. Все поняли?
В строю запереглядывались, заворчали, заворочались. Фельдшер, довольный достигнутым результатом и тем, что поразил толпу сослуживцев своей ученостью, как ни в чем ни бывало продолжил таким же менторским тоном:
— Таким образом, процесс изготовления препаратов по приведенным выше методикам требует больших затрат времени, — Валерьяныч орлом глянул на "гроб-команду". Удовлетворенно кивнул и продолжил:
— После проведения грубой очистки черепа от мягких тканей то есть удаления ножом крупных мышц, глаз, языка, головного мозга – череп вываривают. Что вы так вытаращились? Если не убрать массы головного мозга кости могут пропитаться мозговым жиром, что доставит серьезные трудности при отбеливании. Что?
Да, головной мозг удаляют через затылочное отверстие. Да, как у мумий. Не отвлекайте! Затем черепную коробку промывают под сильной струей воды или протирают. Затем следует вываривание, это наиболее быстрый способ очистки черепа, единственный недостаток которого в том, что очищенные кости не бывают белоснежными, а сохраняют желтовато-серый оттенок. Чтобы череп при варке не темнел и в дальнейшем легче отбеливался, его предварительно помещают в проточную воду на 10–20 часов. Если вода не проточная ее несколько раз меняют, добавляя для лучшего обескровливания черепа поваренную соль по 10 грамм соли на 1 литр воды. Все понятно? Точно?
Берестову показалось, что те, кто задали вопросы уже и сами не рады. Другие – тем более, не поколотили бы их, не ровен час. Голос фельдшера гремел над полем:
— Так вот, почтенные кур… то есть товарищи. Череп никогда не погружают в горячую воду, а нагревают вместе с ней. После закипания с поверхности постоянно снимают жировую пену и доливают воду, иначе кость выступающая из воды становится коричневой и потом не отбеливается. Желательно после получасовой варки сменить воду. Различные химикаты при вываривании добавлять не рекомендуется. Когда мясо станет свободно отделятся от костей, кипячение прекращают и опускают череп в чистую холодную воду для остужения. Собирают выпавшие зубы.
Тут кого-то впечатлительного стошнило прямо в строю. Валерьянович усмехнулся свысока, как ни в чем ни бывало, продолжил лекцию.
— Размягченное мясо отделяют пинцетом, а сухожилия соскабливают скальпелем или ножом. Затем черепную коробку очищают от остатков мозга и мозговых оболочек. Очень аккуратно вычищают носовую полость, где кости непрочные и имеют сложную форму. Затем череп обезжиривают, самый простой способ – это замачивание черепа, в течении суток, в бензине. После череп прополаскивают и снова кипятят 10–15 минут для устранения запаха бензина. Выпавшие зубы вклеивают на место.
Теперь что осталось? Отбеливание только, причем существует множество способов, но это вам рассказывать бесполезно, потому как на ваше счастье вы не будете принимать участие ни в одном из трех вышеуказанных стадиях получения костных препаратов. Такое тонкое дело вам доверить, косолапым и пахоруким, невозможно, потому только сбор и доставка первичного материала, — ехидно закончил фельдшер.
— Ну, Валерьянкович, ну, развел, как детей малых, — зло, но не без восхищения заявил кто-то прямо из строя.
— Это еще только начало. Повторно еще раз напомню, что первичный материал должен быть без повреждений костных тканей. Если имеются дефекты – в зачет не идет, алкоголь не выдается.
В строю загудели.
— Это не обсуждается и командир меня полностью поддерживает. Так что в сдаваемом вами материале обязаны быть целыми все 23 кости, не считая свободно расположенных. Понятно?
Лоб, затылок, темя-два,
Клин, решётка, два виска,
Челюсть, скулы, нос, сошник,
Нёбо, слёзы, подъязык,
Челюсть, раковины две,
Целый череп в голове.
И последнее – если какая сволочь придумает всучить мне головы наших военнослужащих вместо германских и я это обнаружу – вылетите турманом из состава команды и я лично позабочусь, чтобы с таким волчьим билетом, чтобы всю жизнь почесуху чувствовали.
Командир похкоманды с тревогой увидел, что не до всех дошло, показалось, что несколько человек переглянулись иронично. Шепнул об этом Валерьяновичу. Тот незаметно кивнул головой и добавил величаво, словно вокруг были океанские просторы и надо докричаться до соседнего корабля:
— Товарищ Берестов также предупреждает, что мародерка с советских бойцов и командиров – расстрел, с германцев – кража госимущества, в условиях приравненных к фронту, это будет расценено как вредительство и контрреволюционная деятельность по соответствующему пункту 58-й статьи – аналогично. Мы получаем здесь фронтовой паек, а он даром не дается. Всем понятно?
Самые хитроумные явно огорчились, но вида не подали. Командира удивило, как глубоко понял фельдшер его опасения, но тоже виду не подал.
Дальше пошло проще. Команду уже поделили на два взвода и хозотделение. Взводам была поставлена боевая задача, которая заключалась в сборе трупов и всего прочего по приказу на колхозном поле, практически очистившемся от снега и в примыкающем к нему леске, нарезали полосы и выделили транспорт.
Сапер уверил, что взрывоопасных предметов там нет практически, а вот трупов немецких будет с сотню.
Команда была "оторви и брось" – истинные гопники. Нормальных людей – десятка два, еще два десятка – явная шпана великовозрастная, а еще полтора десятка не понравились Ивану Валериановичу категорически. Его жизненный опыт говорил, что это если и не уголовники уже, то скоро ими будут.
Им-то он и бросил вызов, твердо зная, что проверить его слова точно захотят. Но головы наших бойцов если и принесут, то самые тупые и ленивые, которых хитрованы на слабо возьмут. Таких дураков выщемить можно быстро. Хуже другое. Кто поумнее, заморачиваться такой глупостью не будет. Но зато будут мародеркой промышлять. Цепочки, деньги, кольца, часы, ботинки – сапоги, вещи, пистолеты, ножи. Самые тупые, опять же, будут пытаться выменять на месте на бухло, жратву или чего-то еще, на баб, опять же. Кто поумнее, будут прятать, причем неподалеку от места расположения.
Самые гнилые будут и зубы золотые дергать. Пойдет моральное разложение.
Если не прищучить сразу, то может появиться устойчивая организованная преступная группа, которая не постесняется любого, кто поперек вякнет, задавить. Особенно если с кем-то из местного начальства начнут делиться, что вполне вероятно. Это хорошие люди сходятся плохо, а вот подлецы снюхиваются моментально. А несогласные могут и подорваться "случайно", или еще проще – кашей подавиться или утонуть в туалете.
Стукачи нужны, плюс жесточайшие репрессалии в случае выявленных мародеров. Ну, и создание негласного фонда из небольшой части шмоток, чтобы централизованно менять и бойцов подкармливать. И с местными должен командир сам найти общий язык, обязательно это. И наверное трудно будет, злые сейчас все тут, несчастные и обездоленные.
Пока может и достаточно будет зачтения перед строем про ответственность за мародерство непосредственно перед началом работ. Дальше – сложнее будет.
Командир этой похкоманды Алексееву скорее понравился, хотя даже стариковский опыт иногда дает сбой, и на старуху бывает проруха. Поглядеть надо, хотя как инвалид к инвалиду определенные теплые чувства почувствовал.
Вот кто понравился сразу и безоговорочно – так это младший сержант по фамилии Новожилов, руководивший саперами. Толковый человек, надежный, грамотный и думающий. Последнее фельдшер особенно ценил в людях, этим сапер сразу к себе расположил.
Место для начала работ предложил как раз Новожилов. И совершенно умаслил старого фельдшера тем, что одним зайцем убил пятерых зайцев. Толково объяснил:
— Поле от деревни близко, им его пахать раньше других приходилось, так что чем быстрее мы колхозникам передадим после очистки – тем лучше. И немцы тут компактно расположены – на поле десятка два, да с полсотни в лесу, может и больше, да сразу за лесом десятка два. Мы их не считали поголовно, но рота – точно. Трупы чистые, подлянки немцам устраивать было некогда.
Тут сапер увидел, что Алексеев не понимает, пояснил:
— Несколько раз попадались немецкие трупы заминированные. Ты его с места стронешь – а под ним и бахнет. Неприятно. Они, немцы-то, своих стараются хоронить как положено, а когда отступают – не до того. Вот и гадят от злости. Но здесь им времени не было умничать. В лесу этом как раз жерди можно заготовить для вашего амбара, а поставить его лучше на излучине – в паре километров отсюда, ниже по течению речки, вы же говорили, что вода нужна будет. Только, товарищ старший лейтенант, там еще и наших 18 человек, да гражданских 35.
— Они-то откуда? — перевел удивление командира во внятные звуки фельдшер.
— Немцы без техники остались – последние три танка встали отсюда километрах в пяти, потому атаковали пеше. Здесь на поле накопано – это наши оборону держали, а гитлеровцы от леска сводной ротой и ломанулись. По своему обычаю – выставили живой щит. Из соседней деревни взяли баб с детьми и перед собой погнали, они так все время действуют. Местные рассказывали, что когда поближе подошли и минометы по нашим работать не могли, то наши заревели: "Ложись, бабы!" Кто посообразительнее – лег, кто заметался, тут и погибли, а наши разъярились, немцев опрокинули и гнали, пока не вырезали всех. Своих потом собрали и сложили в блиндаж, толком схоронить не успели, пошли по приказу вперед, местные обещали все сделать, но тоже не вышло – отходя, немцы деревни жгут, так что не до похорон. Подозреваю, что своих все же родственников местные закопали, а те, что там лежат – это беженки ничейные.
Берестов явно оценил предложенное сапером тоже положительно. Казалось фельдшеру, что сам командир не очень представляет, как ему работу организовать, не учили такому в училищах. Салют отдать или там еще что красивое, парадное, а такое, что с изнанки жизни – это вряд ли.
— Тоу у вас есь? — спросил старлей.
Сапер понял, кивнул:
— Есть тол. Котлован поднять – вполне хватит. И не один. Только сначала с местными решить надо, где наших хоронить можно. Оборону нашу они запашут, это точно, так что и блиндаж уберут и наших оттуда лучше перенести.
Алексеев почувствовал, что с сапером они сработаются. Деловитый, рациональный человек. Нравятся такие, спокойно с ними. И чертежик нужного для работы с головами сооружения тоже понял сразу и сказал, что сделать такой – совсем не проблема, но гвозди нужны, сейчас тут такое сокровище не найти точно. Пока можно материал заготовить, чтобы потом собрать – сколотить быстро. Если гвоздей найти не удастся, придется хитрованить и придумывать замены, вроде деревянных гвоздков. Заодно сапер оценил простоту и гениальность затеи, да и количество черепов предполагаемое в коллекции впечатлило. И командир похкоманды, слушая их разговоры тоже как-то встрепенулся, видно не очень представляя поначалу что да как делать придется.
Сама похкоманда пропустила на построении мимо ушей сказанное, этим как раз и отличается начальник от подчиненного, начальник слушать по роду работы должен внимательно, а подчиненному все по барабану, ему надо разжевать и в рот положить, да и то не проглотит. Суть из вороха слов мало кто умеет выделять.
Упомянутый биологический метод Борда подкупал своей простотой, но не годился в населенных пунктах, потому не очень прижился в Европах. А здесь, на таких просторах – подходил отлично, позволяя малыми силами и средствами получить феноменальные результаты. О чем фельдшер и доложил на малом командирском совете сразу, как Берестов дал ему слово.
— Головы размещаются в решетчатых строениях произвольных размеров на полках из жердей, что делает свободным доступ к образцам различных насекомых-трупоедов. Главное, чтобы не дорвались крупные стервятники…
— Вороны, сороки, — кивнул понимающе сапер.
— Совершенно верно, их клювы сильно повреждают особо тонкие кости, потому такое не годится. А насекомые как раз отлично подходят для такой цели.
— А муравьи?
— Эти не годятся совсем. Они же ушлые, они крупные объекты маринуют своей кислотой, едят медленно, с расстановкой, делая запас на будущее. Это когда дети лягушку в муравейник сунут вроде как получается, да и то с потерей массы мелких косточек. У нас объемы другие, потому расчет на профессиональных пожирателей плоти. За полгода они вполне управятся, дальше будет куда проще дочистить, обезжирить и отбелить. Тоже работа сатанинская, но основной массив за нас проделают насекомые, главное – обеспечить им доступ. Правда такого размера эксперимент не ставился раньше, но я полагаю, что все получится.
— Запах будет сильный, — заметил сапер деловито.
— Это не беда. Я этого запаха за свою жизнь так нанюхался, что привык – не рисуясь, а констатируя факт, сказал Алексеев.
— Понятно. Раз это хотя бы десятку наших раненых поможет, — начал было младший сержант, но фельдшер не дал ему договорить, сказал уверенно:
— Здесь речь о десятках тысяч раненых. И не только сейчас. Такой материал лет на сто выстрелит.
— Тогда тем более, — пожал плечами сапер. После чего помог сделать десяток носилок, что было особенно ценно – у похоронщиков кроме десятка разномастных лопат больше инструментов не было. Также пообещал раздобыть кувалду и точило. К радости Ивана Валериановича и здесь не подвел.
Оставалось съездить на телеге туда, где предложил поставить сарайки младший сержант. И да – найти среди похоронщиков тех, кто будет держать командование в курсе дела. Именно поэтому Иван Валерианович попросил себе в кучера бойкого и шустрого ярославца Румянцева, который охотнее отзывался на имя Егорушка. Был он, как наметил опытным глазом, вроде бы ротным остряком – в любой роте такой должен быть, вроде как несерьезный шут, только вот взгляд у Егорушки был стальным, успел как-то старый фершал увидеть за хохотком и шуточками с прибаутками. Хроменький несерьезный балагур не может так глядеть. А у Егорушки – проскочило. Один разик. Демаскировался. Потому взял с собой Алексеев и матросика Ванечку. Мало ли.
Приехали, оглядели место. Красивое место, подходящее. Есть где сарайки поставить, к воде спуск отличный, в общем – самое оно.
Егорушка сметливый малый, услужливый – и колышки воткнул и веревочки натянул. В общем – приходи, кума, любоваться. И Иван Валерианович вынул из сумки фельдшерской трофейную австрийскую флягу, булькнул ею в воздухе и приглашающе мотнул головой.
Егорушка оживился, при виде фляги, засуетился. Облизнулся плотоядно, глядя алчуще. Алексеев не торопясь, со вкусом, разложил на своей сумке, ставшей вмиг скатертью-самобранкой, два кусочка хлеба, выставил Румянцеву мензурку, себе колпачок отвинтил от фляги и каждому уверенной рукой налил "по три булька".
— А ему? — показал бровями на матроса Егорушка, а нос его непроизвольно нюхал жадно аромат в воздухе.
— А молод еще. Пусть пока так походит. Давай, за знакомство!
Выпили, закусили, как полагается после первой воздухом, улыбнулись друг другу с уважением.
— Есть у меня к тебе дело, Егорушка. Вижу я, что ты не так прост, как выставляешься. И умен ты, без всяких сомнений…
— Кто пьян, да умен – два угодья в нем! — хвастливо ответил Румянцев.
— Вот! И потому нужна мне твоя помощь. Надо нам эту работу исполнить как можно лучше. А публика у нас собралась, да ты и сам видишь, — пригорюнился Иван Валерьянович.
— Это да, шаромыжники и прохиндеи, — согласился Егорушка, влажно поглядывая на флягу. Старый фельдшер угощал не абы чем, а медицинским спиртом, чуточку, по уму разбавленным дистиллированной водой с добавками для вкуса и аромата – чуточку сахара, чуточку лимонной кислоты и еще всякого нужного. Царская получалась амброзия.
— Вот! И есть у меня опасение, что испортят эти дегенераты нам всю обедню. А этого допустить никак нельзя. Потому к тебе, как человеку умному и обращаюсь. Да ты не спорь, я же знаю, что говорю. Военно-врачебную комиссию вокруг пальца обвести может только очень умный человек!
Егорушка нехорошо поглядел, метнул взгляд на матроса Ванюшу.
— Да я никому не скажу, что ты самострел. Особенно – если ты мне поможешь работу выполнить, чтоб те оглоеды нам не помешали, — спокойно и миролюбиво произнес старый фельдшер. Правда при этом и у него глазки сталью блеснули.
Минутку помолчали, фельдшер по-доброму улыбнулся, словно Дед Мороз, стукнул колпачком по мензурке:
— Будь здоров, Егорушка! И не сомневайся, слово мое – кремень. Что сказал – то держу. Будешь помогать создать коллекцию краниологическую – не прогадаешь. Начнешь меня дурить – даже и думать не хочу, что могу в тебе так ошибиться. Ну что – по рукам?
— По рукам, — кивнул головой Румянцев. Церемонно пожал куцепалую ладонь фельдшера. Выпили, аккуратно отломили по кусочку душистого ржаного хлеба, чуть присыпанного крупной солью, так же чинно закусили.
— А с чего это ты, Иван Валерьяныч, решил вдруг, что я-де – самострел? — не удержался ротный шутник.
— Ну, хорошо, будь по-твоему, милчеловек, это можно и иначе назвать. Только хрен редьки не толще. Опыт, его, заразу, не пропьешь. А я на войнах больше был, чем у меня пальцев на руках. Ранений пулевых навидался. Так вот у тебя ранение необычное, на что эти юнцы из ВВК внимания не обратили. Ты ведь, хитрован, в окопе на голову встал, а ногу выставил, так? Вполне честное пулевое ранение. Только вот подставился ты сам, а не подстрелили тебя. Я такое всего пять раз видал, другие-то, дурачье, ладошки левые высовывают, таких пентюхов много – и ВВК их тут же стрижет и бреет. Потому и толкую – человек ты умный, риску не боишься, потому и говорить с тобой стал. Ну как, первая колом, вторая соколом, пора и третьей, мелкой пташечкой?
Егорушка кивнул согласно, смотрел теперь иначе на старика, с опаской и почтением. Угадал, старый черт, именно так Егорушка и схитрил. С другой стороны – с начальством лучше вась-вась. Оно полезно, благо и впрямь – дураком Румянцев точно не был. Иван Валерьянович видел это и понял правильно, но ухо решил держать востро, на случай если протеже вздумает взбрыкнуть.
Приняли еще чуть- чуть для души и поехали обратно.
Не зря, как оказалось. Словно сердцем чуял Иван Валерианович, что молодежь в плане отрубания голов – неумехи. Договорились с командиром, что сначала наших бойцов из блиндажа вытянут для нормальных похорон. Сам блиндаж был не прост – на него баня пошла и хозяйка бани уже насчет сруба своего приходила. Баня для команды могла пригодиться и очень даже, потому и тут командира удалось уговорить без вопросов особых, тем более, в команде были рукастые мужики, для которых разобрать сруб и снова собрать – раз плюнуть.
Могилу братскую решили сделать на пригорке – на красивом месте у въезда в деревню. Новожилов оказался мастером – грохнуло негромко трижды, потом помахали лопатами немного – получилось место вечного постоя аккурат для всех своих размерами.
Бойцы погибшие оказались все как один босы, а некоторые и в белье одном. Нашлась пара жестяных от крови плащ-палаток в том мертвецком блиндаже, а шинелей ни одной. Медальонов смертных на всех нашли всего три. Два – пустые, в третьем – бланки не заполнены никак. Оставалось только надеяться, что хоть в полку их озаботились похоронки послать, да военкоматовских надо спросить – может, что они знают.
Когда собирали по полю баб с детьми, командир желваками заиграл недобро.
Голые трупы практически все. Все поснимали, причем видно – что давно, тогда еще, когда тут бой был – с мягких еще тел. Местные, конечно, постарались, больше некому.
— Суки жатные, — выдохнул Берестов.
Новожилов, увидя такую реакцию, пожал плечами.
— Беженцы, городские. Вещи хорошие, добротные, немудрено. Деревенские городских всегда недолюбливают.
— Атфакатом бы фам дабодать! — буркнул неприязненно старший лейтенант.
— Я из крестьян, понимаю их действия. Им в рот все так просто не падает в виде манны с неба. Особенно в войну, — пожал плечами младший сержант. Держался он с командиром спокойно и ровно, но без подобострастия и вроде и не нарушал дисциплину, но свою точку зрения отстаивал уверенно. И что странно – при нем получалось как-то все не по-военному, а по-граждански, словно в бригаде рабочих. Но – в хорошей бригаде, споро и толково.
Иван Валерьянович ожидал, что начальник возмутится, но Берестов ничего не сказал. Положили бойцов справа, женщин – слева, даже и прикрыть их было нечем. Нашли какое-то совсем уж никчемное тряпье, которое и местным мародерам не пошло, лица закрыли все же. И это были все почести которые смогли дать чьим-то матерям и женам, чьему-то убитому счастью, чьему-то оборванному будущему.
— Только перед войной зажили хорошо, — вздохнул Новожилов, вылезая из ямы.
— Оссафить! — осек его начальник похкоманды.
А фельдшер промолчал. Команда тоже молча делала свою работу.
Засыпали споро, холмик получился аккуратный, обхлопанный лопатами.
Как ни тянул время Берестов, а вот – пришло оно, то самое. Пора бошки рубить. Поглядел на Алексеева.
— Поехали, — спокойно сказал тот. И постарался угнездиться на жестких досках телеги. Только проверил, что матрос взял кувалду, лопату да поленце.
— Как будем работать? — не утерпел Новожилов. Собственно ему до этого дела не было никакого, но было любопытно. Задачу он знал, понимал ее важность, но как любой нормальный человек сроду с подобной изнанкой медицины не сталкивался.
Тошный получался день. Сосало под сердцем – и оттого, что сразу вспомнились все те, кого пришлось так бросить, словно мусор какой, а не близких людей, и то ело, что красноармейцев местные подраздели. Свои же! Которых они защищали! Сначала думал, что может тогда еще их товарищи все поснимали, но потом увидел голых детей и женщин, вытаявших уже на поле из снега, и совсем стало худо. Никогда не гонялся Берестов за достатком, потому всякое жмотство и барахольщичество его бесило. Да и сам вид словно спящих на голой земле голых женщин с детьми подействовал очень сильно. Холодно еще было, не успели еще придти в безобразное состояние, лежали, словно опрокинутые мраморные статуи. Сначала, нюхая запах падали при построении, думал, что будет тут черте что, а оказалось – только лошадь воняла, валявшаяся на открытом месте, где уже и снега не было. На поле снег местами сошел, но ближе к лесу, где падала тень и где как раз и лежали женщины – еще сохранялся.
— Вот же куркули чертовы, за тряпку удавятся, сволочи, — думал зло Берестов, широко шагая по раскисшей весенней земле. Следом словно ртутный шарик катился Новожилов, с которым старший лейтенант не очень знал, как себя держать. И потом телега с дедушкой-фельдшером и вся команда.
Немец первый, молодой, рыжий, мускулистый тоже валялся совершенно обнаженным, только почему-то на ноге – носок один, зеленый, а заштопан красными нитками. Тут Берестов себя одернул – нашел о чем думать!
— Ну вот, приступим, — сказал Иван Валерьянович, нехотя слезая с телеги и беря в руки лопату. Голова цела? Давай ему полешко под шею.
Тут старичок приставил лезвие лопаты к шее мертвяка и морячок аккуратно, но сильно вдарил кувалдой. И еще раз. И еще. С деревянным стуком штык лопаты боком ушел глубоко в шею.
Немец как живой повернул голову набок, из распахнутого последним воплем рта полилась талая вода.
— Вот как-то так. Можно рубить и топором, но тут нужна точность, можно промахнуться и снести челюсть, что недопустимо. Для неумелых такой вариант "модус операнди" лучше. Да и топоров у нас нет, — будничным тоном сказал фельдшер, выдергивая впившуюся в полешко лопату.
— А ножом если резать? — деловито спросил один из команды, вечно хмурый и злой парень, явно вышедший недавно из госпиталя и до конца еще не выздоровевший.
— Можно и ножом, но требуется больший навык. Это у кавказцев и азиатов хорошо получается, кто баранам головы резал, принцип тот же. Так – проще. Ну, вот теперь вам показано, как и что. Я еще вам здесь нужен? — спросил он Берестова.
Старший лейтенант отрицательно помотал головой, такая желанная работа как-то сильно не вписывалась в те представления, что вертелись у него первоначально. Видимо что-то этакое отразилось у него на лице.
— Угрюмая работенка. Но взялся за гуж – не потолстеешь, — тихо, только для него произнес Иван Валерьянович. Берестов тяжело вздохнул. Теперь объемы задания выглядели куда как иначе. Уже практически день отработали, уже темнеет – а всего одну голову получили. С такими темпами десять лет корячиться. И почему-то этот спокойный словно памятник фельдшер раздражал.
Сам удивился, когда спросил вдруг:
— Кте фы пальсы потегяли?
Фельдшер совершенно не удивился. Поглядел в глаза, спокойно сказал:
— Польский поход великого штабного маршала. Дали нам там по сусалам, да под микитки. Окружили. Фронт рухнул. Кто куда. Я с ранеными остался. Вот на нас сабельную рубку и захотели отработать. Лежачих так прикололи, а остальных – перебежишь через поле – пощадят, в лагерь пойдешь. Хотя чего шляхетские слова стоят! А там многие и стояли-то с трудом. Мне тогда дважды повезло – первый раз, что улан – сопляк зеленый на меня наскочил, видать не убивал еще никого, разволновался, рубил неумело, по-бабьи как-то, хотя пальцы мои в разные стороны полетели, когда я руками голову закрывал. А второе счастье – мимо доктор Сапковский проезжал, узнал меня, мы с ним еще в русской армии в Большую войну работали. Он и отнял, не дал добить, хотя потом у него из-за этого неприятности были. Достойный мужчина, с душой человек. Вежливый, порядочный, но если его разозлить – он бы и не одного, а трех хорунжих переорал и с дерьмом смешал, не слишком и запыхавшись.
— А ноха фот?
— Это уже потом. Мотало меня хорошо, это уже на югах басмачи больничку ночью решили сжечь, мне и досталось. Больничку сжечь мы им не дали, а я опять чудом выжил, хотя и то, что ходить могу – тоже чудо. Не берите в голову, Дмитрий Николаевич, послушайте меня, старика, перемелется – мука будет. Мы справимся. Мы всегда справляемся! Надо бы с предколхоза поговорить, напрашивается решение свалить фрицев в оставшиеся окопы, да яму после блиндажа, все равно их засыпать перед вспашкой, да есть нюансы, когда земля просядет. Поговорите с ним?
Берестов кивнул, ему как-то и впрямь спокойнее немного стало, уверенный тон старого медика, что ли, подействовал.
Предколхоза пришлось искать долго. В конце концов нашли на дальнем конце деревни. Мужик был неряшливо одет и в сильном похмеле, пахло от него соответственно. Старшего лейтенанта он встретил крайне неприветливо и Берестов всерьез уже думал дать грубияну в морду, но вовремя заметил, что у того нет правой руки выше локтя.
На предложение закопать немцев в окопах, заодно сравняв поле, только целой рукой махнул безнадежно, а потом выдал тираду:
— Да хоть куда эту падаль хорони, все равно не на чем пахать, на людях разве, так и то у меня бабы с детьми остались.
Помнивший вколоченное в училище "Народ и армия – едины" Берестов, покинул предколхоза в задумчивости.
На следующий день собрали оставшихся на поле немцев. Без особых церемоний по методе фельдшера снесли им головы, а раскоряченные трупы, тоже уже голые, скинули в окопы. Получалось, что все же местные к нашим бойцам отнеслись уважительнее – на фрицах на всех только у одного были рваные очень грязные подштанники, а наши – все же остались в одежде. В основном.
Правда, когда Берестов поделился с фельдшером этими соображениями, тот хмыкнул и заметил, что просто за немцев ничего не сделали бы, а вот за наших свои же и пристрелить могут. И тут же с места в карьер начал сыпать задачами.
Задач получалось много и обрезать старика не получалось – говорил дельные вещи, потому начпох слушал внимательно.
Старикан вел себя деликатно, говорил убедительным, но не приказным, а рекомендательным тоном и получалось, что хочешь – не хочешь, а надо налаживать и с местными взаимопонимание и с саперами.
— Если эта деревенская шпана сама будет охранять наши клети с головами – нам будет куда проще, чем если эти гопники из вредности или камнями кидать в черепа будут или вообще их в реку скатят, от пацанов неуправляемых всего ожидать можно, они хотя и голодные, а по весне кровь заиграет и нам желательно их активность в нужное русло направить, чтобы они в нашу пользу действовали. И хорошо бы местным помочь с вспашкой, план им спустили на продукты серьезный, если поможем-то они справятся и себе что смогут получить по мелочи, чтобы не голодать. Так что вам все козыри – на слепой лошади пахать можно, а вот ездить – не стоит, потому тут есть как сманеврировать силами.
— Не успеем все, — грустно отметил старший лейтенант.
— Как пигмеи съедают слона? По маленькому кусочку. Завтра можно тремя группами работать, одной – на поле, другой в лесу, а третью за лес отправить с парой телег. Заодно жерди заготовим. За той, что в поле будет я присмотрю, ту что в лесу – вам бы стоило проконтролировать…
— И? — поднял бровь Берестов.
— А самых пройдох и урок – можно бы за лес отправить. С глаз долой – из сердца вон. С вашего позволения есть у меня мыслишка, как вставить всяким недоделанным ума в задние ворота. Чтобы не фордыбачили впредь.
— Опасно…
— Не без этого. Но если их сейчас сразу не прижучить – нахлебаемся потом.
Берестов вздохнул. Прав был старикан.
Больше всего ему не нравилось приседать, потому как встать без посторонней помощи не получалось. Но тут игра стоила свеч. Принимая головы от третьей команды сразу обратил внимание на то, какими взглядами обменялось двое расписных. Урок Иван Валерьянович не любил давно и искренне и считал, что чем этой сволочи меньше будет среди работников, тем спокойнее будет жить. Потому как где уголовники – там хаос. Ждал подвоха – и они его не обманули. Внимательно присмотрелся к вываленным из мешков головам, двадцать одна, словно капустные кочаны. Сразу же выделил две – в отличие от немцев стрижка у наших бойцов – наголо, чтобы тифозные вши не устраивали своих поселений. Посмотрел внимательно, точно один – судя по скулам и разрезу глаз – казахом был. Еще в сторонке третья голова не понравилась – по всем статьям женская, опять же прическа и лицо. Разложение еще не началось, потому вполне ясно. И опять прическа – коротенькая вроде, под мальчика, да и светлые волосы свалялись, но на кафедре аккурат перед войной обе лаборантки молоденькие именно такую носили, насмотрелся, а глаз у старого фельдшера был приметливый.
Понятно, что этим сукиным сынам, которые ожидают его провала нельзя дать понять, как он это определил, что с немецкими головами притащили и наши. Сам-то он думал, что поступят поумнее, не сразу, а погодя и притащат башку со словами: "Вот, Валерьянкович, валялась отдельно, тела рядом не было – что скажешь?"
А они наглые. И надо им сразу хвост прищемить. Не нужна такая плесень в группе, головной боли только доставят, да хлопот ненужных. Потому придется спектакль устраивать и ученостью своей тайной запугивать. Потому и опустился на колени, натянув на руку толстую резиновую перчатку. Про себя извинился перед теми, чьи головы сейчас внимательно осматривал, прикладывая замызганную школьную линейку, делая вид, что что-то измеряет и сопоставляет. Губы уже отмякли у покойников, потому и зубы посмотрел, якобы поприкидывал что-то свое, недоступное окружающим, взглядом попросил матроса Ванечку помочь встать.
А когда встал, подозвал к себе старшего лейтенанта, который не вмешивался, но издалека за шаманством своего помощника по медчасти глядел.
— Вот пытаются нас обмануть граждане. Притащили вместе с немцами двух наших бойцов головы, да третью – то ли нашей санинструкторши, то ли беженки, женская головка-то. И ведь предупреждали мы их.
И немного сам испугался. Берестов побелел лицом, желваки заиграли, и рука слепо и самостоятельно зашарила по ремню поясному, тем где кобура должна быть.
— Хито? — просипел зло и многообещающе.
Выпихнули из группы самого шестерошного урку, даже, пожалуй, не урка он, а так – приблатненый выблядок. Сявка. Тот неосторожно глянул назад, на старших паханов своих, не понравилась реакция начальства.
— Глумление над трупами советских граждан, срыв важного задания, нарушение прямого приказа – полная коллекция, — сказал хмуро Алексеев.
Берестов в ответ что-то сипло прорычал. Видно было, что он взбешен.
— Так что точно, товарищ старший лейтенант, будет исполнено, — кивнул начальнику похкоманды.
И очень скоро двое из числа тех, на кого положиться было можно, на телеге увезли незадачливого балбеса в райцентр. С сопроводительным письмом. И имея на руках немецкий карабин, первое оружие, найденное на поле боя.
Развитие событий приобрело неожиданный оборот не только для хорохорившегося, но уже напугавшегося сявки, но и для всех остальных. Утром приехал уполномоченный особого отдела с двумя своими бойцами и уже окончательно перепуганным сявкой. Скатались за лесок, взяв с собой пару выписанных из госпиталей в понятые, после чего показали Берестову и всем остальным в развернутой тряпочке несколько золотых коронок. И загребли сразу троих самых расписных красавцев, а остальные тут же приобрели бледный вид и мокрые ноги. Не то, что холодом – морозцем потянуло.
Особист, наоборот, имел вид довольный и очень коротко объяснил остальным, что за мародерство в военное время полагается много чего веселого, но никак не санаторное лечение, а раскрывать такие преступления ему не впервой. Фельдшер ожидал, что и им, как начальству, будет выдано по первое число, но нквдшник в бутылку не полез, рассыпать угрозы не стал, а таким же внезапным образом и убыл.
Окончательно провинившуюся команду добило то, что Берестов, не теряя времени зря, сходил на место происшествия и обнаружил, что немцев безголовых просто свалили в воронку с талой водой. И половина из них в сапогах и шинелях, а документов не сдано вообще никаких и оружие не собрано, хотя прямо на виду валялось с десяток винтовок. Оказалось, что командир умеет дрючить виноватых в три дубины, причем не отступая ни на йоту от устава, и моментально устроил козлищам веселую жизнь, длившуюся неделю.
А вместо четырех арестованных урок получил троих выписанных из госпиталя полуинвалидов, особенно выделялся коренастый плечистый крепыш с сильно обожженным лицом и повязкой через левую глазницу.
— Танкист? — спросил Иван Валерьянович одноглазого.
— Не-а, летчик – усмехнулся криво тот.
— Не похоже. У летчиков граница здоровой и обожженной кожи иначе проходит, они обычно в очках, те защищают – тоном знатока заявил Алексеев.
— Ну, танкист, ладно, тебе-то что, старый? — огрызнулся новичок.
— Механик?
— Ну?
— Не запряг еще, не нукай. Толковый механик, или так, в мазуте попачкаться?
— Да говори ты дело, черт бы тебя, дед, драл! Чего тебе от меня надо, старый хрыч? — разозлился вдруг танкист.
— Не кипятись, друг, просто до зарезу нам нужен толковый механик, — очень мягко, как полагается говорить с контуженными, продолжил разговор фельдшер. Сообразил, что таким сухим порохом вспыхивают с пустого места именно такие ребята, кому не повезло и мозги в черепушке взболтались от близкого взрыва. Психопатизируются после контузии люди. Совсем недавно такое открыли ученые мужи, но Алексеев читывал медицинскую прессу и был в курсе.
— Ну?
— Для работы нужно тягло. Сам видишь, у нас только лошадки калечные. А тут вокруг по полям всякого железного много, вот если б что нам починить, да попользовать. И нам всем хорошо и ты бы внакладе не остался. Очень нам тягло механическое нужно, а механиков тут кроме тебя и нету.
— А, в этом смысле, — потихоньку остывая, ответил одноглазый.
И на следующий же день танкист явился к фельдшеру с готовым предложением – обойти напару местных и поговорить.
— Эти ж черти тут живут, должны знать, что да где, только так спросту они болтать не будут.
— Может предколхоза подключить и нагрузить? — спросил Алексеев, которому очень не хотелось таскаться по избам, лестницы были для него сущим мучением, а тут жили небедно, с крылечками. С другой стороны он понимал, что лекарь для деревенских всегда авторитетнее не пойми кого с обгоревшей мордой, техников в деревнях уважали и побаивались, но с виду танкист был страшен и пока никакого авторитета не наработал.
— Нет, от него толку мало, он сюда прислан, для местных – чужак и пьет много, — толково пояснил горелый.
— Может быть с детей начать? Мне пока никак обход делать не получится, работы по коллекции много…
— Будет если тягло – сразу несколько сложностей снимется. Те же жерди везти и за головами кататься проще станет. Понимаю, старый, что ходить не любишь, так и мне, знаешь своей рожи стыдно, когда с бабами говорю. Я ж вижу, как они морщатся, и раньше-то не красавец был, а теперь, — тут танкист махнул рукой.
Повезло уже в третьем доме. Толковый мальчишка лет 12 с лета схватил, что нужно и тут же рассказал, что есть тут мостик неподалеку – верстах в трех, так вот по нему немцы отходили, да неудачно, хлипкий был мосток, видать с отчаяния отступавшие по нему взялись перебираться, а может – и заплутали, но первая же машина провалилась с мостом вместе в ручей, а три другие немцы там бросили вместе с пушками, видать пешком дальше побежали.
Калеки переглянулись и танкист вместе с пареньком отправились к этому мостику, а Иван Валерианович поехал к похначальнику, надо было решить и утрясти вопрос с тем, чтобы мальца освободили от работы колхозной, но чтоб без потери трудодней.
Несмотря на то, что внешне он был спокоен, чувствовал себя Алексеев не самым лучшим образом. Видно, погода меняется – ныли все старые раны, а их у фельдшера было многовато. В придачу и суставы тоже о себе напомнили. Точно, погода будет меняться. Лучше любого барометра. Выпил немножко из фляжки, привычно занюхал рукавом. Объем работы и ее сложность пугали не только этого мальчишку – начальника похоронной команды, сам Иван Валерьянович тоже сначала все видел в более радужном свете, сейчас, на месте все стало куда более смущающим.
И немцы чертовы разбросаны по территории и население сильно озлоблено после боев и потери имущества, протрясли деревни-то и немцы и наши. Лошадкам с трудом сено получить удалось, да и то – одно название, что сено, там соломы половина. И весна уже идет, потом с трупами сложнее работать будет. А с ними возни много – просто даже потому, что такого масштаба работы никогда еще не проводились. Шутка в деле – 4500 экземпляров! Одному работнику не вставая и на всем готовом – три дня самое малое работы на один, а тут похкоманда еще впридачу много чего делать обязана по инструкции, а и без инструкции – еще больше, потому как местным помогать придется. Но не очень-то чем поможешь.
Уже неделя, считай, прошла с того момента, как сюда приехал, а всего – ничего отдача. За два дня уже собственно сбора – 56 голов. И не факт, что не просмотрели чего, внешне они без повреждений, а поди знай – как на самом деле, может череп всмятку, а так и не заметно. Так-то все просто было вроде, а тут на месте оказывается, что и чертежи не вполне годны – придется выкручиваться. потому как гвоздей нет и в помине, досок – тоже и надо будет ухищряться, создавая емкости хранения для голов из того, что есть. Опять же – не факт, что природа сможет с таким объемом работы справиться, тех же насекомых-трупоедов тут не вагоны, явно же – вполне конечное количество и одно дело обожрать одного висельника в Англии, которого по тамошним суровым законам вывесили в железной клетке на корм всякой мелкой сволочи, а другое – несколько тысяч голов, собранных пусть и не в одном пункте сбора, но все равно – кучно. Притом надо, чтобы к осени очистка была уже проведена вчерне, потому как до конечного результата – чистого и обезжиренного костного препарата возни еще много будет.
Командующий над похоронщиками сидел и писал очередные бумажки. Прикрывать их от вошедшего не стал, значит – не секрет. Заголовок глянул мельком – ага, ведомость сдачи собранного трофейного имущества. Старлей оторвал взгляд от писанины, кивнул головой, приветствуя.
Алексеев, не чинясь, тут же рассказал о брошенных машинах с пушками.
Это сильно заинтересовало начальника. Глазенки-то загорелись. Спрашивают с него про все, много требуют показателей успешной работы, так что пушки – очень к месту. А если окажется, что машины на ходу, так совсем хорошо. Фельдшер отлично знал, что такое – неучтенка, когда вроде бы этого и нет, а на деле – вот оно и используется на 200 процентов. За такие шалости выдрать, конечно, могут сильно, но здесь как и всегда по результату будет видно. Если все выполнено, так и на неучтенку посмотрят сквозь пальцы, завалишь дело – все припомнят, каждое лыко в строку вставят. А этому пареньку с простреленным лицом, как кадровому офицеру – сдача трофеев куда ближе и понятнее, чем сбор голов. Он же – красный командир, а не дикий половец или там еще кто, у кого в обычае бошки рубить и потом из них делать чаши или иначе как хвастаться. Видывал раньше Иван Валерианович картины художника Верещагина, запомнились они ему фотографической точностью и настроением. И пирамиду черепов в мертвом городе видел и туркестанский цикл, где тоже рубили у мертвецов бошки, чтобы как при Тимуре – показать бухарскому эмиру знаки победы в виде почерневших от жары голов. Так что хоть и головы – трофеи, причем раньше вишь – особо ценные, так и пушки трофеи, причем для современного образованного и просвещенного старшего лейтенанта куда как более приятные, понятные и привычные.
Тут фельдшер совершенно неуместно подумал, что из той тамерлановой пирамиды как раз получилась бы требуемая коллекция, причем не одна, а две – вторая с образцовыми повреждениями от холодного оружия. Видал такую в ВМА, с Кавказской войны еще препараты. И подивился тому, как точно у художника изображены сабельные удары и прочие травматические повреждения сводов черепа холодным оружием. Точность в работе фельдшер уважал и сам был точен в работе.
Берестов спросил, как с размещением препаратов? Он старательно избегал называть вещи своими именами, впрочем, Иван Валерианович к этому относился с пониманием. Обрисовал ситуацию. Стали прикидывать, как при недостатке всего делать клети. И очень вовремя заявился саперный командир.
От пожилой настырной бабы удалось отделаться только когда входил в комнату, где штаб похкоманды работал. И ведь вроде бы уже твердо пообещал колхознице, что поищут на пепелище соседней деревни ее закопанный клад – самовар, кастрюли, посуда, сундук с тряпками и швейную машинку Зингера, а все равно баба хвостом ходила, смотрела собачьими просящими глазами, отчего сержанту было муторно и неуютно. И вроде он никак не виноват, что не может она найти свое закопанное добро, потому как сгорела деревня и все ее бабьи приметки – тоже исчезли, а – вот чувствовал себя нехорошо. Может быть еще и потому, что отлично понимал – как погорельцам трудно, а та же машинка сразу позволит этой бабе зарабатывать себе и детям кусок хлеба гарантированно.
Приветствовал собравшихся, спросил разрешения присутствовать. Начальство обрадовалось, чаем угостили. Обстановка неофициальная, потому снял сержант каску с головы, хоть и посмеивались над ним, а пообщавшись с многознающим фельдшером проникся Новожилов сказанным про ранения в голову и теперь каску таскал все время на работе, просто привычкой уже стало за несколько дней. Ехидничали подчиненные – но он на это внимания не обращал.
Прихлебывая чай, доложил, что расчистили от взрывоопасных предметов соседнюю деревню, вот там нагажено было сильно, хотя опять же – мин выставить никто не успел, ни наши, ни немцы. Зато снарядов было накидано богато – с западной стороны деревни стояли два ржавых остова "Опелей"-трехтонок, раскуроченные и изуродованные донельзя, видать привезли фрицам боеприпасы, а в них что-то влетело – и ахнули оба грузовика, завалив всю деревушку осколками и неразорвавшимися снарядиками, которые после такого бабаха стали смертельно опасны – легко от взрыва могли взрыватели встать на боевой взвод.
Старлей кивнул, а вот фельдшер как-то недооценил. Новожилов не удержался и вразумил старого медика:
— В том и беда, Иван Валерьянович, что неразорвавшийся снаряд может быть и болванкой безопасной, хоть гвозди им забивай, а может от прикосновения жахнуть. Мы постарались, вроде все ликвидировали, но ручаться не могу, может, что и пропустили. Людей мало, времени мало, пространства большие. Чую, эта война нам еще о себе целый век напоминать будет. Даже в этой деревне уже трое пацанов пострадали – двое без пальцев, один – без глаза. И представить себе не могу, сколько народу еще погибнет и покалечится, после того, когда немцев заборем. Тут и боев-то особо не было, а столько всего попадается…
— Это-то да, а вот насчет гвоздей как? — вернул сапера к настоящему фельдшер.
— С гвоздями – швах. Разве что на пепелищах поискать, они хоть и отпущенные будут, а для нашего дела годятся. Еще нашли телефонного провода несколько катушек. Хороший провод, в дело годный. Может, удастся на него что выменять?
— Что с материалом? Немцев много, там где вы чистили местность? — уточнил про самое важное Алексеев.
— Там около взвода. А вот чуточку подальше – там порядка двухсот будет. Раненых своих свезли, наверное, для эвакуации, а деревня – сгорела, они там все и замерзли, даже палаток не поставили, нищеброды, все под снежком и остались. Но там еще работать надо – несколько мин вытаяло, так что особенно не побегаешь. Есть и еще пара мест добычливых, но там подальше выходит.
— Мальчуган должен одному нашему бойцу показать место, где немцы мостик обвалили. Тягачи там с пушками, 4 штуки, — пояснил вежливо фельдшер.
— А боец этот – он кто?
— Из танкистов списанный. Говорит, что механик, — ответил фельдшер. От чая он разгорячился, вспотел, сидел, утирал мокрый лоб здоровенным платком, который показался Новожилову куском старой простыни, этак в четверть размера. Впечатляющий платочек.
— Хорошо бы, если так. Кажется мне, товарищи командиры, что надо нам шире привлекать к работе местное население. А для этого придется нам с них часть их работы снять. Те же клети делать – и пацаны могут, охрану опять же – им лучше всего поручить. То есть то, что мы можем сделать для них, чтобы было нам не слишком напряжно, а что они для нас – им не в тягость. Тут бы конечно нам транспорт заполучить. Если мы им поле вспашем, то у них коровы с молоком останутся, а у нас появится возможность их в нашу пользу повернуть.
— Вы как председатель колхоза рассуждаете! — усмехнулся Алексеев.
Берестов только что-то недовольно пробурчал. Сапер видел, что командиру-кадровику все эти хитросплетения жизни вообще неизвестны. Не то, чтобы тот считал, что булки на деревьях растут, но видно, что опыта жизненного у него негусто, привык все по Уставу делать, а сейчас ломает себя, трудно ему. Вот старик-фельдшер – тот жох, с ним можно кашу варить. А варить придется, потому как с помощью местных много что легче будет. И да – нужна техника, никуда не денешься. На телеге – это хорошо, конечно, лучше плохо ехать, чем хорошо идти, но на колесах бы куда больше можно было бы успеть.
За окном неожиданно заурчал мощный двигатель – кто приехал, было непонятно, но судя по гусеничному лязгу – что-то серьезное. Это нечто встало под самым окном, загородив свет, который и так попадал в избу весьма скудно сквозь стекла, собранные из осколков.
Сидевшие за столом переглянулись. Припереться вот так могло только начальство и Новожилов вскочил, услышав звук открывшейся двери и шаги в сенях. Глядя на него и Берестов поднялся на ноги, один фельдшер сидел как ни в чем не бывало и в ус не дул. Дверь в избу открылась и в низкий проем, поклонившись притолоке, вошел тот самый одноглазый танкист.
— Принимайте технику, товарищи командиры, — не без дерзости заявил самодовольный механик, даже не скрывая ухмылки. Новожилов выскочил первый, только на улице сообразив, что надо бы вперед начальство пустить, но с другой стороны – очень уж любопытно стало.
И еще больше удивился. Перед избой, почти уперевшись в крыльцо, стоял советский тягач "Комсомолец" с советской же полковушкой на прицепе. Только выбивался из общего привычного вида здоровенный немецкий белый крест на боку.
— Ого! — выразил свои ощущения и командир похкоманды. Тоже удивился. Но тут же взял себя в руки, убрал с лица удивление и будучи явно заинтригованным, нетерпеливо сказал:
— Доквадывайте, товадищ Гдиценко!
Танкист приосанился, орлом оглядел публику – уже сбегались деревенские и вездесущие пацаны встали кругом, глядя на своего приятеля-мальчишку, высунувшегося из верхнего люка с видом скромного героя, дескать нам на броневиках с пушками ездить – раз плюнуть! Знай наших!
— Версты три отсюда, дорога заросшая, но проезжая. Мостик был из соплей и палок, ручей – переплюнуть можно, но топкий и тот берег крутой – метра полтора. На мосту застрял второй такой же, задом провалился и пушкой накрылся сверху. Немцы пытались вытащить, но не смогли. Там он так сел, что нужно с другой стороны тянуть, спереди – тогда можно выдернуть. Еще там грузовик "Ситроен" и немецкий "носач" крупповский трехосный. Два наших орудия – такие как эта 76-миллиметровка и немецкая гаубица того же калибра на "носаче". И судя по всему – все исправное. Вот снарядов нет вовсе, хотя всякого шматья в кузовах много.
— А немцы там в лесу сидят! — заявил мальчуган из люка.
— Это как в смысле? — удивился Новожилов.
— Семь гансов мороженых вкруговую у костерка. Я так полагаю, что они от наших удирали, а как тягач мост сломал и завяз – пошли за подмогой через сломанный мостик, оставив один расчет в карауле. Там костерок старый, угольки и бутылки пустые валяются, видно ночью приморозило, вот они сдуру и грелись водочкой. Так и замерзли. А с подмогой, видать, ничего не вышло, наши уже и на той стороне были. Я бензин посмотрел, почти полные баки, — соловьем заливался гордый успехом танкист.
— Стданно. И не повомави ничего? — недоверчиво спросил начальник похкоманды.
— Наверное, рассчитывали вернуться. Или может ждали, что потеплеет.
— Это к шему? — удивился Берестов.
— Бензин у немцев гонят из угля и опилок, ребята в госпитале говорили, что он замерзает, если морозец за 25 градусов. Как кисель становится с кашей. Густой. И мотор глохнет. А потеплеет – и опять нормальный. Синтетический, — хвастанул ученым словцом горелый.
Спорить с ним никто не стал. На слово поверили.
— А что там за мост? — спросил о другом сапер.
— Там, дяденька, раньше к мельнице ездили. А она потом давно сгорела. Мостик старый, гнилой уже. А та деревня, что за ним – сгорела вся тоже еще когда немец сюда еще шел, вот никто и не ходил, только мы с Петькой, — пожал свою долю славы мальчишка в кабине тягача.
— Давайте-ка съездим! — предложил Новожилов. Перспектива доставлять своих саперов на место работы мехтранспортом ему очень импонировала. А на вытягивании из всяких гиблых мест разной техники его отделение уже руку набило. Танкист одобрительно осклабился и жестом пригласил отцепить пушку. Сделали это моментом. Старлей молча кивнул и забрался на боковое сидение. Фельдшер помотал головой, дескать, нечего ему там делать. Горелый широким жестом пригласил стоящих рядом пацанов и те шустро расселись на свободных местах, но к себе в кабину постреленок никого из приятелей не пустил – барином ехал, гордился заслуженным триумфом.
Добрались и впрямь быстро. Как и рассказал одноглазый – так все и оказалось. Брошенная техника, упершаяся в ручей, имела какой-то сиротский унылый вид, даже брезентовый тент на грузовике провис печально. Новожилов попросил пацанов не отходить от тягача, потому как хотел выполнить свои обязанности – глянуть прежде – нет ли тут мин или чего подобного. Но ни беглый осмотр, ни потом более тщательный, ничего не дали. Кроме пары гранат у одного из мерзляков ничего взрывоопасного тут не было. Вот провалившийся с настилом моста тягач особого восторга не вызвал, легкомысленные ожидания мехвода сапер не поддержал. Можно выдернуть, даже нужно, но не так это просто. И надо торопиться – будет скоро половодье – притопит технику, потом черта лысого на утопленнике поедешь.
А особенно понравился грузовик саперу. И порадовало то, что даже кожу с сидений еще никто не срезал, а то видал Новожилов как моментально с бесхозной техники снимают что попало, а на обувку кожу с сидушек дерут – так вообще мигом. Деловито собрал у сидевших вокруг давно погасшего костра мертвецов карабины – почему-то пять на семерых оказалось, удивился еще почему у троих расстегнута одежка, словно им перед смертью жарко было, катнул сапогом пустую водочную бутылку и окликнул мехвода, который как раз в окружении ребят что-то объяснял, сидя в приземистом открытом автомобиле со странным капотом:
— Захватим, может, что на буксир? Пушку или вот грузовик?
— Да запросто! Ну-ка, ребятки, помогайте!
Все вместе без особого труда отцепили от грузовика вторую полковушку, прищелкнули ее к "Комсомольцу", в телегу накидали каких-то чемоданов и ранцев, что валялись в кузове грузовика с тентом и тронулись торжественной процессией обратно.
А Новожилов думал, как бы лучше втолковать местным, чтоб они не попортили сдуру эти машины.
— Странный набор. Не то батарея, не то черт пойми что, — показал понимание вопроса фельдшер, потрогавший ладошкой теплую броню тягача.
Берестов пожал плечами. Выбила война из него твердую уверенность в порядке и четкости. Финский снайпер убил образцового и звонкого красавца-лейтенанта. Теперь вместо того парня был совсем другой человек. Тот, погибший Берестов, был человеком порядка, свято верил в то, что все подчиняется уставам и правилам, все упорядочено в жизни, а этот, трижды раненый и битый жизнью твердо знал – война – это мир хаоса. На войне может быть все. И удивить чем-то нынешнего Берестова было трудно. Про себя он прикинул, что, скорее всего, была сперва батарея немецких орудий, да растрепали ее пока к Москве ехала. Вот и усилили уцелевший расчет трофеями, близкими по характеристикам. И грузовик один остался, по предвоенным расчетам знал старлей, что требуется к орудиям много всякого разного, что обозники и батарейцы таскают. Это уже мало занимало его, скорее думал о том, что нужно сдать в виде трофеев, а что – оставить себе, потому как даже один грузовик резко повышал возможности и упрощал выполнение поставленной задачи, которую начальник похкоманды твердо решил выполнить как можно лучше.
То, что бравый танкист выдал за гаубицу, было куда более любопытной штучкой – в РККА его называли 75-мм немецкое лёгкое пехотное орудие обр. 18. Легкая, приземистая пушчонка могла быть и гаубицей и мортирой тоже. Что-то помнилось старлею, что и заряжается она не как все, а словно ружье охотничье – переломка, заряд раздельный, не унитар, что позволяет грамотному расчету лупить на очень разные дистанции и по-всякому изгаляться с углами наводки. А в общем наплевать Берестову было на особенности этой штуковины. Пушки однозначно надо было сдать как трофейное имущество, а с транспортом было куда сложнее, нож острый был начальнику похкоманды даже думать о том, что надо сдать тягачи и грузовики.
Судя по выражению лица саперного сержанта – те же мысли и у того под каской клубились. А старого фельдшера и спрашивать было не нужно – он выполнением своей работы жил.
Чемоданы неожиданно оказались набиты гражданской одеждой, в основном – женской. Новой и уже ношеной. И что совсем странно – явно советской. Объяснение могло быть только одно – это наворованное и награбленное. То, что германцы грабили население беспощадно и в строгом соответствии с приказами – попали письменные свидетельства того, что их начальство ПРИКАЗАЛО подчиненным конфисковать у гражданских и военнопленных всю теплую зимнюю одежду, Берестов отлично знал, в госпитале много об этом говорили, что как и наполеоновская армия так и эта пришла для грабежа. А насмотревшись на немцев в тонюсеньких шинелках и с нахлобученными на отмороженные уши вывернутыми пилотками понятно было – с чего такие приказы официально отдавались. Голод – не тетка, а холод – не дядька!
Поневоле вспоминались слова того советского немца – танкиста по фамилии Майер – о том, что образование у немцев и впрямь просело адски. Вот рассчитать угол выстрела и заряд для этой странной пушчонки, что было для самого начальника похкоманды задачей непостижимой – это немцы могли. А понять простую вещь, что в России зимой холодно – это никак не получалось у европейцев.
Про то, каково пришлось морозной зимой тем, у кого бравые арийцы отняли ватники, тулупы и валенки – думать не хотелось.
Злая была эта зима, лютая. И без теплой одежды в плену выжить было просто невозможно. А слыхал старлей, в госпитале лежа, что пленных наших в поле окружали колючей проволокой, ни сараев, ни домов, ни жратвы. Тысячами дохли как мухи. Не слухи, нет, бежавшие чудом от смерти в плену одно и то же докладывали. И как человек военный отчетливо понимал Берестов, что это не случайность и не головотяпство – это четко выполняемый план по ликвидации ненужного, лишнего населения. В армии все делается по плану, а уж тем более в такой, как немецкая. План учитывает все до мелочей, до пары ботинок, сотни патронов или полевой кухни. Через план немцы перепрыгнуть не могут никак, он для них – как для волков красные флажки. Потому и бензин летний и отсутствие зимней одежды для начальника похкоманды было понятно – запланировали фрицы победить до зимы – и не успели. А пересмотреть план – не могут. Ферботен. Да и ресурсов, видать, нет. Так что с ликвидацией пленных наших все понятно – запланировано было выморить всех. Потому как в начале войны ясно любому – при успехе будут пленные. И чем успех больше – тем колоссальнее количество пленных. Причем кто-кто, а уж немцы это давно знают – вон после битвы при Седане одним моментом в плен сдалось кроме императора Франции Наполеона под номером три аж 82 000 здоровых французов самое малое, да еще куча раненых. А это было в прошлом веке, когда снабжать армию было сложнее, человек-то жрет что сейчас, что в прошлом веке – одинаково, а средства доставки сильно поменялись. Так что пленных у немцев бывало и раньше много и сейчас – вон поляки капитулировали все, французы, греки и прочие югославы, не считая мелкой шелупони вроде датчан разных. Их надо где-то размещать, кормить, поить и лечить впридачу. Как по подписанной конвенции и положено. Неважно – русского в плен взяли, готтентота или там англичанина. Немцы конвенцию подписали. Тех, кого взяли в плен в Европе – кормили и поили и лечили. Нашей армии тоже нанесли поражение, пленные, ясен день, появились. И не могли физически такие скрупулезные и дотошные немцы не просчитать этого, опытные они вояки. И раз не запланировано было кормить и лечить наших пленных, в отличие от тех же поляков, то вывод напрашивается сам. Значит – задача была иная, людоедская. Именно она и была запланирована изначально.
Тут он поймал себя на том, что думая на отвлеченную тему просто тянет время. Потому, что трофеи для любого командира, это одновременно и радость и печаль. И прибыток и заморочки. А уж когда речь идет о ценных трофеях – так это жуткая головная боль и масса бумаги впридачу. Все найденное надо старательно описать в акте. Да чтоб потом не оказалось, что пропало самое ценное. Это ж сколько писанины предстоит! Опись на хренадцати страницах, и подписи всех присутствовавших на каждом листе!
Тут Берестов вздохнул. Исправный транспорт на войне – дороже золота, основа всего. С пушками и винтовками как раз все проще простого, еще на Финской опыт был и как раз это было ясно и понятно, да и акт получался внятный. Но описывать каждую тряпку в чемоданах? А как быть с машинами? Только подумаешь, что отдавать надо все, так сердце кровью обливается. Чертовы мертвецы валяются раскиданными на громадной территории. Причем в одном месте – густо, а в других – жидко. Поди, собери 4500 голов. Зато на колесах и гусеницах задача упрощалась в разы. Та же сгоревшая деревня с сотнями замерзших раненых всего в пяти километрах, а туда да обратно если пеше – три часа долой. А на грузовике – пять минут, ну максимум – десять. Такие перспективы открываются! С другой стороны – тягачей в армии много не бывает, война-то не кончилась. Немецкий трехосный вездеход поначалу очень понравился, но сейчас ясно стало, что маловат. Для расчета пушки – отлично, для боя, а вот для работы – грузовик куда лучше. Тут всполошился, что попортить деревенские технику могут, отдал приказ выставить караул у техники, назначил начкара, велев отобрать надежных, но слабосильных и провести с деревенскими разъяснительную работу.
Потом, явно с запозданием, подумал о сказанном фельдшером, что ничего странного в этой "батарее" нет. У немцев по штату в мотоциклетном батальоне есть две такие легкие пушки и расчеты у них подготовлены на "отлично". Свою бабахалку они явно потеряли, а потом на нашу батарею полковушек нарвались, то ли брошенные, то ли еще как – отметин пулевых не видно, значит боя не было. И прибрали трофей, в драке и палка сгодится. Наши полковушки потяжелее вдвое с лишним, зато наводка проще и работать с ними любой обученный артиллерист может. И вообще надо первым делом ту пушку с моста вытянуть, нужны пушки на фронте как воздух.
— Знаете, Дмитрий Николаевич, кажется мне, что стоит с этими пушками и тягачами в особый отдел обратиться, — негромко сказал Алексеев.
— Посему? — удивился оторвавшийся от размышлений начальник похкоманды.
— Готовое дело. И хорошо бы тому, кто орудия с прицелами и замками бросил, помереть, потому как иначе ему солоно придется. Снаряды-то все немцы по нашим выпустили, из дареных пушек-то. И вообще – стоит с начальством и особотделом хорошие отношения поддерживать.
— И подношения сдевать, — усмехнулся старлей.
— Сухая ложка рот дерет, — согласился невозмутимо фельдшер.
Берестов кивнул. Он уже видел, что командует весьма нестандартным подразделением с массой непривычных хитростей и сложностей, которые на фронте не бывают, да и задачка тоже та еще, для турецкого башибузука скорее, а не для красного командира. Скользкая дорожка, чего уж там, легко можно шею свернуть. И потому с особистами лучше быть в хороших отношениях. Работу местного особняка старлей оценил, как оценил и то, что к командованию похкоманды претензий не возникло, а от наиболее неприятных типов теперь отряд избавлен. Подумал, что можно сделать. Из всего найденного пока самый бесполезный для работы – этот самый трехосный "носач" со смешным капотом и явно несмешной проходимостью. Поглядел на небо. Время еще есть, можно еще разок съездить, а потом на этом самом трехоснике провести рекогносцировку местности. Детишки, покатавшиеся на тягаче задирали носы перед своими сверстниками, а тот, что место указал – вообще героем вышагивал. Оно понятно – впервые в жизни на технике катались, для них это – чудо.
Распорядился, в расположении нашлась пара человек из кухонного наряда, которым поручил обиходить замерзших немцев, а с Новожиловым и механиком, взяв с собой мальчишек – потрюхали на телеге обратно к ломаному мосту.
Грузовик завелся послушно, как заинька, а вот "носач" что-то долго фыркал, пускал мощные, словно взрыв гранаты, клубы серого дыма, и никак не хотел ехать. Механик трижды употребил весь набор своих бранных слов, довольно большой, присовокупляя к матерщине упоминания проклятого дифференциала, пока наконец двигатель завели.
Обратно вернулись странной кавалькадой – первым пыхтел приземистый "носач", медленно волочивший за собой грузовик и прицепленную к грузовику пушку. Дети чирикали от восторга как воробьи – во всяком случае так слышал их радостную болтовню судорожно вцепившийся в баранку грузовика Берестов. Сидевший рядом с ним на пружинном мягком сидении мальчуган, восхищенно молчал, как и полагалось скромному герою дня. Эти километры солоно дались старлею, который, как оказалось, напрочь забыл почти все, чему научился в вождении машины. Вылез из кабины мокрый от пота, но старательно держа морду кирпичом, чтоб никто не усомнился в талантах.
— Я с ребятами поговорил, теперь они тоже будут технику охранять. Только их потом еще покатать придется, пообещал я, — сказал подошедший Новожилов.
Старлей кивнул, десяток старательных помощников для часового – самое оно. Подошел к механику, вытиравшему лапы грязной тряпкой рядом с фыркающим "носачем".
— До хоспидаля немесского доедем на нем?
Бывший танкист подумал, ответил утвердительно, но не шибко уверенно. Опять набрали детей полную корзину, хотя начальнику похкоманды это показалось не очень правильным – возить детей на поле боя, но Новожилов и механик выразительно посмотрели, и Берестов для себя решил, что детишки и так на этом самом поле, считай, и живут. Кроме того, надо было прикинуть для себя – что делать дальше, а без рекогносцировки никак.
— Карбюратор барахлит, зараза, — как-то интимно и негромко заявил мехвод. Старлей неопределенно хмыкнул, глядя по сторонам. Эта дорога была куда более разъезженной, чем ведшая к заброшенному мостику и следы немецкого отступления были видны везде – то растрепанная промокшая книжка, какие-то тряпки, ломаные ящики, перевернутый вверх колесами грузовик, выгоревший до состояния голого железа, каски, деревянные непонятные рамы, жбаны из гофрированного железа, в которых немцы таскали свои противогазы, несколько раз – на обочине и дальше – расхристанные трупы, в сапогах и босые, но поодиночке и потому для глаза собирателя черепов малоинтересные. Потом "носач" браво проскочил по странному измызганному пятну, в котором с трудом – только по подметкам сапог, угадывались контуры человеческого тела, расплющенного и раздерибаненного прошедшими по нему грузовиками и танками.
— Вот сюда поворачивай! — сказал Новожилов водителю и тот свернул с дороги, под колесами загремели как клавиши пианино бревна настила, забрызгала вода, а потом мехвод мягко остановился.
— Глушить не буду, не заведусь потом! — предупредил он командира. Начальник похкоманды кивнул, выпрыгнул из машины, благо дверок в этом агрегате не было. Огляделся. Присвистнул. На краю выгоревшей дотла деревни – только печи с трубами остались надгробными обелисками, лежали в беспорядке, вплотную друг к другу, сотни немцев. Сначала показалось – все до горизонта завалено, потом понял, что сильно ошибся, но штук двести точно будет.
— Целенькие вроде, не как тот блин на дороге – подтвердил его мысли одноглазый и сплюнул. Берестова передернуло, не видал он еще таких образов смерти, размазанных по дороге невнятным силуэтом. А был человек. Со всеми своими чаяниями, мыслями и привычками.
Мехвод усмехнулся и на вопросительный взгляд командира пожал плечами:
— Я танкист, навидался такого. Из гусениц потом задолбаешься выковыривать, а так… Уже в первый день войны аккурат такое видал.
Сказано это было спокойно, без вызова, просто констатировал человек факт.
— Кого? — спросил неожиданно для самого себя начпох.
— Командира нашего танкового полка. Нас подняли по тревоге. Когда выходили из расположения, он совершенно глупо под гусеницы попал. Была у него такая привычка – флажками махать. На выходе – пыль столбом, суматоха, рёв двигателей, мат-перемат. Кто первым командира на гусеницы намотал, хрен его знает… Прошло по нему не меньше батальона, пока чухнулись. Командовать стал адъютант старший. Первый эшелон, 150 танков, пёр на запад. Я был в середине колонны, и кто с кем по ходу воевал – не видел. Пальбу слышал и дымов много. Не химдымы, а когда машина горит. Потом карта кончилась, вышли на берег мелкой речки-переплюйки, мост взорван. По луговине рванули через речку. Первые машины проскочили, кто-то умный притормозил и танки стали садиться на брюхо. Всю луговину забили железом. Мат-перемат, одни железные бегемоты тянут из болота других. Начштаба с политруком быстро-быстро свалили в тыл. Дальше – просто, прилетела девятка "юнкерсов" и пожгла всё это стадо, а были танки с дополнительными баками и полным БК. Целый день горело и бабахало. Танкистов, кто догадался подальше отбежать и уцелел – на переформирование в Киев. Второй эшелон успел повоевать, эти в Киев приехали через три дня, потеряли с ходу треть, но и немцам колбасы нарубили.
Тут танкист наступил на горло собственной песне и спросил:
— Разрешите глянуть что тут да как? Может что интересное найду, опять же хозяйке обещал башмаки поискать, а то ей хоть босой ходи.
Берестов кивнул и сам пошел вдоль лежащего строя, аккуратно выбирая место, куда поставить ногу. Снег тут уже почти весь сошел и земля бугрилась мокрыми шинелями, кителями, торчали как ветки окостеневшие руки и ноги. Лица, словно лепленные из грязного воска маски. Заметил руку с белой повязкой поверх кителя – но не бинт, написано что-то. Присел над трупом, потянул белую ткань. "Propagandakumpanie".
Интересно. Потянул с мертвеца покрывало – тяжелую, набухшую водой шинель. Немец лежал на правом боку, башка густо замотана буро-красными бинтами, только восковой нос торчит. Не годится в коллекцию. Тут только обратил внимание на странную деревянную коробку на тонком ремешке, прижатую локтем к животу. Заинтересовался. потянул. Не пошла. Дернул как следует. Подалась на чуть-чуть. Рванул во всю мочь, отчего мертвый немец словно закряхтел, оторвавшись от мокрых носилок, на которых лежал. А в руках у старлея оказалось ранее не виданное – деревянная кобура с торчащей из нее ручкой-магазином хрен знает на сколько патронов. В придачу выдернулся странный кожаный футляр – словно танк с башенкой, но из твердой кожи и без пушечки.
Дернул за клапан, щелкнула кнопка. В футляре, вкусно пахнувшем добротной кожей, оказался, разумеется, никакой не танчик, а блеснувший полированным металлом и стеклом фотоаппарат. В руках такую сложную технику Берестов держал впервые и понял, что трофей редкий и фрица осмотреть надо повнимательнее. Второй футляр – деревянный – порадовал еще больше. Когда отщелкнул крышку-затыльник, оттуда вывалился неторопливо здоровенный пистолет – впервые такой увидел, а сразу внушает уважение – тяжелый, больше ТТ, массивнее и в рукоятке магазин такой, что за рифленые щечки накладок выступает на длину еще одной ладони. В руку сел прочно, а когда немного подумав вщелкнул рукоять в специальную рамку на узком конце деревянного футляра, ставшего сразу прикладом, увидел, что держит в руках мощный агрегат, который, небось, и очередями может лупить. Ну да, вот и метка – буквочка "А"
Раньше такое оружие он считал невозможным, видал только известный революционный маузер в таком же деревянном прикладе-кобуре, но у того автоматического огня не было. А это – даже непонятно чье. Написано "Steiеr". Слыхал про такую марку, то ли австрияки, то ли чехи. Пистолет мертвеца уютно тяжелил руку. И сразу понравился старлею до невозможности. Недавно, когда пришлось заставлять проштрафившихся халтурщиков лезть в яму с водой за брошенными туда немцами – дорого бы дал, чтобы эта вещица была при себе, а так пришлось взглядом давить подчиненных и был момент, когда уже решил – сейчас вот этот и этот кинутся и будет драка с плохим концом. Не кинулись. Повезло. Хотя когда снимали с фрицев шинели и сапоги – оказалось, что у бойцов есть весьма острые ножи, которыми они умеют пользоваться – швы пороли мигом. Перевел дух уже вечером, как ухитрился не показать волнение – черт его знает. Может еще и злость помогла – увидел, что женщине голову уроды эти отрубили, да еще и коронки эти… Взбеленился. Но все равно – трудно воину без оружия. А с таким – чувствуешь себя куда как спокойнее. Надо только разобраться – как работает система и что за патроны у этого монстра.
Проверил карманы у немца, собрал все документы, фотографии и бумажки, сдернул с шнурка кожаный футлярчик с смертным жетоном, повозившись, стянул сумку на манер нашей противогазной, в которой оказалось много всякого добра – глянул мельком – увидел бок консервной банки, размокшую бумагу. Это оставил на потом, так как заметил прижатый немцем к носилкам планшет. Покорячившись, снял и его. Блокнот, карандаши, опять бумажки, почтовые конверты, небольшие цилиндрики завернутые в фольгу.
Подошел танкист, держа в одной руке связанные шнурками башмаки, в другой – связку немецких фляжек и котелков.
— Вот, тащ старлетнант, ребятам подобрал. Там еще валяются, только в них суп замерз.
— Какой суп? — удивился Берестов.
— Гороховый, похоже. Налить – налили, а на морозе не съели. Ну, и смерзлось и пока не оттаяло. Но помыть не вопрос.
— Угу, — согласился начпох и, немного подумав, спросил:
— Вы сами видеви как все танки сгодели? Все стописят? Своими гвазами?
— Нет, — удивился бывший танкист.
— Тогда не надо так дасскасывать. Есть такие субчики, что за панику и низкопоквонство пдимут. Будут свожности. Ненужные и вам и нам. Вас там опожгво?
— Обгорел уже потом, осенью. А там в ногу ранило и взрывом швырануло.
— В самом начаве бомбежки? — как-то знающе спросил командир команды.
— Да. Но за правду не наказывают! А я правду говорю! — начал возмущаться танкист.
— Я быв под "юнкегсами". Знаю. На стописят танков у них – девяти – и за пять наветов не хватит бомб. Потому – не надо говодить не тую святую. Это – пдиказ. Нам очень нужен механик и не нужны освожнения в даботе. Из-за недостоведной инфодмации и бовтовни. Понятно?
Обгорелый минуту боролся с собой, но как ни странно, не стал беситься. Хмуро кивнул:
— Так точно, понял.
— С собой котевки захватите. В темпе. Пода домой, — негромко сказал Берестов, подумав при этом, что надо за болтуном приглядывать. Впрочем, он отлично знал еще по Финской, что для людей необстрелянных первый серьезный бой видится чем-то нелепым, непонятным и жутким, а если при том человека еще и ранило или контузило-то вот это самое "бой проиграли, всех поубивали, один я остался!!!" – очень характерно – и, как правило, совсем не соответствует реальности.
Опасения, что работа затянется потихоньку развеивались. Командир этой гоп-компании оказался толковым и дело свое знал. За неделю ему удалось кучу сброда превратить в более-менее военное подразделение. Время на раскачку потрачено было со смыслом, бытовые условия для своих подчиненных старший лейтенант смог организовать на вполне приличном для нищей прифронтовой полосы уровне. После бани вшивых все же оказалось пять человек, пришлось в план работы и вошебойку включить. Жили все скученно – ну да тут никуда не денешься – больно много погорельцев в уцелевшую деревню набилось, готовить еду централизованно пока было невозможно, раздавали пайки по отделениям, а готовили уже хозяйки изб, где квартировались бойцы. Сам командир мечтал о полевой кухне, но пока это было несбыточной мечтой. А работу организовал от А до Я.
Всю орду Берестов разделил на два взвода по двадцать одному человеку каждый, отдельно размещались те, кого громко именовали хозвзводом, да еще был штаб из трех человек, писаря и ординарцев-посыльных. Партийных в команде не оказалось, а комсомольцев набралось с десяток, так что политинформации, чтение газет, выпуск боевого листка и прочее, положенное подразделению РККА наладили быстро. Даже и строевой позанимались пару раз, наглядно показав бойцам, что уж лучше им работать, а то все равно свободного времени не будет. Опять же как и положено в армии, где с времен древнего Рима было известно – если у солдат безделье – кончится это лютым безобразием и потому воин должен быть все время занят – тогда ему о глупостях задумываться некогда. Так и тут – бойцы волчками крутились, а все равно для деятельности был непочатый край.
Смущали старика трофеи. Слишком густо и богато началось, а начальству нельзя показывать сразу все – посчитают, что все время такое будет и если поток найденного добра уменьшится – начнут придираться. А начальство раздражать не стоит. И тут появлялось много вариантов – самых разных. Пушки, пулемёты и винтовки надо сдавать, это без вопросов, а пистолеты и ножи трофейные? Очень хорошо пойдут у знающих людей, что к фронту приближающихся, что в тылу начальствующих. Алексеев отлично знал, что у военного люда есть мода, так же как у женщин, и есть такие модники, причем и в больших чинах, что за достойный пистолетик могут многое – от наград, до закрывания глаз на некоторые отдельные и нехарактерные недостатки.
С местными тоже надо налаживать отношения, прокатившаяся тут стальным огнедышащим чудищем война обездолила очень и очень многих, много ли унесешь на себе, убегая из полыхающего дома? Да еще бабе с детьми? Только то, что на себе – и все. Самая настоящая нищета у погорельцев. Всего не хватает – и взять неоткуда, потому как "Все для фронта, все для победы!" Получается – поле боя и остается только для добычи. И тут фельдшер был полностью согласен с сапером Новожиловым – надо помогать местным, самим же от этого польза будет. Пока сделали первую клеть для коллекционных голов, получилось на триста штук, еще только половину заняли, а уже думать надо, чтобы не поломали да и охранять надо, и гвозди нужны для сколачивания незатейливой конструкции из жердей и палок – этакие получались этажерки из пяти ажурных полок и решетчатых же стенок. Потому – не только военные трофеи нужны. Немцы – барахольщики, много с собой всякого тянут. Из невоенного, но полезного – да хоть из одежды, что получше – можно что и отложить, да местным выдать взамен на гвозди и прочее что нужно. Пацаны по погорельям натаскают враз.
За несдачу такого – максимум присвоение найденного, вроде была такая статья в УК. Это же не военное имущество или ценности. То есть, найденное положено сдать в милицию. Но поскольку милиционера в селе нет – его заменит, к примеру, председатель, как представитель местной советской власти. Однако можно и своеволить. Главное, чтоб не пришили корыстный мотив. А для этого надо, чтобы видно было – без корысти помогали, народ и армия – едины.
Одно смущало старика всерьез – накатывала весна, тепло скоро станет. Сам он многое повидал за свою жизнь и вонь трупная для него была привычной – а вот в похоронной команде может и сбой быть, горожан много, они в этом плане тщедушные. Это пока мертвецы лежат словно ледяные статуи и не пахнут ничем и вид пристойный. А скоро, как потеплеет, вздуются павшие, потекут и завоняют – потому надо максимально использовать это холодное время. Но не получается – приказ внятный – сбор трофейного имущества, в том числе и шинелей с обувью, а это времени отнимает чуть ли не больше, чем само головотяпство и похороны падали. Трудно раздевать окоченевших мертвяков, которые с момента своей гибели замерзли в самых вычурных позах. Описывал известный писатель Шолохов как казаки ноги покойникам рубили и отогревали их на печке, чтоб со смякших ступней обувку стянуть, да сам Иван Валерьянович это видал в Гражданскую, но тут такое не пойдет. Накажут. И приходится распарывать шинели и сапоги по шву, стягивая их чуть не по частям. Сначала-то попытались дробить ноги кувалдой, ан оказалось, что кувалда и обувку гробит, рвет беспощадно, решили оставить такой способ на потом, если ничего другого не останется.
Самому фельдшеру доставалось дополнительно от местных – единственной он тут был медициной, а от голодной зимы люди болели, отказать им, особенно матерям с детьми – не получалось – и хоть разорвись, не хватало времени на все, а возраст уже хорошо сказывался – и возраст и раны, которых досталось как на троих. Хорошо матрос Ванечка помогает, в одиночку бы – помер от переусердствования. Другой бы плюнул на всех, да делал свое, а у Алексеева так не получалось, хотя воспитания он был самого старорежимного. Воспитание – старорежимное. А самосознание – большевистское! — про себя усмехнулся Алексеев. Кто б ему раньше такое сказал!
За окошком зафырчал характерно немецкий вездеход, заглох. Фельдшер поглядел на часы – ну да, время вечерней планерки. Сам же Берестову посоветовал, чтоб была ежедневная планерка, желательно не с утра, а вечером, чтобы утром все сразу работать начинали. Командир совет принял. И сам уже устроил в расписании перед сном – общее построение где следовала чёткая нарезка задач для личного состава на следующий рабочий день.
Следом за вошедшим командиром ввалились сразу кучей и командиры взводов и старшина и сапер Новожилов – видать стояли неподалеку, курили. Задачу Берестов поставил сразу – с завтрашнего утра работать на том месте, где был у немцев сбор раненых. Работы там много, потому быть внимательнее. Особенно к медицинскому имуществу – сам Берестов завтра в город едет за харчами на неделю, заодно поговорит с начальством в госпитале, что там расположен. Не удержался старлей, похвастал фотоаппаратом и пистолетом найденным, и взрослые мужики моментом превратились в мальчишек. Сам фельдшер к такому был не расположен, а вот с Новожиловым поговорить было надо, смущало Ивана Валериановича, что какая-то хлипкая первая этажерка получалась, хотя угловые столбы и вкопали.
Упрямый сапер все же хотел делать нормальные сараи и никак не получалось его переубедить, такие птичьи клетки были ему непривычны.
— Обычные сараи для обработки черепов не годятся. Я ж уже внятно намекнул, откуда ноги растут у способа – от средневековой английской традиции вывешивать обреченного преступника в клетке. Соответственно и сооружения – не сараи. Не сараи, а решетчатые конструкции, воспрещающие доступ птичкам типа ворон, но свободно допускающие всех насекомых, солнце и дождь, — в очередной раз выговаривал фельдшер саперу. И на этот раз – получилось. Убедил! При том Новожилов еще и предложил усовершенствование – делать клети в плане как буква Ш. Прочнее будут, а обработке не помешают. И поместится в одну такую клеть порядка 700 голов. Всего, значит, надо 7 таких клетей всего. Как раз там по площади поместятся.
Предложение сапера было принято, на столе, по-чапаевски – а именно при помощи посторонних предметов, как то карандашей, спичечных коробков и щепочек определили – как на излучине реки лучше поставить клети, чтобы и воду таскать было просто и за черепами приглядывать легко.
— Мыши их не погрызут? Лисы там всякие? — спросил комвзвода-раз, бледный, иконописного вида парень, тощий, как швабра – явно выписанный из госпиталя значительно раньше срока. Так вроде в чем душа держится, а по глазам видно – умный и решительный. Сперва комвзвода был другой – но за неделю его Берестов поменял, увидев, что не имеет здоровяк авторитета и командовать не может, хоть и больше по весу раза в два. А этот – железный, не свалился бы только, силенок мало после ранения осталось.
— Лисы не пролезут, если регулярно осматривать, а от мышей надо шерсть жечь регулярно, раз в месяц, лучше всего тех же самых мышей палить. С учетом массы неубранного урожая на полях и прочего вкусного мышам это будет не сильно интересно гнилое мясо жрать. Да и вообще мыши падаль не особо кушают. Птички – и то не все. Крыски – те да, но их в поле мало бывает, — как знаток пояснил ему Иван Валерьянович.
— Медведь может на запах придти, — напомнил Новожилов. — Он тухлятину любит!
— Опа, и пдавда. Еще пост ставить – огорчился командир похкоманды.
— Да, и не просто пост, а вооруженный. Потому охране ружье трофейное оставить и может даже с патронами, — заметил молчаливый комвзвода-два. Говорил он мало и редко, но по делу. Потом он подумал и добавил:
— Вообще надо бы и бойцов вооружить. Хотя бы – частично, оружия полно, только разрешение получить, — и с намеком глянул на командира.
Фельдшер кивнул. Медведи и волки – гипотетическая угроза, а вот бандиты и всякие дезертиры всегда после боев по лесам и деревням шарятся и они – как раз серьезная и вооруженная беда. Да и вообще – мужчинам оружие к лицу, а если еще подстрелят на мясо какую – нибудь дичину, так и совсем хорошо, с приварком-то. Голод сейчас в деревне, ртов много, а харчей – мало. Да и саму "гроб-команду" откармливать надо, хитрованов, которые всеми правдами и неправдами в тылу здоровыми остались и при команде пригрелись – пяток, остальные – слабосильная артель. Между тем работа предстоит тяжеленная и физически и морально.
Надо как-то еще озадачить командира, чтобы не обиделся и выполнил просьбу. Познакомился фельдшер вчера с матерущим седатым мужиком, попросившим починить нехитрое приспособление для производства дранки – деревянной черепицы. Крыши у селян побитые, а чинить некому и нечем. Пойдут дожди, печки русские размоет, погниют дома. Как бы селянам-то помочь? К обоюдной выгоде, конечно. Дранки настрогать не так, чтобы сложно, но нужен специальный тяжелый колун-махало, щепящий на тонкие пластины осиновые и еловые чурки. А по тому, что в деревне был – танк проехал. И предлагал мужик помочь деревенским в починке этого махала, благо не сложная конструкция – в любой механической мастерской сделать не сложно. Но – платить нечем, да и не до того механикам сейчас, на войну работают. Вот если бы армейские ввязались – у армейских бы получилось. В деревнях народ глазастый, могут помочь в работе похоронной команде. Намек был очень тонкий, но Иван Валерианович его понял.
В знак серьезности намерений мужик пообещал показать, где в лес с дороги уехал гусеничный немецкий вездеход с прицепом – водитель так за рулем и остался сидеть, весь в кровище замерзлой, видно прилетело ему в спину, доплыл, спасаясь. Одно попросил мужик, чтобы прицеп ему оставили после того, как работу в этих местах закончат.
Этого фельдшер пообещать не мог, но честно сказал, постарается. Зачем мужику в хозяйстве прицеп, который тягает гусеничная машина Алексеев спрашивать не стал. Поговорил еще, поузнавал что за человек перед ним сидит, по стопочке выпили, чтоб язык развязался. А потом оставалось только головой крутить – как человек верченой судьбы, сам фельдшер уже ничему особо не удивлялся, но тут только хмыкал, понимая, что никакой писатель такого не придумает, а в жизни – вот оно, пожалуйста на блюдечке.
Мужик этот, родом из подмосковной деревни, попал на Великую войну, далее – в плен и за недостатком рабочих рук передали его местному бауэру. Пленный был работящий, бауэр его многому научил и даже хотел дочку замуж за него выдать. Но тот вернулся домой где-то в году 1922 или в 1923, после окончания Гражданской войны. Получил землю и начал хозяйствовать по-немецки, на зависть всем соседям. Женился, пошли дети, а он всё богатеет и богатеет, а тут как раз – коллективизация. Человек он был умный, понял что ему лично Сибирь светит, если не хуже – сам отписал дом с хозяйством комбеду и уехал в Москву. Там у него старший брат работал кадровиком на одном из заводов. Устроился на работу, получил на семью комнату. Работал хорошо, начальство ценило.
Когда началась эта война, его не призвали по возрасту, большую часть завода эвакуировали, а его оставили при пустых корпусах, не стали дёргать с большой семьёй. Хреново им стало, голодно, потому уехали к родне в деревню, как раз под нашествие европейское. Кто ж знал, что так далеко доберутся!
Немцы вошли в деревню, а он уже был с виду форменным старым дедом с седою бородой, лежал на печке, да слушал, что промеж собою немцы говорят. Язык-то немецкий у него свободный, всё понимал, не зря столько лет в плену был. Так немцы как-то вычислили, что он их понимает. Поговорили, посмеялись, только один был какой-то дёрганый, всё искал, к чему бы прицепиться. Дерганый и спросил:
— Какая дорога на Москву самая короткая?
Дед был хи-итрый, играл простого деревенского мужика, а тут прокололся, сказал: — Я человек простой, как сейчас – не знаю, а в прошлый раз ходили ваши через Бородино.
Ка-ак этот фриц взбеленился, деда потащил расстреливать, но остальные не дали, а потом они ушли воевать дальше. Повезло, совестливые попались немцы, даром, что всех курей и поросенка сожрали.
Когда пошло наше наступление, немцы через деревню проскочили быстро, поспешно дома запалив, а этот говнюк дерганый специально вернулся, пошел мужика искать. Они бы и разминулись, у мужика-то за огородами был целый блиндажик для семьи вырыт, да пошел он за домом присмотреть, чтобы не сгорел. Там его фриц и зацапал, и повел на огороды расстреливать. Что-то у бедолаги немецкого в башке переклинило, на месте стрельнуть не сообразил, может от домов жар напугал. Повёл он деда между домами, а наши по деревне из минометов вдарили, мина на улице легла, все осколки немцу в спину. Деда даже не зацепило, только оглох на пару дней. Теперь у родственников угол занимает, а хотелось бы все же свою деревню восстановить, тем более, что и дом не до конца сгорел, печи опять же целы, но без кровли дом не построишь.
Возразить на это было нечего. Решил про себя фельдшер, что выступит ходатаем.
И выступил.
Позвали мехвода Гриценко для консультации. Тот, не чинясь, заявил, что полугусеничные тягачи у немцев годные, а что там за машина стоит он сказать не может. На тонкую ухмылку комвзвода-два обиделся и немного рисуясь, сказал:
— У фрицев этих тягачей – с десяток типов. И Демаг, и Ганза-Ллойд, и Фамо, и Ганомаг, и Маультир, и Бюссинг-НАГ, и Боргвард, и Краус-Маффей, и Даймлер-Бенц.
И все разные, хоть с виду и похожи, а размеры и мощность у каждого своя. И это те, про которые я читал, а может и еще есть, так что не надо тут лыбу строить.
— Годится нам в хозяйство? — резюмировал фельдшер.
— Для нас всякое лыко в строку. "Комсомолец", что в мосту сидит чем-то дергать надо. Да и вообще… — пожал плечами мехвод.
— Спасение утопающих… — пробурчал комвзвода-раз. И добавил вроде и неуместно, но понятно:
— Если это ты про Васену, то такая удалась девушка, что применение в мирных целях ей не светило, — тихонько съехидничал Гриценко, а комвзвода покраснел почему-то.
Поулыбались вежливо остальные, глядя на задумавшегося командира. Видно было, что сидит старшой, решает, что делать. Сидевшие тут, столкнувшиеся с массивом задач и объемом работы, понимали – есть о чем голову ломать.
Когда становилось совсем тошно, командир "гроб-команды" перечитывал текст, написанный его разборчивым почерком на кусочке бумажки. Надиктовал эту премудрость фельдшер, не перестававший удивлять. Принадлежали слова немцу Клаузевицу, но не нынешнему негодяю, а старых времен военному, тех, когда пруссаки, сначала воевавшие вместе с русскими против Наполеона, потом вместе с Наполеоном – против русских, а после – опять вместе против Бонапартия. Как ни странно – текст отлично успокаивал и настраивал на продуктивную работу.
…главное – это трудность выполнения. На войне все просто, но самое простое в высшей степени трудно.
Орудие войны походит на машину, с огромным трением, которое нельзя, как в механике, отнести к нескольким точкам; это трение встречается повсюду и вступает в контакт с массой случайностей.
Кроме того, война представляет собой деятельность в противодействующей среде. Движение, которое легко сделать в воздухе, становится крайне трудным в воде.
Опасность и напряжение – вот те стихии, в которых на войне действует разум. Об этих стихиях ничего не знают кабинетные работники. Отсюда получается, что всегда не доходишь до той черты, которую себе наметил; даже для того, чтобы оказаться не ниже уровня посредственности, требуется недюжинная сила.
Завтра надо было ехать в райцентр. Туда отвезти две советские пушки и "носача", куда утром погрузят почти все винтовки, шинели и сапоги, набранные на поле. А оттуда, уже на телеге надо увезти многое. Бедная была похкоманда, кроме харчей на неделю надо было разжиться и бумагой и чернилами и керосином и много чем еще. Теперь видишь еще и насчет колуна-мотала договориться надо и насчет оружия.
Не слишком надеясь на свою память, черкал на листке оберточной бумаги. Вчера, совершенно осатанев от описи найденных трофеев, Берестов бросил на стол химический карандаш и с ненавистью уставился на гору бумаг. Папка с актами пухла, как голова у старлея от забот. Если описывать все барахло подробно, то где взять время и дефицитную бумагу? Даже эту, серую-желтую, с крупными древесными волокнами, даже не писчую, а скорее оберточную, пришлось выбивать с боем, и дали – всего ничего, не шибко разбежишься.
Понял – нефиг самому сидеть над бумажками, надо писаря заводить, толкового, чтобы и делопроизводство знал, и почерк разборчивый имел с грамотностью, и допуск дать можно было. А где его взять? Где-где-где. Где взять нужное? Не подразделение, а тришкин кафтан. Не напасешься заплаток на все прорехи.
И главное – где взять людей? Народу в похоронной команде особого назначения головотяпов – скупой кот наплакал, половина каличи и убогие, а объем работы как на роту здоровых. Надо и хоронить, и оформлять места захоронений, и трофеи собирать – сортировать, и хозработы вести. Опять же, главная задача – головы немецкие собирать и складировать, ее никто не отменял. С писарем назначенным повезло – усидчивый оказался и всю эту бюрократию знает, сначала скрепя сердце оторвал боевую единицу от производства, да и то потому, что понял – не осилить всю бумажную работу самому. За ночь при лучине мастер чистописания все сделал в лучшем виде, теперь можно пред светлые очи начальства представать. Выбить у майора людей не получится, как бы еще и своих не потерять. Единственный резерв – местные. Но опять же, вроде помогать и дружить надо, а где взять людей и топливо на помощь? Надо с местными договариваться, чтобы людей выделяли, в обмен на пахоту, например. А для того надо как-то "Комсомолец" зажать. Точно, решено – сломался тягач, надо с соколом одноглазым побеседовать, чтоб подшаманил двигатель. Так, чтобы сам тягач выглядел нерабочим и чтобы завести его могли только свои.
Опять же шмотки всякие местным можно отдавать. Будут нести картошку, лук, в общем кто что сможет, а многие местные ничего из продуктов не имеют, но способны притащить те трофеи, использовать которые в хозяйстве не могут. В числе таких трофеев может оказаться всё что угодно.
На подмосковных полях вермахт потерял такое количество техники и имущества, что найти можно тут было черта с рогами, говоря старорежимно. И это было единственным плюсом в той реальности, что окружала старлея и его людей. Жуткая по объему работа по захоронению погибших в освобожденных районах РСФСР зимой-весной 1942 года была в принципе неплохо организована, только вот беда в том, что это была дополнительная ко всем другим, привычным и необходимым работам, деятельность, отвлекавшая силы от куда более важной деятельности человеческой. А из-за громадной войны сил-то и так было мало.
Трупы закапывали на месте смерти, либо перевозили не более чем на 3–5 километров, в общих могилах. Немцев с их союзниками (а этой европейской сволочи оказалось неожиданно много) хоронили отдельно от наших бойцов и командиров, не смешивая их и после смерти – слишком уж прорубили сами арийцы глубокую пропасть между собой и нормальными людьми. В индивидуальные могилы хоронили орденоносцев и старших командиров и начальников, что опять же отнимало лишние силы.
Похоронами занимались местные похоронное команды, сформированные из гражданских лиц, под руководством работников военкоматов и уполномоченных райисполкомов. Отдельно работали команды пленных, под конвоем НКВД, но таких было мало, немцы в плен пока сдавались крайне неохотно, обычно попадая ранеными, их еще и лечить приходилось. Привлекались к авралу и заключенные и арестованные по сравнительно мелким делам.
Прибытие в район Берестова с грозной бумагой Санупра, с невиданной специальной задачей заготовки коллекции черепов, поставило перед районной властью еще больше проблем и на этого замухрыстого командира в обтрепках смотрели настороженно.
В связи с научной задачей старлею теперь было необходимо вести координацию погребений с местными похоронными командами, наладить обмен информации, решать многие путаные организационные вопросы.
Напрашивалось связаться с соседями по фронту, наладить взаимодействие с другими похоронными командами. Вколоченные инстинкты пехотного командира – обеспечить фланги и локтевую связь – в данном случае были уместны. Без транспорта об этом и думать не приходилось, а теперь – с грузовиком – открывались перспективы. Только вот комендантская служба района тут же придерется к бесхозному транспорту, могут просто изъять, если попадешься под горячую руку. Надо оформлять документы, а при оформлении – часть войсковая может на грузовик лапу наложить. В общем и целом – крутись как хочешь.
Поскольку его похоронная команда относилась к воинской части, то Берестову пришлось встать на учет в военной комендатуре, получить место временной дислокации, почтовый ящик в полевой почте, оформить в политотделе комендатуры партийный и комсомольский учет, получить счет в отделении полевого банка, встать на продовольственное и вещевое снабжение в органах тылового снабжения, что потребовало времени и усилий, оторванных от главной задачи.
Родная военная бюрократия ожидаемо напортачила, некоторая часть документов у Берестова оказалась оформлена либо неправильно, либо с незначительными нарушениями, в результате чего у начпохкоманды возникли затыки с военными финансистами и тыловиками. С комендатурой все вопросы решились быстро, в течение недели, а вот волынка с финчастью, продовольственной и особенно вещевой службой, угрожала тянуться не то что неделями, а месяцами.
Пока получалось так, что Берестова поставили не на централизованное снабжение, а на обеспечение за счет местных ресурсов. Для похкоманды в условиях зимы-весны 1942 года это был реальный капут. Даже для того чтобы ездить по колхозам за продуктами нужна машина или пара-тройка гужевых повозок, для продуктов заготовленных таким способом требуются хранилища и места для переработки, нужна соль и специи, посуда и тара, да много чего ещё нужно. Но главное, сколько можно заготовить продуктов в разоренной войной местности, чуть ли не сразу после прошедших многомесячных боёв? Хрен да маленько, вот сколько. Так что без централизованного снабжения будут у Берестова бойцы голодать, да и сам командир "гроб-команды" начнет "доходить". Здесь, где немцы не смогли похозяйничать, а сразу покатились назад – еще что-то у людей оставалось. Там, где европейцы пробыли дольше недели ситуация была ужасающей. Приезжего варяга быстро поставили на место, ознакомив со сводкой из района по соседству:
…весной 1942 года начинается голод, во время оккупации немецкие оккупанты отобрали у жителей сел весь скот, всю домашнюю птицу, все запасы хлеба и овощей. Жители ждут появления травы, придется есть лебеду, зерна нет совсем. Посевных материалов нет. В Верейском районе по призыву горкома комсомола комсомольцы с железнодорожной станции Дорохово на своих плечах, отшагав более 40 километров перенесли посевной материал для засевания полей. Тягловой силы: тракторов, машин, лошадей, нет. Перед посевной обработкой полей поля необходимо очистить от остатков боевых военных действий, на полях предостаточно неразорвавшихся снарядов, бомб, мин. Вышгород и окрестные деревни были сожжены, уцелевшее население живет в землянках, необходимо строить дома, да и Москве нужны дрова. Оставшиеся живыми после оккупации жители Вышгорода, ещё не оправившиеся от пережитого, валят лес в бывшей Вышегородской волости, благо, что его достаточно, сплавляют его по Протве и её притокам…
У самого буквально шерсть на голове зашевелилась, потому как живо представил что творится теперь после такого мамаева нашествия. Даже в деревне, которая и не сожжена – а дома побиты обстрелами и бомбежками, да и погорельцы… Женщины, дети. И жрать нечего и надеть и обуться не во что… хоть босиком по снегу…
Сам бы себе не поверил, но когда доложили, что одна из выданных ему лошадок уже скоро издохнет и помочь ей невозможно, то дал добро на передачу ее саперам как вспомогательного тяглового средства, на случай обнаружения тел погибших. И вечером не удивился, узнав, что лошаденка не померла своей смертью от хвори и недосмотра, а геройски подорвалась на мине и была дострелена. А потом ел сильно пахнущую похлебку с жесткой кониной. Одна беда – лошадок мало, те, что еще ходят – в работе необходимы, так проблему не решишь. Надо завтра связываться с шефами из ВММА, нельзя время терять на самозаготовки, пока тепло не наступило – надо спешить, делать закладки с головами. Шефы могут надавить авторитетом, тогда и транспорт частью получится себе оставить и бензин выбить. На лошадках до тепла не поспеть, а к слову – еще и им корм нужно добывать, там, где война каталась гусеницами и огнем сена не осталось, горит оно хорошо, сено-то. Голова кругом. А еще не забыть в госпиталь местный заехать – ясно же, что в зоне скопления раненых немцев всякого медицинского много будет, а тут уже Берестов был знатоком и представлял, как ценен набор хирургического инструментария и всякое прочее. Сам когда смотрел – три десятка носилок видел, а там их и поболе будет. Надо медиков порадовать, глядишь и будет с них прок, как – никак а он и сам уже себя чуточку медиком ощущал.
Ночь в душной, но теплой избе, набитой людьми, как огурец – семечками, пролетела мигом. Утром умылся ледяной водой, выпил жидкого чая с сухарем и пока мехвод на грузовике вывозил команду на работу в несколько ходок, руководил укладкой винтовок в "носача", потом долго пристегивали две наши полковушки. Эти пушки не любили быстрой езды, часто их вообще в кузове грузовика возили, чтоб колеса и оси не поломались, а тут сразу две волочь. Был соблазн самому поехать, но после того, как чуть в кювет не свалился со всем добром, решил не испытывать судьбу, тем более, что мотор заглох, а заводить этот шарабан кривым стартером было слишком хитрым делом.
Сидел на холодном кожаном сидении, прикидывал, что после чего будет делать. Список получался большим. И было над чем подумать. Не перестараться бы. Толковали умные люди курсанту Берестову, что, прибыв на новое место, надо сразу показать себя с хорошей стороны, без фанатизма, в меру – но определенно – хорошо. Потому как нового человека всегда встречают настороженно, черт его знает, что это такое прибыло, на что оно способно, и потому начальство надо успокоить сразу и порадовать.
Но не перестараться! Приучишь руководство к выполнению невозможного – будут считать, что ты обязан каждый день выдавать на гора по три подвига, а иначе – начнут глядеть осуждающими глазами и морочить тебе голову придирками и разносами. Человеки быстро привыкают к хорошему, перестают это ценить, а начальство – оно тоже человеки. Со всеми вытекающими. С другой стороны можно напустить на себя таинственность, запрятаться и не создавать шуму, гребя все под себя. Но так можно действовать только когда на тебя особое внимание не обращают или запрещено тебя трогать. Здесь – не получится. Вся эта затея с коллекцией черепов нормальным людям кажется очень жуткой и внимание автоматически привлекает, не репу складируют. Кстати – и с НКВД тоже решать вопросы надо. Как человек опытный, старлей отлично понимал, что курируют его местные, похороны врагов – целиком в ведении этой конторы, все документы им, а немецких документов накопилось уже прилично, тем более – с учетом фотоаппарата дохлого пропагандиста и его планшетки, куда Берестов даже и нос, от греха подальше, не сунул. Сомнения грызли все же. Если сразу себя показать себя слишком хорошо – то потом будет жить тяжело – ибо придется соответствовать. А надо показать себя так чтоб потом если надо – можно лучше. Но при этом не сильно лучше других если на новом месте. Иногда впрочем лучше вообще никак себя не показывать, чтоб только дело делалось "типа само", ибо ну его к чертям.
Сам Берестов понимал отлично, что местным и его команда и он сам как бельмо на носу – они ж неподчиненные, от ВСУ предписание о содействии, и кстати и секретность ибо оглашать такое не след – а потому на контроле и содействии в НКВД. Кому такие под боком нужны? Неприятные в общем, непонятные и нехорошие они для всех местных вояк и невояк. Потому лучше бы излишнего рвения не проявлять – строго в рамках приказов и уставов не лезть в чужой огород и лишнего не делать. Чтоб никто не начал подкапывать или телеги писать. Но тут смущало старлея простое обстоятельство – он отлично понимал, что такое пара пушек на фронте. Вроде как и пустяк, а на самом деле – огневое превосходство на конкретном участке. Хотелось своим помочь – хоть вот так. Можно и не везти. Он собирает бошки и ничего никому не должен напрямую. То что он собранное сдает не по окончании выполнения приказа, а в ходе – это его личная инициатива. Его никто не обязывал немедленно отчитываться ни о ходе разминирования и расчистки местности, ни о количестве погребенных, ни о собранном имуществе военного и иного значения. Даже о бошках накопленных – отчитываться по результатам месяца велели, не раньше. Его, конечно, могли обязать отчитываться о срубленных бошках постоянно – но не обязали, ибо глупо ставить жесткий план в такой обстановке – а без этого глупо требовать отчеты. Наверху – не дураки все же. Другое дело что добровольная помощь, может, и зачесться. Но инициатива должна быть минимально необходимой, в рамках. А то сядут сверху и ножки свесят. Потому пушки он все же доставит с "носачом" этим, будь он неладен, а вот дальше – посмотрит. И в НКВД нужно отловить начальника и с ним побеседовать на предмет секретности, объяснив что к чему – и тот быстро вообще всех заткнет чтоб не смели даже упоминать. Люди сейчас привычные и понятливые.
Снега в лесу было еще много – рыхлого, мокрого и ноздреватого, идти было трудно. Седобородый мужик шел сзади, насвистывал что-то старорежимное. По его словам идти было бы проще по промятому вездеходом гусеничному следу, благо потом снегопады были жидкие, не завалили, но для этого пришлось бы давать крюка такого, что не получилось бы сделать все, что наметил на сегодня. Заодно можно глянуть – что тут в лесу. Вроде чистый и даже следов отступления немецкого нету, просто прогулка. Но сапер – не гуляка, смотреть надо внимательно все время – иначе пропустишь пустячок вроде тоненькой проволочки – и все, будешь безнадежно доплывать кровищей на снегу.
Тягач удивил. Нет, так-то все было совершенно верно – и тягач и прицеп и мертвый водитель имелись в наличии. Не придерешься. Только ожидал Новожилов увидеть что-то солидное, большое, а тут даже сначала глазами поводил, ища обещанное и не замечая стоящее почти под носом странное сооружение из гусеничного кузовка с мотоциклетным рулем и нелепым перед гусеницами мотоциклетным же колесом. И тележка сзади – маленькая и пустая. На нелепом агрегате нелепым кулем тряпья разноцветного сгорбился мертвец. Намотал он на себя перед смертью всякой одежки и смотрелся потому странно.
— Так это ж мотоцикл! — огорчился сапер, глядя на рулевое колесо с фарой.
— Какой же мотоцикл, если он на гусеницах? — резонно возразил дед.
Новожилов не нашелся. что ответить. Понятно, что этой фигулькой трехместной завалившийся с моста "Комсомолец" не выдернуть. Хотя… Для саперной разведки такое чудо-юдо очень даже годится. И отделение саперов забросить куда надо – тоже вполне можно. Уже с другим настроением обошел вокруг. Присмотрелся. Мелкая эта машинка чем дальше, тем больше нравилась. Мотоциклы попадались на глаза, и раньше к ним никакого пиетета сапер не питал, а вот эта… Так, баловство несолидное с первого взгляда. Далеко же в лес уфитилила! Любой мотоцикл безнадежно бы еще на опушке завяз. Это же совсем другие получаются возможности!
— По следам судя, ты тут уже не раз был? Что в телеге-то везли? — усмехнулся Новожилов, глядя на натоптанные старые лунки следов.
— Три мешка с овсом для лошадок. Мы на этом овсе зиму перебедовали. Только ты об этом не распространяйся, — спокойно ответил седобородый.
— Как обещал. Теперь понимаю, почему ты телегу эту в хозяйство залучить хочешь. Дельная тележка. Помоги-ка седока сдернуть.
В четыре руки выдернули немца с сидения. Лежал теперь растопыренно здоровенной куклой на снегу, словно и не человек, а пришелец неведомо откуда – лицо замотано тряпьем, на глазах очки-консервы. Прямо как человек-невидимка из читанной до войны книжки. Тот тоже так заматывался, чтоб не замечали его нечеловеческого вида. Вот и этот… нелюдь. Заинтересованно осмотрел водительское место. Пришлось выгребать ладонями снег, чтобы педали открыть. А вроде бы и понятно, как оно ездить должно. Заводится точно, как мотоцикл. Решил попробовать, благо до войны ходил в мотосекцию.
Не получилось с ходу. Разозлился всерьез, вспотел, шинель скинул, пар от гимнастерки валил. Час прокорячился – и наконец агрегат подал признаки жизни, закутал все вокруг клубами сизого вонючего дыма – и, прогревшись, забурчал уже нормально, домовито. Бензин в баке был даже глазом виден. Решил не рисковать и из леса выкатился по старым следам, с каждой минутой все увереннее и увереннее держа руль. Пару раз приходилось останавливаться, сунутый в пустую тележку немец цеплялся торчащими ногами за стволы тесно растущих березок и выдергивался, словно морковка с грядки.
— Не хочет из леса выезжать, — усмехнулся седобородый.
— Кто его спрашивает? Приперся незваным – пусть терпит, — буркнул Новожилов, у которого все силы уходили на рулежку между деревьями. Напетлял умирающий немец, словно заяц-беляк.
Тот крюк, что на телеге бы занял полдня, проскочили на гусеницах в четверть часа. И за это время командир отделения буквально влюбился в механическую находку. Охранявший телегу боец удивленно вскинул брови. Невожилов не без гордости остановился впритык, поправил каску, заодно подумав, что придется с немца снять очки – холодный встречный воздух сушил глаза и заставлял часто моргать.
— Есть тут еще одно место. На телеге бы не доехали, а на этой машинке – вполне можем, она быстро катит, — негромко сказал дед. Новожилов уже разгорелся. Послал бойца туда, где сейчас остальные ребята вдумчиво прочесывали очередной кусок нашей земли, загаженный смертоносным железом, а сам азартно – с дедом на задних сидушках и бывшим немцем в тележке – аккуратной, на дутых резиновых колесиках, дернул по указанному седобородым маршруту. Дорога – да целина ровно укрытая снегом – увела в лес и вот тут пришлось вездеходику и водителю попотеть. Но – пролезли, благо снег уже поосел, сплющился.
Полянка была совсем небольшой, вот ее практически всю и заняли два здоровенных серых грузовика с чудными разлапистыми фургонами и приземистая легковая машина, почему-то не армейского раскраса, а просто – черная, блестящая, словно лакированная.
— Это же как они тут по дороге пролезли? — вслух удивился Новожилов. Было отчего удивляться – ширина фургонов втрое превосходила ширину дороги, зажатой между деревьями. Велел деду сидеть не вылезая, сам потянул вставленный в словно для него приделанные на борту вездеходика держалки, свой личный шест со щупом. Аккуратно тыкая перед собой снег, пошел к странным грузовикам, "смотря в четыре глаза", как говаривал комроты на срочке. Мин не нашел. Стал осматривать чудные грузовики. Увидел опоры, потрогал брезентовые стенки. Не удержался от любопытства, открыл после тщательного осмотра дверь в фургон.
Что-то мешало смело рыскать и хватать все подряд руками, какое-то легкое саднение в душе, которое не раз уже раньше замечал сапер, и которое показывало: что-то тут неладно. Больно уж все хорошо! Находка впечатлила ловкостью инженерной мысли – на мощном грузовике стоял вроде как обычный фургон, только вот боковые стенки у него были слоеные (стенка – брезент – и еще стенка) — и внешний слой становился полом, когда стенку снимали со стопоров и опускали на специальные опоры. Потом поднимали вверх внутреннюю часть стенки – и получали потолок. А соединены эти пол с потолком получались толстым брезентом с проемами для окон. И получалось полезной площади втрое больше – хоть танцуй. Но тут танцевать бы не получилось – складные столы, стулья, бумаги, карандаши, ящики, чемоданы. Явно штаб. И все брошено, словно немцы только что ушли. Аккуратно, ничего не трогая, прошелся между мебели, подсвечивая в темных местах фонариком. Видно задержался, с улицы донесся крик забытого деда:
— Сержант, замерз я! Ноги-то размять можно?
Опомнился. Пока значение такой находки было не вполне понятно, но ясно одно – трофей из ряда вон. И немцы уходили без спешки, без паники. Не могли они так все бросить, не нагадив. Потому надо было бы все осмотреть дотошно. Высунулся из двери, оставив ее для света открытой, и разрешил спутнику поплясать вокруг вездеходика, только далеко не отходить. Опять стал осматривать столы снизу, стулья. Прикинул, где бы сам мину поставил, поглядел аккуратно в чугунной походной печке, ящики какие-то открытые для карт – за ними проверил – нет, чисто. Короб с керосиновыми лампами проверил – половина пустые, но есть полные и пахнут керосином. А саднение не проходит. Кое-как разобрался с открыванием капота. Тоже чисто. Только когда полез под машину, протискиваясь между слоем снега и грязным днищем, перевел облегченно дух, увидев связку ручных гранат, примотанную рядом с бензобаком. И тонюсенькую стальную проволочку. Ну да, как станут заводить, так проволочку намотают – и гавкнет тут все с бензобаком вместе. Простенько – но со вкусом и – надежно. Еще раз проверил все вокруг, машину осмотрел. Вроде – все. У второго фургона снизу на днище все было чисто, в салоне вместо столов было полтора десятка складных железных коек с отсыревшими тяжелыми матрасами и подушками, валялись какие-то волглые яркоцветные журналы, с бравыми парнями в стальных шлемах и полуголыми блондинками на обложках. Ложка под ногой загремела – поднял – вычурная какая-то, вроде серебряная, старинная. Во рту пересохло, все ждал пакости необычной, пока проверял чемоданы – полупустые, но несколько пар белья, правда, грязного, носки вонючие, какая-то еще одежонка штатская. Даже мягкие шлепанцы нашел. А садненье все позвякивало тоненько. И успокоилось только тогда, когда аккуратно вынув полешки, сложенные в топку заводской выделки печки – только спичку поднеси и грейся – нашел под ними "ворошиловский килограмм" – советскую противотанковую гранату РПГ-40, которая так была названа каким-то тупым подхалимом. Тола в ней было 760 грамм, а сама весила она 1200 граммов. Хитроумные немцы отвинтили ручку, а запал вставили. Ну, что сказать – молодцы.
Дотошно осмотрел все, что мог. Вроде, больше мин – нет. А фургоны славные. Это же походный лагерь с печурками и койками. Загляденье! Где захотел – там и встал. Очень славно. Подумал минутку. Прошерстил чемоданы еще раз. Когда искал сюрпризы – глядел не очень внимательно, а теперь вспомнил, что вроде бы видел несколько консервных банок и бутылку-фляжку. Есть хотелось все время и подкормить своих бойцов, да чуток дать детям хозяйкиным считал делом важным. Не удержался, взял пару "летучих мышей" в которых булькал керосин. Со светом вечером куда веселее, чем при лучине сидеть. Провода электрические были порваны ко всем чертям и теперь в деревнях, попавших под войну, было как в давние времена, когда с лучинами жили. Когда собрались уже ехать обратно – увидел на обочине фанерную табличку на палке. Что там было написано – водой размыло, потому быстро сбегал в штабной фургон, нашел на столе толстенький огрызок красного карандаша и поверх синих размытых разводов написал старательно и жирно: МИНЫ! Воткнул палку посреди дороги и погнал весело стрекочущий гусеничками игрушечными агрегат к деревне – высадить деда и начальнику похкоманды сообщить о таком трофее. По дороге вспомнил про мерзлого ганса в тележке. Завернул к дохлому госпиталю, как про себя назвал эти ряды трупов на носилках.
Работа там кипела, судя по всему – за завтрашний день закончат. Насобачились уже снимать одежку и обувку.
— Привет, головотяпы! — окликнул Новожилов знакомых из первого взвода, которые как раз вязали башмаки попарно шнурками.
— И тебя тем же концом по тому же месту! С чем пожаловал? — дружески отозвались приятели.
— А вот, немецкий рыдван добыли. А вам хозяина в гости привез. Яму мои уже подготовили? — спросил, ища глазами ребят из отделения.
— До обеда еще успели. Гляди, какую мы зажигалку нашли! Махнемся на твой шарабан не глядя? — усмехнулись, протягивая металлическую голую бабенку на ладони. Из головы у дамы торчал фитиль и колесико.
— Сейчас, только штаны подтяну. Ну ладно, я этого гуся вам оставлю. Очки только заберу. Дед, будешь бабьи платки с него сматывать?
— Буду, — отозвался седобородый.
А Новожилов подумал, что если по дороге в райцентр не сломались деревянные колеса у пушек – старлей бы уже должен и вернуться.
Отвлек от мыслей подошедший комвзвода-раз. Не обращая внимания на трофей, сразу перешел к делу:
— Сержант, запарка у нас – нужна еще одна кувалда как минимум, пробовали бить поленом – руки сушит, толку нету. А так провозимся черт знает сколько времени. Саблю тут нашли, два часа точили, но по мерзлому никак не получается, сломали саблю пополам. И лопат бы побольше, вашим помогли бы яму готовить. Может, придумаешь что полезное?
Новожилов минутку размышлял, глядя на иконописный лик. Почесал в затылке, сдвинув каску на лоб, побарабанил пальцами по рулю. От агрегата шло приятное тепло, он просто напрашивался покатать еще. И да, самому командиру отделения хотелось поездить.
— Ладно, есть тут одно место. Посмотрю.
— Я с тобой! — неожиданно сказал комвзвода-раз. И хоть и выглядел тощим и хилым, быстро расположился сзади. Сапер пожал плечами, уже привычно устроился в мотоциклетном седле и не без шика стартовал. Ехал быстро, привык уже к машинке. Дорогу помнил хорошо и уже скоро подъехал к тому месту, где сам же проверял на минирование сдохшие от мороза немецкие танки.
Удивился – танк теперь стоял всего один, рядом фырчал здоровенный трактор "Сталинец", человек пять возились вокруг машин. Ясно было, что они собираются буксировать немецкую технику в неизвестном направлении.
— Сержант, ко мне! — громко и высокомерно скомандовал стоящий рядом и вероятно руководивший процессом субъект. Хороший был такой голос, командный.
Новожилов подавил сработавший рефлекс, внимательно оглядел внезапно свалившееся на голову начальство. Одет в полувоенную одежку, вид важный. Немного оробевший сапер все же решил не бежать опрокидью, стал неторопливо вылезать с водительского места, прикидывая, что будет дальше и как себя вести. Вид у проявляющего нетерпение субъекта был начальственый, но подчинен ли сержант РККА штатскому – сапер не решил пока. Его опередил соскользнувший с заднего сидения комвзвода-раз. И как-то преобразился, сроду его таким не видел, и почему-то подумалось, что этот хлипкий парень в бою был хорош. И голос оказался как надо – негромкий с металлическими нотками. Холодок от него пробрал, чуялась опасность от этого невзрачного паренька.
— Ваши документы! — и руку протянул.
«Кремень паренек, однако! Вот поди ж ты!» — удивленно подумал Новожилов.
— Какие документы? — очумел от нахрапа командира взвода непонятный важняк, несколько сдуваясь.
— Вы крадете из полосы нашей ответственности трофейную технику, что является расхищением социалистической собственности и наказуется в соответствии с Уголовным кодексом! Не говорю о том, что вы, здоровые мужчины, почему-то не в армии. Итак, где ваши документы на право эвакуации этой техники? И к слову – с какой стати вы выгрузили боеприпасы из машин? Вам что, неизвестно, что тут разминирование уже проведено, а вы опять засоряете взрывоопасными предметами местность? — негромко, но жестко и напористо, с непререкаемой уверенностью в своем праве это спрашивать негромко, но веско чеканил худенький комвзвода.
Только что выглядевший очень импозантно человек в полувоенном наряде как-то сдулся, заозирался беспомощно. Потом чуточку опомнился, спохватился, перешел в контратаку:
— А вы сами-то кто? Сами покажите документы! Откуда у вас трофейная техника?
— То есть документов у вас нет? Понятно. Погодите немного, за вами сейчас приедут! Разворачивайтесь, товарищ Новожилов, — спокойно игнорировал эти выпады комвзвода-раз.
— Мы из эвакуационной команды от облисполкома. Наряд на эвакуацию этой техники – у бригадира, он там с тем танком сейчас возится, что самоходом убыл,— отстранив чуточку брезгливо волнующегося полуштатского, заявил хмуро усатый дядька в замасленной тужурке. Остальные мрачно скопились вокруг.
— Уже яснее. А снаряды кому тут вывалили? — спокойно, словно он у тещи на блинах, спросил комвзвода.
— Это потому, что прислали нам распоряжение с копией письма директора завода ремонтного в Москве начальнику ГАБТУ РККА, о том трофейная техника приходит на завод с останками человеческих тел и оружием. И слезно просит он, директор, повлиять на нас, трофейщиков, и чистить танки и самоходки от останков и оружия, а то на заводе негде складировать снаряды и трупы хоронить. Ну, нам и накостыляли, чтоб смотрели, — примирительно пояснил усатый.
— Знакомо, — усмехнулся комвзвода, в свою очередь доставая из кармана пачку "Беломора" и угощая стоящих вокруг. Те потянулись грязными мазутными пальцами, но брали по одной папироске – деликатно, стараясь не замарать другие, по одной не получалось выщелкнуть, выскакивали по три-четыре папироски за раз.
Тот, седой, который явно был трактористом, потому что вылез из кабины, кивнул и заметил:
— Когда армейскую технику на танкоремонтные заводы сдают на капремонт, чего только в бронетехнике не находят. И гранаты без запалов и запалы без гранат, патроны всякие разные, кучу разных железяк, комбезы и шмотьё разное, дрова и сидейки автомобильные, матрасы и газеты и прочий мусор. По полу плещется смесь соляры, грязи и не пойми чего. Запах как из заброшенного сортира, особо пакостные бойцы всегда насрут на прощанье, кто от радости, а кто из злости, а кто-то от глупости.
Кивнул еще раз, благодарно, присмолил папиросу от мощного огня, выметнувшегося сантиметров на десять из здоровенной самодельной зажигалки, которой "угостил" курильщиков один из трофейщиков, веснушчатый и рыжий.
— Когда на заводе такую технику сдает молодой летёха в первый раз, то от стыда краснеет как помидор. Собственные деньги платит местным ремонтникам за халтурную очистку, чтобы хотя бы самый срач убрали. А уж с поля боя такое говно везут на ремзаводы, хоть стой, хоть падай, а лучше близко не подходить, само собой разумеется. Ничего удивительного нет в том, что и трупы попадались и части тел, снаряды и оружие. В гнилом мясе мало желающих ковыряться, это ремонтникам деваться некуда, хочешь – не хочешь, а убирать всё равно придется, — закончил он мысль, пыхнув дымом.
— Видно, в курсе дела? — с интересом поглядел Новожилов.
— А как же. Сам же и принимал, имело место. Так что снаряды мы взять не можем. А танк – скоро против своих бывших хозяев воевать будет. А вы – саперы? — мазнул седой глазом по петличкам Новожилова.
— И саперы тоже, — буркнул младший сержант.
— Мы из отдельного медико-санитарного отряда, выполняем поставленную СанУпром задачу. А вы нам ее усложняете, захламляя уже осмотренную и проверенную территорию.
— Трофеи тоже собираете? — усмехнулся седой. Видно было, что они в этой бригаде на пару с усатым – авторитеты.
— В соответствии с приказом. Есть там и такой пункт. Хотя на ваше счастье танки нам тягать нечем.
— А что находили? — невинно спросил усатый.
— Пушки сегодня повез командир в райцентр.
— А, ну с этим сложно.
— Почему? — удивился комвзвода.
— Сын у меня лекальщиком работает. Когда фрицев отбросили от Москвы, они бросили много разных пушек и снарядов, только стрелять из этих пушек было нельзя, хотя затворы и были на месте. Оттуда немцы снимали деталь сложной формы, что полностью выводило затвор из строя. А пушек отбили много. Не получалось у наших самых опытных, а он молодой, глупый, (с явной гордостью сказал отец) ну, и напросился. Две недели крутил по-всякому, и сделал. Потом инженеры сняли размеры, поняли, как это работает, подправили, закалили. Слыхал, к боевому ордену представлять будут. По немцам не стрелял, только пленных и видел, на фронте не был, а орден, глядишь, получит. Так что с трофейными орудиями непросто выходит.
— Интереснее всего то, что пушки эти дважды трофейные получаются – нашли наши – 76-мм полковая пушка образца 1927 года индекс ГАУ-52-П-353, — спокойно сказал комвзвода сложную аббревиатору. Курильщики переглянулись.
— Как раз такие трофейные пушки немцы могли бросить совершенно запросто – не жалко. Как пришло, так и ушло, — согласился усатый, и его поддержали остальные.
— А то, что вы тут без саперов шляетесь – из рук вон плохо. Нарветесь – и порвет в клочья вместе с трактором, — назидательно сказал Новожилов.
— Ну, нам сказали, что тут проверено. Акт есть, все чин-чином, — равнодушно пожал плечами седой.
— Конечно, есть, — разозлился Новожилов. — Я же его и писал. А вы теперь опять тут насвинячили.
— Значит плохо проверял – вон снарядов сколько осталось, — поддел его седой.
— В танке были, комплектом! — огрызнулся сапер.
— Ладно, придется сюда еще раз заехать, — успокаивающе заметил комвзвода. Потом глянул на седого, спросил, глядя внимательно:
— Вам в ходе вашей работы скопления трупов солдат и офицеров противника не попадались по дороге?
Мужики переглянулись. Полувоенный попытался что-то вякнуть, седой опередил:
— Вон там, — махнул рукой, — от перекрестка вправо – немцы видно кладбище свое собирались устроить – гробы там стояли штабелем и кресты фабричные из дерева. Мертвяков своих стащили много – кучками валяются. Как увидите склад бывший ГСМ, ну, церковь – так за ней сразу. Километров восемь, может девять отсюда. По этой дороге, по праву руку второй поворот. Там еще телеги ломаные валяются и лошади.
— Ясно. А снаряды не разбрасывайте, — строго сказал комвзвода, козырнул четко, сразу видно – кадровый, и тут же – гражданские и охнуть не успели – в два шага оказался у борта танка, в одно движение выдрал из держалок кувалду. Метко швырнул инструмент в тележку, запрыгнул на сиденье.
— Поехали, товарищ Новожилов!
Работяги у танка остались с открытыми ртами. Полувоенный пучил глаза и молчал.
Сапер мрачно оглядел немую сцену и довернул ручку газа.
Еще на въезде в райцентр обмерло сердце: жену увидел! Та как раз свернула в боковую улочку и спокойно шла дальше. Мяукнул торопливо что-то горелому мехводу, тот к счастью понял, тормознул резко. Старлей выпрыгнул из вездехода, побежал следом за своей половинкой, задыхаясь от радости, тронул за плечо…
И отшатнулся. Незнакомое круглое лицо, недобрый прищур, какой то намек в голосе: "Чаво тебе, служивай?"
Не веря глазам, еще таращился глупо, потом скомканно извинился, поспешил назад, словно побитый пес. Со спины – она, походка, фигура… Ошибся.
А на входе в особотдел новая беда – зацепился неловко новым своим чудовищным пистолетом на дверную ручку, передернуло от резкой прострельной боли в плохо зажившей ране. Потому беседовал скокобочившись, хоть и старался не показывать своей слабости.
Уполномоченный к собранным у солдат немецким документам в мешке отнесся спокойно, а имущество покойного пропагандиста его явно заинтересовало. Обрадовался фотоаппарату, принял по акту ролики с пленками, потом принял рапорт о найденных пушках, услышав про вездеход не поленился выйти, глянуть. Одноглазый уже вовсю махал руками, рассказывая двум милиционерам про невиданную машину. Берестову показалось, что положил глаз на эту таратайку особист.
А потом прицепился сотрудник органов к пистолету в деревянной кобуре. Запахло жареным, так как с одной стороны старший лейтенант вроде как и военный, но пистолет этот у него – нелегально, то есть в удостоверение не вписан и бумаг на него никаких нет. Что чревато и наказуемо, как уведомил уполномоченный высыпав в одном предложении речитативом ворох статей и уложений. С чего он стал цепляться после вполне доброжелательного разговора – не сразу понял начальник похкоманды. Потом из намека уяснил – собирают начальник всякое диковинное вооружение и лучше бы отдать этот агрегат в подарок от похоронной команды.
— Покажи-ка, что за патроны к нему? — спросил особист.
Хмуро Берестов достал обойму с патронами, выщелкнул пару.
Уполномоченный повертел их в руке, глянул на маркировку гильзы, пожал плечами, сказал уверенно:
— Первый раз такие вижу. Это у тебя все, что есть? — и продолжил после кивка старлея:
— Все равно к такому чуду патронов нет, так что без толку его таскать. С другой стороны органы не будут против, если похоронная команда частично – в том числе и ее командир – будет вооружена. В районе есть и дезертиры и бандиты, так что – чем обиходным и типовым вооружиться можно. Но – по правилам, тут не Гуляй-поле!
Особист посмотрел со значением и добавил, что, к слову – с начальником НКВД познакомиться стоит, хотя и впредь делами команды будет заниматься он – уполномоченный, но с таким начальством лучше быть в хороших отношениях.
Прозрачный намек Берестов понял, начальника встретили в коридоре, отчего торжественность встречи прошла не на должном уровне, зато отданный не без сожаления "Штайер" явно растопил ледок.
Закончил начпохкоманды дела, обсудив нюансы и поняв, что да как делать в бумажном плане и после этого безуспешно штурмовал финотдел, получил на складе два мешка крупы и кулек сухарей, пошел наябедничал майору, что нет сахара, тот воспринял сказанное без особого восхищения, а Берестов потом переделал массу дел, избавившись от трофеев и отправив с почты телеграмму кураторам в ВММА с просьбой о выделении транспорта, в связи с рассеянием по территории собираемых образцов. Так как команда Берестова была сделана не по штату, а под конкретную задачу, путаница у снабженцев имела место. Заварившие кашу деятели из ВММА были флотскими, а команда была сформирована сухопутчиками, что вызывало постоянные недоразумения, слабо контактировали армия и флот, хоть и были едины.
К тому времени уже и телега за ним приехала. Спирт надо было получить в госпитале, что прошло со скрипом, но быстрее, чем ожидалось. Особенно убыстрило получение обещание подарить кладовщику часы швейцарские, а до того – рассказ толстому, как с картинки, начхозу госпиталя про всякие медицинские штуковины из немецкого медицинского заведения.
Обратно ехали не с таким шиком, поскрипывали колеса телеги, лошадка стукотала копытами. Насидевшийся за день в разных присутственных местах Берестов шел сбоку, одноглазый дремал, привалясь к мешку с крупой, а пригнавший телегу слабосильный боец то понукал лошадку, которая не обращала на это никакого внимания, двигаясь с одной скоростью, то клевал носом.
Одни бумаги сдал, другие бумаги надо спешно писать. А сбор голов между тем идет не так быстро, как хотелось бы. И основная проблема – трупы раскиданы по территории, а не лежат кучей. С лошадками не успеть никак. Нужен транспорт, нужны выездные группы, которые будут работать по месту, привозя головы и имущество. Черт, узкое место получается очень. Зато, сдав первую часть груза и обозначив активную деятельность, можно теперь переждать немного.
Солнышко уже пригревает, начнут мертвяки гнить. И да – пахать скоро надо. Значит, до сдачи "Комсомольцев" надо их и колхозникам дать. Крестьяне – публика завистливая, так что жить надо с оглядкой на привычки местных. Осенью надо хоть тресни – а сдать кафедральным нужное количество черепов. Или пан – или пропал. И лучше выбрать пана, хотя он и явный поляк.
Как хорошо служивший человек, Берестов отлично знал, что выполнить все пункты приказа ему физически не удастся. Он не удивился, когда в разговоре с фельдшером узнал, что в медицине ровно такая же практика, как в армии – обязать выполнять заведомо невыполнимое полностью. Оно и начальству проще – изначально у каждого подчиненного при таком положении вещей есть огрехи в обязательном порядке, и можно его взять за хвост без труда и подчиненный гоголем ходить не будет, зная, что за душой грешки. Главное, чтобы поручив невозможное – получить нужное. Потому из всего порученного старший лейтенант привычно вычленил основное.
Надо вести разведку местности, нужен транспорт, оружие, жратва. Все это взять можно только из брошенного немцами. И надо готовить команды к выезду. Эх, найти бы полевую кухню, это бы сразу многие проблемы решило! А то даже котелки не у всех бойцов. Сейчас очистишь местность вокруг деревни – и еще и проблема кормежки горячей пищей встанет. Так что разведка, разведка и еще раз – разведка. Тут разгромлена немецкая дивизия, при отступлении потерявшая всю матчасть. Это колоссальные богатства по нищему военному времени, только искать надо быстро. Разумеется, большинство сокровищ перемолоты танковыми гусеницами, размочалены прямыми попаданиями, но и нужно-то немного.
Удивился, увидев у крыльца немецкий гусеничный мотоцикл.
В избе его встретил Новожилов и комвзвода-раз. Доложили об успехах. К досаде Берестова уже темнело, а то бы не удержался – дернулся бы штабные машины забирать, а то глядишь, кто другой набежит. Теперь ситуация вырисовывалась и план действий становился прозрачен. Тревожили только конкуренты из облисполкома. Сильно подозревал начпох, что сейчас на дармовщинку набегут и военные и гражданские трофейные команды. Откровенный металлолом не потянут, а вот что поцелее – запросто.
Если получится – завтра часть первого взвода – что понадежнее – можно было б со штабными машинами отправить к несостоявшемуся кладбищу, откуда кто-то уже потырил гробы, а кресты так и валялись рядом со сваленными в кучи немцами. Работали бы там стоя лагерем, а остальные добирали бы сборное место для раненых. Тут Берестов чуточку смутился, потому как сначала почувствовал себя полководцем, а потом сразу же – этаким колхозным бригадиром на сборе урожая репы.
— Бумагами надо бы нас снабдить, товарищ старший лейтенант, — деликатно напомнил о себе комвзвода-раз.
— Да, на оружие за ночь будут готовы, если саперы лампу дадут. Дадите? — глянул Берестов на Новожилова. Тот усмехнулся, пожал плечами, дескать – куда денешься.
— Не только. Сегодня-то я на шарап исполкомовских взял, голым нахрапом…
— И папиросами, — добавил сапер.
— Да, и ими. Но работа у нас неприглядная, лучше бы чтоб было у нас нечто бумажное с печатью хотя бы и нашей команды, дескать "Дано настоящее Такому-Сякому, в том, что он такой-сякой выполняет так-сяк порученное ему такое-сякое, что подписью и печатью удостоверяется и за такого-то и за сякого-то". Без бумаги могут быть сложности ненужные.
— С НКВД вопросов не возникнет. Пообщался там сегодня.
— Это прекрасно. Но все-таки лучше бы с бумагой. Для особо сознательных граждан.
С этим Берестов вынужден был согласиться. Писарь сидел и корпел всю ночь.
К утру были готовы списки на получение оружия, три грозных невразумительных, но витиевато написанных удостоверения на производство работ особого назначения и с рассветом, получив крупы на неделю, а также и сухарей и даже спирта, комвзвода-раз убыл с несколькими своими парнями на "Комсомольце" за штабными фургонами.
Начпох проводил их тоскливым взглядом, очень хотелось бы ему поехать вместе, но привезенные харчи были крайне недостаточны и кровь из носу – надо было выбить все, что бойцам полагалось по пайковому довольствию. После общения с особистом стало теперь поспокойнее, что могут цепляться всякие бдительные люди и мешать работе. Писарь, кропавший грозные бумаги сомневался, что написанные не так, как положено по правилам делопроизводства "гумаги", помогут, считая, что только вызовут подозрения. Но большинством голов решили, что чем страшнее и непонятнее "филькина грамота" – тем лучше, люди понимающие и сами не полезут или проще – наведут справки у внудельцев, а вот местных бдительных такой рескрипт напугает как надо.
День целиком Берестов убил на оформление бумаг и выколачивание положенного. Когда уже всерьез решил идти по команде жаловаться, снабженцы вдруг "обратили тылы" и назад телега шла хорошо груженой – выдали почти все, что должно, только сахар заменили банками с засахарившимся малиновым вареньем, а мясо заменили по вывертам снабженческой мысли сушеной рыбой. Не воблой, а какой-то другой, со странным названием "сопа". Все в соответствии с приказами, даже ящик пряников вручили, из расчета 2 грамма пряника на 3 грамма сахара. Списки оружия оформил как должно, теперь на команду совершенно официально приходилось двадцать немецких карабинов. Оставалось себе подыскать подходящий пистолет. Впрочем, через два дня был должен состояться сбор всех командиров и начальников, занимавшихся в районе похоронами погибших и сбором трофеев, ожидалась важная инструкция из Москвы.
Берестов читал при начале своей деятельности приказ от 18 декабря 1941 г. за номером 361 "Об эвакуации трофейного имущества". Тогда проверкой, проведенной по заданию Заместителя Народного Комиссара Обороны тов. Мехлиса, было установлено, что в тылу Западного фронта никакого организованного сбора трофейного имущества не производится.
Громадное количество разного рода военного имущества, брошенного противником, без учета используется воинскими частями. Отсутствие какой-либо охраны брошенного противником имущества приводит к тому, что население беспрепятственно забирает это имущество.
Приказ грозно велел:
Немедленно укомплектовать рабочие команды по сбору и эвакуации трофейного имущества в полках соответствующими специалистами до полного штата и снабдить команды положенными транспортными средствами.
Назначить уполномоченных по сбору и эвакуации трофейного имущества из числа энергичных волевых командиров, способных организовать и возглавить эту работу.
Начальникам тылов армий и фронтов организовать сбор, охрану и сосредоточение трофейного имущества на сборных пунктах, дислоцированных в районе ближайших железнодорожных станций, имея в виду дальнейшую эвакуацию имущества в тыл по железной дороге.
Это из прочитанного начпох запомнил твердо. Разумеется, он понимал, что кроме него тут работают и другие, но не ожидал, что наберется два десятка человек, руководящих этой работой. Должны были ознакомить под подпись с новой инструкцией, что ожидали из Москвы. За два дня пистолетом разжиться не было сложно.
Мерно стукотали копыта лошадки по дороге. Берестов размеренно шагал сзади, поглядывал на идущего впереди старшину команды. Выбрал самого пронырливого, про которого слыхал, что летом при отступлении, наткнулись его сослуживцы на брошенную полуторку со стеклянными флаконами. Вроде как с обеззараживающей жидкостью, спирт с чем-то еще. Старшина роты всё это прибрал, и, когда встали в оборону, поставил задачу – попробовать перегнать. Вот этот жох все и соорудил, как самый грамотный мастер по хитровыделанным делам в роте. Недалеко от расположения упал наш истребитель, оттуда сняли трубку, из которой сделали змеевик. Котелок снизу, котелок сверху, с дыркой для змеевика, всю конструкцию обмазали глиной и на костёр. Когда накапало полкружки, старшина роты дал попробовать своему ездовому, тот по этому делу был большой спец.
Знаток глотнул, сказал:
— Не понял!
И хапнул уже по-настоящему. Кружку у него тут же отняли. Продукт признали годным, нагнали себе и ротному, и для всяких тёмных старшинских дел – тоже. Ротный отправил часть напитка в батальон, комбат – в полк. А старшина со своим подручным так какое-то время и работали – самогонщиками. Всё начальство очень одобряло, кроме ротного, который, видя, что запасы кончаются, сказал, что пора закрывать эту лавочку. На счастье банды самогонщиков – расположение периодически бомбили и старшина роты вскоре трагически доложил всем заинтересованным лицам, что бомба попала прямо в химимущество. А ротному они ещё месяц гнали из остатков.
Потом тот старшина роты попал в тылу под бомбёжку, был ранен и отправлен в госпиталь. А следом ранило и этого проходимца. И стечением обстоятельств он попал в похоронную команду. Слабосильный, но сообразительный, нахальный в меру и впридачу рыжий, мало того – конопатый, как воробьиное яйцо.
Основным вопросом для старшего лейтенанта было – насколько далеко простирается жуликоватость этого прохвоста. Не хотелось бы, чтобы он заигрался и подвел командира. Все предстоящее не нравилось Берестову, он предпочитал точно исполнять свои обязанности. Родители воспитали в порядочности и честности, а тут получалось – все время что-то надо хитрить и выполнять обязанности не так, как должно, а с кривулями. Это сильно угнетало душу, хотя как комсомольцу про душу говорить не надо бы. Но как переписать все те мелочи, которыми до отказа были забиты карманы и сумки немцев? На это жизни не хватит, потому как карманов в немецком френче было аж шесть штук и, как правило, все были набиты битком всякой всячиной. А еще шинель с карманами. А еще брюки. Ясно, немцев возили транспортом, наверное, потому что столько с собой и ишак не утащит. Старлея поражала масса нелепых и ненужных вещиц, которые с собой таскали фрицы. Понятное дело – патроны и гранаты, это и сам начпох с собой бы тащил даже пеше. Но масса всяких тюбиков и коробочек – с присыпкой до ног, различных кремов для кожи, против отморожения, для ухода до и после бритья и черт знает с чем еще – настолько далеко познания старлея в немецком языке не заходили – удивляли. Хлорницы – кому нужны? Не применялся же люизит!
Во внутреннем кармане кителя обычно находили по два индпакета, зато в остальных чего только не было. Блокнотики, карандаши – и даже такие, которые были просто свинцовой палочкой, перочинные ножики, годные только конверты почтовые вскрывать, маникюрные маленькие ножнички, расчески, зеркальца всех мастей. А молитвенники и медальоны всех святых, которые мало помогли носителям – их описывать в актах сдачи совсем было нелепо, тем более, что как правило, они были не из ценных металлов. Швейные наборы иголок с нитками, что очень было полезно и охотно подбиралось и подчиненными и местными – опять же у всех немцев разные, что ни фирмочка – то и различие и в нитках и в иголках. И если просто прикинуть сколько времени надо, для того чтобы записать всю эту тряхомудь, как положено – полкоманды в писаря сажать надо. Потому получалось, что на ряд нарушений инструкций придется глаза закрывать. Ту же обувную ваксу в коробочках, как и все табачное и харчи – а в карманах попадались и кусочки хлеба и пачки галет, разные консервы, благо в плоских квадратных коробочках были не только сардины, но и всякие паштеты и даже масло – все это по умолчанию брали себе нашедшие. И далеко не все лопали сами, многие детишек хозяйских угощали по тем домам, в которых квартировались, особенно когда шоколад и конфеты попадались. Сердце не каменное, а у трети похоронников уже свои детишки имелись.
Оружие тоже подлежало сдаче, с этим вроде и просто, но у немцев – даже рядовых, не говоря об унтерах и ефрейторах было много пистолетов, причем самых разных марок и калибров. И то же – с ножами и кинжалами, любили фрицы холодное оружие и помимо положенных тесаков-штыков таскали еще и другие клинки, которые хрен поймешь, как записывать.
Строго следил начпох за вещичками из золота и серебра, но таких предметов у немцев было очень мало. Часов зато было много, почти у каждого, а у нескольких покойников – по двое-трое, причем советского производства – и тут тоже хлопот было полно. Хитроумный и многоопытный фельдшер намекнул, что сдавать все часы не стоит, пригодится и обменять. Как в воду глядел, теперь госпитальному кладовщику надо было выбрать штамповку из Швейцарии.
Для Берестова это все было поперек совести, но умом понимал – придется вертеться. Потому как – победителей не судят. Ну, как правило. И потому надо было вовремя соскочить, не зарываясь. Чтобы и задачу выполнить и не попортить себе личное дело, оставаясь на хорошем счету и у начальства и у подчиненных. Не теряя при том контроля и вожжи не отпуская.
Тягач "Комсомолец" уже стоял у избы, где правление колхоза делило комнату со штабом похкоманды. Старлей потрогал металл – еще теплый, недавно приехали.
Одноглазый в накуренной комнатушке что-то рассказывал возбужденным тоном. Когда явился командир, все, кроме фельдшера, встали, вытянув руки по швам, но цыгарки не выкинули и дымок аккуратно полз по рукавам к плечу.
— Доквадывайте! — кивнул Берестов, махнув рукой, чтобы присутствовавшие сели.
— Организован выездной лагерь у церковки в 14 километрах отсюда. Я, как глянул, сколько там гансов – сразу вспомнил, когда в метро московское попал – те же мысли возникли, — с шутовской серьезностью заметил комвзвода-раз.
— Это как? — поднял бровь старлей. Его вообще удивило, что командир оставил свое войско и зачем-то прибыл в штаб.
— Впечатление, как когда впервые в метро попал.
— И какое?
— Столько публики! И каждый – плод любви! И каждого похоронить надо! — пояснил командир взвода. Шуточка не очень развеселила его товарищей, и он немножко обиделся, как бывает при неудачной хохме.
— Скоко там?
— Не менее трехсот. И собраны компактно. Теперь только продукты у вас получить, оставшихся ребят отвезти – и мы быстро с этой падалью разберемся.
— Тошчнее!
— Личный состав расположен в двух развернутых полностью фургонах, пока не высушим матрасы – спать будем на сене – нашли неподалеку несгоревший стожок. Нашим лошадям как раз в пору, больше там скота нету – три ближние деревни сгорели полностью. Печки исправны, проверили все еще раз, а то чуть не подорвались когда тронулись.
— Как? — удивился Новожилов.
— На выезде с поляны провод углядели, хоть он и неприметный, зеленый – через дорогу на высоте 3 метра натянут между деревьями. Сообразили, перед тем как снести, глянули – к дереву примотана пара мин на натяг. Ну, и обезвредили. Так бы садануло хорошо по кабине. После этого и трубы проверили и печки еще раз, и полазили по машинам. Ничего больше не нашли. В общем – у нас теперь два передвижных дома теплых. Можем выбрасывать десанты куда надо.
— Что с машинами? — глянул на танкиста начпох.
— Насколько могу судить – исправны. Баки сухие, потому – не заводил. Теперь бензин нужен. Для проверки снял генераторы тока и свечи, — невинным котенком посмотрел одноглазый танкист. Берестов кивнул, оценив маленькую хитрость.
— Первую клеть заполнили на две трети, вторая уже начата, — заметил фельдшер.
Берестов кивнул. Переспросил – почему в разные клети укладывают головы. Удовлетворенно кивнул, когда фельдшер пояснил, что первосортные, без возможных повреждений укладывают в одну, сомнительные – в другую. Не всегда понятно – цел ли череп. Вот такие – отдельно. И обрабатывать в самую последнюю очередь, чтоб не тратить зря время. Логично, не возразишь.
— Там еще "Опель-капитан" остался. Клиренс у него маловат, по снегу кататься, видно потому и оставили. Тоже бензина нет ни капли, но машинка ценная. Исправность не проверял, мины не искали. Свечи забрал, может – пригодятся, — о своем дополнил мехвод.
— Котелки, фляжки и ложки теперь у всего личного состава есть, — сообщил комвзвода-два.
Странное ощущение было у старлея – все время вспоминалась детская книжка про Робинзона Крузо. Война, прокатившись тут, моментально перевернула представления о норме. Живем, как на необитаемом острове, только то и идет в дело, что на месте крушения найдешь. Начпох уже видел, с какой радостью хвастались друг перед другом своими мелкими находками подчиненные. Зажигалки, ножики, те же фляжки и прочие пустяки. А подумать – так и не пустяк, поживи-ка без ложки, задумаешься. Теперь вечерами слышал по деревне не в одном месте пиликание губных гармошек – пытались самоучки извлечь из трофеев хоть какую мелодию.
Спросил, нашли ли какое-нибудь медимущество. Как и ожидал – нашли и много. Одних носилок нормальных с полсотни, да всякие медикаменты, хирургический набор в кожаном чехле, шприцы, бинты и всякое прочее вроде одеял. Также собрали более 70 пистолетов разных марок и калибров. Тут командный состав с намеком посмотрел на командира. В нашей армии ведь если ты с пистолетом, то уже и начальник. Берестов кивнул, намек он понял и ничего против не имел, чтобы его штаб приобрел понятный армейский шик.
Последним выступил Новожилов, имевший несколько смущенное состояние – досадно ему было, что проглядел задранный на трехметровую высоту шнур и мины на дереве. Нехорошо получилось. Потому он немного нос повесил. Чистка территории шла медленнее, чем предполагалось, больно много насыпано было злого железа. Да еще и вода пошла талая, надо срочно "Комсомольца" из ручья тянуть, а для этого придется день покорячиться точно.
Общим мнением было – все же выдернуть тягач с пушкой. Все понимали, что на фронте сейчас это будет подспорьем. Да и бензин можно слить с добытой машины. Не лишний.
Напоследок вручили командиру мешок собранных с немцев документов. Теперь работники их еще и подсушивали перед сдачей, профессионализм обретая.
— Никак не могу понять, чего немцам не хватало, — озадаченно заметил комвзвода-два, глядя на мешок с недоумением.
— То есь? — поднял бровь Берестов.
— Смотришь их фотографии – и дома каменные и с обстановкой, машины у многих с никелем, про велосипеды молчу уже, все одеты-обуты. И морды сытые, веселые. Электричество у всех, даже на хуторе. Да вот – первые попавшиеся, — тут он запустил руку в не завязанную горловину, вытянул жменю бумаг – письма, пара уже привычных зольдатбухов, опознавательный жетон в кожаном чехольчике на шнурке и пяток фотографий, немножко покоробившихся после сушки. Одну фотографию с голой, похотливо изогнувшейся блондинкой, покраснев, кинул в мешок обратно, остальные разложил веером на столе.
И впрямь – бравый зольдат позирует рядом с двухэтажным каменным домом, цветы в палисаднике, рядом – родные, папа в шляпе и с трубкой в зубах, мамаша, похоже, в модном городском платье и тоже в шляпке и киндеров штук пять разновозрастных – все в коротких штанишках, но в носочках и кожаной фабричной обувке на всех.
На другом фото – элегантный красавец в белом летнем костюме и спортивной кепке рядом с легковым автомобилем-кабриолетом. Пара фотографий – просто какие-то люди на фоне кустов и деревьев, на последней пятой – застолье веселое домашнее. Но тарелки фаянсовые и супница, салфетки, вилки-ножики – все как в ресторане!
— Вот – обыкновенный солдапер, а кровать – железная, господская, не хухры-мухры, — заметил с довольным видом комвзвода-два.
Начпох устало пробухтел ответ. Иван Валерьянович отрепетовал с переводом, уменьшив свой трубный голос до домашнего уровня, чтоб и так битые стекла не повыпадали:
— Командир говорит – каждому немцу обещано их фюрером по 50 аборигенов и поместье. Из первых рук сведения. Пленный рассказал.
— Как-то поместье полученное маловатое получается. Вот сколько выкопали саперы – столько и получили господа. И двух метров не выйдет. Сами-то они в листовках своих пишут – с жи… то есть – евреями они воевать пришли. С евреями воевать – а деревни жгут, где испокон века ни одного еврея не водилось, — ляпнул разболтавшийся комвзвода-два. И тут же заткнулся. И Берестов и фельдшер и комвзвода-раз уставились на болтуна очень нехорошим взглядом.
Начпох негромко проворчал, но все услышали и поняли, что болтун – известно для кого находка, чужие листовки начальство читать не советует и надо завтра же провести политинформацию, а то видно, что такие нелепые мысли бродят.
Остальные тихо ответили: "Есть".
— Разрешите, Дмитрий Николаевич? — спросил после паузы фельдшер.
Старлей кивнул.
— Эрраре хуманум эст. При переводе с латыни означает, что человеку свойственно ошибаться. А гоняться за химерой богатства, теряя при этом все, включая и самое жизнь – опять же людям в буржуазных государствах привычно. Иначе бы прогорели все игорные дома. Проигрывает тысяча, выигрывает один. Хозяин игорного дома. Кому-то достаются крошки с его стола. Но публика все равно идет и несет последний грош. То же и здесь. Немцы – вообще глупый народ, идет туда, куда ведут, без споров. Они уже одну Великую войну по науськиванию англичан начали – и проиграли с позором. Теперь опять двадцать пять. И опять проиграют, а в выигрыше будут англосаксы. Так что ничего удивительного. Хочется им стать рабовладельцами и помещиками, полными феодалами. Потому и стараются – они тут уже считают нашу землю – своей. Но это они зря. Помяните мое слово – и в этот раз провалят они все дело с позором.
Иван Валерьянович перевел дух.
— Не любишь ты, Валерьянкович, немцев, — усмехнулся комвзвода-раз.
— С чего мне этих кретинов любить? Кичатся, топорщатся, щеки надувают – а на деле холуи у англосаксов. Вот те – господа над ними и крутят немцами как хотят. За что любить мартышку, которая из огня каштаны дяде таскает? Хотя скорее немцы на тех крыс похожи, что под дудочку крысолова сами топиться шли. Немцы – навоз для удобрения грядок англосаксонской сволочи. Не будь этих островитян-интриганов – и войн-то не было бы. А пока они есть – будут войны, —+ вздохнул фельдшер.
— Нам англичане и американцы сейчас – союзники. Не надо бы о них так, — осторожно заметил комвзвода-раз.
— С такими союзниками и врагов не надо. Ладно, разболтался я с вами. Проще говоря – для немцев захваченная ими НАША земля – уже ИХ земля. А за свое они дерутся очень свирепо. Ладно. К делу вернемся. Набор хирургический, товарищ старший лейтенант, я посмотрел – очень неплохой. В госпитале ему рады будут. А нам бы сюда и стрептоцида бы надо и еще список лекарств я написал. Работа с трупами да на поле боя – надо осторожничать. Местные опять же, тоже расход на них.
Берестов кивнул. Фельдшер понимал отлично, устраивать все эти обмены командиру было – нож острый, не привык он финтить и торгашествовать. Но – никуда не денешься. Придется, просто потому, что командир – это командир и с ним другие чины по долгу службы общаются. Вот Егорушка – тот как рыба в воде, но чином не вышел, потому серьезное обменять не сможет, тот же "Опель-капитан" не его уровень, зато что попроще и попонятнее – влет и моментом. Иван Валерьянович уже провернул несколько таких махинаций с помощью бывшего самострела. Всего дел – заметить, что в стопу пуля вошла со стороны подошвы, снизу, от земли, что в бою может быть крайне редко. А правильный вывод оказался, не подвело чутье, а дальше все просто – и теперь Егорушка исправно сообщает, что в команде происходит, да и сам уже много чего преуспел, просьбу саперов, например, уважил и колун для дранки теперь в деревне есть и сделали его в железнодорожной реммастерской мигом за литр спирта. Вроде и пустяк, а расположил деревенских. Да и сапер благодарен, он обещание давал. И вот – уже сообщили местные о двух местах, где самолеты упали, но не так, что мотор в землю на пять метров ушел, а все остальное в мелкие гнутые лоскуты на сто метров вокруг раскидало, а почти целыми остались, шмякнувшись на брюхо. Самим-то деревенским особо с казенного самолета снять нечего, а Иван Валерьянович не без основания полагал, что если не горели эти авиетки, так вполне возможно осталось там в баках топливо, а баки у самолетов – большие. Пока думал – и планерка закончилась, задачи поставлены, можно спать.
Вышли из накуренного правления колхоза. Берестов подождал култыхающего помощника.
Некоторое время шли молча вдвоем – остальные уже рассосались. Потом фельдшер негромко сказал командиру:
— Если вы не против послушать, вспомнился мне к месту старинный анекдот.
Начпох кивнул, покосился не без интереса.
— Старое время. Дореволюционное. Из кабака вываливается в зюзю пьяный купец и кричит стоящему рядом извозчику: "До Моицкого троста!"
Тот икает и отвечает: "До Моицкого троста? Корок сопеек!"
— "Что? Корок сопеек? Моб твою ять!"
Старлей коротко хохотнул. Видно было, что анекдотец ему не очень поднял настроение. Тогда Иван Валерианович тактично намекнул:
— Я заметил, что вы стесняетесь говорить с людьми из-за косноязычия. И сильных выражений избегаете, потому что полагаете, что звучать они будут убого. Вероятно, считаете прямую грубость недостойной командира РККА. В то же время я вижу, что иногда очень было бы полезно крепкое словцо – на тяжелой работе и с непростым контингентом. Лексически же последняя фраза подгулявшего купца весьма удачно позволяет импрессивно выразить смысловой посыл без потери смысла, причем дикция справляется с этим. Притом это не будет при достаточной информативности нести оскорбительный характер. А анекдотец я в команду пущу, будут понимать смысл.
Быстров поглядел на своего помощника и засмеялся. Оценил подарок.
Теперь Алексеев был уверен – с этим командиром и его гробкомандой все получится, как должно. Трудно будет, но – справятся.
Распластавшийся в талом снегу луговины громадный самолет просто угнетал своими нечеловеческими размерами. Лежал на самом краю, воткнувшись застекленной, словно дачная веранда, кабиной в невысокие чахлые деревца. Поблескивали на солнышке осколки стекол.
— Что называется – взглядом не охватить, — сказал сапер.
— Да, большой. Хоть живи в нем, — отозвался седой дед, почесав в бороде.
— Бомбардировщик, наверное. Моторов два и здоровенный. Я так близко от самолета не стоял раньше, — признался Новожилов, слезая со своего гусеничного мотоцикла и оглядывая местность. Судя по торчащим из снега сухим камышам, тут была болотина. Когда пошел вокруг упавшего с неба гиганта, разглядел оплывшие следы, практически такие же, как и вокруг перемотоцикла. Усмехнулся, глянул на сопровождающего деда. Тот постно потупил глаза, словно примерная школьница. Понятно, как машина грохнулась, так неугомонный старик сразу и прибежал. Волка ноги кормят, а дед этот – тот еще волчара, это с виду только седая древность, а в соображении и молодого перегонит.
— Жратву искал? — спросил, обернувшись к спутнику сапер, и тут же вздрогнул от рассыпного треска и свиста – резко обернувшись, увидел порхнувших в воздух десяток сорок и ворон. Даже и не пошел туда, заранее понимая, что там валяется.
— И жратву и вообще, мало ли что попадется. Как дом у меня сгорел – так и приходится вертеться, зима – не лето, — спокойно признался крестьянин.
— Не боялся, что накажут? Брать-то трофейное нельзя, — напомнил Новожилов, рассматривая вполне понятные даже не следопыту следы на мяклом снегу – вдавленные желобом, запачканные буро-ржавыми пятнами. Как раз туда уходят, где сороки всполошились.
— Немец своих оттащил в сторонку. То ли с перепугу, то ли боялся, что самолет загорится, — пояснил очевидное провожатый.
— Сколько их там? — мотнул головой сапер.
— Четверо. Но там вам разве что головы остались.
— А немец?
— Далеко не ушел, дотек там же кровищей. Наш им по кабине хорошо влепил. Я когда пришел – уже дохлые все были и одежка вся в дырках. Жаль. Хорошая была одежка, меховая. Еще аптечку забрал, она у них за кабиной на стенке в шкафчике висела. Но вишь хоть помирал, а – посадил таки гробину свою зеленую. Теперь бы бензобаки найти и – качать быстрее. Солнышко все жарче, еще несколько дней – и начнет эта гадина металлическая в болото уходить. Тут под ней – жижа. Зима была серьезная. И промерзло все хорошо, но – потает же, — вздохнув, сказал дед.
— Это ж сколько в нем бензина будет, — оглядел здоровенную зеленую тушу сапер. Странное чувство возникало – вроде и самолет, а своей раскраской напоминала машина какую-то гадину ползучую, ядовитую. Вполне себе чудо-юдо убийственное. Только вместо крови змеиной – горючий бензин. Осторожно залез на металлическое крыло, гулко загремевшее под ногами. Прошелся, привыкая к месту. Времени не было совсем, весна накатывала танковой гусеницей, неотвратимо. Найти бы еще эти бензобаки. Командир похкоманды с совещания вернулся с бумагой странного свойства – ею разрешалось использовать для нужд отдельной санитарной команды транспорт из числа трофейного имущества, без указания марок и числа, хоть каждого похоронника на машину сажай, но бензина давать отказались. Пасись на своей траве. Потому оба сбитых самолета теперь становились особенно интересными. Только вот это не бочка с горючим, так просто в ведерко не нальешь. И надо спешить изо всех сил – размякнет почва – сюда и на гусеницах не доберешься.
День угробили на вытягивание тягача, провалившегося с пушкой на мостике. Выволокли святым духом и чьей-то матерью, изволохавшись в ледяной воде и грязи. "Комсомолец" все же хапнул воды и заводиться категорически не захотел, а у пушки, черт ее дери-то ли еще зимой в аварии, то ли когда тянули – сломалось колесо. В общем, день угробили зря. Ни уму ни сердцу. Знали бы, что так получится – и не пыжились бы, а сразу б стали самолет разведывать.
Ведь и разминирование никто не вычеркнул из приказа. Теперь самое то мины собирать – особенно те, что в снег ставились, они сейчас как на скатерке выложены, а чуть погодя – скроет их трава и совсем другой компот получится.
Прошелся по крылу, поприсматривался. Вот определенно это на крышки бензобаков похожи – даже и потеки вроде как старые есть. Под ногами на крыле, почти рядом с кабиной, и за мотором тоже. Такие же, как на машинах, ненамного и больше. Присел, без особого усилия крутанул по резьбе. Крышка податливо и послушно открутилась, как положено. И в лесном воздухе точно пахнуло бензином. Есть!
— Дед, а как внутрь залезал? — спросил напарника Новожилов.
— А эта горбина стеклянная была откинута. Я ее на место присобачил, мало ли что. Пособи-ка!
Сапер понял мысль, вдвоем мигом свернули на сторону вторую половину застекленного колпака кабины. Не такой и тяжелый оказался. Даже наоборот – легкий. Оперся на торчащий из глубины ствол пулемета, глянул внутрь.
— Ты бы поосторожнее, сержант. Там у них подальше – бомбы наверно. Не так чтоб большие, но если ахнут – будет тут вместо болотины агромадное озеро, — с тревогой предупредил крестьянин.
— А я – аккуратненько.
Новожилов вытянул из кармана фонарик с динамомашиной и проверил. Жужжалка не подвела – лампочка тускло засветилась. И сапер аккуратно спустился в пахнущее чужими запахами гнездо летунов. Впереди ничего интересного не увидел – кожаные кресла, каждое наособицу перед одним – явно штурвал с рукоятками, напомнившими сразу бычьи рога. Оперся на второе кресло, то неожиданно, как живое катанулось в сторону, так что чуженин чуть не упал.
— А, чтоб тебя, заразу, — буркнул младший сержант, с трудом удержав равновесие. Окинул взглядом непонятные циферблаты, приборы, ручки, стрелки, педали. Глаз зацепился за два десятка дырок и сколов – кто-то сыпанул пулями по всему этому сложному хозяйству от души и под ногами чавкало и прилипали подошвы к мятому металлическому полу и пахло кровищей знакомо. Заметил торчавшие сбоку из кармана на стенке бумаги – вроде на инструкции похожи, справочники тонкие такие. Сунул их себе в планшетку. Больше в кабине ничего полезного не было. Баллончики, вентили, рукоятки… Жужжа фонарем полез в фюзеляж за кресла, в темноту, зацепившись за торчащий стволом вверх пулемет, их тут два было, дошло, что катучесть кресел – это как раз для тех из экипажа, кто с пулеметами работает, чтобы стрелять во все стороны можно было. Оглядел патронные ленты. По всему выходило – не отстреливались фрицы, накрыл их кто-то ловкий медным тазом всех сразу и навсегда.
Вроде как вниз раньше можно было куда-то залезть, но после посадки и люк вспучило и пол тоже. Не удержался от мальчишеского желания посидеть за штурвалом, оглянулся воровато – не смотрит ли спутник, и попробовал усесться на сидение пилота – кто ж еще у рогатого руля сидеть может. Получилось как-то странно – у главного в самолете вместо кожаного сиденья было стальное углубленное корытце, и сидеть в нем было неудобно – до штурвала хрен дотянешься. А спинка при том – добротная, с хорошей кожей, мягкая. Не понял, почему так, с конфузом вылез, бурча про себя: "Взрослый уже, а детство в жопе играет. Порулить и подудеть захотел, тьфу, стыдоба!"
Заметил неприметный ящичек наверху в углу на защелках. Открыл, не успел посторониться и получил по каске совершенно неожиданной вещью – явно веслом складным. Полез руками – вытянул из металлического, принайтованного к потолку фюзеляжа ящика кучу резины и второе весло. Подумал немного – понял, лодка надувная, даже и с баллоном какого-то газа для надува. Повертел в руках баллон – тяжеленький. А ведь в кабине что-то похожее – и точно там, в стальных держаках почти таких же стояло аж 16 штук. Подсвечивая себе фонариком, стал открывать все защелки, какие только видел. Четыре противогаза несколько ослабили пыл, как и какие-то непонятного вида и назначения вещи, зато в последней коробке нашлась еда – консервы, шоколад и фляга литров на пять. Не удивился, что с водой, удивился – как не разодрало фляжку льдом на морозе. Дед не утерпел, тоже влез в кабину, уселся в то кресло, что не было загажено кровью, сказал грустно:
— Мне бы такие домой. Мяяягкие… Жопой как в масло…
И тоже стал шарить лапами.
Тут же громко бахнуло, отчего сам же дед подскочил словно мяч. А впереди что-то пышно засветило алым цветом, затрещало, запрыгало по леску. Отлично сквозь стекла видно было.
— Вот я дурья башка, это же сигнальные ракеты у них. И написано ведь, нет, полез как мальчишка пестрожопый… — покаянно возопил старый умник.
— Ты сейчас еще бомбы сбрось! — сердито рявкнул Новожилов, которому вовсе не улыбалось погибнуть в сбитом чужом самолете из-за детских шалостей степенного обычно проводника.
— Все, все, больше ничего не трогаю! А сидейка прочно прикручена, не оторвать, — непоследовательно доложил шустрый старикан.
— Все, вылезаем отсюда, а то, неровен час ты еще что дернешь и взлетим мы на воздух! Давай сюда мешки из моего агрегата, я тут харчи нашел. Неприкосновенный аварийный запас, наверное.
— Харчи? Это я тогда в темноте не доглядел, в кабине искал, а они вон куда их запрятали – огорчился старик, весьма ловко выбираясь из кабины, впору молодому так лазить.
Новожилов оглядел непривычную обстановку с металлическими стенками, ребрами-шпангоутами и прикинул, что кровь из носу – а надо отсюда все утащить. И сам самолет тоже неплохо бы как-то не допустить к затоплению. Тут одного алюминия черт знает сколько.
Харчи честно поделили, дед удивил тем, что напрочь отказался от шоколада, упакованного в красные круглые картонки.
— Ну, его к черту, шоколад ихний! Было дело – угостил им своих детинят. Как сатана в малышей вселился – полночи на головах ходили, не успокоить было никак, словно сказились. А на следующий день они чуть не померли, мне бы, дурню старому, сначала почитать, что там за шоколадки такие были – потом уже чухнулся. Со стимулирующими средствами оказались, для танкистов. И на этой шоко-коле тоже вишь написано – стимулирует. Забирай его себе, а я тогда еще так перепугался, думал – помрут детинята, плохо им было очень, сам ведь отраву дал. Консервы – дело другое, — объяснил ситуацию дед.
— Ты пистолеты летчиковы куда подевал? — спросил, помолчав, Новожилов.
— Там лежат. Ремни, кобуры и планшетки кожаные взял, а пистолеты эти…
— Пойдем, покажешь.
— Да как скажешь, — пожал плечами крестьянин.
Нашел сапер только три пистолета и две обоймы, да четверых голых серо-голубых мертвяков с выдолбанными глазами и сильно поклеванных и погрызанных. Подумал, что в плане голов тут фиговато, а бензин и прочее взять надо.
Не давало покоя содержимое брюха этого громадного механизма. Из кабины в основной фюзеляж залезть было невозможно, а ведь явно что-то и в пузе этой гадины припасено – больно уж места там много. Ломал себе голову недолго, любопытство пересилило и, махнув рукой на всякие сомнения, по-возможности аккуратно топором вскрыл боковину павшего чудовища, вспоров тонкий алюминий, как консервную банку. Дыру прокрысил небольшую, только чтоб голову сунуть – мало ли если чинить будут потом или еще что. Угадал удачно, не зря кулаком стучал, проверяя – пусто там за стенкой или нет.
Посветил в непривычную самолетную брюховину. Места оказалось вполне много, даже и сам удивился. Надписи какие-то чужими буквами. Механика хитрая. И тут же заметил маслянисто поблескивающие тушки бомб. Пересчитал – десять ровно. Небольшие, аккуратные килограмм на пятьдесят, на верхних простенькие картонные устройства – подумал зачем? Решил для себя, что это как раз те самые хреновины, которые заставляют падающую бомбу истошно выть. Доводилось разок услыхать. На всю жизнь запомнил.
— Все, поросята, отвылись. Теперь вы нам пригодитесь. Хозяевам вашим ямы рыть, — успокаивая себя разговором, заявил сапер бомбам. Сверху над головой – тоже что-то на бензобак похоже – здоровенный! Прикинул – литров на четыреста. Постучал кулаком по дюралю. Глуховато звучит, полный, значит. Особенно понравились бомбы. Пара таких штучек – и роту дохлых фрицев укуюшить можно легко. А это куда интереснее, чем лопатами махать.
У кого-то из литераторов попалось ему определение весны, как состоящей из трех частей: "весны воды", "весны травы" и "весны листвы". Как горожанин, старлей не очень понял тогда смысла прочитанного, зато теперь, когда все житье было на природе, удивился точности наблюдения.
Воды было много и она была везде. Разлились пугающе все ручьи и речки, таяние снегов тянулось долго, сырость донимала всех, и пару раз он даже радовался, что не сидит в окопе, а может ночевать в доме, хоть и переполненном людьми, как огурец – семечками, но зато в сухости и тепле, с возможностью ходить в сухих сапогах.
Пару дней волновался, что смоет разлившейся водой клети с головами. Это было бы катастрофой, но место выбрали удачное, вода хоть и мыла совсем рядом, но не дошла нескольких метров. А клетей уже стояло три и одна была полной, а вторая к тому была близка и теперь там рядом в трофейной утепленной палатке жил сторож – одноногий старикан с полным отсутствием нюха и вечным насморком, запашок от клетей уже шел добротный и сторожу потому приходилось шугать лис и бродячих собак, для чего у старикана было с собой ружье и трусливый пес-брехолай, несуразного вида и мелкого размера, но с голосом солидным и внушающим уважение. Умные вороны несколько раз попытались добраться до вкуснятины, но не смогли, потому теперь печально облетали это место, только легкомысленные сороки еще не потеряли надежды и периодически заявлялись в гости на радость отводившему на них душу псу.
Работа входила в колею, и теперь начпох чувствовал себя куда увереннее, когда наладил взаимодействие с соседями. То, что ему читали в сухой теории, теперь отрабатывалось им на практике – всегда говорили, что фланги – самое слабое место и потому важно чувство локтя. Не обходилось и без ссор и трений и прочих неприятностей, куда ж без этого, но в основном соседи оказались вполне вменяемыми мужиками. После того, как на собрании начпохов района выступил фельдшер, оказалось, что у соседей тоже можно разжиться головами и соседи очень не против свалить часть работы на его команду. Возиться с немцами охотников было мало и от их трупов старались избавляться любыми самыми простыми путями – так, уже перед самым вскрытием рек ото льда три дня пришлось рисковым добровольцам "рубить бошки" мертвецам, которых колхозники просто вытащили на речной лед, резонно считая, что "половодье эту дрянь смоет, только раки толще станут!" Чудом успели, бегая по трещащему уже льду.
Часто вспоминалось читанное – например, попавшееся еще в детстве описание путешествие через Африку, где для переправы через реку, герою понадобилась лодка. Лодка была у араба Али, но он соглашался ее отдать только в обмен на слоновую кость. Бивни имелись у араба Абдула, но тот их согласился обменять только на ткани, которые были у араба Хамида. Но Хамиду нужны были патроны, которые, к счастью, у путешественника были в достаточном количестве, потому обмен состоялся – и далее в обратном порядке по той же цепочке – пока не получил так нужную ему лодку. Правда, на все это он потратил две недели и пришлось от араба к арабу проехать 100 миль – они не в одном поселке жили, заразы, Африка – большая. Теперь сам Берестов включился в весьма причудливые схемы обмена одного на другое, меняя шило на мыло, а бензин – на бензин. В основном с этим справлялись старшина команды и пара его хитрованов-помощников, но частенько требовалось участие и самого командира. Не раз приходилось снимать людей с непосредственной работы по авралу в другом месте, совсем не связанному со сбором черепов – вот как с тем же бомбардировщиком вышло. В итоге слили с него почти две тысячи литров авиационного бензина, пришлось вывернуться наизнанку, доставая всякие емкости и потом оказалось, что этот бензин слишком хорош для имевшегося автопарка (обрастал отряд колесами постоянно), потому еще пришлось возиться с обменом, в чем помогли как раз связи – в госпитале пособили переправить авиационный на местный аэродром. А взамен получили обычный, для грузовиков, в большем количестве.
Все это было не вполне как бы законно, но пока проскакивало, что поначалу Берестова удивляло, но теперь уже свыкся со сложностями бытия. Вот вытянуть самолет из болота не получилось – вовремя не прибыли трактора исполкомовской трофейной команды и в итоге бомбардировщик медленно утонул, причем бомбы из него доставали неугомонные саперы по пояс в воде уже, отчего скорее все походило на возню в подводной лодке. Потом синие от холода подчиненные Новожилова долго плясали у костра, отогреваясь с трудом. Зато вытянутые бомбы позволили разом решить проблему похорон более чем трехсот покойников, которыми были забиты сараи в зоне ответственности соседней похкоманды – где немцы собирались отгрохать на холме с прекрасным видом полковое кладбище, но промерзшая земля лопате не давалась и своих обледенелых камарадов они сложили на временное хранение в сараи. Теперь там работал первый взвод, в своих штабных фургонах базируясь. Соседушки забрали с мертвяков что поценнее, а черную работу переложили на берестовцев, так что оттуда трофеи не ожидались, зато головы были вполне гожи. А безголовых ждал в куда менее козырном месте ров, вырытый парой бомб быстро и слаженно.
Отправленное в госпиталь трофейное медицинское имущество (те же носилки и хирургический набор) принесло забавный результат, старшина неожиданно привез командиру новенький комплект обмундирования и сапоги со скрипом. Усмехаясь, повторил слова госпитального начтыла: "Ты ко мне с душой, и я с тобой по-хорошему." И сейчас вид у старлея был куда более внушительным – без ненужного форса, но добротный и представительный. Подчиненные тоже постепенно потеряли вид забулдыжных бродяг, приоделись. Наблюдательный Берестов отметил, что и в деревне люди тоже щеголяют кто перекрашенным в кубовую синюю краску немецким френчем, кто юбкой из парашютного шелка, кто обрезанными немецкими сапогами. Непривычно широкие голенища шли на заплаты – кожа любая была адским дефицитом, чинить обувь было нечем.
Нормализовалось питание, чему поспособствовали и грузовики с рождественскими подарками, почему-то пропущенные хищным взором танкистов, разгромивших колонну автотранспорта, и стоящие в неудобье на глухой лесной дорожке, большей частью завалившись в кюветы. Пряники и марципаны немного почерствели, но в пищу пошли на ура, как и имевшаяся почти в каждой посылке колбаса, сухая и негодная для беззубых начпоха и фельдшера, зато зубастые бойцы ее жрали – аж треск стоял! А еще толковый оказался старшина и его прохвосты – начпох только диву давался, насколько оказывались результативными подарочки в виде трофейных пистолетов, кинжалов, часов и прочих безделушек типа зажигалок. В иных случаях хозяйственники по краю ходили, но зато бойцы были сыты, работали рьяно, и пока все шло, как должно.
Попутно сам начпох стал подтягивать знание немецкого языка, пользуя всякую свободную минутку. Интересно до чертиков было – что там в этой немецкой писанине. Это позволяло лучше понимать врага, из инфернальной сатанинской силы переводя их в разряд обычных, не очень далеких людей. И перевод писем показывал – да, за шмотками и богатством прут сюда эти арийцы, ничего высокого в мыслях, действительно – колонизаторы в чистом виде. Холодные, равнодушные, расчетливые. Жены писали – пришли мне то да се из России, вот соседке муж прислал меха, а у тебя в посылках всякая ерунда, да еще и детские ботиночки были в крови, а кровь надо сразу замывать, потом уже это делать хлопотно, мужья перечисляли, что послали и всякое такое прочее. И маслом по сердцу то, что и с дисциплиной было у немцев не образцово, особенно порадовала найденная у мертвого гауптмана выписка приказа по моторизованному корпусу противника, в которой повторно запрещалась всякая пристрелка оружия и всякая стрельба по курам, собакам, кошкам и другим животным, так как это приводило к жертвам среди сослуживцев и потерям в технике, а также приказом отмечались случаи грабежа и воровства, в том числе – в соседних подразделениях. Там же говорилось, что дисциплина марша не выдерживала никакой критики, особенно потому, что солдаты часто ловили кур и свиней, останавливая с разрешения командиров колонну. Но в то же время видно было, что учили военному делу фрицев всерьез, умело и толково и несколько раз Берестов только печально вздыхал, понимая, что так доходчиво и ловко подавать материал у нас не будут никогда. Хотя очень бы стоило. В первый раз он это почуял, когда сапер приволок ему несколько инструкций, найденных в бомбардировщике и не замеченных пронырливым колхозником, потому избежавших грустной участи пущенных на самокрутки карт и документов экипажа. За карты и документы начпох лично колхознику укоризненно выговорил, вот за шмотки с летунов воздержался, даже про парашюты, бесследно пропавшие, слова не сказал – а за карты – выговорил строго! И вроде как колхозник осознал.
Одна из тонких тетрадок явно была наставлением для воздушного стрелка и Берестова сначала удивило наличие непристойных картинок с голыми девушками в таком строгом тексте, а потом понял – что все эти красотки выполняли четкую роль гвоздя в память – вот на четырех картинках наглядно сравнивались вроде несравнимые вещи – обнаженная красотка с покрывалом в одной руке и упреждение при стрельбе в самолет врага. Девица стоит боком, держит прикрывающее ее фигурку покрывало в вытянутой руке – и наверху боком идет самолет врага – и упреждение по нему – максимальное, что показывается вытянутой рукой, дистанцией от плеча до пальчиков. Красотка повернулась немного – приоткрыв изящную грудь – расстояние от плеча до пальчиков меньше – и упреждение уменьшилось для так же довернувшего истребителя. Еще больше повернулась к зрителю девица, показав уже и немножко бедро – точно так же стало меньше упреждение прицела перед самолетом. И на четвертой картинке самолет идет в лоб, упреждение не нужно, цель в него самого, только сначала глаза оторви от открывшейся полной наготы красавицы на картинке. Бесстыжая срамота, конечно, и кодексу моральному советского человека никак не соответствует, но зато бойцу после такой иллюстрации и объяснять ничего не надо, поймет идею сразу, хоть с гор, хоть с дикого леса призванный. И – навсегда запомнит. А вот у нас – и все строго научно и досконально, но спят, засранцы, на занятиях и забывают все мигом – знал это начпох, сам на занятиях зевал, курсантом будучи. И ведь никому не скажешь, вражеская пропаганда выходит. Жаль, мораль-то моралью, а результат был бы выше. Точно так же просто и доходчиво с теми же бесстыжими красавицами были писаны и другие наставления – попалось подобное для мехвода-танкиста попозже. Все просто, наглядно и запоминается моментально. Эх! Порнография, конечно, но очень уж в дело вставлена!
Хорошо подготовленный враг, умелый. И беспокоило старлея то, что так ловко начатое зимнее наступление по всем фронтам стало пробуксовывать, видно было военному человеку, что не так оно идет, как должно. Страшный 1941 год закончился обнадеживающе – немцы получили по зубам и на севере, где не смогли взять ни Мурманск, ни Ленинград, а их зато выбили из Тихвина и арийцы бежали, бросая оружие, раненых и технику и фотографий всего этого безобразия отступленного были во всех газетах – и в центре, под Москвой и на юге – где их выперли из Ростова. Те же картины брошенной техники и трупов на обочинах, что видел вдосыт летом сам Берестов – теперь были в газетах, только теперь и техника и трупы были немецкие. И, казалось бы – уже сейчас гитлеровцам сломают окончательно хребет – и вперед на Берлин, но явно шло дело не так. Как повоевавший – начпох видел признаки гадостные в разных мелких деталях. И письма к родителям возвращались, значит и впрямь город в блокаде, что само по себе звучало страшновато и продвижение незначительное. И в радужные надежды теперь старлей не верил, когда при нем кто-то браво говорил, что в этом году Гитлеру – капут – не возражал, но и не чувствовал в душе правды за такими утверждениями. Хотелось бы, конечно, очень бы хотелось – но опыт говорил обратное.
Немцы еще сильны, на войну настроены, драться умеют и – хоть и понесли потери – но людишек у них еще много. Совершенно неожиданное подтверждение получил от хохмача – начпоха, работавшего со своей командой в том же районе, но на самом краю. Смеха ради, ему привез приятель из той похоронной команды мешок с двумя головами – черными как головешки. Фельдшер только присвистнул, когда их Берестов вывалил из мешка:
— Я сначала в первый момент полагал, что они в стадии гнилостной трупной эмфиземы и потому вывороченные губы и чернота кожных покровов, но это определенно – негры, причем свежие. Откуда вы их тут взяли?
— Привезви, — честно ответил Берестов.
— Очень странно. В европейских армиях такие ярко выраженные африканцы могут быть только у французов в колониях или у англичан.
— Испансы?
— Нет, их марокканцы явно светлее. Да и не в том дело – негроиды в армии Рейха – для белых ариев нонсенс идеологический. Оружие могут носить только благородные арийцы! Ничего не понимаю! — искренне сказал фельдшер.
— Мошет цидк? Квоуны? Отступави?
Фельдшер только пожал плечами, но головы рачительно приказал положить в "сомнительную клеть", потому как черепа на кафедре анатомии всякие пригодятся и с этой точки зрения и негроидный будет нужен.
А загадка разрешилась просто – как и полагал мудрый Алексеев, были эти негры в немецкой военной форме, только на рукавах матерчатый щиток нашит с трехцветным флажком и надписью "Франсе" – воевал тут неподалеку французский легион, а кучерявые эти то ли заблудились, то ли в командировке оказались не там, где нужно. Впрочем, судя по рассказам, и беломордым французам всыпали от души, убыл разгромленный легион с Восточного фронта на переформирование.
— А я сегодня, знаете ли, видел первую муху, — сказал через пару дней Иван Валерьянович.
Берестов посмотрел намекающе.
— Начинается тот самый эксперимент, ради которого мы тут корячимся. Я не вполне уверен, что в этой местности хватит мух, чтобы они почистили нам все экземпляры. На мой взгляд, объемы невероятны. Но Михайлов, вам известный деятель нашей кафедры, уверял, что еще ученый-естествоиспытатель старого времени Карл Линней, разработавший единую систему классификации растительного и животного мира, отметил, что "три мухи способны поглотить тушу дохлой лошади с той же быстротой, что и лев".
— Посему? — удивился старлей, видевший льва на картинках и понимавший потому нелепость сопоставления жалкой мухи и царя зверей.
— Михайлов толковал, что будет у мух на богатых харчах размножение взрывного свойства, идущее по геометрической прогрессии, то есть лавинообразно. Я, признаться, не очень в это верю, всему есть пределы, — интимно понизив голос, раскаялся в своей ереси фельдшер. Начпох пожал плечами. Это не было в его компетенции, и так голова шла кругом в непрерывном увязывании разных мелких и крупных, пустяковых и важных дел и проблем. Еще и пахотой скоро надо будет помогать местным, и никуда не денешься – людей на сколачивание новых решеток для клетей предколхоза дал, так что скоро будет собрано на мыске еще три хранилища, взамен три поля поднять придется. Тяжело было старлею, не по Сеньке шапка выходила, такой армейской мудрости набирались служилые люди к майорскому чину, пожалуй, да и то не все. Ему, по армейским меркам – еще молокососу, приходилось постоянно выходить за круг компетенции своей, делая то, чему не учили и что было ему незнакомо. При этом действовать по интуиции скорее, логику ища. Пока – получалось. Подчиненные явно стали уважать командира, особенно после того, как он не побоялся дать резкий отпор целому подполковнику, налетевшему на него с грубостью и требованием отдать штабные фургоны, которые подполковнику понравились. Комвзвода-раз машины не отдал, мало того, там еще и пальнули в воздух над нахальным полканом из трофейного винтаря, так как охранявший имущество часовой выполнил свои обязанности "на ять" и в расположение чужака не пустил. Примчавшийся разбираться с начальником охамевших похоронщиков краском, видимо, рассчитывал раздавить старшего лейтенантика ревом и авторитетом, но был встречен ледяным спокойствием, уставными нормами и свалил ни с чем, обещая принять самые крайние меры. Потому визит особиста удивления у Берестова не вызвал. Слыхал, что еще жалобы были – например, на то, что саперы Новожилова на два дня перекрыли дорогу "по которой все ездили – и ничего", поездки в обход вызвали массу нареканий в самоуправстве и несогласованности у местных.
Чертов особист держался как всегда так, что было непонятно – куда кривая вывезет в следующую минуту. Начпох не утерпел и постарался объяснить, что пресечение часовым попытки реквизиции техники – нормальное дело в любой воинской части. Ехал чужой подпол, хотел фургоны экспроприировать, а стоящий там часовой в воздух бахнул, как положено и отогнал наглеца, а перекрытие дороги оправдано тем, что там саперы нашли более пятидесяти взрывоопасных предметов и потому сделали все как надо, а то, что местные там "сто раз уже ездили" – никак не повод. Тут до Берестова дошло, что он прокололся, по физиономии особиста показалось ему, что не за тем тот прибыл. Получалось, что артподготовка пропала даром, сам же еще и проинформировал гостя о своих делах. Не хорошо.
— Часовой есть часовой, тыбзить чужую технику – вообще не надо. Это грубо и потому воспрещено. Потому о другом пока спрошу – вы передавали в госпиталь медицинское оборудование?
— Тошно так, — ответил старлей, немного растерявшись. Много передали, даже потом пришлось посылать двух бойцов в уже почти утонувший бомбардировщик – загорелось медикам получить баллоны из кабины, дескать, кислородный баллон – вещь в медицине архиважная. Тем более – переносной. Но быстрое прикидывание никаких особых огрехов в этой передаче не нашло. И бумажки вроде все написаны как надо. Что ж там такое стряслось? Что проглядели?
— Есть сигналы, об том что, мол, командир похоронной команды ведет вражескую пропаганду, раздавая всем кружки, фляжки, котелки и прочее, вплоть до мединструмента, с вражескими знаками. Это так? — спросил особист.
Берестов вытаращился недоумевающе, полез показывать документы. Гость бегло бумажки разномастные просмотрел, сухо отозвался:
— О другом речь.
Потом чуточку снизошел, когда морозу нагнал:
— На гансовском хозбыте военном – частенько клейма со свастикой и курицами. И на мединструменте. Когда сюда шел – видел двух бойцов с немецкими ремнями. На пряжках – свастика. Идут, сверкают. Намек понятен? Далее поехали: что вы за книжки немецкие похабные читаете с голыми девками?
Начпох на этот раз не стал ломать голову, предъявил собранные трофейные документы и чертово наставление по стрельбе в том числе. Особист поглядел, сделал в своем блокнотике пару каракулей, кивнул уже благосклоннее. Старлей чертыхнулся про себя, помянув тихим словом бздительных товарищей и решив для себя больше при посторонних бойцах трофейные документы не рассматривать. Сделал и еще выводы.
— Моральное состояние надо вашей команде подтянуть. Есть несколько сигналов, что, мол, солдатики к бабам бегают. Это нехорошо. Разврат нам тут не нужен. Примите меры. Про алкоголь не говорю, наркомовские вам положены, никуда не денешься. Но пьяный дебош и две потасовки среди личного состава – ни в какие ворота. Меры приняли?
Берестов глубоко вздохнул. Приняли меры, разумеется, как без этого. Оставалось только узнать – про какие потасовки речь, потому как драк было за это время шесть. Чертовы бойцы частью не пили вообще, потому менялись водкой на сахар и некоторые особо рьяные ребятки ухитрялись надраться всерьез.
— И приглядывайся к этим бойцам, — тут особист назвал две фамилии.
— Што с ими?
— Один сболтнул, что у него отец был белогвардейцем. Второй – из благородных. Держи ушки на макушке. Документы эти собранные я заберу, сейчас расписку напишу. Такой вопрос – что у вас с трофейными пистолетами?
Берестов подумал было, что где-то прокололся старшина и кто-то из тыловых дураков из подаренного пистолетика кого-то шлепнул и сейчас начнется распутывание клубка. Все время этого опасался. Но быстро себя одернул, пока нет обвинений – нечего и пугаться. Язык мой – враг мой – давно сказано. Потому аккуратно показал список трофеев. Набралось немецких, австрийских, чешских, французских, польских, бельгийских и испанских пистолей несколько десятков. Были и такие заковыристые образцы, неизвестно чьего производства, что писарь всерьез предложил от греха подальше просто выкинуть эти "не пойми чье, не пойми что" в реку, чтобы не морочиться описаниями. Берестов нашел простое решение – записывать их одной графой – "неустановленные образцы".
Оказалось, что зря опасался, бравые тыловики пока никак не нагадили. Не нравилась старлею практика умасливания тыловых крыс трофейным оружием, но уж больно волшебными были результаты. Млели тыловики от такого подарка. Желание похвастаться в людях неистребимо. И в армии всегда есть определенная мода. Если уж приказ отдельный вышел, что за порчу орденов будут строго наказывать – так и тыловику ясно, с чего. Пошло с 1941 года такое поветрие, что ордену Красной Звезды надо сколоть кусочек эмали в одном из лучей, что придавало командиру-орденоносцу бывалый и боевой вид, а вкупе обязательно нужен был немецкий пистолет или автомат, для полноты картины. Так что если нет ордена, то хотя бы "парабеллум". Мода беспощадна. И ради нее люди испокон века во все тяжкие пускались.
Особисту, однако, оказалось нужны строго вальтеры и маузеры, таких набралось разных модификаций с дюжину. Их гость забрал с собой, пояснив довольно, что такие пистолеты раньше только у высокого начальства были, и Берестов сделал простой вывод – мода одинаково затрагивает всех, мужчины военные не исключение, к каким бы службам они не относились. Оставалось констатировать, что и особисты – тоже люди.
Обедать гость не стал, убыл, совсем оттаяв и подмигнув напоследок, сказал:
— Ну, а жалобы что, мол – пока заслуженные командиры Красной Армии ездят пес знает на чем, какая-то там похоронная команда катается на комфортабельных иномарках – хода иметь не будут, пока вы тут по делу колобродите и головы башибузучите.
Хоть и много пожил – а привычку удивляться не утратил. Диссонанс цветущей, радостной природы и вонючего разложения, на котором опять же кипела чуждая омерзительная жизнь – поражал. Михайлов не наврал, мухи оказались феноменальным утилизатором падали, самовоспроизводящимся с чудовищной скоростью. Теперь старый лекарь своими глазами видел, что все сказанное доцентом кафедральным – правда. Тяжелый, тошнотворный смрад от уже шести клетей с вздутыми головами, сладковатыми волнами распространялся по округе, на этот запах радостно жужжа, слетались мухи – блестючие зеленые и синие, мрачноватые мерзкого вида серые и черные. Роями и стаями. И каждая самка мухи откладывала по 250 яиц, из которых на следующий же день вылуплялись мелкие личинки. Червячки эти мерзкие радостно и шустро жрали гниющее мясо и моментально линяли в более крупных личинок, те продолжали истово жрать и через несколько часов линяли вновь. Нажравшись стерво до упора, эти, уже большие, личинки, отползали от голов и клетей, окукливались и скоро из куколок выпархивали новые взрослые мухи, моментально включаясь в процесс. Цикл повторялся снова и снова без задержек, благо еды у опарышей было еще много. Кроме мух полно еще всякой членистоногой сволочи поналетело и понабежало – и бабочки-траурницы и жуки-кожееды, но они терялись в этом мушином царстве.
А еще – совершенно неожиданно для Алексеева – тут оказалось великое множество маленьких певчих птичек, которые вили свои гнезда совсем рядом с клетями. Для них тоже был праздник жизни – вся эта масса вкусных мух позволяла вырастить птенцов без хлопот.
Старательный матрос Ванечка предлагал не раз птиц разогнать и гнезда разорить, чтобы "они наших мухов не ели!" Старик-сторож против этого возражал категорически – ему нравился щебет и трели. Фельдшер подумал, и Ванечку уговорил не заниматься ненужным делом, а гнездо с орущими птенцами отнести обратно. Матрос был послушным и все выполнил досконально, и Иван Валерианович только вздохнул, увидев, что гнездо наполовину свито из человеческих волос – русых, темных и светлых.
Хороший был помощник, исполнительный и послушный, жаль только бог обидел, был Ванюшка с рождения УО – умственно отсталый и помер бы в блокадном городе на иждивенческой пайке в 125 граммов никудышного "как бы хлеба" из всяких суррогатов. Но повезло – попался Михайлову на глаза и тот спас бедолагу, взяв на кафедру и даже добившись статуса "матрос нестроевой службы". Парень это помнил и старался изо всех сил, однообразная простая работа особенно ему подходила и теперь он каждый день, в полную меру своих сил помогая мухам, чистил палочкой черепа, сдвигая трудно поедаемые скальпы и снимая готовую отвалиться плоть, чтобы мухам было удобно кушать. Сам фельдшер не мог активно в этом участвовать – болели старые раны и каждый шаг давался с трудом. Мушиный пир вызывал у него двоякое чувство – с одной стороны жизнерадостное копошение опарышей, как у любого нормального человека, вызывало отвращение, да и сам субстрат в виде гниющих лиц с ворохом червей в глазницах и ноздрях, на уже открывшихся зубах никакой радости не доставлял, особенно еще и потому, что на краю поля зрения казалось, что мертвые немецкие головы гримасничают и переговариваются жужжанием – так шевелилось мушиное потомство. С другой стороны – сам же раньше лечил своих раненых, давая цветным блестящим мухам сбросить в гниющие раны личинок.
И не один десяток людей так спас, тем более что больше-то лечить по разрухе было нечем. Теперь вот мухи снова должны были постараться и спасти множество раненых, важность и ценность коллекции фельдшер отлично представлял.
Весна оживила и людей, романы крутили очень многие из команды, да и местные девки и бабенки в основной своей массе как с цепи сорвались, вовсю руководствуясь девизом "война все спишет!" Командир в этом море любви торчал железным столбом, все бабьи поползновения к нему пресекал резко и безжалостно, осекая совершено недвусмысленно. Стрелы Купидона отскакивали от окаменевшего сердца начпоха. Зато остальных похоронников косили не хуже немецкого пулемета. Любовь витала над деревней вовсю. По мнению Берестова – это сильно отвлекало людей от работы, расходуя силы не на то.
Увы, полностью пресечь этот "ход на нерест" ему не получилось, и Иван Алексеевич с высоты своих лет и медицинского опыта порекомендовал старое и проверенное – нельзя если воспретить, то надо вводить в русло, хотя бы контролируя процесс. В итоге трое самых ушлых бойцов, в том числе и протеже Егорушка, официально "подженились", зарегистрировав в сельсовете брак с местными счастливицами, для других раз в неделю устраивались танцы, где тот же Егорушка блистал, будучи единственным гармонистом на пять окрестных деревень. Играл он, прямо сказать, не очень виртуозно, но и публика была невзыскательной и его "кырна-кукырна-ку" вполне удовлетворяло танцующих. Зато он играл он как заведенный, не прерываясь ни на минуту, причем, пока он наяривал, ему и рюмку подносили и закусочку, которые опытный гармонист смахивал слету, словно ласточка – мошек, одними губами работая, не отрывая рук от гармошки.
— Лучше вовремя спускать пар, чем ждать, когда котел взорвется, — философически-технически дал совет старый фельдшер. И начпох, сердито пожевав губами, ничего не ответил, но чуточку отпустил вожжи. Как ни странно, особых провалов в воспитательной работе это не вызвало, благо к прянику мудро приложился кнут и для особо "безмазовых работ" даже не всегда находились штрафники. Бойцы сами отлично понимали, что устраивать в таких условиях отсидку на "гауптической вахте" нет никакой возможности, и потому провинившиеся направлялись на сугубо грязные работы, не дававшие никаких полезных мелочей. Как ни странно – отлично помогало такое поощрение, как упоминание в регулярных "Боевых листках", которые браво пек заматеревший писарь. И совсем странно было то, что взрослые мужики всерьез боролись за кисель – несколько ящиков сухого клубничного концентрата по извилистой прихоти тыловых приказов, попавшие взамен сахара, позволили угощать самых отличившихся – по-отделенно. И такое угощение скоро стало очень престижным. "Кисель ел" – звучало как "орден получил"
Сложно было посчитать, кто наработал лучше – потому как поотрубать бошки у собранных в одном месте еще немцами камарадов проще, чем шурстить разгромленный опорный пункт, где перебитые в бою гансы так и остались валяться еще с прошлого года, где смерть застала. Потому официально решалось довольно сложным внешне путем, как бы учитывающим все нюансы, вплоть до собранного оружия, шинелей, сапог и прочего, для чего подчиненным пару раз как бы случайно на глаза попадалась "особая тетрадка начальника" со сложными математическими расчетами, а на деле сама тетрадка с формулами и счетами на половине листов попала Берестову уже заполненной кем-то, а решали – кто лучше наработал – на глазок, для чего командир советовался с фершалом и старшиной. Налет таинственности только на пользу шел.
А еще в деревне стало много рыбы. Когда понял Иван Валерианович – откуда, за голову схватился. Тут же поехал на место сбора голов, ругая себя за то, что протабанил ситуацию, много больных местных было, а матрос Ванюшка, ежедневно работавший там, докладывал, что все идет хорошо. Нашел, кому доверять! Никак не подумал, что найдется столько бесшабашных рыбаков, которые будут брать с места обработки коллекции драгоценных опарышей для успешного лова – рыба мушиную наживку хватала жадно и шла на крючок одна за другой, хороша оказалась наживка. Попытался добиться толку от сторожа, благо – почти сверстники. Но одноногий хрыч только рукой махал – дескать, нашел чего жалеть – чего-чего, а мух и этого добра мушиного на всех хватит – вон, как роями носятся. Сам сторож оказался заядлым рыбаком и жрал уху три раза в день, отъедаясь на свежей рыбке за всю голодную зиму.
— Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae[4] – только и оставалось сказать старому фельдшеру. Но и спустить самоуправство никак не получалось, особенно, когда увидел – сколько опарышей утащила мальчишеская ватага с клети номер пять.
— Ронял тебя аист в дороге, ронял, пинал, подбрасывал и снова ронял, да все головой оземь… — начал свою обличительную речь Алексеев, но сторож его перебил:
— А тебя, Валерьянкович, вообще нёс пешком, вес твой тяжел для полета – одного говна пуд. Да всего остального – фунт! Говнистый ты! Нешто мы не понимаем? Чего ты подпрыгиваешь, хромая голова? Тебе гнилые дохляки дороже живых людей? Вон, смотри мальчишки мордами порозовели на рыбке-то! Им же жрать все время охота, тощие, как велосипед почтовый, а тут – еда! А как на опарыша окунь клюёт! И у меня от свеженького чирьи прошли – а как полгода мучился – ни сесть, ни встать. Нашел ты чего пожалеть, вот уж кому сказать! Мы ж не за просто так! И я Ванятке помогаю и мальчишки тоже – вон, гляди – все фрицы облысели уже до голой кости, а кто с них волосню скребет? Ванятка бы один не управился, а пацанята ему и воду носят и вообще – помогают. А ты скрежалью скрежещешь, голова – два уха! — бойко и уверенно забурботал сторож. Вины за собой он точно не чуял.
— Для тебя, брюхо несытое – только еда! А у нас – боевой приказ – чтобы к зиме эти черепа уже на кафедре анатомии были на научном изучении! Боевой приказ, нас тут по фронтовым нормам пайками обеспечивают и тебя, старого пня, тоже от роты подкармливаем! От выполнения приказа жизни наших бойцов зависят, это ты понимаешь, форшмак селедочный, просроченный? Это ж государственной важности дело, а ты саботаж разводишь! Тебе опарыши – корм рыбий, а мне они – работники! Они точно с работой справятся. Если ты тут не угадишь всю малину, чирей на теле человечества! — разозлился Алексеев.
— Вона как! Значит тебе наша помощь – пустяк? Мы, значит, саботажничаим? Я – чирей, получается? А ты, значит, весь из себя андел небесный? — опешил сторож.
— А то ж как, балда ты еловая, хитровываренная! У нас на флоте традиция – боевую задачу выполнять обязательно. И будь уверен – мы ее выполним, даже если тебя в шею, рыбоеда подслеповатого, гнать придется! А ещё одна традиция у нас – уважать старших, то есть в данном случае, меня. Потому лаяться в ответ – забудь! А то лечить не буду. Разгавкался он, рыбоящер хвосторогий! Как лечиться – так Иван Валерьянович, да золотко ненаглядное, а тут гляди-ка – говнистый я! Понял меня? — всерьез разозлился фельдшер.
Одноногий махнул рукой, аж воздух свистнул и злобно захромал прочь. Алексеев, вынужденный оборвать начатое было выступление с заковыристой военно-морской бранью, в сердцах плюнул ему вслед и заковылял, щелкая раскуроченным давно суставом, в обратную сторону, вдоль стеллажей жердяных. И как на грех в глаза лезло, что ряды мертвых голов и впрямь сверкали вместо бывших раньше разноцветных шевелюр голыми костяными темечками, а скальпы и впрямь кто-то сбил прочь, валялись свертки кожи с волосами пообочь. Немножко остыл – работа и впрямь была сделана неплохо, уже сейчас плоть в основном исчезла с внешней части, теперь видно было – стоят черепа уже. И ведь немного времени прошло с последнего приезда сюда, а разница отлично видна. Чуточку попустило. Нашел Ванюшку – тот с трудолюбием муравья возился у самой первой клети. Точно – в прошлый визит – еще головы были, а теперь – уже лица сползли прочь, волос не осталось – голые черепа стоят, скалятся белыми молодыми зубами. И вроде как на них поменьше стало опарышей, так и плоти снаружи совсем мало. Ряды черепов, парадным строем, даже матерому медику – впечатление то еще!
Спросил, что Ваня делает? Тот с готовностью растолковал, показав выстроганную из деревяшки лопаточку, что помогает добраться червячкам, чтобы им кушать и чистить было удобнее. Смотрел матрос радостно и преданно, даже как-то и неловко стало. Может и зря накричал на старого сторожа? Но с другой стороны дай публике волю – самому потом тысячи черепов чистить придется, а это работа совершенно китайская.
Как человек дела – дохромал до сторожа, разрешил брать опарышей с того стеллажа, что заполнялся "некондиционными экземплярами". За работу сказал спасибо, но тратить опарышей с основных стеллажей запретил строжайше. Экспериментировать и рисковать, проверяя уверения рыбака, было никак нельзя. Хватит рыболовам и одного стеллажа.
Одноногий тоже уже подзатух, кивнул молча, после чего отбыл фельдшер обратно в деревню с несколько расстроенными чувствами, бурча себе под нос:
— Ну вот, устроил себе тут девиацию клотика с чисткой кавитации магнитного поля магнитуды гребного винта, больше делать было нечего старому дурню.
С самого утра, серенького, ненастного, сеявшего мелким паскудным долгоиграющим дождиком почему-то испортилось настроение, и сержант сердито сопел, не понимая – что не так? Еще раз всех своих проинструктировал, тем более, что местечко было непростым – здесь в этой деревне немцы зацепились и дрались, пока их не перебили. Оборону гансы успели подготовить, даже колючую проволоку в две нитки натянули и – по всему судя – поставили минное поле. В деревне, точнее – остатках поселения, в дырявом сарае на околице жило две мрачные старухи, такие, что краше в гроб кладут. Они и пожалились, что еще были с ними внучка и коза. Бахнуло в поле, когда коза пошла по первой травке пастись – и не вернулась коза. Хорошая была коза. Умная, сама от немцев пряталась. Окопантов пережила, а тут – трава. Внучка, девчонка бесшабашная, отправилась козу искать – и еще раз бахнуло. Старухи попались упорные, не побоялись – и нашли внучку, обратно принесли. Прожила та, страшно мучаясь, еще три дня – и отошла. Вон – холмик. Похоронили. А за козой старухи не пошли, хоть вроде и жить незачем теперь, а так помирать – с размолотой ногой – страшно.
Трава уже маханула здорово, разглядеть – что там, у корней – было трудно. Потому, для разгону, прошлись по немецкой обороне, собирая то, что могло пригодиться – или взорваться, или пригодиться для того, чтобы взорваться потом – но уже в нужном месте. Немцев тут было не больше взвода, причем трепаного сильно, неполного. Да и с бору по сосенке оказались фрицы – и пехота и несколько танкистов и еще какие-то прохвосты – в голубоватых шинелях. Пулеметных гнезд насчитал Новожилов полтора десятка – и в каждом гильз пустых по несколько ведер. Многовато для взвода. Подумал, что, наверное – бегали расчеты с позиции на позицию, судя по прелой соломе – из снега и льда бруствера деланы были, по морозу такие армированные ветками и соломой укрепления самую малость бетону уступают по прочности и устойчивости. Теперь все это растаяло и вздутые трупы тугими мешками валялись среди расщепленных и обгоревших бревен, битого кирпича, размокших писем, рваных фотографий и потускневших гильз. Ни оружия, ни боеприпасов толком. Нашли в жидкой грязи один пулемет – типовой немецкий с дырчатым кожухом, погнутый практически на прямой угол, да пяток винтовок, разбитых вдрызг. Ясно было, что трофейщики тут поработали еще тогда, по свежим следам, сразу после боя, вывернув фрицам карманы и подобрав все ценное. Помойка. Точнее – вонючая помесь помойки с перекуроченным кладбищем. От липкого дождика смрад разложения особенно одолевал. И совсем не понравилось сержанту то, что с поля, где колыхался бурьян, тоже несло сладковатой тошнотой. Поглядел вокруг. Нет в поле зрения холмика с фанерной пирамидкой или хотя бы палкой с жестяной звездой. Значит наши, что пали под этой убитой деревушкой – так в поле и лежат. И проплешины в траве очень уж характерные – аккурат, с лежащего плашмя человека. Даже отсюда несколько видно таких. Совсем хорошо, просто лучше некуда. Особенно учитывая, что поле это с минами. Точно – дальше ехать некуда, вылезай, сливай воду.
Аккуратно действуя щупом, пошел к ближайшему прогалу в траве. Пахло трупниной все сильнее, так что и не удивился, увидев в буйной зелени одетого по-зимнему бойца, уткнувшегося в землю чугунно-черным вздутым лицом с выпученными от газа глазами и вывернутыми как у жирного негра губами. Ватник на спине и штаны были разлохмачены, словно собаки рвали. Поглядел по сторонам. Вон с той позиции пулемет достал, лупил долго, дырявя тело и выдирая клочья рыжей от крови ваты. Совсем немного боец не дополз до не простреливаемого пространства. Жаль парня. В одной руке в рукавице – винтовка, другая еще держит палку с насаженным на нее четырехгранным штыком. Ясно – саперов не было, пехтура сама делала простейший щуп, и ползли бойцы, в снегу тыкая перед собой штыками на палках. Обычное дело. И в снегу хорошо помогает. Только сейчас снимать эти мины – совсем не сахар.
Той же тропкой вернулся к отделению. Постояли, покурили, прикидывая, как работать. Потом трое самых опытных аккуратно принялись "шаблонить". Это в суматохе атаки не определить, а вот для работы самим саперам – нужно знать что да как. Нормальное минное поле всегда устанавливается в определенном порядке, так, чтобы расстояние между минами и рядами мин было вполне известным тому, кто ставил и тем, кто потом снимать будет. Не так, чтобы сразу понять, через равные промежутки – а со сбоем в регулярности, но вполне внятно. Например, мины ставятся в 5, 7 и 3 метрах друг от друга, потом повтор, а до следующего ряда – 15 метров. Это и есть шаблон поля, плюс привязка к четким ориентирам, типа камней или строений не горючих, чтоб в бою сохранились. Разобрался со схемой – работать легче. Все это записывается в формуляр и если поле понадобится снять – сделать это будет куда проще, чем когда мины накиданы абы как, беспорядочно.
Увы, это поле ставили явно не саперы. Мины – причем трех разных марок, частью даже советские, лежали в траве то густо, то пусто. Новожилов понял – наспех ставили эти самые уничтоженные в деревне бестолковые пехотинцы, причем накидали в испуге, как попало и что было, ни о каком орднунге тут и разговора нет. Неграмотно поле выставлено – и потому втрое опаснее оно.
Провел инструктаж, как положено и принялись за привычную работу – очистку своей земли от смертельного мусора. Тяжелая и неприметная работа, этакий военный дворник. И в газетах не напишут, там про летчиков любят печатать, а сапер – какая тут красота. За полдень перевалило, нудный моросящий дождик, наконец, кончился и облака немного расползлись, даже солнце выглянуло, что в этом году было редкостью, холодный был год, мокрый.
Бахнуло вроде и негромко, а у Новожилова сердце оборвалось. Оглянулся – и похолодел. Бурый дымок невзрачным облачком в небо уходит, а шедший слева через двух бойцов Еремеев, самый молодой в отделении, но уже весьма толковый плотник, стоит на коленях и словно пытается руки свои разглядеть. А их до локтей – нет, одни ошметья кровавые висят, да рваные лоскуты гимнастерки. И даже отсюда видел младший сержант, что лицо у бедолаги изорвано и распорото и вместо глаза правого – дыра, сам глаз болтается белым шариком, словно круглая четка со шнурком, вывалившаяся из ручки немецкой гранаты-колотушки.
— Всем стоять! — заорал не свои голосом Новожилов, испугавшись того, что ребята кинутся своему на помощь, а это на минном поле делать категорически нельзя. Успел остановить, не побежали. Оглядываются, топчутся на месте, но хорошо – не бегут.
— Держись, сейчас поможем! — крикнул как можно громче младший сержант, прикидывая как можно быстрее до раненого добраться. Еремеев, хоть и контуженный взрывом, голос командира расслышал, перестал на свои руки смотреть, голову повернул.
Как ни странно левый глаз у него был цел, вообще левая сторона лица пострадала меньше, не потеряв человеческого обличья. Сам не понимая почему – Новожилов от этого взгляда обмер. А раненый сложил ошметья рук на груди и, упав на бок, неуклюже покатился по высокой траве, приминая ее. Зачем он это делает, сержант сразу не понял, оторопел только от предчувствия еще большей беды. И не ошибся. Неуклюже перекатывавшийся Еремеев своего добился – бахнуло еще раз, еще одно облачко бурое над полем. И звеняще тихо стало.
Новожилов сморщился, зажмурился. Как оборвалось все внутри.
— Сержант! Сержант!
Глянул – бойцы кричат. А чего кричать – все уже, нет бойца.
— Всем стоять!!!
Окликнул тех двоих, в ком уверен был. Аккуратно, шажок за шажком стали продвигаться к тому месту, где был второй подрыв. Остальные стоят, шеи тянут, словно могут что-то увидеть в бурьяне.
Трудно сосредоточиться, а надо. И руки трясутся, хотя вроде как знакомое дело, знакомые мины. Раньше в отделении Новожилова убитых не было, только раненые были, четверо, но – не тяжело. Сам поверил в свою удачливость. И вот – пожалуйста…
Вытаскивали тяжелое раскромсанное тело окольным путем. Хоть и замотали раскромсанную голову чистыми полотенцами – а капало и капало с нее всю дорогу. Прикрыли тело шинелью. Постояли, покурили, помолчали.
— Работать надо, — хмуро сказал Новожилов.
Опять развернулись цепью, только сейчас короче цепь была на одну седьмую.
Вернулись в деревню поздно и совершенно вымотанными. А тут – новое дело, бабы воют. Что? Как? А оказалось – и сюда беда пришла. Трое мальчишек подорвались в лесу – один что-то пнул ногой – и рвануло. Одного насмерть, двоих порвало сильно, увез поспешно их в город к приятелям-медикам начальник похкоманды. И теперь деревня горюет, все ж друг – другу если и не родственники, так соседи, всем теперь стало страшно. Только дух перевели, вроде война укатила обратно на запад – ан нет, семя свое посеяла. И опять саперы виноваты, получается, хоть впрямую в глаза и не попрекают, а смотрят не так, как вчера. Поди, объясняй, что там, где мальчишки окаянные шарились – не было еще зачистки, не порваться же, первоочередное – дороги и если получится – сельхозугодья, что обработать смогут, лес дальний – дело второе. Никто и слушать не будет.
Совсем тошно на душе. Пошел Новожилов к фельдшеру. Тот хмурый, руки моет – и вода с них – розовая стекает. И пахнет резким. Лекарственным чем-то.
— Давно увезли? — спросил медика.
— Нет, просто помыться не успел, у матери погибшего прямо тут сердце прихватило, пока то – да се.
— На чем подорвались?
— Ранения осколочные, так бы сказал, что граната, вероятно. Ручная. И знаете что – зря так переживаете, не вижу вашей вины совсем, а то у вас лицо черное, — размеренно сказал Иван Валерьянович.
— Бойца потерял сегодня – с трудом выговорил младший сержант.
— Кого? — удивленно вскинул глаза старик.
— Еремеева.
— Это тот, который клети делал? — опешил Алексеев.
— Он самый. Хороший был плотник и мужик надежный, — кивнул Новожилов.
— Как?
— Минное поле. Паршивое, неряшливое, мины накиданы как попало и в траве густой. Одна у него в руках взорвалась, похоже, когда взрыватель вынимал. Он, видать, не захотел безруким жить. Так и покатился вбок бревнышком, пока спиной на вторую мину не попал. И все. Был – и нету. Не найдется у вас водки – помянуть?
— Для вас – найдется. И знаете что – ведите своих ребят сюда, у меня хоть и микроскопическая комнатенка, но все же – отдельная, — деловито и сочувственно сказал старый фельдшер.
Новожилов благодарно покивал головой. Так-то он свое отделение держал, как положено, и водку вместе пить не было принято, вот кушали вместе, из одного котла – это было законом.
А сейчас решил, что стоит помянуть погибшего вместе.
И помянули. Посидели, поплакали, попели грустные песни. Был покойный Еремеев таким человеком, которых при жизни вроде и не замечаешь, просто спокойно и надежно с ними рядом жить, а вот когда помрут – так сразу словно стена в доме обвалилась, холодно и неуютно становится и понимаешь – что такой вот замечательный рядом человек был.
Утром отделение младшего сержанта Новожилова вышло работать, как обычно.
Рядом с братской могилой бойцов РККА и гражданских беженцев на холме, появилась еще одна – для бойца Еремеева и двенадцатилетнего пацаненка, так неосторожно отнесшегося к военному железу. И больше всего Новоселову хотелось бы, чтобы могил тут не добавлялось.
Медики не подкачали, это Дмитрий признавал твердо. Причем и те, что лечили в городском госпитале его трудно заживающую дыру в ребрах и те, ради которых он взялся за тяжеленный и очень вонючий труд. Похоронная команда, бывшая отдельным медико-санитарным отрядом, выполнила свою работу на "отлично". Головы немецких вояк были собраны с запасом и вонища от стеллажей привлекла всех мух с округи. Трупоеды тоже постарались, не посрамив знания военврача Михайлова – потому первый этап обработки черепов к осени практически завершился. Приехавшая из ВММА бригада вольнонаемных суровых женщин прямо там же на берегу принялась дочищать, обезжиривать и отбеливать будущие экземпляры уникальной коллекции, для чего отделением Новожилова было сколочено там же еще несколько сарайчиков. В них разместили бочки и химреактивы для работы.
Судя по довольному виду фельдшера Алексеева – все шло к тому, что коллекция будет создана в срок и полностью использует свой научный потенциал. Было чем гордиться – отобранные для коллекции уже голые 4500 черепов и несколько сотен второсортных – с незамеченными вначале повреждениями или еще чем бракованные, типа двух негритянских, тоже годны были в дело, например, для работы курсантам. И это не считая собранных трофеев – от штабных фургонов и грузовиков до винтовок и патронов.
Этому больше всех был рад сам начпох. Он здорово вымотался на этой непривычной для командира РККА работе, сам бы не поверил, если бы ему кто пару лет назад сообщил, что он будет разбираться и в пахотном деле и в хитростях финансового и вещевого снабжения и в коневодстве и в сотне совсем разных вещей. А – пришлось вникать. Ей-ей командовать пехотным взводом было куда легче и проще. Сейчас все бывшие в прошлой безмятежной жизни лейтенантские хлопоты и трудности виделись смешной щенячьей возней. Сбор трупов, уже вздувшихся и потекших продолжался интенсивно. Смрад разложения казалось пропитал Берестова до костей, летом пришлось из избы перебираться в палатку – воняли работники инфернально, да и сам командир не отставал. Приходилось заводить по два комплекта одежды – один для работы, второй – для визитов к порядочным людям. Только частой баней да стирками и спасались. И еще – трофейным немецким одеколоном. А тем временем прибыли бригады строителей – стали рубить дома в погоревших деревнях, строили новые избы взамен сожженных – наспех, быстро и не особо качественно, но и то было хорошо оказывается правительство помнило о нуждах селян. Это воодушевляло, хотя Новожилов ходил зеленый от злости и мало что не кусался – лезли за лесом чертовы балбесы штатские куда ни попадя и потом приставали с претензиями – самыми разными, от того, что человек подорвался, до того, что пилы ломаются – в деревьях осколки и пули застряли, их на доски пилят и вылетают зубья к чертовой матери.
Все время грызло начпоха то, что все как-то нескладно на фронте выходит. Первомайский приказ Верховного Главнокомандующего вызвал резкий подъем настроения у всех, видно было, что вот сейчас в 1942 году немца дожмут, ан глухие слухи про провал прорыва блокады Ленинграда и окружение 2 Ударной армии, упорные позиционные бои под Ржевом мешали старлею верить в это безоглядно, хотя внутренне он и сам смирился с тем, что домолотят фрицев без него. Но – все же сомневался. И как в воду глядел – рухнул фронт под Харьковом и немцы поперли как заведенные, словно снова блицкриг проворачивали.
Совинформбюро глухо сообщало об оставленных городах, обычным гражданам это мало что говорило, забиваясь реляциями о победах РККА, но стреляный воробей начпох понимал – это катастрофа. Немец – ПРЕТ! И потери наших – колоссальные. У довольно богатой команды реквизировали почти весь транспорт, оставив всего один грузовик, сильно обездолили в плане бензина и если бы не хитромудрость командования – осталась бы похкоманда вообще пешей. Оставалось радоваться, что с пахотой успели местным помочь в самый раз.
А потом пал Севастополь, фрицы уже лезли на Кавказ. В эти дни казалось, что уже и все. Дорвутся до нефти – и кранты! Старший лейтенант подал рапорт о переводе его кем попало на фронт, но ответ был резкий и злой – делай, что положено и не петюкай!
Берестов и не петюкал больше, корячился с порученной работой и старался сделать ее как можно лучше. И когда переехал в палатку, то не стал забирать со стены избы повешенную карту СССР. Просто, чтобы не расстраиваться. Ему было ясно, что и окруженные в Демянске немцы устояли и наоборот – наших под Вязьмой успешно фрицы разгромили. И без того расстройства хватало, например когда у него реквизировали очень полюбившуюся всем похоронщикам немецкую полевую кухню, в которой можно было приготовить сразу три блюда и развезти горяченькое по нескольким точкам. Помнил командир, как обрадовался находке неугомонного мотоциклиста Новожилова, во время постоянной саперной разведки обнаружившего в лесу эту самую кухню. Вместе то ли с ездовым, то ли поваром, сладко и навсегда заснувшем мертвым сном на облучке кухни. Все тогда еще удивились – дров у фрица было полно – а замерз. То, что сказал мудрый механик – что кухня, это не печка и топить ее с пустыми котлами – угробить вещь напрочь, встретило возражение простое – мог фриц хоть снег топить и воду кипятить – ан предпочел сесть поудобнее, сунуть руки в рукава тощей шинелки и так и отойти в иной мир, только край покрашенной белой маскировочной краской каски заиндевел от последнего дыхания. Отправился повар в яму к камарадам, башку его поместили в третью клеть, а кухня отлично послужила несколько месяцев. И все сильно горевали, утратив такую ценную штуку. Что ж, пришлось жрать сухомяткой, а то и терять время на готовку на костре, рядом со смердящими телами, неудобно, конечно, но работали дальше.
А потом отряд, по выполнении задачи расформировали, начпох получил письменную благодарность от начальника ВММА, новое очередное звание и тепло простился с подчиненными. Отметил отвальную с начальствующим составом – фельдшер тоже улучил минутку, пришкандыбал, хотя посидел очень мало "на три рюмки только", оправдывался тем, что дуры-бабы на трех черепах шиловидные отростки поломали, а на двух ухитрились повредить тонкие косточки глазниц, орбитальные пластинки. Никак без присмотра не могут, клешни пахорукие!
На том и простились, пожелав друг другу успеха и здоровья.
В кадрах бывшему начпоху прямо сказали, что если бы не потери в командном составе, то не видать бы Берестову должности, а теперь – никуда не денешься, люто людей не хватает. Особенно – обученных. И тем более – обстрелянных и с опытом.
И получил назначение свежеиспеченный капитан в такой же свежеиспеченный медсанбат свежеиспеченного танкового соединения. Все с бору по сосенке из огрызков, остатков и новобранцев. И даже танков еще нет вовсе.
Командир медсанбата с первого взгляда не понравился Берестову. Плотный, медлительный дотошный блондин, причем не понять-то ли светлые настолько волосы, то ли уже и седой. Взгляд водянисто-голубых глаз тяжелый, немигающий, змеиный какой-то.
Начштаба его про себя "Рыбоглазом" назвал. Придирчив был начмедсанбата, дотошен и недоверчив, несколько бумаг заставил переделать из-за сущих пустяков. Но все корректно, ни слова ругани или модного и привычного у пехотных командиров мата. И опять – по имени-отчеству, отчего первое время Дмитрий Николаевич вздрагивал от смеси странных чувств, когда его так окликали. Словно по времени назад вернулся. И как дождливая ночь – так жена снится. Болтали с ней о пустяках. И утром просыпался и никак не мог понять – спокойные были сны, хотя с какой стати покойники являются вот так запросто – не объясняет материалистическая наука.
Как ни странно, но в хаосе и суете формирования чувствовал себя Берестов совершенно уверенно, даже настроение было каким-то приподнятым, сам себе удивлялся. Пару раз ловил на себе немного вроде удивленный взгляд "Рыбоглаза", если только у этого безэмоционального врача возможно было проявление человеческих чувств. Просто все это уже было знакомо по формированию из ничего хорошо сколоченной команды – вот когда корячился впервые с незнакомым этом делом, лепя из обсевков свою похоронную артель – тогда все было дико, внове и страшно. А теперь – чувствовал себя на коне. И контакты наводил быстро и добывал, что надо, помогая товарищам. Жалел только, что не сообразил сунуть себе в вещмешок десяток трофейных пистолетов, дело бы пошло еще живее. Вскоре заметил, что "Рыбоглаз" как-то отцепился от него и подаваемых на подпись документов. Нет, все подписываемое начальник читал внимательно. Но теперь перестал придираться, словно бы прошел Берестов некую проверку и теперь встал на место, вщелкнулся, как патрон в магазин.
Только из-за этого и рискнул начштаба, подав одним прекрасным холодным и дождливым вечером выстраданную и вымученную "Служебную записку".
Военврач второго ранга Быстров выпученными своими буркалами прочитал все написанное, потом уставился на новатора Берестова. Тому очень стало неудобно сидеть на скрипучем старом стуле.
— Если я правильно понял, Дмитрий Николаевич, вы предлагаете создать на базе нашего МСБ вместо лечебных структур противотанковое подразделение?
Это было не так, предлагал опытный начштаба всего лишь иметь в составе санитаров пару отделений из обстрелянных, опытных бойцов с несколькими пулеметами, трофейными, разумеется, и также расчет противотанкового орудия, тоже конечно, трофейного. Лучше бы, конечно побольше, но это тот минимум – миниморум, который позволит обеспечить хотя бы некоторую защиту МСБ в пиковой ситуации. В конце концов, санитарам и так положено оружие по штату, так почему бы просто несколько не усилить уже положенное?
Потея и злясь на себя за косноязычие, которое вылезло во всем своем безобразии именно сейчас, когда надо было внятно и коротко объяснить суть, а силы и внимание тратились не на то, чтобы правильно подобрать убедительные слова, а просто внятно и понятно выговорить буквы чертовы, Берестов постарался изъяснить все как можно логичнее.
Начальник медсанбата сидел молча, по его амимичной физиономии было не понять – слушает ли он вообще или уже принял решение и ждет из вежливости, чтобы обрезать разговор, когда струйка мыслей начальника штаба иссякнет.
— Знаете, Дмитрий Николаевич, это похоже на рецидив ваших пехотных инстинктов.
Берестов молча стал краснеть лицом. "Рыбоглаз", отмерив паузу, дождавшись, когда подчиненный стал похож на свеклу, украшенную белыми паукообразными шрамами, продолжил:
— Но мне понравился ход ваших параноидальных мыслей. В вашем личном деле есть расписка о сданных печатях двух медсанбатов. В одном вы были на той же должности, что и сейчас, а вторая откуда?
Сопя носом, но сдерживаясь, капитан по возможности кратко объяснил, как попал во второй свой МСБ.
— Вы считаете, что если бы вы тогда не открыли огонь, то результат все равно был бы катастрофический? — спросил неожиданно Быстров. Этого вопроса Берестов не ожидал, но все равно уже терять ему было нечего и он выдал все, что знал об обращении гитлеровцев с пленными, ранеными и медперсоналом РККА. Знал много, не только по газетам, а собирая старательно именно эти сведения. Его самого грыз этот вопрос – а не спровоцировал ли он сдуру своей пальбой расправу над ранеными и медиками? И только когда собрал множество свидетельств того, что конец был все равно гарантирован, только без сопротивления это было бы и совсем обидно. Паршиво относились оккупанты к советским людям, не считая их за людей в принципе. Но с какой стати Быстрову об этом спрашивать? Все шло не так, как он рассчитывал, идя в кабинет к своему начальству. Ну и черт с ним!
— У вас на голове шрам, похожий на след от огнестрельного касательного ранения. В личном деле указано два других ранения, — спросил опять не о том "Рыбоглаз".
Опять пришлось пояснять, а от длинных разговоров адъютант старший уставал невыразимо. И сейчас чувствовал, что язык банально устал и болит, так, как болят мышцы ног после 30 километров марша с полной выкладкой. И взгляд начальника МСБ раздражал, чувствовал себя сейчас Берестов словно он жук на булавке, а сидящий за столом седой блондин его вертит и так и этак перед глазами, изучая внимательно и отстраненно.
«Такой же научный педант и фанатик, как тот же Михайлов. Два сапога – пара, одно слово – медицина», — зло подумал адъютант старший.
— Нехорошо, Дмитрий Николаевич. Непорядок. Потрудитесь оформить ранение как положено, через ВКК.
— Исинисе, Седхей Седхеевиш, не са тем шев! — не удержался и таки огрызнулся взмокший Берестов.
Сергей Сергеевич Быстров удивленно вытаращил свои блеклые гляделки и уставился на строптивого подчиненного неприятным, тяжелым глазом. Некоторое время мерялись взглядами, потом Берестов вздохнул и в гляделки играть прекратил. Он уже был не рад, что пустился в эскападу с новшествами и реформами.
Помолчали. Потом "Рыбоглаз" продолжил:
— Какое выполненное задание имелось в виду в благодарности от ВММА? — и опять не о том спросил. Все-таки Берестову казалось, что он пришел с важным предложением, касавшимся устойчивости функционирования всего медицинского батальона, а все о пустяках речь несущественных. Пришлось рассказывать про сбор черепов и всего прочего. И наконец-то проняло "Рыбоглаза", удивился и даже присвистнул, когда речь пошла о тысячах черепов. И даже вроде чуточку – уголками губ, улыбнулся, по-прежнему таращась водянистыми гляделками:
— Резюмирую разговор. Первое – как уже сказал, вы, Дмитрий Николаевич, приведете в порядок данные о себе. Завтра будет заседание ВКК – явитесь на осмотр и документирование ранения. В приказ, соответственно, внесем право на ношение щитка за ранение. Второе – купите в лавке военторга нашивки за ранения и потрудитесь, чтобы две желтые и одна красная у вас на кителе были размещены в соответствии с уставными требованиями. Срок исполнения – неделя.
Адъютант старший было раскрыл рот, но Быстров продолжал:
— Третье. Официального хода вашей служебной записке я дать не могу, как вы, полагаю, сами понимаете. Но неофициально – одобряю и ваше предложение о подборе санитаров из числа умелых, опытных бойцов и предложение об усилении огневой мощи нашего лечебного учреждения. Как я понимаю, в сборе трофеев у вас опыт немалый?
Берестов кивнул.
— Тогда займитесь. При первой же возможности. Насчет пушки – вы уверены, что она так уж нам необходима?
Начштаба опять закурлюкал, заново переживая впечатление от сраных немецких жестянок, которых было никак не остановить. Даже крупнокалиберная стрелковка превратила бы эти танки в хорошо прогретые банки с тушенкой, не то, что нормальная пушка. А винтовки – бесполезны были.
"Рыбоглаз" выслушал, помрачнел.
— Ладно, вы меня убедили. Заодно постарайтесь набрать и шоферов соответствующих. А я постараюсь убедить начальство, чтобы оно не вставляло нам палки в колеса. У вас все? Не смею задерживать, Дмитрий Николаевич.
Уходил после разговора Берестов со странным ощущением – то ли довольный, то ли удивленный. Странный все же штукарь этот самый военврач второго ранга Быстров Сергей Сергеевич…
В первую секунду ему показалось, что он провалился левой ногой в яму, и сильно ударился, потому что стремительно упал набок. Не понял – откуда тут на тропинке яма?
И только перепуганные глаза пулеметчика Головина подсказали – все было и так совсем плохо, а теперь – уже хуже некуда.
— Цто?
— Вам ногу перебило, кость торчит! — лепетнул бывший танкист.
Глянул сам – замутило, голова кругом пошла. Нога, вывернутая совершенно дико в сторону, и да из кровищи торчит сахарно-белый осколок кости, нечему там другому торчать, такому яркому. Сам удивился тому, как мысли быстро понеслись, пока танкист собрался с духом и предложил тащить волоком – чего только в голове не просквозило, от совсем нелепого и глупого "А может, еще и отобьемся?" или "Головин здоровый лось. Может и утащит?", до трезвого и леденящего морозом "Все, отбегался!"
Головин как-то неприлично засуетился, то порываясь стягивать гимнастерку, чтобы перебинтовать рану драной рубашкой, то хватался за пулемет. Видно было, что растерялся парняга. А ведь обстрелянный и опытный! Смотреть на это было тошно и неприятно.
— Стой! Сколько патронов в диске? — остановил Солнцев бестолковое мельтешение подчиненного.
— Десятка два! — сразу же ответил танкист, и показалось раненому, что глаза как-то не так блеснули у него.
— Ты пулемет оставь и дуй!
— Но… — начал было возражать Головин, и заткнулся. Повалился рядом, над головами опять густо стало посвистывать – каратели сменили позиции, приблизились.
— Бегом! В смысле – ползком. Но бегом! — коряво скомандовал Солнцев, изо всех сил пытаясь дотянуться до пулеметного приклада.
Танкист (он так и бегал в матерчатом шлеме, хотя одежку с приметного синего комбеза сменил на привычную для партизан сборную полугражданскую-полувоенную) спорить не стал. Подтянул пулемет поближе, тряханул им, ставя на сошки, пожал, словно клещами плечо раненого и змеей дернул прочь, только стершиеся подковки на каблуках сверкнули.
Боль еще не врезала по сознанию, только тупо мозжило под коленом, еще не понял организм, что его прострелили и поломали и, пользуясь этим, Солнцев постарался поудобнее пристроиться к пулемету. Получалось плохо, ослаб он как-то моментально.
Думать теперь оставалось только об одном – как бы зацепить с собой кого из тех, кто уверенно и цепко вел облаву, уничтожая всех людей, оказавшихся в мешке блокирования. Немцы всерьез взялись за партизан в этом 1942 году, бросив на ликвидацию сопротивления такие силы, что уцелеть под ударом было просто не возможно. И авиация прибыла, и танки и артиллерия, не говоря уж о разношерстной пехоте – начиная с толковых, расторопных егерей и кончая прибалтами, паршиво воюющими, но замечательными палачами, особенно когда речь шла о безоружном населении. Мастеров лесного боя судьба и прицепила к отходящему, ополовиненному партизанскому отряду, где был взводным Солнцев. Отряд был еще более-менее боеспособный, много окруженцев, все же огрызался. Жрать было нечего, боеприпасов кот наплакал, все ослабли – и потому потери были страшные. И раненых не было, не могли их эвакуировать. Ранен – значит, убит. Только безвозвратные потери. Теперь самому оперуполномоченному предстояло почувствовать, что такое – попасть в эти самые потери. Поганенькая мыслишка – сдаться в плен, мелькнула на долю секунды в голове у раненого, но не прижилась вовсе. Не потому, что Солнцев был несгибаемый былинный герой и совсем уж свою жизнь не ценил. Нормальный он был человек, и жить хотел никак не меньше всех остальных. Просто был трезвым, видавшим виды опытным мужчиной. Каратели здорово обозлены тем, что сгоряча недооценили "бандитов" и потеряли вчера несколько своих, потому не факт, что настроены были кого-нибудь щадить в принципе. Да и знала Солнцева в этом районе любая собака, прикинуться рядовым балбесом, которого силой, дескать, заставили уйти в лес не получилось бы никак. И уж совсем напоследок, еще был бы шанс, будь он целым, а – раненого допросят на месте, дергая за перебитую ногу и тыкая со смешками штыками в больные места, но корячиться и волочь лежачего егеря не будут. А если соберутся тащить – так и семи пядей во лбу иметь не надо – только потому, что будут ценную добычу потрошить не торопясь, со вкусом толком и расстановкой, выпотрошат как рыбу – и повесят как собаку. Солнцев был в своей нквдшной форме, так что втереть очки кому бы то ни было из карателей совсем нереально. Так же нереально, как надеяться, что свои сумеют вытянуть. Не те харчи – даже и без носилок с телом идти быстрее сыто кормленных егерей не получалось. Голодные партизаны еле ноги волочили.
Как ни старался Солнцев, а попасть хоть в кого-нибудь из мелькавших стремительно силуэтов ему не повезло. А потом пулемет как живой рванул в сторону, ускользнул из рук, только по грубому лязгу и покореженному диску, зиявшему сверкающей ссадиной, догадался – зашли сбоку и выбили из рук машинку метким выстрелом. С трудом перекатился на спину – боль уже поднималась, еще была терпима, но от движения прострелило, словно ледяным ожогом по позвоночнику, аж ослеп на мгновенье. Закопошился плохо слушающимися пальцами, боясь не успеть наощупь. Вроде – успел. И тут увидел немцев. Совсем не там, где ожидал. С такими серьезными рожами они подходили, что уже чуть не расплакавшийся от всего навалившегося Солнцев, неожиданно для самого себя заржал таким бодрым, заразительным идиотским смехом, что и сам удивился. Хотел остановиться – и не смог.
Егерь, шедший со стороны ног, поневоле скривил губы ответной мрачной улыбкой, умело прилаживая к своему карабину сине сверкнувший штык. Это еще больше развеселило раненого, ржал Солнцев до слез, катившихся по щекам, сам это чуял и никак не мог остановиться.
— Рус, капут? — утвердительно спросил его кто-то совсем рядом.
Отвечать на такой очевидный вопрос смысла не было никакого, и Солнцев просто поднял перед лицом щелкнувшую руку. Все силы на это движение ушли, словно не руку поднимал, а многопудовую тяжесть.
Это чушь, что ручная граната Ф-1 бьет осколками метров на двести, так далеко летит пяток особо крупных кусочков чугуна, но метров на десять лимонка дает зону сплошного поражения. Гарантированного. Из пяти зольдат, подошедших к партизану на это расстояние, ни один не успел спастись. Один был убит сразу, двое – в скором времени померли, и преследователи только зря потеряли силы и время, пытаясь эвакуировать изрешеченных осколками камарадов. Преследование в тот день сорвалось, что дало товарищам Солнцева столь важную передышку.
Из всего положенного по штату оружия, выдано было всего двадцать винтовок. И ровно столько же наганов.
О чем он и заявил своему непосредственному начальству, бывшему уже подполковником. Начальство только поморщилось, потому как эту беду считало не самой важной – соединение формировалось в сжатое время, танковые полки, пехотные части тоже еще комплектовались в дальней дали, за пару сотен километров от расположения тыловых служб и как-то так выходило, что внимания к тыловикам – а соответственно и медицине – было оказано маловато. Не хватало куда более серьезных вещей, чем оружие для медиков.
И винтовки для санитаров были не самым важным, во всяком случае – пока.
— На складах есть манлихеры. В конце – концов нам не бои вести, а людей лечить. А на фронте сможем заменить на отечественное, — нашел соломоново решение подполковник.
— Насчет пулеметов вы не спросили? — уточнил Быстров.
— Вам бы пехотным командиром быть! Можно подумать, что все остальное у вас в полном порядке! — разозлился подполковник.
— Электростанцию на прицепе мы уже добыли, третья кухня тоже будет получена на днях. А без оружия нас любой сукин сын обидит незамедлительно, — твердо ответил начМСБ.
— А прививку от туляремии сделали, а? То-то, а должны до конца недели закончить!
— Скарификаторы не получены , — буркнул военврач второго ранга. Тут он понимал свой недочет – как ни отбрехивайся, а на фронте все должны быть уже привитыми, у немцев, румын и итальянцев – точно известно – эпидемия. И потому вляпаться в это все не готовыми и не защищенными – да никому дела не будет, что простеньких царапаторов не получили.
— Так работайте над этим! С неба ничего не свалится, — ядовито заверило начальство.
— Работаем! Но насчет пулеметов все же тоже важно. Вот там-то на нас с неба много чего высыпят, — сказал сущую правду Быстров.
— Спрашивал я про пулеметы. Посмотрели косо, но сообщили, что могут вместо самозарядных винтовок по штату положенных, выдать пулеметы "Браунинга" и… — тут подполковник вытянул бумажку и прочитал неуверенно: пулеметы "Чаучат".
Спрятал бумажку в карман обратно и не без интереса спросил:
— Вы всерьез считаете, что сможете отразить налет бомбардировщиков пальбой из таких пукалок?
— Мой начштаба уверен, что, во всяком случае – напугаем.
— Ага, и напуганные враги разбегутся в разные стороны. Лучше о скарификаторах позаботьтесь. Прямо сегодня оформите через финотдел – есть тут в городке жестяных дел артель – вот у них и закажите. Вы понимаете всю серьезность размещения непривитого контингента в условия эпидемии? — хмуро глянул подполковник на неразумного, но строптивого подчиненного.
— Точно так, понимаю.
— Если понимаете – чего же не выполняете? Это преступное легкомыслие! — жестко отчехвостило начальство, добавило еще пяток замечаний и убыло горделиво.
Возразить было нечего. И это было весьма печально. Создавать с нуля считай полевую больницу, да еще подвижную, да в сжатые сроки, да еще в условиях страшной нехватки всего, что необходимо, а необходимы тысячи позиций самых разных – от фармакопеи и санитаров до грузовиков и хирургического инструмента – задачка весьма нетривиальная. Так еще и такая гадость. Как сделать всегда получаемые без проблем в виде расходного материала ерундовые вроде скарификаторы вот так посреди провинциального городка – опытный врач не очень представлял. К тому же проблем при формировании и обеспечении медсанбата действительно было много, рождалось учреждение в муках и корчах. Впрочем, любая проблема решаема. А то, что "ничего не делай сам, если есть толковый зам" – он помнил хорошо. В конце концов, за пулеметы головомойка получена, так что пусть и капитан пехотный получит свою долю радости.
Приказал вызвать Берестова и тот явился незамедлительно.
— Дмитрий Николаевич! Пулеметы мы получить сможем, старый хлам, судя по всему из польских трофеев, но на складе есть "Браунинги" и "Чаучаты", — порадовал сходу Быстров. Он рассчитывал увидеть какие-то эмоции на физиономии подчиненного, но изуродованное лицо ничего не выразило. Тогда начальство перешло ко второй части выступления:
— У вас есть план прививок, но встала проблема неожиданного свойства по его исполнению. Нам не поставили инструментарий для прививочной работы. Начмед предлагает сделать их самостоятельно, изыскав возможности на местах.
Опять лицо у капитана, как деревянное божество. Натурально, идол.
— У противника эпидемия туляремии. Это дополнительно к тому, что у них и так есть дизентерия и сыпной тиф.
Тут Быстров убедился в том, что зажатый и стесняющийся обычно много говорить при других людях, адъютант старший с ним уже почти стесняться прекратил, потому как Берестов позволил себе усомниться в том, что у врага все так плохо. Кроме того дал понять, что про туляремию (она в его устах получила гораздо более экзотичное название, потому как выговорил он на свой манер) слыхом не слыхал. Это только подзадорило флегматичного начальника медсанбата. И порадовало, что попытки разговорить своего нелюдимого подчиненного, сработали. Вот и отлично, совершенно не нужен в работе зажатый НШ, ему командовать людьми надо.
— Не слыхали про туляремию? — удивленно уточнил Быстров.
— Нет.
— Милое заболевание. Разносится грызунами, есть районы, где эта инфекция имеется всегда, в дремлющем виде. При отступлении уборку урожая провести не получилось, осталось все на полях, зерно осыпалось. Грызуны при этом изобилии жратвы размножаются чудовищно – и всегда среди них эта самая туляремия, псевдочума, если так понятнее, как раз и вспыхивает обязательно. Биологический закон регулирования популяции. С наступлением холодов больные грызуны лезут в тепло, в блиндажи, избы, а путей передачи инфекции этой хвори несколько – через зараженные продукты и воду, аспирационно, даже кровососущие насекомые ее переносят. Естественно, что пройдя по областям, где туляремия дремлет, враг эту хворь получил в полном размере, слыхал я, что их эпидемслужбы работали в плане предотвращения чумы, а туляремию они знать не знают – вот как вы. С гигиеной у этих европейцев дело обстоит кисло, кипятить воду перед употреблением у них возможностей нет, значит пьют оттуда, куда гадят больные мыши. То же и с продовольствием. Мыши гадят – немцы жрут и пьют. Так что, полагаю, дела у них уже плохи, — проинформировал своего начштаба военврач второго ранга.
— Что нам девать надо? — взял коня за рога Берестов.
— Учитывая, что холодное время уже наступило, и мы скоро соприкоснемся с зараженными массами врага – проводится вакцинирование. Сами бутыли мы уже получили, вопрос в пустяке – на кожу палочкой наносится капелька вакцины, потом скарификатором кожа царапается и в кровь поступает ослабленная зараза. Вырабатывается стойкий иммунитет, то есть полная защита. Так вот – нет скарификаторов. Вы их видели, когда у вас брали кровь из пальца на анализ – кусочек жести с острым шипиком на одном конце. Поставок не будет, рекомендовали самим найти тут артель жестянщиков, — просветил ситуацию начальник медсанбата.
— Дасдешите выповнять? — спокойно спросил капитан. Видно было, что это для него не самое трудное поручение.
— Выполняйте. Образец возьмите у старшей сестры – есть у нее штук пять последних, как НЗ. А нужно, чтобы на весь коллектив хватило и еще сотен шесть на будущее в запас.
Берестов кивнул. Уже поворачиваясь, остановился и не удержался – спросил, как болезнь эта течет. Удовлетворенно выслушал про жар до 40 градусов, слабость, вялость, нарушение сна, рассеянность внимания, воспаление лимфатических узлов и свищи. Когда услышал, что может быть легочная и бубонная форма – усмехнулся недобро. Показалось даже Быстрову, что ему нравится представлять – как болеет противник.
Что удивительно – через пару дней уже можно было вести вакцинацию, из чего нашлепали самодельных скарификаторов, оставалось только догадываться, но приказ СанУпра об обязательной вакцинации военнослужащих РККА выполнили в срок, еще и с походом. А потом начштаба с гордостью показал полученные пулеметы – оказавшиеся скорее автоматическими винтовками БАРы и те самые "Чаучаты", на деле бывшие печально известными пулеметами Шоша – как и все французское оружие странно выглядевшими и какими-то несуразными. В руках они тоже сидели неусадисто, неудобно.
Старый лейтенант на складе, когда выдавал это оружие, предупредил, что лучше в полукруглые магазины Шоша не набивать больше 18 патронов, тогда клинить будет меньше и реже. Так что и Шоша получились автоматическими винтовками, только вдвое тяжелее, чем СВТ или АВС. Тем не менее, Берестов был рад и такому, хотя патроны были тоже какие-то подозрительные и в очень малом количестве. На первое время хватит, а дальше можно будет разжиться оружием – и от раненых, которые привозили свое с собой и сдавали в МСБ, или от врага – наступавшая зима давала надежду на то, что опять немцев попрут, плохо они воевали зимой. К слову – и снова у врага не было зимней одежды, чего понять адъютант старший уже не мог никак – полтора года войны уже, а вермахт так и не утеплился по погоде, что ни в какие ворота уже не лезло, о чем он говорил начальнику не раз. Даже не головотяпство, а дурь какая-то беспросветная, чего от пунктуальных немцев было никак не ожидаемо. Капитан при этом прямо говорил, что не так уж эти немцы и умны, только мешает это видеть привычно вколоченное уважение к этой вроде как культурной европейской публике. Какая тут культура, когда глянешь, что они тут вытворяют, культуртрегеры и цивилизаторы.
Набранные санитары не воодушевляли, третий сорт, опять же и не хватало их до штата, но и тут оставалось рассчитывать на то, что удастся подобрать из легкораненных кого получше. То, в каком состоянии убыл на фронт МСБ, можно было охарактеризовать словом "терпимо". Но не более. Хуже было то, что боевые части тоже не блистали ни количеством, ни качеством техники, видно было – сметали по сусекам, что можно было. Это беспокоило Быстрова, само название корпуса подразумевало, что он будет на острие удара, а медсанбат должен держаться самое большее в часе езды до передовой. И как бы не приехали с той стороны всякие механические сволочи за тот же час.
В день отправки опять влез поперек доли Берестов – пообещали ему ранее невиданные им ампулометы, заковыристые агрегаты, состоящие из трубы на примитивном станке. Стреляли они стеклянными шарами с килограммом самовоспламеняющейся на воздухе горючей жидкости КС. Вышибало шар из ствола выстрелом холостого охотничьего патрона, а попав в цель и разбившись расплескивал смесь вокруг и она бодро вспыхивала. Самовозгорающейся смеси в хрупких стеклянных шарах только и не хватало медсанбату!
Взвинченный и запаренный, несмотря на зверский мороз, Быстров, и так изрядно замороченный хлопотами отъезда, с трудом сдержался, чтобы не возопить дурным голосом, чехвостя старательного не ко времени капитана прилюдно.
Только то остановило, что рядом сновали посторонние и подчиненные, а военврач второго ранга помнил про этику. Дорвутся ли до медиков враги, сумеют ли старые мужики, всученные в санитары, попасть куда надо из такого странного агрегата – вопрос большой. А вот таскать в багаже медсанбата хрупкие стеклянные шары со сгущенным керосином, который горит почти как термит и вспыхивает от соприкосновения с воздухом начМСБ не хотел категорически. Только пожара от десятка литров КС не хватало!
С сотней хлопот – а отправились, вроде не потеряв и не забыв чего важного.
Сначала было непонятно, куда направлены. Потом стало ясно – на Сталинград.
И как прибыли, так сразу же пошли вперед. В городе плотно сидела куча злых, голодных, больных и замерзших немцев. Дрались они отчаянно, но до Волги так и не смогли пробиться толком. А прибывший корпус врезал по обеспечивавшим фланг немцев румынам. И совершенно неожиданно для начальника медсанбата проломил с самыми малыми потерями оборону, стремительно рванув по тылам. Скоро стало известно – с противоположной стороны города точно так же прут навстречу другие соединения РККА, то есть немцам явно светит мешок – или котел, кому как нравится.
Полностью МСБ развернули перед началом наступления, а оказалось – что вхолостую, чему медики были очень рады, окружив прибывших малочисленных раненых заботой и вниманием, невозможным при густом потоке пострадавших. Пришлось быстро сворачиваться и поспешать следом за боевыми частями, першими вперед оголтело.
Сначала Быстрова удивило то, что в заснеженной степи густо попадались битые танки, не понял – почему так мало раненых, потом понял – это следы боев по прошлому году, потом уже пошла битая техника незнакомых очертаний и с непривычными опознавательными знаками – румынская, конечно. Со всеми делами устраивать экскурсии было некогда, но вот начштаба явно попал в свою стихию и чувствовал себя как рыба в воде, моментально воспользовавшись навыками трофейщика.
Мало того – с его подачи и разрешению вышестоящего начальства два десятка легкораненых были оставлены при медсанбате в команде выздоравливающих, чтобы как ценные спецы по излечению вернулись в свои подразделения. И большая часть из них в игрища капитана Берестова включилась с азартом, мальчишки же тоже.
Быстров только диву давался. Ему было странно, что с одной стороны начштаба, например, не понимал, что надо документировать свои ранения как положено и потом это будет делать сложнее, это сейчас вроде легкое ранение – пустяк, а по мирному времени вовсе не так выходит, там от любой царапины публика в обморок падает, легкое же ранение – далеко не царапина, тем более – полученное во время боевых действий.
С другой стороны в память запали случайно услышанные слова танкиста с орденом Красной Звезды на груди и рукой на перевязи, который не заметил медика и поделился своими впечатлениями с товарищами таким образом:
— А капитан уже вполне жуковито соображает! Годный вполне хоботун!
И это прозвучало как самая искренняя похвала.
Единственно, что смущало – не подведет ли под монастырь своими эскападами парень с простреленным лицом? Медсанбат что-то уж больно быстро стал набирать трофеи, по недавнему времени такое и боевому полку бы не снилось. С другой стороны пяток французских грузовиков оказался более, чем полезным приобретением. И это только то, что в глаза кинулось. И да, Быстров чуточку напугался, когда размечтавшийся капитан помыслил вслух, что здорово было бы с помощью танкистов из команды выздоравливающих оживить хотя бы один танк, простоявший тут с прошлого года. И пару дней военврач второго ранга посматривал – не появился ли уже в хозяйстве реанимированный танк. Потом наваждение прошло, а опасение все-таки осталось.
Наконец-то судьба улыбнулась ему – и самой широкой, в тридцать два зуба, улыбкой. Мало того, что удалось не потерять никого во время переброски к фронту (еще и трое приблудилось пехотинцев, отставших от своего эшелона – то ли случайно, то ли по умыслу), так и развертывание перед наступлением прошло более-менее гладко. А потом оказалось, что планируемое количество раненых было рассчитано ошибочно – в расчете на немецкое сопротивление, а надо было бы делить на румынский коэффициент. В итоге вышло красиво – работы медикам, считай, и нету, можно было делать то, что обычно невозможно из-за постоянной перегрузки нечеловеческой – а именно проверить умение личного состава, поучить его всякому полезному как следует, не ужимаясь, не урывками.
И начал капитан с шоферов. Паршивое дело, когда водитель блуждает со своей машиной, не понимая, куда ему ехать, или выбирает идиотский маршрут, слишком длинный, или – наоборот срезая по-дурному – вваливаясь в непролазную грязь или снег и застревая там вместе с ранеными, для которых часики тикают не секундами, а драгоценными каплями крови, вытекающими из ран, просачивающимися через спешно наложенные повязки. Каждая минута дорога, когда речь идет о медицинской помощи и глупая потеря времени – работает как немецкий пулемет с обученным расчетом, добивая раненых без пощады.
Потому капитан усилил учебу для транспортного взвода, помогая в этом его командиру. А попутно и сам садился в кабину к тому или иному шоферу, обучая его на местности отыскать тот или иной путь и вернуться на базу максимально быстро. Сначала публика подумала, что любит увечный на машинах кататься, многие-то до войны и вблизи технику не видали, не то, чтоб как баре ездить, потому по себе судили. Но ошиблись.
Начальству своему он прямо сказал, что еще и затем так делает, что сейчас может добыть для своего медсанбата очень много чего полезного, благо и приказ январский прямо теперь разрешал боевым частям использовать трофейное имущество.
Военврач второго ранга Быстров по примеру доисторического и социально не близкого царя Соломона принял мудрое решение и не то, что завизировал действия своего подчиненного, но, во всяком случае – не препятствовал. Надо заметить, что и начальство бригадного уровня на это смотрело сквозь пальцы и даже где-то поощрительно, особенно, когда трофеи не служили личному обогащению, а повышали боеспособность.
С первой же выездки Берестов привез несколько бочек бензина, сняв вопрос о лимите топлива на учение. Со второй поездки приехал пустым (пяток винтовок он и сам не считал добычей достойной, просто вылез из кабины и выдернул воткнутые стволами в сугроб по краю дороги, не смог проехать мимо), а наоборот забрал с собой и другого шофера. Вернулись цугом, волоча посторонний советский грузовик на буксире, правда, опознавательные знаки на прибылом почему-то были румынские. В кузове топырилось странное сооружение, похожее на зенитную установку, но почему-то пулеметов в ней было три, и это были не совсем привычные глазу "максимы".
— Это еще что? — логично удивился Быстров.
— Танкисты подадиви, — бодро ответил Берестов. И дальше военврач с трудом, но понял из возбужденной радостной речи капитана, что это поломанная машина, но починке подлежит и силами транспортников будет приведена в порядок за пару дней, заодно отработают изучение матчасти отечественной грузовой техники, а сверху торчит – строенная зенитная установка из пулеметов Владимирова, делали такое в Сталинграде прошлым годом от бедности и отчаяния. Пулеметы тоже неисправны, но опять же грузовик в хозяйстве нужен, а пулеметы он в порядок приведет.
— Отберут ведь? — усомнился военврач. И тут начштаба с удовольствием пояснил, что вряд ли – сами же танкисты и отдали. У них сейчас исправных машин несколько сотен уже взято, да и пулеметы эти – авиационные, чужие. Тут капитан горестно вздохнул и пояснил, что хотел прибрать несколько французских крупнокалиберных зенитных пулеметов – но вот их скупердяи гусеничные категорически воспретили даже трогать и захапали себе. Хамы бронированные.
Быстров только носом посопел, очевидно, представляя себе бурелом и мешанину в ведомостях на вооружение. И как в воду глядел.
Отрабатывая взаимодействие с полковым медицинским пунктом танкистов, Берестов прибыл туда очень вовремя – корпус продолжал двигаться вперед, катил катком, начальник ПМП развернуться даже не успел (или не захотел) и нашел его неугомонный капитан как раз там, где оказалось очень уместно – а именно в автопарке румынском, где стояло вроссыпь две сотни заснеженных грузовиков, даже еще не оприходованных. Обилие трофеев сделало мазутников щедрыми (а равно и довод о том, что при наличии автотранспорта эвакуация раненых героев с ПМП будет моментальной и безостановочной) – и уже до вечера пять не самых новых, но вполне годных грузовых "Ситроена" были представлены пред ясны очи начальника медсанбата, благо зампотех танкистов к просьбе своих медиков отнесся с пониманием.
Военврач глянул на прибыток, вздохнул и неожиданно произнес:
— Больно уж все хорошо идет.
— Компенсасия. За те годы, — постарался успокоить его Берестов. Особенно горевать военврачу было некогда – потому как не одно, так другое – медсанбат, пыхтя от усердия, догонял стремительно идущие части корпуса. Разворачивался, тут же практически – сворачивался и опять догонял. Встреча в заснеженной промороженной степи своих прущих навстречу стала праздником. Все. Завязали оккупантам мешок. Теперь немцы и всякие их сателлиты были отрезаны от и так убогого из-за бездорожья зимнего снабжения.
Берестов радовался – но в меру. Он отлично знал, что немцы не боятся, в отличие от наших, окружения – и дыру к ним в котел пробьют и по воздуху снабдят. Демянск, Холм и многое другое тому было в подтверждение.
Неисправные пулеметы с грузовика, сильно беспокоили его. Сам-то грузовик уже починили и он бодро возил положенный ему медицинский груз, благо места вокруг тумбы хватало, а пулеметы все еще были нерабочие.
Поездки с шоферами дали немало – стрелкового оружия теперь хватало, нищие румыны нацыганили себе в армию всякого разного со всей Европы, потому если за ручные чешские пулеметы пришлось постучать челом, то винтовки манлихера танкисты отдавали без капли сомнения, посмеиваясь от души над жадным начштаба, а вскоре и чешских маузеров уже было некуда девать. Вот от чего капитан отбрыкался – так это от предложенных ему с усмешкой румынских Шоша. Щедрые гусеничники предложили аж полста штук. Те три французские машинки, которые он от нищеты выпросил при формировании, уже достаточно себя показали с худшей стороны. Патроны к ним уже кончились, капитан, убедившись в никчемности этого оружия, безо всяких яких извел их при стрелковой подготовке личного состава. Теперь дурацкие железяки только мешали. Сдать их обратно на склады корпуса было невозможно, естественно, что раз выклянчил-то и пользуй, если так все будут брать – сдавать, то порядка не будет никакого, мало ли у кого какие хотелки.
Кладовщик прямо посоветовал потерять нелепое и бесполезное железо при первом же авианалете врага. Вроде как пошутил, но глаза были серьезными. Совет Берестов запомнил, ему самому мертвые графы в ведомостях даром были не нужны, тем более, что бестолковые Шоша гордо величались "ручными пулеметами" которые по штату вообще медсанбату не положены. И уж если получать втык от какой-нибудь высокой комиссии – так хоть за дело.
Еще не получилось ему раздобыть пушку, хотя очень хотел. Намертво в памяти остались два жестяных танка, нагло и безнаказанно расстреливающие мечущихся медиков и раненых, и нечем было панцеры остановить, хоть зубами кусай. Что-что, а отлично понятна простая вещь – к медсанбату прорвутся, скорее всего, не самые бронированные, но зато самые шустрые жестянки.
Как пехотный командир, Берестов отлично знал весь невеликий противотанковый арсенал, который имелся у пехоты РККА и, честно признаться – не радовали его ни гранаты Сердюка, которые вполне могли бахнуть сразу же при выстреле из приспособленной для этого винтовки, ни, по зрелом размышлении – ампулометы, был теперь сам рад, что не разрешил их брать военврач, ни противотанковые гранаты и бутылки с КС, которые годны для броска из окопа полного профиля, но в условиях развернутого медсанбата – самоубийство групповое. Раньше надо убить танк, чем он в расположение въедет. Вроде это могут противотанковые ружья, но они по счету идут – и только в боевые части, дефицит. У немцев они тоже есть – попадались Солотурны, когда был командиром похкоманды, но тут у румын такого нет.
А пушки были пока слишком ценным трофеем, и раздавать их направо-налево не могли захватившие их танкисты. Довелось видеть вблизи, эти противотанковые пушечки, так и стояли, выстрела не сделав, в своих заснеженных орудийных ровиках – танкисты зашли по степи сзади, и артиллеристы мигом задрали лапы в гору. Шли теперь в длиннющих колоннах пленных где-то в тылу, отличаясь от немцев дурацкими высокими бараньими шапками.
Пооблизывался Берестов, но – увы. Пока медсанбат был без пушки.
Совершенно неожиданно его почин приобрел верного союзника, хотя и немного иначе рассчитывающего усилить боеспособность медсанбата. Сменился комиссар. Предыдущий, внезапно заболевший язвой желудка, убыл на лечение в тыл, причем Берестова поразило, что у этого невзрачного субъекта оказалось багажа – четыре немалых чемодана, да два вещмешка. Простились с этим комиссаром медики, плохо скрывая радость, потому что был этот тип нудным, косноязычным и удивительное имел умение бесить своими выступлениями, ухитряясь даже вроде бы интересную информацию изложить так, что невыносимо хотелось спать, но при том еще долго в ушах словно бы зудело, такой особенностью обладал тонкий и неприятный голос лектора-комиссара, скрипучий и монотонный.
— Дипломатическая болезнь, — не очень осторожно обмолвился в разговоре со своим начштаба военврач второго ранга. Тут же спохватился, но начштаба только головой кивнул. Ему тоже показалось, что комиссар люто боится фронта и когда убедился, что медсанбат хоть и тыловое учреждение, но уж больно к передовой близкое, так сразу и расхворался.
Вместо него прибыл на замену старый большевик с такими усищами, которые впору было назвать "Мечта Буденного". Берестов сначала определил его, как известный ему уже типаж комиссара-барабана, шумного, безапелляционного, вечно сующего свой нос в чужие дела. Но этот был тих, сумрачен и свои прямые обязанности хоть и выполнял в полном объеме, но словно бы спустя рукава, совсем без огонька, что несколько не вязалось с это такой бравой типической внешностью. Потухший какой-то был дед.
И совершенно неожиданно оживился, когда увидел установку с пулеметами. Словно свет включили. Огорченно осмотрел пулеметы, убедился, что пулеметы нерабочие и досадливо морщась посетовал Берестову, что хорошая вещь, а вот – не пашет. И совершенно неожиданно для капитана признался, что был под бомбежкой в Сталинграде. Той бомбежкой, что снесла город, еще до подхода вермахта. Начштаба ничего об этом не слыхал, а комиссара словно прорвало и он рассказал, потоком, неостановимо – и на этот раз живо и образно, как люфтваффе выжгло город, как 23 августа сотни самолетов раз за разом, непрерывно сменяясь в небесном механическом конвейере, сыпали поочередно фугаски и зажигалки, зажигалки и фугаски, и опять зажигалки, горевшие адским, невиданным ранее сине-белым, слепящим огнем, как пылал весь город, дома, нефтехранилища, больницы, школы, детсады, спичками пылали телеграфные столбы, как люди толпами, в дымящейся от жара одежде, бежали к Волге, но и там не было спасения, потому что горящий бензин и мазут из взорванных хранилищ превратил реку в огненный поток, текла не вода, а жидкое пламя, яростный огонь, днем от дыма стало темно, как ночь упала, как он со своим отрядом пытался спасти кого мог, но куда там! Вот что попы про ад говорили – точно все и было на земле. И люди горели, как живые бегущие факелы… И летчики видели, кто там на берегу толпами. И бомбами в толпу…
— Маленькие трупики, косточки, они в асфальт вплавились, от жара улицы размякли и люди как мухи там в патоке, дети, женщины. Впаялись, представляешь, капитан? Бойцов там не было, бабы и дети, гражданские. И даже собрать и похоронить их нам не дали – еще несколько дней бомбили, с остервенением, с какой-то механической садистичностью. Смрад горелого мяса… Несколько дней отбоя воздушной тревоги не было. Сыпали и сыпали. Никакого военного смысла в этом не было, только зверство. И теперь даже не узнаешь, сколько они людей убили, но то что десятки тысяч – это точно. И я им этого не прощу, пока жив. Не люди они, палачи гитлеровские. Капитан, почему у тебя пулеметы неисправны? — вдруг внезапно обратился комиссар, уставясь в лицо Берестову мокрыми глазами.
— Возвдатные пдужины сняты и зенитного пдицева нет, — хмуро ответил начштаба. В душе саднило после этого рассказа – искреннего и явно правдивого. Так бы политинформации проводить, а не пономарить как дьячок над покойной старушенцией.
— Так давайте этот вопрос решать! То, что ты ПВО затеял для медсанбата – это толково, поддерживаю всеми фибрами души. Но так оно действовать должно! А у нас – не действует! Непорядок!
Берестов удивился и чуточку обрадовался. Постарался объяснить, что уже добыл чешские ручники, так что не все так плохо, а эти тоже починит, просто пока не успел.
— Так торопись. Эти румыны скоро кончатся и за нас примутся всерьез. И я не хочу, чтоб наш медсанбат был кушаньем на тарелочке для этой винтокрылой сволочи! Понимаешь? Досыта я на их пир нагляделся. Хватит! Пора их обраткой кормить, чтоб лопнули, твари!
С таким союзником жить стало определенно легче.
А вскоре и случай подвернулся. Капитан как раз закончил своею ежедневную рутинную писанину, потянулся, хрустнув суставами, улыбаясь пению медсестрички за палаткой, потер замерзшие пальцы.
— Если б жизнь твою коровью искалечили любовью! — удаляясь, звенел девчачий голосок, а в палатку влетел незнакомый командир со свежезабинтованной головой. только один глаз торчал, да щель рта. Заговорил горячо, словно невзначай показывая пару орденов на груди, для чего и реглан кожаный расстегнул. Жарко ему, горячему, несмотря на мороз. Тут в этих чертовых степях холодрыга из-за ветра казалась совсем лютой.
Из бурного потока взволнованной речи Берестов вычленил привычно главное.
Неподалеку от медсанбата попала в аварию щегольская легковушка с красавцем-летчиком, которому сильно порезало лицо стеклом битым. Шофера при ударе выкинуло из машины и он сломал руку. А надо ехать срочно в Зверево, на аэродром, кровь из носу – сегодня должен быть красавец-летчик на аэродроме, вопрос жизни и смерти буквально, потому обещает золотые горы. На предложение Берестова поговорить с начальством человек с забинтованным лицом только рукой безнадежно махнул. Был уже покоритель небес у начальника медсанбата, но тот не фронтовик, смотрит стеклянными глазами – и хоть пополам перед ним порвись! И как бы случайно опять орденками блеснул.
Начштаба сдержался, виду не подал, даже глазами не сверкнул. Выдержал паузу, помариновал просителя полминутки. Потом встал, предложил тому предъявить документы, проверил – вроде все нормально, в звании – ровня, тоже капитан.
— Что вдач вам сказав? — спросил, возвращая удостоверение.
— Да ерунду всякую. Что я должен остаться для наблюдения, что, дескать, у меня сотрясение мозга возможно, хотя нечему там трястись, чего уж, — самокритично заметил летчик. Очень было похоже на то, что и впрямь надо ему со всей силы в родную часть. Самоволка – не самоволка, а что-то несуразное вышло. Не поспеет к утру – будет ему секир-башка. Пора вить из него веревки. Вполне он созрел и годен на веревки.
— Вы ш понимаете, что доставвять вас в часть – не наше дево, — начал было Берестов, но летчик решительно отмахнулся ладонью:
— Да не мальчик я, а вы не таксо. Но ты сказку про муравьишку читал? Вот мне тоже надо в свой муравейник! Вам ведь что-то нужно, а?
Начштаба подумал было, что очень бы медсанбату пригодилась постоянно дежурящая в небе пара истребителей в виде вечной охраны, но хоть мысль была занимательной, однако явно нежизнеспособной. Да и чин у гостя маловат. Потому сказал, что есть у него три неисправных пулемета ПВ, они вроде у летчиков на вооружении есть. Потому как – могут пулеметы Владимирова починить?
— ПВ – пулемет воздушный, конструкции не Владимирова. И с вооружения в авиации снят уже. А так это чистый "максим", только без кожуха для жидкости, так что лучше с ПВ – к своим оружейникам, в пехоте "максимы" есть и запчасти к ним – немного успокоившись, ответил летчик. Потом подумал и спросил:
— Слушай, а немецкие пулеметы тебе подойдут? Вот это точно могу обеспечить. И с боезапасом. А от себя – ракетницу отдам с запасом ракет немецких. В случае чего запузыришь в воздух, собьешь фрицев с толку. Они так обозначают, что свои, чтоб не бомбили, сам не раз видал. Разумеется, бензина помогу раздобыть. Выручи по-товарищески! Ехать-то недалеко! А там свои медики у нас, подумаешь – морду порезал, велико дело! Не тягомоть, капитан, не останетесь вы в накладе. Честно – выручи, не пожалеешь!
Вышли из палатки вместе, шел Берестов не торопясь, солидно. Ну, нельзя было при госте бегом рвануть, а хотелось. К начальнику медсанбата зашел один, оставив гостя подождать в палатке для врачей.
Быстров оторвался от своих дел, глянул понимающе водянистыми глазами.
— Созрел плод, можно трясти?
Берестов кивнул, поневоле усмехнувшись.
— Тогда трясите. Путевой лист только оформите. А то разлетелся он, вострокрылый сокол. До завтра обернетесь?
— Поставаюсь, — серьезно ответил Берестов.
— Ну, тогда добрый путь, — сказал военврач.
Как человек основательный, начштаба быстро оформил необходимые документы, чтоб не цеплялась комендантская служба, обеспечивавшая порядок на дорогах, взял с собой трех водителей и убыл в Зверево, буксируя следом за грузовичком "Ситроен" легковушку с такими же знаками на радиаторе, ездил пострадавший летчик на трофейной француженке. Хорошенькая была машинка, ладная, только сейчас заляпана кровью, без ветрового стекла и с помятым капотом – воткнулись на скользкой дороге в кузов стоявшего грузовика, хорошо, на малой скорости, а то и без голов могли бы остаться.
Водителя, что рулил теперь легковушкой, приходилось то и дело заменять – обморозить лицо, несмотря на все меры предосторожности, было – раз плюнуть. Так и прикатили уже к вечеру на аэродром. И показался этот аэродром громадным полем с множеством самолетов на нем. Охранялось все добротно, документы проверили трижды, пока добрались до щитовых сборных домиков, где жил летный состав.
Счастливый летчик моментально испарился и разозлившийся Берестов остался как рак на мели. Оставалось только не подать виду перед водителями, что обманули. Стоять на морозе было слишком прохладно и потому, на скору руку перекурив, повел капитан своих людей искать своего пациента. Но не успел – его остановил вопросом подошедший неторопливо сухощавый невысокий техник с коричневой от летнего загара и зимнего ветра морщинистой физиономией. Козырнул небрежно, словно комара отогнал, да еще и пятерней с растопыренными пальцами, отчего строевая душа начштаба поморщилась.
— Здражла! Это вы – медики?
Берестов решил, что если формально они и не медики, то уж во всяком случае, не для этого технаря, от которого даже на ветру пахло машинным маслом и бензином.
— Мы.
— Комэск сказал, чтобы я вам обеспечил что нужно, из ненужного. Сказано – пулеметы для вас снять с "мессершмитта". Ужинали?
— Нет.
— Тогда сначала – ужинать, — мудро решил морщинистый, и пошел впереди вразвалочку, показывая дорогу. Столовая поразила капитана – он так давно уже не ел и вкуснющую еду приносила девушка, словно в ресторане каком, с передничком, даже заколка в волосах, собранных в мудреную модную прическу. Поели с аппетитом, хоть и в медсанбате кормили вкусно, но тут класс был выше. Смущали только стенки столовой, разрисованные всякими фривольными картинками, отчего капитану вспомнились наставления немецкие с голыми девками – тут стиль был похож. Водилы переглядывались, пихали друг друга локтями, когда считали, что капитан не видит.
Сам поводырь тоже степенно поужинал, сидя рядом, видно было, что хоть время и неурочное – но он тут свой человек, уважаемый.
— От немсев стововая доставась? — спросил его Берестов.
— Угу! — продолжая хлебать компот, невозмутимо ответил техник. То ли сам по чину был командиром, с этими чертовыми комбинезонами сразу и не поймешь, кто перед тобой, то ли тут как положено было "где начинается авиация – заканчивается порядок", но чинопочитания технарь явно не выказывал. Спокойно держался, с достоинством.
После ужина так же размеренно поехали куда-то на край поля. Начштаба все прикидывал – что за пулеметы будут с этого самого "мессера". Видел он сбитые немецкие истребители, что-то из них пулеметы не торчали, вроде ж они в крыльях спрятаны и через винт стреляют, как слышал. Значит, из крыльев вынимать как-то? А потом что с ними делать? Проволокой-то их не прикрутишь! Для себя решил, что если будет добро неприменимым – он с забинтованного стрясет все, что можно, не убоясь скандала. Темнело быстро и потому немецкие битые и поврежденные самолеты, сгрудившиеся на краю поля, казались черными и зловещими чудищами. Один из самолетов просто поражал воображение размерами – как трехэтажный дом. К нему и подъехали. Фары мазнули по гигантской словно китовьей туше, машинально пересчитал моторы над головой – шесть штук! На здоровенном немецком бомбере в болоте – было всего два, а тут втрое больше и сам самолет невиданный по размерам! Нос громадины был распахнут, словно створки ворот, только как если бы ворота были в виде полушария.
— Дохлятины не боитесь? — немного свысока спросил технарь, разминая ноги на хрустевшем под валенками снегу.
Водители переглянулись, а капитан коротко отрицательно мотнул головой.
— Тогда пошли, — брякнул сумкой с инструментами морщинистый и распорядился, чтобы машину медики поставили напротив распахнутого носа, светя фарами во чрево дохлой махины.
— Это что? — не удержался один водитель.
— Это "мессершмитт", — лапидарно поведал провожатый.
В трюм самолетины вошли легко – по стальной аппарели, заваленной припорошенными снегом тряпками и бумажками. Желтые и красные листки были знакомы капитану – так помечались назначенные на эвакуацию раненые у немцев, видал не раз, пока похоронниками командовал.
— Точно? — не отступился водитель и шарахнулся, увидев, что из кучи мерзлого тряпья у аппарели торчат босые синие ноги.
— Точно. "Мессершмитт-323", транспортник. Взяли планер и присобачили к нему моторы, теперь может 10 тонн возить, роту солдатов зараз или еще что. Отлетался, желтоглазый. Пошли, поможете.
В брюхе этого гиганта было просторно, как в амбаре. Фары помогали мало, пришлось подсвечивать фонариками, тем более, идти было непросто – мертвецов внутри оказалось хоть и не рота, но пол трупы завалили изрядно, приходилось смотреть, куда ногу ставить, а то особо шустрый водила навернулся, когда китель на мерзлом немце порвался под ногой бойца и, поскользнувшись на каменно-твердой голой спине водитель шмякнулся между телами, матерясь фонтаном. В круг фонарика попадали то застывшие скрюченные руки, то открытые рты, странно смотревшиеся из-за пушистого снега на зубах и языках, белые, как вареные яйца, глаза. Так вроде – тряпье и тряпье бесформенное – и вдруг из него торчит сжатая в кулак кисть руки или восковое ухо. И понятно становится, что за тряпье. Судя по окровавленным бурым бинтам – везли из котла раненых. Ну и привезли.
Немудрено, что у капитана проснулась память похоронной команды.
Пулеметы оказались вполне прилично выглядевшие, с дырчатым кожухом на стволе, вожделенными зенитными прицелами, удобные, с пистолетной рукояткой и специальным штырем для установки на турель. Снимались они легко, или просто технарь был человеком умелым. И убедился капитан, полазив из любопытства по самолету, что предполагалось пулеметов куда больше, мало не втрое, просто остальные турели были почему-то пустыми.
— Итого шесть МГ-15, к каждому запасной ствол, троммель-магазин, шомпол, ключи, надульники, пыльник, гильзосборник, тиски, струбцина, прицельные приспособления, сумка с инструментом и ЗИПом, масленка… — деловито бубнил техник, передавая в руки водителей перечисленное. Бойцы бегом таскали в кузов.
Капитан озаботился тем, чтобы пулеметы укладывали аккуратно – и как специально кто-то нарочно положил неподалеку кипы немецких газет, вот с помощью аккуратно подложенных и распотрошенных стопок бумаги вороненые тела пулеметов уложили так, чтоб не побились в дороге хрупкие прицелы. Механически глянул на заголовок газеты – еще от 1940 года! Листанул другие – да, старые газеты – и прошлогодние и даже более давние. Что за склад макулатуры?
— Зашем фдицам эти гасеты? — не удержавшись, спросил техника. Тот сердито глянул, видимо сейчас, когда шел счет патронов, нелепый вопрос его сбил с толку. Мотнул недовольно головой, потом все же ответил, ехидно осклабясь:
— А это фрицы заместо теплой одежды в котел возили. Тулупов нет, так на, зольдат, пук газет, утепляйся!
— Да врешь! — не поверил один из шоферов, самый молодой и конопатый.
— Салага! Сходи к "Штуке". Чего рот разинул – вон, одномоторный "лаптежник" стоит, там как раз инструкции по газетному утеплению пачками валяются. Давай, давай, еще мне дела нет тебя, балбеса, надувать! — презрительно дохнул клубами пара техник.
Шофер вопросительно глянул на капитана и тот кивнул. Сбегал боец быстро, притащил в рукавице аккуратную пачку бумаг. Вот тут уже все удивились и начштаба – особенно. Действительно на типографски отпечатанных картинках наглядно и без всякого стеснения показывалось на примере бодрых и счастливых зольдат, как утеплять газетами тело, голову и ноги немцев. И даже для инструкции по наматыванию портянок место нашлось.
— Портянки неправильно наматывают, недоумки, — заметил один из водителей. Технарь хмыкнул, глядя на их удивление:
— То, что они газетами одеваются, тебя не удивляет? Зимой, на тридцатиградусном морозе в степи с ветерком, а?
— Ну, европейцы же, непривычно им… — достаточно беспомощно ответил конопатый водитель.
— Ага. Со времен Наполеона географию так и не выучили. Все, хорош болтать, а то я так до утра патроны не пересчитаю!
Получилось патронов почти 8 тысяч, половина к радости Берестова – трассеры. Напоследок еще техник ловко и с некоторым шиком продемонстрировал, как с пулеметом обращаться, заряжать и разряжать. Начштаба предпочел бы к этому еще и наставление, но никаких бумаг в гиганте не нашлось, кроме тех, что были вывернуты из карманов дохлых фрицев. Не ожидал такого, отдали ему эти пулеметы без всяких актов, авиация, одно слово. Зачем было так тщательно патроны пересчитывать – так и осталось тайной. Чуть было уже не уехал, ан оказалось, что забинтованный свои обещания помнит и симпатичная девчушка-оружейница притащила здоровенный, толстоствольный, старинного вида пистолетище, оказавшийся ракетницей и большущую брезентовую торбу, в которой тремя ящичками были упакованы патроны сигнальных ракет разного цвета. Еще получил пропуск на выезд и пару немецких канистр с бензином, заодно узнав, что девчушку зовут Таня, и она не прочь переписываться с ним. Канистрам порадовался, а от переписки уклонился. Приехал в часть довольный, золотых гор не нашлось и бочки румынского бензина не получил, зато несколько пулеметов с гиганта, непривычные авиационные патроны с зеленым пояском на пуле и впечатление от аэродрома с брошенными самолетами-великанами. Ну и всякие пустяки. В кузове, кроме канистр, нашелся неожиданно здоровенный двухведерный самовар. Когда Берестов спросил – откуда такое сокровище, водитель, тонко улыбнувшись, ответил, что когда еще ехали к "мессершмитту", так в фарах что-то золотом блеснуло. Ну и не поленился, боец, сходил – нашел вот его, самовар этот, гордо стоявший в снегу.
— Видно летуны побрезгали – там тоже фрицы валялись, а для нас брезгливость неуместна, потому как мы – медицинский персонал и море нам по колено. А агрегат кипятильный хорош, вон какой – геройский, с медалями, — гордо сказал водила, любуясь своей находкой. На груди самовара и впрямь было отчеканено с десяток медалей за победы в разных, давно прошедших, выставках.
Командирский самовар, стоявший посреди летного поля, сверкая начищенными боками, занял почетное место в палатке приема раненых и кипяток в нем никогда не кончался.
Совершенно неожиданно капитан получил нахлобучку с той стороны, откуда не ждал. Комиссар, прискакавший, несмотря на ночное время полюбоваться пулеметами, неожиданно вставил Берестову пистон, весьма неприятным голосом спросив, почему это адъютант старший так легкомысленно относится к вражеским пропагандистским материалам? Одно дело – балбесы водители, утащившие уже часть вражьих газет на, хотелось бы надеяться, только курительно-сортирные нужды, но начальник штаба должен же думать! Мало ли что там понаписано, а мы тут не проявили бдительности!
Второго фитиля опростоволосившийся капитан получил тут же сразу, как только попытался смягчить ситуацию и показал инструкцию с газетами, тут уж комиссар просто рассвирепел.
— И почему ты об этом только сейчас заговорил? Ты мне должен был сразу же сказать о таком деле – это ж в политотдел корпуса немедля послать надо! Такой материал! Газета вместо шубы – и сами же в этом признаются, сволочи! Нет в тебе капитан, чутья! О чем газеты? — подпрыгнул и разволновался комиссар.
Берестов пожал плечами. Взял из рук комиссара помятый листок, глянул. Не поверил своим глазам, хоть он старательно учил вражеский язык и вполне уже читал написанное странным их шрифтом, но тут запнулся. Перечитал еще раз.
— Тут написано вот: "Рейх интересуют лишь поставки полезного продукта с данной территории. Выживаемость аборигенов для этого необходимым условием не является".
— Капитан, ты сам понимаешь, что это за текст?
Берестов посопел носом.
— Значит так. Немедленно все газеты изымаем. В присутствии начальника медсанбата и нашего особиста пишем акт. Ты сейчас переводишь, что успеешь – и все это прямо с утра – в политотдел. Ясно?
Ночь Берестову пришлось не спать, письменно переводя самое ошеломляющее из подвернувшейся статьи.
Меня спрашивают, когда же Рейх получит от захваченных русских территорий хоть какую-то хозяйственную пользу? Отвечаю: никогда, пока там живут русские! Все дело в том, что славяне являются диким народом. Я говорю сейчас не об их неразвитости, разгильдяйстве, лени. А о том, что говорят о животных "дикое", или "домашнее". Если последнее может быть приведено к подчинению кнутом-то дикий от природы зверь не станет смирным, когда его побьют. Так же с народами, причем вне зависимости от культуры – африканский негр, или цивилизованный француз, подчинившись силе, будет встраивать себя в новый порядок, смирившись со своей более низкой ступенью. Славяне же не способны оценить даже ту должную заботу о них, какую хороший хозяин оказывает рабочей скотине – стоит вам отвернуться, и вам воткнут нож в спину, просто за то, что вы их господин!
И самому не верилось, что современные люди мало того, что такое сказали. так еще и напечатали в газете и читали потом. Выполняя на деле сказанное.
Колонизировать, эксплуатировать русских? Это утопия! Нерентабельно – вы просто разоритесь на необходимости содержать охрану. Следовательно, Рейх ни в коей мере не заинтересован в сохранении этого бесполезного народа. Фюрер прав – пусть они вымрут, как туземцы Мадагаскара, или же сохранятся в малом количестве в удаленных лесах, как объект для изучения антропологов.
Комиссар с начальником давно ушли спать. А вот особист по настоянию комиссара остался, сидел, шуршал газетами, разглядывая картинки и фотографии. Немецким языком он не владел.
Я говорю о русских – поскольку западный подвид славян, поляки или украинцы, уже значительно облагорожен близостью европейской цивилизации. Так, среди поляков весьма распространено добровольное признание иерархии, в которой они сами себя ставят ниже нас, немцев – но много выше русских и украинцев. То же можно сказать про галичан, бывших в прежние времена под властью не России, а Австро-Венгерской империи. А желто-синее знамя "истинных украинцев", это был в свое время флаг вспомогательных частей войска Карла Шведского, служивших ему верой и правдой, против русского царя.
Все-таки правильно чувствовал Берестов, считая, что массовое уничтожение наших военнопленных и гражданских оккупантами было спланировано заранее. Лишний раз убедился, записав переведенное:
Право жить нашими рабами тоже надо заслужить – лояльностью, честностью, прилежанием.
Утром начальство первым делом перечитало акт, поставило свои подписи и в запечатанном мешке газеты и инструкции убыли в политотдел. Благодарности за это Берестов не получил, но потом сообразил, что для него лично все могло кончиться куда хуже, вспомнил про доносы за чтение инструкций и наставлений. Но с неделю на него укоризненно посматривал не только комиссар, но и начальник медсанбата. Один представитель особотдела никак не выразил своих чувств, помаргивал равнодушно глазенками.
То, что ситуация меняется и действительно румыны кончились, понял не только адъютант старший, начальник всех бумаг. Дни, когда привозили по 15-20 раненых в сутки прошли.
Теперь двести, триста, пятьсот с лишним простреленных, контуженных, посеченных осколками, обмороженных бойцов и командиров в день наглядно показывали, что каток наступления затормаживается, враг опомнился, подтянул резервы, и теперь каждый километр дается немалой кровью. Там, за спиной корпуса провалилась попытка пробить к окруженным немцам коридор, чему Берестов сильно удивился, особенно когда узнал, что бронированный кулак вермахта сначала застрял в кавалеристах, вставших насмерть и подаривших срочно прибывшей гвардейской армии время развернуться и зарыться в мерзлую землю. Удар был чудовищно тяжел, немцы бросили в бой все, что могли, поговаривали, что среди беленых стальных громад попадались и песчано-желтые, явно переброшенные из Африки. И все равно – не пробились, только всю собранную технику потеряли.
Теперь в Сталинграде добивали окруженную шестую армию, с которой попали в мешки рядом и итальянская и румынская армии. Ситуация у них была совершенно безнадежной. Такого еще в войну не было, чтобы несколько армий врага вот так погибали в выгоревшем дотла городе и промороженных лютым холодом степях без шанса спастись. Сообщения о невероятных трофеях, сотнях уничтоженной и захваченной техники, тысячах убитых и плененных врагов просто поражали воображение.
Берестову даже стало стыдно за то, что всякий раз, когда слышал очередную сводку, первой мыслью было всякий раз – вот где коллекцию собирать надо было! Но это было необоримой привычкой. Впрочем, он с ней и не особо и боролся, да и окружающие уже привыкли к тому, что капитан мимо полезного трофея не пройдет. Когда в немецком чудовищном "Мессершмитте" запнулся за торчащую из тряпок ручку носилок, то сразу же у него как щелкнуло – и все найденные восемь носилок из самолета и десяток одеял меховых он прибрал тут же. Попутно, когда выдергивали носилки из-под мерзляков, заметил то, что пропустили обшарившие самолет раньше – под офицером, голом по пояс и замотанном густо и неряшливо, явно наспех и не очень умело, бинтами, оказался ремень с маленькой кобурой, а в кобуре – никелированный блестящий, словно игрушка, "Вальтер".
Предложил его начальнику медсанбата, тот задумчиво пожевал губами и заметил, что стреляться он не собирается, а если припрутся злые гости, то он, Быстров, лучше предпочтет что посолиднее, благо пулеметами адъютант запасся. В итоге теперь "Вальтером" щеголял начмед корпуса.
Корпус, потеряв множество танков и людей, выдохся. Были израсходованы отведенные на операцию запасы топлива и боеприпасов. Но главное было сделано – теперь голодное и вшивое немецкое воинство, дошедшее до Волги, было обречено. Внешний обвод окружения был отодвинут так, что уже и самолеты не могли сбрасывать грузы.
А начальник МСБ специально позвал своего старшего адъютанта, когда проездом к нему заскочил по служебным делам однокашник – тоже военврач второго ранга, хотя и общавшийся в верхних сферах. И начальник бумаг открыв рот слушал о том, что уже полсотни наших медиков умерли, заразившись от пленных, что эти пленные находятся в чудовищном состоянии и дохнут сотнями, потому что остается только руками развести, как медслужба вермахта могла так обосраться в прямом и переносном смысле – практически все попавшие в плен, за исключением нескольких тысяч гладкой тыловой сволочи и сытых офицеров, болеют микст инфекциями.
— Дизентерия, сыпной тиф? — спросил начальник медсанбата и его гость согласно кивнул головой:
— И это тоже и туляремия и гепатит впридачу. Вшивые все до невероятия – аж сыпется с них, как просо. Грязные, голодные до дистрофии. А еще впридачу ко всему этому – практически все – с резким обезвоживанием. Складка кожи расправляется за несколько секунд, я такого даже у стариков никогда не видел!
Этого Берестов не понял и глянул вопросительно на свое начальство. Быстров понял правильно и пояснил негромко:
— Вот так щипком собирается на тыльной стороне кисти кожа в складку. В норме расправляется мгновенно. У стариков, когда тургор кожи падает, с замедлением. А при обезвоживании – еще заметнее. Но несколько секунд – я такого и не видал в жизни.
— И сто? — спросил капитан.
— Вода – основа всех обменных процессов у человека, нехватка воды – все обменные процессы нарушаются чудовищно. От пищеварительных, до мыслительных. К слову, даже странно, что они в таком состоянии воевать еще ухитрялись.
— Упертые сволочи, сдавались, что характерно, только по приказу, до последнего резину тянули, и даже когда капитулировали, ломали имущество, что могли, моего хорошего знакомого наказали за то, что недоглядел и в штабе Паулюса не успел поставить часовых – фрицы все пишущие машинки, телефоны и рации поломали – за пятнадцать минут, суки. Убежденные фашисты, арийцы. Ну и пусть на себя пеняют, сами всего добились, сами себе идиоты. Сдохнут – и черт с ними. Знаешь, Сережа, они ведь там до людоедства допрыгались, точно как бонапартовы гренадеры – сначала конину сырую жрали, потом и человечину. В общем, как писал зеркало русской революции – мордой – и в говно.
— Странно, что обо всем этом ни слова не сказано. Так слушаешь сводки – и никак не подумаешь, что они в таком состоянии. Очень странно. Почему бы не рассказать, до какого состояния арийцы дошли? — искренне удивился Быстров, и Берестов хоть и промолчал, а полностью с вопросом согласился.
Воеврач-гость удивленно выпучил глаза в совершенном изумлении.
— Ты серьезно, Сережа?
— Более чем. Не пойму, что плохого в том, чтобы сказать, как оно есть про этих людоедов. Не надо из них сверчеловеков лепить – вот они, арийцы, обосравшиеся, больные и вшивые, газетами одетые. И это только начало! — убежденно сказал Быстров.
— Знаешь, по старой дружбе посоветую не высказывать впредь таких политически незрелых вещей! — очень неприятным и внезапно официальным тоном заявил гость. Холодком повеяло от такого тона.
— Да брось, в чем незрелость-то? Это же мы их до такого ничтожества довели. есть чем гордиться! — удивился еще больше Быстров.
— Сережа, ты таким образом великую победу с грязью мешаешь, что характерно, принижаешь ее значение и это очень неправильный подход! Велика получается слава – одолели кучу калек убогих, доходяг больных добили! Это, знаешь, категорически неверно! На деле получается, что разгромлено несколько армий – лучших, между прочим, что у немцев, что итальянцев, что у румын! А по-твоему это стадо увечных бродяг получается! Какое же это стадо, если это лучшие европейские войска, а? Там между прочим и словаки были и хорваты и черт их знает, кто еще – сам видел сбитые словацкие самолеты и хорватов дохлых! А ты – про вшивость и обосратость талдычишь. Очень ты неправильную линию гнешь.
— Окстись, друже, когда я такое сказал? — оторопел начальник медсанбата.
— Да только что, Сережа! И капитан, что характерно, тоже слышал, ведь так? — повернул раскрасневшееся лицо гость к Берестову. Тот фыркнул несогласно, пожал плечами.
— Видишь, капитан твою точку не поддерживает! — сделал приезжий военврач неожиданный вывод.
Этого адъютант не вытерпел, плюнул на субординацию и возразил старшему по званию.
— Извините, не понял, что вы сказали! — свысока заявил гость.
— Дмитрий Николаевич сказал, что были они лучшими. А после общения с нами – стали дерьмом жидким. И лично он не видит ничего крамольного в том, что я сказал, — перевел речь подчиненного Быстров.
— Еще бы он тебе возражал! — тонко и с намеком усмехнулся гость. Очень Берестову его улыбочка не понравилась, аж ощетинился.
— У него своя голова, знаешь ли. И лично за себя говоря – я в твоей точке зрения вижу очень неприятную перспективу – приукрашивания и героизации врага, лакировки его, это знаешь ли, очень неприятная в перспективе затея. Тут промолчали, что фрицы обосрались, причем, как ты любишь говорить – что характерно – во всем – начиная от банального незнания эпидемиологии медслужбой вермахта и кончая отсутствием зимней одежды у зольдат, там промолчали про их дурость и зазнайство – а в итоге вот тебе роскошный портрет неуязвимого и безукоризненного европейца без страха и упрека. И сапожки у него начищены, ошибок у него нет по определению, и что такое вшей полные карманы он не знает и сытый всегда и лощеный. А про себя-то мы сами знаем, что такое и голодуха и холодрыга и грязь непролазная. Да и ошибки свои знаем тоже. И получается очень некрасивый перекос между нами, такими, как есть, и лакокрасочным портретом гитлеровца. Это на чью сторону пропаганда выходит? — тоже весьма неприятным тоном заявил Быстров. Умел Рыбоглаз нагнать морозу, оказывается, таким злым его Берестов еще не видел.
— А ты упорствуешь, нехорошо. Это, что характерно, не только моя точка зрения – а, — тут гость невозмутимо и как-то победно показал указательным пальцем наверх.
Оба его собеседника глянули наверх, ничего, кроме потолка деревенской хаты не увидели. Помолчали, гость прихлебывал остывший сладкий чай, которым завершалась довольно богатая по военному времени трапеза.
— Так что, Сережа, не стоит тебе ломить против линии партии. Ненужное это дело. Вас, капитан, это тоже касается. А народу не обязательно знать все, простым людям лучше картина простая и ясная – мы разгромили сильнейшую группировку противника, такого еще не было за всю войну. Этого достаточно, а то, что фрицы немытые уже полгода и самые чистоплюи из них если и могли руки помыть, так только своей мочой, это колхозникам и рабочим знать необязательно. Тем более, что это, в конце концов, не наше дело, решать, что говорить, а что – нет. Наше дело – качественно лечить, не так ли? Вот на том и порешим. А немецкие дела – это их дела. То, что они голодали, это их недоработки, а не наши. Зольдаты на передовой у них последние две недели перед капитуляцией получали по 50 грамм сухарной крошки, да и то не все, а в тылу у них склады с жратвой были, не получалось у них доставить харчи. Бензин кончился, а лошадей съели раньше. И чем нам тут хвастаться? — тонко улыбнулся гость.
Закончился визит вполне дружески, хоть и держался гость чуточку отстраненно, как держится осторожный посетитель в больнице – чтобы и сочувствие показать и не подцепить чего заразного.
А у Берестова остался неприятный осадочек от беседы.
Понял, что и не успел, и не повезло, когда по спине ударило, словно доской с размаху. Доской с гвоздями, потому что треск вспарываемой плоти – его плоти-то ли услышал, то ли почуял, как когда с таким же треском и хрустом врач зуб выдирал. И оглох тут же сразу. Странный писк в ушах только, словно мышиный. Только мышь здоровенная и неживая, а жестяная, пустая внутри. Сел неловко, прислонившись плечом к сильно побитой кирпичной стенке – стоял тут до войны дом, а сейчас только горелая коробка осталась. Сразу же мокрядь горячая противно и тошно потекла по спине и в шаровары (ремень старшина носил не слишком туго затянутым). Закашлялся от рыжей пыли, в облаке которой оказался.
Повертел головой – два толстобрюхих "фоккера", вывалившись из-за леска на бреющем, причесали из всех стволов вдоль улицы и уже смылись. Навели шороху, если вкратце. Посреди дороги валялся боец, и под ним расползалась темная лужа, дымил копотно грузовик, визжала и билась простреленная лошадь, к ней уже бежали люди.
То, что атаковали не "мессеры", а "фоккеры" было с одной стороны хорошо – боезапас у "худых" больше и одним заходом не обошлось бы, с другой стороны, "фоккеры" лупили куда мощнее, чем "худые" и редкая штурмовка получалась без потерь. "Фоки" всегда делали только один заход. От сердца капельку отлегло – полевая кухня и лошадь Милка, рыжая, толстопузая и заметная издали, как раз выкатили из-за угла. Попытался встать – и не смог, ослабел внезапно. Ранен. Опять. Черт!
Подбежал повар, засуетился вокруг, причитая. С трудом расслышал, что вся спина в дырках и от этого ослаб еще больше. Еще кто-то подоспел, стали стягивать гимнастерку, когда увидел, как ее порвало – глупая мысль в голову пришла "шить замучаешься". Потом дошло, что и со спиной то же самое, чисто решето! Мотали бинтами через грудь, а все лилось. Зря сразу лег, как заорали "воздух"! Сделал бы пару шагов, потом залег – глядишь, и не попали бы.
Понесли куда-то. Повар, от которого вкусно пахло супом, помог встать, потащили дальше, поддерживали под руки, потому как у самого бессильно ноги подгибались, словно пьян не в меру, не держали тело. Догадался, когда усадили рядом с вислоусым дядькой-регулировщиком. Понял, что повар сообразил, что делать – сейчас комендач остановит первую же порожнюю попутку и в госпиталь. Про приказ попутному транспорту обязательно подвозить в тыл раненых старшина знал, зачитывали. Ох, не вовремя-то как продырявили! Хотя, а когда такое может быть, чтоб вовремя?
Крови, видно, много потерял – обмяк и обомлел. Из последних сил держался. Чтобы не распластаться жижей. Как медузой дохлой. Видел старшина этих медуз, словно после шторма на берег кто-то студень из тарелок повыковыривал на берег. Не хотелось так. Тошно было и – страшно. Больно уж ран много сразу. От одной-то три месяца лечили – а тут вся спина!
Как из-под воды расслышал перебранку – усач-регулировщик уже тормознул грузовик, водила пытался отбрехиваться, но комендач и повар в две луженые глотки его задавили. Тесная кабина, водила верещит, что с раненой спиной на ящики лучше в кузов, а повар его шестиэтажно обкладывает. Сел кое-как – боком, спина уже огнем горела и дергала острой болью при каждом движении.
— Горячим покорми! — успел велеть повару. Тот, сочувственно морщась, кивнул совершенно по-граждански, прикрыл аккуратно дверцу, и его озабоченная физиономия уплыла назад.
Тут-то и накатила основная боль. Свету белого не взвидел. Сидел, сжав до хруста зубы. Поневоле проскочила мысль, что на четвереньках бы в кузове и то было б не так больно, а тут каждая кочка под колесами толкала развороченной спиной то об спинку сиденья, то об дверцу, отчего из глаз буквально сыпались искры. Чуточку вдруг легче стало, присмотрелся затуманенными глазами – слезы текли самопроизвольно и от того, что глаза запорошило и оттого, что было нетерпимо больно. Встали почему-то. Водитель из кабины выскочил поспешно, побежал к стоящей машине-фургону. О чем-то говорят, руками машут вместе с вылезшим из фургона водилой. Бабенка какая-то рядом растерянная крутится.
— Вот, старшина, медицина для тебя, заплутали, задники безголовые, да я им дорогу разъяснил! Все, теперь тебя в госпиталь, а мне сиденья полдня мыть, ты мне тут все кровищей унавозил, — весело и облегченно болтал шофер, помогая обессилевшему старшине вылезти из кабины.
Оставшееся путешествие Волков вспоминал, как самый страшный кошмар своей жизни. Новый водитель был на голову малоопытнее, ехал по сплошным буеракам, словно дрова вез, в фургоне перекатывались пятеро раненых, летая от борта к борту, матерясь уже сорванными голосами, двое вскоре замолкли совсем, волохаясь безвольными тряпичными куклами по жесткому дну кузова, только чуток присыпанному сеном. Сначала Волков мечтал лично пристрелить шофера и дуру кудлатую, наверное, сопровождавшую медсестру, потом на ненависть уже сил не оставалось, и только хотел удержаться и не сдохнуть при очередном швырке по кузову и удару об доски.
Наконец потерял сознание, это было самое лучшее за всю поездку. Очнулся – непонятно, сколько времени был без памяти. Лежал, уткнувшись носом в черный матерчатый танковый шлем на голове соседа. Потом его потянули за ноги, опять небо увидел мельком, потом траву, сильно потоптанную, мятую не раз. Перевалили на носилки, все закачалось в ритм шагам. Опять трава у лица.
Отлежался, немножко в себя пришел – не полностью, а так, на осьмушку. Пригляделся. Точно, не то медсанбат, не то госпиталь. Белые халаты, палатки, а он сам лежит в шеренге других раненых. И в сортир страшно захотелось. Мочить портки было слишком стыдно, не рядовой новобранец все-таки. В пять приемов встал кое-как, дергаясь от пронизывающей боли.
— Ты куда собрался? — злой санитар рядом в зачучканном халате.
— Поссать, — сквозь зубы прошипел Волков.
— Стой. На котелок! — дал мятый, старого образца. Озираясь, старшина кое-как рассупонился. Загремел струей, дивясь равнодушию санитара. Видно этот старый хрыч и не такое видал, пообвыкся. Да и сам Волков так прилюдно бы раньше мочиться не стал, а тут – не до сантиментов уже, слишком измучился.
Только закончил и убрал хозяйство, застегнуться не успел – молоденькая симпатичная деваха в халате и белой шапочке.
— Что тут? — нетерпеливым звонким голоском.
— Не кашляет, моча без крови, ранен в спину, — ответил деловито санитар.
— Пусть ждет!
И Волкова опять уложили лицом вниз. Ждать, значит, своей очереди. Но старшина был не вчера рожден, не теленок мокрогубый. Лежать и ждать – оно в постельке хорошо, а когда весь в дырках – надо поближе к палатке лечь, оттуда первей заберут, чем когда где-то на самом краю валяешься. И опять поскуливая от режущей боли, Волков стал вставать, как только санитар отошел. Встал, распрямиться не смог, опять слезы потекли. Шаг, еще шажок. Уже ближе… Костыль бы, али палку какую…
— Вовков? — странный голос сбоку.
По-черепашьи, словно из панцыря неподъемного выглядывая, посмотрел искоса.
Этот без халата, капитан, морда перекошена, вся в шрамах.
— Вовков! — радостно так, словно родственник. Но старшина всех родственников помнил, такого – точно не было. А думать, вспоминать – сил не было никаких.
— С ним што? — это к подоспевшему другому санитару кривомордый обратился.
— Непроникающие множественные ранения спины, почки, легкие не задеты, тащ капитан! Номер в очереди – 16, — деловито растолковал тот, что в халате. Почтительно этак докладывает. Видно капитан тут не последним ходит.
— Давайте его в госпитавьную паватку, — распорядился капитан.
Сначала Волков терпел, пока квадратная и усатая тетка-доктор копалась и рылась железяками в его изодранной спине. Потом рычал. А дальше уже визжал, отстраненно удивляясь, что ухитряется верещать таким неприличным тонким голосом, но ничего поделать с собой не мог, очень было больно, а когда в голос орешь – как-то легче. Ворчание басовитое врачихи игнорировал. Кое-как продержался почти до конца.
И вырубился, когда бинтовать стали.
Пришел в себя только на следующий день, а может – и через день, слабый, словно новорожденный котенок. Попытался поесть кашу, которую ему под нос подставила толстенькая сестричка, но опять мигом ослабел и уснул, как провалился.
А потом, очухавшись, увидел капитана.
Присмотрелся повнимательнее.
И узнал. Мальчишка-взводный, Финская. Был он такой весь из себя свежеизготовленный, как сияющий блестящий новый гривенник. А потом его подстрелил "кукушка".
Одни глаза прежние остались. А все лицо как прожевали. И все же – живой. Надо же. Потом так же во взводе другого бойца подстрелили – в окошко неосторожно глянул, сбоку и прилетело, пока перевязывали – помер. А лейтенантик вишь уже в капитанах! Одна беда – фамилию никак не вспомнить, а признаваться в этом стыдно. Потому осторожно и дипломатично поприветствовал и порадовался, что тот выжил. К месту помянул и того, другого, которому повезло меньше. Подумал, что везением назвать трудно, замялся.
Капитан покивал головой, поспрашивал на своем непонятном наречии, как дальше дела во взводе были, а потом просто и спокойно предложил Волкову остаться в медсанбате. Пояснил, что все время медсанбат идет хвостом за танками, потому есть большая вероятность нарваться на немцев и потому персонал должен быть боевым. Хмуро сказал, что видел, как два медсанбата на его глазах немцы уничтожили и не хочет, чтобы и с третьим то же было. Для этого шоферы и санитары должны быть толковыми и надежными, вот как бывший его замкомвзвод Волков. Чтоб голова на плечах, а не горшок. А медали с орденами и тут получить не проблема.
Старшина приятно удивился, его согласия в армии давненько не спрашивали, а тут прямо как на гражданке. Да целый капитан, не хухры-мухры! И понравился подход, опять же хоть и за танками медсанбат прется, а все же не пехота. Не был Волков молодым восторженным мальчиком, повоевал уже вдосыт. Согласился сразу, спросил только, что у него со спиной было такое? И очень удивился, услышав и поняв из култыхающей речи, что вытянули у него из многочисленных дырок и дырочек полтора десятка осколков кирпича. Вот же нелепое ранение – и в спину и кирпичом, скажи кому – засмеют. То-то облако рыжей пыли там было – легла очередь из фокиных снарядов выше, вот и стегануло крошеными кирпичами по залегшему старшине.
Так и остался Волков сначала среди выздоравливающих – а в медсанбате была такая группа легкораненых, которых в порядок можно было привести за пару недель и командование было совсем не против, чтобы свои спецы не уезжали долой, а оставались тут и потом возвращались обратно в свои экипажи и подразделения. В пехотной дивизии такое бы не проскочило, а к танкистам относились все же с потачкой, глядя сквозь пальцы на некоторые нарушения. А когда спина более-менее зарубцевалась, приступил к новым обязанностям.
Действительно, капитан не обманул, какими уж путями он это сделал – старшине осталось непонятно, но в свою дивизию Волков не вернулся, а остался в МСБ. Возможно, тут сыграло свою роль и то, что истощенный, оставшийся почти без танков корпус, заменил еще более расхристанную дивизию на довольно спокойном участке фронта. Дивизия стрелковая – без Волкова – убыла на переформирование, а он – вот весь тут. При трех кухнях. Жратва у медиков была не в пример пехотной и раненый бодро пошел на поправку, разве что из спины еще повытягивали нитки и ошметки гимнастерки, вбитые в раны и сразу не замеченные. Особенно в претензии Волков не был, потому как знал, что обрабатывала его врач-терапевт, с которой и спроса мало, да и с обезболиванием тогда получилось паршиво, ковырялась она в спине "под крикаином" в основном, потому как из-за чересчурного прибытия раненых в те дни истощилась до донышка аптека, которая и до того была не полна, корпус завернули из-под Батайска, докуда он пер вполне себе немецкими темпами и то, что могли выделить на травмированного старшину – никак не соответствовало потребностям.
Ну да он не был в претензии, как уже говорилось. Все хорошо, что хорошо кончается, а то, что "под крикаином" – так на медицинском жаргоне называлась оперативная работа с недостаточным обезболиванием, отчего раненый, естественно и натурально, криком кричал – зато быстро было, вовремя подвернулась машина с танкистами обожженными. Да и неизвестно – сколько бы до родного пехотного санбата добирался и сколько там было бы раненых.
Зато шоферу той санитарной машины, на которой привезли его в МСБ, старшина искренне желал набить морду за вождение паскудное. Пока этого сделать никак не получалось, но зло Волков затаил, а это означало одно – будет время – и расплатится с процентами. И зла старшине хватит, даже и поднакопится.
Пока надо было учиться многому. Особенно хотелось Волкову уметь машину водить, дело это было для крестьянина очень почетное, денежное и чистое. После войны – самое оно, баранку крутить. Все девки наши! Но эта хитромудрая механика требовала учебы и старшина вовсю корячился, старательно вникая в хитрости кардана и карбюратора, слова-то какие несуразные, покушать плотно надо, а то не запомнить. Кроме трех кухонь (две полевые, на колесах, а одна – переносная, с ручками) было в хозяйстве у Волкова и два грузовика, оба – советские, причем на одном гордо красовалась зенитная установка с тремя пулеметами. И работе с ними тоже надо было учиться, потому как "максим" пехотный на станке соколовском старшина знал очень неплохо, но тут совсем другой компот был, зенитная стрельба в небо по самолету требовала совсем других знаний. В свободную минутку приходил и Берестов, разбирались вдвоем. Сами пулеметы были с подачи комиссара уже исправны, починили их в рембате и даже зенитный прицел, кружевной, на паучью паутину похожий, присобачили, но опробовать их все никак не получалось.
Потому, когда в санбат притащили злобно ругающегося разведчика с раздробленным плечом, старшина увидел блестящую возможность попробовать машинки в деле. Даже за капитаном сбегал. И тот не замедлил явиться и выслушать возбужденные рассказы прибывших с раненым сослуживцем разведчиков.
— Снайпер, сука! Извините, тащ капитан! Вырвалось! Там дорога мимо леса идет, за лесом – болото, пехота там сидит где посуше, сплошной обороны нет, вот он и повадился, тварь. Мы с поиска шли – и вот, Сереге плечо прострелил. Там он что ни день кого-то зашибает!
Капитан определенно навострил уши. Позавчера там же санитара подстрелили, когда с ПМП ехали. Того – насмерть. Прищурившись, внимательно Берестов глядел на рассказчика.
— Нам толковали, что пехота, дескать, сама его отловит, не наше дело это, а вот некому там им заниматься. Пехтуры осталось – кот наплакал, фронт ниткой держат, — продолжал злой разведчик непонятного чина, потому как был в мешковатом камуфляжном халате, как раз по-весеннему грязном.
— Может выкатим нашу трехстволку – причешем? — заинтересовавшись спросил Волков, которому очень хотелось опробовать свою огневую мощь.
— Замаешься чесать, старшина. Эта сволота с дерева лупит, не зацепишь если – он вниз – и затаится. Близко подъедешь – так он тебя сам срубит, оптика у него. А издалека – поди угадай. Надо его так взять, чтоб точно не ушел, — буркнул уверенно пожилой вислоусый разведчик, до того помалкивавший.
— Посему на дедеве? — подался к нему Берестов.
— А иначе там никак, тащ капитан, — очень рассудительно и очень спокойно сказал пожилой. И тут же пояснил: — Там по дороге валяли полгода со всех стволов, да с авиацией сверху и наши и немцы и венгры – потому только посередке пройти и проехать можно, а на обочине всякого хлама полно, если с позиции лежа или с колена или стоя примеряться – не выстрелишь, загораживает бурелом от расщепленных деревьев, пни-выворотки и всякие телеги-грузовики раскуроченные сплошняком.
— И подлесок сильно битый, — добавил злой разведчик.
— Да, и подлесок. А если на дерево залезть, то дорога, как на ладошке, выбирай, кого шмякнуть. А сам он в ветках, за хвоей – поди угляди. Мы с автоматов лес обстреляли, да там метров пятьсот, для наших пулек – далековато, даже если б углядели – не попадешь.
— Съездите с нами снапеда этого взять? — спросил разведчиков капитан.
Разведчики – а их было тут пятеро – переглянулись и пожилой степенно ответил:
— С нашим удовольствием, тащ капитан!
Берестов кивнул, поднялся и быстро ушел, бросив на ходу старшине короткий приказ покормить разведку. Те есть отказались, а чаю выпили с удовольствием. Только закончили – и капитан поспел, видать доложился по начальству, получил добро, теперь был готов к вылазке и рвался в бой. Сам командовать не полез, сначала спросил разведку, засекли ли они место, откуда снайпер работал, удовлетворенно хмыкнул, когда пожилой внятно сообщил, что явно с сосны – есть там как раз у поворота несколько этих очень удобных для засидки деревьев – с ровными сучьями и не голых по весеннему времени. Совместно решили машину оставить вне зоны действия снайпера, а подобраться тихо по краю леса, осматривая подозрительные деревья и прикрывая друг друга.
— Попрыгали! — неожиданно предложил пожилой и разведчики послушно встав, несколько раз подпрыгнули. Ничего у них не звякнуло, не брякнуло. Выразительно посмотрели на медицинское подкрепление. Капитан со старшиной тоже подпрыгнули несколько раз, хотя Волкову и дернуло спину. Ну, не малые дети – ничего не загремело.
Залезли в грузовик и покатили, благо – недалеко, километров десять самое большее, а дорожка укатанная.
Остановились в километре от поворота, сосны видно, но далеко, зараза. Споро выгрузились и цепочкой ушли в лес вместе с капитаном, аккуратно пробираясь через весь бурелом на краю дороги.
Остались у грузовика старшина, да водитель. Волков встал у пулеметов, зарядил, приготовился.
Подождал, как велели, десять минут, а потом, выставив прицел на километр – длинными очередями щедро прошелся по ярко-зеленым пушистым кронам сосен на повороте. Не успел порадоваться – заткнулся центральный пулемет, а потом сразу же – и левый заело. Ругаясь, стал исправлять машинки, благо похоже все было на пехотный "максим" и причины заеданий были те же – 24 основные и 48 – которые пореже бывают. Водила тем временем тормознул две машины с ящиками, что шли к фронту.
— Погодьте лезть, снайпер там, — солидно сказал он сержанту-артиллеристу, вылезшему из кабины первого грузовика.
— Да наплевать, не такое видали, — махнул рукой парень с черными петличками, хлопнул дверцей и машины, взревев, бодро покатили по дороге, брызгаясь весенней грязью.
— Вот неслухи! — огорчился водила.
Старшина быстро привел в разумение пулеметы, все время держа ушки на макушке и слушая – как там, куда он палил? Но было тихо.
А уже когда совсем невтерпеж стало – коротко стрекотнула очередь из ППШ – очень уж узнаваемый звук у "папаши" и опять все стихло. Извелся весь, когда наконец увидал идущих от леса цепочкой капитана и разведчиков. Берестов нес бережно винтовку со снайперским прицелом, шедший следом за ним разведчик – сверток одежды с белевшим нижним бельем, дальше в цепочке был боец с сапогами в руке, пожилой шел без лишнего груза, а замыкающий – здоровенный детина, на одном плече легко тащил вещмешок, которого раньше у него не было.
Радостно вздохнул – от сердца отлегло.
Командовать не было нужды, разведчики каждый свой маневр сами знали. Когда старшина по уговору отбарабанил несколькими десятками пуль по сосняку, сразу же и не теряя времени развернулись в короткую цепь и поспешно, но тихо принялись чесать мысок леса на повороте. Снег, к сожалению, уже почти сошел весь – эта весна не в пример прошлой была куда дружнее и следы венгерского разгрома проявлялись вокруг медсанбата все отчетливее. Так что следов на снегу не было, правда разведчикам это не помешало. Скоро один остановился, закружился на месте, что-то поднял с земли. Когда Берестов подошел к нему – на широкой, как лопата ладошке лежал пяток гильз – две свеженькие, блестючие, да три – уже потускневшие. Непонятно что за гильзы, не видел такие капитан раньше, но он себя спецом по оружию не считал, видел много, конечно, пока трофеи собирал, но был точно уверен – что еще больше – не видел.
Разведчики шустро осмотрели крону над головами – пусто, конечно, пожилой выразительно показал веревку, висевшую вплоть к стволу и перепачканную всяким сором, отчего на фоне коры и не видна была почти. Потом, словно охотничьи легавые закружились вокруг сосны метрах в 10-20.
И все молчком, тихо-тихо, словно привидения, а не люди. Сам капитан на фоне этих ребят казался себе сопящей коровой, ломящейся через лес с шумом и треском. И это чувство было неприятно.
Один остановился, жестом подозвал остальных. Последним подоспел капитан. Ничего не увидел, только разведчиков, стоявших вкруг пустого места и направивших стволы своих автоматов в центр. А потом тот, что подзывал, присел, схватился за что-то и дернул, словно дверцу погреба открывая.
А и впрямь дверца оказалась – плетенка из прутьев, а сверху как-то старая прошлогодняя трава и мох прицеплены – с двух шагов Берестов не увидел. А под плетенкой в узкой, тесной ямке, поджав ноги и обняв винтовку, лежал живой немец и испуганно смотрел на нашедших его.
— Хенде хох, — совсем не по-немецки, а скорее по-хохляцки сказал разведчик и повел стволом ППШ. Весьма выразительно получилось. Лежавший в ямке послушно выставил вперед ладошки. Непонятно зачем, но капитан отметил про себя, что на руках у фрица – перчатки неплохой кожи.
Самый шустрый ловко выдернул из ямы винтовку с закрытым кожаным футляром снайперским прицелом. И винтовка какая-то странная – вроде и похожа на румынские Манлихеры – а другая. Впрочем, это капитана не сильно удивило – среди нескольких тысяч собранных похкомандой винтовок Маузера вроде бы одинаковых по системе и патронам – было с десяток самых разных образцов. От легоньких полицейских коротышек, до тяжеленных длинных бандур.
— Ком хераус! — приказал разведчик и опять очень понятно показал стволом, куда вылезать. Немец послушно вылез, неотрывно глядя на срез кожуха ППШ перед носом.
— Nehmen Sie Ihre Kleidung, Schuhe und Unterwäsche aus, — велел разведчик. Немец аж перекосился, но тут ему пояснили: "Die nackt und barfuß nicht entkommen!"[5] отчего он явно повеселел и стал поспешно раздеваться.
Капитан слышал и раньше, что пленных раздевают до белья – тогда действительно удрать сложно, видно далеко и босым тоже не всякий побегать может, если только не крестьянин с дубовыми пятками. Так что приказ раздеться и разуться, чтобы вести немца голым Берестова не удивил.
Пока фриц раздевался, ему задавали вопросы – он послушно назвал себя, свое звание, даже полк. Пожилой разведчик, услышав номер, попросил говорливого переводчика узнать фамилию командира полка. Тут голый уже немец принял гордый вид, что смотрелось смешно и нелепо и ответил, что выдал всю информацию, которую имеет право говорить попавший в плен германский зольдат, а больше он ничего говорить не станет!
Пожилой пожал плечами и короткой очередью, пятью пулями в живот, перечеркнул немецкую жизнь. Снайпер сложился пополам и упал задом вперед в свою собственную похоронку. Переводчик деловито подопнул торчащую из ямы еще дергающуюся босую ногу, чтобы все аккуратно было и накрыл схрон плетенкой. И опять – с двух шагов незаметно. Только хрип и бульканье из-под земли.
Капитан удивился и спросил пожилого – разве не нужен был язык? Берестов думал, что разведчикам как раз нужен будет для отчета еще один пленный. Они ведь специально в тыл к немцам за этим лазят, а тут – вот, готовый.
Вислоусый опять меланхолично пожал плечами и как-то очень по-домашнему объяснил, что последние два языка были из этого самого полка, из них вытрясли все до мельчайших подробностей пару часов назад и сейчас разведчики как раз двигались на отдых, после успешного поиска. И эта дрянь Серегу покалечила, а Серега – золотой парень! Если бы снайпер еще болтал старательно, может и купил бы свою жизнь, а так – переться с этим наглым болваном обратно, сдавать, терять время – и для чего? Еще один пленный ни черта не даст, важно не количество пленных голов, а та информация, что они дают. Чтобы такая гнида гордо последовала в лагерь пленных и там величалась, как она ничего не сказала? И будет потом жить здоровым и гордым, а Серега хорошо если руку сохранит и сможет ей что-нибудь еще делать! Еще нужды было.
Берестов вздохнул. Возразить ему было нечего.
Его вздох пожилой понял не так и дополнительно пояснил – что фриц этот не снайпер, а простой пехотинец, выслуживался. Винтовка венгерская, бинокля нет, даже пистолета нет. К слову – не нужна ли капитану винтовка? Шмотки-то с сапогами разведка себе возьмет, пригодится, а винтовка – вполне как трофей для товарища капитана. В разведке не пригодится, там мощь залпа нужна.
Берестов улыбнулся, принял в руки оружие покойника.
— Ты – каменнодеревянный болван, Буби! — хмуро заявил Эсмарх, командир первого танкового взвода своему коллеге из третьего.
— Почему? Мы увеличим дистанцию на марше, это несложно! — решительно возразил тот. Командир роты вздохнул. Все-таки обучение ухудшилось, прибывающим молокососам приходится объяснять очевидные вещи, заметно слабее стала подготовка. Раньше такое было невозможно, но большие потери, увы. Ветеранов, настоящих "старых зайцев" – в лучшем случае осталась треть. Вот Эсмарх, прозванный так за острый язык и злую иронию, коренастый и малословный – сразу все понял, как только озабоченный командир роты передал полученную сверху информацию о новом русском оружии.
— Разжуй и скорми! — сказал подчиненному Гаманн. Самому ему было немного не по себе от того, что узнал. Раньше налеты авиации для танкистов были ерундовой помехой. У Советов не было гениально сделанных пикировщиков Ю-87, которые укладывали бомбу в десятиметровый круг. Их штурмовики, прозванные за упрямую устойчивость к огню с земли "бетонными самолетами" не могли пробить даже тонкую броню крыши башни и моторного отсека, да и бомбили неточно. Чтобы получить русскую бомбу даже рядом с танком надо было быть ну очень невезучим. Потому к авианалетам в панцерваффе относились наплевательски. Досадная помеха, не более, можно продолжать марш, только приходится спуститься в душную башню и закрыть люк, слушая бессильный стук пуль по германской стали. А сейчас большевики угостили чем-то новеньким и батальонный командир тоже был сильно встревожен. Теперь "летающие доты" густо высыпали на танки и машины десятки мелких кумулятивных бомбочек, накрывая каждым самолетом плотно полосу метров в десять шириной и метров в сто пятьдесят длиной. Техника, попавшая под такой град, неминуемо поражалась и горела. Уже несколько раз попало и чем дальше – тем больше. И в своей дивизии и у соседей. Особенно досталось, был слух, "Пантерам", новым танкам, которые были помощнее "четверок" и – тем более – "троек". Им пророчили успех. Ребята в этих новых зверюгах были уверены в своей броне. И – получили нежданные гостинцы.
Приказ из штаба дивизии пришел необычно быстро – теперь на марше полагалось идти с вдвое увеличенной дистанцией между машинами и при атаке с воздуха не продолжать движение, а немедленно рассредотачиваться, затрудняя летчикам работу. Также предписывалось увеличить вдвое интервалы при сосредоточении и на рубежах атаки. Гаманн и Эсмарх поняли проблему сразу, не зря воевали еще с Греции, а молокосос Буби – нет, разумеется. Молчаливый унтер-офицер, исполнявший обязанности командира второго взвода, выбывшего по ранению день назад – тоже не сообразил.
Как ни странно, но Эсмарх не вкатил проштрафившемуся юнцу словесный клистир со скипидаром, а стал на пальцах объяснять очевидное – увеличены интервалы между машинами, значит, удлиняется вся колонна, значит, пропускная возможность дорог падает, а дороги здесь после дождей и так не автобаны, значит, также и тыловики станут тянуть кота за хвост мокрым полотенцем. Но и это не все, рассредотачиваться придется и в местах развертывания перед атакой и в боевых порядках идти с увеличенными дистанциями и интервалами, значит штабникам придется переделывать массу документов, что сейчас, в момент решающего удара совсем не к месту.
— Нам-то что с того? И пусть штабники покорячатся! — легкомысленно тявкнул Буби. И впрямь – дитятко неразумное.
— Балбес! Увеличение интервалов в атаке – меньше плотность нашего огня, слабее наш удар и больше полоса наступления, и значит – больше потери. А плотно идти – прилетит птичка и нагадит на голову. Тебе же внятно сказали – один налет – шесть танков сгорело, пятнадцать – повреждены. И налетов было много. Уверен – еще будут! А мы толком и не начали драться! Тут до иванов доехать – уже проблема! А в атаке – придется размазывать кашу по столу!
— Ничего! Фюрер собрал тут все танки с фронта, так что скоро мы задавим этих птичек прямо в гнездах! — легкомысленно заявил Буби.
Командир первого танкового взвода сплюнул, выслушал приказ Гаманна, по-уставному ответил, и косолапо пошел к своим. Остальные двое взводных поспешили следом. Взревели моторы.
Теперь рота растянулась по дороге, как кишка. Было непривычно не видеть "отмычки",[6] водители с трудом удерживали интервалы.
Даже такой толковый взводный, как Эсмарх, упустил и еще одну проблему, которую заметил командир роты. Танк – мощная боевая единица, но без грузовиков снабженцев далеко не уедет. Это сам Гаманн, как настоящий немец, может ради дела и не поесть дня три-четыре. Но его "четверочка" без бензина сразу останется стоять железным холмом, без снарядов не сможет выстрелить и драться.
В приказе же было указано – зенитным средствам прикрыть в первую очередь боевые подразделения, защитить атакующую броню. Ротный прекрасно понимал, что иваны долбали и по автотранспорту, раз так, то они вполне могут приняться за беззащитных тыловиков, которых долбить будет куда безопаснее. И эффективнее, к слову – это в танке пожар есть чем тушить, а в новых "кошках" есть и автономные системы пожаротушения. Мелкие бомбы не могли разнести танк, только поджечь. И экипаж успевал потушить свою машину. Шофер же грузовика ни черта сделать не сможет, да и маленькая бомбочка вполне искалечит грузовик сразу и навсегда. Здесь хорошее место для танковых ударов – ровная, слегка холмистая местность, поля. Увы, для авиации это тоже удобно. И каждый грузовик – как на тарелке сосиска – издалека виден. И если иваны нащупают слабое место – и так не слишком успешное наступление может совсем загнуться. Конечно, неудачи бывали и раньше, но сейчас любому, у кого хоть что-то бултыхалось в черепе, было понятно – игра идет ва-банк.
Гауптштурмфюрер не застал весьма неловкого начала боевой биографии своей части. Тогда, в Польше, командир оказался неумехой. Так говорили люди, которым сам Гаманн склонен был доверять. Лично смелый, немало повоевавший и храбро дравшийся в той, прошедшей Великой войне, фельдфебель так и остался фельдфебелем, хоть и получил генеральский чин. Да и сама часть была сыровата.
Зепп Дитрих был когда-то телохранителем фюрера, пользовался его полным доверием. Потому тот ему и приказал создать особую часть для охраны правительства Рейха. Вывеску Рейха, визитную карточку новой власти. Выбирали жестко – не ниже 184 см. ростом, ни одной дырки в зубах, красавцы, спортсмены. Караульный батальон получился – загляденье! Часть, созданная для парадов, для кинохроник и картинок в журналах. В конце концов, у Толстого Германа есть свой полк – а у самого фюрера – нет? Это – непорядок. И когда Рейх показал стальные когти – именно эти красавцы замелькали в кинохрониках. Образец во всем и для всех в Рейхе! Образец и для СС и для вермахта, для всех граждан и кошмар для врагов! Но чем дальше – тем меньше парадов, а больше войны. От тех, кто еще полком воевал в Польше, осталось несколько десятков человек, на всю дивизию. Воевавших во Франции – немного больше.
Высоко залетевший фельдфебель, с совершенно фельдфебельской грубой рожей, так и не научившийся командовать большими батальонами, был в очередной раз облагодетельствован и поднят еще выше, а Гаманн надеялся, что новый командир дивизии будет и удачливее и умелее. В войсках СС не было такого показушного аристократизма, как среди офицеров вермахта, тут все были партийными камарадами и обращались к друг другу на "ты", потому и то, что Зепп не соответствовал своему чину – говорили открыто, но не в лицо, конечно. Все – таки генерал был отчаянным фронтовиком и о его лихости рассказывали много – и все правда.
Гаманна удивляло то, что сам Дитрих был малорослым и смотрелся, как Наполеон среди своих гренадеров. Когда Зепп вручал ему Железный Крест, то похлопал ладонью в перчатке по груди награжденного и пошел к следующему в ряду, а осчастливленный с удивлением отметил, что смотрит сверху вниз на донце кепи своего начальника.
К сожалению, мощное наступление шло не так, как должно. Это сильно беспокоило. Удар был невиданной силы и раньше русские уже сидели бы в котле, а танки рванулись бы на оперативный простор, громя тылы и проскакивая в день полста километров. Сейчас же творилось что-то странное. Русскую оборону приходилось буквально прогрызать, видимо иваны научились у арийцев воевать, делая оборону жесткой и колючей.
После первого же боя, Гаманн нашел десять минут на то, чтобы глянуть – кого пришлось буквально перепахивать. Увиденное категорически не понравилось. Раскуроченная земля, перемешанная с изодранными трупами и ломаным железом для опытного офицера поведала многое – а именно то, что тут был грамотно и умело созданный узел обороны, пехота и артиллерия могла держаться вкруговую и для того, чтобы уничтожить ее бомбами и снарядами потребовалось очень много времени и боеприпасов. И стоил этот узел многой крови. Иваны хорошо зарылись в землю, прикрылись минными полями и каждый шаг стоил дорого. Тем более, что такие шверпункты прикрывали друг друга и пока раскатываешь один – в бок прилетают снаряды от другого. Хорошо, что авиация работала как часы. Сначала даже показалось, что птенчики Геринга снова сбросили иванов с неба. Но – увы, скоро русские прилетели и теперь все время приходилось посматривать на небо – голубеющее сквозь дым и пыль. Это нервировало. Непривычно было и то, что ни разу не видел привычных ранее колонн растерянных пленных. Когда ходил среди раскуроченных и измятых огненным шквалом советских пушек, превратившихся в какие-то сюрреалистические скульптуры, словно их ваял дегенеративный художник, увидел ползущего на четвереньках закопченного и покрытого слоем пыли и земли русского. Тот поднял испуганное лицо, черное, словно у негра, но с ярко-голубыми глазами и непонимающе уставился на немца. Ясно было, что иван совершенно ошалел и потому не в себе. Сейчас бы Гаманн без рассусоливаний пристрелил бы ивана, а тогда, в самом начале наступления, на него напала сентиментальность и великодушие. Подозвал заряжающего и приказал отправить этого сопляка в плен. Русского за шкирку поставили на ноги и пинками повели к подъехавшей кухне, чтобы повара тоже приняли участие в захвате пленных. Русский шел, выписывая зигзаги, словно был пьян, а танкисты быстро прошерстили осыпавшиеся окопы и развороченные орудийные дворики, добили десяток раненых, да закидали блиндаж гранатами – оттуда изнутри кто-то стрелял в дверь. Малые потери настраивали на благодушный лад. Два танка в средний ремонт, четыре – с порванными гусеницами – починили сами.
А дальше пошло солоно. Иваны дрались свирепо – и дерзко. Безумный расход боеприпасов! Уши болели от грохота, а сеть окопов и блиндажей все не кончалась. Разносили одни узлы только для того, чтобы упереться в новые.
На твердый сук – есть острый топор! Все-таки оборона разрушалась и германские войска в очередной раз показывали, что нет такой силы, которая может им противостоять.
Всего десять дней наступления, а от роты уже осталось не больше половины. Ошметья. Такого не было никогда раньше и командир роты был крайне этим обеспокоен.
Батальонный командир тоже выглядел сегодня не лучшим образом и Гаманну признался, что теперь танки эвакуируют на ремонт уже не в Харьков, а в Киев и даже Днепропетр… черт бы драл эти русские названия. И это сообщение гауптштурмфюрер понял отлично, все же не молокосос, как взводный командир Буби.
Зло прискачет верхом – а уходит шажком!
Харьков, значит, захлебнулся и не справляется с ремонтом. Плохо, очень плохо. Приказ по дивизии уже изменил сроки кратковременного ремонта, удлинив его до трех недель, вместо двух. А это означает одно – не успевают чинить. Может быть – и хитрят в штабе дивизии, практика перевода разбитого танка сначала на категорию "в кратковременном ремонте", потом оттуда "в долгосрочном ремонте", а дальше уже на списание была Гаманну отлично известна, высокое начальство давно привыкло, что в чертовой России из-за невиданных просторов и расстояний техника быстро дохнет, вымотав весь моторесурс, но уничтоженные в бою машины нервировали руководство, потому-то и приходилось мудрить, уводя разбитые танки из боевых в небоевые потери. Все это никуда не годится, потому как понятно главное. Потери выше, чем пополнение. И это он видел и на примере своей собственной роты. А окопы русских все не кончались. Казалось, что весь мир перекопан!
И везде одно и то же – минные поля, узлы обороны, выкопанные в полный профиль и прикрывающие друг друга, да яростное сопротивление иванов.
Теперь тот русский, которому Гаманн сгоряча сохранил жизнь, смотрелся как проявление глупого слюнтяйства. То-то на ротного командира как-то странно поглядывали подчиненные. Сам гауптштурмфюрер вспоминал эту минутную мягкотелость с неудовольствием и – проклятая память, черти бы ее драли, старательно забывала отличные моменты побед и удач в жизни, но услужливо напоминала все промахи и просчеты, и этого ивана тоже не собиралась забывать, отчего офицер поморщился.
Поправил мятую, бесформенную фуражку, которую в войсках СС фронтовики – в пику своим штабным котам и особенно надутым чванством аристократам из вермахта специально носили без рант-пружины, отчего тулья залихватски обминалась, придавая хозяину удалой вид окопного бретера. То, что такое страшно бесит тыловых деятелей и "золотых фазанов" – только еще больше поддерживало эту моду. Опять поморщился, благо никого рядом нет.
И ведь что особенно противно – Гаманн был совершенно беспощаден к врагам Рейха и никто не посмел бы его ни в чем упрекнуть. Просто почему-то в этот раз не было приказа "не брать пленных", что было даже странно. Обычно этого штаб дивизии не упускал сделать, и глупцов, задравших свои грязные лапы перед мальчиками из СС, обычно ждало последнее в их жизни разочарование. А тут – с чего-то не приказали. И все равно неприятно. Что нашло? Эта человеческая мразь, которую в целом называли русскими, занимала отличные земли и мешала германской нации нормально жить с давних времен. При этом сами русские были совершенно не приспособлены создать свое государство и если бы не немецкие цари и царицы, вроде малышки Софи, которая стала тут Великой Екатериной, то и не было бы России как таковой. Убив своего царя и предавшись омерзительному разврату жидобольшевизма, противопоставив себя всему цивилизованному миру, русские сами поставили себя вне законов и правил, потому отвлекать столь нужные для сражения силы и средства для того, чтобы возиться с трусливой сволочью, сдавшейся в плен, было категорически не разумно. И поднявших руки тут же расстреливали или давили гусеницами.
Иногда, правда, что-то начинало зудеть и свербеть в душе, особенно когда среди омерзительных жидовских и азиатских рож попадалось вдруг нормальное человеческое лицо. Таких, явно бывших потомками то ли немцев, то ли шведов, древних храбрых воинов, которые с давних времен колотили этих русских и брюхатили побежденных русских баб, все же было немного жаль. Зов крови, арийское семя. Но, что поделаешь – приказ надо исполнять, он не выделяет среди аборигенов тех или этих. У ивана, которого Гаманн сдуру пожалел, тоже были голубые глаза и светлые волосы. Интересно было бы покопаться в родословной этого дикаря, хотя какая у такого унтерменьша может быть генеалогия! Но гауптштурмфюрер смело бы поставил сто марок на то, что не обошлось без благородной европейской крови.
Как бы там ни было, а эти славяне были скверной, от которой надо было очистить землю. Раз – и навсегда. Сам Гаманн не вел счет тем, кого он освободил от земной юдоли скорби, а вот у Эсмарха было больше двухсот русских на счету, он аккуратно записывал всех отправленных им в ад в потертую записную книжку, соревнуясь в этом спорте с другим таким же мастером – своим земляком из пехотинцев, носившем плебейскую фамилию Шульц. Из-за такой фамилии у него даже прозвища не было, звали по фамилии, она сама как кличка.
Правда, после Харькова танкист-взводный проиграл совершенно сокрушительно. Пехотинцам дали задание очистить от иванов несколько корпусов армейского госпиталя.
Шульц, уже штурмшарфюрер СС, привычно вызвался на нудную работу. Эти раненые вопят, стонут, а проку с них мало, что-что, а это Гаманн знал отлично, никаких трофеев, кроме загаженных в предсмертном ужасе кальсон и одеял, зато уже через час работы уши болят от визга и воплей. К тому же подлежащие обработке расползаются, как тараканы, и прячутся в самых неожиданных местах, ищи их потом.
Очистили пару корпусов, перебив больше четырех сотен русских, правда в основном здесь были лежачие, так что особенных пряток и догонялок не было. Потом Шульцу это все же надоело и он придумал отличный ход. Вызвал к себе перепуганного и бледного доктора, главного над русскими лекарями, и объяснил уже простившемуся с жизнью профессору, что во всем должен быть порядок, потому всех еще живых раненых надо собрать вот в этом корпусе, те, кто там будет – останутся живы, это будет разрешенная немецким командованием больница для военнопленных, остальных придется истребить за неисполнение приказа. Старый седой болван поверил, радостно кинулся исполнять приказание.
Глупые русские сами сволокли из всяких тайников своих уцелевших еще раненых, потом Шульц проверил – получилось, что таковых набралось 328, да медицинского персонала 36 голов. Пяток медсестричек посимпатичнее и погрудастее забрали для веселья, а остальных заперли и, приперев входные двери, запалили здание, благо нашлись бесхозные бутылки с горючей смесью. На окнах первого этажа были прочные решетки, а тех, кто выпрыгивал с других этажей – добивали внизу, пока жар не отогнал взвод чистильщиков от дома. Было забавно, как в унисон кашляли, а потом выли и визжали в огне русские. После этого Эсмарх понял, что пальму первенства у него отняли, единственным утешением было то, что Шульц неожиданно получил от командования здоровеннейший фитиль с дерьмом и перцем – оказалось, что госпиталь чистили от русских раненых для того, чтобы разместить своих, а после развлечений команды бравого штурмшарфюрера хирургический корпус со всем оборудованием выгорел дотла, а в других надо было устраивать генеральную уборку, что непросто – кровища затекает в щели пола и оттуда, стухнув, воняет совершенно омерзительно. За свою инициативу Шульц огреб неплохо – вместо поощрения ему отсрочили отпуск и прокатили с боевым знаком, хотя у него уже было больше 30 подтвержденных атак. И вроде не дурак, а так вляпался! Сначала сделать – а потом подумать – это многих доводило до беды!
Увы, от полной вседозволенности здесь в России не у одного Шульца мозги съехали набекрень. Хотя что было бы проще простого – как положено, в соответствии с разработанной инструкцией, заказать грузовики, вывезти недобитых к ближайшему оврагу и там с ними окончательно разобраться. Но это, конечно, было бы не так весело и заняло бы куда больше времени. В конце концов подлежащих санации было не так и много – всего семь сотен. В самом начале блицкрига каждый месяц расстреливали впятеро больше, был опыт. Да и в прошлом году повеселились недурно.
А теперь почему-то русские перестали сдаваться в плен.
И техники у них неожиданно много. Пресса писала, что это дикарям присылают американцы и англичане, и Гаманн своими глазами видел подтверждения этому – несколько дней назад его роту контратаковали совершенно нелепые жестяные коробки из США, носившие имя одного из невнятных американских генералов. Допотопный, с заклепками и пушкой в спонсоне сбоку, бесполезной 37-миллиметровой пукалкой в дурацкой башенке, весь какой-то словно двухэтажный, этот, как бы тоже танк, вспыхивал сразу, как жестяной костер от первого же попадания и хотя вместо люков там были самые настоящие металлические двери – практически никто из расстрелянных машин не выскочил. Единственное ответное попадание пришлось на танк Эсмарха, снаряд разнес навешанные на лобовую броню звенья гусеницы, выбил небольшую вмятину да после этого экипаж некоторое время плохо слышал. Звон был в танке, как под соборным колоколом.
Буби еще ехидничал, что Эсмарх от контузии поглупел еще больше, хотя этот вопрос был явно спорным.
Но эти американские недоноски танковой промышленности, зачатые безумными конструкторами, были все же редкими птицами, а больше попадалось русских машин. Юрких, с отличной проходимостью и нахальными экипажами. С неплохими пушками.
И если парни в "стальных кошках", как называли новые тяжелые агрегаты – "Тигр" и "Пантеру" вполне чувствовали себя защищенными за толстой броней, то Гаманну в обычной "четверке" вовсе не хотелось попадать на зубы русским танкистам. Он уже один раз выпрыгивал из горящей машины и дважды был ранен. Удовольствие никакое, говоря по правде.
Пушки у русских тоже изменились. В том разгромленном опорном пункте, который осмотрел гауптштурмфюрер в самом начале наступления, уже обратили внимание на себя длиннющие стволы советских пушек. Так по всему облику – уже виданные не раз орудия 45 мм, скопированные с легких немецких "дверных молотков" и для большинства танков Рейха уже не опасные, но эти развороченные образцы имели непривычно длинный ствол, что заставляло задуматься. И "ратш-бумы" тоже попадались в неприятных количествах. То, что не понимали взводные, но прекрасно видел командир роты, нравилось ему все меньше и меньше. И уже виденное своими глазами, сегодня подтвердил и командир батальона.
Расчет был на удары в концентрации 80-100 танков на километр фронта, при сопротивлении 8-10 советских пушек, теперь максимум получалось выставить 45 машин на километр – при том, что у русских оказывалось до 20 противотанковых пушек, причем теперь их ставили не в легко прорываемую линию, а вот так – в узлы круговой обороны. Снаряд, прилетающий сбоку, в бортовую тонкую броню, стал уже обыденностью. И как подозревал Гаманн – это еще не конец веселья. Последние пару дней русские пушки мало не с неба стреляли, казалось, что они находятся везде.
Но и с неба ничего хорошего ждать не приходилось. Тогда, после самоубийственной атаки американских жестянок, Гаманн понял, чем была вызвана такая глупость – продвигаясь вперед видел следы работы Люфтваффе – дюжина советских горящих грузовиков так и стояла колонной на дороге, пылая адскими кострами, а из огня чертовыми фейерверками вылетали снаряды и какие-то ошметья и обломки. Иваны остались без боеприпасов, а отступить им не дали бы эсэсовские мальчики. Вот и поперли, в безумном расчете хоть кого-то зацепить в последней драке.
Беда была только в том, что виденное наглядно показало – что творится и на путях снабжения за спиной Гаманна. "Бетонные самолеты" теперь частенько сразу перли в тылы немецкой армии и там резвились.
Вот сегодня привезли половину от требуемого количества боеприпасов, три четверти требуемого топлива и кухня не приехала, жратву доставили в термосах. А у кухни теперь нет возможности приехать – машина получила десяток осколков и может быть через пару дней починят. А в соседней роте повар поймал толстым пузом пару осколков и сегодня их командир жаловался батальонному, что жрать предлагаемое физически невозможно.
И это при том, что после дня в бою нормальный танкист готов сожрать отварные ботинки и жареные галоши без гарнира! Как можно испортить нормальный горох с колбасой? Но у замещающего повара идиота это получилось. И заменить его пока некем – значит, завтра рота опять нажрется дерьма! А что делать? Лишних людей в дивизии нет, и так уже пополнение идет из тыловиков.
Батальонный командир угрюмо покивал головой. Утром – наступать. Нужно взять очередную сраную деревню с дурацким названием Похер… Прохер… Прохероффка. Так, вроде. Смысла запоминать очередное наименование нет никакого. Сколько таких деревушек осталось сзади! И сколько еще – впереди!
Получил указания от батальонного – и маленькую радостную весть – у русских наконец-то кончились окопы. Сегодня давили русских в плохо вырытых, неглубоких окопчиках. Гусеницы бы надо почистить от мясных ошметков, а то через пару дней начнут опять смердеть падалью, но времени нет. Надо готовиться – завтра наконец-то финиш этой свистопляске. Что бы там ни было – а полоса обороны русских уже кончилась. И дальше – оперативный простор.
В расположении роты вовсю шла работа, заправка топливом и боеприпасами, хлопотная и тяжелая физически работа. Черт, куда-то делись цистерны-бензозаправщики и теперь приходилось суетиться с бочками и канистрами. В воздухе густо пахло бензином и мятой, давленой травой. Тут хорошая земля – вон как все растет! И кузнечики трещат, как заведенные.
Гаманн собрал своих взводных, отдал распоряжения. Все как обычно, впереди – очередная атака. Очередная победа! Эсмарх почему-то хмурый. Спросил причину. Тот оказывается ходил к приятелям в тяжелый батальон, вернулся недовольный.
— Они не могут пробить "Тигры"! Но они колотят по броне всем, чем могут – а в каждой машине есть свои слабые места, молчу про экипаж, который тоже не сделан из железа. Два десятка попаданий снарядов и мин – и извольте убедиться – в одном кошаке треснул и протек корпус аккумулятора, а новый еще привезти надо, в пяти кошках разошлись трубопроводы, да не в одном месте, сочленения полопались, броня снаружи цела – а внутри коробочки беда бедовая. И мины! Они у русских всюду! Их машина проскакивает по дороге – а наш танк обязательно там же нарывается на мину! Даже идя по колее! И никакой разницы – какая толщина брони, гусеницы "Тигры" теряют так же, как мы. Только вот чиниться им куда сложнее!
— Их пехота вытягивает нам мины под нос! — уверенно пояснил унтер-офицер из третьего взвода.
— Как наши саперы? Отчаянные парни! Я видел, как они работают с танками русских. Как тореадоры с быком – вплотную! Но у иванов нет же магнитных мин? — влез в разговор Буби.
— Они их тянут за веревки. Замаскируется метрах в двадцати – и вытягивает веревкой под гусеницу, а нашим приходится лепить кумулятивные мины прямо вручную на броню иванов. Чтобы магниты схватились. Очень опасное занятие, — пояснил командир третьего взвода.
— Потери у саперов страшные, — признал Гаманн. Батальонный как раз говорил об этом, дивизия практически лишилась своего саперного батальона. И от разведмотобата остались огрызки.
— Да, хуже, чем у гренадеров.
— Не пойму, как можно разбить аккумулятор, без пробива брони! Это похоже на саботаж на заводе! Уверен – это было бракованное изделие! — заявил самоуверенно Буби.
— Твои часы, которые ты позавчера поломал – они ходят? — спросил устало Эсмарх.
— Нет. Надо найти толкового ремонтника когда кончатся бои – и все будет в порядке, — легкомысленно заявил юнец.
— Я не о том. Танк – такой же механизм как часы, ты стукнул свои вроде и не сильно – и корпус цел и стекло – а они перестали работать и показывать время. То же и с танком, — голосом терпеливого гимназического учителя пояснил остолопу суть вопроса старина Эсмарх.
— Вот глупость какая! Сравнил: танк – и часики! — фыркнул недовольно молокосос. Он чем дальше, тем сильнее почему-то раздражал Гаманна. Самоуверенностью своей сопляковой, что ли? Или слишком уж какой-то самодовольный?
— Танк тоже сложный механизм в прочном стальном корпусе. И сильно стучать по нему – нехорошо.
— Если пуля летит в рот – глотай, а если в лоб – то не уворачивайся – отскочит! — рассмеялся командир второго взвода. Гаманну захотелось сказать балбесу какую-нибудь гадость, но он сдержался. В конце концов за эту широко применявшуюся в войсках СС шуточку наказывать было не принято. Глянул на Эсмарха. Показалось, что "старый заяц" что-то хочет сказать еще, но сдерживается. Отпустил двоих своих взводных, задержал ветерана. С ним можно было говорить откровенно и разговор бывал часто полезен.
— Все поросята хотят стать генералами и богачами, только Буби рвется стать свиной поджаркой с корочкой, — печально усмехнулся вслед камарадам Эсмарх.
Гаманн снял фуражку. В войсках СС это означало, что сейчас можно разговаривать без чинов – по-товарищески. Ну, или что голова сильно вспотела и ее надо остудить. Но чаще – все-таки первое.
— Ты повесил нос, камарад. Что случилось еще плохого, что я не заметил? — спросил своего взводного командира ротный.
— Думаю, что такой ветеран, как ты, сам все видит. Любой старый заяц, если только у него хотя бы один глаз есть – это видит, — пожал плечами Эсмарх.
— Слушай, дружище, мы тут не в министерстве пропаганды на приеме у хромого сатира. Если ты заметил что-то, что поможет в бою – говори. Мы – фронтовые солдаты, а не тыловые борцы с крамолой! Давай, Генрих, выкладывай все по порядку! Уж тебя-то я последним заподозрю в политической неблагонадежности! — подбодрил подчиненного гауптштурмфюрер, наслаждаясь прохладным, наконец-то ветерком.
— Ты сам знаешь лучше меня. Этот кон игры – не наш. Мы видели, что иваны копают и копают, как очумевшие кроты. Потому со всего фронта притащили весь наш зверинец: и "Тигры" и "Пантеры" и "Куницы" всех сортов и "Ворчащие медведи" и "Шмели" и "Осы" и "Носороги", а с той стороны – на северном фасе, говорят, даже "Слонов" пустили. И это не считая наших рабочих лошадок с номерами, но без помпезных имен. Здесь иванам мы должны были задать торжественную показательную порку стальным бичом. Раз – и навсегда!
— Ты просто Клаузевиц, — подначил подчиненного и приятеля Гаманн. Он сам слышал такое объяснение, почему армия вынуждена тупо прошибать лбом эшелонированную оборону русских. Именно – показательная порка. Чтобы и англичане и американцы и уж тем более выдранные русские поняли, что германский гений не остановит никакая оборона. Что любое сопротивление – бессмысленно!
— Это не мое мнение – так генералы говорят не скрываясь. Парни из штаба дивизии такое слышали не раз, это никак не секрет. Мы знали, что русские приготовились к обороне. Иваны знали, что мы ударим здесь. Именно потому и приготовились. У них – земляной щит, у нас – броневой меч. Они поставили на оборону, мы – на нападение…
— Они на красное, а мы на черное, — опять подначил неожиданно разговорчивого Эсмарха командир роты.
— Точно так! Так вот – у нас не получилось, как это ни печально. У парней на "Тиграх" паршивое настроение – сраные мины сводят на нет все превосходство в броне и пушках. Грошовые сраные мины! И я не зря толковал нашему пимпфу в погонах про часы – каждый "Тигр" уже дважды, самое малое, был подбит, а после града русских снарядов – теперь каждый день что-нибудь да ломается даже без стрельбы. Хоть там и броня, как на линкоре, и стоимость – как у швейцарского хронометра такого же размера, а всякая дешевая дрянь выводит из строя преотлично! Они неосторожно выставились вперед, на них иваны высыпали все, что смогли. И пожалуйста – прицелы сбоят, горючее и масло вытекает отовсюду… А оборону русских мы еще не пробили!
— Могу тебя порадовать, дружище! Уже – пробили. И разведка сообщает – дальше уже окопов нет. В конце концов сегодня ты сам давил русских в мелких окопчиках. Завтра мы из них точно выбьем дух, — напомнил гауптштурмфюрер.
— Да, завтра все окончательно решится. Извини, сегодня у меня было паршивое настроение с утра, раньше мы всегда отмечали день рождения моего друга Ханса Пааля, но его убили в прошлое рождество русские. Потому минорное настроение и упаднический дух, недостойный для воина Германии — бледно усмехнулся Эсмарх.
— На фронте? — зачем-то спросил Гаманн.
— Нет, в тылу.
— Партизаны?
— Хуже, сраные инвалиды, — печально сказал взводный командир.
Гауптштурмфюрер изобразил лицом недоумение.
— Все просто, шеф. Ханс служил в охране лагеря 358.
— Это где? — спросил Гаманн. Он, как военнослужащий общих СС, не очень разбирался в структуре и организации системы концлагерей и шталагов. Но смерть от калек его заинтересовала. О таком он не слыхал еще, хотя на войне смерть приходила в самых нелепых обличьях и в самое несуразное время.
— Это под Житомиром. Надо было избавиться от балласта, который не хотел работать. В лагерь попало много калек – без рук, без ног и все такое прочее. Экзекуция обычная, по инструкции. На двух грузовиках вчетвером – и всего 70 иванов. Совершенный пустяк. Первый рейс – без осложнений. На втором рейсе, как сообщил родителям Ханса его начальник оберштурмфюрер Кунце, эти дикари подло напали на наших парней. Убиты два сотрудника управления полиции безопасности. Пааль и Фольпрехт. 24 декабря 1942 года. Самое Рождество! Этим русским мразям нельзя доверять, у них всегда нож за пазухой и они всегда готовы предательски напасть! Такого парня убили! Фольпрехта я тоже немного знал, неряха всегда был и форма мешком сидела, зато отлично умел готовить. Знал массу анекдотов. И девки его любили.
— Наверное наши были немного уставшими… Под Рождество. Потому и недоглядели, — проницательно догадался Гаманн.
— Это уж точно. Одно то, что 22 калеки ухитрились удрать с захваченным оружием и их не схватили после организованных поисков, говорит о том, что ты категорично прав, шеф. К слову – панцергренадерам сегодня раздали водку. А что у нас? — повертел носом выразительно Эсмарх.
— Только после боя. Утром – ни капли!
— Как в монастыре, — пробурчал тихо взводный.
— Увижу пьяных – накажу такой епитимьей, что год все помнить будут и содрогаться. Монашество смиренное покажется адским разгулом в сравнении. Я серьезно говорю, — сказал гауптштурмфюрер и надел фуражку.
— Точно так! — тихо рявкнул моментально подтянувшийся Эсмарх, щелкнув залихватски каблуками.
— Вольно, дружище. Иди, готовь взвод к бою. И постарайтесь выспаться, окопаться и подготовиться к атаке – одновременно, — напомнил Гаманн.
Взводный картинно козырнул, четко повернулся и замаршировал, печатая шаг. Мечта прусского строевика, а не танкист! Впрочем, если кому и мог доверять Гаманн, так это своему ехидному заместителю. А плохое настроение и нехорошие мысли могут быть у любого, кто находится на фронте больше пары часов. У самого командира роты тоже последнее время приходили в голову не вполне благонадежные рассуждения. Которые усилились после того, как пообщался с ротным старшиной. И настроение еще больше испортилось. Что и выразил гауптштурфюрер в старой поговорке:
— Жить только, что из кулака, да в рот – плохо питаться.
— Бедность подагру лечит! — парировал выпад начальника хозяйственный бог роты. Уже полгода совместной службы они при приватных разговорах состязались в знании старых поговорок. Продолжали давнюю традицию ландскнехтов. Особенно – когда были успехи. Или – наоборот. Вот как сейчас, когда не хватает топлива и снарядов, остается только шутить, показывая этим свою несгибаемость.
— Одно нынче, лучше чем два завтра! — не остался в долгу Гаманн.
— Маленькая рыбка в тарелке вкуснее, чем большое ничего.
— Лучше десять завистников, чем один сострадалец! — завершил состязание не совсем в тему командир роты, а старшина тонко усмехнулся, но отдал пальму первенства, как всегда, начальству. Хоть этим утешил. Все остальное было паршиво. Русские штурмовики ходят в тылу, как у себя в спальне, обстреливают все подряд и вроде даже не убывают на свои аэродромы, кажется, что они все время висят в воздухе. И дела в хозслужбе оставляют желать лучшего. В вещевом отделении осталось всего два человека, портной сегодня убит, что откладывает ремонт обмундирования на неопределенный срок, а во время боевых действий одежка словно горит, в отделении боевого обеспечения осталось всего 9 человек из 17 положенных, ремонтники сегодня потеряли электромеханика – тяжелая контузия, руки так трясутся, что работать он не сможет. С техникой те же беды, кроме кухни вышел из строя один из двух полугусеничных тягачей и один мотоцикл из трех – у посыльных. Что совсем печально – этот раздавили свои же, шароглазые болваны из соседней роты. Командиру надо с этим тоже разобраться. Один танк прибудет из ремонта завтра, с остальными пока все откладывается на неопределенный срок.
По давно заведенной привычке на новом рубеже было положено окопаться. Лучше десять метров окопа, чем два метра могилы! Правда, все отлично знали, что утром – как только соседи из дивизии "Череп" сшибут русскую артиллерию с холмов справа, будет опять атака и до Порохерофки "поезд проследует без остановок", потому окапывались без рвения, кое-как, пришлось прописать ревеня нерадивым.
Как всегда на новом рубеже, да еще и перед атакой, у командира роты сто забот и тысяча проблем. Еще впридачу войска уплотнили для первого рывка и теперь танки стояли не за пехотой, как положено, а прямо на позициях "древесных лягушек". Мало того, еще и зенитчики встали в боевые порядки, все зенитки-самоходы прибыли усилением. Как раз неподалеку от танка Гаманна стучали лопатами птенчики Геринга, копая капонир для своего полугусеничного тягача с 37-миллиметровой зениткой.
Командир роты танкогренадеров был новеньким, а командир батареи зениток – не слишком знакомым гауптштурмфюреру, но общий язык нашли быстро. Наладили взаимодействие, прикинули ориентиры, договорились о связи. Гаманн помог пехотинцам пулеметными лентами (с доставкой всего необходимого не только у танкистов возникли проблемы, а накопленные хомяковатым старшиной роты излишки эти не слишком были нужны, расход патронов к пулеметам у танкистов был пока невелик, вот снарядов не хватало катастрофически). Ответно лягушки помогли танкистам прикопать своих чудищ.
Когда гауптштурмфюрер вернулся к своему танку, там уже все было в порядке. Наводчик Шаттерхенд,[7] прозванный так за точную стрельбу, бдил, танк стоял в русском орудийном дворике, для утреннего наступления все было готово, остальной экипаж дрых в выкопанном окопе под брюхом танка.
Гаманн с намеком потопал сапогом по грунту, вопросительно глянул на подчиненного.
— Проверено, чифтен, просадки не будет, парней брюхом не придавит, — доложил заряжающий со своим резким американским акцентом. Гаманн никак не мог к нему привыкнуть, просто резало уши. Но этот малый, приехавший из американской глубинки по зову фюрера, собиравшего перед войной всех немцев в Рейх, был отличным специалистом, метким стрелком и надежным товарищем. И да, после того, как в прошлом году чуть не задавило экипажи трех танков из-за того, что в раскисшем от дождя грунте гусеницы провалились и чуть не прихлопнуло днищами спящих под машинами людей, в роте Гаманна на это обстоятельство – плотность земли под танком – обращали внимание.
Толковый малый ухитрился на спиртовке сварить кофе и командир роты с наслаждением принял в ладони кружку с горячим ароматным напитком. Своего ординарца у Гаманна не было уже пару месяцев и эту роль добровольно взял на себя бывший американец, делая эту работу легко и с удовольствием.
— Увы, чифтен, это последнее кофе, — не без грусти сообщил наводчик.
— Ничего, завтра возьмем эту Похерофку, там колоссальные склады со всем нужным. Слышал от ребят из люфтваффе – здоровенная железнодорожная станция и множество пакгаузов. Будет славная добыча! — прихлебывая с удовольствием кофе, сказал Гаманн.
— Увы, чифтен, русские не пьют кофе. Они пьют водку и чай. Водка еще ладно, годна в брюхо, а английский отвар из травы… Не будет на складах этих кофе, я это чую, — печально напророчил Шаттерхенд.
— Не беда, пришлют по почте!
Наводчик хмыкнул. Да, последнее время посылки из дома не очень радовали. Табак и кофе присылали, ничего не скажешь, только качество почему-то стало гораздо хуже. Нет, не совсем эрзац, вроде кленовых листьев с никотином и жареных желудей, как в ту войну, но – ощутимо хуже. Пора заканчивать эту войну, чем дольше длится, тем все становится хуже.
Йухей, остался последний удар – завтра русская оборона рухнет окончательно – и вот он – желанный оперативный простор, заваленные брошенной русской техникой обочины дорог, колонны унылых иванов, бредущих в плен и новые победы!
Правда, батальонный командир говорил, что у русских еще есть резервы и авиаразведка обнаружила скопления танков, но это уже не так тошно и гнусно, как проклятые окопы, набитые противотанковыми пушками и чертовы мины под каждой травинкой! К русским танкам Гаманн относился без уважения. Более – менее серьезная машина – это их "Клим Ворошилов", хорошее орудие, неплохая броня. Но медленный и неповоротливый. А вся остальная машинерия иванов… Нет, гауптштурмфюрер давно миновал время восторженности щенячьей и не был дуралеем из гитлерюгенда, он трезво оценивал врага, но здесь русским нечем крыть. Их Т-34, в целом весьма недурная машинка с отличной проходимостью, вполне сопоставима с Т-III, но уступает Т-IV, а про легкие танки иванов и говорить нечего. Двухместные черепашки Т-60 и Т-70, эта неистребимая саранча, опасны для пехоты, бесспорно, но против немецких танков… нет, это смешно. Командир роты даже поездил в захваченных советских машинках, он старался узнавать про врага все, что можно, это не раз помогало в бою, знание слабых мест, потому прекрасно понимал все превосходство немецкой техники. Паршивый обзор, командир танка выполняет как и у французов обязанности и командира и наводчика, а в саранче – еще и заряжающего. А это сразу же дает преференции немецким экипажам – причем и в наблюдении за полем боя и в точности стрельбы и в скорострельности тоже. Уступают иваны и по броне, да и в вооружении тоже. Что говорить про "Пантер" и "Тигров" и про остальной стальной зверинец. Стоит просто глянуть на тех же "Носорогов", длина стволов которых больше, чем русские танки. Завтра русские будут опрокинуты!
— Разбуди Трюнделя, пусть он дежурит. Невыспавшийся заряжающий не так напакостит в деле, как невыспавшийся наводчик, — по-дружески, но с командирскими нотками велел подчиненному Гаманн.
Тот немедленно отправился исполнять приказание. А гауптштурмфюрер прикинул – все ли выполнил, что наметил? Получалось – что все и можно перехватить пока триста минут сна. Лезть под танк не хотелось, улегся на теплом брезенте, который услужливый Шаттерхенд помог расстелить у гусеницы. Пахло свежекопаной землей, духовитыми травами, которые тут вымахали мало не по пояс. Несколько раз танки перли по хлебным полям. Хорошие земли для Рейха! Немного мешал храп Пердуна, механика-водителя, которого наградили этим почетным прозвищем за неоднократные победы в неофициальных соревнованиях мехводов. Считалось, что если специалист по вождению танка сумеет сочетать точно свой пердеж с имитацией переключения скоростей – то в деле он так же будет хорош. Что-то в этом было – во всяком случае, Пердун заслуженно считался в роте лучшим водителем. Даже храп у него был с какими-то металлическими нотками. Некоторое время Гаманн раздумывал – а не поставить ли храпуна в караул, чтобы тот перестал изображать из себя тракторный двигатель на холостом ходу, но незаметно сам уснул.
Спал мертвым тяжелым сном. Вскинулся, когда уже светало – подумал, что гроза, но это пожаловали Советы. Бомберы вываливали свой груз неподалеку. Земля вздрагивала, некоторое время ждал, что прилетит и в расположение роты, но – обошлось.
Соседи не удержались, потявкали из своей зенитки в небо. Вздохнул недовольно – демаскируют, недоумки. Опять проверил всех и вся. Рота была готова к атаке. Соседи – тоже. Но приходилось ждать – у "Черепов" что-то не клеилось дело. Позавтракали всухомятку, в отличие от пехотинцев, старавшихся перед боем не набивать утробу, танкисты ели вволю. Шанс получить пулю в брюхо был мал, а сгореть с танком, будучи голодным – вдвойне глупо и досадно.
Иваны затеяли артобстрел, довольно жидкий и бестолковый. Пришлось лезть все же под танк, потому как обычно русские завершали артобстрелы залпом "сталинских органов", который лучше пережидать в окопе.
Все так и вышло. И опять повезло – разминулись с прилетевшими гостинцами, левее ушло. Вроде бы и не попали, а глаза слезятся, на зубах скрипит какая-то дрянь и пылища на все небо. Дымная пылища. Тряхануло сильно, но все целы. Только сыплется сверху всякая дрянь. Привычно вскочил в танк, дежуривший у прицела Шаттерхенд приветливо осклабился. Наушники на голову, опрос своих – все целы, попаданий нет.
Знакомо провыло над головой, даже в танке слышно – свои "Штуки" пошли к иванам с ответным приветом. И тут же – в наушниках от батальонного: "Иваны атакуют! Приказываю отразить огнем!" и сбоку Шаттерхенд со своим жутким акцентом орет: "Пурпурные дымы! Русские!"
Ясно – бомберы обозначили по своду сигналов обнаруженные русские танки. Раз пурпур – значит уже атакуют. Глянул в триплексы – не видно ни черта, чертова пылища! Опять то же, что и всегда – открыть крышку люка, аккуратно высунуться, бинокль к глазам. Есть! "Чертовы пальцы", как называли танкисты столбы фиолетово-красного дыма, которыми летчики обозначали для наземников идущие в атаку танки противника – отчетливо видны. А русские? Нет, не видать, хотя уже видна поднятая их машинами пыль, она валом накатывает, как океанская волна. Значит прет их много. Дал наводчику указания, сам до рези в глазах смотрел в мутную пелену перед собой.
И, наконец увидел в мутной завесе сгустки более темного цвета. Теперь для него, как командира, пошла страда – надо было успеть видеть все поле боя перед фронтом, командовать взводным, замечая их ошибки и исправляя их немедленно, командовать своим танком и при этом сохранить ясную голову.
Дал распоряжение Шаттерхенду вести огонь самостоятельно – и тут же пушка в башне стонуще грохнула, тряханув стальную громадину отдачей. Иваны перли быстро, часто стреляя на ходу, от чего проку было совсем мало, как показалось сначала. А потом рвануло громом совсем рядом, по броне словно чертенята пробежали, цокотнув острыми копытцами, а там, куда угодил снаряд, кто-то смертно взвыл. И опять – пыль и скрип на зубах и что-то влетело в раскрытые глаза, заставив промаргиваться и обливаться слезами.
Сближение шло слишком быстро, на поле полыхнуло несколько чадных костров, но пыльный вал уже был здесь, накатился и рев чужих моторов забил уши, и так оттоптанные грохотом своих орудий. Увидел тридцатьчетверку совсем рядом – метрах в пятистах уже. Башня мягко покатила вбок и тут же по ней врезала смерть, выбив сноп слепящих искр. Не прибила германскую броню, свистнула, визжа, в небо. Гаманн, нырнув в люк, сыпанул командами, танк тут же вымахнул из капонира, вертанулся вбок. Рявкнула пушка, воняя тухлым яйцом загремела стреляная гильза, а Трюндель немедленно метнул в казенник новый снаряд – и сразу же – выстрел!
Высунулся в люк снова – вокруг вертелась карусель! Управлять боем уже было невозможно, все вокруг перемешались, потому Гаманн стал снова просто командиром танка. Стреляли все – и дорвавшиеся до немецкой позиции русские и танки гауптштурмфюрера и стоявшие сзади орудия и чьи-то тяжелые чемоданы бахали в собачью свалку, какую Гаманн раньше не видал. И стрельба не пропадала даром – танки горели, как показалось сначала – только русские, но оказалось – ошибся, увидев, что стоявший соседним Т-IV полыхнул смрадным костром. Остался стоять – и поплатился.
Огненным чертом проскочил горящий человек – не понял, свой – или иван. Тут же забыл об этом, потому как русский танк, круто завернув, выскочил за корму танка командира роты и стал разворачивать башню для смертельного плевка то ли в моторное отдлеление, то ли в башню, высыпал ворох команд, Пердун до хруста в плечах рванул танк, уводя нежную задницу из-под удара, башня чертовски медленно повела стволом навстречу врагу, но ясно было – не успеть. Неожиданно задудукала зенитка, русский загорелся внезапно, как стог сена, из его чрева выпрыгивали иваны, видимо уже раненые, так как вываливались из люков неуклюже, падали около гусеницы, а к ним полз с штыком в руке пятнистый гренадер. Следом за ним волочились какие-то розовые тряпки, сразу не понял, только потом дошло – кишки из развороченного брюха.
— Не вижу ничего! — завопил Шаттерхенд.
Немудрено, каждый выстрел добавял облако пыли перед танком, а лупил наводчик часто. Земля от взрывов не успевала осесть обратно. От горящих русских танков занялась чертова пшеница и теперь дым – черный, густой с серым подкладом стремительно затягивал горизонт и все вокруг не хуже дымовой завесы. Пальба начала стихать на чуткий слух Гаманна. Не успел порадоваться, что атаку отбили – поперла вторая волна иванов. Эти выскочили из пелены дыма и пыли словно черт из табакерки.
— Сыплются, как из танка изобилия, — гаркнул восторженно Шаттерхенд. Он мечтал о внеочередном отпуске. Командир роты только поморщился, бравому американцу не приходило в голову, что это не самое разумное – оказаться в толпе злобных индейцев и радоваться, что тут можно собрать кучу ценных скальпов и разбогатеть. Как бы самим без скальпа не остаться – первая волна выбила из роты три танка, один – насовсем. Так что "железный крест" и отпуск за подбитых русских – это замечательно, но не так все идет, совсем не так.
Пригнулся от рева над головой – снова "Штуки" пошли пикировать, черт их дери – слишком близко, могут и ошибиться, хотя помогают, конечно. А дальше стало некогда – русские вошли в клинч. Бой пошел на предельно коротких пистолетных дистанциях, потом смяли взвод Буби и пришлось мчаться туда, восстанавливать положение. Мельком увидел, что танк комвзвода стоит с выбитым катком, но продолжает бить и из пулемета и орудия, вокруг была мешанина из сыпавшихся с тридцатьчетверок русских и танкогренадеров, которые паршиво окопались и теперь это сказывалось, когда драться пришлось накоротке. Бравый болван Буби стоял в башенном люке и стрелял из пистолета. На общем фоне под рев десятков орудий это смотрелось особенно нелепо. И разъяренный гауптштурмфюрер зарычал по радио: "Исчезни в танке, идиот!"
Тот услышал, удивленно вытаращился на прикатившего из дыма гауптштурмфюрера.
Получил в уши раскаленный злобой речитатив дополнительно и перестал заниматься ерундой. Чертов дурак, он определенно больше боялся своего командира роты, чем творившегося вокруг кошмара. Вот сам Гаманн – определенно ужаснулся творившемуся вокруг, такого он раньше никогда не видал, хоть и побывал в многих переделках. Слишком серьезная сила ломила и видно было, что иваны настроены жестко. А потом, чем дальше, тем меньше получалось командиру роты успеть командовать и держать ситуацию под контролем, расползалось все, как трухлявая ветошь. Русские прорвались на артиллерийские позиции и устроили там погром, и самому Гаманну, пришлось нестись сломя голову выручать своих собственных тыловиков и только охнул, увидев, что успел натворить всего один советский танк, дорвавшись до мягкого тылового пузика его, Гаманна, роты.
Иван слишком увлекся погромом и проглядел выскочивший из дыма танк гауптштурмфюрера, получил три снаряда в борт и закоптел, разгораясь. Кто-то чуть ли не из под гусеницы Т-IV длинной очередью срезал вываливающегося из люка русского, на котором горела одежда, и тот свис, наполовину высунувшись из проема, дотянувшись руками до земли. А очередь как обрезало и гауптштурмфюрер поморщился, поняв, что Пердун не рассмотрел кого-то из своих в мертвой непросматриваемой зоне – и раздавил. Такое бывало во время боя и всегда было неприятно знать, что проехал по своим.
— Чифтен, нужны снаряды! Половина боекомплекта! — бодро доложил Шаттерхенд из душно воняющей горелым порохом глубины башни.
Новое занятие, хотя да, с такой интенсивностью пальбы до вечернего времени не доживешь. Надо искать в разгромленном хозяйстве старшину роты. Не нашел. Скорее всего – в тыл убрался, чутье у старшины на неприятности – просто феноменальное. К счастью, ящики со снарядами были целы – русский не заметил штабель в окопе, зато весело хлопали неподалеку в огне канистры с бензином, там ураганно горело, где вчера устроили запас топлива. Трюндель, дико ругаясь, побежал искать кого-нибудь в помощь, с трудом нашел двоих, совершенно очумелых, засыпанных землей, пыльных словно после пешего марша, быстро накидали снарядов до нормы. Сердце бешено колотилось и поймал себя на том, что пальцы дрожат.
Пришлось откатиться назад, выручая артиллеристов, не дали иванам уничтожить всех, но покатались русские по станинам у нескольких орудий, продырявили пару "Куниц", перепахали позиции. Что-то удивило особенно, с трудом понял – стемнело, словно вечер – а по часам – светлый день, но неба не видно – сквозь вонючую завесу пыли и дыма тусклой медной монетой торчит летнее солнце и вроде как холоднее должно быть, а жарища от огня, словно в аду. Выметнуло в небо здоровенный столб пламени, словно из преисподней дыра открылась – тридцатьчетверка взорвалась, у этих танков хорошо детонирует боезапас, оторванная башня с нежданной для такой тяжести верткостью отлетела в сторону, воткнулась пушкой в землю. Горит все вокруг – и танки и трава, и земля вроде горит, дышать нечем, горло дерет словно проволочным ершиком, голова одурела, слух почти пропал, отбило барабанные перепонки пальбой вокруг, которая слилась в рев, отдельные выстрелы и разрывы не отличаешь, только когда своя пушка харкает стальными болванками ощущает тело отдачу и немножко понимает – это тут, рядом. Зноем пыхало, словно в Сахаре какой-то воюешь.
А потом перед Гаманном гулко что-то врезалось в крышку люка и слепяще брызнуло раскаленной металлической жижей в лицо. Ударило, словно три кулака враз, непроизвольно схватился рукой, почувствовал под пальцами странную мокроту, густую, словно десертное желе, с комками и комочками. Глаз было не открыть, попытался – резануло, словно бритвой. Провалился в башню, ахнул подвернувшийся под задницу Шаттерхенд. Плохо, очень плохо, в голосе у верного оруженосца – испуг, слышный даже сквозь громовой гул вокруг. И голова закружилась, тошно стало, понял – ранен. Серьезно ранен, попробовал открыть глаза – потерял сознание от боли.
Боль была теперь чудовищная. Раньше Гаманн иногда мечтал о том, как его ранят и он героически будет командовать, словно древний воин, презирающий боль и смерть и юные валькирии будут глядеть на героя восхищенно. И потом почет, награда и всеобщее уважение. Теперь все это воспринималось как детская глупость, самому стало стыдно. И какое там командовать – впору калачиком свернуться и скулить.
Пришел в себя – рев боя ослабел, отдалился, но в ушах шумит. И тело плывет, не как в танке, а – иначе. И вроде копыта постукивают. Потрогал с опаской лицо – материя мокрая, обмотана вся голова. Печет лицо и рвущая боль – там где глаза, провалился в забытье. Последней мыслью было:
— Так глупо. Но все же не придется сидеть с протянутой рукой, вроде как продавая спички. Фюрер позаботится о своем солдате.
На этом месте словно взял реванш в окапывании за все прошедшее время и за те уничтоженные медсанбаты. Впрочем, тут все зарывались в землю, как кроты. И потому старания капитана чем-то диким не выглядели, добился от подчиненных, чтобы даже места расположения раненых до приема – и то были заглублены. Санитары ворчали, естественно, но копали как велено. Помогало и то, что за горизонтом ворочалось, гремело и ворчало что-то лютое и громадное. Немецкие войска прошибали лбом оборону стоящих впереди соединений и к сожалению рев и гром все время приближался. Степная местность, для танков самое то. Развернули медсанбат в леске, была неподалеку деревушка, но оно к лучшему – дома точно будут бомбить, а тут, в лесу, спокойнее. Прикинул Берестов – и организовал впридачу еще и несколько узлов обороны по периметру расположения на случай, если придется отбиваться. Ожидал от начальника медсанбата хмыканий и насмешек, но Быстров как ни странно отнесся с пониманием. А потом вдруг признался подчиненному:
— Знаете, Дмитрий Николаевич, я сейчас даже как-то и сожалею, что у нас нет пары пушек. Право, было бы спокойнее работать, а то стоишь, оперируешь, а тут въезжает в операционную танк. И все. "Воленс-неволенс, а я вас уволенс!" как говаривал наш главврач. Очень досадно, знаете ли. Немцы ведь ломятся, как осатанелые, не считают потерь. И напротив нас… — тут хирург замялся.
— Эфэфофсы, — понятливо кивнул капитан. Он отлично знал с кем возможно придется встретиться здесь. После того, как он написал короткую записку, где отметил довольно грубые ошибки в сказанном разведчиком, к нему эта лихая братия прониклась почтением, как к человеку опытному и ученому. И теперь, после той вылазки за снайпером, разыгрывавшем из себя Соловья-разбойника на дереве, языком немецким приходило заниматься сначала трое разведчиков, а теперь аж шестеро, когда начальство позволяло. С произношением коряво получалось, потому как сам преподаватель был косноязычен, а у разведчиков акценты были суровые и всяк на свой лад, но по грамматике и правильности построения фраз и подбора слов капитан безусловно много давал. Во всяком случае ученики говорили, что немцы понимают, что им говорят. Но Берестов сильно подозревал, что еще и амуры в медсанбате крутятся, завели ребята романы с медсестричками. Естественно, что от своих учеников начштаба знал, что ломится как раз эсэсовский танковый корпус из трех известных дивизий. В том числе известных и своей лютостью и бесчеловечностью.
— "Лейбштандарт Адольф Гитлер", "Рейх", "Мертвая голова", — задумчиво и грустно сказал хирург.
Берестов кивнул. Он слышал уже эти названия.
— Впрочем, рассчитано психологически верно, страху на нас хотят нагнать, — тут Быстров усмехнулся и спросил не без ехидцы:
— И кого они думают напугать? Мы и сами с усами, кого угодно напугать можем. Вы ведь практически командовали полком "Мертвые головы"? Почти пять тысяч немецких мертвых голов – вполне себе полк, а?
Начштаба усмехнулся, такая мысль ему в голову не приходила, а ведь и впрямь – прав начмедсанбата. Кивнул с важностью, напустив на себя напыщенный вид, подыграл.
А Рыбоглаз как всегда спросил вдруг поперек темы и не о том:
— Вы прекратили очень мощно пользоваться одеколоном. Кончились запасы?
Начштаба отрицательно помотал головой. Одеколон у него еще был. Но почему-то в воздухе перестало пахнуть мертвечиной. Другие запахи пришли, приятные, их перебивать не хотелось. И пояснять это тоже не было охоты. Впрочем, похоже лекарь и сам все отлично понимал, потому как улыбнулся и кивнул. И опять спросил сразу о другом:
— Там немецкого летчика привезли пленного, вроде раненого в живот. Вы в курсе?
Естественно капитан был в курсе, сам же распорядился чтобы к немцу приставили караул из двух сообразительных ребят, хотя прибыл фриц под конвоем – опекало его два бойца самой азиатской внешности. Но все же решил капитан перестраховаться, тем более, что на взгляд Берестова выглядел немец совсем не так, как выглядели обычно осунувшиеся раненые с дырой в животе, больно румяный был. Оказался прав. Летчик этот пленный просто обосрался. Не ранен. Вообще. Однако награды имел, потому остался на подозрении и стеречь засранца Берестов велел в оба глаза. Что и доложил начальству.
Тот кивнул. Размялся немного и заметил:
— Вот и отлично. Я уже думал размываться. А спасать эту сволочь очень не хотелось. Тогда отправьте его ко всем чертям, как раз старшина поедет на склады в Прохоровку за перевязочным материалом, пусть захватит и засранца с конвоем. Нечего им тут отираться, может что полезное сможет рассказать!
Берестов кивнул, тут же послал Волкова все обустроить. Услышал. как горластый старшина окликнул конвойного:
— Эй, кардаш! Махмед Махматый! Ну да, ты, что головой вертишь, давайте с гансом к машине! Да постелите ему что, чтоб он кузов не запачкал!
— Вы своего старшину приструните. Не дело, что он так говорит. Знаете, неприятности могут быть, оскорбление нацменов и нарушение интернационализма. Что скажете о том, что там творится? — кивнул начмедсанбата в сторону грохочущего горизонта, где громадной линзой лежала шапка дыма.
Берестов хмуро кивнул. Старшина Волков всегда выкапывал всякие словечки, которые очень быстро входили в лексикон – тогда – взвода, теперь – вот и медсанбата. И у начштаба было странное подозрение – что сначала Волков стал называть финнов лахтарями, а немцев – гансами, а уж потом так стали писать корреспонденты газет. С другой стороны, начальник ни слова не сказал о том, что порядок теперь в МСБ образцовый и того же фрица-летчика сразу осмотрели на сортировке и начальство тут же предупредили, что прибыл такой субьект и диагноз правильный установили. Наладилась работа! Не зря старались и корячились! А вопрос о перспективах… Тут капитан ненадолго задумался и постарался как можно внятнее сообщить, что многого он, естественно не знает, но судя по всему немцы уже выдыхаются. Вперед к Прохоровке вылезли хамы из "Лейбштандарта", а их соседи справа и слева отстали, потому, по грохоту судя – сегодня и "Райх" и "Мертвая голова" пытаются наверстать упущенное и лезут по флангам к Прохоровке. Но резервов наших тут понагнали столько, что вряд ли что у СС выйдет. И по шуму – вроде бы наши наступление сами начали.
— Хотите сказать, что немцы сейчас пытаются проломить лбом стену, за которой их ждут с топором? — спросил Быстров, вспомнив услышанное несколько дней назад от одного из знакомых офицеров.
— Вдоде тохо, — согласился начштаба. Он теперь старался наладить связь со всеми соседями и быть в курсе событий. Тот зеленый старлей, попавший не на свою по знаниям и опыту должность, не озаботился налаживанием локтевой связи, отчасти и потому погибли медсанбаты, что понятия никто не имел, что делается вокруг. Сейчас Берестов сделал выводы. То, что у гитлеровцев уже ни черта не выйдет, он был уверен. Точно так же прекрасно понимал, что прорваться в ходе такого громадного сражения к МСБ может что угодно, а прикрыть задницу нечем. Даже сраный броневик может устроить тут такой чардаш с приплясом, что подумать страшно. И желание иметь пушку становилось все ощутимее.
Раненых пока поступало мало, только случайные жертвы двух аварий на дорогах да залетевших сгоряча "мессеров" – механизированное гвардейское соединение стояло в ближнем тылу, в резерве. Потом сообщили, что танковый полк бросили на ликвидацию вклинения, ведет бой, пошли потери. Это означало, что надо немедленно проложить маршрут до полкового медпункта, который развернут на новом месте. Тревожно стало – значит пробили фрицы оборону. Тут же оказалось, что в бой вступил пока только один батальон. Значит, не все так страшно. Оставалось надеяться на лучшее. В палатке не сиделось. Вышел проверить – все ли в порядке. Незнакомый звук услышал издалека, удивился, увидев запыленную железную коробочку бронеавтомобиля БА-10. Многие считали эту технику настоящим грозным броневиком, а на деле это был все же автомобиль с весьма легкой обшивкой, которая даже пулю не держала. Из тесной жаркой духоты щеголевато выскочил подтянутый младший лейтенант, спросил что-то у бдительного санитара, дежурившего на въезде. Тот, не чинясь, показал рукой на Берестова. Прибывший быстро поспешил к начальнику штаба, козырнул с шиком.
Определенно, штабник, сразу определил капитан опытным глазом. С виду прибывший был совершенно цел. Разве что на лбу под роскошным смоляным кучерявым чубом здоровенная шишка, уже наливающаяся синевой, но с этим вряд ли хирурги нужны, что-то другое привело. Так и оказалось – офицер связи из бригады. Представился, внятно сообщил – проезжал мимо полевого стана, там военфельдшер Кострикова просит о помощи – много раненых, тяжелые, больше двадцати только что сам видел. При нем отправили на ПМП санлетучку, но нужна помощь.
Кострикову начштаба отлично знал. Невысокая, подвижная, худенькая, сероглазая, очень толковая. Раз просит помочь – значит тяжело там, зря такие, как она, не беспокоят.
Берестов прикинул расстояния – получилось, что от места боя и полевого стана до медсанбата ближе, чем до полкового пункта – причуды извивов линии фронта. Есть смысл нарушить порядок эвакуации и принять сразу на себя, минуя полковое звено. Страшно зачесалось съездить туда самому, хотя это впрямую не входило в обязанности. Ну, вот прямо невтерпеж. Получил добро от удивленного начальства и дернул на санитарной машине, помечая маршрут уже нормальными фанерными табличками-указателями. Следом катили по раздолбанной, изрытой воронками от бомбежек, дороге еще два медсанбатовских грузовика и тот самый БА-10. Несколько километров всего было ехать, проскочили мигом, хотя водителю пришлось вовсю вертеть баранкой, объезжая дыры в дороге, да еще он тихонько чертыхался, поглядывая на валявшиеся по обочинам раздолбанные остовы грузовиков и обломки телег, рядом с которыми пухло пучились лошадиные вздутые трупы. Пыль висела кисеей.
Приехали точнехонько, после приключений в окружениях у Берестова словно инстинкт какой-то древний проснулся, ориентировался он на местности словно следопыт какой-то. Действительно раздолбано все в хлам, ни одного целого здания. Броневичок бодро протарахтел за угол полуосыпавшегося остова здания, тормознул. Покатили за ним – сразу и раненых нашли. Санитары, не мешкая, пошли грузить бледных, осунувшихся, в обгоревших гимнастерках, танкистов. Судя по повязкам – действительно большая часть тяжелые.
Берестов немного удивился только тому, что водитель броневика куда-то бодро похрял и обратно вернулся с пустой канистрой.
— Военфельдшер воды попросила, мы ей свою канистру и отдали. А сейчас она уже ей не нужна, — пояснил, не моргнув глязом, красавчик-связник. Ну как же! Понятное дело, не зря такой характерный брюнет! Вот не будь у Берестова прострелен язык, он бы обязательно что-нибудь ехидное сказал, типа бородатого анекдота:
— Вы нашего Додика из полыньи спасли?
— Мы!
— А кепочка его, извините, где?
Но капитан стеснялся разговаривать на отвлеченные темы с посторонними. Поэтому сказал другое, а именно то, что военфельдшер Кострикова – дочка того самого Кирова. Которому памятники стоят. И который крейсер. Да, родная. К удивлению начштаба, штабной офицер отлично его понял и преисполнился, даже с сомнением на канистру поглядел, посерьезнел.
Наступила неловкая пауза. Выручил грохот танкового двигателя. Оба переглянулись, но рев дизеля и лязгающий бряк необрезиненных колес явно говорил, что это наша машина, Т-34. Хотя от приятелей разведчиков Берестов отлично знал, что у эсэсманов есть трофейные наши танки и они их отлично умеют пользовать. Видимо и штабник про то слыхал, судя по тому, что тоже встревожился. Выглянули из-за угла разваленного домика. Перевели дух. Наши. Танковый тягач, сделанный из тридцатьчетверки, с которой сняли башню. На броне – несколько человек сидит кучкой, белеют повязками.
И среди танкистов – белые волосы над окровавленными бинтами. Младший лейтенант жалостливо охнул. Отвоевалась бравый военфельдшер. И Берестов непроизвольно охнул. В лицо прилетело Костриковой, сидела как старорежимные женщины Востока – только глаза видно из-под бинтов, словно в чадре белой. Но характер никуда не делся, с танка она сама слезла, а потом стала падать, успели подхватить. Уж кто-кто, а капитан знал, что такое ранение в лицо. А уж молодой женщине-то…
— Двадцать семь ребят наших сегодня с поля боя вытащила, — хмуро проинформировал санитар в совершенно белой пилотке и такой же выцветшей гимнастерке.
С эвакуацией тянуть не стали, громыхало и ревело слишком внушительно и совсем рядом. Бронеавтомобиль укатил туда, где в воздух взметывались столбы дыма. Штабник на прощание пообещал, что фрицев не пустят, хотя те прут, как очумелые и лезут во все щели, щелочки и дырочки.
Берестов уступил место в кабине военфельшеру и когда она попыталась мычать, возражая, прикрикнул строго. Поглядел как можно более грозно. Села, слава богу, беда с этими женщинами, привычно уже вздохнул начштаба, забираясь в кузов. Обратный путь показался куда короче. Пока начштаба связывался с танковым полком, чтобы выделили замену Костриковой, пока то, се – грузовики уже увезли беднягу военфельдшера и тех ее подопечных, которые были уже готовы ехать.
С остальными возились до вечера, благо добавлялись новые. Но в этот раз потери были невелики, все же второй эшелон, как ни верти, а первая линия обороны в этот день устояла. Ни "Рейху", ни "Мертвой голове" не удалось ни черта из задуманного, не продвинулись ни на шаг, наоборот, в некоторых местах, наоборот, эсэсовцев посунули.
А потом в палатку зашел старшина Волков с загадочным видом, словно старорежимный Дед Мороз, притащивший подарок. Только Снегурочки не хватало и бороды из ваты. Помня сказанное начальством, капитан строго посоветовал воздержаться от оскорблений народов СССР. Дед Мороз Волков выпучил глаза и на минуту растерялся.
— Когда я их оскорблял, товарищ капитан? — обиженно вопросил он.
А когда Берестов напомнил, удивился еще больше.
— Так это не оскорбления никак. По-ихнему "кардаш" – это родственник, братец. А "елдаш" – сверстник, приятель. Что в этом обидного?
— А финны?
— Товарищ капитан! Финны – враги были. И они действительно лахтари. Сколько раз они доказывали, что – мясники. Вы ж сами читали! Во всех газетах было.
Начштаба покряхтел, понимая, что попал пальцем в небо, что для начальника всегда неприятно. Спросил – довезли ли немца летчика, докуда надо?
Тут уже закряхтел неловко сам Волков. И взглядом по полу завозил:
— Удрал немец. Сиганул через борт, а эти два елдаша растерялись от такой прыти, спохватились поздно, он уже в лес убежал, там и бежать-то было всего ничего – по краю ехали. И вместо того, чтобы по кабине постучать, они молчком сидели, пока не приехали. Ну, да это их проблемы. Жаль, конечно, что не ранен был. В жопу раненый джигит – далеко не убежит, — хохотнул Волков и тут же посерьезнел.
Берестов пожал плечами. Собственно, с медсанбата спроса никакого быть не должно, конвойные сами кругом виноваты, в конце концов – спохватись они сразу – вполне могли бы и задержать летчика, Волков – ушлый лесовик, по запаху бы засранца нашел. Ну а так… Ищи его теперь, этого аса. Досадно, конечно, но можно надеяться, что черта лысого он к своим переберется. Хотя, тут такое творится, что всякое может выйти. Ладно, черт с ним, с немцем. Вопросительно поглядел на старшину.
Тот опять приосанился, глянул орлом и негромко заговорил:
— Тут такое дело, товарищ капитан. Вы ведь говорили, что нам бы неплохо пушку притрофеить для большего спокойствия медсанбата?
— Ты фуфку прифес?! — удивился искренне начштаба. Зная Волкова, он нимало бы не удивился такому раскладу. Старшина на секунду задумался, потом с огорчением, что не оправдал надежды начальства, покаялся:
— Нет, пушку я не нашел. Пока. Вот двинемся вперед – раздобудем. Пока – другое. К пушке расчет нужен. Я своего земляка встретил по дороге. Грузовик от пехоты. У них ось полетела, а он артиллерист. Их так раскатали, что ихний медсанбат черт знает где, если цел, вообще конечно. Наводчик толковый, говорит в последнем бою семь танков подбил. А врать он не гораздый, я по довоенному времени знаю, — воодушевленно сказал старшина.
Капитан кивнул, глянул выжидательно. Волков победоносно усмехнулся и мигом притащил за собой изволоханного в земле, трясущегося человека в рваном обмундировании, чем-то напоминавшего забитую бродячую собаку. То, что у человека забинтованы голова и руки, только усиливало это странное впечатление.
— Вот, товарищ капитан, сержант Кутин, наводчик!
Берестов поморщился. Намекающе глянул на старшину. Тот спохватился, что больно уж вид у его земляка затрапезный – не доглядел, что надо было бы хотя б землю с одежды стряхнуть. Черт, торопился очень, а товар надо лицом представлять! Да еще и трясется земеля мелкой дрожью и говорит с трудом – то ли контузия, то ли с переляку.
— Виноват, товарищ капитан, живо в надлежащий вид приведем, — браво исправился старшина, как бы показывая всем своим естеством, что вот сейчас немедленно вскочит и помчится с земляком к уставным красотам.
Начштаба еще раз поморщился и махнул коротко рукой, пресекая этот прекрасный порыв. В отличие от тыловых деятелей, капитан знал на своем опыте, что такое танк и потому бравые рулады тыловых журналистов, живописующих различные подвиги вызывали у него сильное раздражение, не сказать злобу к этим певунам. То, что эта человеческая руина перед ним подбила семь бронированных машин ясно говорило о том, что нужен парень тут. Очень изменился с Финской войны капитан и хотя, по старой памяти, его уставное понятие красоты и великолепия возмущалось, но практика сокрушила эстетику. Ему и его медсанбату была нужна пушка. Теперь он это знал. Когда прикатил бронеавтомобиль сегодня екнуло сердце, на секунду – одну, но показавшуюся длинной и потому очень страшной, померещилось, что это – немецкий бронетранспортер прет в облаке пыли. И заломило зубы от представления – что натворит стальной гроб своими пулеметами. Морок тут же исчез, а холод на сердце остался. Нужна пушка. Именно на такую легкую железяку, которую не пронять винтовкой и пулеметом. Но к пушке нужен толковый расчет, иначе грозное орудие останется куском железа. Пушка требует не абы какого ухода. Плюс нужно хорошо учить артиллеристов.
То есть очень много мороки. Пострелял, а стрелять придется, без тренировок – никуда, несколько человек два или три раза прочистят длинный ствол, потом смажут смазкой. Дальше нужно ухаживать за оптикой и, возможно, нужны несколько видов смазки – для канала ствола, поворотного механизма и затвора. Красить ее опять же надо. При этом она бросается в глаза, в отличие от нештатного пулемета, который почистили и засунули в ящик. Пока был Берестов пехотным командиром – он не очень себе представлял, что такое пушка, знания и уважение пришло, когда его до войны учили на полигоне уму-разуму.
Пригляделся к артиллеристу, поежился, как от озноба, и к испугу Волкова, поморщился еще раз. Старшина разволновался, что капитан не верит в героические деяния земляка, ну, не выглядят так бравые сокрушители немецких танков, судя по кино и плакатам. Черт, не догадался хотя бы пыль и землю выбить из гимнастерки наводчика, торопился, как на свадьбу, дурень! Естественно, невдомек Волкову было, что морщится его начальство по другой причине, не знал о способности капитана видеть по лицу собеседника, что тому жить осталось недолго. И на осунувшейся физиономии этого наводчика Кутина как раз все признаки были как на ладони. Это всегда капитана нервировало, шло вразрез с положенным материалистическим мировоззрением, не укладывалось в положенные рамки. И особенно бесила стопроцентная точность этого проклятого чутья.
Спросил у Волкова – какие ранения? Тот бодро ответил, что легкие – оторвало два пальца и, как принято говорить, "поцарапало" в нескольких местах. Уточнил у прибылого, подбил ли он семь танков. Оказалось, что Кутин оглох и понимает сказанное Берестовым очень плохо, то есть – никак. То ли просто не слышит, то ли еще и не понимает впридачу.
Опять старшина перевел, затравленный человек только кивнул в ответ. Волков повторил вопрос, очень уж ему хотелось земляку помочь, и сильно заикаясь, Кутин скупо подтвердил – да, подбил семь танков.
Не было смысла спрашивать дальше. Видно было, что большего не добьешься сейчас. Наводчик находится сейчас в таком состоянии, что может только сдохнуть, выдохся человек, выложился до донышка. Видел пару раз за свою жизнь капитан позиции противотанковых пушек после боя с танками, разметанные взрывами изорванные трупы, перемешанные с землей и кусками стали ошметья мяса и внутренностей, полузасыпанные окопчики с торчащими из земли, смятой под гусеницами крутившихся по брустверам танков, руками и ногами, сплющенные орудия, искореженные, изуродованные, россыпи давленых и прострелянных гильз. А этому артиллеристу повезло – успел продырявить стальных чудищ до того, как они доползли до него. Значит, в деле он не такая мокрая курица, как здесь, а боец!
Решено. Берем.
По палатке хлестанул дождь. Не раз капитан слыхал, что всегда большие сражения заканчивались дождями, словно небо плакало по убитым. Но это тоже было с точки зрения материализма неправильно и потому Берестов шуганул непрошенную мысль. А ливень хлынул как из ведра.
Зло брякнул трубкой полевого телефона. Посопел носом, словно продолжая мысленно крайне неприятный разговор с высоким начальством. Выговор был грубым, незаслуженным и потому вдвойне обидным. Да будь тут хоть московский госпиталь – ничего было сделать невозможно. Комбриг был уже мертв на момент прибытия в расположение и все было напрасно, хотя и сделано "леге артис". Даже прямой массаж сердца делали, попутно при вскрытии грудной клетки обнаружив еще два безусловно смертельных ранения. Все было зря. Но для руководства корпуса это не было оправданием, тем более, что черт знает – как доложил там наверху ситуацию адъютант покойного. Тяжело ранен комбриг, доставлен в МСБ, а медики все провалили, хотя и ковырялись больше часа. Никудышные медики, сволочи пахорукие. Все ждут, что врачи совершат чудо, а чудо случается не всегда. Ну вот почему он у вас не воскрес? И что тут скажешь в ответ? И толку нет на опыт гражданина Христа ссылаться, что он был все же божьим сыном, а тут в медсанбате все врачи самого простецкого происхождения. Уши горели от стыда и злости. Устало добрел до своей палатки, сел на табуретку, чувствуя себя премерзейше.
Еще когда чертом подлетел прямо к операционной палатке запыленный грузовик, когда засуетились люди, выпрыгивающие из кузова, неожиданно – все офицеры, когда потащили обвисшее тело прямо на стол к ведущему хирургу – стало понятно, что раненый – высокого чина человек. И тут же практически сразу стало ясно, что уже не раненый, уже мертвый. Называется – ну, сделайте же что-нибудь! А уже зря спешили. И все остальное было зря. Но поди это разъясни тем, кто его привез. Теперь совсем иначе выглядела известная еще со студенческой скамьи трагикомическая сценка, когда к великому Пирогову притащили трое солдат безголовое тело своего друга. А на резонный вопрос измотанного хирурга:
— Где голова? И зачем вы мне мертвеца притащили?
Солдаты бодро и радостно ответили, что голову сейчас Степка принесет, а доктору останется ее только пришить – и солдатик конечно же оживет, потому как про лекаря Пирогова все знают. И всем доподлинно известно, что он все может!
А вот и не все!
Паршиво на душе, кошки скребут. Промотал перед собой как кинопленку – все ли как должно было сделано. Вроде – все. Теперь отписываться надо, никуда не денешься. Санитарка заглянула, новый раненый на столе, готов к операции. Встал, как дряхлый старик, отвесил себе мысленного пинка для бодрости и пошел работать дальше. Раненых не интересует что за душевные терзания, метания и переживания у врача происходят, для них он сейчас не человек обычный со всеми человеческими бедами и заботами, а единственное возможное спасение.
Саднило на сердце от такого количества раненых и покалеченных людей. Как офицер (к этому названию, введенному совсем недавно, привыкали с трудом, как и к погонам, отчего часть особо упрямой публики и сейчас еще ходила без погон на гимнастерке, с чем приходилось бороться), так вот – как офицер – Быстров прекрасно понимал, что такое война и для чего она ведется, а как врач – никак не мог привыкнуть к тому, что люди старательно и успешно калечат друг друга сотнями тысяч.
Даже называют себя "человек разумный", а ведут себя куда глупее павианов, которые хоть и злющие дикие обезъяны, но таких массовых боен не устраивают. Какой уж тут разум, когда несколько лет уже все уходит только на войну, с такими-то потерями и такими усилиями рай на земле можно было бы устроить, ан нет – простреленные, обожженные, контуженные сотнями каждый день. Какие после этого из них работники? Такой человеческий материал гробится впустую! А сколько после каждого развертывания остается в могилах? Самых здоровых, молодых, крепких и толковых! Многие даже жениться не успели, не то, что детей поднять. Да и тем, у кого дети – тоже не сахар, отцы тут дерутся, защищая свои семьи от новодельных рабовладельцев, что решили почему-то, что они имеют право решать, кто заслужил рабскую жизнь в виде награды, а кого надо ликвидировать поголовно с лихостью того коменданта общежития, где жил во время учебы сам Быстров. Залихватские объявления о "диклопации тараканов такого-то числа" вызвали у лекаря грустную ухмылку, пока руки привычно работали. Да, отцы тут – а семьи там. Растет безотцовщина, что тоже беда.
Звякнул в почкообразную посудинку очередной кусок зазубренной острой стали, пальцы привычно действовали дальше, уже автоматически, типовая работа, отточенная многократным повтором. Своих двое в тылу осталось. И старший сын, надежда и гордость – уже калека в свои 18 лет. Хоть и очкарик, а пролез в добровольческий истребительный батальон таких же балбесов. Тер холодной водой переносицу, чтобы следы от дужки очков военком не увидел – иначе бы выпер без пощады. Обманул военкома, молодец, вот не порол сына в детстве, а зря! Поморщился, сестра не тот зажим тянет, буркнул негодующе – исправилась.
Полезли бравые щенки с канадскими старыми винтовками Росса и полусотней патронов на каждого воевать с гитлеровскими захватчиками. По неурядице первого года угодили к немцам в тыл, по глупому везению дурацкому попали на тыловиков, судя по письму, разгромили какой-то обоз, трофеев набрали, возгордились, ринулись побеждать вермахт полностью и нарвались уже на серьезную пехотную роту, которая устроила молокососам полный разгром. Оставалось порадоваться, что друзья у сына оказались такими молодчинами – не бросили и даже сумели выволочь к своим, уйдя от погони. И коллегам поклон – вылечили, хотя что такое, когда прострелено легкое, Быстров сам знал отлично. Теперь у парня инвалидность и черт знает как он дальше жить сможет. И так-то не богатырь был, чего уж там.
Майор встряхнулся. Разрюмился, как старая баба. Не дело. Брань на вороту не виснет, черт с ним, с выговором. Не самое страшное. Распрямился, пока раненого снимали со стола. Дал отдохнуть спине, размял шею, повертев головой. Нового несут пока, можно в себя придти.
Немцы еще, сволочи. Мало того, что сволочи, войну начавшие и поступавшие в той войне словно нелюдь совершенная, так еще взяли привычку бросать своих тяжелораненых, которые валились теперь дополнительной нагрузкой на голову советских медиков и – как бы ни противно возиться с этими сверхчеловеками, а приходилось, тратя и силы и ресурсы. Пока работал за операционным столом – так не думал, но закончив работу поневоле сопоставлял – как с нашими обращаются по ту сторону фронта и не получается ли опять глупость – как поймут этот гуманизм расчетливые европейцы, ведь будут считать за слюнтяйство и слабость, никак иначе. Нельзя добром платить за зло, за зло надо платить тройным злом, чтоб даже мысли потом не возникало гадить снова! Чтоб боялись! Чтоб навсегда боялись! А то получится новая страшная война опять через 20 лет! Отдернулся полог, тащат нового пациента. Этот не мальчишка, как предыдущий, зрелый кряжистый мужик, а взгляд такой же, испуганный, с надеждой. Паршивая рана, даже на первый взгляд, придется повозиться.
Глянул на ассистента, на медсестру. Начали!
От пациента припахивает соляркой. Явно танкист. Здесь, под Харьковом танков в корпусе осталось совсем смешное количество. При наступлении повыбивали, пока немцы возвращали нашим той же монетой плату. Тогда, под Прохоровкой, после лютого дня чудовищных по накалу боев, выдохлись эсэсовцы, сдулись. Вялые их попытки наступать и совершались какими-то унылыми силами и натиск был убогий, словно сломалось что в немцах. А потом они покатились назад, пытаясь удерживать рубежи, но сбивали их, не давая зацепиться. Серьезная полоса их обороны была у Белгорода. Проломили. Теперь у Харькова гитлеровцы повторили сделанное нашими на Курской дуге: создали целостную систему инженерных сооружений с противотанковыми рвами, прикрыли минными полями, проволочными заграждениями в шесть колов, организовали опорные пункты с мощной противотанковой обороной. Нагородили завалы и засеки, поставили фугасы. И сил на оборону хватало.
Прогрызать это было непросто, тем более, что хоть и насмотрелись медики по дороге на колоссальное количество брошенной немцами техники, но тут видно подбросили резервов. И опять эсэсовцы танковые. Правда не из тех дивизий, что под Прохоровкой были выпотрошены. Дивизия "Великая Германия", вроде, как разнюхал старательный начштаба. Берестов старался все знать, что творится вокруг, постоянно налаживал связь с соседями, считая, что именно из-за его оплошности погибли медсанбаты тогда, но эту точку зрения майор Быстров не разделял, считая. что такие мысли у его подчиненного – неправильные. Тогда, в начале войны просто даже при желании такого не получилось бы. Крайне редкое было построение войск, с дырками как меж дивизиями, так и внутри них. Хоть и медик, а знал командир медсанбата, что одна дивизия вообще прикрывала почти 100 километров по Пруту. А 30-40 километров по фронту на дивизию – это была практически норма. При таком построении и отсутствии средств связи – это решето без дна. Так что тогда, в 1941 году наладить связь с соседями было недостижимо, но при этом майор понимал, что Берестов не думать об этом не мог. Впрочем, сейчас связь с соседями уже была и поддерживать ее было полезно и нужно. Потому относился к стараниям подчиненного одобрительно и поощрительно. Все годится, когда на пользу дела.
И вообще ему казалось, что даже потери становятся меньше. Определенно, армия набиралась опыта. Довелось даже участвовать в офицерских обсуждениях. Среди танкистов был постоянный спор, когда лучше вводить в бой танковые армии или танковые части пониже – в уже чистый прорыв, то есть, когда впереди нет занятых пехотой врага рубежей, или можно раньше, допрорывая последние рубежи танковыми армиями. Жуков всегда старался вводить в чистый прорыв, Конев – наоборот, допрорывал, причем, кстати, потери у него бывали больше, чем у Жукова. Командиры пониже тоже отстаивали каждый свою точку зрения, скептики говорили, что никогда они чистых прорывов не видали, это абстракция. Для медиков получалась своя статистика – у Жукова выходило, что первые два-три дня были очень серьезные потери, зато потом резко уменьшались, а у того же Конева – росли только ото дня на день. Но и при том куда меньше потери выходили, чем в прошлом году или тем более – в 1941. И что грело душу – теперь становились видны и немецкие потери. Наглядно, в виде валяющихся по полям и особенно густо – по обочинам дорог, развороченных и сгоревших машин, распоротых взрывом танков, разваленных на железные абстрактные фигуры – и более – менее целых, раскуроченных пушек и вонючих трупов – человеческих и лошадиных.
Поговаривали, что провал на Курской Дуге был лебединой песней Рейха. Но с этим пока соглашаться было рановато – контратаковали фрицы яростно и старательно. Именно поэтому командир медсанбата всемерно поддерживал начинания своего начштаба. Весной этого года, когда корпус сидел в Воронежской области до самого начала лета, и персонал медсанбата мог наблюдать, как вытаивают венгерские трофеи из оседающего снега и некоторые азартные сотрудники даже делали ставки – к женскому дню оттает или только к Первомаю вон тот "Туран" – или нет.
Неугомонному Берестову почему-то показалось, что неподалеку от медсанбатовских палаток в овражке застряла противотанковая пушка – вроде как там торчал край щита из снега. Издалека и впрямь было похоже. Не удержался, не стал ждать и полез смотреть. Вернулся чертыхаясь по-своему, непонятно для окружающих, набрав талой воды в сапоги и промокнув мало не до пояса. Оказалось – торчит край задубевшего брезента, который венгры накинули на штабель голых трупов своих компаньонов. Когда совсем все потаяло – стало ясно, что медсанбат встал на место, где и у венгров какое-то медицинское учреждение стояло, отсюда и покойнички. Фиаско не охладило пыл капитана, пушка для медсанбата стала его идеей-фикс.
Желание вооружиться неположенным поддерживал и замполит. И командира медсанбата этим заразили. Что хорошо, командование медсанбата придерживалось схожих взглядов. Для дела это было полезно. К слову и фамилии у них тоже были схожи, что периодически вызывало путаницу у людей новых. Командир носил фамилию Быстров, замполит – Барсуков, а начштаба – Берестов. На слух или впопыхах перепутать было проще простого, что вызывало некоторые осложнения периодически, но несерьезные. Замполит даже отпустил на эту тему не вполне зрелую политически хохмочку, заявив как – то во время отмечания Первомая, что, дескать, вот у нас в медсанбате все начальство на Б, а в Германии – все на Г! Гитлер, Геринг, Гиммлер, Геббельс, они потому даже и свастику паскудную свою состряпали из заглавных букв. Пришлось переубеждать, хотя показалось, что потом замполит и огорчился и обиделся, попав впросак.
Раненого со стола потянули в соседнюю палатку, где его приведут в чувство и будут наблюдать за состоянием, рутинные действия по смене инструментов, перчаток, санитарка работает, стол моет. Глянул вопросительно на операционную медсестру – увы, есть еще раненые. Удивился, когда зашел знакомый офицер из штаба бригады. Своими ногами, хотя по перевязке видно и по белым неживым пальцам, что из бинтов торчат – плохое ранение, как бы не пришлось ампутировать – на одной гордости держится раненый, форсит из последних сил. Санитары за спиной – на тот случай если заваливаться начнет – чтоб подхватить. Силком на носилки офицера класть им не по чину, но стерегут каждое движение.
Когда ревизовал рану – похмурнел. По уму – ампутировать надо выше локтя. Массивное размозжение тканей, повреждены кости, кровоснабжение ниже практически отсутствует, пациент сильно ослабел, но пока от наркоза отмахивается, поясняя, что хочет узнать – какие перспективы. Вот паскудные такие моменты, когда хорошему человеку надо говорить, что сейчас придется оттяпать ему руку. И все – из красавца мужчины он станет навсегда инвалидом. Вздохнул, выложил все, как есть. И – ожидаемо, вскинулся раненый, возмутился из своих последних слабых силенок. Запрещает резать, знакомо. Практически никто не соглашается. Как и обычно объяснить пришлось, что весьма вероятна перспектива развития гангрены и придется вылущивать уже из плечевого сустава, что не даст никакой возможности в дальнейшем облегчить жизнь использованием протеза, причем это еще неплохо, очень может быть, что развитие гангрены будет очень быстрым и ни черта сделать не получится. Тут Быстров припомнил некоторые детали биографии пациента, и заметил:
— Если бы у меня был выбор – любоваться своим любимым, как вы говорите "КырКырКырКыром" с набережной или сдохнуть от гангрены – предпочел бы все-таки первое. Без руки – но живым лучше, чем с рукой – но мертвым.
— Я с "КырКырКырКыза", доктор. Хоть один шанс есть? Что рука сохранится?
Быстров поглядел на операционную сестру. Та поняла с ходу.
— Осталось трое, их можно на вторую операционную перенаправить. Не слишком сложные случаи, вполне справятся.
Кивнул. Подумал. Прикинул варианты. Бывшие в операционной палатке смотрели внимательно. Словно перед оглашением приговора. Так приговор и есть. Жизнь – смерть.
Надо бы улыбнуться ободряюще, но не получается. Голова уже кружится – эфира нанюхался за сегодняшний день. Постарался настроиться на долгую и кропотливую работу, которая может пойти насмарку.
— Два-три шанса.
— Из сотни? — обрадовался кандидат в калеки.
— Из тысячи. И это не фигура речи. Мне категорически не нравятся ампутации, но при всем нашем старании печальный исход более, чем вероятен.
— Предпочту рискнуть! — браво заявил белыми губами офицер.
— Как скажете. Давайте наркоз!
Любопытная, как все женщины, медсестра не утерпела. Как только посчитала, что пациент уже "выключился" спросила тихо:
— А что это кыркыркыр?
Неожиданно отозвался глухим голосом из под маски раненый:
— Краснознаменный крейсер "Красный Крым" в сокращении…
— Вы считайте, чем быстрее уснете, тем лучше, — шикнула на него медсестра. Испуганно зыркнула глазами, особенно выразительными из-за закрывающей все лицо хирургической маски, на начальство. Быстров не стал выговаривать, медленно и явно думая о чем-то другом, добавил:
— У нас много в корпусе моряков с момента формирования. Этот наш храбрец с Краснознаменного крейсера "Красный Кавказ". Ладно, начали!
Танк стоял боком, виден был плохо, густая трава прикрывала колеса, да и кусты мешали. Но темно-серый силуэт угадывался в зелени достаточно отчетливо, если присмотреться, хотя расстояние было приличным – метров 400.
— Попадес? — спросил негромко наводчика Кутина.
Тот покорячился с прицелом, уверенно ответил:
— Детская задачка, тащ капитн!
— Тохта – охонь! — и по ушам жахнуло громом выстрела. Сорокопятка дернула назад стволом, дымящаяся гильза вылетела долой. Затвор чавкнул, приняв следующий снаряд.
— Охонь!
Рявкнуло еще раз. И еще.
— Как? — поглядел Берестов на стоявшего поодаль майора Быстрова. Тот кивнул, отняв руки, которыми прикрывал свои уши, заметил:
— Пойдемте, посмотрим что получилось. Тут пройти можно?
— Там, где трава примята, товарищ майор, — почтительно ответил наводчик. Глянул на капитана, тот согласно кивнул и Кутин поспешил перед обоими офицерами, показывая дорогу. Шли осторожно, след в след. По словам саперов – тут не было минных полей, но бои прокатились по этой местности жестокие, так что наступить на какую-нибудь дрянь и подорваться не хотелось.
Берестов аккуратно шагал за наводчиком и жалел, что перестал пользоваться одеколоном. И на позиции раздавленной батареи воняло мертвечиной, хотя трупы все уже убрали, а чем ближе подходили к танку – тем запах становился гуще. И запах – и жужжание массы мух. Очень все знакомо, даже слишком.
— Вот, товарищи офицеры – как в аптеке – все три пробоины – видите – свеженькие, прошлые-то уже ржавчинкой подернуло и по размеру наши меньше – остальные от 76,2 миллиметров , — словоохотливо пояснял боец. показывая пальцами дыры в серой бочине мертвого танка. Наводчик явно гордился тем, что показал товар лицом – его снаряды легли кучно, рядышком друг от друга. И прошибли стальной борт изрядной толщины насквозь, растревожив пировавших на экипаже мух.
Командир медсанбата внимательно разглядел аккуратные дыры, о чем-то подумал про себя, потом кивнул:
— Пошли обратно, Кутин. Дмитрий Николаевич, что там загляделись?
— Так, пустое, — смутился Берестов и кинул прочь веточку, которой только что ворошил валяющиеся рядом с танком куски кожи, раньше бывшие кобурами для пары пистолетов "Парабеллум". Быстров подошел, глянул. Усмехнулся и заявил:
— Кто-то не очень правильно понял выражение "чистить пистолет" и снял всю кожуру с оружия, словно с картошки? Да?
Капитан решил, что лучше ухмыльнуться и кивнуть, чем объяснять начальству, что кобуры явно были в кровище и всяком разном, что течет из умершего человека и воняет невыразимо. В его команде, правда, такие вонючие вещицы закапывали в землю на несколько дней и земля брала на себя запах, а саперы или кто тут трофеил решили просто разодрать кобуры.
Вернулись на место, где немецкий танк полгода назад раздавил наши пушки. Осыпавшиеся щели для расчетов, орудийные дворики с позеленевшими гильзами, бурые бинты, солдатский рваный ботинок, отломанный приклад от винтовки и раскуроченные, сплющенные гусеницами орудия. Сам танк проехал дальше, расправившись с артиллерией, но кто-то продырявил и его и теперь трава пыталась как-то скрыть все это безобразие.
Неугомонный Берестов и хитромудрый Кутин ухитрились с этого расплющенного артиллерийского металлолома снять затвор – с одной пушки и прицел – с другой и таким образом восстановить стоявшую в лесу, где развернули помывочное отделение медсанбата, сорокопятку. Та стояла давным-давно – видимо не меньше двух лет, пауки уже навили паутины на ее выступающих деталях, уже и ржавчинка пошла. Тогда – при первом отступлении еще, расчет снял с нее затвор и прицел, сделав ее небоеспособной. Но удалось отремонтировать собранными деталями – и вот пристрелка показала, что вполне работает агрегат.
Порадоваться начштаба не успел. Пушку углядел приехавший пациент-начарт и приобретение тут же отнял. Корпус в начале зимы вывели в ближний тыл для пополнения и то ли начальство о нем забыло, то ли просто очередь на танки не подходила пока, а танков не хватало на всех, но во всяком случае бойцы и командиры занимались отнюдь не боевыми делами, а самыми что ни на есть сельхозработами, помогая местному населению и в сенокосе и в сборе урожая и в заготовке дров. У медсанбата работы оказалось – полны руки. После ухода немцев медобеспечение в районе было совершенно средневековым – ни медперсонала, ни больниц не уцелело. Теперь вместо потока раненых и контуженных перли валом больные, причем в немалом количестве – гражданские, местные. Непривычно было видеть пациентов в халатах больничных, проходивших лечение в медсанбате.
Как ни грустно – а медсанбат раскулачили. Оставили только два грузовика – один из них тот самый, с пулеметами и теперь резко было урезано и количество бензина. В тылу всего не хватало, лозунг "Все для фронта – все для победы!" ощущался наглядно. Даже и людей забрали с полтора десятка, но тут начштаба отыгрался, сплавив всех нерадивых и неумелых. В том числе и пару санитаров, которые частенько "глушили рыбу", то есть роняли носилки с ранеными и того шофера, на которого долго точил зуб старшина Волков.
Начальство пообещало, что не хватающих до штатного количества получит Берестов из пополнения, но пополнение шло достаточно унылое – либо те, кто был в плену или на оккупированной территории, либо недокормленные мальчишки-новобранцы, ребята 1926 года рождения, физически слабые и мелкорослые.
— Что там начадт, Седхей Седхеевиш? — осторожно закинул удочку Берестов, после изъятия у медсанбата пушки.
— Ничего страшного, — буркнул Быстров. Еще не хватало от пациентов выслушивать всякие претензии. Начарт было затеял поучительный разговор, но после того, как оказалось, что в курс лечения может войти огромный курс уколов в задницу, резко сбавил тон. Уже нормальным языком пояснил, что все, что стоит на вооружении в РККА внештатно он иметь не даст. Не положено. Тем более бронебойных снарядов нехватка в боевых подразделениях и сидеть на таком богатстве, как пять ящиков с дефицитом никто медикам не даст.
— Значит, надо такое чтоб было из категории "на тоби, небоже, шо мени не гоже"? — уточнил командир медсанбата.
— Точно так. Ваш хомячулистый начштаба пусть порыскает, я слышал о его талантах к трофейным делам. Вот и нехай ищет на здоровье. Что другие не возьмут. Я и так не возражаю, что у вас грузовик с пулеметами зенитными. И, между прочим, акт принял о списании этих дурацких «Шошей», хотя в том вашем утонувшем на переправе грузовике много чего-то имущества оказалось, — намекнул начарт, который как все язвенники, да еще и с больной печенью, был весьма въедливым и душным. Что странно – пока на фронте были – не болел, держался молодцом – а вышли в тыл, расслабились – и расхворался, теперь боялся, что комиссуют.
— Понятно. Будем думать. Значит, трофеи – вы не заметите, если что? — улыбнулся Быстров.
— Замечу, если увижу. Должностное преступление совершать не стану, — не принял шутливого тона зануда-начарт. При этом он не был дураком и совсем не хотел, чтобы медсанбат накрылся из-за него медным тазом с шайтаньим хвостом. Вот заберешь у лекарей этот неплохой грузовичок, а при том – формально лишишь МСБ ПВО. И случись что – полетят шишки.
Майор Быстров выводы сделал правильные. Вкратце свои соображения изложил подчиненному и тот их понял. Искать то, на что не положит глаз руководство и люди из боевых частей. То есть – подходящий трофей. Как ни искал тут – по местам жестоких недавних боев, ничего подходящего не нашел.
Несколько раз не без вожделения приглядывался к стоявшей под дорожным откосом чудовищной немецкой противотанковой пушке. Чудовищно длинный ствол, длиной и видом с телеграфный столб, с громадным жбаном дульного тормоза явно мог продырявить любой танк и может быть даже – насквозь, сама пушка впечатляла его, как военного человека своей чудовищной, нечеловеческой мощью. Мощный тягач валялся неподалеку кверху гусеницами, вокруг все было засыпано здоровенными унитарными снарядами. Но очень смущали габариты и явно колоссальная тяжесть пушки. Колеса и станины громадины глубоко погрузились в грунт. Такое не припрячешь и чтоб везти такое чудовище грузовичок никак не годился. Окончательно разочаровался, когда поговорил с знакомыми разведчиками, прибывших на очередное занятие немецким языком.
— Амбарные ворота – так немцы эту дуру называют. Или еще пушкой охотников на танки, но хреново им получается охотиться, — самую малость свысока, капельку снисходительно принялись объяснять бравые ребята начштаба.
— Но мощная? — вопросил даже как-то жалобно.
— Очень. Лютая машина, чего уж.
— Вот, — кивнул капитан.
— Да. Только весит почти пять тонн, не каждая дорога и не каждый мост выдержат, и сектор обстрела маленький, а развернуть во время боя – взопреешь. Потому, если на нее танк выскочит на свою беду спереди – то танку хана, за два километра продырявит как из винтовки консервную банку. Но если сбоку или вообще вне зоны видимости – так и все, бесполезное железо.
— А для чего вам пушка? — прямо спросил самый молчаливый разведчик. И все внимательно посмотрели на задумчивого капитана.
Берестов минуту подумал, решился и потом рассказал, как мог, про разгромленные медсанбаты, про игрушечные вроде, но смертоносные танки, про то, что когда снова корпус пойдет в бой – всякое может быть. К его удивлению разведчики восприняли сказанное очень конструктивно и тут же заспорили, что для медицины было бы удобнее.
— Этот ПАК-43 точно не годится, да и чересчур мощный, куда там 88 миллиметров, — сошлись лихие бойцы в мнениях о немецкой дурынде.
— Для вас, тащ капитан, немецкая 37-миллиметровка – самое подходящее. И легкая и неприметная и любой броневик ухайдакает. И простая в деле, — уверенно заметил разговорившийся молчун.
— ПТР может сгодиться. Что наш, что немецкий, — приметил усатый красавец.
— Да слабый немец-то, —возразил молчун.
— Смотря какой. Ты помнишь, самопал в Каменке? — резонно возразили ему другие.
— Он тяжелый тоже, мы его втроем тащили.
— Так не тонну же весил. Медикам вполне за глаза и за уши.
— Ну, может, и пойдет, — согласился молчун.
Занятие получилось скомканное, зато капитан получил развернутую лекцию о разных противотанковых орудиях и ружьях, в которых разведчики разбирались может быть и не так глубоко, как артиллеристы, например, но куда лучше, чем пехотный офицер, занимающийся штабными делами в медицинском военном учреждении.
Ухари из разведбата заодно пообещали, что если им подвернется подходящее оружие, они не замедлят его притащить в медсанбат, благо и комбат у них имел уже опыт общения с медициной – трижды был легко ранен и его как раз в медсанбате лечили. Оставалось только разжиться трофеями, что разведчики твердо гарантировали, только одна проблема была пока – до фронта надо было добраться. Здесь, в тылу, трофейные команды уже очень недурно поработали, собрав если и не все, то уж сливки точно.
Нищета угнетала. Под Москвой люди тоже жили бедно, особенно когда война прошлась огненным валом, спалив деревни со всем добром, но в сравнении с тем, что было вокруг, теперь та нужда смотрелась почти богатством. Немцы обобрали местных планомерно и успешно, отступая вывезли все что смогли, что не смогли – взорвали и сожгли. Одна радость – урожай в этом году был по всем приметам хороший и вместо гитлеровской армии достался теперь нашим. Хотя и тут проблем было полно – некоторое время, например, капитан проявлял чудеса изворотливости, добывая доски из которых можно было сделать бочки для засолки капусты. Вроде пустяк, незаметный на фоне тысяч танков, самолетов и пушек, а нужны были и бочки, например. Врачи твердо уверили Берестова, что квашеная капуста – отличное средство от цинги, а что это за хворь – видал уже начштаба. Собрать хороший урожай мало, оказывается, надо еще и сохранить, а с этим опять много удивительного пришлось узнать горожанину Берестову. Правда пообтерся он уже и показывал высший класс в доставании чего-либо, нередко посрамляя и тыловиков.
Потерю пушки, сам себе удивляясь, пережил неожиданно спокойно. Видимо, заразился хладнокровием от своего командира медсанбата. Быстров просто поведал, что выведенный из боев в середине зимы корпус пробудет тут до следующих зимних квартир точно, а может и дольше. Потому сейчас пушка нужнее в обделенных на технику боевых частях, пусть они учатся защищать своих обожаемых медиков. Дмитрий Николаевич наглядно показал, что санитар Кутин – очень полезное приобретение и впрямь может и раненых носить и танки жечь. Так что, учитывая таланты начальника штаба и его знакомства – когда корпус пойдет добивать фрицев, он, Быстров, ни на минуту не сомневается. что будет добыто что-то очень полезное и могучее. Ведь так, Дмитрий Николаевич?
Оставалось только кивнуть, соглашаясь. Пока они тут занимались хозработами и потной учебой, РККА громила вермахт на всех фронтах, откусывая кусищи территорий целыми областями и уничтожая войска Гитлера уже при каждой операции целыми армиями. Даже медики говорили о том, что под Курском в прошлом году оставили немцы свои танковые дивизии в виде горелого железа и гнилого мяса и хотя великолепная промышленность Европы выпускала потоком новую технику на замену угробленной, но чувствовалось, что опытных вояк немцам стало сильно не хватать. Немного тревожило начальника штаба то, что чем дольше шла война, тем более страхолюдные и колоссальные образцы техники рожал Третий Рейх. В газетах писали о все новых и новых творениях немецкого сумрачного гения, а на фотографиях и впрямь стояли стальные громады, рядом с которыми наши танкисты и пехотинцы были совсем маленькими. Не танк – а цельный дом из стали! Ревущие медведи, Тигры, Пантеры, Королевские Тигры и прочая и прочая.
Хоть и слышал от танкистов, что сталь у немцев стала не та по качеству, но приводимые показатели толщины брони просто пугали Берестова. И грызли сомнения, что такая пушечка, которую они недавно починили справится с чем-то похожим, а уж тем более – короткоствольная и меньшим калибром. Но пока время "на подумать" было – корпус прочно сидел в тылу.
— Вот, товарищи, нашего полку прибыло! В наш геройский медсанбат геройское пополнение, — сказал, чтоб все услышали, и представил двух новеньких – ширококостного рослого санитара и хрупкую маленькую медсестричку, назвав их по именам-фамилиям и званиям.
Сидевшие за столами и старательно восполнявшие запасы расходных материалов подняли головы и посмотрели на новичков. Работа была однообразной и скучной, но очень необходимой, потому как без тампонов, ватных шариков и прочего такого же помощь не окажешь. Вот и надо их делать в великих количествах, потому как при любой перевязке уходит этого добра много. Чаще девушки пели что-нибудь, иногда бывало, что и читали что вслух, но книжек в этой разоренной местности не было, да и песни одни и те же надоедали, потому на новые лица посмотрели с интересом. Жизнь вошла в спокойное русло, была практически мирной и новостей было маловато.
— И почему героическое пополнение? — спросила полная младший сержант. Она постоянно цеплялась к старшине, стараясь показать, что как медик он – никакущий, хоть и прошел положенную аттестацию для смены эмблемки на петличках. Не принимала она пехотуру в свой круг.
— А пусть они сами расскажут.
— Да ладно тебе, старшина, ничего геройского не было. Жить захочешь – так и не на такое пойдешь, — забурчал ширококостный санитар.
— Приказ замполита слышал? Вот и действуй, Мыкола, по приказу, — негромко сказал ему Волков. И для всех – пояснил погромче, что новички смогли вырваться из плена фашистских палачей, прямо с места казни, что знать надо всем, потому как врага надо знать в лицо, то есть в харю.
Ширококостный, плечистый мужик обреченно покосился на безжалостного старшину, глянул на внимательные лица, потом как в холодную воду прыгнул. Начал медленно говорить, подбирая слова:
— В позапрошлом году попал я к немцам. Ранило меня вот сюда, кость задело, — ткнул пальцем в левое бедро. — Хлопчики меня на себе вытащили и оказались мы под Житомиром. В лагере 358 номером. Раненых много было и немцы даже разрешили врачам, что из пленных – лечить. Лекаря даже ампутации делали, были у них ножик и пилка по металлу. А золой дезинфицировали.
— Добрые немцы, значит? — очень каким-то нехорошим тоном спросила младший сержант.
— Не. Работники им нужны. В тылу рук не хватает, думаю. Поотбили мы им руки. Так вот, кто работать не мог – а таких под сотню набралось, тех на акцию направили.
— Это что такое? — спросили с другой стороны, там где катали ватные шарики.
— Убивство. Немцы любят всяко красиво это называть – экзекуция, обработка… Вот в декабре приехало к баракам два грузовика и фрицы – не из охраны, форма другая была, городская полиция. Сначала тех погрузили, что с ампутациями были. Которые после этого выжили и на поправку шли.
— Немцы грузили? — удивилась стройная симпатичная сестричка делавшая тампоны.
— Еще чего! Будут они руки марать. Мы и помогали, как могли. Но хорошего ничего уже не ждали. Нет, не ждали, — покачал головой новичок. Помолчал. Потом продолжил:
— Потом эти грузовики вернулись. Пустые. И нам командуют: "Шнелль!" Это, если кто не знает – "быстро". Нам-то быстро никак не получалось, калечные же все, но у большинства хоть руки-ноги остались. Поехали, человек тридцать нас получилось на два грузовика. Ехали недолго, свернули с дороги. И тут же рядышком – овражек. А из него – ноги торчат и палки рядом валяются, что у наших ампутированных заместо костылей были. Приехали, значит.
Двое немцев к нашему грузовику подошли, борт откинули. И опять – тот же, что там "шнелль" говорил – подходит. Сам пистолет перезаряжает, патроны в обойму пустую сует, а нам значит, глянул как на мебель, и говорит нетерпеливо так: "Ком, ком, цвай!" Те, что рядом с ним в кузове стояли, слезли кое-как, один еще сказал: "Прощайте, братцы". Полицейский их довел до овражка – и обоим в затылок – пух, пух! И все, как не бывало людей, только еще ног торчащих добавилось. А немец – обратно.
Следующим должен был идти боцман с монитора "Смоленск", как звали не знаю, а прозвище у него было "Матрос". Матерый мужчина, хоть и ослаб от раны сильно. Ходил с палкой. Он так тихо говорит: "Я им дешево не дамся, попорчу обедню! Вы со мной?"
Мы, конечно, согласились, снежок-то под немецкими сапогами совсем рядом скрипит, а помирать вот так, как барану – страсть неохота. И вообще – неохота, а вот так – совсем нет. А Матрос палку сунул соседу своему, говорит: "Поможешь со вторым, Ашот!"
— Ашот? — оживилась чернявая медсестричка из сортировочного отделения.
— Ну да, так его звали. В грудь был ранен, сипел, когда дышал, словно чайник. Сам лысый, как колено, а все тело в густющих волосьях, прямо шерсть слоем. Вот прямо все-все тело! И хоть в шерсти, а мерз все время сильнее нас, — удивленно ответил новичок. Видно было, что первая стеснительность прошла, общее внимание ему льстит, он разошелся и сейчас говорит уже легко, заново переживая тот пиковый момент, когда жизнь его висела на волоске.
— А фамилия его? — не унималась чернявая.
— Не спрашивали мы в плену фамилий, да и называли себя не своими многие. Смысла не было. Ашот – и Ашот. Вот. А немец этот уже у борта стоит. И второй тоже рядом подошел, карабин под мышкой держит. Работают, значит, нас убивают. Скучное дело для них, привычное, навоз словно убирают. И торопятся побыстрее закончить. Опять, значит: "Ком, цвай!" Матрос встал поудобнее и не слезать принялся, а всем своим весом на того, что с карабином сверху рухнул, аж захрустело. Второму бы стрелять сразу – а он – вот честно, ей-богу – растерялся. Глаза вылупил, рот раскрыл, и Ашот ему моментом палкой по носу. Тот пистолет выронил и за разбитую морду схватился, а ему палкой по башке, по кепке его орленой – хрясь, хрясь! И мы все тут же из машины вон полезли, а на нас глядя – и товарищи из второго грузовика, словно опара из бадьи поперла.
— А ты что? — отвлек рассказчика от ненужных красивостей Волков.
— А я как увидел, что карабин по дороге запрыгал, так за ним и сиганул. Упал плашмя, зашибся…
— Аж искры из глаз? — помог старшина.
— Какие там искры! Зайцы огненные по дороге поскакали, думал – нога насовсем отломилась. Немцы от второй машины побежали, один за овражком встал и по нам из автомата чесанул. А я в него – из карабина!
— Попал?
Минуту рассказчик боролся сам с собой. Видно было, что очень хотелось сказать, что да, попал, конечно, как иначе! Но поборол себя, и немного сконфуженно признался:
— Не, промазал. И потом не попал. Стрелять лежа на боку неудобно, а он побежал сразу же. Забоялся, не принял боя. Хотя мог бы всех перестрелять – из нас бегуны, как из говна пуля, а у него автомат. Двоих в кузове убил с первой очереди. Стреляй да стреляй. Но – испугался и удрал. И четвертый ихний – тоже. А тех, что нам попались – мы забили до смерти. И кто куда. Я с Ашотом и Матросом пошел, ну, скорее – пошкандыбали кое-как, мы ж и так увечные были. а в драке выложились до донышка. К карабину моему у немца всего две обоймы оказалось. Зато у того, что с пистолетом, сразу несколько пачек патронов по карманам нашлось.
— Так вы еще и по карманам прошлись? — усмехнулся Волков.
— Да я бы и не сообразил, а Ашот и деньги все из бумажников забрал и документы все. Пригодятся, сказал. А потом в селе Хажина, оно там неподалеку было, разжились мы у местных одежкой-обувкой и нашлись люди добрые, помогли спрятаться. Слыхал, что никого их убежавших немцы не споймали.
— Почему так решил?
— Они всех беглых вешали для примера и с объявлением по округе. Вот селяне говорили, что не нашли и сообщения не было.
— Что виселицы пустые стояли? — уточнил старшина.
— Нет, конечно – виселицы у них никогда не были пустыми. Но не инвалидов вешали беглых. Так что может и встречусь еще с кем-нибудь из тех, наших.
— А вы там друг с другом и расстались? — тонкий голосок девчачий слева. Любопытные Евины дочки, все детали знать хотят. Волков усмехнулся незаметно своему мужскому понимающему суть превосходству.
— Конечно! Нас по одному прятали, так-то всяких хворых и инвалидов по деревням много, поди разберись, а если бы мы кучей брели, то взяли бы нас сходу. Тем более, у меня от удара оземь опять рана раскрылась, кровить стала, так что ребята дальше пошли, а меня в Хажине оставили. Я было опасался, что немцы с него поиск начнут, но – обошлось. И староста прикрыл и местные тоже не предали. Я же сапожник, да и упряжь понимаю. У них шорника не было с начала войны, так что я им пригодился. А потом наши пришли. Меня вылечили, но к строевой не гож, вот к вам послали, капитан ваш поговорил, поспрашивал то-се. А вы зачем эту вату на палочки наматываете? — вдруг спросил новенький.
— Потом объясню, а сейчас давай Анечке слово дадим, — тоном опытного конферансье уверенно заявил старшина и немного растерялся – стоявшая рядом медсестричка плакала, но не так, как обычно рыдают – а молча, беззвучно. Не видал раньше – у женщины слезы льются, а сама – ни гугу. И тетехи за столами тоже смотрели растерянно, про девчонок и говорить нечего.
Анечка виновато попыталась улыбнуться. Старшина поспешно полез за носовым платком, чуть запоздал – девушке уже протянули четыре платочка, кинулись утешать, успокаивать.
— Извините, сейчас справлюсь, просто как вспомню – не могу удержаться, — стала оправдываться медсестричка. Рядом со здоровенным Мыколой, тощим, но все равно высоким и широким, она казалась совсем хрупкой девчушкой, хотя на детском еще личике – уже морщинки и седые прядки на висках, хотя и молодая вроде.
— Может, не стоит так человека нервировать? — встревоженно повернулась младший сержант к старшине. Волков только руками развел. Политрук прямо сказал – провести с младшим медперсоналом занятие на тему "Зверства немецко-фашистских оккупантов" на примере этих двух взятых в медсанбат капитаном Берестовым. Срывать никак не годится, не посиделки же! Пока озадаченный старшина прикидывал, что делать, положение спасла сама же плакавшая. Она справилась с нервами, в очередной раз удивив Волкова, который никак не мог привыкнуть к тому, что эти чертовы медики собой владеют куда там простому пехотинцу.
— Я работала медсестрой в 1-м армейском сортировочном госпитале. Кто бывал в Харькове, знает наверное на улице Тринклера, дом 5. Только там не один дом, там несколько корпусов. И хирургический и инфекционный, в общем – большущий госпиталь. Когда Харьков немцы второй раз брали, нас эвакуировать не получилось. И скоро уже у нас немцы и во дворе и по палатам прошлись, смотрели что-то, прикидывали. Первые сначала – ничего не сделали, мы даже подумали сдуру, что может и обойдется – раненые-то все тяжелые, в основном – лежачие да медперсонал, не с кем воевать. Но мне старшая медсестра с нашего отделения сразу сказала – халат чтоб был испачканный всяким, сапоги – не чистить и лицо помазать зеленкой – вот как детям при ветрянке мажут. Очень так делать не хотелось, потому что… Ну, вот не хотелось, но…
— Это как раз понятно, — влез на помощь Волков, увидев непонимающие взгляды медсестричек помоложе, переглядываться стали, дурехи, головенками вертеть, перешептываться.
— Мы же медики, стерильность должна быть и вообще, — не удержалась и высказала сомнения одна из совсем зеленых.
— Раз фрицы пришли – красивым девушкам и женщинам стоит свою красоту прятать и не выглядеть привлекательно, иначе плохо кончится, для красоток-то. У самих немцев бабы страшенные, они все средневековье красивых баб своих на кострах жгли, потому на наших они падки, сволочи, а после их любви насильной не факт, что жива останешься, — врезал нелицеприятно старшина. До девчонок дошло, покраснели, а младший сержант, как всегда со старшиной не согласилась, стала бурчать что-то, на что разозлившийся уже Волков брякнул, не подумав:
— Это я про красивых сказал, если баб… то есть женщина лошади страшнее, то ей уже можно и сапоги чистить, не опасно!
Противница вспыхнула, как маков цвет, багрово залилась краской, но промолчала, хотя взглядом одарила многообещающим. Старшина величественно взгляд этот игнорировал, сделал жест рукой для рассказчицы, продолжай, дескать, в обиду не дам! Та кивнула, собралась с духом и продолжила:
— А потом приехали к соседям немцы и устроили побоище, да не просто стреляли, а глумились и издевались, как хотели, раненые же слабые, сопротивления оказать не могут. И глаза им выкалывали и гипсы били, а потом тянули по полу за перебитые руки-ноги и ребра сапогами ломали – в общем весь день палачествовали, просто так, без повода. Сначала в одном корпусе, потом в другом. Сестричек с собой увезли с тех отделений – и все, ни слуху ни духу, рассказывали, правда, потом местные, что за городом рвы с голыми женскими трупами, чуть присыпанные землей, но в Харькове за две оккупации только от голода тыщ сто народа померло, а еще в душегубках морили угарным газом и стреляли и повешенные везде болтались, идешь – так почти головой за ноги цепляешься, особенно густо повешенных, говорят, было у Госплана, там где площадь Лейбштандарта Адольфа Гитлера…
— Это ж дивизия, что напротив нас была, — удивился санитар со шрамом через все лицо.
— Переименовали. Сначала площадь в первую оккупацию они назвали площадью Вермахта, а потом еще раз вот так, — пояснила медсестричка Анечка. Говорила она ровно и спокойно, а слезы все так же текли по щекам, словно не она говорит, а другой человек внутри нее – рассудительный и хладнокровный.
— А вешали партизан? — влезла симпатичная из сортировочного.
— Вешали, кого на улице схватят. Было несколько взрывов заминированных зданий, например, наши саперы перед отходом успели. Ну, и за каждого погибшего при взрывах немца – по 50 жителей. Без разбора, кто под руку подвернулся. И еще местные предатели очень много народу погубили, кто радовался освобождению после первой оккупации – всех местная сволочь взяла на карандаш и потом продала фашистам.
— Страшно было? — участливо спросили от стола с ватными шариками.
— Сначала – очень. А потом отупели все, невозможно бояться все время, тем более, что все страшнее и страшнее становилось. Трупы убитых мы вынести не успели, их несколько сотен было, спасали тех, кто еще жив остался, прятали, где могли, в подвалах и всяко разно, как получалось. А потом наш профессор, который всем госпиталем руководил – распорядился, чтоб всех раненых из подвалов и госпиталя №3 что в Клиническом городке, мы там тоже попрятали кого можно, перенести в корпус № 8, к нам. Немцы ему сообщили, что так не тронут, будет там "лазарет для военнопленных", а всех кто будет не в нашем корпусе – тех уничтожат. Как мы торопились! Бегом носили, чтобы к сроку успеть. Электричества уже не было, лифты стояли, все по лестницам. Успели вовремя! Таким образом, в одном месте было собрано свыше 300 наших пациентов.
Медсестричка перевела дух, потом таким же монотонным механическим голосом продолжила:
— В три часа должна была начаться операция, наш хирург уже размываться начал – как внизу бабахнет! До того там стучали чем-то, но мы внимания не обратили, а грохнуло сильно. И загудело странно. Кинулись смотреть – а на первом этаже дверь забита и огнем полыхает. Хирург, как был – с мытыми руками, держит их поднятыми, как положено, чтоб стерильность не нарушить, прибежал – а тут в окна бутылки с бензином или еще чем-то полетели, полыхнуло моментально и сразу все в дыму. И раненые закричали все! Они же ходить не могут, к койкам своим как прикованы, а тут пожар! И слышим – немцы на улице веселятся, хохочут – и опять бутылки в окна. Только стекла со звоном лопаются. И не вылезешь – решетки поставлены еще при царях. Хирург кричит: "Все, кто может ходить – за мной, к северным дверям! Дышать через мокрую тряпку и пригнитесь – внизу дыма меньше!"
Северные двери немцы заколотили тоже, не выйти. Обе забили входные двери. Врач нас повел по лестнице – в туалет на второй этаж, он угловой был. А на улице стрельба, совсем рядом. По дороге тряпок каких могли похватали, намочили, кто чем успел – дышать и впрямь стало легче и внизу под дымом, он на пол-помещения висел облаком, в туалет забрались. Аккурат – угол здания. В окошко глянула – немцы цепочкой редкой стоят, а раненые, кто до окон дополз – выбрасываются с высоты, бьются об асфальт, корчатся, а немцы веселятся и тех, кто еще пытается ползти – стреляют. Тут я сомлела, меня по щекам в чувство привели. Тряпками щели под дверью позатыкали, сидим, ждем, когда до нас огонь дойдет. Хирург в окошко иногда поглядывает, что там – смотрит. Пересчитались – с ранеными ходячими набралось нас 36 душ. Те, кто остались – уже и кричать перестали, только слышно за дверью, как огонь ревет, словно там мартеновская печь.
Приготовились умереть, а тут за окошком фыр-фыр-фыр – немцы в свои грузовики попрыгали и укатили, видно посчитали, что дело сделали. А у нас уже в туалете, только сидя на полу и скорчившись жить можно было – дым наверху стоит и все ниже и ниже опускается, словно пресс гидравлический. Ну, а как фрицы укатили, так сразу же мы из тряпок попытались веревку сделать – но короткая получилась, привязали ее к батарее и сначала хирург спрыгнул, потом – кто посильнее, а потом раненых принимали. Жар калильный от горящего здания, волосы на голове трещат и воняют паленой шерстью – а мы работаем. Последнего приняли, отбежали от жара-то – тут и стали перекрытия рушиться. И все…
Анечка замолчала. Остальные тоже сидели тихо. Потом не удержалась самая любопытная:
— А дальше как вы выжили?
Рассказчица тяжело и прерывисто вздохнула. Ответила просто:
— Самое трудное было из города выбраться. Были в городе знакомые, а у кого и родственники. Медику в деревне рады, так что кто сумел выбраться – выжил. Знаю, что наш профессор уцелел и хирург-грузин тоже и еще одна наша медсестричка.
— Встретились с ними?
— Нет. Меня допрашивали как свидетельницу, собирая материалы для Комиссии по злодеяниям, ну, то есть, — тут Анечка собралась, сосредоточилась, — для Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. Вот. Там как раз уже были показания остальных, судебно-медицинские акты, фотографии… Немцы ведь так ничего и не убрали, так что я видела обгорелые скелеты на ржавых остовах коек. Наши как сняли кровельную жесть сверху пепелища – так в углях они слоем. Кровати и скелеты… И самое заметное – молодые зубы…
— Убивать их надо. Всех. Чтоб и на семя не осталось, — спокойно и убежденно сказал ширококостный. Волков только сейчас понял, что просто исхудал мужик сильно, а до войны силачом был определенно. А еще понял, что приучилась Анечка беззвучно плакать, чтобы там, на оккупированной территории ее не услышал кто чужой и злобный. И да – ему очень захотелось поубивать эту сволочь, которая приперлась сюда к нам веселиться, калеча и убивая беспомощных людей. Заставляя молодых женщин сознательно себя уродовать, не давая даже поплакать по-человечески.
Остальных присутствовавших тоже проняло. Медсестричку кинулись успокаивать сразу несколько доброхоток. Старшина глубоко вздохнул, даже его равнодушным эти рассказы не оставили. Не провалил задачу, поставленную замполитом.
Удовлетворенно вздохнул, от души отлегло, можно начальство порадовать. Спросил у сидящих – есть какие-либо вопросы. Ожидаемо – по понятной информации вопросов не возникло. У своих – не возникло. Но чертов новичок опять влез с удивлением – зачем на палочки вату мотать. Неймется ему, видишь ли. Нарядов влепить? Нет, не годится, после его рассказа – поймут неверно.
Старшина вздохнул, поддерживать репутацию всезнающего краснобая было необходимо. И потому ответил бородатым анекдотом:
— Проверка в больнице. Комиссия солидная. Подходят в палате к пациенту, спрашивают: "Чем болеете? Как лечат? Есть ли жалобы?"
Тот отвечает: "Болею геморроем. Лечат, ну как положено – палочка, на палочку ватку и вокруг йодом мажут! Жалоб нет!"
Комиссия переходит к соседу: "Чем болеете? Как лечат? Есть ли жалобы?"
Сосед, значит говорит: "Болею чирьями. Лечат, ну как положено – палочка, на палочку ватку и вокруг йодом мажут! Жалоб нет!"
К третьему подходят, спрашивают: "Чем болеете? Как лечат? Есть ли жалобы?"
Пациент этот говорит: "Болею ангиной. Лечат, ну как положено – палочка, на палочку ватку и вокруг йодом мажут! Жалоб нет! Просьба есть!"
Комиссия удивилась: "Какая?"
А больной ангиной в ответ: "Если нельзя менять ватку на палочке, то может быть с меня начинать будут?"
Волков, как положено артисту разговорного жанра дал паузу на посмеяться, потом спросил:
— Понятно теперь, для чего надо расходные материалы готовить?
Старшина краешком глаза ревниво посмотрел на публику. Кое-кто усмехнулся, кто и засмеялся, некоторые, правда, поморщились, а вредная младший сержант поджала губки бантиком и менторским тоном заявила, что анекдот этот неправильный, йодом нельзя мазать ни геморрой, ни чирьи, ни ангину, потому как будут ожоги, и вообще все это вопиющее нарушение и асептики и антисептики. Зануда тошная!
И мало этого! Так еще и балбес-новичок окончательно настроение попортил, спросив спросту, что такое геморрой. И похоже на то, что спрашивал искренне, действительно не зная. Сидевшие за столами хохотнули над таким невежеством. Куда задорнее, чем от анекдота. Тьфу, зараза, а так хорошо началось! Кончилось сильно хуже, потому как та же младший сержант еще и про гуталин стала спрашивать и про мыло, чего выдавали явно мало. Старшина знал про нехватку всего в тылу, но такого вражеского нападения не ожидал, отбрехался с трудом.
С чего вдруг от Санупра пришло приказание особое внимание обратить на возможные случаи симуляции среди бойцов РККА, стало понятно, как пришел замполит. Топорща усы и тараща глаза, главный по политчасти стал задавать странные вопросы по медицине, которые сначала были майором банально не поняты. А как прикажете понимать своего товарища по службе, когда он всерьез спрашивает, правда ли, что если перхоть подзалупную в рот положить, то получится туберкулез?
Но разобрались быстро. Просто оказалось, что немцы сменили тон в листовках и теперь, как и сообщили своему политработнику по команде его начальники, делают упор не на сдаче в плен, а на организации слабодушными симуляций, причем самых разных. Дикий вопрос тем и объяснялся, что в листовке для симулирования туберкулеза и впрямь рекомендовали смешивать содержимое препуциального мешка со слюной во рту и кровью, что при сдаче анализов имитировало туберкулезные палочки.
— Анализы проверять не везде можно, больше по клинической картине врач судит, а тут у симулянта опыта не хватит. Хуже другое – то, что после немцев и туберкулеза вспышка из-за плохого питания и психзаболевания расцвели бурно, хотя немцы всех больных ликвидировали, но от такой жизни под сапогом оккупанта свихнуться легко и – вензаболевания бурным цветом. Такого разврата с сифилисом даже после НЭПа не было! Инфекции эпидемические – самые разнообразные, словно средние века тут наступили. Весь набор социальных болезней налицо, а система здравоохранения уничтожена. Симулянты – это полбеды. Больные в таком невиданном количестве – вот катастрофа. А, ладно, делай что должен и пусть будет, что будет, — махнул рукой командир медсанбата.
— Берестова вы надолго откомандировали, Сергей Сергеевич? — деликатно уточнил политрук.
— Пока комиссия по злодеяниям и ущербу тут не отработает.
— Тогда надолго, — сокрушенно заметил замполит.
— Похоже на то.
Пышноусый потоптался и пошел к себе. Быстров глядел ему вслед и думал, что пришлось кроме начштаба откомандировать еще десяток сотрудников – приказ был из Москвы и пренебречь им было никак невозможно, теперь государственная комиссия собирала и документировала все факты преступлений оккупантов, старательно и точно. Сам командир медсанбата считал, что с этим вопросом можно было бы и погодить, потому как силы отнимались слишком большие и можно было бы пока и подождать, а не эксгумировать многочисленные могилы с расстрелянными и всяко замученными советскими гражданами, тем более, что все равно полностью выполнить такой масштаб работ явно было невозможно. Только в районе, где размещался медсанбат таких расстрельных ям было больше двухсот, а ближе к Кременчугу шли уже рвы с масштабом еще большим – то комиссия обнаруживала на Песчаной Горе траншеи с 2000 евреев, то в 346 Шталаге А трупов военнопленных – до 30 000 человек, а в 346 Шталаге В – до 18 000 трупов. Провести внятную судебную медэкспертизу всем было физически невозможно, так, в общем оценить картину. Большая часть погибших пленных умерла от болезней и истощения, часть расстреляли. Общий стиль работы немецких палачей уже был ясен – характерный выстрел в затылок, укладка трупов слоями друг на друга, у военнопленных обычно были связаны руки шпагатом, а евреи не бунтовали идя на смерть, у них связанных были единицы. Видимо, до последнего момента не верили, что их так ликвидируют. Берестову местные рассказывали про богатую и влиятельную фамилию – жила в городе большая еврейская семья Бейгусов. До революции они держали солидные магазины и занимались весьма успешно оптовой и розничной торговлей. Советы забрали у них магазины. Когда немцы вошли в город, соседи спрашивали Бейгусов, почему они не уезжают? В ответ слышали: "Немцы – цивилизованная нация, их нечего бояться, наоборот, они вернут нам отнятое имущество!" Фашисты всю большую семью Бейгус расстреляли. А вместе с ними и тех, кто сдуру поверил в цивилизованность гитлеровцев, а поверили многие, к бывшим богачам прислушивались…
Теперь начштаба присутствовал при вскрытиях этих ям-могил, подписывал как свидетель акты эксгумации и может среди слипшихся голых трупов и Бейгусов видел. А может и нет, опознавать удавалось в лучшем случае десяток человек из пары сотен, а уж про военнопленных и говорить не приходилось, все они оставались без вести пропавшими и для армии и для родных.
Послал Берестова в эту командировку командир медсанбата не только потому, что в тылу адьютант старший был ему меньше нужен, чем врач, но и в связи с тем, что там в этой комиссии врачам, по большому счету, кроме судмедэкспертизы делать было нечего, а эти навыки на фронте будут нужны нечасто – разве что при определении самострелов и симуляций. Врачи были необходимы тут для повседневной работы, которая валом валила, их еще требовалось учить многому, половина только с учебной скамьи прибыла, зеленые совсем. Кроме того, бывший начальник похкоманды был куда устойчивее к тем неприглядным зрелищам, которые каждый день появлялись при вскрытии очередных ям – могил. И – наконец – последнюю неделю комиссия должна была работать в самом Кременчуге, где располагались некоторые части армейского подчинения и где было и подразделение стоматологов. Так получилось, что Быстров имел контакты с зубодерами и вполне появлялся вариант получить горемыке с простреленным ртом съемные протезы, сильно облегчающие жизнь и дикцию. Ну, грех было этим не воспользоваться.
И Берестов этим воспользовался. Когда приехал на короткий срок – удивил всех тем, что вроде как пополнел. А оказалось – вставные челюсти подперли впалые щеки – вот и стал капитан похож на себя прежнего, довоенного. Сами протезы были вида жутковатого из-за неживого цвета бледно-розовой гуттаперчи и какими-то проволочными петлями и крюками для крепежа за уцелевшие зубы и вставлять их было целым искусством, да и подгонка еще не кончилась, болели от вставок десны, но капитан был просто счастлив, ожил как-то, и дикция стала попонятнее.
Комиссия по злодеяниям не успевала в запланированные сроки закончить работу, очень уж много чего натворили гитлеровцы, потому исполнительный капитан с его каллиграфическим почерком и пунктуальностью был затребован еще. Непросто описать, что такое – выжженная земля вместо городов и деревень, да с разграбленным имуществом и перебитым населением. Это с виду пустыня описывается легко, а когда раньше это был цветущий край… Да все посчитать надо. Быстров опасался даже, что его подчиненного приберут к себе, но обошлось. Вернулся Дмитрий Николаевич, в конечном итоге. О том, что видел, предпочитал не рассказывать, впрочем, Быстров его и не рвался расспрашивать, потому как и сам глаза имел, а немцы не прятали своих преступлений совершенно. Делали все открыто и явно, чтобы запугать население как следует. Население, может быть, и запугали, а вот бойцов и командиров РККА разъярили всерьез. Больно уж наглядно было видно всем – что такое господство европейских культуртрегеров. А учитывая, что воевать наши уже научились, знали твердо, что бить немцев можно, получалось, что себе на беду фрицы зверствовали. Война для многих уже бойцов приобрела личный характер, было за что мстить.
Да и сам Быстров ощущал, что его вколоченная гуманность медицинская как-то стала испаряться, особенно когда Берестов не удержался и рассказал про расстрельную яму с девчонками и девушками, в которой, вперемешку с трупами комсомольского актива и их семей, была брошена пара десятков использованных немецких презервативов. Девчачьи косички и косы в руку толщиной. Детские игрушки, маленькое зеркальце, бантик, испачканный в земле и крови и размозженные выстрелом сблизи черепа с разорванными лицами. Просто на секунду представил, что там творилось в момент расстрела – и замутило от бешенства, аж голова закружилась. Сам себе удивился, флегматичен был майор.
Презервативы эти еще и потому запомнились, что после оккупантов приходилось лечить массу народа от непривычных хирургу Быстрову хворей. И если тифы – брюшной и сыпной еще как-то вписывались в круг обязанностей, то люэс и триппер были ранее ему незнакомы, а тут – пожар в сухостое. Еще тогда, когда бои были под Ростовом удивился, увидев здоровенный немецкий дорожный щит с грозной надписью. Обычно такими предупреждали о партизанах – дескать не ехать поодиночке, только в составе колонны и оружие держать наготове. А на этом было совсем другое: "Ахтунг! В Ростове смертельно опасные венерические заболевания!"
Тогда только посмеялись. Сейчас картина была иной – болело и местное население, зараженное европейцами, болели и военнослужащие РККА. Тех, кто ухитрялся по меткому определению служивших в корпусе моряков "намотать на винт" в условиях фронта – даже судили, приравнивая к самострелам и симулянтам, в тылу относились мягче и сейчас множество бойцов и командиров хромало – единственным работавшим способом лечения были инъекции стерилизованного коровьего молока в ягодицу. Сам по себе совершенно безрадостный по болезненности укол давал потом бурную реакцию организма, с подскоком темпереатуры и прочими радостями того же свойства – но помогало это хорошо.
Таким пациентам не сочувствовали, а начальство ухитрялось для них устраивать еще и дополнительно пару часов в день строевой подготовки. Разумеется хромавшие вразнобой солдаты были для военного глаза нестерпимы, но командные умы быстро сориентировались, деля горемык, пораженных стрелой Амура, на тех у кого укол в левое полужопие, и у кого вправо. Поделенные по этому признаку команды уже были однообразнее на маршировке. Хромали одни на правую, другие на левую ногу и потому начальство видом своим не оскорбляли. А презервативы в больших количествах пошли в армию и медикам теперь приходилось обучать воинов как пользоваться резинками. Это было непросто и для медиков – особенно для женщин, и для солдат – публика в основном была деревенская, стеснительная.
Частям гвардейского корпуса наконец-то вручили гвардейские знамена, долго видать вышивали – с присвоения звания больше года прошло! Все радовались, а Быстров огорчился – его медсанбат звания гвардейского так и не получил, видно та история с умершим комбригом сказалась, потому что ничего другого в голову не приходило – если и не отлично отработали, то уж точно – хорошо.
И даже на Правобережье, где была лютая осенняя распутица, постоянный дождь и колесный транспорт влипал в размузганную грязь разбитых вдрызг дорог, словно муха в варенье, медсанбат ухитрился не отстать и принимать раненых, которых было очень много, пока корпус пытался пробить дыру в заранее подготовленной обороне немцев и когда немцы яростно контратаковали, отбросив корпус, удалось вывезти всех раненых, благо танкисты помогли. И позже – когда отбросив контратаковавших и упершись в новую линию обороны немцев, уже пополненный корпус был переброшен туда, где нащупали слабое место в обороне и там введен в прорыв следом за отличившимся на Прохоровке танковым корпусом – и там смогли работать как следует. Корпус дрался самостоятельно, в отрыве от остальных сил, имея всего 53 танка, половину – легких.
И медики не отстали, хотя по размякшему от постоянного дождя чернозему даже танки ползли с трудом, на первой передаче.
Хорошо, хоть наградами не обделили. Начмед корпуса получил "Отечественной войны" 2 степени, а командир медсанбата, начштаба и замполит – по рубиновой "Красной Звезде". Еще удалось добиться медалей для рядового состава – десяток "За боевые заслуги", да симпатичной миниатюрной медсестричке Маше вдруг досталась медаль "За оборону Сталинграда" – догнала, надо же.
Остальные-то, получилось, мимо Сталинграда провоевали, а эта смешливая девочка успела хватануть боев в развалинах города и майор слышал, что единственная из его команды, имеющая медаль "За отвагу" носит награду весьма заслуженно. Сама она не любила рассказывать, за что получила, отделывалась шуточками, дескать повезло просто, но майор знал доподлинно, что выволакивала эта хрупкая девчушка из-под минометного огня раненого бойца, как положено – с оружием. Стянула его в овражек, силенки и кончились. Практически прямо на них через пару минут скатились двое немецких солдат, спасавшихся от того же минометного обстрела и Маша шутила, что только с перепугу она рявкнула не своим голоском "Хенде хох!" и вкатила рядом с опешившими немцами короткую очередь из автомата бойца (хорошо, в диске патроны оказались). Возвращение к своим было и триумфальным и потешным, бойцы и впрямь веселились, когда мимо них двое здоровенных немцев осторожно несли нашего раненого, а сзади вышагивала маленькая свирепая девочка, сгибаясь под тяжестью немецких винтовок и автомата. Это дорогого стоит, когда девчушка так быстро соображает! Хорошо там воевала, была ранена. После ранения попала в поле зрения Берестова и тот мигом ее забрал в медсанбат, чему майор только порадовался.
Толково подбирал кадры начштаба, а кадры решают все, как метко сказал вождь советского народа. И почему-то Быстров подумал, что немцам предопределено быть разгромленными. Даже несмотря на все их зверства. А может и потому тоже. Связь между зверствами гитлеровцев и их скорым поражением определенно есть. В войне на истощение побеждает более крепкое государство, более державный народ. Такому народу почему-то не свойственна систематическая жестокость. Скорее всего это связано с оптимизацией ресурсов. Гитлер, отменив химеру совести, сделал свой народ жиже, а государство слабее.
Хотя крови нам это будет стоить немало. Очень немало.
Надежда на то, что удастся, как раньше, разжиться трофейной техникой провалилась, это было очевидно. Взять Моравску Остраву, город с важным железнодорожным узлом и массой всяких складов – не получилось. Вместо прорыва обороны вытанцовывалось медленное прогрызание ее, продвигались атакующие по 1-2 километра в день, на перемолотых огнем и гусеницами немецких рубежах обороны – давно отлично подготовленной и продуманной системы обороны – оставался только металлолом. И потому беда с обеспечением автомобилями стояла во весь рост. В корпусе не хватало почти 1300 полагавшихся по штату грузовиков, потому транспортная проблема была крайне острой. И медсанбат был точно в таком же положении. Грузовики поступали, конечно, но сразу шли в боевые подразделения, а тыловики выкручивались, как умели. Имевшиеся два грузовика мотались круглые сутки. И не успевали. Начальник штаба был в положении, когда хоть за голову хватайся – всем выверенным планам настал моментальный карачун, приходилось выкручиваться самыми разными образами. И все равно солоно приходилось.
Отсидевший в резерве главного командования больше года механизированный корпус пошел в дело только весной 1945. Гибель Третьего Рейха была уже видна даже невооруженным глазом, с той стороны, с Запада уже ломились союзники, технику они, наконец, стали поставлять по ленд-лизу как должно, но пока до корпуса обещанные «студебеккеры» не дошли. Зато привезли со сломанной рукой командира разведбата – навернулся с мотоцикла «Харлей-Дэвидсон», норовистая оказалась американская лошадка. Для службиста Берестова в этом корпусе многое было непонятно – и почему надо называть, в общем-то дивизию – корпусом и зачем иметь в штате аж два разведбата – броневичковый и мотоциклетный. Потом их почему-то слили в один разведбат. Менялись номера и названия частей, составляющих корпус. С другой стороны так уж вышло, что командиры были уже тертыми калачами и потому отношение к медикам у них было такое, какое характерно для повоевавших и хлебнувших горя сполна. Капитана давно перестало удивлять то, как по-разному относятся к медицине не воевавшие военные чины – и воевавшие. Разница была капитальная!
За счет этого отношения и получилось перебазировать медсанбат, когда корпус сдал свои позиции сменной пехотной дивизии, и убыл на соседний фронт, где в обороне врага нащупали дыру. В позапрошлом году такой же маневр корпус провел под Кременчугом, когда для обмана фрицев все рации с персоналом остались на старом месте, имитируя своей работой нахождение здесь всего соединения, а корпус без раций и радистов объявился совсем в другом районе. Теперь уже этими радиоиграми не баловались, немцы катастрофически потеряли мобильность и потому обманывать их не имело смысла. Стянувшие к месту вероятного прорыва войска, немцы конратаковали постоянно, крупными силами, яростно и не считаясь с потерями, остановив полностью наступление РККА, но перебросить собранное тут на другой угрожаемый участок они уже не могли.
Поэтому их оборона была прорвана севернее, соседним фронтом, и теперь корпус пошел по дорогам Верхней Силезии, усилив группу прорыва. Прибывшая для ликвидации дыры в обороне немецкая "пожарная команда" попала в мешок и сейчас бискаускую группировку незадачливых спасателей домолачивали всеми силами. Благо танки корпус получил новые и хоть они и назывались тоже "тридцатьчетверками" но и внешне и по боевым качествам превосходили старые на три головы, а впридачу пришли и совсем новые "ИСы -2", которые хоть и были чуточку похожи на новые танки Т-34 зализанными обтекаемыми формами, но являлись уже без всяких дураков тяжелыми танками с очень сокрушительной мощью. В наступлении они шли на флангах корпуса, да впридачу везя с собой артиллерийских и авиакорректировщиков, и потому контратаки немцев давились быстро, жестко, совместно всеми родами войск и потому – с разгромным счетом.
Развертывать медсанбат было приказано в небольшой немецкой деревне, практически не пострадавшей от боев.
— Были там какие-то оглоеды, разогнали их, хулиганов, — туманно объяснил замполит. Видно было, что он и сам не очень в курсе, иначе бы растолковал подробно, он был в достаточной степени занудой, что сближало его с Берестовым. Понимали они друг друга. Сильно непривычно было находиться на немецкой территории. Все здесь было изрядно другим. От архитектуры и кончая бытом. Иная страна, иной народ. было всем очень любопытно – как немцы у себя дома живут. И не понимали люди – какого черта немцы поперли в СССР, жили-то они определенно богаче.
Развернули медсанбат быстро и привычно, как появилась свободная минута, старшина Волков пришел сообщить – что нашли пушку. Правда она немного не того.
Посмотрев непонимающе на своего сослуживца, капитан пошел глянуть своим глазом, а к ним присоединился и наводчик Кутин, работавший теперь санитаром.
У самого въезда в деревню, за полуразвалившимся сарайчиком, оборонявшиеся попытались организовать позицию для 37-миллиметровой "колотушки". Сама пушечка валялась перевернутой, полувыброшенной из ровика, тут же лежал весь расчет.
— Сопляки совсем, — удивленно заметил Кутин, переворачивая ногой лежащее плашмя тшедушное тело. Берестов глянул – да, малец лет 13, не больше. Рядом – двое таких же недомерков, а к стеночке привалился, наоборот, старикан хорошо за 60 годов, ветерок шевелил свесившуюся на морщинистое лицо длинную седую прядь волос. Все "артиллеристы" были в какой-то невоенной одежде, старик вообще в гражданской, сильно поношенной, мальчишки – в желтовато-гороховых форменных рубахах, портки у одного черные, у другого – серые, у третьего – синие. Штатский сброд. Капитан присел, глянул, что за повязки на руках. "Фольксштурм".
Ясно, вроде ополчения, только у нас оно было в начале войны, до того, как мобилизация прошла и сугубо добровольно, а тут – слыхал Берестов, что мобилизация поголовная, вот наглядно – детей гребут сопливых.
— Бонба! — усмехнулся Волков, катнув ногой странную тяжелую штуковину с опереньем, похожую и впрямь на авиабомбу и на здоровенную минометную мину.
— Нет, это снаряд такой, — отозвался Кутин, высунувшись из двери погреба, куда от ровика был прокопан ход сообщения.
— Здоровенная пушка, наверное, для таких снарядов, — уважительно сказал старшина.
— Не, это как раз к ней, вот к этой. Тут у них в погребе склад как раз, штук двадцать.
— Заливаешь! В ствол точно не влезет, — уверенно отрезал Волков.
— А она не в ствол, она – надкалиберная, ее на ствол надевают, а стреляют холостым зарядом. Вот как этот – показал гильзу без снаряда артиллерист.
— Чего только фрицы не придумают! — пристыженно бормотнул старшина.
Берестов промолчал. Танкист, разметавший одним снарядом сарайчик и орудийную позицию, вывел пушчонку из строя серьезно – колесо изорвано, одна станина погнута, шит раскурочен. Да и снарядищи эти больно здоровы, чтобы их таскать. Не годится. Посопел носом, пошел обратно к себе – для него и штабных дел было выделено две комнаты в трехэтажном доме, где расположилось и остальное командование медсанбата. Странное было впечатление – вот оно, логово зверя. И дом – с канализацией и водопроводом – хоть это деревня, а не Ленинград. Богатый дом, картины маслом на стенах, фарфора полно, паркет, действительно – какого черта им тут не хватало?
Занялся только текучкой – и тут загрохотал короткими очередями пулемет, который сам же Берестов и определил на самую высокую точку в деревне – на колокольню. Сразу же затрещали еще два других – с южной стороны. В ответ частая трескотня нескольких немецких машинок – они скорострельнее чешских, звук четко другой. Подхватился и бросился на улицу. А тут же и Волков с Кутиным и еще пара санитаров, к нему бежали.
— Что?
— Немцы. До роты. Пехота. Метров семьсот, в рощице обнаружены.
— Тащ, капитан, если пушечку притащим – я их пугану, — уверенно заявил Кутин.
Пару секунд Берестов смотрел на невзрачного артиллериста испытующе, потом кивнул. Загрохотали по асфальту сапогами, рванув на окраину. С колокольни сверкали нити зеленых трассеров, от самой колокольни сыпало пыльными облачками – немцы приняли бой и вовсю отвечали.
Оказалось, что старательный Волков с земляком своим обошли деревню и прикинули возможные позиции, очень уж хотелось им показать свою работу лицом. И вот – случай удобный. Хорошо, "колотушка" была легонькой, прикатили на одном колесе мигом, поставили за низкой кирпичной оградой, прикрывающей от пулеметного огня. Рощица – прямо напротив, за забором, оттуда огоньки взблескивают.
Остались при орудии втроем, остальные побежали за боеприпасами. Волков собственноручно насадил на ствол тяжеленную дурищу.
— Килограмм десять не меньше – сказал зачем-то.
Никто не ответил. Берестов осторожно выглянул из приоткрытой калитки. Кутин старательно вертел ручками, поднимая ствол повыше.
— Готов! — сказал он.
— Охонь! — отозвался Берестов.
Бахнуло, не так, чтоб и очень громко. Странный снаряд, отлично различимый в небе, медленно поплыл по крутой траектории и шмякнулся с сильным недолетом. Солидно шмякнулся, впечатляюще. Дымный гриб внушительных размеров пополз кверху. Пушчонку посунуло назад отдачей, из-за кривой станины свалилась с подставленного вместо колеса деревянного ящика. Поспешно, пыхтя от натуги, восстановили статус-кво.
Наводчик опять закрутил рукоятки. Волков нахлобучил следующую дуру.
— Охонь по годофносси! — приказал начштаба.
Опять бахнуло – и через несколько секунд рвануло в рощице, наверху в кронах – видать в дерево угодило.
— Тафай! — велел Берестов и, пригнувшись, побежал глянуть – почему о себе заявили только пять из имеющихся ручников. Также надо было глянуть – что с другой стороны деревни творится. Раненых пока не было еще, но сам медсанбат – тоже не шибко грозное формирование, не ровен час с той стороны какая сволочь полезет. Посыльного отправил к командиру – доложить обстановку.
Порадовался, все пулеметчики заняли свои места, бдят. Пушечка за спиной бахала и бахала, один раз даже восторженно там что-то заорали в десяток глоток. А потом знакомо загремела в три ствола зенитная установка, и опять радостно заоорали, на этот раз по всей окраине. Пока пробежался по окраине деревни – уже понял, что на медсанбат напоролась пробирающаяся втихую из котла группа.
Пальба разгорелась не на шутку, но во-первых, вскоре в нее вписались и звуки выстрелов танковой пушки, а вместе с ней – и дудуканье дегтяревских пулеметов. Во-вторых чуть позже затрещали и ППШ. Медсанбатовские пальбу прекратили, теперь громыхало вдалеке, там, где роща. Через полчаса не стрелял больше никто.
Зато по главной деревенской улице гордо продефилировали два маленьких броневичка из разведбата, а следом пеший конвой из разведчиков же погнал внушительную толпу пленных немцев, судя по сбродности формы и разнородности знаков различия – явных окруженцев. И красные окантовки погонов артиллеристов, и белые – пехоты и розовые канты – танкисты, выделявшиеся своей одеждой от прочих, которые тоже были одеты по весеннему времени кто во что горазд. С десяток оказалось раненых – все легкие. Были ли тяжелораненые и если были – то куда делись – Берестов спрашивать не стал. Остальных забинтовали, но сначала оказали помощь пятерым разведчикам, неудачно подставившимся под пули. Впрочем, и среди них не было раненых тяжело.
Замыкала процессию новая "тридцатьчетверка" из башни которой, словно римский триумфатор, гордо торчал командир танка в ребристом шлеме.
Так и оказалось, что пока адьютант старший организовывал оборону, майор Быстров тут же затребовал помощь, и соседи прискакали моментом.
Когда взбудораженный боем капитан доложил своему начальству о том, что противник разгромлен, оборона медсанбата отработала хорошо, и подробно он все опишет в рапорте через пару часов, а сейчас просит разрешения сходить в рощу – глянуть что да как, майор усмехнулся и разрешил. Попросил только не идти в одиночку и взять с собой автоматическое оружие.
И Берестов, прихватив чешский ручник, старшину Волкова и героя дня – Кутина, отправился в рощу. На выходе из деревни к ним присоединился и замполит, усищи которого в кои-то веки победно торчали вверх. Оказалось, что Барсуков тоже принял участие в бою – как раз, по старой памяти, взявшись за пулемет. Даже за три сразу – именно он приказал выкатить грузовик с установкой ПВ и собственноручно врезал по роще. Правда, стрелял недолго, опять перегрелись стволы моментально, но закопошившиеся было на окраине лесного массива гансы сразу же залегли, а тут как раз и разведбат прискакал на подмогу.
Начштаба сильно сомневался, что немцы собирались атаковать белым днем, но свои соображения оставил при себе. Больно уж горд и рад был замполит. Пусть считает, что своим ходом сорвал атаку. Ломиться на зенитную установку и впрямь дураков поискать надо. Потому, только уважительно кивнул, а в ответ усач тоже отвесил похвалу – не видно, что там стреляло, но разрывы были впечатляющи. Нет, все же побеждать приятно и люди мягчают, определенно.
Потому капитан только предупредил всех, чтобы смотрели по сторонам внимательно, хоть и видно по стоящим у рощи броневикам и автомобилям, что разведчики рощу зачистили, но все же бдительность – штука полезная, мало ли. И, намекающе глянув на Волкова, особо отметил, чтоб не хватали за неизвестные предметы, не пинали и даже не катали. И напомнил, что медики повидали много таких "катателей", "пинателей" и "все подряд хватателей" с оторванными конечностями, половыми признаками, пальцами и выбитыми глазами и зубами.
Спутники кивнули серьезно, а Волков, как та кошка, что мясо съела, густо покраснел. Он и сам не понял толком, с чего вдруг катанул "бонбу" на позициях фольксштурмистов. Просто один из пацанов напомнил ему собственного сына, такой же белобрысый и курносый и на душе стало как-то так паскудно, что сам за собой недоглядел. Не хотел, чтобы сослуживцы слабину заметили, ну и форсанул по-глупому.
До рощи дошли без приключений. Стоявшие у броневичков автоматчики узнали, поприветствовали. Стоявший тут же укротитель "Харлей-Дэвидсона", ловко разбиравший ворох разных бумажек, используя загипсованную руку как столик и пресс-папье, усмехнулся прибывшим не без ехидства.
— Пришли спасибо сказать, братья славяне? — подначил, улыбаясь.
— Спасибо! — совершенно серьезно сказал замполит.
— Да не за что! Всегда пожалуйста! — усмехнулся разведчик, сбиваясь с ироничного тона.
— Что это за штукари приперлись? — спросил усач деловито.
— Черт этих немцев разберет. Сброд какой-то. Да и вообще у них вроде как должен быть порядок – а сплошная путаница и неразбериха. Взяли позавчера языка – офицер, обер-лейтенант. Форма – чистый вермахт, а на рукаве эсэсовская лента и написано "Гросс Дойчланд". Хотя вроде она не здесь, эта "Великая Германия". Неужели перебросили? Спрашиваем – откуда этот сучий сын? Он и говорит: "Дивизия сопровождения Гитлера", — начал рассказывать комбат.
— "Лейбштандарт", телохранители, — кивнул Волков.
Разведчик глянул на старшину, видимо секунду-другую размышлял, стоит ли отвечать, потом поставил его на место:
— Вот и нет. Оказывается – есть и такая дивизия. Но нарукавную ленту собственную им не дали, пришивают великогерманскую. И хоть не эсэс, а вермахт, но вот так. Поди разбери. А неделю назад разгромили батальон каких-то хамов – у них лопаты на кокардах и нашивках были.
— Фойхсстудм, — вздохнул Берестов, вспомнив распотрошенных близким взрывом снаряда сопляков у опрокинутой пушки.
— Вот и нет! (видно комбат любил это словосочетание – подумал Волков). Фольксштурм – это опять же другая организация и начальство там другое. А эти – с лопатой – рабочая служба Рейха. Но при том – с оружием были, раздолбаи. Даже и оборонялись.
Берестов кивнул. Практически каждый немец и большая часть виденных им немок были в форме, другое дело – очень уж разные формы. Похоже, что все немцы служили если и не в армии, то в чем-то смежном. Вся нация служит.
— Вот и эти – с бору по сосенке. По документам – из трех разных дивизий, не считая разных отдельных шаражек. Притом с двумя рациями, правда, прострелить успели, заразы. Но бумажонки целы, собираем.
— Потеди? — уточнил Берестов. Он видел между деревьев на опушке с десяток куч тряпья, которые могли быть только трупами.
— Тридцать семь убито, моих пятеро легкораненных. Два десятка телег с кобылами и всяким барахлом…
— Пуфки есь?
— Нет, артиллерии никакой. Фаусты были, но с ними просто – ближе ста метров не подъезжай – и все, не страшны. Эти фрицы из сообразительных, не упирались, схендехохали мигом. А третьего дня попались упертые, пока всех не поубивали – не сдавались.
— Эсэсовцы? — понимающе кивнул замполит.
— Вовсе нет. Всякие были. Теперь редко бывает, чтоб все из одной части – больше мешанина. Лепят из чего попало оборону, а мы их перемешиваем с землей. Кончились у Гитлера людишки – полно стариков и сопляков, — вздохнул разведчик.
— Видели уже – ответил усач.
А Берестов воспользовался моментом и попросил показать фаустпатроны в действии. Комбат пожал плечами, велел двум своим бойцам продемонстрировать что да как. Оружие это оказалось простейшим и, в целом, произвело довольно убогое впечатление – труба, к которой присобачен кумулятивный набалдашник. Прицел самый простецкий, применить и ребенок сможет. Главное – сзади не стоять, струя реактивная бьет нещадно, а летит головная бандура недалеко – метров на 70 самое большее, что разведчики наглядно и показали, зафуфырив пару фаустов в чистое поле. Ну и фыкнули разрывы очень как-то жидко – хоть головная часть и была здоровенной, а иная противотанковая граната помощнее бахает.
Что и сказали, вернувшись, комбату.
Как ни странно, он будто обиделся за немецкое оружие.
— Вот и нет! Страшная штука против брони – и в уличном бою очень поганая вещь! Кумулятив! Дальше 30 метров лупить не стоит, промажешь, а вот на таком малом расстоянии – жгет танк за милую душу! Вы ж связку гранат на 30 метров не кинете? А эта – сама летит. Так что зря говорите. Нашим эти фаусты крови пустили много. Фрицы их своим фольксштурмистам выдают – по паре на нос. Те и лупят из окон. Их потом, конечно, всех в мусор перемалывают, а танк-другой, глядишь, и подпалили.
— А ваши броневички? — спросил усач.
— Наши блошки – тем более. Единственный выход стоять вне зоны досягаемости, да отстреливать горячие головы. Вот как здесь получилось. Но тут – не уличный бой был, между домов маневра никакого, один выход – штурмовой группой работать, там танк прикрывает пехоту и пулеметчиков давит, а пехота прикрывает танк от фаустников – в итоге все живы. У нас в каждой блошке теперь по два-три фауста про запас. Спокойнее себя чувствуешь, когда такое под рукой. Особенно если всякое бронированное зверье по дороге может попасться.
Тут же адъютант старший, тонко улучив момент, и попросил поделиться трофеями. Дескать – чтоб не дергать разведбат из-за всяких там окруженцев впредь. Разведчику определенно делиться не хотелось, но после того, как сам же фаусты расхваливал, пришлось отдать медикам пару десятков. Потом, с видом "пропадай моя телега, все четыре колеса", велел своим бойцам притащить "штурмгеверы" – и бойцы принесли три странных стрелковых агрегата, размером с карабин, но потяжелее, с рожковым магазином и высоким намушником. Даже от щедрот пол-ящика патронов выдали – странноватых, пузатеньких, ранее капитану не попадавшихся – словно сложили винтовочный патрон с пистолетным и поделили пополам. И получилось ни то ни се. Смотрелось оружие солидно, и комбат определенно ожидал восторгов. Что и выразил усатый замполит, чутко угадав момент, и подыграв своему начальнику штаба. Тот не замедлил воспользоваться и тут же спросил насчет пулеметов, больно уж ему понравилось, как они садили длинными очередями.
— Вы прямо как "дайте тетенька водички, а то жрать охота – аж переночевать негде!" — засмеялся комбат.
— И негде, и не с кем! — подхватил усач.
— О как! — удивился концовке разведчик. Потом, посмеиваясь, пояснил, что пулеметы отдать не может – уже отрапортовал о трех ручных МГ.
— Махнем не глядя? — щелкнул ногтем по чешскому агрегату замполит.
— Ладно, уломали – согласился разведчик и представители медицины вскоре уже разглядывали немецкий ручник – странновато выглядевший из-за рогатого приклада. Дали и ящик с лентами, притом комбат с торжественным видом вручил усачу невзрачную металлическую загогулину, словно она золотая.
— Это на фига? — удивился замполит.
— Патроны у гансов сейчас пошли эрзац. Часто гильзу рвет, донце выкидывает, а остальное – застревает. Эта заковыка – как раз для извлечения огрызка гильзы. Мой совет – попадутся патроны если – берите те, что до прошлого года выпущены – у них год на донышке выбит – пояснил разведчик.
— Это знаем. Как с этими машинками работать? — деловито уточнил замполит.
Оказалось, что разведчики уже вполне чужую технику освоили и не без бравады, снисходительно слегка, показали как разбирать и как пользовать. После того, как прочесывавшие рощу доложили своему командиру, что проверили и собрали все, комбат дал добро на то, чтобы медики пошарились, поглядели на свои успехи. К сожалению, осмотр показал, что успех пальбы из пушки был невелик – с натягом пяток гансов получился – от того самого разрыва в кронах деревьев, сидели кучно в ямке, сверху и накрыло. Как отработала зенитная установка – сказать было трудно – просто потому, что тут же молотил и прибывший позже танк и броневики. В общем, договорились с комбатом, что медсанбат запишет за собой 10 немцев, а остальные пойдут разведчикам в зачет. Обратно вернулись налегке – на паре подвод щедрые дарители привезли все имущество, к которому добавили и разного прочего – типа запасного сменного ствола для пулемета, рожков для штурмружей и всякого прочего.
Надежда на то, что удастся, как раньше, разжиться трофейной техникой провалилась, это было очевидно. Взять Моравску Остраву, город с важным железнодорожным узлом и массой всяких складов – не получилось. Вместо прорыва обороны вытанцовывалось медленное прогрызание ее, продвигались атакующие по 1-2 километра в день, на перемолотых огнем и гусеницами немецких рубежах обороны – давно отлично подготовленной и продуманной системы обороны – оставался только металлолом. И потому беда с обеспечением автомобилями стояла во весь рост. В корпусе не хватало почти 1300 полагавшихся по штату грузовиков, потому транспортная проблема была крайне острой. И медсанбат был точно в таком же положении. Грузовики поступали, конечно, но сразу шли в боевые подразделения, а тыловики выкручивались, как умели. Имевшиеся два грузовика мотались круглые сутки. И не успевали. Начальник штаба был в положении, когда хоть за голову хватайся – всем выверенным планам настал моментальный карачун, приходилось выкручиваться самыми разными образами. И все равно солоно приходилось.
Отсидевший в резерве главного командования больше года механизированный корпус пошел в дело только весной 1945. Гибель Третьего Рейха была уже видна даже невооруженным глазом, с той стороны, с Запада уже ломились союзники, технику они, наконец, стали поставлять по ленд-лизу как должно, но пока до корпуса обещанные «студебеккеры» не дошли. Зато привезли со сломанной рукой командира разведбата – навернулся с мотоцикла «Харлей-Дэвидсон», норовистая оказалась американская лошадка. Для службиста Берестова в этом корпусе многое было непонятно – и почему надо называть, в общем-то дивизию – корпусом и зачем иметь в штате аж два разведбата – броневичковый и мотоциклетный. Потом их почему-то слили в один разведбат. Менялись номера и названия частей, составляющих корпус. С другой стороны так уж вышло, что командиры были уже тертыми калачами и потому отношение к медикам у них было такое, какое характерно для повоевавших и хлебнувших горя сполна. Капитана давно перестало удивлять то, как по-разному относятся к медицине не воевавшие военные чины – и воевавшие. Разница была капитальная!
За счет этого отношения и получилось перебазировать медсанбат, когда корпус сдал свои позиции сменной пехотной дивизии, и убыл на соседний фронт, где в обороне врага нащупали дыру. В позапрошлом году такой же маневр корпус провел под Кременчугом, когда для обмана фрицев все рации с персоналом остались на старом месте, имитируя своей работой нахождение здесь всего соединения, а корпус без раций и радистов объявился совсем в другом районе. Теперь уже этими радиоиграми не баловались, немцы катастрофически потеряли мобильность и потому обманывать их не имело смысла. Стянувшие к месту вероятного прорыва войска, немцы конратаковали постоянно, крупными силами, яростно и не считаясь с потерями, остановив полностью наступление РККА, но перебросить собранное тут на другой угрожаемый участок они уже не могли.
Поэтому их оборона была прорвана севернее, соседним фронтом, и теперь корпус пошел по дорогам Верхней Силезии, усилив группу прорыва. Прибывшая для ликвидации дыры в обороне немецкая "пожарная команда" попала в мешок и сейчас бискаускую группировку незадачливых спасателей домолачивали всеми силами. Благо танки корпус получил новые и хоть они и назывались тоже "тридцатьчетверками" но и внешне и по боевым качествам превосходили старые на три головы, а впридачу пришли и совсем новые "ИСы -2", которые хоть и были чуточку похожи на новые танки Т-34 зализанными обтекаемыми формами, но являлись уже без всяких дураков тяжелыми танками с очень сокрушительной мощью. В наступлении они шли на флангах корпуса, да впридачу везя с собой артиллерийских и авиакорректировщиков, и потому контратаки немцев давились быстро, жестко, совместно всеми родами войск и потому – с разгромным счетом.
Развертывать медсанбат было приказано в небольшой немецкой деревне, практически не пострадавшей от боев.
— Были там какие-то оглоеды, разогнали их, хулиганов, — туманно объяснил замполит. Видно было, что он и сам не очень в курсе, иначе бы растолковал подробно, он был в достаточной степени занудой, что сближало его с Берестовым. Понимали они друг друга. Сильно непривычно было находиться на немецкой территории. Все здесь было изрядно другим. От архитектуры и кончая бытом. Иная страна, иной народ. было всем очень любопытно – как немцы у себя дома живут. И не понимали люди – какого черта немцы поперли в СССР, жили-то они определенно богаче.
Развернули медсанбат быстро и привычно, как появилась свободная минута, старшина Волков пришел сообщить – что нашли пушку. Правда она немного не того.
Посмотрев непонимающе на своего сослуживца, капитан пошел глянуть своим глазом, а к ним присоединился и наводчик Кутин, работавший теперь санитаром.
У самого въезда в деревню, за полуразвалившимся сарайчиком, оборонявшиеся попытались организовать позицию для 37-миллиметровой "колотушки". Сама пушечка валялась перевернутой, полувыброшенной из ровика, тут же лежал весь расчет.
— Сопляки совсем, — удивленно заметил Кутин, переворачивая ногой лежащее плашмя тшедушное тело. Берестов глянул – да, малец лет 13, не больше. Рядом – двое таких же недомерков, а к стеночке привалился, наоборот, старикан хорошо за 60 годов, ветерок шевелил свесившуюся на морщинистое лицо длинную седую прядь волос. Все "артиллеристы" были в какой-то невоенной одежде, старик вообще в гражданской, сильно поношенной, мальчишки – в желтовато-гороховых форменных рубахах, портки у одного черные, у другого – серые, у третьего – синие. Штатский сброд. Капитан присел, глянул, что за повязки на руках. "Фольксштурм".
Ясно, вроде ополчения, только у нас оно было в начале войны, до того, как мобилизация прошла и сугубо добровольно, а тут – слыхал Берестов, что мобилизация поголовная, вот наглядно – детей гребут сопливых.
— Бонба! — усмехнулся Волков, катнув ногой странную тяжелую штуковину с опереньем, похожую и впрямь на авиабомбу и на здоровенную минометную мину.
— Нет, это снаряд такой, — отозвался Кутин, высунувшись из двери погреба, куда от ровика был прокопан ход сообщения.
— Здоровенная пушка, наверное, для таких снарядов, — уважительно сказал старшина.
— Не, это как раз к ней, вот к этой. Тут у них в погребе склад как раз, штук двадцать.
— Заливаешь! В ствол точно не влезет, — уверенно отрезал Волков.
— А она не в ствол, она – надкалиберная, ее на ствол надевают, а стреляют холостым зарядом. Вот как этот – показал гильзу без снаряда артиллерист.
— Чего только фрицы не придумают! — пристыженно бормотнул старшина.
Берестов промолчал. Танкист, разметавший одним снарядом сарайчик и орудийную позицию, вывел пушчонку из строя серьезно – колесо изорвано, одна станина погнута, шит раскурочен. Да и снарядищи эти больно здоровы, чтобы их таскать. Не годится. Посопел носом, пошел обратно к себе – для него и штабных дел было выделено две комнаты в трехэтажном доме, где расположилось и остальное командование медсанбата. Странное было впечатление – вот оно, логово зверя. И дом – с канализацией и водопроводом – хоть это деревня, а не Ленинград. Богатый дом, картины маслом на стенах, фарфора полно, паркет, действительно – какого черта им тут не хватало?
Занялся только текучкой – и тут загрохотал короткими очередями пулемет, который сам же Берестов и определил на самую высокую точку в деревне – на колокольню. Сразу же затрещали еще два других – с южной стороны. В ответ частая трескотня нескольких немецких машинок – они скорострельнее чешских, звук четко другой. Подхватился и бросился на улицу. А тут же и Волков с Кутиным и еще пара санитаров, к нему бежали.
— Что?
— Немцы. До роты. Пехота. Метров семьсот, в рощице обнаружены.
— Тащ, капитан, если пушечку притащим – я их пугану, — уверенно заявил Кутин.
Пару секунд Берестов смотрел на невзрачного артиллериста испытующе, потом кивнул. Загрохотали по асфальту сапогами, рванув на окраину. С колокольни сверкали нити зеленых трассеров, от самой колокольни сыпало пыльными облачками – немцы приняли бой и вовсю отвечали.
Оказалось, что старательный Волков с земляком своим обошли деревню и прикинули возможные позиции, очень уж хотелось им показать свою работу лицом. И вот – случай удобный. Хорошо, "колотушка" была легонькой, прикатили на одном колесе мигом, поставили за низкой кирпичной оградой, прикрывающей от пулеметного огня. Рощица – прямо напротив, за забором, оттуда огоньки взблескивают.
Остались при орудии втроем, остальные побежали за боеприпасами. Волков собственноручно насадил на ствол тяжеленную дурищу.
— Килограмм десять не меньше – сказал зачем-то.
Никто не ответил. Берестов осторожно выглянул из приоткрытой калитки. Кутин старательно вертел ручками, поднимая ствол повыше.
— Готов! — сказал он.
— Охонь! — отозвался Берестов.
Бахнуло, не так, чтоб и очень громко. Странный снаряд, отлично различимый в небе, медленно поплыл по крутой траектории и шмякнулся с сильным недолетом. Солидно шмякнулся, впечатляюще. Дымный гриб внушительных размеров пополз кверху. Пушчонку посунуло назад отдачей, из-за кривой станины свалилась с подставленного вместо колеса деревянного ящика. Поспешно, пыхтя от натуги, восстановили статус-кво.
Наводчик опять закрутил рукоятки. Волков нахлобучил следующую дуру.
— Охонь по годофносси! — приказал начштаба.
Опять бахнуло – и через несколько секунд рвануло в рощице, наверху в кронах – видать в дерево угодило.
— Тафай! — велел Берестов и, пригнувшись, побежал глянуть – почему о себе заявили только пять из имеющихся ручников. Также надо было глянуть – что с другой стороны деревни творится. Раненых пока не было еще, но сам медсанбат – тоже не шибко грозное формирование, не ровен час с той стороны какая сволочь полезет. Посыльного отправил к командиру – доложить обстановку.
Порадовался, все пулеметчики заняли свои места, бдят. Пушечка за спиной бахала и бахала, один раз даже восторженно там что-то заорали в десяток глоток. А потом знакомо загремела в три ствола зенитная установка, и опять радостно заоорали, на этот раз по всей окраине. Пока пробежался по окраине деревни – уже понял, что на медсанбат напоролась пробирающаяся втихую из котла группа.
Пальба разгорелась не на шутку, но во-первых, вскоре в нее вписались и звуки выстрелов танковой пушки, а вместе с ней – и дудуканье дегтяревских пулеметов. Во-вторых чуть позже затрещали и ППШ. Медсанбатовские пальбу прекратили, теперь громыхало вдалеке, там, где роща. Через полчаса не стрелял больше никто.
Зато по главной деревенской улице гордо продефилировали два маленьких броневичка из разведбата, а следом пеший конвой из разведчиков же погнал внушительную толпу пленных немцев, судя по сбродности формы и разнородности знаков различия – явных окруженцев. И красные окантовки погонов артиллеристов, и белые – пехоты и розовые канты – танкисты, выделявшиеся своей одеждой от прочих, которые тоже были одеты по весеннему времени кто во что горазд. С десяток оказалось раненых – все легкие. Были ли тяжелораненые и если были – то куда делись – Берестов спрашивать не стал. Остальных забинтовали, но сначала оказали помощь пятерым разведчикам, неудачно подставившимся под пули. Впрочем, и среди них не было раненых тяжело.
Замыкала процессию новая "тридцатьчетверка" из башни которой, словно римский триумфатор, гордо торчал командир танка в ребристом шлеме.
Так и оказалось, что пока адьютант старший организовывал оборону, майор Быстров тут же затребовал помощь, и соседи прискакали моментом.
Когда взбудораженный боем капитан доложил своему начальству о том, что противник разгромлен, оборона медсанбата отработала хорошо, и подробно он все опишет в рапорте через пару часов, а сейчас просит разрешения сходить в рощу – глянуть что да как, майор усмехнулся и разрешил. Попросил только не идти в одиночку и взять с собой автоматическое оружие.
И Берестов, прихватив чешский ручник, старшину Волкова и героя дня – Кутина, отправился в рощу. На выходе из деревни к ним присоединился и замполит, усищи которого в кои-то веки победно торчали вверх. Оказалось, что Барсуков тоже принял участие в бою – как раз, по старой памяти, взявшись за пулемет. Даже за три сразу – именно он приказал выкатить грузовик с установкой ПВ и собственноручно врезал по роще. Правда, стрелял недолго, опять перегрелись стволы моментально, но закопошившиеся было на окраине лесного массива гансы сразу же залегли, а тут как раз и разведбат прискакал на подмогу.
Начштаба сильно сомневался, что немцы собирались атаковать белым днем, но свои соображения оставил при себе. Больно уж горд и рад был замполит. Пусть считает, что своим ходом сорвал атаку. Ломиться на зенитную установку и впрямь дураков поискать надо. Потому, только уважительно кивнул, а в ответ усач тоже отвесил похвалу – не видно, что там стреляло, но разрывы были впечатляющи. Нет, все же побеждать приятно и люди мягчают, определенно.
Потому капитан только предупредил всех, чтобы смотрели по сторонам внимательно, хоть и видно по стоящим у рощи броневикам и автомобилям, что разведчики рощу зачистили, но все же бдительность – штука полезная, мало ли. И, намекающе глянув на Волкова, особо отметил, чтоб не хватали за неизвестные предметы, не пинали и даже не катали. И напомнил, что медики повидали много таких "катателей", "пинателей" и "все подряд хватателей" с оторванными конечностями, половыми признаками, пальцами и выбитыми глазами и зубами.
Спутники кивнули серьезно, а Волков, как та кошка, что мясо съела, густо покраснел. Он и сам не понял толком, с чего вдруг катанул "бонбу" на позициях фольксштурмистов. Просто один из пацанов напомнил ему собственного сына, такой же белобрысый и курносый и на душе стало как-то так паскудно, что сам за собой недоглядел. Не хотел, чтобы сослуживцы слабину заметили, ну и форсанул по-глупому.
До рощи дошли без приключений. Стоявшие у броневичков автоматчики узнали, поприветствовали. Стоявший тут же укротитель "Харлей-Дэвидсона", ловко разбиравший ворох разных бумажек, используя загипсованную руку как столик и пресс-папье, усмехнулся прибывшим не без ехидства.
— Пришли спасибо сказать, братья славяне? — подначил, улыбаясь.
— Спасибо! — совершенно серьезно сказал замполит.
— Да не за что! Всегда пожалуйста! — усмехнулся разведчик, сбиваясь с ироничного тона.
— Что это за штукари приперлись? — спросил усач деловито.
— Черт этих немцев разберет. Сброд какой-то. Да и вообще у них вроде как должен быть порядок – а сплошная путаница и неразбериха. Взяли позавчера языка – офицер, обер-лейтенант. Форма – чистый вермахт, а на рукаве эсэсовская лента и написано "Гросс Дойчланд". Хотя вроде она не здесь, эта "Великая Германия". Неужели перебросили? Спрашиваем – откуда этот сучий сын? Он и говорит: "Дивизия сопровождения Гитлера", — начал рассказывать комбат.
— "Лейбштандарт", телохранители, — кивнул Волков.
Разведчик глянул на старшину, видимо секунду-другую размышлял, стоит ли отвечать, потом поставил его на место:
— Вот и нет. Оказывается – есть и такая дивизия. Но нарукавную ленту собственную им не дали, пришивают великогерманскую. И хоть не эсэс, а вермахт, но вот так. Поди разбери. А неделю назад разгромили батальон каких-то хамов – у них лопаты на кокардах и нашивках были.
— Фойхсстудм, — вздохнул Берестов, вспомнив распотрошенных близким взрывом снаряда сопляков у опрокинутой пушки.
— Вот и нет! (видно комбат любил это словосочетание – подумал Волков). Фольксштурм – это опять же другая организация и начальство там другое. А эти – с лопатой – рабочая служба Рейха. Но при том – с оружием были, раздолбаи. Даже и оборонялись.
Берестов кивнул. Практически каждый немец и большая часть виденных им немок были в форме, другое дело – очень уж разные формы. Похоже, что все немцы служили если и не в армии, то в чем-то смежном. Вся нация служит.
— Вот и эти – с бору по сосенке. По документам – из трех разных дивизий, не считая разных отдельных шаражек. Притом с двумя рациями, правда, прострелить успели, заразы. Но бумажонки целы, собираем.
— Потеди? — уточнил Берестов. Он видел между деревьев на опушке с десяток куч тряпья, которые могли быть только трупами.
— Тридцать семь убито, моих пятеро легкораненных. Два десятка телег с кобылами и всяким барахлом…
— Пуфки есь?
— Нет, артиллерии никакой. Фаусты были, но с ними просто – ближе ста метров не подъезжай – и все, не страшны. Эти фрицы из сообразительных, не упирались, схендехохали мигом. А третьего дня попались упертые, пока всех не поубивали – не сдавались.
— Эсэсовцы? — понимающе кивнул замполит.
— Вовсе нет. Всякие были. Теперь редко бывает, чтоб все из одной части – больше мешанина. Лепят из чего попало оборону, а мы их перемешиваем с землей. Кончились у Гитлера людишки – полно стариков и сопляков, — вздохнул разведчик.
— Видели уже – ответил усач.
А Берестов воспользовался моментом и попросил показать фаустпатроны в действии. Комбат пожал плечами, велел двум своим бойцам продемонстрировать что да как. Оружие это оказалось простейшим и, в целом, произвело довольно убогое впечатление – труба, к которой присобачен кумулятивный набалдашник. Прицел самый простецкий, применить и ребенок сможет. Главное – сзади не стоять, струя реактивная бьет нещадно, а летит головная бандура недалеко – метров на 70 самое большее, что разведчики наглядно и показали, зафуфырив пару фаустов в чистое поле. Ну и фыкнули разрывы очень как-то жидко – хоть головная часть и была здоровенной, а иная противотанковая граната помощнее бахает.
Что и сказали, вернувшись, комбату.
Как ни странно, он будто обиделся за немецкое оружие.
— Вот и нет! Страшная штука против брони – и в уличном бою очень поганая вещь! Кумулятив! Дальше 30 метров лупить не стоит, промажешь, а вот на таком малом расстоянии – жгет танк за милую душу! Вы ж связку гранат на 30 метров не кинете? А эта – сама летит. Так что зря говорите. Нашим эти фаусты крови пустили много. Фрицы их своим фольксштурмистам выдают – по паре на нос. Те и лупят из окон. Их потом, конечно, всех в мусор перемалывают, а танк-другой, глядишь, и подпалили.
— А ваши броневички? — спросил усач.
— Наши блошки – тем более. Единственный выход стоять вне зоны досягаемости, да отстреливать горячие головы. Вот как здесь получилось. Но тут – не уличный бой был, между домов маневра никакого, один выход – штурмовой группой работать, там танк прикрывает пехоту и пулеметчиков давит, а пехота прикрывает танк от фаустников – в итоге все живы. У нас в каждой блошке теперь по два-три фауста про запас. Спокойнее себя чувствуешь, когда такое под рукой. Особенно если всякое бронированное зверье по дороге может попасться.
Тут же адъютант старший, тонко улучив момент, и попросил поделиться трофеями. Дескать – чтоб не дергать разведбат из-за всяких там окруженцев впредь. Разведчику определенно делиться не хотелось, но после того, как сам же фаусты расхваливал, пришлось отдать медикам пару десятков. Потом, с видом "пропадай моя телега, все четыре колеса", велел своим бойцам притащить "штурмгеверы" – и бойцы принесли три странных стрелковых агрегата, размером с карабин, но потяжелее, с рожковым магазином и высоким намушником. Даже от щедрот пол-ящика патронов выдали – странноватых, пузатеньких, ранее капитану не попадавшихся – словно сложили винтовочный патрон с пистолетным и поделили пополам. И получилось ни то ни се. Смотрелось оружие солидно, и комбат определенно ожидал восторгов. Что и выразил усатый замполит, чутко угадав момент, и подыграв своему начальнику штаба. Тот не замедлил воспользоваться и тут же спросил насчет пулеметов, больно уж ему понравилось, как они садили длинными очередями.
— Вы прямо как "дайте тетенька водички, а то жрать охота – аж переночевать негде!" — засмеялся комбат.
— И негде, и не с кем! — подхватил усач.
— О как! — удивился концовке разведчик. Потом, посмеиваясь, пояснил, что пулеметы отдать не может – уже отрапортовал о трех ручных МГ.
— Махнем не глядя? — щелкнул ногтем по чешскому агрегату замполит.
— Ладно, уломали – согласился разведчик и представители медицины вскоре уже разглядывали немецкий ручник – странновато выглядевший из-за рогатого приклада. Дали и ящик с лентами, притом комбат с торжественным видом вручил усачу невзрачную металлическую загогулину, словно она золотая.
— Это на фига? — удивился замполит.
— Патроны у гансов сейчас пошли эрзац. Часто гильзу рвет, донце выкидывает, а остальное – застревает. Эта заковыка – как раз для извлечения огрызка гильзы. Мой совет – попадутся патроны если – берите те, что до прошлого года выпущены – у них год на донышке выбит – пояснил разведчик.
— Это знаем. Как с этими машинками работать? — деловито уточнил замполит.
Оказалось, что разведчики уже вполне чужую технику освоили и не без бравады, снисходительно слегка, показали как разбирать и как пользовать. После того, как прочесывавшие рощу доложили своему командиру, что проверили и собрали все, комбат дал добро на то, чтобы медики пошарились, поглядели на свои успехи. К сожалению, осмотр показал, что успех пальбы из пушки был невелик – с натягом пяток гансов получился – от того самого разрыва в кронах деревьев, сидели кучно в ямке, сверху и накрыло. Как отработала зенитная установка – сказать было трудно – просто потому, что тут же молотил и прибывший позже танк и броневики. В общем, договорились с комбатом, что медсанбат запишет за собой 10 немцев, а остальные пойдут разведчикам в зачет. Обратно вернулись налегке – на паре подвод щедрые дарители привезли все имущество, к которому добавили и разного прочего – типа запасного сменного ствола для пулемета, рожков для штурмружей и всякого прочего.
Медсанбатовский народ в деревне бегал взбудораженный, девушки хлопали восторженно глазами, те парни, что приняли участие в отражении атаки (хотя по чести говоря никакой атаки не было, просто глазастый охотник с колокольни разглядел копошение в роще), ходили гоголем. В общем – разворошенный муравейник.
Немного погасило общее возбуждение прибытие грузовика с ранеными, но и замполит и адъютант старший уже на это внимания не обратили, потому как принимали и разбирались с тем вооружением и припасами, что сгрузили с телег. После некоторого спора разведчики отдали и телеги, очень было похоже на то, что их комбат и так распорядился это сделать, но лихие сорви-головы имели какие-то свои виды на гужевой транспорт. В общем – на пару телег и две кобылы медсанбат стал богаче. Конечно животинки были заморенные и голодные, да и запуганные недавней пальбой, но среди санитаров много было из крестьян, которые знали, как с этим справиться. Тем более, что кобылки обе явно были землячками для бойцов – если и не из СССР, то уж всяко из Польши, никак не походя на немецких кормленых битюгов или могучих французских першеронов, которые передохли еще в первую же зиму. А вот эти невзрачные, пузатые и малорослые лошаденки тянули военную тяготу стойко и который год уже.
Всех своих стрелков, числившихся санитарами, Берестов собрал на пять минут, подменив караульных девчонками побоевитее, после чего замполит бодро толкнул короткую речь о боевом успехе, а капитан не то, чтобы отдал, а опять же торжественно вручил герою дня полученный пулемет. Штурмгеверы поделил по справедливости – наградив замполита, второго номера с колокольни и себя, Бойцы, как и положено, в ответ гордо сказали, что служат трудовому народу и официальные мероприятия на том пока были закончены.
Диковинное оружие тут же стали щупать, разбирать и оценивать.
— Этот МГ-42, делает за тыщу с лишним выстрелов в минуту, как косой косит, — рассказал слышанное от спецов из разведки местный знаток пулеметов – замполит.
— Странные у немцев машиненгеверы. Старый-то доводилось в руках держать, этот и похож и другой. И тяжелее чеха, — задумчиво оценил новое оружие охотник из Псковщины.
— Да, похож на старого знакомого МГ-34 – такая же хищная конструкция с прикладом-рогулькой без изгиба, но вот видишь – кожух у того имел другой вид, тут с массивной ствольной коробкой и ухватистой кочергой – ручкой взвода.
— Этот – 42 от того 34 главное чем отличается сразу внешне – один "квадратный" а другой "круглый" – приметил второй номер, говоривший мало, но строго по делу.
— По темпу стрельбы на звук 34 почти как Дегтярев, а 42 – как ППШ – кивнул первый номер.
— Вот, точно – этот пулемет на ППШ похож. И кожух с такими же дырками и штамповки полно и выглядит попроще, чем тот МГ, явно нашим вдохновлялись, — согласился замполит.
Дольше разбирались с немецкими автоматами, согласились, что серьезная машина, в дело годная. хотя и странновато выглядящая. И опять – штамповки много и смотрится это оружие уже не так, как то, с чем немцы приперлись в 1941 году. Попроще смотрится и отделка не такая тщательная, не вылизано оно.
С фаустпатронами было легче – система проще простого, да еще и инструкция прилагалась – с рисунками, как у немцев принято, чтоб и школьник сообразил, что да как. Сходили гурьбой на окраину, отбабахали в поле пяток дымных хвостов, закончившихся невеликими дымными шапками разрывов, наглядно убедились, что сзади стоять не надо. После этого большая часть воинов вернулась нести службу дальше, а особо надежные отошли подальше, где имелась канава. Тут и опробовали подаренные гранаты – в телегах нашлось несколько деревянных и жестяных ящиков, в ячейках которых хранилась ручная артиллерия пехоты вермахта.
Колотушки и яйца были хорошо знакомы, так что с ними вопросов не возникло.
Единственно, усатый политработник серьезно предупредил всех, пересказав старательно и внушительно, услышанное от разведчиков про то, что если у гранаты-яйца отвинчиваемый колпачок ярко-синего цвета, а не белый или блекло-голубой, то такое яйцо лучше выкинуть к чертовой матери. Уверяли разведчики, что такой цвет означает одно – в гранате взрыватель без замедления, сработает сразу и все, капут неосторожному, в руках бахнет.
Берестов пожал плечами, он в это не поверил, но спорить не стал. Если он что и знал точно, так это то, что на войне возможно все. Черт их знает, немцев, многое сделанное ими никакой человеческой логике не подчинялось. Так что могли и специально такие гранаты делать, чтобы оставить на брошенных позициях, тем более, что Рейх территории терял постоянно и мелко нагадить – отчего нет?
И как всегда оказался прав, когда пришлось переводить инструкцию к странным стеклянным баклажкам, в которых что-то болталось и был виден стеклянный стержень. Все очень было похоже на лампочку электрическую, только погрубее, а оказалось – ослепляющая граната. Волков, как признаный длиннорукий гранатометчик, взял картонную коробку на 4 такие баклажки и зафитилил их одну за другой максимально далеко – метров за тридцать. Пыхнули они и впрямь достойно, аж глаза заслезились, да и зрение не сразу восстановилось у тех, кто таращился в ту сторону, а потом там дымищем все заволокло и пришлось ждать, пока снесет в сторону.
Пожали плечами, решив, что штучка не вполне понятная и не везде ее применить можно, но – в правильном хозяйстве все пригодится.
А на следующий день, на утреннем построении командир медсанбата вызвал из строя и лично поблагодарил каждого, пожав руки тем, кто вчера отметился в перестрелке.
И опять Берестов удивился, как такие пустяки воодушевляют людей, особенно когда увидел толпившихся у свеженького "Боевого листа" мужиков. Такого фурора центральная газета "Правда" не имела!
Рапорт о происшествии пошел наверх, хотя рассчитывать на что-то серьезное было непросто – разве что может "За отвагу" удастся выцарапать для ключевых участников. Сейчас, когда война уже уверенно шла к концу, начальство на медали было куда щедрее.
Свежеоприходованные телеги тут же пошли в дело – корпус захватил в ходе разгрома сидевших в котле остатков трех немецких дивизий солидные склады и сейчас медики получали снабжение из трофейного имущества, благо пройдоха начштаба очень хорошо снюхался с командиром корпусной трофейной роты.
К чести адъютанта старшего надо отметить, что даже на уже на проверенном складе сумел найти очень ценное добро – несколько крепких серых ящиков, тяжелых, но компактных – в которых хранились новехонькие (потом, правда, оказалось, что сделано все это было еще в 1940 году) эмалированные таблички – дорожные указатели, которыми можно было отметить пути доставки с передовой до медсанбата. Стрелки, красный крест и много что еще, что нужно для маркировки эвакуации. Совпадали эти указатели с нашими практически по всем статьям, только вот вместо "хозяйство Быстрова " были таблицы, где черным по белому было написано "Hospital". Берестова немного смущало это название, хотя весь комплект позволял легко и надежно маркировать все этапы эвакуации. Написано не по-русски, но в конце концов…
Ящики начштаба привез и показал коллегам. Солидные эмалированные указатели, цветные и видные издалека и даже в темное время, определенно выглядели внушительно и после утрясания с руководством были приняты в работу.
Как ни странно, ни малейших сложностей у тех, кто вез в медсанбат раненых эти таблички не вызвали, привыкли к ним моментально и даже чуточку гордились, потому как – смотрелось! Ну и удобно, конечно.
А гордость была вызвана простым фактом – медсанбат не был госпиталем, это как младший лейтенант в сравнении с майором, если на понятные понятия переводить. Потому как бы статус у медиков повышался сильно, не хухры-мухры, да и раненые, как ни странно, сразу успокаивались, когда такие таблицы видели, везут-то ажник в госпиталь, а надпись понимали даже и не шибко грамотные, нужда заставит калачи есть. И теперь даже между собой сестрички и санитары свое заведение стали называть госпиталем, что, конечно, было неверно, но медики такому не препятствовали. Потому как в глубине души и сами стали чуточку считать, что у них – госпиталь.
Тем более, что худа от этого никому не было.
Странное ощущение во рту заставило немного отвлечься от дороги. То, что он уже долго едет, высунув язык, отчего тот обсох и теперь дает странные ощущения, не очень сильно удивило Волкова. Напряжение было чудовищным, пот по спине тек ручейком, словно в ливень и грозу, только вот не было никакого дождя, а был первый серьезный выезд в одиночку, да еще и в составе колонны, и старшина, матерый служака, уверенный в себе мужик, разволновался так, как сроду не помнил.
Из полученных, наконец-то, машин для медсанбата ему достался для перегона старый, откапиталенный грузовичок газовского производства. Точнее сказать – не старый, по всем приметам – полностью деревянная кабина, одна фара, заменяющие нормальные двери брезентовые полога с деревянными ограждениями- как их называли шоферы – "косынками", гнутые сварные крылья, вместо глубоких штампованных, транспорт был военного уже производства, но отходила эта полуторка по фронтовым дорогам явно на пять жизней. То, что с самого начала четвертая передача самопроизвольно стала выключаться, точно показало, что хоть и отремонтированная вроде коробка передач была изношенной преизрядно. Небось просто поменяли совсем уж убитые детали на менее поношенные с других, совсем раздолбанных авто. Это не понравилось.
Вариантов было ровно два – отказаться от машины, или все же взять ее в расчете на трофеи. Начальство решило – взять. Отсутствие штатного количества грузовиков просто душило медсанбат, крайне трудно было работать, все же штаты рассчитывали грамотные люди. Тем более сейчас – когда корпус пер вперед, как паровоз, неся при этом лютые потери, без грузовиков "было невыразимо печально" – как любил говорить бывший раньше шеф-поваром вокзального ресторанчика повар.
Вырезать из суковатой палки "пятую скорость", как называли на своем жаргоне водители, смог командир транспортного взвода, опытный спец, чего уж говорить. Теперь рогатина, вставленная в распор между рычагом переключения скоростей и "торпедо" машины позволила держать обеими руками руль. И хоть немецкие дороги были не в пример лучше советских, баранку крутить приходилось все время – и побит был асфальт и много всякого хлама громоздилось на обочинах. Тяжелое бревно танковой пушки, свешенное на дорогу, от которого Волков не без труда увернулся, только подтверждало сложность поездки. Разглядеть стоявший на обочине немецкий громадный танк не получилось, только краем глаза мазнул по стальной туше, все внимание ушло на чертов ствол со жбаном дульного тормоза. Хорошо еще дорожники из комендантской службы покрасили пушку белой краской, видать уже кто-то впилился. Пришлось крутить руль тут же в другую сторону, чуть не улетел с дороги, завилял, еле-еле разминулся с шедшим впереди грузовиком, с трудом занял свое место.
Перевел дух, тело как окостенело. Хоть в принципе его и выучили водить машину, но то было как экзамен – самостоятельно вести в колонне, что любому шоферу известно – самое сложное. Когда сам по себе едешь – можешь и остановиться и наоборот – приударить по газам, сам выбираешь. как ехать, а тут – вот так едь, как другие, ни быстрее, ни медленнее. Ух, тяжело, особенно если сравнить с опытными водилами, им все просто, шутки-прибаутки, еще и девчонок задирать успевают.
Полуторка еще впридачу груженой идет, еще сложнее – инерция больше, правда, дорогу держит лучше. Затарились на складах грузами для медсанбата, всякого набрали. Тем более – в трофейной роте свои люди, пришлось с началом боевых действий откомандировать трех человек для медико-санитарной разведки, приказ такой пришел. Теперь источники воды проверяют, качество продуктов и медикаментов – годно или нет. Старшина радовался – получили харчей разных, питание можно улучшить сильно, один рис чего стоит, пшено-то уж надоело.
Консервов набрали опять же от души – и датское сгущенное молоко и норвежская рыба и французская курятина и паштеты, да и прочих разных всяких полно. Ведомостей три листа! Такого разнообразия наша промышленность не поставляла, да и от американцев шел в основном только спам – жирная ветчина, тушенка свиная, то есть, да лярд – сало в банках. Оно питательно, но приедается быстро, не шибко вкусное, тем более – когда человек раненый, вкус у него портится и все жрать со смаком не выходит.
Старшина чертыхнулся, отвлекся, про харчи думая, опять слишком близко к переднему грузовику прижался. Зрение как-то странно изменилось – словно в трубку из газеты смотрел, только дорога и кузов впереди, никак ни на что другое не посмотришь, все вне узкой зоны сливается в неразличимые полосы, хоть скорость и не шибко велика. Когда едешь, а тебя везут – совсем иное, а тут – только успевай реагировать! И шея задеревенела, хотя, когда учили водить – говорили много раз – не напрягайся, обмякни, расслабленно сиди, а то за полчаса ухайдакаешься полностью. Покосился на старшего машины, которым или которой, была лейтенантша из аптеки, тощая и сонливая, сидела отстраненно, совой таращилась по сторонам. Сама-то машину водить не умеет, потому замечаний не будет, уже хорошо.
А здорово все-таки! Научился ведь! Без отрыва от производства! Теперь бумажками оформить – и готовый шофер на гражданке. Хотя, по уму-то учиться еще и учиться, много хитромудрости в этой механике. Только глазами иной раз лупал, когда смотрел, что ухитряются придумать опытные водители. То машины использовали как паровозы – сам своими глазами видел, что когда готовились к побоищу под Курском трехтонки ЗиС-5 были поставлены на рельсы, и тянули по путям по 3-4 вагона с воинскими грузами. То ли паровозов было мало, то ли секретность приготовлений на переднем крае того требовала – но сам видел. И много чего удивительного. А уж как выкручивались фронтовые шоферюги из самых беспросветных положений, которых во время войны полным-полно – хоть книги пиши.
Ни разу не видел, чтобы такое немцы сообразили. А наши – когда в украинской липкой черноземной грязище танки вязли – водители «студебекеров» устанавливали запаски вторыми скатами на ступицы передних ведущих мостов. Конструкция крепления колес на наших и заграничных грузовиках позволяла делать это. «Студеры» получали по три пары сдвоенных ведущих колес, и при этом уменьшалось удельное давление передка на грунт. Поворачивать становилось тяжело, руль пудовым становился, но это уже были пустяки. «Студебеккеры» были вообще интересными машинами и наши их еще больше усовершенствовать ухитрялись. Передние и задние буфера этих машин находились на одинаковой высоте. Американцы так делали, чтоб подтолкнуть застрявшую машину, ставить машины на железнодорожные платформы "по звуку", вплотную, и завести с толкача заглохшую. А наши шоферы развили идею. Они сцепляли тросами вплотную, буфер к буферу по две и по три машины, поездом. И такой сцеп, 6-9-осный «тянитолкай», имел лучшую проходимость, чем гусеничные тягачи и танки.
Другое дело, при всем том, что американские и немецкие машины, куда не слишком пока разбиравшийся в деталях Волков щедрой рукой сметал и чешские и французские и бельгийские авто, которых в вермахте было очень много, были нежнее и требовательнее к своему обслуживанию и уходу, чем советские. Любой машине после поездки надо было проводить обслуживание, проверяя системы и доливая воду и масло, но наши были не такими капризными и требовательными, чем иностранки. Хотя они и были сделаны более тщательно и удобнее, иностранцы не были вынуждены делать свои авто так, чтобы их могли ремонтировать прямо на фронте, им не требовалось максимально удешевлять их производство, экономя на всем. Да и не поставишь в действующую армию на замену новые кабины, дверки, крылья и прочее – не важное для боя. Потому у наших машин конструкция военного времени от довоенной сильно отличалась. Зато позволяло это много чего соображать и химичить на месте, лепя второстепенные вещи из чего попало, потому наши полуторки и трехтонки внешне частенько сильно отличались друг от друга, в отличие от «опелей» и тех же «студебеккеров».
Старшина, как человек свой в армии, нередко дивился всему тому, что волокли немцы на фронт и что для боевой работы не было нужно вообще. Жить немцам на войне было, конечно, удобнее, привыкли сволочи к комфорту, но Волков прикидывал – сколько же транспорта отвлекается на эту ерунду и полагал, что рыгнется врагу эта никчемушная белиберда. Да и так – на первый же взгляд видел, что при всех этих кремах для бритья, маникюрных ножницах и прочем таком же – немцы поголовно вшивые до удивления и моются редко, нет у них помывочных подвижных и вошебоек на колесах, хотя проще простого это сделать. И толку с того внешнего вроде комфорта, когда вши кусают и грязь по всему телу коркой? Телу-то душно, плохо организму, ему чистота нужна.
Прогремели под колесами железяки – вроде похоже на то, что накрыли наши штурмовики автоколонну и потом дорожники сгребли хлам на обочины, а всякое несерьезное убирать не стали, лишь бы камеры не пробило. Да и не убрать сразу все за катящимися катком войсками, проходима дорога – и ладно, вперед надо, вперед! Давить гадов, продыху не давать!
Прижался к обочине – встречная автоколонна впритирочку протиснулась, скорей бы доехать, как неопытный водитель, Волков с трудом успевал видеть одновременно – что впереди и что справа-слева. Получалось только что-то одно ухватить, вертя очумелой головой на одеревеневшей шее.
Ухватил глазом знакомый уже значок – эмаль белая яркая и красный крест со стрелкой – скоро уже медсанбат. Впереди идущие грузовики тоже это почуяли, поддали ходу, пришлось напрячься, уже и так уставшей ногой давить газу. И тощая аптекарша тоже заметила, встрепенулась как-то, сова очкастая. Углядела, надо же! А то не видать было, такое с полкилометра в глаза бросается! Даже и без пенсни!
Узнал наконец местность, точно – прибыли. И еле-еле успел тормознуть, качнув старшего машины чуть не лбом в стекло. Прибывшие до пункта назначения автомобили вставали в рощице, где находились хозслужбы, так обычно делили медсанбат – лечебники в одном месте, а хозяйственники обеспечивающие – по соседству. Вместе вставать отучили авианалеты и артобстрелы уже давно.
— Приехали, тащ лейтнант, — еле проговорил пересохшим ртом и неуклюже стал вылезать из тесной кабинки, тем более, что и руки и ноги были чуточку не свои после рейса.
— Вижу, не слепая, — сварливо буркнула старшая сова, разбираясь с системой открывания деревянно-брезентовой дверки. И чего обиделась? Довез ее целой, даже лбом со стеклом не поцеловалась, а вроде как недовольна. Женщины, одно слово! Все им не так. Сам-то Волков был бы только рад, если бы его так возили, словно барина какого. Подошел к ребятам, ставшим кучкой и закурившим, благо тут же задымили и старшие машин.
— Гляди-ка, а наши еще машины получили, — сказал один.
— Это, наверное, разведчики подкатили, — согласился другой.
Стараясь не высыпать махорку с клока газеты, Волков кинул взгляд туда, где базировались медики. Увидел серые тентованные грузовики. Заляпанные грязью, но ясно любому – немецкие. Вздрогнул, сунул в кисет недоделанную самокрутку, крутанулся – свой автомат оставил в кабине, в зажимах.
— Ты чего? — удивился сосед.
— Не нравится мне это. И тут в расположении нас никто не встретил и там наших не видать. Неладно. Товарищ старший лейтенант, разрешите глянуть?
Старший колонны сначала попытался ухмыльнуться, потом как-то поусох.
— Давайте, старшина, возьмите людей и проверьте что там.
Потом, все-таки ухмыльнулся. дескать, раз Волков такой пугливый, то пущай и бегает. Ну, не ново. Инициатива в армии наказуема, давно известно.
— Ты, ты и ты – взять оружие и за мной, — буркнул старшина. Все это ему уже как-то сильно не нравилось.
Ноги после поездки не вполне были послушны, потому двигались этакой нелепой трусцой, но довольно быстро, стараясь прикрывать друг друга и не облегчать работу тому, кто, возможно, уже взял на прицел. Одна радость – темнеет уже. Добежали до ближайшей палатки, встали за ней, словно она была каменным домом. У немецких машин – ни души. Старшина дернул углом рта – не защита брезент ни разу, а поди объясни – сразу как-то спокойнее стало, когда с открытой местности ушли. Сосед мотнул головой – кивком показал на своих, что курили в рощице у пригнанных грузовиков. Сейчас там никого не было видно – тоже встревожились, видно, попрятались. Дошло, значит.
Прислушался, глянул на соседа – тот выразительно пожал плечами. Был танкистом, но после контузии с ушами у него беда, только ор слышит, зато механик отличный и вояка умелый – с самого начала воюет, руки золотые и голова светлая. Странно, по звукам – вроде все в полном порядке, обычные голоса слышны и генератор тарахтит.
Показал ребятам глазами – что выдвигается и шагнул за угол. И чуть не воткнулся на полном ходу в Кутина, который явно шел их встречать.
— Вы чего? — удивился бывший наводчик, немного испуганно уставившийся на автомат в руках земляка. Старшина поспешил ствол отвести, чертыхнувшись про себя – мог и пальнуть, на взводе были – и он и автомат.
— Да вот – машины эти увидели. Трофеи подогнали? — снимая с боевого взвода и вешая оружие на плечо, ответил старшина.
— Ага. Немцы прикатили, — спокойно и безмятежно заявил Кутин.
— Это как так?
— Своим ходом. Мы как раз в госпиталь последних раненых отправили, только дух перевели, смотрим – опять едут, новых везут. Часовой на въезде был из новичков, шляпа с перьями, прозевал. Въезжает десяток грузовиков и с ходу из них начинают раненых выгружать. Ну, все, капут, всю ночь корячиться. Только собрались идти – глядь что-то не то. Немцы это. И грузовики и раненые и водилы и санитары – все немецкое.
А это хреново, так как получается кроме раненых самое малое два десятка вооруженных мужиков. Резню могут устроить запросто. Немцы меж тем выгружают и в ус не дуют – таблички-то свои, палатки, людишки в белом – ну, здорово все, не ошиблись. Наши стоят столбами, тут и фрицы замедлились.
— Гоголь, короче говоря. Ревизор, последняя сцена, — усмехнулся Волков, вспомнив виденную в Доме культуры постановку.
— Ну да, точно. Сейчас аплодистменты начнутся. Тут на белобрысую докторишку и снизошел святой дух. Напряглася и почти по немецки: " Варум стоп арбайт? Арбайт вайтер, алле пациентен траген цум хирургише блок. Шнелль!" — немножко бравируя тем, что вот – точно все воспроизвел, понимает тоже как говорить с врагом, не балбес какой, важно сказал Кутин.
— Так, хорошо по-командному получилось? — опять улыбнулся старшина. Беда прокатила стороной, стало дышать легче, словно нес тяжелый мешок весь день – и вот сбросил ношу с плеч.
— Ага, как у кадровика какого. Немцы таскать. Наши встрепенулись. А то я уже готов был пальбу начать и не я один – даже маленькая Маша уже с автоматом была.
— А потом? — спросил подошедший шофер. Бывший танкист тоже подтянулся, старательно смотрел за разговором, стараясь понять, что говорят. Когда он видел разговор, то почти как слышал – навострился уже по губам понимать, пень глухой.
— Дальше почти рождественская история: фрицы "ваффен хинлеген", а наши корячатся теперь с их ранеными. Оказывают помощь в полном объеме. А докторишку водой в штабной палатке отпаивают – после ее геройства откат пошел, так-то при фрицах – хоть памятник лепи, а потом все же бабья натура сказалась, слабый пол, что б там ни говорили, — опять же чуточку свысока заметил наводчик. Волков не стал ничего возражать, хотя отлично помнил, каким жалким был сам Кутин после своего геройства.
Послал шофера с докладом командиру автовзвода. Сам пошел искать начштаба. Как и ожидал – нашелся капитан там, где были пленные немцы. Вместе с несколькими вооруженными легкоранеными контролировал работу фрицев – те привычно таскали носилки со своими камарадами. Дико было видеть совсем рядом чужую форму и как-то непроизвольно руки тянулись к тяжелому ППШ на спине.
Фрицы, как ни странно, вполне освоились, работали, словно в своем госпитале – сноровисто, старательно и спокойно. Словно они и не пленные, а работники, наравне с Волковым. Равноправные, сотрудники, одним словом.
Капитан распорядился совсем странно – приготовить на кухне, что попроще и фрицев накормить через час. Из излишков. На вопросительный взгляд – пояснил, что сытого на бой меньше тянет, фрицев здоровых многовато для госпиталя, оружие они сдали, вплоть до пистолетов, но чем черт не шутит. Охранять все равно до утра придется, раньше ни черта с ними не сделать.
Старшина только козырнул. Он только движением плеч выразил аккуратно, что его эта ситуация поразила, и такого «гуманизьма» никак не ожидал на четвертом-то году войны. Не принято было так, особенно у немцев. Да и наши тоже хороши были, благо было за что.
Ночью лишний раз в этом убедился, когда сидел в парном карауле с тем самым глухим танкистом. Время было самое собачье – предрассветный морок, когда часовой должен быть особо внимателен. Поэтому Волков не стал кому другому поручать неприятный участок – площадку, где вповалку дрыхли немецкие санитары и водилы, которым выдали старую дырявую палатку в виде постельных принадлежностей – получился этакий здоровенный спальный мешок, в котором в общем достаточно тепло, если кучей спать. Кроме выражения заботы о пленных, что многими непонимающими было понято неправильно, имелись и более весомые причины – гансов перед сном обыскали, изъяв у них всякие ножи и маленький пистолетик "Шмайссер", за который хозяин тут же получил в морду. Причем дважды – свои ему тоже добавили, потому как всерьез опасались, что из-за него, дурака, и они пострадают.
Потому с голыми руками выскочить из здоровенного мешка было бы непросто, а выцветшая палатка отлично виделась на земле, даже ночью, и сама показывала – все ли в ней спокойно. Немцы вели себя смирно, только храпели многоголосо. Но все равно – их держали на прицеле и старшина сердился, что они, сволочи кормленые, дрыхнут без задних ног, а тут сиди, охраняй их, засранцев. Хорошо, раненые все были тяжелые и удрать у них бы не получилось, с ними проще. Откуда вся эта сволочь взялась, Волков не знал, но успел услышать, что раненые все как на подбор – сложные, да еще и не свежие – пара суток уже прошла явно. Уже когда выгружали – пяток оказались мертвыми. И все – первичные, то есть видать, что у фрицев с медициной опять швах полный.
Напарник-танкист был зол, сидел рядом и бубнил сердито. Ему, наверное, казалось, что шепчет про себя, но ворчание было вполне различимо старшиной. Недоволен был глухой, что не постреляли этих гансов.
По уму надо было бы его заткнуть, но с другой стороны караул никак секретом не получался – генератор за спиной все тарахтел, хирурги возились с последними из этой кучи рубленого мяса. Да и храпящие немцы шумели вполне достойно. Сзади, из палаток – тоже храп был слышен. В общем – никакой секретности, потому приходилось бдить. Капитан прошел с проверкой, тоже не спит. А с утра еще полуторку свою надо обслужить. Машина была не просто старая, а еще и как положено с залатанной крышей кабины спереди справа – потому что именно там автомат возили, в самодельных петлях из тряпок или зажимах из проволоки, а он, сука, иногда на ухабах стрелял в потолок – так он ППШ устроен. Затвор свободный, тяжелый, спуск мягкий, а трясет машину лихо.
Этот сосед обещал помочь, потому и сердиться на него не стоило. Советские авто были более требовательны к обслуживанию в смысле – чаще надо было обслуживать. Вот иностранные можно было и "на потом" оставить. Но и запороть иностранную, не проведя все же вовремя обслуживание или накосячив – было гораздо проще. Наши жрали любое говно в смысле ГСМ и допускали всяческие вольности, не ломаясь сразу, а "постепенно выходя из строя", да и ремонт был проще и запчасти доступнее. А некоторые вообще шофера делали из подручных материалов, что у тех же немцев было просто недопустимым.
— Не бухти! — внятно и строго сказал Волков своему напарнику.
В серой мгле танкист разглядел сказанное. Помотал головой отрицательно и зло ответил, прошептал по его мнению.
— Стрелять эту сволочь надо! Мы все цацкаемся. И зря!
— Начальству виднее, — мудро ответил старшина, старательно шевеля губами, артикулируя для понятности каждый звук. И совсем не мудро спросил:
— Сам-то стрелял?
Глухой усмехнулся неприятно – половиной рта.
— Стрелял. Даже в самом начале. Десять дней всего воевали. Комбат приказал – и мы их положили из пулеметов. Сотни две их было.
— Так то в бою, — остудил его Волков.
— Они сдались. Не в бою. После. Приказали отходить, а конвоировать некем, — с каким-то странным чувством, отрывисто заявил сосед.
— Вона как! — удивился старшина. То, что в самом начале войны было взято в плен две сотни немцев – уже было странно. То, что их там же расстреляли – тоже. Такое было в РККА не принято. Не приветствовалось и не поощрялось.
— А если б и был конвой – все равно бы постреляли. Было за что, заслужили. Да и в окружении мы были, как я теперь понимаю, — непоследовательно окончил свою фразу бывший танкист.
— Чем заслужили? — заинтересовался Волков. Не без задней мысли подумал – когда напарник ругался, то шума от него было больше, а когда рассказывал – то наоборот. И его буркотание немецкий храп перекрывало. Опять же, раз все равно ворчит – так лучше пусть что полезное скажет, опытный человек, а брани-то наслышаться всегда успеешь.
— Конец июня. Жарища прямо с самого утра. Немец прет по всем дорогам, как оглашенный. Мы огрызаемся. Когда атакуем, а все больше – засадами. Крови им много пустили. Но они тогда еще наглые были, бесшабашные. И нам тоже дорого вставало.
Меня с утра комбат навестил. Танк не наш, две дыры в борту, экипаж сводный, но толковые подобрались, уже по одному разу горели, опытные.
Волков кивнул. Он знал, что у танкистов есть такое – оценивать друг друга даже не по орденам – а по тому, сколько раз кто горел. Ордена – они опыт не показывают, а вот умение выжить в бою дорогого стоит. И в мехкорпусе были такие, что по семь раз горели – как раз командир танкового полка таким был. А глухой сосед – трижды из огня успевал выскочить. Не хрен собачий!
— Экипаж, слушай боевой приказ! — говорит нам комбат. Разложил карту на передней броне танка, продолжил:
— Двигаться вдоль шоссе Александрия – Клевань, — показал на карте маршрут движения, — до железнодорожной станции Клевань. Дороги могут быть заминированы нашими саперами или диверсионными группами противника. Поэтому двигаться на расстоянии 100–150 метров от шоссе, вдоль его полотна. Производить тщательный осмотр дорог, пересекающих маршрут движения. В случае обнаружения мин их не расстреливать и не пытаться обезвредить – искать проходы, оставляя метки-вешки для ускорения обратного движения. При обратном движении – снова проверять отсутствие мин на поперечных дорогах между ранее установленными метками.
По имеющимся данным, на станции Клевань находятся наши войска, но обстановка часто меняется. Поэтому подходить к станции осторожно, скрытно. При обнаружении противника на станции или на подходе к ней – в бой вступать только в крайнем случае. По возможности определить род войск, характер и количество техники и живой силы противника, номера и опознавательные знаки на бортах машин и немедленно возвращаться в штаб. В любом случае доложить результаты разведки до 12.00. В 12.00 изменяется пропуск и отзыв. Кроме того, в 12.00 – штаб батальона меняет место своей дислокации. И не теряйте времени зря. Суворов говорил, что одна минута решает исход баталии, один час – исход кампании, один день – судьбу государства – эти слова комбат говорил часто, любимая фраза была. Дал две минуты на изучение маршрута. Мы все постарались запомнить. А дальше: "Все ясно, вопросы есть?"
— "Вопросов нет, разрешите исполнять? — Исполняйте!" – помог глухому старшина, посматривая на пятно палатки.
— Точно так, — кивнул задумчиво бывший танкист. — Мы запомнили все поперечные дороги, расположение населенных пунктов по обеим сторонам пути следования, возвышенности, овраги, лесные полосы, перелески… Еще раз повторили задачу, и комбат сообщил нам пропуск и отзыв. Все предельно ясно. Поехали. Времени вроде достаточно: до станции Клевань около 20 километров. Час марша. Столько же – на обратное движение. Для сбора разведданных и доклада – минут 20. Должно хватить. Проскочили до станции спокойно, ни немцев, ни мин и даже их самолеты не беспокоили.
Выехали к станции, встали за сарайчиком, под дерево, все тщательно осмотрели через пушечный прицел – и просто невооруженными глазами. Ни людей, ни составов, паровозов не видать, слева что-то дымит, но так, жидко.
Мотор заглушили. Послушали. Сам знаешь – разведка – она разнообразная. Если собаки лают, стрельба идет, люди орут и скотина мычит – значит противник в населенном пункте. А тут тихо. Для железнодорожной станции – странно. Они шумные, обычно.
Волков согласно кивнул. В сырой весенней утренней мгле показалось, что вроде что-то шевелится за палаткой с немцами, пригляделся – нет, показалось.
— Тут смотрим – пара немецких самолетов, как положено – со стороны солнца выскочили и туда где дымилось – спикировали. Нас не заметили, а там за станцией мелкие бомбы сыпанули, развернулись – и опять туда – из пулеметов добавили. И еще. Из пикирования выйдут, кружок спокойно сделают – и опять туда палят. Раз долбят – значит там наши. Странно, что оттуда даже из винтовок никто не стреляет, не говоря про зенитки – станция же, ПВО положено быть. А тут – только самолетные пушки – пулеметы трещат.
Не видно – что там. Насыпь высокая.
Фрицы отштурмовали, боезапас весь спустили, улетели. Тихо стало. Поехали туда аккуратно. Гляжу – там под насыпью паровоз вверх колесами, вагоны кучей валяются – уже выгорели, но как раз от них дымок. Дальше на рельсах – тоже завал из вагонов, громоздятся кучками, словно спичечные коробки. Но бомбили не их. Ничего не понятно – никого не видно, кого тогда долбили? Опять мотор заглушили. Стали слушать. А оттуда из-за насыпи какой-то шум.
— Какой? — заинтересовался Волков.
— А даже и не объяснишь. Вот было у нас в разведбате два парня из Сибири, да еще якут. Они, бывало, так пели. Горлом этак, знаешь, не как у нас принято. И еще вот как бы туда добавить звук – у нас артисты были с концертом, одна мадама на такой скрипке здоровенной пилила. В пол уперла – и давай смычком наяривать. Вот какой-то такой звук – постарался максимально понятно объяснить ситуацию танкист. Волков кивнул. Пение такое он не слыхал, но что такое здоровенная скрипка, которую на руках не удержать – в кино видал. В фильме "Веселые ребята" как раз из такой музыкант словно из лука дудками стрелял. Кивнул, дескать – понял. Глухой продолжил задумчиво;
— Совершенно непонятная обстановка. Пылища с той стороны после бомбежки и звук этот. Словно отовсюду. А время поджимает. Завели – поехали, я танкошлем на палке поднял из люка – чтоб торчал. Завлекуха – если враг увидит – обязательно бахнет, цель приятная. Но – никто не стреляет. Добрались до насыпи. Шум сильнее. Хочешь – не хочешь, а надо лезть. Вылез из люка, встал на башне. Такое, знаешь, ощущение, словно голый на площади стоишь. Жарища, а по спине холодный пот. Чертова насыпь все равно выше – ничего не видно по-прежнему. И звук этот. Ниоткуда – а отовсюду. И вот еще запахи тут добавились. И странный набор очень. Понятно – взрывчатка горелая, пыль, гарь, падалью смердит, кровью свежей, рвотой, говном и еще чем-то странным. И мухи откуда-то тучей налетели. Отдал приказание экипажу:
— Иду в разведку. Оставляю за себя красноармейца Балакирева. Сержант Чуков остается на месте, ведет наблюдение за обстановкой, готовит машину к обратному движению. В случае обнаружения противника – сигнализирует выстрелом из пистолета. Балакирев берет взятую нами на танк трехлинейку и прикрывает меня огнем в случае возможного нападения противника. Все ясно, вопросы есть? Ну, нет вопросов. Залез на насыпь, до рельсов. Покашлял, посвистел. Выставил шлем. Никакой реакции. Рядом кто-то зашуршал – Балакирев приполз. Я ему – приказано же прикрывать меня! А он глазами хлопает – ты ж меня свистом позвал! Ну, ладно. Вместе посвистели-покашляли. Опять ничего. Тогда поднялись во весь рост – и обомлели. У меня ноги ватными стали… Дышать нечем, глаза из орбит полезли, башка заболела. Чуть не кинулся обратно к танку… И чтоб долой отсюда из этой жути! Переглянулись с Балакиревым, он как мел белый, тоже глаза выпучил, рот раскрыл и видно – вот – вот блевать будет. А знаю, что храбрый парень, на арапа не возьмешь. Если бы не он – я бы удрал. Честно скажу. А тут…
— Понятно, при подчиненном – лопни, а держи фасон, — кивнул понимающе Волков. Сам по себе знал, каково оно – держать фасон перед подчиненными. Доводилось. Не раз.
— Вот, ты понимаешь! Нельзя убежать… Потом что доложишь? Что убежал? В общем и не убежать и идти – ноги не идут, хоть руками их передвигай. Сколько мы в очумении простояли – не знаю. Дух перевел, боец так и не сблевал, удержался. Переглянулись и пошли с насыпи вниз. А там – ад кромешный. Всю волю в кулак собрал, а все равно – шатало. В страшном сне не увидишь, а тут наяву. Сейчас передергивает, словно током. Там в зеленой полосе отчуждения наших раненых собирали. Много. Сотни.
В тенек от деревьев. Был, наверное сначала. А теперь деревья все повалило, расщепило, раскидало. И сколько глаз видит – наши. Тяжелораненые бойцы, сержанты, политработники, командиры – на носилках, на земле, на траве, изодранные, окровавленные, засыпанные землей и пылью, разорванные взрывами, простреленные, искуроченные, лежат вплотную плечом к плечу, слоем, лужи крови – в землю уже не впитывается. Сотни уже мертвых, и сотни – еще живые. И мухи тучами, слепни всякие, сволочь воздушная. И те кто живы – стонут, ругаются, просят помочь, молятся и проклинают – тут-то отчетливо слышно, не сливается, как с той стороны насыпи было. Спросить надо кого – гляжу между лежащих рядами раненых, не обращая на нас внимания, люди ходят. Раз со шприцами в руках и сумками с красными крестами, значит, медицинские работники, дело свое делают, хотя как-то странно на первый взгляд. Две женщины, а вдали – мужчина, наверное, врач. Я к ближайшей из них: два кубика на петлицах – военфельдшер. Представился, как положено, рассказал о своей задаче. Попросил рассказать, что случилось. Она сквозь меня смотрит, но отвечает. Видно, что смертельно устала и не спала суток несколько. Красивая девушка – обалдеть, только словно умерла уже. И кожа какая-то серая, неживая и взгляд пустой. И смотреть на нее – страх берет, и слушать – мороз по коже. Но ответила четко, внятно.
— На подходе к станции Клевань в позапрошлую ночь фашистские самолеты разбомбили санитарный эшелон с тяжело ранеными бойцами. Силами уцелевшей после бомбардировки части медицинского и обслуживающего персонала произведена эвакуация раненых в прирельсовую посадку. Сюда же доставляли раненых для эвакуации из частей. Вчера на рассвете к месту катастрофы подошел еще один эшелон с ранеными. Так как дальнейшее продвижение по железной дороге оказалось невозможным, было принято решение перенести в посадку раненых и из второго эшелона. Несмотря на четко видимые огромные полотнища с красными крестами, разложенные по обеим сторонам посадки, бомбардировки и обстрелы из пушек и пулеметов продолжаются регулярно через каждые два часа. Днем и ночью. Можно проверять часы. Погиб почти весь персонал – санитары, фельдшеры, медицинские сестры, врачи, повара. Полностью сгорели медикаменты и продовольствие. Раненые не получают пищу более суток. Воды нет. Некому оказывать им элементарную помощь. И нечем.
Я гляжу – а шприц у нее пустой в руке. И сумка санитарская тощая – тоже висит пустым мешком, только и медицины в ней – красный крест на боку. Спросил об этом – сам тут же пожалел. Девушка тем же спокойным, мертвым тоном мне говорит:
— Это психотерапия: даже простое прикосновение иглой к телу вызывает у больных чувство облегчения: "нас не забыли". Только и остается ходить успокаивать. Два часа. Потом снова прилетают.
Глухой помолчал. Потом нехотя признался:
— У меня даже сейчас ком в горле, как вспомню. А тогда – сам не знаю, как удержался, глаза на мокром месте. Каждые два часа. По расписанию. Как на полигоне. По лежачим безоружным раненым. Которые ползти даже не могут. И по медикам, которые раненых бросить не могут. Каждые два часа. Я тогда, как смог, эту фельдшерицу постарался обнадежить, ободрить, что доложу, мол, помощь пришлют. И – бегом к танку. Сил больше не было там находиться. И тут гляжу – Мишка Глазов лежит, друг моего детства. Его в пехоту призвали в Луцк, этим летом, как и я – демобилизоваться был должен. И на меня смотрит, глаза у него голубые-голубые. У меня сердце оборвалось – у него рук нет по локти и вместо ног какое-то красное тряпье лохмотьями. Сосед его еще страшнее – лицо сорвало осколками. Ни глаз, ни носа, ни рта, полголовы, считай, осталось только – затылок да спереди месиво запекшееся и с грязной коркой, но шевелится еще. А Миша – смотрит и что-то шепчет. И глаза. Большущие, голубые и такие чистые посреди всей этой жуткой грязищи. Я на колени упал, платком пыль, землю с лица ему смахнул, мух разогнал – гляжу, нет, не Миша, хоть похож очень. А он шепчет все что-то. А – не слышно. Я – ухом к губам, тогда – то я слышал хорошо. А он меня просит: "Братишка, пристрели!.."
Глухой перевел дух. Глянул на собеседника. Волков слушал внимательно, но взглядом местность все время прочесывал. Но точно слушал – танкист видел, как напарник желваки катает.
— Меня как ошпарило. Я вскочил и, что есть силы, командирским голосом заорал:
"Ребята! Герои! Держитесь! Я – танкист. Разведчик. Имею задачу определить местоположение противника. Мой танк ожидает меня здесь, за насыпью. Противника поблизости нет. Через час я буду в штабе. Доложу обстановку. Командование не оставит вас в беде. Вы стойко сражались на фронте! Вы – герои! Держитесь, ребятки! Держитесь, дорогие!"
И галопом – к танку. Час до полудня остался. От всего виденного я словно обалдел, как оглушило меня, сам не свой. А сзади кто-то сил в себе нашел, после моего рева – кто-то запел "Интернационал"… На последнем дыхании, из последних сил. Мне посейчас стыдно, что я не задержался на минуту, хоть бы фамилию у человека спросил, обнять бы его, расцеловать, ободрить… А я – удрал без оглядки. Теперь как вспомню, так бледнею и краснею, угрызения совести одолевают… Но там нечем мне помочь было, мы, шалопаи, даже фляжки не удосужились наполнить утром. Потом я всегда с собой в танке воду возил, раненые первым делом пить просят…
— У тебя был приказ, — сказал тихо Волков. Танкист сказанное увидел, кивнул:
"Так-то оно так. Но все же… Обратно неслись со всей поспешностью, сзади облако пыли, мы с заряжающим из люков торчим, болтаемся на ухабах, во все глаза смотрим – а перед глазами – только что виденное. Не выходит из головы. Т-26 на всех парах прет, ну и долетались – гусеница соскочила на полном ходу. В другое время это не беда: пять минут – и все в порядке. Но времени-то у нас и нет. Как там комбат сказал: "минута решает судьбу баталии…"
Повыпрыгивали из танка, тянем гусеницу, потеем, тут над головами – фить, фить – очередь над нами кто-то дал. Глядим – мотоциклист. Метров двести до него – на холмике, как статуй конный встал. И не наш – сразу увидели, каска, форма. Немец! Стоит, ноги врастопыр, голенища широкие, трубами, мотоцикл промеж и рукой нам машет – иди сюда, Иван! Мы его и не увидели, вот он очередь из автомата и пустил, чтоб внимание обратили. Может и промазал – метров двести до него было, но думаю, что позабавиться решил. И видим, что ржет, сволочь, зубы скалит. Мы перед ним как на блюдечке.
— Да, наглые они поначалу были. Дурачье, — кивнул Волков.
— Я мигом очутился в башне, вот когда пригодилась отработка посадки и высадки из танка, так нелюбимая нами в мирное время, казавшаяся издевательством над танкистом, но благодаря настойчивости наших командиров доведенная до установленного норматива – шести секунд. За эти секунды ни один снайпер не успеет сделать прицельного выстрела! Много пота пролили мы, отрабатывая эту задачу, зато теперь – это жизнь! Стал башню разворачивать, он сразу мотоцикл за рога и с бугра свинтил. Мои бойцы сообщили фашисту наше решение, помахав кулаком правой руки, предварительно обхватив ее левой повыше локтя: вот тебе, гадина! Готовый открыть огонь, мотоциклиста я не обнаружил. Кричу бойцам – а они уже опомнились и за танком стоят, под прикрытием.
— Где он? — кричу из башни. А они в ответ:
— Развернулся и исчез за бугром!
А я думаю: "Врешь, милый. Никуда ты не уедешь. Все равно появишься, захватить танк, пусть даже с мертвым экипажем – разве это не заманчиво для тебя? Гусеницу-то мы будем все равно на место ставить, деваться нам некуда. Бойцам крикнул, чтоб тянули. Сам прикинул – куда бы сам выехал, будь на его месте? Навелся туда, снаряд осколочный в пушке.
И он появился, но чуть левее, как раз в поле зрения моего прицела. Осталось только немного подвернуть башню и нажать педаль. Не знаю, как он сам, но мотоцикл вспыхнул моментально. Это удача была, хотя я стрелял очень неплохо! Наверное, мы перекрыли все временные нормативы надевания гусеницы, и наш танк снова в движении. Спешим, как можем. Пока возились – мыслей особо не возникало, а как тронулись – так я и сообразил, что мотоциклист – не сам по себе. Мы же тоже – разведчики, у нас тоже мотоциклисты есть. За этим наглецом должен идти разведдозор, как положено, дальше – авангард, разведотряд, а там и основная колонна. Враг за нами прет, останавливать его там некому. На хвосте у нас враг! Глядь – еще мотоциклист – навстречу, этот наш, сразу признали, знакомый. Белый от пыли, словно мельник в разгар помола. Ручищами машет, как пропеллерами – знак "убыстрить движение!" Оказалось – комбат навстречу нам послал. Здесь уже можно было и по шоссе нестись, так что выжали все, что можно из машины.
Доложил комбату, кратко, без эмоций. Он нам – благодарность, за службу.
И тронулись.
И вся дивизия тронулась.
А исходной позицией как раз и стала эта станция Клевань. Все перед атакой впечатлились. Немцам врезали с ходу, частью они и развернуться не успели. Так их и давили. Танки им выбили не меньше десятка – чешские были и французские, несколько артбатарей, убитых фрицы около тысячи оставили. На дюжину километров их отогнали. Сами тоже сотни две своих потеряли, ранеными и убитыми. А пленных их постреляли, когда пришлось опять отходить. И не растягивали это удовольствие на два дня, а сразу всех, не мучая. И этих вот, старшина, тоже надо было пострелять. Чтоб боялись к нам ломиться и наших убивать людей. Чтобы навсегда забоялись! До смерти!
Волков пожал плечами. За разговорами время пролетело быстро. Светало. Из палатки вылезло, зевая, два немца, изобразили руками, что до ветра надо. Глухой чертыхнулся и выбрался из окопчика, зябко поводя плечами. Повел немцев к кустам, где они сделали свои дела и загнал обратно в палатку. А старшина смотрел на него, но видел красивую девушку среди изуродованных и искалеченных людей, медичку, которую прилетали убивать бравые вояки каждые два часа. Как по расписанию.
— Так точно товарищ капитан – вот жена пишет – в посылке были кирпич и веревки! Вес, как указан – 5 кило. А должно было быть мыло и тетрадки для школы, да еще иголки стальные, — санитар протянул кусок бумаги с корявыми крупными карандашными почеркушками. Адъютант письмо брать не стал, не верить этому мужику не было оснований. Второй случай уже такой. Опять придется в политотдел рапорт посылать. Сделал пометки в своем блокноте, кивнул стоящему перед ним, дескать, можете идти. Тот неуклюже маханул лапищей, как бы козырнув, так же неловко повернулся и выскочил из комнаты с облегчением. Да и сам капитан чувствовал себя в этом зале, где работал, как-то не в своей тарелке. Вот как если бы расселся в одном из залов Эрмитажа. Больно уж роскошно.
И так-то в Германии все было непривычно и – даже на взгляд капитана – очень богато, а в этом доме и по меркам немецким было шикарно. Три этажа – а собственный дом! Электричество, газ – и горячая вода в ванной, когда захочешь. И сама ванная – большущая, стоящая в такой комнате, что и спальней могла бы быть с узорным кафелем на полу и стенах. И совсем непривычные приборы – то похожий на старинный пистолет воздуходуй для сушки волос в ванне после мытья, то утюг электрический и даже странная железная бочка – которая как-то электричеством стирает, что нашлись в другой комнате, отдельной для всяких бытовых дел. Сытостью и благосостоянием перло от этого дома, хотя жило в нем всего двое старых немцев – семейная пара. Странно все это было даже офицерам, а бойцы тем более не понимали – и того, почему немцы так хорошо живут – и почему от всей этой благости поперли фрицы завоевывать СССР, который куда беднее.
Замполит Барсуков извелся весь, проводя беседы и политзанятия, но сложно ему было – потому что вот тебе – все перед глазами – и отличные дороги без столбов, чтобы самолеты с них могли взлетать, и крепкие фольварки с каменными домами под железными и черепичными крышами и бетонными хозстроениями. И в домах – полно всякой добротной одежды и обуви, даже в деревнях – шикарная городская мебель, одеяла, белье постельное, посуда. Какого им рожна тут не хватало? И это еще сильнее бесило, тем более, что дрались немцы отчаянно. Всем уже было ясно, что проиграли они войну, их упорное сопротивление и уже бессмысленно проливаемая ими кровь тоже злили очень. Зачем, почему? Ну, сломан же у них хребет – зачем зазря людей убивать?
Ведь даже жратвы у них было полно – стоило только заглянуть в просторные, сухие бетонные погреба, где на полках рядами стояли всякие варенья-соленья, висели окорока и стояли бочонки – с вином и маслом.
Странно все это было. И чувства вызывало странные. Нехорошие. Не гожие для человека.
Если бы не периодические разговоры с командиром медсанбата – совсем бы в душе кипело у начштаба. А меланхоличный и спокойный майор Быстров, вполне уже доверяющий своему сослуживцу и потому периодически откровенничающий, мало того, что пример в поведении подавал, так еще и умел парой-тройкой фраз и бешенство душевное унять. Как поговоришь с ним – так словно холодный душ примешь – и голова проясняется и злоба утихает и работать охота.
Еще когда рекогносцировку проводили и машина с Берестовым подъехала к этому дому – капитан удивился сильно, потому как у крыльца стояло два десятка девушек с цветами в руках. Такая делегация раньше не попадалась ни разу. Вылез из кабины – девчонки тут как тут, радуются, гомонят. Сразу не понял – ну, поди пойми двадцать девок сразу – а потом разобрался – наши это девчата, из "острабов", причем за свою хозяйку просят. Дескать, фрау Хильдегарда – хорошая! Не надо ее обижать!
Тронутые они тут все в Германии. Даже которые наши. Так смотрят, словно он, советский офицер, капитан Берестов – дикий каннибалл и будет сейчас из этой Хильдергады суп варить. Кое-как выдрался из толпы, осмотрели имение – вполне годится для развертывания и для обороны подходит. Девки хвостом ходят – радуются. Опять непонятно – чего веселиться, если сами же сказали, что хозяйка у них хорошая. А – аж светятся. Хотя одеты – плоховато, прямо сказать, в обносках. И цветы в руках – бумажные, самодельные.
Ситуацию прояснил пообщавшийся с девахами замполит. Подошел к Берестову, когда тот устроил перерыв в работе (в санбате – как, впрочем и во всей РККА сейчас, уже привыкли к начштабам относиться с почтением, это до войны адъютантов старших вызывали к командирам, сейчас наоборот – командиры сами приходили). Поделился очередным открытием:
— Ушам не поверил, Дмитрий Николаич – девки-то наши потому за хозяйку заступились, что она их кормила! — запыхтел усач.
Берестов пожал плечами, потому как не понял сказанного. Рабов надо кормить, это любому понятно. Чего это замполит так раскипятился?
— Вот, ты тоже не понял. А оно просто – рабыни стоят дешево. И многие тут хозяйчики их не кормили практически, давали отбросы, что и свиньи не жрут. Девок-то сюда гнали здоровых и крепких, их на пару месяцев хватало. Так вот немцам дешевле было новых купить, чем кормить прежних. Потому эти и радовались – они тут давно уже прожили. Так-то вот. Благодеяние вишь – кормить…
Тут усатый вывалил грохочущий ворох матюков, облегчил душу и пошел к себе – на второй этаж. В фольварке размещался штаб и персонал: врачи и медсестры, еще и место оставалось. Рядовые и сержанты распространились по хозслужбам и тоже устроились отлично. Вообще – просторно расположились, а раненых поступало мало, да и доставлять их по таким дорогам – асфальтированным, ровным – было несложно.
Корпус, сунувшись в предгорья Судет, понес тяжелые потери, в первую очередь – техникой. Танков осталось теперь совсем мало и с чем дальше двигать – а впереди еще были судетские горные укрепрайоны, построенные со всем старанием еще в 30-е годы – как-то было непонятно.
Одна радость – раненых все же мало относительно. Несравнимо меньше, чем раньше.
И словно затишье какое-то наступило. Отдых, почти санаторный. Основные бои гремели севернее, там, где проламывали дорогу на Берлин. А здесь – благодать. И весна в Германии ранняя и тепло уже становится. Особенно, если сравнивать с той же сталинградской степью или Карелией. И все же – чего этим тупым фрицам не хватало?
Капитан вышел на улицу, уже мимоходом удивившись затейливой деревянной резьбе на лестнице, постоял на солнышке, подышал свежим воздухом. Размялся немного, от сидения за бумагами усталость была сильной, хоть и иной, чем при длительном марше. Можно было бы пройтись, проверить караулы, но надо закончить списки на отправку посылок.
С прошлого года приказом Верховного разрешалось в виде поощрения бойцам и командирам передовых частей отправлять раз в месяц домой почтовые посылки – рядовым и сержантам – по 5 кило, офицерам – по 10, а генералам – аж по 16. Чтобы не было мародерства в отправку шли только собранные трофейными командами вещи, так что просто бойцу ограбить немцев и отправить посылку с их польтами и золотыми зубами не получилось бы никак. Делалось все строго и организованно – в частях готовили списки поощренных, отсылали их в политотдел, после одобрения там – подписывал комкор и по завизированным спискам, подбирая, что понужнее в тылу, снабженцы отсылали соответственно то, что имелось трофейного на складах.
Понятно, что в передовых частях, ведущих бой, это все было сложно сделать, потому оттуда списки шли куцые и неравномерно, а Берестов своего не упускал и хоть и ворчал замполит, что многовато поощряемых, но помогал всемерно. Медсанбат работал как часы, придраться было не к чему, а даже такая ерунда, как посылка с мылом или тканью оставшимся без кормильца семьям оказывала весомую поддержку. Многие санитары и водители были семейными и их детишки особенно нуждались в любой поддержке. Голодно и бедно жил тыл, отдавая все армии. Сами же медсанбатовские в этом убедились, посидев год в резерве.
Когда закончил работу – затылок словно чугунный и шея затекла. Но вроде бы все сделал – можно и отдохнуть. Сейчас у него была своя отдельная комната – угловая, маленькая, но с двумя окнами. Обстановка в ней была неожиданно спартанской – полки с книжками, кровать и столик. Шкаф еще платяной, да всякие модели кораблей на полках. Были и фотографии – но их кто-то снял – остались только невыгоревшие пятна на обоях. Для себя решил, что тут, наверное сын жил – подросток. Очень такая была комната характерная, без этих немецких уси-пуси с фарфоровыми мещанскими собачками и пастушками. Зато были всякие газеты и журналы с волевыми арийскими мордами на обложках. Читать их было противно, да и не вполне безопасно, в принципе это запрещалось, но после того, как капитан предоставил когда-то весьма интересные переводы замполит к этому его увлечению относился с пониманием.
И даже понукал иногда, потому как для выступлений очень были уместны именно из первых рук слова, показывавшие суть "нового порядка". И в политотделе к материалам от усатого Барсукова тоже было отношение хорошее, как полагал капитан – пользовались наверху его переводами в личных целях, но не переживал на эту тему. Потому как считал важным именно довести до возможно большего количества людей то, что вело немцев в бой и их конечную цель. Потому, когда попадались особенные перлы – с чувством выполненного долга передавал материал усачу. Как, например, высказанное Гитлером во всеуслышание во время выступления: "Мы должны развивать технику обезлюживания… я имею в виду устранение целых расовых единиц… Я имею право устранить миллионы людей низшей расы!" После этого самому становилось понятно – зачем так себя вели гитлеровцы?
Другое дело, что читать эти людоедские речи было морально тяжело. Берестов, освободившись малость от гнета бумаг, решил почитать что-нибудь полегче, благо книг было много. Подошел к книжному шкафу поглядел на корешки, пару книг вытащил, пожалел, что немецкий готический шрифт толком не понимает. Со вкусом пролистал книгу с картинками про африканских животных, вздохнул. Слоны, носороги, жирафы… Слоны и носороги уже в немецком арсенале встречались. Противотанковые самоходки так названы. Усмехнулся, прикидывая, чтó могли бы назвать немцы из своей техники "жирафом". Наверное что-нибудь с длинной антенной. А может уже и назвали, зверинец у них тот еще. Опять книжки с готическими буквами, черт их разберет. Бархатный переплет мягко лег в ладонь. не книга, фотоальбом. И на первой странице – парень в мундире. У орла на груди верхние перья короче нижних, две руны в петлицах – войска СС. А физиономией на старого хозяина дома похож. Это явно сын хозяина – морда уж очень похожа. Как-то привычно внутренне ощетинившись, капитан стал перелистывать твердые картонные странички с наклеенными фотографиями. Танки – те самые ПыЦы-I. Построения перед казармой. Несколько фото групповых, сидят и стоят, лыбятся в камеру молодые эсэсманы. Позируют с винтовками. Несколько странных фото – немцы с оружием, но почему-то голые веселятся у стола с пивными бутылками, двое показывают жопы фотографу. Поморщился, перелистнул.
Явно Франция пошла – силуэты у разбитых танков смутно знакомые – до войны как раз обучали в училище эту французскую технику. Негры-пленные сидят кучками. Брошенные французские танки, разогнанные обозы французов вдоль дорог – как это похоже! Парень на фоне Эйфелевой башни с приятелями, с бутылкой в кафе – хорошо французы воевали – гарсон в фартуке улыбается гостям куда шире, чем сами фрицы. Рад копеечке, заметно. Небось, плюнул немцам в стаканы или вино разбавил, герой. Девки гологрудые, отплясывают канкан на сцене в зале. Тоже улыбаются на все зубы. Парень с голой девкой, жмущейся к герою-победителю.
То, как гордая Франция, подкрепленная английским экспедиционным корпусом, живо капитулировала тогда сильно удивило всех сослуживцев Берестова. Ведь армия отличная, современная и еще с начала "странной войны" полностью отмобилизованная, занявшая рубежи обороны и явно наладившая взаимодействие. Как хорошо держались французы в Великую войну!
И вот – гордый галл услужает бравым бошам, а гордые француженки стелятся половичком перед победителями. А сейчас слышно, что вроде и Франция в союзниках опять. Только сложно сказать – кто там будет героями войны: рестораторы, разводившие алкоголь и проститутки, засношавшие до полусмерти.
Берестов потянул другой альбом – этот явно посвящен войне в СССР, вроде как ничего особенного, все виденное в начале войны своими глазами. Сваленный памятник Сталину с отбитой головой, сгоревшие и брошенные наши танки, грузовики, самолеты, пушки и тягачи, кучами и колоннами пленные красноармейцы. Глаз зацепился только за бравых фрицев, гордо едущих на древних Рено-ФТ мимо изб, подписана эта фотка была "Плесков, 7 августа 1941 года". Такие же танки были в первом альбоме, служили на них французы. Хотя, может и польские трофеи. Наклеены фото только в самом начале, дальше просто вложены. Смотреть было тяжело, да и смысла не было разглядывать уже виденное, потому капитан, поморщившись, пихнул альбом обратно на полку, но неудачно, зацепив краем, отчего собрание фотографий перекосилось и из него выпал толстый конверт. Поднял с пола, вытряхнул содержимое. Оказались тоже снимки – и стало понятно – какие. Видимо, мать немца этот конверт не видела, а только пыль сверху протирала, иначе бы припрятала, как фотографии со стен. Закипая, Берестов посмотрел запечатленное на снимках, рявкнул в окно, отчего тут же прибежало четверо санитаров с автоматами и сам потом не помнил, как оказался в флигельке, где скромно и тишком жили хозяева фольварка. И как пистолет в руке оказался – тоже потом никак не мог понять. Затряс веером фотографий перед побледневшими физиономиями.
Хозяин сообразил первым и неожиданно повалился на колени, потянув за рукав и жену. Немцы буквально взвыли, что они не знали, что их Ганс пропал без вести на Восточном фронте в прошлом июле, залопотали что-то еще жалостное, несуразное и жалкое. Было у Берестова сильное желание всю эту семейку перестрелять к чертовой матери и спусковой крючок просто сам старательно лез под палец. Но капитан себя пересилил. И сказал – пойдите нахрен. Если еще раз увижу – точно прибью. И показал пистолетом на выход. Баба вроде как не поняла, сунулась наверное вещи собрать, но муж ее оценил все здраво и трезво и буквально выволок неразумную жену. Они убрались, как были в домашних пантойфелях и халатах. А капитан никак не мог засунуть пистолет в кобуру, немножко в себя пришел, когда понял, что санитары стоят и на него внимательно смотрят и лица у них злые и решительные. Вроде как ждут от него чего-то.
Сказал, что они могут быть свободны. Один задержался – тот мужик, у которого посылку подменили. Тихо спросил: "Может, мне догнать их, товарищ капитан? Я бы их тихо…"
Берестов вздохнул, подумал и через себя переступив сказал: "Нет. Не надо. Ступайте". Рука еще ощущала рубчатую рукоять пистолета. И буквально зудел вопрос – стоило выстрелить или нет. Вернулся в свою комнату, глядя другими глазами уже. Руки чесались запалить при передислокации все это добро. Рассказывал ему бывший в гостях по делам военврач, который со своим медсанбатом в Восточной Пруссии воевал. Приходилось там лекарям ездить по передовым частям и выступать вместе с замполитами перед солдатами, потому как наши бойцы, войдя на немецкую землю громили все и жгли. И развернуть медсанбат в руинах было банально холодно для раненых. Вот и убеждали бойцов – что их же придется на снегу лечить, раз все погорелое стоит. Теперь понимал лучше ощущения бойцов. мы уйдем – обратно к себе, там где гитлеровцами ограблено все и разгромлено, на пепелище практически – а тут все будет целенькое и нетронутое и немцы же над нами и посмеются потом. А вот вам хрен, фрицы, жрите, чем нас кормили. Пожарам в занимаемых территориях способствовало еще и то, что напуганное россказнями Геббельса население бежало в полном составе, бросая дома, имущество и скот. И страшно мешая пройти по дорогам к фронту своим же воинским частям. Посмотрел на стопку фотографий, зажатых в руке, опять в груди колючий ком взбух. М-да, знает кошка, чье мясо съела – рассказывали небось зольдаты о своих развлечениях, если бы им той же монетой платить – не останется немцев вообще в заводе.
Но мы – не они. Мы остаемся людьми. Даже если очень хочется пристрелить пожилую пару, чей сыночек так мило развлекался на чужой территории с чужими женщинами.
Нашел какой-то пустой чемоданчик, положил туда оба альбома и пакет. Подумал, кому передать – замполиту, в Смерш или по старым знакомствам прямо в комиссию по расследованию злодеяний? Если молодой хозяин в плен попал – то, может, его еще и найдут? Виселица бы вполне сгодилась для молодчика. Потом подумал, открыл пакет и взял себе самую первую фотографию. На снимке была одна из врачих. Лицо точно знакомое, только не помнил где видел ее. Все же медучреждений и госпиталей он повидал много. На этом фото она была еще живой. Последующие фото с ней смотреть было уже невозможно.
Закрыл чемоданчик и пошел к командиру. Майор поглядел на него и удивился. Встал, закрыл за ним дверь.
— Что случилось, Дмитрий Николаевич? На вас лица нет!
Начштаба поспешил успокоить, что все в МСБ в полном порядке, дело внеслужебное. Командир медсанбата чуточку успокоился, но смотрел встревоженно. Привык считать своего адъютанта старшего чуточку деревянным – ну, или железным, если кому покажется в прилагательном "деревянный" нечто оскорбительное. Даже в весьма пиковые моменты – сдержан, спокоен, расчетлив. Связь теперь постоянно работает хорошо, обстановку вокруг начштаба контролирует и изменения узнает быстро, коллектив сколочен, боевых людей подобрал – в общем, сейчас медсанбат обидеть непросто, что, к слову недавняя стычка показала. А тут – сам на себя не похож. Впору пугаться.
Берестов забурботал, хоть и со вставными зубами, а речь все же не вполне качественная. А еще и волнуется. Фото показал. С одной стороны – мерзкие развлечения у арийцев, но опять непонятно – навидался капитан и не такого. Почему германцам так нравится позировать с трупами? Словно они охотники, те тоже фотографировались с добычей?
Майор Быстров пожал плечами:
— Все давно уже ясно, странно, что вы так поражены. Хотя вы моложе сильно, потому многого не можете помнить в принципе, да и интересы у пехотных курсантов были в ином плане, полагаю, о сути человеческой натуры им рассуждать не очень надобно.
— Я не о том, — буркнул Берестов.
— Дмитрий Николаевич! Вы же взрослый человек, а вопросы задаете – словно наши медсестры. Те тоже нашего бравого усатого замполита уже допекли. Притом сами же знаете – пришли к нам в страну эти культуртрегеры за землей и рабами. Они, в моем представлении – не люди, им очень не хочется быть людьми, они в сверхлюди лезут. В их представлении – мы не люди, унтерменши. Соответственное и отношение. Я уже толковал замполиту, что это все богатство вокруг – в немалой степени результат банального ограбления колоний немцами. Так в их колониях они себя вели ровно так же. Им же нет разницы – готтентот – или русский, белорус – или гереро.
Берестов заворчал, выдавая вслух сильное сомнение – дескать, какие там у немцев колонии-то?
— Ну да, возраст, никуда не денешься. Да и сколько вам было лет в ту войну? — и сразу же майор уточнил, какие колонии у Германской империи его подчиненный знает.
Как ни печально, но этот вопрос начштаба опустил. Не помнил он у Германии колоний.
— Перед той войной у немцев колониями были и куски Африки и половина Новой Гвинеи – это около Австралии (Берестов кивнул, он все-таки карты читать умел и этот здоровенный остров помнил отлично), масса островов – Маршалловы, в Океании и всякие еще, кусок Китая, еще что-то, все уже и не помню. и оттуда они давили все соки. а если туземцы возмущались – убивали их и калечили без всякой жалости. Одних готтентотов истребили десятки тысяч, а гереро выбили почти полностью. В результате войны все колонии у немцев отняли наши союзнички по Антанте, а жить богато без обдирания колоний невозможно. Вот фрицы и отправились у нас колонии свои возмещать. так что ничего удивительного в их поведении нету. Они только не учли, что у готтентотов не было своей промышленности и руководство оказалось слабее, вот и все.
Начальник штаба кивнул. Новая грань открылась в картине мира. Он как-то не задумывался раньше – откуда взялась гитлеровская Германия. Тельман, "Рот фронт" – это знал. Но так глубоко не интересовался. И вот оно как выходит, оказывается.
— Вы же кадровый, Дмитрий Николаевич. Сами не хуже меня знаете, что армия без дисциплины, массово занявшаяся мародерством и насилиями разваливается и армией перестает быть. И пример Наполеона тут блестящ. Нам наша армия еще очень может пригодиться, — задумчиво сказал командир медсанбата, глядя в окно.
— Пофему? — удивился немного Берестов. Гитлеровцев уже добивают, долго война не продлится, о чем он даже немного сожалел краешком сознания, понимая, что в армии мирного времени ему вряд ли найдется место.
— Гитлеры приходят и уходят, а на горизонте невооруженным глазом видна война с союзниками…
Тут Быстров спохватился, уставился своими буркалами на подчиненного. Потом осторожно спросил:
— Доводилось ли вам слышать такую репризу:
"— Ты куда?
— На Волго-Дон! А ты?
— Надолго – вон!"
Начштаба укоризненно посмотрел на начальство. Вздохнул еще более укоризненно. Вот уж на кого он не собирался стучать совершенно точно – так это на майора Быстрова. Сразу по многим причинам. Тот понял, успокоился и продолжил. Видно было, что охота человеку выговориться и либо получить подтверждение своим мыслям, либо – опровержение, что, может быть, даже и лучше бывает иногда.
— Потому как союзники наши такие сволочи, что отворотясь не налюбуешься. Я сейчас не про эти сумы переметные вроде Финляндии, Болгарии, Румынии и так далее. Немцы, как хорошие работники и солдаты – как раз отлично годятся для войны. Свойство их такое – кто ими руководит, тому они и подчиняются беспрекословно. Зачем лишать себя дисциплины в нашей армии и десятка союзных немецких дивизий в будущем? В конце концов те же пруссаки сначала вместе с нашими воевали против Наполеона, потом с Наполеоном – против наших, а в конце – снова вместе. Ведь если просто поглядеть, откуда взялось это чудовище – Третий Рейх, вместе с Гитлером, вермахтом, люфтваффе и прочими танками- кораблями, так очевидно – искусственно выращенное на англо-саксонские и французские деньги образование. После Версальского договора Германию посадили на цепь, вырвали зубы, остригли когти и надели намордник. И вдруг с появлением фюрера – фигляра из ниоткуда, запреты все сняты и деньги рекой, вместо изъятия репараций. Но только на армию. Пушки вместо масла. Военная экономика в мирное время.
Быстров задумчиво постучал ногтем по бронзовой чернильнице роскошного письменного прибора, занимавшего треть стола.
— Давали займы, поддерживали во всем, что усиливало Рейх. Помните, как Лига наций объявила нейтралитет по Испании? И задерживали только наши корабли и суда, а немецкие и итальянские посудины с военными грузами ходили свободно и невозбранно? Австрию отдали, Чехию, даже золотой запас чехов, что они у нас украли в Сибири – Гитлеру вернули. А после Мюнхенского балагана – всю Европу отдали. Да еще как ловко устроили начало войны. Умело науськали и Польшу. Знаете, ведь поляки очень хотели воевать в 1939 году, — грустно усмехнулся "Рыбоглаз".
Берестов недоверчиво посмотрел на майора. Тот кивнул и продолжил:
— Представьте, видел их газету от 1 сентября 1939 года. "Вперед на Берлин!!! Линия "Зигфрида уже прорвана в 7 местах!!! Наши самолеты бомбят германскую столицу!!!" Не верите? А зря, нам показывал парторг, мы сами видели, что у поляков были основания быть воинственными и храбрыми и наглыми. Простая европейская арифметика: Население стран: Польша – 35 миллионов, Великобритания – 524 миллиона, Франция – 112 миллионов. А в Германии всего 90 миллионов. Превосходство Польши с ее союзниками – 7 к 1! А теперь скажите – почему вместо того, чтобы Германию раздавить, устроили "странную войну" и не помогли полякам никак, да еще, как нарочно, все руководство страны удрало в полном составе? Словно им хозяева с Острова приказ отдали. Ведь на поверхности лежит объяснение! Ковровую дорожку из Польши сделали – все, Рейху дорога открыта, можно громить СССР. А когда немцы и мы выпустим друг другу кишки – в дело вступает бодрая и свежая Антанта и добивает и тех и этих. Тройная выгода.
Капитан задумался. Раньше это в голову как-то не приходило. Вопросительно глянул на раскрасневшегося Быстрова.
— Защем?
— Мешаем мы им. Всегда мешали. Теперь – после победы социалистической революции – в сто раз больше мешаем. Им ведь придется и для своих работяг вводить 8-часовой рабочий день, оплачиваемый отпуск, бесплатное образование, медицину и еще много чего – чтобы им не устроили революции. И все – из кармана буржуев. Представьте, какие расходы! Так что добра нам от них ждать нельзя. Другое дело, их бешеный пес – Гитлер – на хозяев прыгнул, такое ему не простят. Потому фюрер должен сдохнуть. А дальше – они будут опять нас стараться всеми путями уничтожить, не ужиться им с нами, помяните мое слово – проговорил тоном пророка – вещуна командир медсанбата.
— Думаете война и потом бутет?
— Смотря как мы сейчас Германию домолотим. Одна надежда, что сдрейфят союнички. Англо-саксы смелы чужими руками жар загребать, сами в драку не любят лезть. Помните, их Молотов прямо называл поджигателями войны? Они воюют до последнего солдата своих союзников. Вот и посмотрим. Пока удача на нашей стороне. Потому надо ценить удачу и пользоваться ею – пока есть. Потом может и не повезти.
Берестов хмыкнул и вспомнил вслух давно слышанное, что удача бывает трёх типов – плохая, слепая и дурная. А некоторые вообще считают ее птицей.
— Она бывает двух типов – повезло или повезло, но кому-то другому. И птица удачи двулика, — вернул грустную усмешку майор.
Помолчали. Берестов подумал, что ничего она не двулика. Птица как птица. Просто когда она поворачивается к кому-то другому рылом – к тебе она в лучшем случае выходит боком. А в худшем – естественно жопой. Сплошная жопа и немножко клюв, чтоб было чем в глаз долбануть. Только и гляди в оба! Потом капитан спросил о том, что его тяготило. Видел же своими глазами столько преступлений европейских гостей, что не мог не спросить – как дальше жить с этими соседями? Вроде как истреблять их ответно – запрещено. Так делать вид, что ничего не произошло? Но ведь – было! Оно понятно, что у нас пролетарский интернационализм и гуманизм – но ведь добром за зло платить – разумно ли. Даже сам испугался немного, выдав такую нехарактерную для нормального строевого командира тираду. Понаберешься с этими медиками. только и следи за языком!
— При некотором старании, можно приготовить борщ или винегрет. Оно конечно и то, и то – еда, но, немного разная. Вот и получится: либо будет история об отдельных несознательных личностях, и обманутых ими простых людях, либо придется устраивать максимально суровое и массовое отношение к обыкновенным культурным европейцам, которые не только не фашисты, но и, о ужас, даже не немцы. Знаете, очень большая серьёзная тема. Так что… — витиевато и не очень понятно ответил сослуживец. Видно было, что он и сам об этом думает – о мере ответа и способах расплаты. Потом майор как-то встрепенулся, глянул весело и закончил беседу немного необычно:
— Знаете, русские всегда отвечают – и часто неожиданным образом. Предупреждаю, это рассказ профессора кафедры кожвенболезней, но на что он опирался – не знаю. Мы тогда изучали триппер, то есть гонорею. Так вот он говорил, что у воевавших под Севастополем французов самый страшным ужасом были не пушки наших воинов, не штыковые атаки и даже не массовые болезни, голод и холод. Они сильнее всего запомнили черный русский триппер.
Берестов кивнул, про оборону Севастополя сто лет назад он кино видел. Там, правда, про триппер ничего не было.
— Во время осады Севастополя от него пострадали и французы и англичане, да и сардинцы, наверное, тоже. Нашелся там какой-то штамм, который вызывал не просто жжение в канале и болезненные эрекции при езде на тряской повозке или в седле, но и такое злое воспаление уретры, что губчатое тело вместе с уретрой искривлялось, отчего член имел вид изогнутого краника. И говорил профессор, что, утро в лагере осаждавших начиналось со скрежета зубовного – больные клали член на камень и кулаком его распрямляли. Поскольку было больно, ругань стояла мощная. Французы триппером болели и до того, дело для них привычное, но такого ужаса не видели, оттого и название "черный". Так что не понос, так золотуху наши враги получат полной меркой. Ладно, Дмитрий Николаевич, есть сильное подозрение, что скоро нас отсюда перебросят куда-то в другое место. Вы что-нибудь об этом слыхали?
Берестов кивнул. Конечно, слыхал. Да и любому, кто немного разбирается в тактике понятно, что да к чему. И потому внятно высказал слышанное от приятелей из разведбата. Корпус уперся в горы. Потери большие, толку мало. Ломиться в горы на укрепрайоны чешской постройки смысла нет. Драться здесь пришлось только потому, что имелась в предгорьях группировка немцев из нескольких дивизий. Сейчас пять дивизий разгромлены полностью, остальные растрепаны до невменяемого состояния, потеряли всю технику и ударить во фланг нашей группировки, отвлекая от удара на Берлин физически не смогут. Осталось врезать по Берлину, пока туда союзники не добрались. Про себя, правда, начальник штаба отметил, что корпус себя тут проявил не лучшим образом и были слухи, будто комкор загулял вместе с комфронтом, отчего пошла масса накладок, тем более – дороги тут в предгорьях не позволяют разъехаться большим массам войск, но это говорить майору он не стал. Это – слухи, он – офицер, а не старая баба.
— Что ж. Придется довоевывать. Конец – делу венец. Значит, будем готовиться к переезду. Опять.
И Быстров нараспев прочитал по памяти:
Снимавшая пробу с обеда белобрысая докторша придралась к тому, что каша пригорелым отдает. Самую чуточку – но отдает. Ну, тут дело вкуса, хотя грех на поваре есть – перестарался, не гораздый еще углем кухонную печку топить, вот и не углядел, жар-то иной, чем от дров. Зевнул, сукин сын, но не выкидывать же! Только старшина стал уламывать строгую и чересчур чувствительную дежурную, как Кутин не ко времени прибежал, сияющий, как медный грош. И физиономией старательно знаки подает, дескать, дело отлагательства не терпит.
— Таким раненых кормить нельзя, — спокойно отметила докторша. Мягко, но как отрезала.
— А если я приправы положу? Для вкуса? — косясь на земляка, спросил старшина.
— Если органолептически привкус гари пропадет – тогда посмотрим, — так же невозмутимо ответила дежурная врач. Зараза! Куда деваться – отмахнулся от вертящегося рядом в нетерпении Кутина, полез, недовольно сопя, в закрома старшинские. Не хотелось очень, а пришлось доставать из НЗ припрятанные там трофейные перец и какие-то еще специи, сильно и ароматно пахнущие. Очень не хочется тратить, но скандал с 293 порциями каши с мясом, которая чертова докторица вот так вот просто не допустит к раздаче, куда страшнее. Постарались исправить ситуацию, белобрысая одобрительно кивнула и сделала соответствующую запись в журнале.
Перевел дух, наконец-то обратил внимание на наводчика, так и торчащего рядом.
Раздраженно спросил: "Чего тебе? Уж подождать не мог!" И не совсем понял из сбивчивой возбужденной речи, что собственно произошло.
Пришлось переспрашивать: "Какого минометчика везти? Что за фигулина?" Дошло через пару минут разъяснений. Кутин про пушку помнил все время и если попадался кто с артиллерийскими эмблемами – тут же спрашивал о том-сем. Сейчас углядел парня из пушкарей, правда тот оказался "собачником", ну то есть – минометчиком. Так вот перекурили и выяснил, что там у этих самоварщиков неподалеку от позиции стоят брошенные немецкие зенитки, которые корпусные трофейщики осмотрели, но не забрали. Так что одну можно и притараканить – если поможем этому парню доехать – у него ноги посечены, охромел.
— Сдурел? Куда нам эти дурынды? — ужаснулся Волков, мигом вспомнив гигантские немецкие "флаки", да их буксировать – запаришься, не говоря – размещать и стрелять. Снаряд, считай Кутину по плечо будет.
— Не-не, так как раз пушечки очень масенькие! Как раз по нам получится, — замахал руками наводчик.
— Это если твой минометчик не врет, чтоб мы его просто отвезли, — с сомнением заметил осторожный Волков.
— А чего ему врать!
— Дай-ка я сам с ним потолкую. Он где? — спросил старшина. Он уже немножко отошел от неприятного инцидента, а добыть пушку – было интересно, все прибыток в хозяйство. А Волков любил – когда прибыток. Ему не нравились как раз убытки.
— А в курилке, — дал целеуказание наводчик.
Круглолицый сержант и впрямь обнаружился на самодельной лавочке, окружавшей вкопанную в землю пепельницу – половину железной бочки. По виду справный боец, аккуратный, только ноги ниже колен забинтованы и вместо сапогов – какие-то расхлюстанные тапки.
— Вот – сержант Калинин, — представил знакомца Кутин.
— Гвардии сержант, — поправил раненый.
— Старшина Волков, — буркнул в ответ. Неприятно, но медикам знак не полагался, медсанбат не стал гвардейским.
Пожали церемонно друг другу руки. Ясно, сержант тоже из деревни. Ну это лучше, горожане куда как верткие и прохвостные, так и норовят надуть. И вроде как физиомордия знакомая, видел вроде его раньше, а где – не вспомнить.
— Рассказывай, что у вас там за зенитки? — взял быка за рога решительный Волков.
— Эрликоны, одноствольные, 20 миллиметров. 4 штуки. Перед мостом – ПВО было. Так, на ощупь – килограммов 80 будет в сборе. Станок колесный, но думаю, что снять колеса можно.
— Ишь ты как все знаешь, — уважительно кивнул головой старшина.
Сержант пожал плечами: — Так глянули, когда окапывались, мало ли пригодятся. Хотя снарядов мало – сотня самое большее, но если б немцы поперли – и эрликоны бы пригодились. Управление там несложное, если по наземным целям работать. Вот воздушные прицелы поломаны – то ли фрицы сами, то ли наши, что раньше прошли.
— А начальство ваше не заругает?
— Вот это у них спросить надо. Взводный-то посмотрел, говорит – хламье. А что комдив скажет – тут не знаю. Дык ждать мне вас, или самому добираться?
— Далеко? — спросил Волков.
— Километров двадцать. Дело привычное, — проголосовал за равитие автотранспорта – и езжай.
— Схожу к начальству, уточню. Ты в минбате какой бригады?
— 10-я гвардейская механизированная бригада, — ответил минометчик. Волков отметил про себя, что собеседнику очень нравится слово "гвардия" и все от него прилагательные.
— Ладно. Кутин, угости человека обедом, я пока обговорю всякое важное, — велел старшина и отправился к начальнику штаба. Удачно поймал его по дороге на обед. Берестов выслушал, подумал минутку и отправился к командиру, что-то на ходу обмозговывая.
Вернулся минут через двадцать. Успели поговорить по многоканальному телефону, что стоял у майора Быстрова и с командиром минбата и командиром трофейной роты. В общем получалось, что притараканить один эрликон можно, разрешения на это не дали, но обещали не заметить. Записан трофей был за танкистами, но и им по какой-то причине не запонадобился, чего Берестов не понял – отлично ведь ему врезалось в память, как бронеходы всю малокалиберную зенитную штукендрачину себе брали. Что-то не так. Но Волкову велел взять с собой Кутина и съездить на развозке, прибрать к рукам. Расписок не писать, следов не оставлять, будут осложнения – тут же сообщать.
И старшина так и поступил. Степенный, хоть и молодой сержант Калинин сел в кабину полуторки, так как с ногами у него и впрямь была беда, а воодушевленный наводчик сиганул в кузов вместе с пуком веревок и проволоки.
— Осколками стегануло по ногам? — спросил Волков у сержанта гвардии.
— Сейчас – да. А до того ножом порезали, — ответил тот.
— Это как тебе так повезло? — удивился, вертя баранку, старшина.
— В плен попал, — неохотно буркнул Калинин.
— Долго был?
— Несколько часов.
Хотя дорога и трудное дело ведения машины по рекомой этой дороге и занимало большую часть сил новоиспеченного водителя, но тут от удивления Волков повернул голову и только чудом не уехал в кювет. Вильнул несколько раз, смирил норовистую полуторку и уточнил:
— Это как тебе повезло, земляк?
— Засыпало меня в окопе. А гансы – в контратаку. Наших с позиции сбили. А тут и я выкопался, думал уже – каюк, обрадовался, что сумел из могилы выцарапаться. Вылез довольный, да как раз на немцев. Дали мне пару раз по голове, да на танк посадили, пристебнули шпагатом за руки к какой-то железяке на крыше башни. Сами тоже сели – и опять вперед. Нарвались почти сразу, наши сыпанули, не пойми откуда, только по броне и загремело. Гансы с танка горохом, танк дернул зигзагами, а мне в ногу как шилом. Смотрю, я им смотровую щель перекрыл ногой, или левой или правой – они ножом из щели и пыряют. Чтоб обзор не загораживал. А по броне звяк-бряк. Потом как хрястнуло, искры фонтаном, так я турманом полетел. До своих добежать сил хватило, потом только обмяк. Только подлечили в бригадном медпункте – нас и вывели в тыл на переформировку, — короткими фразами рассказал сержант свои приключения.
— То-то я смотрю, что лицо знакомое вроде, — кивнул Волков.
— Ну да, я тут был. Недолго. Меня из действующей армии исключили, долечивался уже под Львовом. Туда командировали, бандеру по Яворовским лесам гонять, — тут сержант запнулся.
— Да ты не волнуйся, я не скажу никому. Солоно пришлось, или отдых? — уточнил водитель.
— Да какой там отдых. Бандера дурная, да хитрая. Днем он комсомолец и активист – а ночью с автоматом в засаду – товарищей наших стрелять. Схронов понастроили чертову прорву, оружия, денег от немцев – полно. А дураки – как с дерева струганые. Чурбанье, — презрительно пожал плечами Калинин.
— С чего так решил?
— Ты понимаешь, они сами по натуре души своей – холуи. Им господин над ними нужен. А сами они ничего создать не могут, только нагадить или схрон выкопать. На большее у них мозгов нет – селюки они хуторские. И даже друг с другом объединиться не могут – там у них чертова куча атаманов и все – сами по себе. Их за это даже фрицы стреляли – немцам нужны каратели, а эти дурни друг с другом разбираются все время, словно им партизан мало. Дальше носа не видят – что за огородом – то не мое. А для самостоятельной страны – разум нужен. Широта взгляда. Чтоб все вместе понять. Со всех сторон, — постарался объяснить сержант.
— Понятно, — кивнул Волков, наконец увидев нужный поворот. Ездить тут доводилось, но хорошо, что запомнил.
— Понимаешь, у них холуйский взгляд на вещи. Что такое – равноправие – они не понимают вообще. Если ты ему не господин, значит он себя в господа зачисляет, а тебя в холуи. Каши с ними сварить невозможно и убедить – тоже. Если что в голову взяли – не выбьешь. Дурные, одно слово. Вот тут давай влево! Не, туда, где деревья.
Старшина послушно проехал, куда сержант показал. Потом обогнул давно сделанный ровик, в котором стояла странная машинка, не то очень маленькая пушка, не то крупный пулемет. В глаза кинулись колеса с голыми ободами, откуда явно были сняты резиновые покрышки.
Кутин выпрыгнул из кузова, подошел к пушке, тоже удивился, продекламировав:
Не торопясь, солидно вылез из кабины. Пригляделся. Рядом второй такой же капонир. Та же машинка, только ствол в другую сторону смотрит. Никаких гильз, вроде не стреляли. И вообще боя здесь видно не было. Разве что странная конструкция из тонких трубок над пушечкой погнута немилосердно, аж краска отлетела. И странно покрашена пушечка – ствол с казенником и непонятными штуковинами – откатниками-накатниками – вороненые, а все остальное – приятного глазу кофейного цвета.
Непривычно для немцев.
Втроем разобрались с тем, как пушка заряжается и работает. Вроде исправно все. А трубки сверху – хитрый прицел для стрельбы по самолетам, но явно сломано все.
— Ну что, берем? — нетерпеливо спросил Кутин. Он уже и пару досок из кузова вытянул и приладил как пандус.
— Да, берем, — решил Волков. Закатить вдвоем пушку оказалось несложно.
— Так, а снаряды где? — огляделся Кутин.
— К первой пушке все снесли. Но сразу скажу – мало снарядов-то, — признался Калинин. И захромал – показать что где.
— Я пока примотаю ее, чтоб не болталась, а ты давай дуй за снарядами, да побыстрее, нечего нам тут маячить, — сказал старшина. Сейчас ему уже вся его выходка казалась не очень разумной. Придет кто ругаться – отбрехивайся еще. Лучше побыстрее смотаться.
Кутин сбегал дважды и притащил несколько магазинов со странными снарядиками – головастыми, гильза и снаряд – пополам делят длину, да еще несколько картонных упаковок. Пока он бегал, Волков закрепил пушку в кузове и брезентом укутал, чтоб в глаза не бросалась.
Никто внимания на их возню не обратил. Газанул и вырулил на дорогу. Обратно мигом долетел. Пушку скатили из кузова – легонькая. Правда, и калибр смешной и снарядики как игрушечные.
Пришел тут же Берестов, осмотрел внимательно, зачем-то потрогал нагревшийся на солнце пламягаситель на конце стволика. Спросил, сколько снарядов есть. Оказалось всего 102. Очень негусто, тем более для автоматической пушки. Да и снаряды-то, одно название, скорее уж – патроны.
После ужина начштаба позвал Волкова и вместе с ним дернул в тылы, имея на лице озабоченное выражение. В приземистом, набитом до отказа разномастными ящиками, складе нашли командира трофейной роты. Тот сидел, закопавшись в бумагах, визиту был не слишком рад, но позвал кого-то из своих – сутулого мужичишку, на котором военная форма сидела как на корове седло, в толстостекольных очках на носу. Нелепый тип. Даже не очки, а две лупы на носу. Совершенно невоенного вида человек, но чувство превосходства у Волкова быстро увяло, когда начштаба вручил этому близорукому кроту привезенный с собой снарядик.
Сутулый мельком глянул маркировку из букв и цифр и тут же заявил: "Эрликоновский патрон 20 на 100, с белым фосфором, зажигательный".
— Они у нас есть? — перебил ротный.
— Нет. Это старая модель пушки, швейцарская, СЕМАГ еще видимо. Флак 28, судя по калибру, но отличается от тех, что раньше попадались. Основная масса Эрликонов – типа S, с патроном 20 на 110, а это – их предшественник. Танкисты спрашивали с десятой, попалась им не типичная батарея. Вы вторую такую нашли? — совершенно не по-военному спросил очкарик.
— Нет, — мотнул головой капитан. Что странно, но его совершенно не задело такое гражданское ведение разговора.
— Тогда я о ней слышал уже. Но там снарядов на один пук. Не типовые, видимо больше швейцарцы этот размер не поставляли. Сотня, как помню. Скорострельность у Эрликона этого образца – короткоствольного – 350 выстрелов в минуту. А из четырех стволов – это 5 секунд боя. Ниочем.
— Зачем тогда поставили? — не удержался от вопроса Волков. Его очень удивила такая глупость.
— Агония. Немцы в дело пустили все, что осталось, все малосерийные образцы, все, что на складах завалялось, раритеты используют, а производят нынче такие экземпляры оружия, которые нам даже складировать нет смысла. Крайне грубого исполнения и очень ненадежные. Фольксгеверы для фольксштурма, к примеру. Одноразовые солдаты, одноразовое оружие, — вежливо ответил сутулый.
Берестов кивнул и проговорил достаточно понятно, что было два случая за последнее время: доставили раненых из разведбата, у которых в руках взорвались трофейные автомат и винтовка – стволы разнесло. Комиссия разбирала, думали, что боеприпас специально порченый, а может и неосторожность глупая, чуть ли не самострел – но оказалось, что просто оружие паршивое, эрзацное.
Очкастый сухо усмехнулся и заметил своему начальнику, что вот – лишнее подтверждение.
Командир роты равнодушно пожал плечами. По его лицу было видно, что ему и без сортировки винтовок дел хватает. Почему-то с сутулым спорить не стал. Глянул на визитеров выразительно, дескать не надоели ли вам, дорогие гости, хозяева?
— А резина куда делась? Колеса там – голые обода, — уточнил старшина.
— Это понятно. Такие системы использовались в самом начале войны в ПВО танковых частей. Шины истираются при езде, а марши у них были протяженные. Когда оказалось, что эти Эрликоны не могут бить ни Ил-2, ни Т-34, их с передовой частично убрали в тыл, видимо и с боезапасом тоже сложности были. Те, что пошли в тыл – потеряли свои шины, передали их в подвижные части на еще оставшиеся зенитки. В тылу и на ободах постоять могли.
Начштаба уточнил – может ли пробить бронетранспортер?
— Поджечь может. Белый фосфор горит и без кислорода. Пробить – вряд ли, взрывчатого вещества тут нет, да и сам снаряд не силен, — ответил очкастый.
На том попрощались и поехали домой не солоно хлебавши. Правда, десяток фаустпатронов на прощание Берестов выцыганил. И два цинка патронов к пулеметам. Этого добра в трофеях было до черта.
— Есть несколько магазинов к Эрликону, на пятнадцать патронов, должно быть он их в секунду выплевывает. То еще приобретение выходит, — закручинился старшина.
Капитан глянул искоса, хмыкнул. Проворчал, что маленький пирожок гораздо лучше большого туберкулеза. Волков с таким очевидным постулатом согласился. Спросил – что за странный такой мужчинка в трофейной команде. Оказалось – феномен, энциклопедия ходячая по оружию и боеприпасам, полезное приобретение, знаток. И память – как у слона, помнит все, что получили и что выдали и что списали.
Пушку оставили на всякий случай и Кутин стал ходить гоголем. Опять почувствовал себя наводчиком при грозном оружии. Впрочем, очень скоро пришлось сворачивать медсанбат – корпус, хоть и сильно потрепанный и с убогим количеством танков перебросили на главное направление.
Солдатское радио перешептывалось и говорило об одном – армия пошла брать Берлин. Одни вздыхали с радостью, что не пришлось ломиться в эти чертовы горы, где нет места развернуться, другие мрачнели, прекрасно понимая, что тупые немцы за свою столицу с сидящим там в подземелье фюрером будут драться до последнего.
А умирать теплой весной в самом конце войны не хотелось никому.
Очень не хотелось.
Глядя со своего невысокого шестка он не мог, разумеется, представить всю картину разворачивавшейся колоссальной операции, но плох тот мужчина, который не считает себя в глубине души стратегом. Естественно, как офицер – прикидывал, что к чему. Тем более, что в общем, игра была понятна.
Жуков ударил в лоб, погнав войска прямо на Зееловские высоты, там, где оборона немцев была наиболее крепкой, насыщенной и продуманной, с массой бетонных укреплений, щедро снабженной рокадными дорогами. Потери были лютые в первые два дня, впрочем от медиков Берестов слыхал, что это свойственно для операций Жукова – первые дни в его войсках потери обычно выше, чем у других генералов, зато потом резко уменьшаются.
Как понимал капитан – потому, что не давал немцам отходить в порядке, навязывал им такой темп, при котором ни оторваться, ни толком занять следующий рубеж обороны фрицы уже не успевали. Мясорубка на Зееловских высотах могла бы затянуться, тем более, что к месту прорыва немцы спешно перебрасывали и перебрасывали резервы с других участков, но советская артиллерия, поставленная в плотные порядки более, чем по 200 стволов на километр уверенно перемалывала рубежи, занятые гитлеровцами. Да и бойцы перли неукротимой лавой. Качество войск изменилось – опять же как в 1941 году зеркаля – теперь опытные и обстрелянные красноармейцы били паршиво обученных новичков вермахта, бывших тыловиков, поставленных теперь во фронт. Оставшиеся живыми немецкие ветераны были в слишком малом количестве, могли еще пускать нашим кровь, но вал наступления остановить не могли никак. Качество немецких войск упало разительно и тем более его не усилили всякие массовые, но так же дурно вымуштрованные и никудышно вооруженные военизированные организации вроде фольксштурма, гитлерюгенда и всяких прочих, которых у немцев насчитывалось до черта.
И на флангах их оборону проткнули. Мехкорпус вместе с другими соединениями Первого Украинского фронта вломился южнее Зееловских высот. Севернее то же проделали войска 1 Белорусского. Зееловские высоты были взяты, немцев сбросили с укреплений, чтобы не остаться там в котле они спешно отступали, тем более, что зацепиться было не за что больше. Единственный шанс был быстро добраться до столицы, заняв оборону уже там. Но и этого шанса успеть проскочить в Берлин Жуков им не дал. Армия Буссе оказалась в положении человека, у которого вырвали из организма скелет, а оставшуюся массу сбили в нелепую кучу. Уж что – что, а про отступление с противником на плечах сидящим, Берестов знал не понаслышке. Теперь немцам платили той же монетой, с щедрым процентом, с лихвой возвращая разгром 1941 года. Все вернулось – но теперь в роли разгромленных и избитых, бегущих толпами по дорогам, осыпаемых безнаказанно огнем орудий и самолетов – были немецкие войска.
Наша армия творчески осмыслила постулаты блицкрига и учителей в очередной раз превзошла. Сам Берестов нимало не удивился, когда командир разведбата вкратце пояснил – куда делись немецкие мотоциклисты, проклятие и чума первых двух годов войны.
— В землю они пошли, на удобрение. Потому что придурки. Они сами должны были захватывать всякие полезные объекты. Разведбатами! Без брони и пушек толковых, слабыми своими силами. Ну, мы их и выбили ко всем чертям, — улыбнулся доброй улыбкой разведчик.
— А мы? — удивился начштаба медсанбата.
— Мы? Мы с умом работаем! Наше дело – разведка. Захват и удержание – это дело танков и мотопехоты. У них лучше получается. И прищемить им хвост сложнее, они кусачие и злобные. Наше дело – узнать где что вкусное – склады в первую голову, аэродромы, мосты, штабы. Мы – глаза. А танки с мотопехотой – дубина. Это еще с Тацинской пошло. Эх, жаль не знали, что там фюрер тогда был. Удрать успел до того, как наши чумазые туда ворвались. Чуть-чуть разминулись!
— Оттуда мало кто веднулся, — заметил Берестов.
— Да. Но аэродром накрыли шайтаньим хвостом, транспортников там наломали, склады в дым пустили – и все, кончилось снабжение в Сталинград. Положили в котле зубы на полку. Стоило того. Не зря люди легли. Теперь для нас котел – не страшно, выручат, а для фрицев – это нынче гибель. Транспортной авиации у них больше нет, с горючим беда и, главное, всякая шушера у них теперь воюет в массе. Ты думаешь – раз они в одной форме, так и одинаковы? Фига! Последнее время – как ни язык, так бывшая тыловая крыса, а на фронте – всего ничего.
— Добьем, значит, коль они по сусекам метут, — усмехнулся начштаба.
— А то! И к бабке не ходи! Наши теперь поняли – мы одолеваем. Такой кураж у людей, куда там, не удержишь славян! Мы как разведаем что – так туда сразу отряд с танками и пехотой, да саперами да пушками. Рота, батальон. И держат до подхода. И знают – что не бросят их там, авиация поможет, груз скинут. Теперь это наш коронный прием. С нас все время требуют – узнавать, где склады. И первоочередная задача – их взять. Вот помяни мое слово – и Берлин будем брать так же – сначала все склады заберем, а потом уже фрицы будут голодные и без патронов корячиться.
Насчет взять Берлин – явно погорячился командир разведбата, видно было, что корпус идет южнее и в город не попадет. Даже майор Быстров это заметил, хотя и врач, пошутил ходившей среди бойцов и командиров корпуса прибауткой:
— Слыхали, Дмитрий Николаевич, что нашему медсанбату присвоено почетное звание к уже ранее полученному и теперь мы можем именоваться "около Харьковский, рядом Кременчугский, мимо Берлинский"?
Берестов улыбнулся, хоть и бородатая шутка была. Не потому, что перед командованием стелился и льстить хотел, нет, из уважения – может, как балагур, Быстров был и неважнец, а как командир и хирург – дорогого стоил и после войны много людей могли бы за него свечку поставить. Вообще, как и положено человеку, в которого прилетала смерть – капитан к медикам относился с почтением глубочайшим. Хотя и с некоторой опаской – успел уже убедиться, что за вроде как мягкой оболочкой, замаскированной вежливостью и гуманизмом скрывается стальная стенка. До какой-то степени их можно продавить, а вот потом упрешься – и кирбабай, как любит говорить полиглот Волков.
То, что участие во взятии столицы Рейха медсанбату не светило, не слишком огорчало Берестова. Такой сложной ситуации, как складывалась нынче – он не встречал еще ни разу, если не брать во внимание беды начала войны. Силы, выделенные на оборону Берлина фашистами были велики, то, что среди них было полно необученных тыловиков и сопляков со стариками не отменяло простой вещи – драться загнанная в угол крыса будет отчаянно. И рубежей обороны немцы наготовили от души и всерьез. Они тут дома, а дома и стены помогают.
Как штабник, капитан понимал, что расчет гитлеровского командования был на то, чтобы удержать РККА на подступах к городу, выматывать кровопусканием атакующих и тянуть время. Союзникам СССР Берестов не доверял категорически – не только он один, не зря среди бойцов ходила шуточка, что пойманному Гитлеру надо в задницу раскаленный с одного конца лом всунуть, но "холодным" концом – чтоб союзнички не выдернули. А то, что помер президент США Рузвельт еще больше тревожило. Как ни верти, а правительства что Великобритании, что Америки дружескими к СССР назвать никто бы не мог, капиталисты они все, и потому возможность того, что они снюхаются с Германией исключать никак было нельзя. И настроения у немецких солдат, которые попадали в плен были более чем внятными – "скоро вместе против СССР воевать будут". И к слову – капитан этому не особо бы и удивился. Отлично помнил, кто давал Рейху деньги и возможности создать армию с флотом и авиацией с нуля. Как раз союзнички и постарались. Выкормили крокодила.
Информация, которую начштаба старательно собирал, получалась и тревожной и противоречивой. Получалось, однако, что получилось самое важное – сидевшие на рубежах обороны в предполье Берлина немецкие войска лишились главного – возможности организованно отступить в город. Наши войска прошли между войсками Рейха, защищавшими обводы города, и самим Берлином словно ножик, срезавший с апельсина кожуру. Сняли с города защитную шкуру. Голый он остался. Это значило, что от столицы отрезаны самые боеспособные части, а в ней остался только гарнизон, который, как правило, сильно уступает по боеспособности полевым частям. Конечно, в столице еще полно гражданского населения, которое немцы обязательно мобилизуют в тот же фольксштурм, но как ни крути – а это совсем не то, что зольдаты-ветераны с полной грудью наград и бесценным опытом боев в любой обстановке и при любой погоде.
Но опытные фрицы никуда не делись – теперь они пытались проломиться в город сами. И пускать их было никак нельзя. Уличные бои – лютая, кровопролитная штука, вон Бреслау никак взять не выходит. Потому окружившие Берлин войска РККА теперь должны были не дать пробиться в город побитым защитникам Рейха и одновременно – взять саму столицу, пока те же союзнички не успели свинью подложить. Как понимал Берестов – англо-саксы категорически не любили только фюрера Гитлера, а случись что с ним фатальное – мигом общий язык найдут с любой его заменой.
Гвардейский мехкорпус, вместе с другими соединениями фронта теперь пер на запад. Первый Украинский фронт обеспечивал окружение Берлина с юга и запада, отбиваясь и от пробиравшихся по лесам остаткам 9 армии Буссе с примкнувшими огрызками 4 танковой армии и прочих, со всех выставок остатков, вермахта и СС и от спешно переброшенной с Западного фронта группировкой Венка – 12 армией.
Получалось, что наступать приходится между двух огней, разгромленные немецкие части теперь зеркалили 1941 год, по лесам и перелескам шлялись окруженцы, пытаясь пробиться к своим, в любой момент можно было ожидать любой пакости. Связываться с боевыми частями окруженцы-гитлеровцы опасались, а вот сорвать злость на тыловых подразделениях было самое оно. Обстрелы санитарных машин стали обычной вещью. На сам медсанбат пока никто не нарывался, но это было сугубо вопросом времени. Потому Берестов теребил всех своих знакомцев и коллег.
И очень обрадовался, когда в собиравшийся передислоцироваться медсанбат прикатил бравый и залихватский безбашенный броневичок с полустертым номером "33" на боку. Так-то это был типовой БА-64, только потерявший башню. У начштаба было сильное подозрение, что это дело рук самого экипажа и лично командира разведроты. По уставу полагалось, чтобы у этого бронеавтомобиля была башенка с пулеметом. Во время одного из выездов получилось странное – якобы немецкое орудие отстрелило болванкой эту самую башенку, во всяком случае экипаж прибыл без нее. Зато на буксире приволокли "ту самую пушку". Как так вышло, что при сбивании башни все оказались вне броневика капитан не узнавал. Ну, на войне может быть все, что угодно. Оказалось, впрочем, что хуже от этого броневичок не стал, наоборот – и проходимость улучшилась и мотор стал меньше перегреваться и центр тяжести стал ниже и даже подвеске вроде стало жить лучше. Потому в рембате с благословления начальства корпуса с броневика срезали верхнюю часть корпуса, превратив его в легкий БТР. И так же поступили с еще несколькими машинами, вооружив их экипажи вместо ДТ – противотанковыми ружьями. Это оказалось удачным решением – во всяком случае, если из поступивших в апреле 1943 года 90 БА-64 из-за характерных поломок вышло из строя еще до Курской дуги больше половины, то такие модифицированные жили куда дольше. А этот – первый безбашенный – вишь и до конца войны дожил, разве что неудобное противотанковое ружье теперь заменили трофейные фаусты.
Экипаж этой ветеранской машинки тоже прозвали "безбашенными" – ребята и впрямь были отчаянно смелыми сорвиголовами, дерзкими до невероятия и чертовски везучими, благо ранены были не по одному разу, а – живы и здоровы.
Оказалось, что их прислал хороший знакомый – командир разведбата с приглашением немедленно прибыть с грузовиком "за подарком". Вид на себя напустили загадочный и таинственный, но видно, что распирает и охота похвастать. Берестов незамедлительно согласился ехать и – как очень скоро оказалось – не зря. Одна беда, хотелось увязать сразу две вещи – и подарок получить и заскочить оттуда буквально в соседнюю с названным местом с подарками, деревню, чтобы забрать часть госпитального взвода. В его палатки определяли тяжелораненых в живот, в грудь после полостных операций и с большими ампутациями. Все получали необходимый уход и лечение, требовалось стабилизировать их состояние, выхаживать, чтобы можно было эвакуировать дальше. Эвакуация согласовывалась с хирургом. В госпитальном взводе получалась работа на две части. Медсанбат уходит вперед на новое место, госпитальный взвод часть своих сил направляет вместе с медсанбатом, для приема послеоперационных раненых, а часть сил оставляет на месте, с прооперированными. Направив их всех в госпиталь, группа догоняет медсанбат, и снова часть из госпитального взвода остается с тяжелыми ранеными на старом месте и снова догоняет потом. Вот и получалось, что надо забрать госпитальеров, как называл медсестричек, осуществлявших уход, командир учреждения, забрать подарок и поспеть к развертыванию основного ядра на новом месте. И снова, как всегда – сразу же развернуть сортировочную палатку, куда поступают все раненые. Из нее распределяли срочных, со жгутами, их сразу в операционную, шоковых – соответственно в шоковую палату, легко раненых – в госпиталя через эвакоотделение. Ну, а тяжелораненых, нетранспортабельных, примет госпитальный взвод, чтобы лечить их и готовить к эвакуации в госпиталя, понятное дело, когда смогут перенести нормально поездку.
И начштаба надо контролировать исполнение всех приказов, планомерность работы и много чего еще. Волков как спутник отпадал, ему с перебазированием кухонного хозяйства мороки полно и хлопот полон рот, да и в полуторку не влезут все девчонки из госпитального со всеми складными койками и оборудованием. Решил взять с собой Кутина. Нашел без проблем – естественно наводчик возился со своей новой игрушкой, напевая себе под нос какую-то ахинею, не слишком и рифмованную:
Берестов поморщился. Вспомнил своего давнего сослуживца-водителя, тоже постоянно выдававшего какие-то нелепые стихи, тут же в голову влезло давно читанное где-то, того же свойства:
Отчего на душе стало тошно, потому как было это в безоблачные довоенные школьные годы и как-то все это вызвало горечь во рту. окликнул строго рядового, тот с готовностью вскочил, вытирая замасленные ладони чистой ветошкой. Приказал ему через полчаса быть готовым и с оружием, услышал залихватское "Есть!" и отправился за машиной. Разведчики были только рады задержке, и у командира и у водителя были в медсанбате амурные интересы, да и у двух сопровождавших их автоматчиков – тоже. А Берестов не мог ехать сразу по нескольким причинам, в том числе и потому, что даже мельком глянув на карту, раздосадовался. Пункт развертывания медсанбата ему категорически не понравился, в плане обороны – совсем завально, подход – бери голыми руками и впридачу можно незамеченными дойти практически до операционной. Деревушка – каких тут много – вроде и маленькая, а для медсанбата – велика. Утром еще туда сгонял начштаба на рекогносцировку, нашел рядом фольварк – вот там и стенка есть и поле вокруг и оборону держать можно. Пошел к Быстрову. Доложил как мог внятно и подробно. Ожидал возражений, потому как приказ на размещение немного не так исполнялся – на полкилометра смещаться надо. Готовился к спору, но майор только хмуро кивнул, соглашаясь.
И огорошил своего начальника штаба сообщением, что немцы врезали солидным контрударом по полякам и 7 мехкорпусу, что шли с южного края прорыва. Отбили городок Баутцен и уничтожили при прорыве в тылы полностью медсанбат этого мехкорпуса. Медиков перестреляли, раненых утопили в болотине рядом. И если продвинутся дальше – то как бы и не мешок светит. Этого капитан не знал, видно совсем недавно произошло, или, может сообщили позже. Ну, раз начальник не спорит, то можно и ехать. Единственно деликатно заметил руководству своему, что в фольварке есть неприятный момент. Когда аккуратно он с парой санитаров и оружием наготове обходил помещения в доме, то в столовой обнаружил семью немецкую – за столом сидели. Папаша с мамашей и трое помладше. В общем их вынесли и положили за сараем, так что не надо пугаться.
Майор Быстров недоуменно задрал бровь.
Пришлось объяснять, что ран видимых не было, зато воняло горьким миндалем и румянец такой кирпичный. Потравились немцы цианидом. Командир медсанбата пожал плечами. Запуганные геббельсовскими страшилками немцы и немки массово кончали жизни свои самоубийствами. Кто стрелялся, кто вешался, кто вены вскрывал – как раз позавчера помощь пришлось оказывать передумавшей немке, которую близкая смерть напугала больше, чем большевики. Привезла на какой-то рессорной тачанке то ли родственница, то ли соседка. Деваху перевязали, а тачанку реквизировали.
В свете гибели медсанбата подарок становился куда как важным, поэтому вскоре трехтонка шустро неслась по аккуратной дороге с пронумерованными деревьями на обочинах, старательно держа дистанцию до стальной кормы броневичка, на котором в лихих позах, обдуваемые теплым ветерком, сидели разведчики, только водитель страдал в душной глубине.
Задумавшись, капитан рассеянно глядел в лобовое стекло. Что-то изменилось в пейзаже. Встряхнулся. И только сейчас заметил, что сад, мимо которого несся их маленький, но задиристый отрядик – цветет. Весна…
Странное это было ощущение. Узкая чистая дорожка, деревья, словно окутанные пенными кружевами, ничего, что говорило бы о лютой войне вокруг. Чистая дорога, пустые обочины, даже навстречу никто не попался. Испугался – ведь скоро мир, а он забыл – как жить мирно. Напрочь. Всегда воевал. Все время. Тут узкий чистенький асфальт привел на перекресток, где валялись на обочине, блестя полированными подковами лошадиные туши, валялся перевернутый расквашенный грузовик, россыпь немецких стальных шлемов на дороге, шмотки, бумажки – отряхнулся от наваждения. Водитель глухо матернулся – под колесом жбонькнула, отлетая прочь, каска, вызвав нервную реакцию шофера – могло и колесо лопнуть.
Потом пошла техника – автомобили разных частей с разными грузами бодро перли и попутно и навстречу. От души отлегло. Мир прежний, все идет по накатанным рельсам.
Очумелый мотоциклист чуть не влетел в лоб, вывернувшись из-за прущих навстречу колонной бензовозов. Чудом разминулся с броневиком впереди, вторым чудом не попал в грузовик Берестова, чертом вертанулся в считанных сантиметрах. Еще и белозубо оскалился, что на чумазом лице особенно заметно было.
— Итиот! — выругался тихо капитан.
Ничего не поделаешь. То, что казалось хаосом и муравьиной беготней означало только одно – снабженцы свой хлеб не даром едят и сейчас многотысячные армии бегут и катят наперегонки, как и полагал начальник штаба. Это только профану кажется, что ездить по дороге просто и дивизия легко и беспрепятственно может – словно поезд какой – без проблем доехать от пункта А до пункта Б. С первого взгляда – детская задача. На деле колоссальный труд – от задумки командира, воплощенной штабом в конкретные и четкие приказы всем исполнителям, до громадной и скрупулезной работы каждого участника от командира дивизии до водителя грузовика или мехвода танка. Только так военная махина будет двигаться не растягиваясь кишкой, не сбиваясь в кучи в дурацких пробках, притом будучи готовой отразить любое нападение – хоть с воздуха, хоть с земли и вовремя – где надо – вступая в бой. Притом надо постоянно и в необходимом количестве доставить в пункты назначения и топливо и боеприпасы и пополнения, вывозя аккуратно в тыл раненых, пустые ящики от снарядов, поврежденную технику для быстрого ремонта и еще выполняя сто задач, не менее важных. Носятся связные и посыльные, комендантская служба то подгоняет, то осаживает, чтобы график не сбился и не получилось затора, над головой болтаются в небе истребители прикрытия, у ключевых точек – тех же мостов – окопано прикрытие и стоят зенитки, задрав стволы в небо. И вся эта армада из сотен тысяч людей, десятков тысяч машин по десяткам маршрутов прет катком организованно и неудержимо охватывая Берлин по окраинам, захватывая склады, которые в любой столице вынесены подалее от высокомерного центра. Немецкие группировки – отрезаны от города и хотя и пытаются отчаянно пробиться, но ничего не выходит. И южная группировка Буссе, не пробив дыру в нашей обороне, пытается обойти советские части, обогнать и войти усилением к гарнизону столицы. И с севера группировка Штайнера бьется как лбом об забор. И с запада тыкается группировка Венка. И никак нельзя пустить их в Берлин, вертись, как хочешь. Вот и вертятся войска Красной Армии, крутя карусель вокруг столицы Рейха.
Прямо кадриль. Виртуозная, многодельная и напряженная, потому как только организованность дает победу, те же массы гитлеровцев, что в армии Буссе – а их там по слухам тысяч двести – можно остановить только если поломать структуру, костяк любого воинства. Для того их безостановочно долбит авиация, выжигая немцам боевую технику, в первую очередь ударные силы – немецких люфтвафлей за последнее время и не видно было, сбросили их с неба, а наши постоянно жужжат в небе, атакуют в хвост последней берлинской надежды танкисты, отжимая от Берлина, а заслоны РККА стоят насмерть, вынуждая фрицев долбиться уже аморфной массой в жестко структурированную оборону или идти в обход. Пешком по лесным дорожкам, отдав магистрали для колонн советской техники.
Это очень кисло – бодаться с обороной, которую составляют взаимодействующие друг с другом и окопавшиеся пехота, артиллерия и танки, прикрытые сверху авиацией. То, что устраивали нашим немцы в 1942 году – теперь вернулось с походом и сейчас уже гитлеровцы толпами пехоты и с жалкой поддержкой трех пушек, к которым и снарядов по три штуки, безнадежно шли массами на пулеметы, в многослойный кинжальный огонь, ложились сотнями и тысячами, заваливая поля и дороги убитыми и умирающими – и не добиваясь успеха, потому как с их стороны пропала именно организованность и структурность военная, когда рода войск взаимодействуют и помогают друг другу, усиливая общую мощь не в разы, а на порядки. Исход войны для Берестова был уже ясен. В Германию пришла неодолимая сила. И как ни стараются последние армии Рейха спасти положение – это уже все впустую. Кончились ветераны, оставшиеся в земле на всем пути из СССР, кончились снаряды, оставшиеся на уже захваченных складах, кончились танки и бронетранспортеры, которые стоят горелыми стальными тушами по дорогам, где штурмовики Ил-2 наворочали металлического бурелома так, что и не растащишь. Знакомо это все Берестову, отступление по лесам, когда всей силы – винтовка, да полста патронов – и вся огневая мощь, а танки и пушки или брошены или сожжены. Крови нам это еще стоит большой, к сожалению. Но теперь на одного нашего погибшего бойца приходится по пять – шесть немцев. Это уже затаптывание сбитого с ног, но еще кусающегося врага. Хотя каждого своего погибшего – жаль до слез. Но никуда не деться. Добить надо. И сейчас как раз вышибают, образно говоря, дубиной последние германские зубы.
Госпитальный взвод встретил странно – очень уж как-то обрадовались и сестрички и врач и санитары приезду своих. Сами уже все собрали-скатали, но что-то встревоженные, ходят пригибаясь, быстро и на открытые места не вылезают. К машине первой подбежала маленькая и ладненькая медсестричка Маша, на плече которой грозно покоился великоватый для нее ППШ.
— Здра жла, тащ катан! Вот здорово, что прибыли! В рощице слева кто-то копошится и стреляли оттуда пару раз. Метров шестьсот – а неприятно. Нервничали мы тут!
Берестов кивнул, привык уже к тому, что эти девчонки никак не вписываются в уставные параграфы, велел водителю встать в старый капонир, а сам быстро перебежал к броневику. Разведчики уже высыпались из стальной черепашки, невзначай успели занять удобные для стрельбы места – сориентировались, битые жизнью так, что за каждого и четырех небитых не жаль. Коротко обсудили ситуацию, решили, что начштаба с грузовиком и одним сопровождающим быстро смотается за подарком, а броневичок покараулит, чтоб какие залетные хамы медиков не обидели.
На всякий случай перелез в кузов к Кутину – стрелять оттуда удобнее, если что. Погнали живо, прибыли быстро, благо рядом.
Комбата нашли во дворе, где стоял десяток каких-то странных, словно игрушечных пушечек. Сроду подобного не видал. Нет, приобретенный давеча Эрликон тоже был невеликим, но там было видно – оружие. Худенькое, но злобное, а тут не то самоделка, не то детская игрушка. Черт поймет! И смешной раструб на конце какого-то нелепого ствола – словно труба жестяная от самовара, вот ей-ей. При том вполне себе стальная станина, что-то вроде орудийного замка, колеса такие, нормальные, но маленькое все и щиток тонкий и куцый, совсем не похожий на добротные щиты немецких пушек. Потрогал – весит эта нелепица килограмм сто.
— Вас ис дас? — спросил веселого комбата.
— Это дас ист квас. В смысле – куколка.
Берестов поднял бровь. Его беспокоило то, что госпитальеры сидят и ждут, а он вместо пушки тут какое-то изделие жестяночной артели щупает.
— Так немцы называют – "пупхен". "Куколка" в переводе, — похвастался разведчик своими знаниями.
— Фихня какая-то, — поморщился Берестов.
— А вот и нет. Мы такие уже отсылали на изучение, да и сами пробовали. Гранатомет станковый, не хухры-мухры, 88 миллиметров. Между прочим и бьет прилично – метров на 800 гранату зафуфырит. Так что бери, пока я добрый и щедрый!
Начштаба покосился и пробурчал, что странно как-то – видеть такую доброту.
— А вот и нет. Мы в батальоне все великодушные и широкой души люди, не то что вы там, живорезы. Ну ладно, не гляди так, в Москве решили все гранатометы в одну графу валить – так что мне трофей указывать один черт, что эту штуку, что панцершрек, что офенрор, что одноразовый фауст. В общем – против танка самое оно. Пробиваемость брони как у фауста, но летит дальше. Сейчас сержант покажет, как управляться.
Позванный Кутин осмотрел машинку, покрутил головой. Вроде как и пушечка, но уж больно игрушечная. Высокомерный паренек-сержант с юношеским пушком на румяных щеках ввел наводчика в курс дела, ловко показал, как открывается затвор, как наводить, пользуя ручки с деревянными накладками, словно у «Максима», как заряжать гранату. Все просто и понятно, совсем для дураков – табличка на щите для наводчика – как наводить в Т-34 и какое брать упреждение.
— Цвет хороший, немаркий, и на ту ирликону похож, — вынес вердикт немного озадаченный Кутин. Видимо, ничего более положительного в подарке он пока не увидел. Цвет и впрямь был неброский – охристо-кофейный.
Играючи вкатили Куколку в кузов, закинули десяток деревянных ящиков где в кадом в гнездах лежали три гранаты, отказались от угощения и скоро уже грузили добро и личный состав госпитальеров в кузов. Кутин предложил было бахнуть в подозрительную рощицу для проверки, но Берестов отрицательно помотал головой. Толку от такого бабаха будет ноль, а черт знает, что там в роще сидит. Мало ли – там и впрямь немцы, влепят из пулемета или чего еще, что у фрицев еще осталось – и получится некрасиво. Терять кого-либо из медиков начштаба категорически не хотел – больно уж старательно отбирал людей.
Когда все собрали, оказалось, что Маши не хватает только. Девчонка кокетничала с распушившими хвосты разведчиками, видно потому и задержалась. Подошедший Берестов услышал только, как медсестричка отбрила видимо пытавшегося ее запугать сидящими в роще фрицами:
— Вот уж испугалась! Насмотрелась я на них в Сталинграде! Чего говорить – первый мой раненый на фронте – немцем оказался!
— Ведь заливаешь! Офицер, конечно? — подначил ее водитель броневика.
— И вовсе не заливаю. Конечно, им оказался немецкий офицер. Удивлены, да? Первый выход на поле боя. Слышу, кто-то стонет, подползаю и вижу – немецкий офицер: "Не надо пух-пух, у меня четыре киндер и мутер в Германии". У него оказалось тяжелое ранение в бедро, первая мысль – йода налить в рану, но клятва Гиппократа перевесила. Перебинтовала я его и оттащила к нашим. Бойцы надо мной потом подшучивали долго.
— Сильна! — с уважением кивнул разведчик, остальные заулыбались.
Маша собралась сказать еще что-то, увидела подошедшего капитана и застеснялась, покраснела. Берестов сдержал улыбку, кивнул на грузовик. Девушка припустила бегом, ей помогли залезть. Капитан козырнул помогшим ребятам и отправился следом, а разведчики продолжили разглядывать рощицу в бинокль.
— Прут, как сельдь по Двине! Весло вставишь в косяк – так вертикально плывет! — с нотками нелепой радости сказал наводчик.
Он сидел на стопке ящиков из-под мин, перекособочившись из-за раненой руки. Еще утром получил пулю в плечо, но после перевязки уходить не захотел и остался на батарее. Сложно сказать – почему, может быть, хотел в меру сил помочь сослуживцам, которые сейчас были в странном положении – такой слоеный пирог тут заварен, что куда там, перемешались и наши и немцы и черт знает кто еще, публика толпами бродит и поди пойми – то ли это военнослужащие, среди которых было полно всякой шушеры, включая и одетых в гражданскую одежду фольксштурмистов, с легкой руки самого же наводчика, бывшего местным Теркиным, называемых "фальш-штурмом", то ли немецкие беженцы, драпающие к американцам и сдуру надеющимися, что их там мармеладом с профитролями накормят, то ли всякие хранцузы, халанцы, хламанцы и прочие иродопейцы, которых пригнали сюда в Германию на работы и которые теперь перли домой толпами.
Попадались и свои, русские, которые как раз категорически русскими быть не хотели – семьи полицаев, продавшихся казаков и прочий мусор. Навстречу им такими же толпами топали острабы, наконец-то избавившиеся от рабской доли. До кучи добавлялись и освобожденные из концлагерей военнопленные – тощие и заморенные наши, одетые в такое тряпье. что старорежимный нищий бы побрезговал и всякие другие "пленные враги" Германии, которые не в пример были и одеты хорошо и сыты довольно. Политрук говорил, что неподалеку танкисты освободили из концлагеря несколько тысяч датчан, норвежцев и даже их говнокомандующего, бывшего, конечно.
Среди этого вселенского переселения народов (немецкие города все стояли в руинах, разгромленные американской и английской авиацией и казалось, что все их жители, все люди теперь живут на дорогах, как цыгане), ломились на запад советские части, рвавшиеся добить Берлин и Рейх, пока союзнички не учудили чего, а так как сплошной лавиной войска РККА физически не могли идти, не в той силе были, то вперебивку и вперемешку с нашими ехали и пробирались немецкие войска, уже разгромленные, уже потерявшие большую часть тяжелого оружия и техники, но еще сохранившие некую управляемость и хотя и убогую боеспособность.
Но возможно, что толковый и головастый наводчик не хотел рисковать зря, добираясь в одиночку до медсанбата, а оттуда что-то никто не приезжал. И не удивительно бы было, что раненый просто тянет время, потому как надо покидать знакомую обстановку и пускаться путешествовать, что не каждому нравится, много среди мужчин домоседов, хотя сдуру публика считает, что как раз мужчины – авантюристы, а женщины – любят тихую жизнь. Очень большая ошибка, потому как именно женщины не терпят однообразия.
Командир расчета Калинин подумал об этом всем мимоходом, вскользь. Ему-то как раз было лучше, что пара острых глаз наблюдает за тем пространством, что было сзади за батареей. Потому как сейчас весь дивизион работал в одном направлении – в пяти километрах немцы поднялись в контратаку. И теперь тяжелые минометы гулко харкали в небо пудовыми рыбками, сильно толкая землю и накрывая плоскими черно-дымными разрывами невидимых отсюда врагов. Минометчики носились как посоленные, корректировщики подтвердили накрытие при пристрелке батареями и сейчас надо было дать огня, сметая летящими над землей стальными роями осколков скопившуюся для рывка пехоту и подходящие резервы. Чем больше и метче высыпят боезапаса на головы приготовившихся к рывку зольдат, тем жиже выйдет контратака, тем больше будет выбито врагов, тем меньше шансов, что придется встретиться с уцелевшими.
— Темп, темп, Калинин! — подгонял взводный, но сержант про себя считал, что 15 выстрелов в минуту – как написано в инструкции про максимальную скорострельность – вполне достаточно. Слыхал, что легендарные братья Шумовы успевали бахнуть 18 раз, но так и рванула у них мина в стволе, то ли бракованная была, то ли просто предыдущая не успела вылететь и воткнулась в поданную новую, часто такое происходило.
Дорога, которой любовался раненый наводчик, проходила метрах в 700 и острый взгляд ухитрялся различать, кто там тащится. Ясно, что в толпе штатских и военные ползут, но пока нет техники – можно не шибко опасаться атаки оттуда. Два дня назад, под городишком со странным названием Ютербог все же попытались фрицы достать до минометчиков и Калинин из своего "самовара" на дистанции в полкилометра мастерски накрыл жидкую цепь зольдат несколькими минными всплесками, работая на пределе возможности миномета, ствол почти под прямым углом стоял. Вроде и простое оружие – стальная труба, тяжелая опорная плита да двунога с прицелом – а лютое оно в драке. Полсотни врагов как корова языком слизнула. Дурачье, что говорить. Зря легли, совсем не причинив никакого вреда. Спеклись немцы.
Но ухо держать было нужно востро – мало ли что. И тут от наводчика – прямая польза. Что и оказалось очень скоро.
— Фриц с белым флагом идет! — громко сказал наводчик как раз в тот момент, когда последовала команда огонь прекратить. Минометчики шустро забегали, подтаскивая к своим "собакам" (такое прозвище было у словно сидяших на своей плите. опираясь на передние лапы орудий) тяжеленные деревянные укупорки, в каждой из которых лежало по две мины, пустые забирали в грузовики, без возврата тары возникали проблемы на складе, хотя Калинину и другим его бойцам это было непонятно – последние дни со складов мины шли немецкие, да, совершенно одинаковые с нашими, благо немцы целиком передрали наш 120-мм миномет и его боеприпасы, не без шпионов явно дело обошлось, но уж чего-чего, а укупорка сейчас дефицитной вряд ли была, не 42 год чай.
Сержант встрепенулся, из-за попорченных ног он не участвовал в возне с ящиками, перехватил поудобнее автомат и заковылял к наблюдателю. Немец, явно офицер из заслуженных, потому как на солнышке поблескивали бликами всякие железяки на груди, шел по полю спокойно и уверенно, словно к соседу в гости, помахивая белым полотном на палке. Больше всего на скатерть походило это полотно – рисуночки по углам.
— Стрельнешь? — спросил наводчик.
Калинин оценивающе поглядел на гостя – тот уже был метрах в двухстах.
— Нет. Поглядим, чего скажет. Шлепнуть я его всегда успею.
Подошел взволнованный взводный – пухлощекий мальчишка, только что из училища. При нем стрелять в человека с белым флагом совсем было неуместно.
Офицер с кучей наград на груди подошел метров на двадцать, помахивая белым флагом. Выглядел спокойным, но сейчас было видно, что мундир измазан и кровью и грязью и еще чем-то, небрит несколько дней и устал как собака, держится только на морально-волевых.
— Я есть из комитета Зейдлица, "Свободная Германия". Свяжитесь с корпусным отделом СМЕРШ, сообщите – Густав-17 привел две сотни сдавшихся, — с акцентом, но довольно чисто вдруг заявил немец.
— Где пленные? — спросил взводный.
— Через дорога. Укажите место складывания оружия и снаряжения, а также где их расположить. И у вас есть вода?
Мальчишка-лейтенант чуть было не ляпнул что-то поспешное и неразумное, но Калинин покашлял и показал своему легкомысленному командиру глазами в сторону – фуражка комбата виднелась как раз за поворотом окопа и приближалась. Некоторое время ушло на утрясание деталей, пункт складирования оружия определили как раз в 500 метрах – у ориентира номер 8, туда же навели четыре миномета на всякий случай и скоро напившийся воды немец пошел за своими распропагандированными подопечными и те, появляясь грязными кучками на поле поспешно кидали еще имевшееся оружие в кучу под кустом, который и был ориентиром на карточке стрельбы.
Все поволновались, потому как всякое бывало на войне и не один уже боец и командир дорого поплатился за излишнюю доверчивость, когда за первыми сдававшимися внезапно оказывались вооруженные и вся затея приводила к нежданному бою на короткой дистанции и прорыву "капитулировавших". Но здесь обошлось без осложнений, 233 немца, не считая самого офицера, теперь расслабленно сидели в овражке под присмотром пяти бойцов с автоматами и гранатами и никак не проявляли желания устроить заваруху. Вели себя смирно, да и видно было, что устали, хотя морды и не голодные, но явно вымотанные до предела.
— Что там? — не удержался взводный, поглядывавший на впечатляющий иконостас сдавшегося офицера, который имел какие-то дела со Смершем и был из немецкого антигитлеровского комитета, про который взводный слышал, но полагал, что это выдумка, все немцы – гитлеровцы. А тут, видишь, как выходит.
— Там? Там – ад. Дороги завалены трупами, ранеными, кучами битой техники, горелыми танками и всяким хламом из чемоданов и повозок. "Черная смерть" летает очень низко и обстреливает все и вся. Пять самолетов стреляют, с одного бросают листовки. Но невозможно угадать, что с какого посыплется. И артиллерия постоянно стреляет. Очень точно. Там невозможно промахнуться – толпы людей идут и колонны техники, — хмуро ответил немец. Видно было, что ему трудно говорить, хотя и хочется выговориться, как любому, кто свалил с плеч тяжеленную задачу. Пахло от офицера какой-то резкой химической гарью, перебивавшей даже запах пороха на огневой позиции.
Неожиданно явился ординарец командира дивизиона и пригласил весьма вежливо немецкого офицера к комдиву.
Потом пришлось перенацеливать минометы в другую сторону и отработать по пять мин с каждого ствола на дальность в четыре километра. И видать такой уж день был сегодня – сплошные странные гости – в поле шмякнулся на брюхо тяжелый штурмовик "Ил-2". Тут уж комбат сразу отправил бойцов – помочь летунам. Ну, и помогли, конечно.
— Я вот думаю, что Гитлер сейчас делает? Сидит, как слыхал, в Берлине, оттягивает свой конец, не иначе. Но вот чем занят? — спросил наводчика Калинин.
— Умен, как поп Семен: книги продал, да карты купил, забился в овин да играет один, — ответил тот.
Пара Илов – таких же, как свалившийся с неба, перестала крутить в голубой вышине размашистые восьмерки, покачали крыльями и унеслись прочь. Убедились, что с экипажем все в порядке.
Взводный не удержался и с тремя бойцами сам побежал к "горбатому" который пропахал бронированным брюхом поле и остановился, вроде бы совершенно целехонький, только лопасти винтов загнулись об землю. Вернулся быстро – с таким же молокососом-лейтенантом и скучного вида младшим сержантом – явно бортстрелком.
Ссыпались все прямо в окопчик к Калинину.
— Зема, ты часового поставь, а то мало ли что, — настойчиво требовал лейтенантик из ВВС, освободившись от парашютных лямок и отдавая тюк с шелком своему члену экипажа. Калинин не без интереса поглядел на чужое добро. Хорошо бы такой парашют домой привезти – веревки отличные и шелк замечательный, хоть на рубашки, хоть на платья.
— Не боись, тут гвардейские минометчики стоят – никто и близко к твоему шаробану летающему не подойдет! Калинин, ведите наблюдение за самолетом!
— Есть, — спокойно ответил сержант. Чего тут наблюдать – ясный день, лежит крылатая машина, как карп на блюде.
— Зема, мне связь нужна, чтоб техников прислали, там всего-ничего делов и аэродром рядом – мигом обернутся. Где у вас связь? — продолжал волноваться летчик. Видно было, что вывалившись из воздушной свалки, он еще не успел толком прийти в себя. Командир батареи, сочувственно ухмыляясь, разрешил взводному проводить летягу. Оба лейтенантика дружно зашустрили к расположению штаба. А комбат спросил у нахохлившегося бортстрелка:
— Что сверху видно?
— Да как и раньше – немцы со всем своим добром драпают. Шныряют, что тараканы, но у нас задача – выбивать им технику. Вот и стараемся, тащ кан.
Калинин про себя отметил, что летяга держится независимо, что и выражается в обращении – вроде как и все по уставу, но даже слово "капитан" не выговорил как должно, проглотил большую часть букв, показывает, нахал, что он из другого ведомства и артиллерийский начальник ему до лампочки.
Комбат, бесспорно, это тоже заметил, но в бутылку не полез, в конце концов, этот сержантец ему чуж-чуженин. Спросил только:
— Когда вас заберут?
Младший сержант пожал плечами, отчего мятые летные погоны смялись еще раз:
— Часа через два-три.
Комбат недоверчиво поднял бровь.
— Мы сейчас на аэродром Ютербог базируемся. Тут рядом совсем.
— Прямо на фрицевском аэродроме? — чуточку удивился офицер.
— Так точно. Их там два. Здоровенные оба. Ихнее ПВО тут все истребители для столицы держало. А на втором – всякой техники навалом. Больше трехсот самолетов, половина – исправные. И со всем гарниром – ангары, склады, бензин, боеприпасы всякие, казармы роскошные, мастерские разные… Все нам в руки и попало. Так-то когда танкёры на взлетку гусеницами выкатывают, то от самолетов жеваный да давленый люмень остается, а тут аккуратненько взяли, уважительно. До того мы с автострады взлетали, неудобно было, а теперь – летай не хочу! Потерь тьфу-тьфу – мало, так что скоро приедут.
Калинин подумал, что хоть стрелок и нудный человек – а разговорился. Капитан, похоже, к такому же выводу пришел.
— И как сверху немец выглядит? — не удержался пухлощекий лейтенант.
— Так народу у него много и техника какая-никакая. Но сравнить если с ранешним временем – а я с 43 года стрелком, так лопнула у фрицев пружинка. Даже по потерям судя.
— Это – нашим?
— Так, да. Мы в часть прибыли, когда уже под Курском бои закончились, так старичков-то по пальцам в полку пересчитать можно было, посбивали много кого, дали там нашим дрозда, а потом уже – шабаш. Наша сила взяла, — рассудительно заявил младший сержант.
— А с самолетом что?
— Так сложно сказать. Пилоту-то виднее. Я ж за пулеметом, мне глядеть надо за другим, на мне все, что сзади, тащ лтнат. Но машина цела, мотор работал, сели мяконько, аккуратненько. Даже корзина масляного радиатора цела, — заявил бортстрелок.
Разговор как-то поусох. Но тут как-то уж очень быстро вернулся взъерошенный летчик, физиономия раскраснелась и глаза блестели, словно у кота дворового перед дракой.
— Дозвонились? — уточнил комбат.
— Да. В общем. Немец у вас там расселся, а я когда их мундиры вижу – руки чешутся. И еще надменный такой, сучара. Сидит, гляделками своими оловянными смотрит. Ладно, сейчас наши приедут – видели же, куда сел, — пропыхтел возмущенно штурмовик.
— Он такой. Непростой, в общем. Пойдемте, угостим крылатых братьев-славян, чем бог послал, — пригласил командир батареи.
— Не, спасибо, — застеснялся летчик. Ну, мальчишка же.
— Ну, была бы честь предложена, — нахмурился комбат.
— Това-а-арищ капитан! — покаянно возопил летчик и тут же кинулся пояснять: "Мне сейчас кусок в глотку не полезет, после драки такой. Так ювелирно – впервые работать пришлось! Мы только к квадрату вышли, а наш комэск вдруг эскадрилью разворачивает – и в город. Прямо почти по крышам, я честно опасался за какую трубу зацепиться! А Бегельдинов командует: "Наши танкисты на себя огонь вызвали. Атакуем немцев, осторожно, наших не заденьте!"
Он на боевой курс – мы как нитка за иголкой. А там внизу вперемешку и наши и немцы, лупят друг по другу мало не в упор, ну мы и вспотели! Бомбы, ракеты как руками укладывали, словно яйца в лукошко! Там на площади две наши тридцатьчетверки зажали, вот мы оттуда и пошли по улочкам сыпать, потом опять заход – и так же, по сантиметрику высчитывая, по головам идя! Пяток немецких жестянок попортили, две загорелись. Тут мне в маслопровод и прилетело, дальше сами видали. Фрицев шуганули хорошо. Так что я тут посижу, подышу свежим воздухом, товарищ капитан, — немного пристыженно, но твердо заявил штурмовик.
— Вольному воля, — пожал плечами комбат и исчез в ходе сообщения.
Калинин переглянулся с раненым наводчиком. Понятное дело – побрезговал летун артиллерийским скромным харчом. Их-то небось всякими разносолами потчуют, да еще сам же стрелок сказал – склады немецкие взяли, а немцы своих летяг тоже кормили как следует. Всяко уж слаще едят и спят мягче. Да и работка у них полегче – сиди себе в кресле мягком, да рули туда-сюда. Потаскали бы пудовые мины часами, поднимая из до среза ствола, а он, к слову, длиной аж в 1740 миллиметров. Так намахаешься за день-деньской, куда там цирковым силачам!
Возбуждение у летячей братии прошло, как-то они оба сдулись. Да и болтать было некогда с ними – грузовики отправлялись на склад – отвезти тару и доставить боезапас, остались после сегодняшней пальбы мышкины слезы.
Взбодрились гости тогда только, когда с того края кто-то закричал": "Немцы!"
Наискосок через поле величественно полз серый здоровенный полугусеничный вездеход, тащивший за собой непонятное сооружение. Сгоряча чуть не обстреляли, но положение спас оживевший лейтенантик, звонко завопивший: "Не стрелять! Это наши!"
— Рисковые у вас ребята. Могли бы и попасть под мины, — укоризненно заявил комвзвода, когда первая суета немного улеглась.
— Так вот же – звезда красная на тягаче, — удивился артиллерийскому неразумию летчик.
— Красочки-то пожалели. Ее и в бинокль не разглядеть, — парировал совершенно справедливо артиллерийский лейтенант.
Тягач тем временем невозмутимо продефилировал прямо к самолету и из него, не шибко поспешая, вылезло с десяток мужиков в комбинезонах.
Летчик со стрелком торопливо попрощались, пригласили заезжать к ним, как время будет и поспешно зашагали к лежащему на голубом брюхе Илу.
— Вот же хамы, братья-славяне, — укоризненно помотал головой пухлощекий лейтенантик. Калинин мысленно согласился с командиром.
Крылатая братия еще раз побеспокоила, попросив дать им в помощь два десятка пленных. Дали, отчего не дать. Хреновина, которую приволок тягач, оказалась волокушами сварными, на них уложили пострадавший аппарат и укатили к себе, наводчик отметил, что все же летюха лапой на прощание помахал и тоже отправился – нашлось ему место в колонне дивизионовых грузовиков.
И вроде бы все и хорошо, но на войне такого не бывает.
Еще тягач с самолетом был виден, как практически на том месте, откуда его уволокли, сочно и звучно грохнуло несколько мин. А потом еще раз. И еще. Невеликие минометки, но если бы летяги не убрались – аккурат бы их накрыло.
Повезло, что гавкающая батарея оказалась в поле видимости у соседей и вскоре Калинин двумя десятками мин, собранных и переданных с батареи на его миномет тремя выстрелами нащупал, а следующими разнес немецких минометчиков. Лишний раз подтвердив свое мастерство. После этого осталось на батарее по две мины на ствол, словно в дурной памяти 1942 году, и пришлось сидеть тихо до вечера, пока грузовики не привезли боезапас.
Надежды на то, что, наконец, удастся выспаться не оправдались, пошло обычное артиллерийское счастье: поспешные ночные сборы, погрузка, марш-бросок, хоть и не далеко, развертывание минометов на старых, давно приготовленных и уже заросших травой, немецких позициях. Они были неплохи, но копать пришлось все равно, потом определение системы ориентиров, привязка к ним, уточнение реперов, пристрелка и прочая рутина. Глаза сомкнуть не получилось и на полчаса.
Утро началось бодро – совсем недалеко загрохотало от души, явная артподготовка.
Чья – непонятно.
Потом мимо на всех парах пошли колонной грохочущие самоходки, фырчащие сизым дымищем "брезентовые Фердинанды". Они поспешно перли прямо по полю, взметая за собой гусеницами фонтаны из земляных комьев. Нагружены зеленые коробочки были под завязку, таща с собой все, что могло пригодится, в первую очередь – боеприпасы. РККА навострилась делать то, чем были известны немцы в начале войны – части тащили с собой запасы и дня три вполне могли драться самостоятельно, даже в окружении. Без тылов воевать можно, но умеючи и недолго. Но если твои войска умеют биться несколько дней своими ресурсами, то это шикарный козырь, только надо уметь пользоваться. Красная армия теперь умела. Но поэтому и танки и самоходки выглядели, словно ишаки, навьюченные ящиками и баками для топлива. Еще дым от самоходов не развеялся – по дороге промчались артиллеристы из легкой противотанковой, прущие более чем поспешно. Прицепленные 57-миллиметровые пушки бодро подскакивали на жестких колесах из гусматика, влекомые ленд-лизовскими "Доджами". И это совсем не понравилось Калинину, этих ребят бросали всегда туда, куда перли немецкие танки. А бронированные машины с крестами сержант заслуженно не любил. И еще больше не понравилось, что видная дорога была пустой – не перла по ней привычно масса всякого левого народа, включая раздолбанные фрицевские подразделения. Пуста дорога. Значит будут сюрпризы. На войне они в основном – паршивые.
Разумеется, командиру тяжелого миномета и его сослуживцам было неизвестно, что ответственный за оборону Берлина с запада – от американцев – генерал Венк снял свои новослепленные, но пышно названные десять дивизий, открыв англо-саксам фронт и ударным кулаком врезал по закрывающим ему дорогу в столицу советским войскам. Навстречу ему слепо тыкалась по всем дорогам окруженная и отчаявшаяся пробиться на помощь гарнизону главного города Третьего Рейха армия Буссе, изрядно потрепанная, но еще не добитая. Всего около полумиллиона служивых немцев, которые имели целью соединиться и добраться до Берлина, усилив его оборону. Все, что мог наскрести Третий Рейх – все было тут. Силы, которые противостояли им в этом, были значительно меньше. Меньше по числу, по вооружению. Но это уже были Победители. И толпы немцев ждал очень неприятный сюрприз: советские войска в который раз встали насмерть.
У нас очень любят трындеть про 300 спартанцев, но никто не помнит, например, имен 300 бойцов из корпуса Баданова, которые остались прикрывать отход остатков корпуса с уничтоженной напрочь авиабазы Люфтваффе в Тацинской. От соединения к тому времени осталась десятая часть воинов, многие – раненые, обожженные, с мизерным количеством поврежденных танков, заправленных хитромудрой самодельной смесью, заменившей отсутствующую на роскошных немецких складах солярку, без снарядов и патронов, вооруженных уже трофейным оружием.
Заслон дал им уйти, остановив преследователей из свежей панцердивизии. Никто не преследовал и не смог добить. Обломились об заслон.
300 безвестных бойцов. И таких было много – в разные годы и в разных местах, их никто не помнит сейчас, но они выиграли победу. Теперь – под Берлином так же держали фронт, без всякого пафоса про "тонкую красную линию" разные люди, разных национальностей и разных родов войск. Приходя друг к другу на помощь и уже не сомневаясь в том, что немцы не пройдут.
Заревело над головами – горбатые штурмовики медлительно и тяжело перли смерть туда, где грохотала слитная артподготовка. Вот это сильно радовало. Немецкие самолеты беспокоили теперь очень редко и совсем без результатов.
Калинин заменил выбывшего наводчика. Сам себе командир. Дело было знакомым. И сразу после первой же команды пухлощекого мальчишки, продублировавшего комбата, пошла та самая боевая работа. У артиллеристов бой – странная смесь ювелирной точности и грубой грузчицкой топотни. В кинохронике все смотрится куда веселее – вот машет рукой командир, дружно ахает что-то толстое – корреспондентам не нравится быть на передовой, потому снимают в массе именно тяжелую артиллерию в тылу, тут же следом явно с учений кадры: бодрые танки и веселая пехота, сдавайся, немец, ура!
На деле как только пристрелочные мины ложатся так, как должно, и далекий корректировщик одобряет результат – мины идут с темпом 15 штук в минуту, пока от цели не останутся рожки да ножки. Как говорит грубоватый, но мощный словно бык, заряжающий о конечном: "Пришли ноги и сломали ему руки!"
Раньше еще били по одиночным целям – типа дзотов. Последний месяц лупили как очумелые – цели явно были групповые, а боеприпасы не экономили. И сейчас все так же – видно немцы валят валом. И потому 15 пудов смерти в минуту из каждого "самовара", до полного исчерпания боекомплекта в 240 рыбок на ствол. Надо быть недюжинным богатырем, чтобы загрузить за 16 минут почти четыре тонны смерти, да не абы куда – но очень аккуратно в 120 миллиметровый ствол, срез которого на уровне твоих глаз. И после каждой рыбки пригнуться, зажав уши и открыв рот – потому как гулко прогремев боками по трубе-стволу, мина с ходу накалывается жопцем-капсюлем на боек и, как ужаленная, возмущенно и, оглушительно бабахнув – выпрыгивает из ствола с такой яростью, что летит почти на 6 километров. Земля ощутимо вздрагивает под ногами, получив здоровенный тумак опорной плитой, из-под которой летит по сухой погоде – пыль, а в другое время – ломти грязи и длинные взбрызги воды.
Минометчики работали, привычно не видя результата. Только укупорка пустая все больше заваливала ландшафт. Что там гибло под пудовым дождем видел корректировщик, но это народ такой – сосредоточенный и сдержанный, точный и скрупулезный, да еще впридачу сидящий в очень неприятном месте, откуда видно по кому бить надо. Что означает и обратное – его тоже можно увидеть и по нему может в отместку легко отработать убиваемый враг.
Приказ – смена прицела. Опять гром выстрелов. Смена прицела. Серия мин. Калинин отлично понимал – минометы сопровождают своими подарочками идущих в атаку немцев. Для воодушевления и восторга нет ничего лучше, чем рвущиеся рядом мины, сносящие летящими над землей бритвенными осколками все живое, хоть бегущее, хоть идущее, хоть залегшее.
Отбой. Все тяжело дышат, словно загнанные кони, переглядываются. Но даже перекурить некогда, пустые ящики к чертям, новые на позицию. 40 килограмм каждый. А грузовики снабженцев укатили, как только разгрузились, не до пустой укупорки. Плохо. Очень плохо – значит дело горячее и правила идут к чертям, не до них. Когда дотошно выполняют все параграфы – это значит, что смерть далеко. Когда рядом – остаются для выполнения только первостепенной важности правила.
Опять над головой рев – глянул – "Илы" возвращаются, идут на бреющем, голубыми брюхами почти по верхушкам деревьев стригут, тесно сбились – и трескотня сверху! Немцы их атакуют! Фоккеры! Много! Больше десятка! Давно такого не видал, очень давно. Шедший в хвосте и отставший от своих штурмовик тянул за собой хвост черноватого дыма, потом вдруг вспыхнул весь и без планирования рухнул в лес. Калинин ахнул в один голос со своим расчетом. Все смотрели и всем в голову пришло одно и то же – заваруха тут пошла в полный мах. Раз немцы наскребли на это направление свою авиацию – плохо все.
Корректировщики не дали расслабиться. Направление, правда, дали иное – отчего про себя Калинин вспомнил про молот и наковальню. Успел подумать, что наковальне мин отсыпали достойно, теперь по молоту придется бить, мимолетом пожелал неведомым братьям славянам, на которых в нескольких километрах отсюда идет такой навал – и больше думать было некогда. Команды, смена прицела, опять команды и изменение угла наклона ствола и направления ведения огня. Пуд за пудом смерть исправно летела туда, где оборачивалась жизнью для наших бойцов, отражающих тяжеленный удар агонизирующего чудовища – вермахта.
На фоне ударов по ушам от каждого выстрела тяжелого миномета, стрекотня из автоматов и стрельба из десятка винтовок на том крае позиции минометчиков показалась чем-то вроде треска кузнечиков или сверчков, но сержант встрепенулся, глянул, высунувшись из глубокого окопа встревоженным сусликом – и обомлел. Грязно-зеленая с серым масса неспешно перла словно вода при паводке – причем была уже близко, метров 400, "самоваром" не влепишь!
Взводный с пистолетиком в руке кричит, петуха выдавая от волнения, оставить двух бойцов на миномет, вести огонь, как указано, остальным с личным оружием и гранатами – отражать немецкую атаку! Во рту пересохло мигом. Сержант глянул на свой расчет, пальцем ткнул в заряжающего и установщика, побледневшим подносчикам мотнул головой – за мной! Подхватил свой тяжеленный неуклюжий ППШ, торбу со вторым диском и подсумок с гранатами и, как мог быстро, кинулся по ходу сообщения. Из своего расчета Калинин был самым опытным в плане такого пехотного боя, потому лучше всех остальных понимал – дорвется эта куча немцев до дистанции броска колотушки – сомнут! Удивляло сильно то, что шли гансы плотной толпой, а не так, как должны были бы по уму – редковатой цепью, где каждый силуэтик выцеливать надо. И не пробовали ни перебегать, ни залегать. Видел такое один раз всего, но впечатлило – как немцы вскакивали в неожиданном месте, стремительно делали перебежку и падали, откатываясь тут же в сторону, хрен на мушку поймаешь, хрен угадаешь, где он сейчас, сволочь. А тут – прут стадом. Мишени живые. Но много их. Слишком много, несколько сотен.
Зигзагообразная траншея, в стыке с ходом сообщения – комбат-3. Послал влево. Стрельба по готовности. Как залег, порадовавшись, что предусмотрительные немцы хорошо оборудовали место пехотинцу и в покрытой мягонькой весенней травкой выемке и враг виден и удобно, так тут же и прикинул – не устоять. Точно до рукопашки дойдет. Пожалел, что нет пулеметов в штатном расписании, порадовался, что и у немцев что-то не видать стрекоталок в толпе, стреляют оттуда мало и редко, а уже прикинул расстрояние и прижался щекой к царапанному прикладу ППШ.
Толпа уже на паре сотен метров. Затрещал очередями, радуясь, что падают под огнем, хорошо падают, густо. Диск кончился внезапно. От немцев пара дымных дуг – фаустпатронами влепили, не дотянулись до траншеи, бахнули с недолетом. И показалось, что пальнули глупо, зацепив реактивной струей своих же в толпе.
Второй диск бил уже экономнее, стараясь одиночные выстрелы отсекать. Отдачу тяжелый "Шпагин" гасил полностью, стрелять было удобно, попадал хорошо. А потом добил остаток диска и схватился за гранаты, крикнув своим, чтобы готовились тоже к броску. Сердце молотило как мотор мотоцикла, душа заледенела перед неминуемой рукопашкой, а пальцы сами выдернули кольцо с чекой из лимонки.
— Гранаты к бою! — крик трубный комбата-3, бывшего раньше пехотинцем и тоже понимающим в этом деле.
Немцы перешли на трусцу и наконец рванули бегом. Уже лица видно. Бледные, орут что-то, зубы оскалены.
Вот сейчас!
Как гранату не выронил – сам не понял, только пригнулся так, что в спине заломило – прямо в близкой уже куче фрицев ахнуло знакомо и потом следом гукнули выстрелы из дивизионных ЗиСов, только оттенок дребезжащий. Кто-то добрый поспел и врезал по куче фрицев из двух стволов осколочными. Страшная штука!
Киношники всегда показывают взрыв снарядов фугасных, чтоб земля столбом в небо, осколочные не так выразительно выглядят – просто черно-дымное моментом вспухнувшее грязное облако на земле, на долю секунды освещенное изнутри слепящей вспышкой. А секущие все вокруг осколки и не видны вообще. Только повалились фигурки на землю, как подкошенные.
Но для Калинина и его товарищей эти два взрыва в гуще атакующего стада были самым прекрасным, что они видели за последнее время. Фигня, что не зрелищно – зато атака сразу же спеклась, плотный ком немцев рассыпался – несколько идиотов еще бежали на позиции минометчиков, часть залегла, часть бросилась поспешно обратно – под прикрытие кустов.
Ахнуло дымно еще пару раз, а потом затрещали пулеметы, по звуку – немецкие, но несколько трассеров четко воткнулись туда, где в расползающемся дыму залегла основная масса фрицев.
До окопа никто не добежал, даже и гранату метнуть оказалось не в кого, последний немец с маху грянулся плашмя оземь метрах в 70. Калинин хозяйственно наклонился и подобрал кольцо с чекой. Пальцы подрагивали, но вставил обратно не особо утруждаясь, разогнул усики. Так-то ценность одной гранаты была невелика, но сейчас, когда так обстановка поменялась – чем черт не шутит, может оказаться эта лимонка решающей в драке. Снабженцы привезут опять только мины, а тут вон как все покатилось. В сидоре у запасливого и предусмотрительного сержанта было несколько картонных пачек автоматных патронов, тэтэшек, диска на три хватит, но ППШ не зря называли Пожирателем Патронов Шпагина – лупил этот автомат со скоростью хорошего пулемета, да собственно и был таким карманным пулеметиком, только бы патроны были. Но проблема в том, что как-то не рассчитывали минометчики, что придется пехотинцами становиться. А у пехотинцев расход боеприпаса иной совсем.
Под пулеметным огнем (правда так себе, жидковатым, хоть и с двух стволов) залегшие немцы почувствовали себе тоскливо, мигом замахали оттуда белым чем-то. По дальним кустам, откуда началась эта нелепая атака, рявкнули назидательно минометы второй батареи, дали два залпа на пределе минимальной дистанции. Если там кто и сидел сдуру, то вряд ли цел остался и уж всяко в новую атаку быстро не рванет. Появились и спасители – две легкие СУ-76 выкатились с другой стороны, точь-в-точь как те "голожопики", что утром промчались по полю.
— Сучки! — радостно просквозило по траншее.
Скромные герои не без торжественности подкатили к позиции. Развернулись передом к лесу, открылись дверцы в низкой задней стенке. Собственно потому эти самоходки и назывались в обиходе "голожопыми", что боевое отделение не имело крыши (имелся брезентовый навесик, но для боевой бронированной машины это даже как-то стыдно) и бронеплита задней стенки была сильно ниже бортовых и лобовой, потому скалящих зубы самоходов видно было без труда из окопа.
— Ну что, славяне, небось уже хвост поджали, а? — хохотнул кто-то из чрева самоходки, пока командир вылезал из машины. Из другой машины шуточки донеслись более соленого свойства. Комбат-3 пропустил явно все мимо ушей, потому как сам вылез навстречу мужику в рубчатом шлеме. Пожал тому лапу, хотя и был старше по званию. Что-что, а прибыли эти две броняшки очень вовремя, о чем комбат, не чинясь, сразу и сказал.
— День такой, — согласно кивнул упакованной в матерчатый шлем командир сушки.
— В смысле? — не понял комбат-3.
— Да мы по дороге сюда еще так же выручили самого Покрышкина! Во как! Там такие же дурноголовые на аэродром напали. Вставили им ума, мы как раз поспели, а потом из Ютеборга комендантская рота прискакала на подмогу – ну и все кончилось благополучно.
— Йутербога? — уточнил пунктуальный минометчик.
— А я как сказал? Я так и сказал, — ухом не повел самоходчик.
— Так что, такие болваны сейчас везде лезут? — спросил комбат, глядя в поле, где серыми кучками валялись немцы и уже с десяток белых тряпок мотались в воздухе.
— Дыру ищут. Где-то у них там, — ребристая башка мотнула в сторону немцев, — боеспособное ядро с генералами. А всю шелупонь бесполезную тычут во все стороны, глядишь и найдут прореху, тогда туда ядро и попрет. Этих-то командованию не жалко, как вояки эти тотальники – бестолочь несуразная. Зато их много, добра такого, пушечного мяса дешевого…
— Да, — согласился и минометчик.
— Пошли пленных брать, нам потраченные патроны надо возместить, — деловито предложил самоход.
— Сейчас!
Комбат-3 быстро сколотил группу из полутора десятков бойцов, быстро, на манер пастушеских собак прочесали лежащих на поле, поднимая в темпе уцелевших. Живых и пораненных оказалось много – больше сотни. По совету гостей пару десятков винтовок и автоматов притащили в расположение, вместе с собранными подсумками и патронташами, остальное оружие свалили кучей и самоход с хрустом прокатился вперед-назад пару раз. Пока водитель крушил гусеницами мощь Рейха, остальные деловито набивали винтовочными патронами черные зубчатые пулеметные ленты.
Калинин не утерпел и прибрал на свой расчет два немецких карабина и вороненый автомат с откинутым металлическим прикладом. Разжился и патронами, взяв несколько поясных ремней с тусклыми алюминиевыми пряжками и подсумками. Гранаты и все фауст-патроны ушли на третью батарею, командир которой быстро на коленке написал рапорт начальству самоходов об отражении атаки, уничтожении экипажами СУ-76 аж 33 гитлеровцев и, попрощавшись, самоходы убыли, скорчившись в тесных боевых рубках. Сержант успел заметить, что не только снаружи машины были обвешены всяким добром – но и почти половину объема внутреннего пространства занимали снарядные ящики и снаряды. Боезапаса волокли с собой пушкари сколько могли увезти. Брать с собой пленных они отказались категорически. Комбат заикнулся было о том, что вроде как положен самоходам пехотный десант, на что экипажи заржали весело, но с легкой печалью. Увы, тут на танки-то десантников не хватало, а уж на артиллерию – тем более.
— Не хватает на все людей. Мы сегодня пехотную роту прикрывали. Дивизионом! — задумчиво сказал комбат Калинину. Потом опомнился и спросил:
— Что, сержант?
— Товарищ старший лейтенант, вы с этим автоматом дело имели?
— Ничего сложного. Эй, бойцы, смотреть всем!
И комбат быстро и ловко показал, что ничего хитроумного в немецком оружии нет. И добавил:
— Если опять придется отбиваться – сначала огонь из винтовок. Потом ППШ – он на 200 метрах навылет прошивает. А вот этот уже лучше метров на 100 пользовать.
— Последним, то есть?
— Именно. Ладно. Ты, ты и ты – наблюдаете по направлениям, смотрите за пленными попутно. При появлении противника – бегом сообщить мне. Остальные – по батареям! Быть готовыми к повторению атаки.
Когда Калинин возвращался к своему миномету, который все это время бахал и бахал по прежней цели, видно там что-то было вкусное, навроде перекрестка лесной дороги, узости в лесу или еще чего, где возник затор битой техники и возникало скопление противника, навстречу попался дивизионный фельдшер с парой санинструкторов – то ли кого из своих зацепило, то ли немцев раненых спасать.
И опять сержант включился в артиллерийскую работу. Убить как можно больше людей, одетых в чужую форму, чтобы они не смогли убить его, Калинина и его товарищей. И все тут сейчас были заняты именно этим – и опять прошедшие над головами штурмовики, и целая куча истребителей – чуть ли не больше их было, чем Илов, прикрыты были теперь штурмовики плотно и где-то уже дравшиеся запасливые самоходчики и весь миллион советских людей, громивший последние резервы Третьего Рейха к югу от Берлина. Добить гадину! – это было главной задачей. Немцев было много – полмиллиона точно. И наплевать уже было, кого рвут осколки мин – матерого эсэсмана, убившего на оккупированных территориях сотни женщин и детей, давившего гусеницами своего танка раненых и пленных красноармейцев или сопляка нецелованного, который в свои 14 лет был мобилизован в этот дурацкий фарш-штурм. Выбить последние ядовитые зубы! И наконец закончить осточертевшую всем войну, отнявшую у каждого несколько лет жизни, кого-то из родичей и друзей, обделившую и взрослых и детей всего большого Советского Союза. Закончить проклятую войну – и вернуться домой. Так хочется домой – аж ночью снится!
— Приклад у немецкой рогули не складывается, погнут, — заметил Калинину один из подносчиков, которому очень понравился трофей.
— Черт с ней. Все равно только четыре рожка. Сейчас тут этого добра полно, подберем другой. А пока – пускай этот будет, неровен час пригодится. Не оказалось бы рядом самоходов – все бы куда сложнее вышло, — ответил сержант.
Расчет с этим безусловно верным мнением согласился безоговорочно. А Калинин подумал, что прижимистый комбат-3 мог бы и щедрее поделиться патронами и гранатами, но все прибрал к себе. Ну да, своя рубашка ближе к телу. Можно бы было сходить, попросить подмоги у своего комбата-1, но между командирами батарей отношения были непростые и отлично к ним подходило ляпнутое однажды нелепым, но мощным заряжающим: "Муж моей жены, но мне не родственник!"
Очень подходило. Потому никуда Калинин не пошел, тем более, что опять пошел перенос огня. Осталось только странное ощущение – немцы чертовы были словно механизмы какие-то, а не люди. Вот только что рвались яростно в атаку, а тут сдали оружие безо всяких яких и словно перестали быть солдатами и врагами. Уселись и улеглись, где им было указано, уже и улыбаются. И когда прибыли машины с грузом мин – без всяких возражений бодро кинулись помогать, как только им приказали. И особенно удивило Калинина, что серой массой зольдат тут же стали командовать двое таких же пленных, но вроде как офицеров – погончики у них были не лысые. И толково командовали, словно это немецкая минометная батарея и работают на своих – споро, прилежно и старательно таская тяжеленные ящики. Странная публика все-таки.
Избавиться от пленных получилось не сразу, раненых запихнули в грузовики на пустые ящики, здоровых погнали пеше, примазавшись к чужому конному обозу, шедшему за боеприпасами в тыл. Но своих конвоиров пришлось оторвать от коллектива, аж четырех.
Хотя Калинин и был уже опытным, обстрелянным бойцом, а только сейчас задумался о том, какая сложная махина – армия и сколько всего такого в ней, что ни один журналист не опишет никогда. Вот тех же фрицев пленных кто-то должен принять, определить в охраняемое место, кормить-лечить, а сдаются сейчас немцы толпами, не то, что пару лет назад. Большая работа! И порадовало, что хоть и происходит что-то неприятное – больно уж грохотало характерно по всем направлениям, а – спокойные минометчики все. Чуют – все, отдергались фрицы, последние судороги.
Огонь продолжался, батареи тяжелых минометов работали на износ, причем оставалось только догадываться – что там происходит, куда бьют мины. Явно что-то происходило серьезное, хорошо еще, что атак на позиции артиллеристов больше не было, несколько раз совались мелкие группы, но их успевали разгонять до того, как они начинали развертываться. Хотя на следующий день, когда опять привезли боеприпасы – и наконец-то цинки с патронами, оказалось, что на винтовку оставалось в среднем по обойме, а на автомат – меньше чем по диску. Очень вовремя патрончики-то прибыли.
Мехкорпус, как верно угадал тертый калач Калинин, и впрямь попал между молотом и наковальней. Да еще и двигаясь вперед без остановок. Поставленная соединению задача была в первую голову вывести из строя систему управления вермахтом, для чего надо было дойти до Потсдама, замыкая окружение столицы Рейха.
Разрубить на куски единую группировку вермахта, разорвать координацию и взаимодействие этой миллионной армии, имеющей задачу – защитить свою столицу и ослабить этим ее сопротивление на порядки – такая задача стояла перед РККА. И задача была выполнена! Снятая с западного фронта армия Венка все еще пыталась проломиться к столице. И навстречу ей перлись остатки разгромленной армии Буссе. Потому мехкорпус и шел вперед, чтобы доломать последние остатки управления вермахта при том отбивал атаки армии Венка и – обратным фронтом – отражал попытки прорыва солдат Буссе. Все и сразу.
Забегая вперед, можно сказать, что бойцы и командиры мехкорпуса выполнили всё. Попутно Красная Армия выкатилась гусеницами и броней в святая святых – командный пункт Верховного командования вермахта в Цоссене. Спасаясь от разгрома, штабники ОКВ вынуждены были эвакуироваться. Что такое – бегство штаба в виду приближающихся танков противника – можно не описывать. Важно, что координация действий соединений вермахта и СС этим была нарушена совершенно и окончательно.
Вдобавок позже оказалось, что прекрасно выполненный удар оставшихся бомбардировщиков Люфтваффе (последний массированный в этой войне) в результате которого была полностью разгромлена гигантская советская танковая колонна, идущая на Берлин, имел несколько иной результат. Снятые опять же с Западного фронта остатки эскадрилий бомберов из-за небольшой ошибки командования плотно накрыли свою же штабную колонну ОКВ, как раз уходившую от столицы. Если не считать этого невеликого пустяка, надо признать, что результат был отличным – разбомбили колонну замечательно. Ехавшие позже по той дороге были удивлены невиданным количеством бумаг, покрывшим обочины и придорожные поля на протяжении нескольких километров. На битые грузовики уже все насмотрелись, это было привычным, заваленные германской техникой дороги, но многокилометровый бумажный покров удивил всех и отпечатался в памяти.
Берлин был плотно окружен. Из-за потери авиабазы ПВО Люфтваффе в Ютербоге больше немецкого противодействия англо-американским бомберам не было никакого и шедшие ровным строем, как на параде, сотни тяжелых союзных бомбардировщиков словно на полигоне разгружались, снося блокбастерами кварталы горящей столицы. Зенитки люфтваффе либо не доставали, либо уже были выдвинуты как средство противотанковой обороны. Да и единая система ПВО к тому времени рассыпалась. Американцы спешили – по договоренности с СССР они после определенного дня – когда наши выходили на окраины Берлина и начинали штурм – полностью прекращали действия в этой зоне, отдавая небо советской авиации.
Венк не сумел пробиться к Берлину. Толком не известно, сколько зольдат и офицеров генерала Буссе сумело просочиться сквозь советскую оборону. Ломились во многих местах, толпами, кучами, так, что стоявшие в обороне наши расходовали все боеприпасы до донышка, артиллеристы выгребли со складов даже картечь, которой к концу войны и не пользовались уже, по толпам били даже бронебойными, потому как армия Буссе свою технику потеряла, наши собирали оружие убитых немцев одной группы, чтобы использовать его против следующей – шла уже не армия, шло разрозненное стадо, огрызки, обсевки.
Но факт то, что сколько-то прорвалось к Венку, вместе с самим генералом. Точных данных, как и всегда, когда речь идет о немецких потерях, нет. Наши советские источники толкуют о 3-5 тысячах, Кейтель упоминает о 10, сейчас уже раздувают до 40 тысяч, что не подкрепляется никакими документами. Ну да современная брехня рейхофилов – она такая. Достаточно заметить, что, к примеру, модно заявлять, будто окруженные остатки 9-й армии и 4-го танкового корпуса, которыми командовал злосчастный генерал, всего насчитывали тысяч 50 зольдат, из них вышло 40. Стильно, точно, красиво. Нюанс в том, что рекомые 50 тысяч – были манншафтом, боевым составом, на который приходилось втрое большее число вспомогателей, тыловиков из всяких разных служб и фольксштурмистов. Всего окруженная группировка была не менее 200 тысяч. Точного учета не было ни тогда, ни сейчас. Вести учет и нормально хоронить было некому. На кладбище в Хальбе, там где мясорубка была особенно впечатляющей, захоронено больше 30 тысяч немцев, сколько прикопано по лесам и воронкам не знает никто. И не узнает – законодательством Германии раскопки на местах боев приравнены к гробокопательству на кладбище, поисковой работы не ведется принципиально, так что каждый может считать по-своему. Кто как, а я вижу в этом признание немцами простого факта – все поля боев там – сплошняком немецкое воинское кладбище, заваленное непохороненными зольдатами. Куда ни ткни лопатой.
Те, кто вышел к Венку, уже не были солдатами в полном смысле слова. Глубоко деморализованные, сломленные, способные только бежать, не драться. Армия Венка, его десять дивизий и бригада, этим пополнением никак не усилились. Понеся катастрофические потери и не добившись никакого успеха, вопреки приказу командования и лично фюрера, Венк прекратил бесполезное наступление – и бежал, чтобы сдаться на Эльбе американцам.
К сожалению, мне не удалось найти внятных данных – сколько зольдат Венка сдалось в плен. Потому брехня про выход 40 тысяч из 9-й армии в 12-ю армию – остается неподтвержденной ничем, кроме болтовни наших "партнеров". Остатки группировки Венка поспешно откатились к Эльбе.
Результатом этого поступка была известная предсмертная истерика Гитлера, которому, наконец, сказали, что все эти обозначения германских войск на картах – наглая ложь его приближенных. Нет ни Буссе, ни Венка, ни Штайнера, ни Хольсте. Помощи не будет никакой. Есть 200 тысяч гарнизона Берлина – всяких французов, шведов, латышей, фламандцев, сопляков и стариков, второсортное дерьмо, не способное воевать на фронте. Нормальные войска – тысяч 15, те, что успели отступить от Зееловских высот. Против порядка 2 миллионов советских большевиков. А штурм города начат. И если советские войска старались не громить огневым валом многие европейские города, щадя дома Кракова, Вены и даже Будапешта, то в Берлине ярость, накопленная за годы войны выплеснулась через край. Это был конец. Конец Рейха, фюрера, вермахта и СС и всего созданного Гитлером. Вся нацистская Германия становилась безвозвратной потерей. Вся, до последнего человека.
Фюрер немецкого народа решил, что если народ не оправдал возложенной на него великой миссии быть сверхчеловеками, уберменьшами, то такой народ не достоин жить. До того уже несколько народов были так приговорены фюрером к ликвидации, теперь эти народы-унтерменьши стояли в весьма злобном настроении под стенами Берлина. К чести фюрера должен заметить, что Гитлер не убежал, на манер тех же польских правителей, а остался в обреченном на уничтожение городе. Агония Рейха принесла еще десятки тысяч потерь и нашим людям и немцам, но она уже была бессмысленным кровопролитием. Дисциплинированные, но тупые уберменьши стали сдаваться только когда обожаемый ими фюрер, как та старая жена миллионера, застрелился, принял яд и кремировался частично.
Про немецкие потери в Берлинской операции говорить бессмысленно – их никто не знает толком. И не узнает, делопроизводство в горящем городе и разгромленной вдрызг стране априори не может вестись точно. Про советские стоит сказать кратко – просто потому, что постоянно куча негодяев врет про "трупами завалили" и соответственно про 300 000 убитых красноармейцев только на Зееловских высотах.
Наших людей в этой сатанинской карусели с разгромом миллионой группировки вермахта и СС погибло 78 291 человек. Из них при штурме Зееловских высот – порядка 5000 человек.
Сержанту Калинину повезло, остался жив и здоров во всей этой катавасии. А вот из снабженцев трое погибли, когда колонну с пустой тарой обстреляли какие-то очумелые фрицы. Вместе с грузовиками, вспыхнувшими от попаданий фаустпатронов сгорела и укупорка. И раненые немцы, которые на ней лежали.
А фаустников перестрелял и раздавил гусеницами шедший на рембазу танк. У тридцатьчетверки был прострелен ствол орудия, предстояла замена на снятую с другого танка, в котором мотор был разнесен снарядом из здоровенной зенитки, пушку. Ехала покалеченная машина в тыл сама и при виде нападения на колонну грузовиков командир не стал мудрить, а встав в полутора сотнях метров пулеметным огнем прочесал придорожные кусты, откуда засек дымные шлейфы фаустов. Что там была за публика – непонятно, но фаустники не придумали ничего лучшего, чем побежать прочь, рассчитывая добраться до рощицы неподалеку. Ну, и не добежали, конечно. Танкисты очень не любили фаустников и потом не сочли за труд прокатиться по полю и проутюжить кусты. Странная была засада и сделана по-дурацки, да и померли немцы нелепо.
Легкомысленные танкисты даже не стали расписывать этот случай, полтора десятка трупов не пойми кого были малоинтересны и им и начальству. Для ордена или медали требовалось куда большее. Тому порадовались, что дурачье в кустах поспешило и потратило свои фаусты не на танк, а на грузовики. С точки зрения танкистов тут была явная удача. Понятно, что у минометчиков мнение было иное, хотя без танка в виде подмоги пришлось бы солонее, это бесспорно.
Вертеться приходилось, словно ужу под вилами. Обстановка менялась постоянно и контролировать ее было очень непросто. Части и подразделения мехкорпуса островками продвигались вперед, поддерживая по возможности друг с другом связь и отбиваясь от разрозненных, но зачастую многочисленных групп противника. Прошлое время, когда медсанбат солидно стоял на одном месте, вспоминалось с умилением.
Как штабник, капитан отлично представлял всю сложность происходящего. Не на генеральском уровне (хотя и генералы тоже разные бывают, чего уж), но все же куда отчетливей, чем многие офицеры и уж точно – рядовые.
Разломанные на куски немецкие войска отходили на запад, немцы с чего-то считали, что американцы и англичане им близкая родня и встречать их будут цветами и улыбками и очень сильно удивлялись, когда оказывалось, что к ним англо-саксы относятся как к шелудивым собакам. Мечтой многих немцев было попасть в плен к ребятам из США. Почти по тем же дорогам и через те же городки и деревни – и тоже на запад, ломились соединения РККА. Естественно, что враждующие войска мешали друг другу, чем могли. Вероятность встречи с окруженцами была постоянной. И если боевые части этого могли бояться меньше, то медсанбату было чего опасаться. Как человек, пишущий приказы по МСБ и проверяющий их исполнение, Берестов отлично представлял себе, что раз даже ему приходится дробить колонну и все время часть сил и средств находилась в отрыве, то на уровне армий и корпусов такое происходит в еще больших размерах. Ни наши, ни немецкие войска не перли сплошной ордой, лентой без разрывов. Нет, компактные войсковые колонны были словно движущиеся островки на громадной территории с сеткой дорог. Основная задача была собирать разрозненно идущие силы в ударные кулаки и решать ими задачи. Стократно вырастала важность связи и штабной координации. Очень волновало то, что связь по телефону в таких условиях была весьма шаткой. Конечно, не у одного медсанбата была эта проблема, отлично помнил капитан, как ему со смешком рассказали про приезд московских инспекторов коллеги из рембата. (Их тоже можно считать лекарями, только лечат не людей, а технику).
Приезжие умники устроили большое собрание с инженерами и техниками корпуса, где совершенно справедливо говорили, что в наступлении необходимо немедленно оказывать помощь каждой застрявшей или поврежденной машине. Потому требуется организовать батальонные и ротные пункты технического наблюдения, которые сообщат немедленно о каждой нуждающейся в помощи машине. И тогда задачи ремонтников будут решены в полном объеме и своевременно!
Тут же московским грамотеям задали очень простой вопрос – какие средства связи и передвижения положены таким пунктам технаблюдения? Оказалось, что ничего не выделяется и с собой москвичи не привезли ничего, кроме благих пожеланий очередных начальственных Маниловых. Зато порекомендовали: как только начнется бой, занять на местности такую точку, которая обеспечивала бы зрительную связь с боевыми порядками. Например, высокое дерево или возвышенное место.
В Москве такое бы прошло замечательно, подчиненные взяли бы под козырек и привычно спустили бы все на тормозах, как обычно и делается при постановке заведомо невыполнимых задач, но здесь были фронтовики, привыкшие реально решать серьезные проблемы, а не заниматься фанаберией и фантазиями. Потому знатокам напомнили, что в наступлении танки двигаются, а линия горизонта – в двух километрах. И потому такое наблюдение годится только в первые минуты боя. Потом танки уйдут из поля видимости и как быть дальше?
Ответ у инспекторов-грамотеев был готов и они порекомендовали следовать за танками на летучке, а еще лучше на бронетягаче или бронетранспортере.
То, что лучше ехать было бесспорно, но нюанс оказался в том, что бронетранспортеры нужны для разведки. Ни один командир бригады их не отдаст. А тягачей в каждой бригаде всего три, и с самого начала они заняты в ремонтно-эвакуационных группах, выполняющих как раз важную работу, именно по эвакуации и – соответственно – по ремонту.
Собравшимся уже было понятно, что предложенная схема действий заведомо мертворождена, потому как не подкреплена главным – ресурсами и является плодом полета фантазии какого-то высокопоставленного, но плохо разбирающегося в реалиях чина. Увы, такое часто бывает и в мирное время заканчивается бодрыми фиктивными отчетами снизу и новыми инициативами залезшего наверх энтузиаста. Но тут были люди, от которых требовалось выполнение совершенно конкретных задач и которые отлично знали, что их дальше фронта не пошлют. Просто даже и потому, что они уже на фронте. Прищемить им хвост москвичи не могли, к тому же и сами понимали, что предлагаемое ими хорошо только на бумаге, но трудно осуществимо на практике. Посоветовали ожидаемо: продвигаться на ремонтной летучке.
Но и летучек оказалось мало, работы своей у них в бою полно, да и не поспеть грузовику за танками. Техники и инженеры сидели с постными деревянными мордами из уважения к начальству, но на задних рядах уже заключали пари, что в итоге предложат пешком бежать. Так и оказалось. Как ремонтникам удалось сдержать хохот, когда это предложили московские гости – одному Великому уставу ведомо, но ответ, закончивший это нелепое совещание потом не раз вспоминали, тем более, что сказано было самым уважительным тоном: "Танки в день проходят по сорок километров в день, а у нас, к сожалению, нет спортсменов-марафонцев, только ремонтники с ГТО!"
Вот и со сбором и эвакуацией раненых сложилась ситуация чертовски непростая. Особенно учитывая, что немцы совсем свою привычку добивать советских раненых и убивать медиков не бросили. Случай, когда группа из десятка немцев-окруженцев остановила на дороге санлетучку – и осмотрев ее – отпустила, сняв только новые сапоги с шофера и забрав затвор у его карабина – была уникальной и когда ее пересказывали – то дивились. Даже с девчонкой-санинструктором ничего не сделали!
Но рассчитывать на это было несерьезно. Немцы остались прежними и уже с десяток случаев был в этой операции, когда медикам приходилось браться за оружие и защищать себя и раненых.
Не останавливающееся ни на час наступление и изменяющаяся ежеминутно обстановка нервировали начштаба. Нет, так-то радовало, что войне уже конец виден – но доживи поди до конца! Еще и транспорта не хватало – госпиталя отстали, находились дальше, чем положено и потому приходилось и это учитывать. Менялись места дислокации медпунктов разного уровня, все время менялись маршруты эвакуации раненых, менялась ситуация. Тот же Троебритцен взяли с ходу, понеся минимальные потери, потом его заняли откуда-то взявшиеся фрицы, воспользовавшиеся отсутствием в городе советских войск, город пришлось брать повторно, хотя и без большого напряга, и тут откуда-то навалилась серьезная мощь с запада, бои пошли всерьез. Немцы тасовали колоду своих частей, пробуя на прочность советскую оборону, наши командиры ровно так же жонглировали своими частями прикрывая дыры и продолжая выполнять главное – отрубать гарнизон Берлина от возможной помощи. Дорого бы дал сейчас Берестов за рацию. К сожалению, не полагалась она по штату. Похудел капитан, издергался. И командир медсанбата тоже был хмур и серьезен. Только чудовищным напряжением всех сил удавалось доставлять раненых отовсюду, где гремели бои. Собачьи упряжки, конные повозки, на скорую руку приспособленный боевой транспорт – все шло в дело. И каждый раз, когда не успевали – загружал майора еще больше.
Гитлеровцы упрямо не сдавались, хотя всем – и им тоже – было ясно, что война проиграна. На что надеялись они – капитан понять не мог. Майор Быстров имел на этот счет свое мнение и выдал его, когда было особенно поганое настроение:
— Мне с немцами ясно все. Дарвинизм в чистом виде. Исторически, до объединения своего Германия – проходной двор практически для всех. Ее проходят насквозь, страны воюющие друг с другом. Скажем в одну сторону французы, потом их назад гонят русские. Еще раньше армия шведов, Габсбурги разные и все кто попало, даже датчане. А какая развлекуха у солдат армий во время походов? Правильно – сексуальные занятия с местным населением.
Портят девок, брюхатят баб. И вот эти вечно изнасилованные немки в итоге рождают довольно воинственное поколение, которое с годами все больше и больше. К нашему веку эта ядреная смесь потомков лучших армий Европы дает прикурить всей остальной Европе, и как апогей – эта война. Солдатня, а не нация. А что такое европейский солдат? Агрессивный, свирепый, тупой и отлично дисциплинированный, притом технически грамотный из-за огнестрельного оружия. Вот вам и характеристика германской нации!
— Эк вы из пдиложили, Седхей Седхеевич!
— Как калмык – что вижу, то и пою. Сами судите: с другой стороны, не очень большие страны, отвлекая самых активных мужчин и уничтожая их далеко от дома, поставлены в условия, когда воспроизводством населения у них занимаются всякие убогие, кто откосил – трусы – и кто смог откупиться – богатые трусы. В итоге страны превращаются в пацифистическое болото. Глядим на всяких варягов, датчан, шведов и прочих, глядим на французов, которых Наполеоны очень хорошо проредили и добила Великая война.
— А мы? Тоже всехда воевали. И пди цадях, — усмехнулся Берестов.
— Россия несколько особняком стоит. Она старается воевать, так сказать, не отходя от дома. Все почему-то лезут к нам сами. Это и приток "свежей крови", хотя более уместно назвать другую человеческую жидкость. Да и наши храбрецы далеко не уходят. Ну, а если уходят, то присоединяя территории наглецов, покусившихся на святое.
Начальник штаба кивнул. Что-то рациональное в сказанном имело место. А кроме того, в рассуждениях на отвлеченные темы хирург Быстров обычно пускался, когда на душе у него было особенно погано. Понятно было, как закончилась попытка спасти жизнь привезенного спешно на бронетранспортере начальника разведотдела.
По приказу Конева в ряде мест были установлены большие белые флаги и объявления, что эти места предназначены для сбора желающих сдаться в плен солдат и офицеров вермахта и обстреливаться эти места РККА не будут. Вчера лейтенантик-переводчик сгонял в одиночку на мотоцикле в ближайший сборный пункт и привел оттуда больше полутысячи пленных. С оружием! При этом видел, что к месту сбора подтягиваются еще немцы. И подполковник, едучи по своим делам, решил туда заглянуть. БТР и несколько мотоциклов. Когда подъехали и начальник разведотдела высунулся из машины, обратившись к собравшимся фрицам, из кучи сидевших немцев встал во весь рост старый хрыч в железнодорожной униформе с повязкой фольксштурма и как на стрельбище прострелил грудь разведчику. Паскуду старую тут же убил очередью из автомата сидевший за ним матерый унтер-офицер с богатым иконостасом. По толпе мотоциклисты влепили несколько пулеметных очередей, подполковника со всей поспешностью доставили в медсанбат, сразу на стол, но… Спрашивать результат не имело смысла, слегка зеленоватое от постоянного хронического отравления эфиром лицо хирурга было мрачным. И философские сентенции – тоже характерны. Неудача. Причем такая, когда смерть в очередной раз наглядно показывает – медики могут далеко не все. Ситуация, однозначная с самого начала. Такое называется – не повезло! Бывает на войне.
Бывает – и везет. Как командарму Лелюшенко, которому недавно гаденыш из гитлерюгенда прострелил фуражку. Стояли командиры во дворе дома, смотрели карту. Сопляк выбрал самого главного – и бабахнул сверху. Наверное, еще сбитая фуражка по двору катилась, а стрелка притащили злые комендачи. Ну, и что с ним, плачущим недоноском лет 15 делать? Дали подзатыльник и отпустили, отняв винтовку. Тоже ему повезло, кстати.
— Так что все логично, — закончил разговор командир медсанбата. Потом печально усмехнулся и добавил:
— Новобранцев много. Опять ранения в задницу пошли.
— С чехо так? Таких самостделов не бывает! — удивился капитан.
— Ползать еще не умеют по-пластунски, — сказал Быстров и пошел обратно в операционную, куда несли очередного пациента.
Берестов глянул вслед и пошел к себе, думая, что кроме жоп простреливают голени всяко. При падении, а иногда и при ползании неумелом завсегда голени вверху. Но особенно при падении – причем высоко приметно и довольно таки долго торчат.
Новобранцами поступающих раненых – как один тощих и злобных, Быстров назвал не вполне верно. Это были освобожденные из здешних концлагерей наши военнопленные, хлебнувшие тут лиха вдосыт, но в отличие от попавших в плен по 41 году – уже нужные Рейху в виде рабочих рук. Потому этих все же кормили, хотя и дерьмом совершенным, но все же не дохли они за пару месяцев. Для советских граждан близкое знакомство с тем, что такое на самом деле – рабство, было ошарашивающим, привыкли уже себя считать людьми, а тут вдруг оказалось, что они – просто чужое имущество и всякие права у них отсутствуют в принципе. Вообще. Даже право на жизнь.
Русского недочеловека, как тут гамузом называли всех советских, не разбирая – казах это или дагестанец, можно было просто так избить до полусмерти, лишить жратвы, что тоже становилось смертельным наказанием или просто пристрелить – от плохого настроения, например, и от того, что подвернулся под горячую руку.
И после освобождения из концлагерей многие просились – отплатить немцам за плен. Таким давали оружие, часто – с немецких же складов, обмундировывали и они шли драться бок о бок с товарищами. Бывшие пленные воевали зло, изобретательно и безоглядно, только вот за время плена всю военную премудрость большей частью они позабыли – и, в частности – многие ползать не умели толком, разучились, если даже и умели раньше. А сейчас этому обучать было некогда – главное было в другом – затрофеено оказалось очень много фаустпатронов, вот общению с ними и учили в первую очередь.
Довелось видеть в медсанбате и норвежских и датских военнопленных, но те были нормального питания, держались уверенно и высокомерно и одному из них – датскому капитану, устроившему нехороший скандал с медсестричками, досталось – сначала от медсестры Маши пощечина, а потом и прибежавший на шум скандала старшина Волков по своему коронному номеру ему сапогом по яйцам зарядил. Как и всегда – на цивилизованного европейца метод этот вразумления подействовал замечательно.
Немного Берестов поопасался – не будет ли каких дипломатических последствий, но обошлось, если даже датчанин и наябедничал, так вряд ли чего добился, благо знал начштаба, что знакомый его из особого отдела потерял кусок уха именно от посланной датским эсэсманом пули еще под Демянском. Свои счеты часто выручают из скользких ситуаций.
А вчера привезли попуткой трех итальянцев – сильно пораненых и обмундированных в грязнючие полосатые лагерные робы. Пришлось даже акт составлять по старой памяти, потому как оказалось – подобрали итальянцев у расстрельной ямы, гнали немцы колонну из 131 бывшего союзника, да планы изменились – и безо всяких яких расстреляли, не дойдя до следующего лагеря, а конвойных присоединил к себе в команду какой-то бравый гауптман. Этим троим подранкам повезло, что засыпать старый капонир конвоирам было некогда – выползли потом из-под трупов, а там и наших углядели. Черт поймет этих немцев – вроде как порядок у них должен быть – а бардак везде и во всем, что начштаба сильно удивляло.
Причем частенько полный бред и безумие немецкое являлись именно следствием логики и орднунга – как авиаполевые пехотные дивизии и апофеоз – парашютно-танковая дивизия "Герман Геринг", в которой не имелось ни одного парашюта. Все, кто имел отношение к авиации были в распоряжении рейхсмаршала Геринга и он свою власть над ними сохранял, даже когда из-за лютых потерь авиаспецов отправляли в пехоту, а из парашютистов сформировали танковую дивизию. Вроде все логично, а получился нелепый бардак. В том числе и потому, что некому было учить пехотным премудростям в люфтваффе и, как инфантеристы, птенчики Германа были куда паршивее других зольдат, почти как румыны.
Увидел спешащего навстречу своего бывшего замкомвзвода, встревожился, потому как вид у обычно невозмутимого Волкова был растрепанный, руки в крови свежей. Что-то произошло гадкое. Определенно – гадкое. Сказал про себя привычное: "Аддбуз" и приготовился слушать и решать.
Как водитель сумел доехать с пулей в животе – толком никто не понял. Грузовик был изрядно избит – весь в дырах, свежие сколы на досках кузова, треснувшие стекла, аккуратные пробоины на железе кабины с круглыми блестящими ямками, где пули скололи краску, промяв ударом железо. Как ни странно – но и радиатор и двигатель не пострадали при таком граде свинца. Ясно было откуда прикатил – почти час назад четыре машины из эваковзвода отправились за ранеными, скопившимися в стихийно образовавшемся "гнезде", но немцев в той деревне точно не было и для охраны своих раненых танкисты оставили танк с оторванным ленивцем, а пехотинцы – аж два отделения стрелков, то есть все вроде нормально, но из четырех "Ситроенов" вернулся один. И тот – весь в дырах.
Вытянутый из засыпанной битым стеклом кабины раненый крякал как-то по-утиному и, видимо, уже плохо соображал, но все же выговорил в перерывах между своими странными стонами, что "немцы зажали" и что "наши в подвале". А потом потерял сознание и обмяк. Пульс еще был ниточкой и парня поспешно утащили к операционной.
Командира автовзвода на месте не было, командир эваковзвода теперь, если жив, сидел в подвале. Волков обтер ладони тряпкой, но получилось плохо – кровь засохшая так просто не оттирается, и поспешил к самому уважаемому им тут начальству – к своему бывшему комвзвода.
Капитан суть понял с лету, а вот дальше дело пошло хуже. Те, с кем была связь, помочь ничем не могли, потому как пошел навал немцев и там, впереди в Луккенвальде шла молотьба вовсю, а по краям бойни ломились разного размера группы и группки гитлеровцев, причем явно гансы старались помочь выдирающимся из окружения и давили с разных сторон. Хреново. Потому как тут вокруг тыловики в основном, им бы самим прикрыться, да и медсанбат, загруженный изрядно поступавшими ранеными, не крепость бетонная. Начштаба отлучился к командиру, на ходу перекинулся короткими фразами с встревоженным замполитом – и, вернувшись, сказал Волкову, чтобы собирался. На рожон лезть не будут, но своих выручать надо, это без обсуждений. Усатый политрук остается организовывать оборону здесь, а Берестов с Волковым, Кутиным и отделением санитаров побоевитее на трех машинах выберутся к населенному пункту.
Старшина отнесся к этому совершенно без восторга, лезть поперед батьки в пекло очень не хотелось, это прибабахнутым немцам помирать было впору, кончалось позорно их сверхчеловеческое государство, а победителям перед самой победой помирать втрое горше. Но деваться некуда – своих надо выручать, потому как сегодня ты не выручишь – а завтра сам сдохнешь, потому как и за тебя никто корячиться не станет. Старый армейский принцип: "сам погибай, а товарища выручай!" в корпусе был девизом. И примеров такого было полно, старшина подобных ситуаций не один десяток помнил, хоть кино снимай, хотя и не поверят гражданские, больно уж все с обычной точки зрения легендарно выходит, словно у бойкого тылового журналиста, спеца на ура-патриотические вычурные и неправдоподобные ляпсусы.
Еще когда только Волков в медсанбат попал и только-только вылечился – потрясло медиков рассказанное санинструктором из танковой роты, долго потом вспоминали – пара тридцатьчетверок с пехотой на броне нарвались на немецкую батарею, те бронебойными мигом запалили оба танка, а потом стали методично осколочными добивать залегших танкодесантников. Мехвод Магнитов помог вылезти своему командиру танка, которому снаряд, попавший в башню, оторвал правую руку и заряжающему, покалеченному чуток послабее, понял ситуацию и, пользуясь тем, что двигатель еще работал, попытался сбить пламя с машины, рванув во весь опор на немецкую батарею. Фрицы не успели сменить снаряды на бронебойные, не ожидали такой выходки, а тридцатьчетверка уже вломилась на артпозицию, давая пушки и расчеты. Санинструктор, который рассказал про это, еще толком не успел перевязать лейтенанту-танкисту культю руки, а с немецкой батареи мощно ахнуло и гриб дыма в небо. Не получилось у гвардии сержанта сбить пламя, добрался огонь до боекомплекта – и разнесло танк внутренним взрывом, глуша и калеча противотанкистов.
Увидя гибель своего мехвода, Файзулин, командир танка, откуда только силы взялись, вскочил на ноги и погнал десантников уцелевших на пушки, благо там канониры в себя прийти не успели, нужно было воспользоваться этой их заминкой. Пленных не брали, еще не пришедших в себя немцев добили всех. А гвардии лейтенанта, свалившегося без сознания рядом с раздавленными артиллеристами, санинструктор ухитрился привезти в санбат, но уже не живым – по дороге Файзулин от потери крови помер. Но если бы не Магнитов и Файзулин, говорил санинструктор, никто б там живым не ушел, всех бы как цыплят перестреляли на открытой местности, из пушки это несложно. Но одно дело – про чужие подвиги разговаривать, а другое – лезть к черту в зубы самому. Потому собирались быстро, но старательно и вдумчиво.
Кутин настоял на том, чтобы «эрликон» с собой захватить, Волков гранат взял, в том числе и эти, слепящие "лампочки", намекнул ему Берестов, что дымовая завеса может быть спасительной. Спорить с очевидным было нечего – слыхал Волков от знакомого телефониста при штабе, как при начале Берлинской операции Жуков прожекторами светил и слепил, а Конев – наоборот в кои веки припахал бездельников химдымов, которые обычно своим прямым делом не занимались – а тут приказано было, чтобы на полчаса переправы дымом закрыли. Химики расстарались от души – дымовуху над рекой Нейсе повесили на целый час и такую плотную, что чертыхавшиеся танкисты, саперы и пехота в кои веки надели противогазы. Красиво получилось – сначала сорок минут артиллеристы долбали по передней линии, потом перенеся огонь на вторую, где, как у немцев принято, сидели основные массы защитников и не давали им кинуться в свою первую линию обороны, а саперы и пехота на виду у наблюдателей, которые толком ничего не могли предпринять, наводили штурмовые мостики, и когда артиллеристы перенесли огонь в глубину, по резервам – тут-то реку, а заодно и немцев – химики дымом и укрыли. Артиллеристы долбали дальше по плану. Какой результат дала дальнейшая артподготовка "сквозь молоко" сказать сложно, но немецкий огонь потерь не дал, переправы навели без помех, разве что не видно было ни хрена, многое наощупь делали, хорошо еще – оттренировались раньше добре.
По словам раненого водилы если судить – не иначе в деревню приперлась пехота немецкая, была бы бронетехника – черта лысого бы ему дали удрать, догнали бы. Это немного успокаивало, очень не хотелось встречаться с панцерами. Фаустпатронов взяли на всякий случай, закатили «эрликон» в кузов третьей машины – и двинулись.
В последний момент боевая девчонка Маша присоединилась и, хотя Волков был против, о чем капитану доложил, но Берестов сказал что-то странное, вроде "Ладно, ей до знамени трое осталось", чего старшина не понял, но возражать было не по чину и девчушку забрали на второй грузовик. Скрепя сердце ехал старшина старшим передового грузовика, рядом вертел баранку насупившийся глухой танкист, на крыше кабины лязгнул сошниками немецкий пулемет, остальные два грузовика поотстали чуток.
Тошно было на душе, а когда увидели впереди серую массу – даванул шофер на тормоз и чертыхнулся непонимающе. Навстречу бодро топала колонна немцев, передний как-то кокетливо вертел в воздухе белой тряпочкой.
Станины на крыше кабины скрежетнули, пулеметчик видать взял фрицев на мушку, кто-то прыгнул из кузова, звякнул подковками об асфальт. Волков вылез из кабины, стараясь сделать это побыстрее, но без суеты. Немец поднял тряпочку повыше, покрутил со значением. Колонна встала. А ведь больше всего похожа тряпка то ли на рукав от нижней рубахи, то ли это штанина от кальсон – неожиданно подумал старшина, кося глазом и выбирая место, куда залечь, если до стрельбы дойдет. Конвоя у этих немцев видно не было, поди пойми – пленные или придуряются? Но и оружия не видать.
Мимо по обочине прошагал Берестов, двигался так, чтобы сектор обстрела не перекрывать. Встал шагах в десяти, каркнул картаво, но немцы его окрик поняли. Тот, что с рукавом, бойко подошел к капитану, козырнул и протянул клок бумаги, тараторя что-то почтительно и торопливо.
Начштаба с каменным лицом прочитал, отступил дальше на обочину и махнул рукой – пропустить!
Фрицы не стали ждать повторного приглашения – замаршировали как ни в чем ни бывало, по трое в ряд. Обвешаны какими-то мешками и одежей зимней, но оружия не видно. Берестов, закидывая свой автомат на спину подошел к Волкову и удивленно прокурлюкал, что в записке написано дивное и ранее не виданное – я, дескать, шофер Герасимов взял в плен этих 75 немцев, оружие у них отнял, идут в плен.
Вона как! Старшина пожал плечами, на войне он уже отвык удивляться. Поехали дальше.
Шофер глухой любопытно поглядывал и пришлось ему прошептать, старательно артикулируя – в чем дело. Заржал весело, и потом еще долго посмеивался.
Веселья добавила толпа попавшихся навстречу то ли поляков, то ли французов – явно не наши люди, идут табором, тащат гору барахла, навьюченного на велосипеды и тележки ручные и даже на детские коляски, так вроде по виду – чисто немецкие беженцы, европейцы точно, но вид довольный, идут гордо, зубы весело скалят, увидев грузовики радостно замахали руками, большеглазая оторва со странно красными губами послала кокетливый воздушный поцелуй, а субчик в женском беретике – в РККА такие как раз девушки по форме одежды носят, маханул забытым жестом "Рот фронт". Тьфу, срамота!
Глухому тоже это в голову пришло, бормотнул про себя как бы: "Шаромыжники!", плавно вошел в поворот – тут дорога сворачивала вправо, втягиваясь между какими-то кирпичными строениями без окон, склады, что ли?
А дальше произошло за секунду столько всего, что на полчаса бы хватило – танкист бывший матернулся, крутанул резко рулем, газанул мощно, что-то скрежетнуло под колесами, хлюпнуло влажно, Волкова сначала прижало от такого виража к дверце, а потом он чпокнулся лбом в стекло очень чувствительно, до звона в ушах, до искр из глаз, проморгавшись увидел, что грузовик рылом уперся в стену склада и совсем рядом за стеклом (уцелело, не разбил лбом-то) широко распахнутые голубые глаза и раззявленный рот, из которого течет потоком буро-красная жижа. Пацан совсем, размятый между капотом и стеной! И визг зайца-подранка слева. И почему-то у раздавленного пацана – пулемет поперек груди, на капоте лежит.
Глянул на танкиста – с чего это он так, а того след простыл, только дверца еще продолжает открываться по инерции, а водителя в кабине нет – и кто-то в кузове матерится фонтаном. Хлопнуло два раза, визг как ножом обрезало и парень у стенки смяк, голову уронил на грудь.
Старшина вылез из кабины, тряся стукнутой башкой, наткнулся на псковича – пулеметчика, маханувшего из кузова. Гомонят люди вокруг, головами вертят, навстобурченные, оружие к бою. Но стрельбы нет, поискал глазами пулеметчика – тот свою бандуру почему-то тряпкой оттирает, а замазано оружие кровищей сильно. Ничего не понятно. Пошел вокруг машины – столкнулся с водителем. У того откуда-то два фаустпатрона в руках и морда злющая. Велосипед мятый на асфальте, колесо восьмеркой, второй такой же – вообще под машиной. И еще один пацан зеленый валяется – нога вывернута неестественно (насобачившийся уже в медицине Волков тут же решил, что не иначе – перелом бедра. Травматический, совершенно точно!)
Глухой тем временем рявкнул, чтоб сзади машины не стояли, отъехал от стены, стоявший торчком мертвец сполз спиной по кирпичам, сел под стенкой в странной марионеточной неживой позе.
Два пацана-школьника, два велосипеда, два фаустпатрона в руках у водилы, да два – помятых, хорошо, не бахнули под ударом – на раздавленном велосипеде. Немцы и тут немцы – специальные зажимы для фаустов, фабричные. Подошел Берестов, глянул. Водитель стал докладывать, что при выполнении поворота увидел выезжающих из-за этого амбара двух велосипедистов с фаустпатронами, принял решение таранить, пока они не спохватились и совершил аварию, в результате чего фаустники были ликвидированы.
Берестов проворчал только, что жаль, языка не осталось, но сделал это так, что вроде и не выговор, а сожаление выразил, не более, кто служил, такой нюанс сразу усечет. Впрочем, видно было, что языки из фаустников были никакие – хорошо их помяло при таране.
Сказал Волкову, что проехать надо еще пару километров – и встать.
Поехали. Водитель сидел зло насупив брови, желваками играл. Волков не удержался, буркнул, что совсем сопляки воюют у немцев-то. Глухой прочитал по губам, разозлился еще больше.
— А что мне с ними было делать? Чаи гонять, мармеладой кормить? Хочешь, чтоб твой сын, когда вырос немного – опять с этими закусился? А вот хрен – эти уже не повоюют, ни сейчас, ни потом, — выдал сердитую тираду водила.
Старшина успокаивающе махнул ладонью. Он не то имел в виду. И мальчишек этих было не жаль, было бы чуток по-другому, на сто метров разницы – получили бы сами в грузовик четыре фауста из-за сараев и кранты! Холодок по хребту пробежал от сознания, насколько старушка с косой рядом на лисапете прокатилась.
— Ты – молодец! Все правильно сделал! — старательно показал губами старшина.
Но хмурый танкист только башкой замотал, отрицая похвалу.
— Молокососы совсем же! Живодристики! — сказал.
Вот и пойми его.
Встали аккуратно, выбрав кусты поудобнее. Санитары – тертые калачи, тут же заняли круговую оборону. Берестов с картой подошел, развернул. В полутора километрах та самая деревня. Вытянута кишкой вдоль дороги. Вроде и небольшая, но крестик стоит – значит кирха есть. Синяя нитка – то ли ручеек, то ли речка, то ли канал, мостик обозначен. Это хуже, мост немцы явно под прицелом держат, если они еще в деревне. И, судя по дальним щелчкам выстрелов, в населенном этом пункте есть немцы и наши вроде живы – слухач-скобарь точно говорит – одиночные выстрелы из ППШ и винтовок – наших и немецких. пара очередей из МГ-42 точно была. То есть обложили и тревожат в расчете на расход патронов. Что радует – артиллерии и брони у остаточной этой немецкой группы нет, иначе бы кончилось все быстро и просто – выкатились бы на прямую наводку и влепили по окошкам. И в подвале – шурум-бурум из мертвецов и битых банок с вареньем и соленьем. Видал такое Волков пару раз, убедился в том, что ни хрена там ценного не остается – не то, что стеклянные банки побиты, это само собой, а даже часы у покойников встают наглухо, потому если в подвал стреляли из пушки – никакого резона нет залезать. А наши живы пока, огрызаются. Вот ручей чертов – помеха очень неприятная, мост, если не дураки немцы, а они всяко не дураки – обязательно под прицелом.
Начштаба карту сложил, когда все запомнили, что да как, поглядел вопросительно на старшину. Волков кивнул, усмешку сдержав. Давно еще разговор был – на Финской зимней, что добровольцем старшина никогда не вызывается, потому как отец запретил, много повоевал Волков-старший и был уверен – в добровольцы лезут люди не знающие, что предстоит, и потому гибнут добровольцы раньше, столкнувшись с неожиданным. А по приказу начальства надо делать все, начальству – виднее. Это замкомвзвода в приватной беседе как бы невзначай выложил новоиспеченному лейтенантику – и тот запомнил. Тогда еще сложилось, что если что головоломное приказать надо – Берестов сначала вот так глянет, дескать как, все представляешь? И в ответ кивок незаметный для остальных – да, командир, понимаю. И сейчас – приказал Берестов Волкову с тремя бойцами выдвинуться вперед и поглядеть, что да как. Старшина в ответ сказал положенное по уставу и отправился, прихватив с собой Кутина, глухого танкиста и охотника псковского с пулеметом МГ. У пулеметчика и водителя оказались с собой бинокли, правда явно гражданские, без насечек артиллерийских, но вполне себе годные.
Не засвечиваясь и аккуратно выбрали место для наблюдения. Пригорок невеликий, а ближний конец деревни – как на ладошке. Каменные дома, ясное дело, торчит шпиль с башней колокольни, мостик – добротный, старый, каменный, ручей этот сраный, слова доброго не стоит, а не перескочишь. И сбоку от моста, уткнувшись рылом в топкий берег дымит еще слегка грузовичок медсанбатовский. Вроде не сгорел весь, но курится. И сидит как-то странно – то ли увяз по брюхо, то ли колеса прострелены и потому низко так.
Досталось и деревне – крыши черепичные побиты, в проломах стропила, словно ребра, торчат, оспин на стенках хватает, пара дыр от снарядов, мусор вокруг, воронки, доски какие-то ломаные, тряпки, бумажки. Гражданских не видать, мелькнул было мужик в пальто черном, в шляпе, но с винтовкой. Потом глазастый охотник засек пару сукиных детей с пулеметом в окошке трехэтажного дома. На колокольни кирхи, как ни странно – никого. Выстрелы тут отчетливее слышны стали.
Вглядывались до боли в глазах, наконец удалось засечь, пару немцев в черной форме куда-то азартно лупивших из автоматов, поочередно высовываясь из-за угла дома, легкомысленно подставив спины сидевшим на горке наблюдателям.
— Вон в том домике наши. На палец левее столба дыма. Двухэтажный беленый. На нем крыши, считай, нету, — сказал уверенно псковитянин.
— Согласный, — кивнул Волков и послал за Берестовым. Кутин сгонял мигом.
Доложили соображения.
Начштаба пожевал губами, подумал.
Решили, что тут на опушке встанет авто с «эрликоном» в кузове. Кутин после пристрелки должен накрыть обнаруженный в окне пулемет. Пскович со вторым номером займет позицию левее, будет подавлять огнем обнаруженные цели и не даст немцам лезть из деревни – дом с ранеными стоял на самой окраине, потому и продержались там ребята.
Двумя машинами быстро проскочить к дому и под прикрытием эвакуировать раненых. Дым неподалеку от дома как-то заставлял подумать, что оставшаяся пара грузовиков накрылась. И непонятно – что с танком стало? Уехать он не мог.
Огонь из «эрликона» удивил всех, даже и наводчика. Во-первых тем, что обойму первую орудие сожрало с невиданной жадностью, дрыкнув коротко – и только последняя гильза по полу кузова заскакала. Буквально секунда – и нет обоймы! Второе поразило не меньше – попадания (а Кутин мимо дома не промазал) впервые такие увидели – думали, что будут вспышки, пыль, дым, конечно – но такого не ожидали. Фасад дома тут же скрылся за плотным дымным облаком, чистого снежного цвета, из которого невесомо и нежно вылетали изящными дугами десятки слепящих даже на таком расстоянии огоньков, бело-жгучих и за каждым тянулся ниткой плотный белый дым.
— Йоптель-дроптель! — восхищенно заявил глухой танкист, выразив невольно общее впечатление. На зарычавший сбоку МГ уже и внимания не обратили, хотя из всей артели только пскович время зря не тратил – установил до того прицел, взял на мушку окно с пулеметчиками и пошел поливать в унисон с «эрликоном».
Берестов напомнил, что красная ракета – нужна помощь, зеленая – отход!
Минутное замешательство прошло и два грузовика рванули полным ходом, надеясь на эффект неожиданности. Волков покинул кабину, ехал в кузове и был готов открыть огонь по первой же цели. Не понадобилось, проскочили. Кутин над головами влепил куда-то второй обоймой. Шустро начал, при таком темпе скоро боезапас исчерпает до донца. Это у запасливого скобаря патронов мало не вагон с маленькой тележкой. И его пулемет работает старательно и размеренно.
Очень было неприятно нестись вот так – очертя голову и в каждом окне мерещилось что-то двигающееся, а потом морок пропал, машина встала у стенки, прикрывшись домом от пулемета, а там, откуда недавно лупили автоматчики, как раз впивались иглы трассеров из МГ.
Повыскакивавшие из кузовов бойцы уже перекликались с теми, кто был в подвале и оттуда гулко и радостно кто-то вопил "Свои, свои!!!"
Надо было искать вход, тут стена только. И окно над кузовом, сразу как-то не заметил. Огляделся, тронул за плечо танкиста, показал пальцем на окошко. Тот кивнул и шустро оба влезли в окно, стараясь не порезаться о торчащие из рам осколки стекол. Спрыгнули в комнату. Бедненькая такая обстановка, да еще все перевернуто вверх дном. На стенке – строчка пулевых дыр, очередь автоматная прошлась, зеркало разбитое, бумажки всякие ворохом, лужа уже подсохшей крови на полу. Сунулись в соседнюю комнату, тоже – никого. Лестница, на ней скорчившийся немец, густые потеки по ступенькам и сапог уже нет, в носках сидит. Дверь на улицу закрыта, но свет через множество дырочек достаточный. Скатились в подвал, зацепив валявшуюся каску, та загремела вниз – а там уже Берестов, не пойми как успевший раньше. Подвал вроде и немаленький, а народу полно – и своих видно, двое из санитаров сами у входа лежат, отсвечивают бинтами в полумраке. Воняет кровью свежей, пороховой гарью и маринадами всякими.
А на улице пальба оживилась, так бы сказал, что с десяток стволов лупит. Автоматы, винтовки. Пулемет только с нашей стороны барабанит.
Это хорошо. И – надо выбираться отсюда побыстрее.
По старшинской привычке пересчитал сразу всех, кто на глаза попался. Сверху по лестнице дробный легкий топоток – Маша буквально ссыпалась по лестнице. Шапка чертом на затылке сидит, глаза сверкают – хороша девчонка!
— На втором этаже и чердаке трое наших из пехоты и танкист один – я им патроны отдала! — звонко отрапортовала Берестову.
Волков удивился – из двух отделений и экипажа танка мало что-то штыков активных осталось. Потом сам же себя поправил – иная рота только по названию рота, а людей в ней – и взвода нет, так что и с отделениями та же песня верно. А получается, однако, паршиво – раненых много и в две машины хоть их внавал клади – не влезут. Но внавал не выйдет, тяжелых даже на первый взгляд – дюжина, это точно лежачих, а остальных как? Пешком погнать – так постреляют, только на скорость расчет, если чертовых пулеметчиков Кутин не упокоил и не покалечил – к их услугам несколько десятков окон в домах тут на окраине, сменят позицию и причешут пехоту, пока отступать будут эти сотни метров. А дальше та самая гадость, когда надо раненых вытащить с нейтралки, а она под обстрелом прицельным. И хрен подпустят, гады, наоборот – еще и санитаров постараются покалечить и угробить по своей подлой привычке.
Берестов тем временем послал еще четверых прибывших на подмогу, прикрыть подступы. Санитары, временно ставшие стрелками, грузно затопотали, таща наверх запас гранат и патронов.
— На первом этаже не вставайте – они гранаты кидают. Подберутся снизу и кидают, — предупредил лежавший у двери на лестницу раненый.
— А на второй? — задержался на минуту санитар, последний из четверки.
— Не попадают, охламоны. Учены плохо. Пару своих потеряли от своих же колотушек – угомонились.
— Понятненько, — и четвертый припустил за товарищами.
А плохо дело, однако, выходит. Отходить стремно. Надо немцев в деревне зажать, перед тем, как откатываться. Ворваться получилось отлично. Маневр был грамотно обеспечен огнём. Какая ни есть, а артиллерия, вступив в дело, никого попавшего под обстрел не радует. Теперь обратно сложнее. Немцев боевитых в деревне мало – и по всему судя – не фронтовики. То ли СС, из тыловых полицейских, то ли армейские обозники, то ли фольксштурм, то ли самооборона деревенская – тут по приказу гитлеровскому наплодили всяких недоделанных формирований из кого попало. А вернее всего – как обычно, всякой твари по паре. Сколько – непонятно всего зольдатов, но до взвода вполне наберется. Зачищать деревню некем. Бойцов в доме по пальцам пересчитать можно. Если получится раненых и своих медиков под прикрытием огня вывезти за ручей – уже пудову свечку боженьке обещать можно. Если капитан бросит санитаров в атаку, вполне понесет потери и завязнет, может потом не суметь раненых вывезти, а спасение раненых и своих людей и есть главная цель рейда.
Танкист глухой подошел – до того пробежался по дому, глянул, что да как.
Мощным шепотом своим сообщил, что в соседних комнатах подвала – пятеро наших убитых, видать гранатами с той стороны в окошки закидали. На первом этаже тоже следы боя, но убитых и раненых нет, наверху наши засели хорошо, подступы теперь держат плотно.
Берестов подозвал к себе, спросил, что старшина думает. Негромко спросил, но раненые аж стонать перестали, прислушались и насторожились.
— Я б погрузился и отошёл. Тем более, что патронов для пушки 20-миллиметровки вовсе не тыщи. И натравил на гансов боевые подразделения первой встречной бригады, — честно сказал Волков.
Начштаба кивнул. Потом глянул с выражением на раненых. Ну, понятно, не мальчик, сам пересчитал и убедился, что не вывезешь сразу.
Сидевший неподалеку младший лейтенант с артиллерийскими эмблемами на погонах, с забинтованными на шины ногами неожиданно ясным голосом заявил:
— Если есть, как не под обстрелом раненых вытащить, то хорошо. Если нет, пусть дальше в подвале живут. А немцев в сторону моста по-любому не пускать. Они туда и идут, судя по всему. Подмогу дополнительную вызвать полагалось еще раньше, чем туда ехать. Надеюсь, сделано. Держаться, пока не подойдут. Плюс случайные помощники могут на огонек подтянуться. Есть еще такие части по охране тыла. Их тоже штучат за порядок позади фронта.
— Высфали подмоху, — постарался успокоить окружающих капитан. Потом стал спрашивать у лежащих и сидящих в подвале – что с танком и оставшимися двумя грузовиками. Как и положено, в ходе боя у всех сложилось совершенно разное впечатление. Впрочем, у большинства раненых получалось, что танк все же сгорел. Стоял неподалеку в проулке, держал под прицелом центральную улицу, с него все и началось – пехота и не заметила, как с той стороны улицы немцы подобрались и несколькими фаустами запалили в момент. Еще и сейчас горит, наверное, хотя солярку с него и слили, когда ставили. Один из экипажа наверху воюет, другой в танке остался навсегда, а последний – вон в дальнем углу обгорелый лежит, сначала выл, а сейчас примолк что-то.
Ни капитан, ни старшина не стали удивляться странному числу танкистов, неполный экипаж, понятно, также не поразились и тому, что пехотинцев оказалось не штатное количество. Что с машинами – неясно осталось. Когда прибыли эвакуаторы, то немцев в деревне то ли еще не было, то ли тихарились. Только первый автомобиль с тяжелыми в санбат поехал – его как раз и изрешетили паскудные пулеметчики, видать, командир эваковзвода был сразу ранен – на мост не попал, увяз на бережке, ну и кранты там всем. Второй грузовик дернул порожняком, стоял он за домом, как сейчас прибывшие – и из поля видимости уехал, хотя и по нему МГ молотил, как осатанелый.
Кивнул начштаба старшине, выдвинулись на лестницу. Шепнул, что надо осмотреться и все же понять – что с медсанбатовскими автомобилями. Тут не попрешь, надо глядеть.
Поглядели. Вроде целы. Во дворике стоят, видны тенты на кузовах.
Волков выслушал приказ, выбрал пару человек понадежнее, велел глухому прикрывать и скользнул в окошко на первом этаже. За ним следом – бойцы. Мерзкое ощущение чужого взгляда. По одному, пригнувшись, дернули во двор, обнесенный высоким забором. И старшина вполголоса выматерился. Оба грузовика только с виду целыми стояли – шины пропороты ножами, под машинами – лужи воды и масла – какая-то сука прострелила радиаторы и моторы. Дохлые машины. У того, что ближе – из бензобака шланг свисает. Бензин, значит, сливали, для своего транспорта, не доглядели наши. И засиживаться не след – бабахнуло неподалеку пара винтовочных выстрелов, от забора кирпичной пылью повеяло. Грохотнул очередями сверху ППШ танкиста глухого. Больше не стреляли.
Метнулись тем же ходом обратно. Живы – целы, но разведка без толку оказалась.
Доложили капитану.
Тот засопел. Задумался. Сам Волков полагал, что лучше бы подождать когда темнеть начнет и под покровом темноты рвануть. Тут же сам себе возразил мысленно, что петух тоже думал, что купается, а потом вода в котле вскипела.
Берестов тем временем у артиллерийского лейтенанта спросил – что тут за обстановка? Возможно ли прибытие наших или немцев?
Тот не задумываясь кивнул.
— Слоеный пирог. Немцы пытаются просочиться мелкими группами и прорваться – крупными. Там, где прорыв намечается серьезный – туда наши подбрасывают силы. Их атаку отбивают. Они перегруппировываются и суются в другом месте. Меня ранили как раз, когда выдвигались к Беелицу и по дороге напоролись на фрицев – сотни полторы при БТР. Мы сразу развернулись, немцы стали белым флагом махать. Комвзвода Таран им пошел навстречу, мы приготовились, взяли немцев в прицел. Я смотрю – Таран упал, а в БТР пулемет стволом в небо смотрел. а тут резко вниз пошел на нас целить. Ну, и дали залп. Мой наводчик с 50 метров в бронегроб снаряд влепил прямо в окошко мехводу. И по пехоте тоже сыпанули – они без оружия только в передних трех рядах были, а дальше автоматчики. В общем – размололи. Ну, и нам досталось – с батареи тут еще четверо. Так что, товарищ капитан, и наши могут прискакать и немцы. Гансы скорее – сейчас наши все к Беелицу едут, там танки немцы в атаки кидают.
Берестов кивнул. Видимо, совпадало с его мыслями. Не спеша, но и не медля озадачил свое воинство. Готовиться к прорыву. Загрузить машины тяжелыми и офицерами, которых тут оказалось трое, причем все – как раз первой категории. Остальным прикрыть прорыв своих. Волкову и паре бойцов кидать "лампочки", это даст время хотя бы до моста домчаться, пока фрицы проморгаются, потом распределил кто в каком секторе вражий огонь будет давить.
Танкист фаустпатроны притащил.
— Вот вроде и умные немцы, орднунг как бы, а хоть бы кто придумал из них хоть веревку к этой трубе примотать, черта лысого его кроме как в руке потащищь, неудобно, холера их дери, немудрено, что бросают их все время… — ворчал глухой.
Покорячились, загружая раненых в кузова. Нервировала постоянная, хоть и не шибкая, перестрелка. Пулемет немецкий больше не барабанил, да и скобарь с холма давал экономные короткие очереди. Вроде бы и нет боя, а стукотанье редких выстрелов на нервы давит все время. Враги рядом. Ждут чего-то. Знать бы – чего?
Аккуратно прикинул Волков куда слепящие "лампочки" кидать. Эх, маловато стекляшек. Ну да должно хватить – начштаба решил, что машины на полном ходу отчаливают от стены и гонят на мост. Волков и его гранатометчики швыряют лампы по очереди и по команде туда, куда старшина наметил. Вспышки прицеливающегося пулеметчика и прочих стрелков ослепят и ошарашат, да и дым должен прикрыть. Стрелять все равно будут, конечно, но не прицельно, и тут надо давить стрелков ответным огнем, потому как третья машина получит от прибывших на холм приказ – нестись сюда. А там – в тесноте, да не в обиде. Кутину велят прикрыть остатками боезапаса, не жалея.
Вроде все рассчитано верно.
Расположились в простенках на втором этаже. Граната в руке мигом стала мокрой от пота. Вытер ладонь о галифе, опять взмокла тут же.
И понеслось. Взвыли моторы внизу, через три секунды – Волков зачем-то посчитал их – рык картавый капитана за спиной и Волков, коротко размахнувшись, швырнул свою стекляшку влево, в намеченный целый кусок крыши напротив. Зажмурившись, метнулся в простенок, гаркнув:
— Первая!
Сверкнуло отблеском.
— Вторая! — крик с того конца здания.
Отблеск.
Уже семь секунд прошло!
— Третья! — по соседству звонко.
Опять взблеснуло.
Волков отчетливо представлял себе, как газуют оба водителя, как сучат переключением передач, выходя на максимум, как несутся, ожидая в спину очереди.
Немцы стреляли, но растерянно и жидко. Наверное, земляк все же приголубил пулеметчиков в самом начале. Очень хотелось в это верить. Молчит МГ!
Метнули еще по гранате, сменив очередь на обратную, так хитромудрый капитан сказал, чтобы задействовать психологию зольдатов. Черт его знает, может и прав, очень не хочется пулю словить на броске. А так – поди угадай, откуда полетит.
Пуля треснула в стену, влетев в оконный проем. Следом дернулась и осыпалась стеклянным крошевом фотография усатого хрыча в шляпе с перышком, что стояла на тумбочке.
— Немцы!!! Из дыма бегут!!! — отчаянный крик с дальнего края. Старшина, морщась в душе, высунулся на секунду, кинул взгляд. Дым был хорош и сейчас из него серыми тенями бежали темные фигурки. Показалось, что много, но не больше двух десятков.
— Гранаты к бою! — заорал старшина, выдергивая из-за пояса колотушки и как можно поспешнее, свинчивая с них колпачки. Держались жестянки на полобороте, готовился к бою, подоткрутил уже. А 15 секунд уже прошло!
Там где был глухой танкист, ухнуло дважды, пыхнуло из коридора пыльной волной и кто-то взвизгнул, очень похоже на девчачий голос. Трещали ППШ с чердака.
— 17, 18, 19 – гранатами – огонь! — рявкнул Волков и деранув за висящий на шнурке словно от бухгалтерских счетов взятый кругляшок, швырнул зашипевшую колотушку в окно. И тут же – вторую – с другой стороны простенка. Первую бросил со всей силушки, вторую – слабее. Сосед точно так же поступил. Глуховатые взрывы на улице. Высунулся на секунду, обрадовался от души – угадал на дальность, пыль, дым – и атакующих помене стало, зато они куда ближе. Две гранаты кинул уже вяло, а последнюю – просто уронил в окно. И угадал – кто-то заверещал по-заячьи прямо внизу. Выглянул – среди пыли и дыма возится с десяток немцев, ну то есть некоторые копошатся, некоторые не двигаются, но это уже не очень важно.
Хорошо, что патронов с собой взяли от души, потому можно было давить огнем. И давили, плотно накрыв атаковавшую группу, стреляя не высовываясь всей тушкой в окна, а направляя огонь наискосок, запомнил старшина такую манеру фланкирующего огня у финских еще дотов. Вдобавок и гранат добавил Волков пару, а потом услышал пальбу внизу на первом – задыдыкал немецкий автомат Берестова. Кинулся на помощь начальству, на лестнице – вот точно бог хранил, чудом под чьи-то пули не попал, они щепанули перила, у лица чуть не со свистом мелькнули острые деревянные щепки, заскочил на первый этаж, крича на всякий случай, что это он, Волков – и правильно сделал, потому как начштаба занял очень хорошо позицию и заметил его старшина не сразу, обратив сперва внимание на двух немцев – один лежал животом на подоконнике, свесившись головой и руками в комнату, второй вяло корчился у самого дверного проема.
— Что у вас тут? — спросил капитана.
— Лесут, — лаконично ответил тот.
Кто-то запричитал, заохал в соседней комнатушке, по звукам – вроде тоже свой. Волков аккуратно сунул нос. Удивился. Этот боец был из санитаров, стоял на втором этаже вместе с танкистом, как тут оказался – непонятно. Вид у паренька был самый замурзанный, словно его тушкой улицу протирали.
— Ты тут откуда? — вопросил Волков.
— Меня в окно кто-то выкинул, — пожаловался перепачканный и испуганный санитар, размазывая штукатурную пыль по расцарапанным мордасам и растерянно моргая белыми ресницами.
Новое дело! И тут же дробно загрохотало наверху. Пули сыпанули с характерным стуком. Уцелел чертов МГ! На чердаке крики, стоны! Вот же чертовщина!
— Что там у вас? — заорал, приложив руки ко рту Волков.
— Накрыли нас! С кирхи лупит, гаденыш! — ответил незнакомый голос.
— Живы?
— Не все! Один наповал, двое ранены! Нам отсюда не выйти – сквозь перекрытие скипидарит, сука! Под стенки жмемся!
— Весело тут у вас! — азартно сказал за спиной голос Кутина.
Вот уж кого не ожидал! Оглянулся – точно, наводчик собственной персоной.
— А ты чего тут делаешь?! — рявкнул старшина.
— Согласно приказу, вас забирать! — невозмутимо ответил земляк и у Волкова вспыхнуло острое желание дать ему в ухо.
— Ты нас прикрывать должен!
— Нечем. Последняя обойма. И разброс большой. Хотя дома поджигает хорошо. Три штуки запалил. Но дым на нас сносит, не видно толком, — очень спокойно и уверенно возразил Кутин.
Волков растерянно глянул на капитана. Как ни странно – а тот был тоже спокоен, набивал в рожок пузатенькие странные патрончики, щелкал ими расторопно и прислушивался к звукам снаружи. Пальба, в общем, затихала, только МГ тарабанил и тарабанил. Кто-то в ответ сверху бахал из винтовки, но это было бесполезное занятие. До кирхи, как помнил по впечатлению первому, было метров четыреста по прямой, прицельно бить пулеметчик не даст, значит просто ствол высунув в белый свет, как в копейку, лупасят. Свой пулемет молчал почему-то. Старшина вопросительно уставился на начальство.
Берестов пихнул не глядя снаряженный магазин патронами вниз в подсумок, спросил у Кутина – где машина, сколько времени ему надо, чтобы с ходу прицелиться и хватит ли угла возвышения для стрельбы с улицы в окошко кирхи. Наводчик расторопно ответил, а потом напомнил, что «эрликон» – зенитка вообще-то. Развернуть ее в такое положение – и хоть вертикально лупи. А прицеливаться ему, если сначала прикинет что и как – секунды три хватит.
Начштаба приказал готовить зенитку, раз уж ее притащили сюда. Коротко пояснил, что придется выехать задним ходом в проулок и пока пулеметчик не успел прицелиться – вдуть ему в окошко обойму. Кутин кивнул сосредоточенно. Сам Берестов быстро и бесшумно, под прикрытием стены скользнул в комнату, откуда была видна кирха, судя по тому, что пули из МГ все еще стучали сверху, сделал он это незаметно.
Вернулся быстро, щепкой на засыпанном пылью и битой штукатуркой полу простую схему нарисовал, показал, как можно пулемет заткнуть. Надо сказать, толково получилось. Одна беда – Волков не был уверен, что сможет задним ходом вывести грузовик. А водитель, что с зениткой приехал похуже старшины водит. Его потому на холме и оставляли, что парень-то боевой, автоматчик замечательный, а водит… Ну не всем дано. И получается, что надо как-то со второго этажа вызывать танкиста, который задом, как передом ездит, виртуоз – миллиметровщик. Но он – глухой, не доорешься. Особенно когда пулемет по-прежнему сыпет по чердаку и через потолок шьет и второй этаж. Поперекликались с теми, кто там сидит – вроде все живы, под стенками попритихли.
Кое-как удалось по цепочке приказ передать. Дальше уже проще было, какую-то простыню глухой использовал и по ней, как беглый каторжник из романа, спустился. Минут десять ушло на то, чтобы не слишком нагличая прикинуть, что кто и как делать будет. Скобарь с холма снова заработал, видно позицию менял, чтоб кирху под прицел взять, бойцы, запертые на чердаке и втором этаже стали постреливать часто, хоть и не прицельно – под пулеметной струей не забалуешь – но все же отвлекая и на себя внимание.
А на машине дернули трое – танкист, Волков на подножке и сосредоточенный Кутин на сидушке артиллерийской растопырившийся. Полдороги до того пеше разведали и там как раз стоял один из легкораненых, сам вызвался. Остальное было на свой страх и риск.
И машина рванула – на задней передаче, зениткой вперед, как какая-то сумасшедшая тачанка без коней. Ствол орудия Кутин задрал вверх заранее. В общем – довольно наглая выходка, сугубо "на шарап", но почему-то капитан одобрил.
Смотреть по сторонам старшина старался как сова – на 360 градусов вокруг, надеясь, что успеет среагировать и влепить очередь в появившегося противника, но оконные и дверные проемы радовали – никто оттуда не высовывался. Грузовик, тихо урча, по стеночке проскочил в проулок, потом снес низенький заборчик, с хрустом раздавил маленькую статую гнома у подстриженных кустиков, с трудом втиснулся между двумя домишками и вымахнул на центральную деревенскую улочку, так что громада кирхи встала перед глазами. И на белой высоченной стене – только одно оконце на верхотуре, там, где колокола висят.
— Стой! — рявкнул Кутин.
Рискуя свалиться с подножки, Волков пхнул водителя в плечо, тот вдарил по тормозам и старшине пришлось неуклюже спрыгнуть с машины, иначе все равно бы слетел, но уже головой вперед. Наводчику понадобилось все же пять секунд на то, чтобы навестись и стрелял он дольше, чем обещал – ухитрившись одну секундную очередь поделить на две. Кто знает, если бы у него было побольше тренировки – он бы может насобачился и одиночными лупить, но увы. Была одна только попытка и один магазин. Двумя короткими очередями земляк накрыл окошко, откуда барабанил пулемет. И МГ заткнулся сразу, кто-то орал нечеловечески оттуда – из пышного белого дыма, из которого на улицу медленно и красиво сыпались маленькие жгучего света огоньки. Показалось старшине, что до машины они долетят, но ошибся, к счастью. Близко знакомиться с этими огненными мотыльками Волков категорически не хотел. Вскочил обратно на подножку, водила с места в карьер дернул, вслед забабахали вдоль улицы заполошные выстрелы, но грузовик уже протиснулся в узкую дырку, опять перепахал садик и скоро притерся к стене знакомого дома. Вся вылазка была минутным делом, но показалось Волкову, что он тут полжизни ездил.
Раз пулемет заткнулся, можно было быстро уносить ноги. В кузов набились – как селедки в бочку, суетясь и матерясь. Спешке способствовало еще и то, что домик определенно загорелся, пока еще неспешно, но сверху тек серый дым, потрескивало там знакомо, как дрова в печке. То ли чердак, то ли второй этаж, то ли и то и это сразу. Спохватились, что на чердаке боец погибший остался, но за ним никто не побежал, не до того было, а невезучий парень никому другом, видать, не был.
Так поработавший славно «эрликон» без особых сожалений выкинули из кузова долой, Кутин и Волков чуточку поморщились – жалко было имущества, но иначе бы не влезть было всем. Ощетинились автоматами и грузовик птичкой полетел, причем не по прямой, а виляя неровным зигзагом, отчего всех мотало от борта к борту и раненые взвыли десятком голосов. Держались друг за друга, никто не выпал все же. Вслед определенно стреляли, но жидко и без толку. Пулеметчиков, видимо, зацепили, больше они себя не проявили никак.
На холмик взлетели мигом, как напуганный кот на дерево. Перегруженные, облепленные людьми автомашины тяжело тронулись по дороге обратно, оставив за спиной деревушку, в которой уже горело четыре дома и из кирхи тоже валил дым. Бойцы, разумеется, не услышали, как печально зазвенели колокола, сорвавшиеся к вечеру с прогоревших балок и рухнувшие вниз, в свой последний полет. Честно говоря, всем было наплевать, гори эта деревня синим огнем. Спохватились, что в подвале семеро мертвых осталось (пятеро вначале от гранат погибли, да двое тяжелораненых померло, пока отбивались, да отстреливались) – но уже с таким опозданием, что и поделать нечего было. Только один и переживал человек – чудом уцелевший из всего экипажа танкист со сгоревшей в переулке тридцатьчетверки. Учитывая, что он был тоже обожжен и легко ранен, а относился, как ни странно, к соседней армии (немцы били в стык, словно зная где идет разгранлиния между соседями и в ходе череды атак и контратак перемешали некоторые подразделения), то его удалось оставить в санитарах. Много требовалось санитаров.
Таких потерь одномоментно медсанбат давно не имел – техника-то черт с ней, хотя три грузовика хороши как ни крути, горше было, что лейтенант из эваковзвода погиб, да трое санитаров, а еще пятеро убыли в тыл с тяжелыми ранениями и хорошо, если выживут. Надо новых срочно набирать, раненых много, бои тяжеленные. Берестов и так озадаченный ходит, а тут такое впридачу.
Потом Кутин с Волковым обсуждали, можно ли так с кузова из Куколки стрелять. К реактивным этим непривычным системам оба относились с опаской. Запомнилось старшине, как вылупил глаза глухой танкист на молоденького санитара, того, которого встретил на первом этаже, тот еще заявил, что его некто в окно выкинул со второго. Оказалось, что глухой был уверен – сломал этот дурень себе шею, так удачно выстрелив из фаустпатрона, что его отразившейся от стен и потолка реактивной струей в окошко вынесло сразу вслед за фаустом. Вылетел – и мяукнуть не успел! Только Маша взвизгнула от такого зрелища. Потом долго свои волосы трогала – боялась, что присмолило и ее, во всяком случае – об стенку толкнуло, когда фауст бахнул рядом. Сам танкист уже привык – перед тем как стрелять – сначала обернуться, проверить – нет ли сзади кого и есть ли куда струе лететь.
Проверили "пупхен", проведя полевые испытания и задействовав для этого брошенную немцами грузовую машину, у которой вырван был весь перед, наверное танк таранил. Оказалось – стрелять можно и из кузова. Опалило доски, но не серьезно. А сама пушечка-гранатомет – понравилась. Совсем из другой оперы, чем «эрликон», но тоже хороша. Кутин пяток гранат извел, но не зря. Теперь он с ней умел обращаться. И несерьезная с виду "дочь пьяного жестянщика", как окрестил ее злоязыкий Волков, оказалась вполне себе свирепым оружием. Гранату швыряла далеко, шума от нее было немного, простая как самовар, совершенно неприметная для лишних глаз – в общем, полезное изобретение для медсанбата. Жаль только, что сказать спасибо было некому – погиб лихой комбат-мотоциклист. Велики были потери, когда ломились немцы с запада и востока одновременно.
Сперва даже показалось, что приехали не туда, мелькнула мысль, что свернули не там, но чутье тараканье, как сам себе называл адьютант старший выработавшуюся способность запоминать накрепко пройденную ранее дорогу, говорило – все верно, прибыли куда надо. И точно – пригляделся, да, та самая нужная деревня. Она только изменилась сильно.
То, что в ходе эвакуации раненых бросили своих медсанбатовских погибших, ело капитана поедом. Потому как только появилась возможность – получил разрешение и дернул на место боя. Опасность, конечно, и сейчас была, хотя и 9-я армия Буссе и 12-я армия Венка были разгромлены, но одиночек немцев, мелких остаточных групп и просто дезертиров по здешним лесам болталось еще много. У них больше не было авиации, танков и прочей бронетехники, угрюмо громоздившейся теперь по обочинам дорог, не было артиллерии, но и пулемет для грузовика медсанбатовского был бы крайне опасной штукой. Смотрели потому внимательно по сторонам и поехали вчетвером, все с автоматами и фаустпатронов взяли тоже. Поговаривали, что немцы будут организовывать партизанскую войну, для чего у них уже сформированы тайные отряды оборотней-вервольфов, но командир медсанбата Быстров был уверен, что ничего из этой затеи путного не выйдет. О чем и сказал уверенно подчиненному:
— Немцы могли бы это сделать, будь у них начальство. А его нет. Между нами – получил я сведения от коллег, что и Гитлер мертв и Геббельс. Потому этих вурдалаков мы толком не увидим, без командира немцы – стадо. Да и наши творить беззаконие не собираются, судя по строгим приказам, не будет у немцев повода партизанить. Значит, помяните мое слово – немцы нам сами дураков-оборотней выдадут, если таковые и появятся! Вы мне говорили про времена Клаузевица и партизанщину против Наполеона – так тогда у пруссаков и король остался и королева была душой сопротивления. Свалял дурака Бонапартий, что не заменил немцам начальства. Ему и рыгнулось. Немцы все по приказу делают. Нет приказа – сидят тихо.
Сейчас этот район был относительно безопасен. Окруженная армия Буссе, продираясь через заслоны, оставила перед городишком Хальбе в котле самые небоеспособные тыловые части. Второй похожий котел был уничтожен подале. А под Луккенвальде и Беелитцем сдались остатки третьего котла. К сожалению какая-то часть фрицев прорвалась – сам Буссе и с ним пара-тройка тысяч фронтовиков. Остальные либо легли, либо лапы задрали. Теперь прорвавшиеся герои, наверное, уже выполнили свою заветную мечту – и сдались американцам, стоявшим на реке Эльбе. Для того и прорывались, сволочи.
Для медсанбата это сразу стало ясно, что бои утихли – поток раненых сильно уменьшился. Можно было перевести чуточку дух и для начштаба нашлось время съездить за погибшими. И вот они снова в этой чертовой деревне. Ну да – и кирха вон стоит и домик, в котором отбивались и мост. Только все не такое какое-то. Пока машина аккуратно виляла по дороге, объезжая опрокинутые повозки и дохлых упряжных лошадей, откуда-то тут появившихся, капитан внимательно смотрел и по массе деталей видел – тут потом был бой, свирепый, жесткий и деревне досталось по полной. На мосту место было расчищено, зато из воды внизу торчали колеса и кузова, не иначе скинутых с него машин. Такое бывало, когда мост забивали пробкой битые авто – их всех сгребали долой, любыми средствами восстанавливая проходимость. С трудом разглядел медсанбатовский "Ситроен", в котором должен был сидеть погибший лейтенант, теперь там же – точно так же завязнув рядом – стояло еще несколько разнобойных машин – и целых и горелых. С лейтенанта и начали, Берестов перевел дух, увидев, что пропавший без вести офицер так и сидит в расстрелянной кабине. Водителя нашли в паре метров, под здоровенным эсэсовцем, казавшимся еще больше из-за плащ-палатки и массы всякой снаряги, сумок и подсумков. Так же смирно лежали и погибшие в кузове. Видно было, что свинцовый град высыпался так внезапно и обильно, что ребята и рыпнуться не успели. Лица спокойные, словно уснули.
Кто-то успел вывернуть им карманы, и не только им – погибшие тут на берегу немцы тоже были уже кем-то обобраны, бумажки, фотографии, письма и удостоверения валялись в грязи и воде. Опять повезло, документы не заинтересовали мародеров. Даже оружие не взяли, только у командира эваковзвода кобура пустая. Осталось найти последнего погибшего санитара, того, что лежал с другими мертвецами в подвале.
И с ним все было плохо. Подойдя к выгоревшему домику, ставшему почему-то одноэтажным, капитан понял, что первый этаж, старый, был сложен давно и солидно – со стенками в три кирпича, а позже уложенный второй этаж был сделан на фу-фу, экономично и потому при пожаре, когда рухнул чердак – стенки второго этажа сложились внутрь, своей массой проломив и обвалив своды подвала. Справиться вчетвером с этой грудой обломков было нереально. Послал двоих проверить – можно ли мобилизовать местных жителей, но еще до их возвращения Волков хмуро заявил, поглядев в горелый проем окна, что местным бабам без техники куски стен и свода просто не вытянуть. Тут сотня пленных нужна, но к сожалению – пленные уже были в лагерях.
Берестов угрюмо пожал плечами, сплюнул в сторону, поморщился, не заметив сразу, что среди осыпи штукатурки и кирпича привалившись спиной к стенке сидит широко раскинув ноги мертвый немец, настолько сплошь запорошенный белой пылью, что сразу и не заметишь. Смерть на войне всяко изгалялась – и у этого покойника, выпотрошенного взрывом так, что вся его требуха лежала на коленках, а внутри он был пустой, словно поломанный манекен, тем не менее на голове ровно сидела шляпа, совершенно несопоставимая своей легкостью с такими страшными разрушениями организма. Плевок чуть-чуть не угодил на коленку мертвеца.
— Шляпа знакомая, — вдруг усмехнулся Волков. И добавил:
— Только когда мы тут были, он с винтовочкой бегал.
Начштаба кивнул. Черт этих германцев поймет, вроде как у них должен быть во всем полный порядок, просто даже положено им, а уже сколько раз в итоге из-за строгого соблюдения орднунга немцами получался такой хаос, что не разберешься с трезвой головы. Так и этот гражданский – а бегал с винтовкой. Даже без фольксштурмовской повязки. И поди пойми, кто он таков, если сами немцы делили свой фольксштурм на четыре категории – от тех, кто жил в казармах, до тех, кто физически по состоянию здоровья служить не мог, но воевать был обязан. Инвалиды это, что ли?
Вернулись санитары.
— С десяток баб и старух, товарищ капитан! Без толку, слабосильные и маломощные. А шпиль ихней церквы на улицу упал – вся мостовая в горелой жести и углях – доложил тот, что побойчее.
Капитан кивнул старшине. Тот понял, повел ребят грузить своих сослуживцев.
Берестов прошелся вдоль берега. Его внимание привлек легковой автомобиль, который завяз в топком берегу куда раньше, чем грузовики. Элегантный, серый, никелированные детали сквозь пыль поблескивают, совершенно целый с виду, только дверцы нараспашку.
— Можно ехать, тащ капитан! — доложил Волков.
— Фосьмем? — кивнул на легковушку начштаба.
— Мигом! — с лету подхватил сообразительный старшина.
Получилось не совсем мигом, пришлось повозиться, копать и подкладывать доски и ветки с тряпками под колеса, пока с чавканьем грязюка не отдала свою добычу. Взяли на буксир, вести вызвался старшина, Берестов разрешил. Стрелял он лучше, чем его бывший помкомвзвода, а водил как раз хуже.
Обратно ехали не торопясь, аккуратно, словно лежащим в кузове было не все равно. В голову поневоле лезли всякие нехорошие мысли о том, что и могилу-то на войне не каждому суждено получить. Кому достается прямое попадание, после которого только ошметья одежки и клочья мяса расшвырянные остаются, кого-то заваливает в окопе или в блиндаже, кто тонет в болотах и реках, а военное снаряжение, навьюченное на солдата и всплыть телу не даст, а этим ребятам досталось осыпью кирпича в метра два слоем и поди, откопай их… А сколько осталось валяться в непроходимых дрищах, куда загоняла война целые соединения и куда теперь люди и через десять лет носа не сунут, и просто в полях и лесах масса погибших осталась, когда фронты двигались туда-сюда на десятки километров. И некому и некогда было вести списки, когда писаря с хлебопеками в атаку бегут – не до канцелярии.
Да и тем, кто не остался брошен так, тоже еще в памяти остаться непросто – и писарь фамилию может исказить, описаться, например, да и штаб может быть накрыт со всеми своими ящиками и сейфами, артобстрелом или бомбежкой, вон немецких бумаг сколько по дорогам валяется, точно как у нас было в начале войны. И, как зубная боль – воспоминания о тех, кого оставил тогда, в начале…
Похоронили своих хоть и скромно – без гробов, но с салютом и венки сделали девчатки из цветущих веток. Большое кладбище осталось у медсанбата в этот раз. Много похоронок пришлось писать, а это занятие – тягостное. Войны конец уже виден отчетливо, дома надеются, что боец вот-вот вернется – а тут вдруг – похоронка.
Легковушка оказалась исправной, чешской "Шкодой" довоенного выпуска – с правым рулем. Все сильно удивились, что чехи до Гитлера так в рот англичанам смотрели, что только у них, да у англов правые рули были во всей Европе. Но аккуратная, удобная и сразу приглянувшаяся командиру медсанбата, ему ее и подарили, чем сдержанный майор был очевидно тронут.
Правда Берестов сразу же выразил сомнение в том, что такую игрушку не отберет сразу первое попавшееся начальство. Сейчас, в конце войны, всякого начальства стало внезапно много – из Москвы катили всякие инструктора, комиссии, проверяющие и прочая тыловая сволочь, старательно подбиравшее тут что поценнее, диву давался капитан, глядя как жадно гребут под себя все эти чинодралы. И в первую голову интересовали прикативших на все готовое – именно легковушки пошикарнее.
Майор Быстров вынужден был согласиться – и, скрепя сердце, дал карт-бланш на маскировочные мероприятия. И не узнал машину – ее перекрасили в какой-то грязный серо-зеленый цвет, да еще так ловко, что создавалось впечатление, будто она вся помятая (имелся среди знакомых у Берестова и такой художник, который умел из подсобных материалов делать первоклассные иллюзии и прославился еще в 43 году, когда обычной угольной пылью на аэродромном взлетном поле нарисовал нечто, что немецкие воздушные разведчики на фотосъемке с высоты увидели как явные воронки, после чего аэродром не бомбили – взлетная-то полоса совсем разворочена!)
Номера начштаба добыл без особого труда у ВАИ, откопал где-то технические документы, правда, на другое авто, даже перебили ему в рембате номер двигателя под немецкий техпаспорт. С любой точки зрения не подкопаешься. Командир медсанбата только головой покрутил, когда увидел, как из элегантной красавицы сделали невзрачную замарашку. И еще удивленно покрутил головой, когда начальник штаба сообщил, что краска эта нестойкая и облупится скоро, через годик где-то, так что пока поездить можно и на такой, а там глядишь что и поменяется.
— Прямо хоть самому учиться водить, — сказал Рыбоглаз. На что ему Берестов меланхолично заметил, что выучиться водить машину куда проще, чем быть хирургом. Вот он, например, водить машину может, а оперировать – никак.
Возразить на это было нечем и майор потихоньку стал выкраивать свободные минутки для шоферской премудрости. Благо сейчас, когда Берлин, наконец, капитулировал, вместо положенных 30 сложных операций в день получалось куда меньше, да и поток легкораненых упал куда ниже, чем опять же штатные 300 человек в день. Все рассчитывали, что на том дело и закончится, но, увы, пришел новый приказ. Первый Украинский фронт получил почетную задачу – освободить от гитлеровского ига столицу Чехии, стонущую под немецкой оккупацией.
Настроение после этого приказа у Берестова упало. Как офицер – он прекрасно понимал, что практически миллионная группировка армий "Центр" требует, чтобы ее домолотили, это был практически последний огрызок Рейха, и в отличие от наглухо заблокированной в Прибалтике мешанины из разгромленных под Ленинградом немецких войск, эта группа армий имела свободу действий и могла наворочать дел. Сильно ухудшало ситуацию и то, что в составе этой армии была масса карателей и мерзавцев из СС и РОА, многим из сидевших в Чехии в плен к русским попадать было никак нельзя, больно много грязных дел натворили. И это значит – будут драться насмерть. То есть потери будут большими. И это – когда уже Рейх разгромлен и фюрер сдох. Обидно было погибать на Курской дуге и в Польше. Еще горше – в Берлине. А тут – даже и не сказать каково – практически уже после войны, считай. Войска перли привычным катком, вырвавшись на оперативный простор. Фланг у "Центра" после сдачи Берлина рухнул и теперь удар был в мягкое подбрюшье, но как ни крути – миллион немцев и их прихвостней – оставался миллионом солдат и офицеров. Вооруженных, организованных и обеспеченных всем – там даже эти новехонькие реактивные самолеты были!
Замполит сообщил, что в Праге – восстание против немцев, но к этому и сам усач и офицеры медсанбата отнеслись весьма хладнокровно. Раз восстание начато без учета возможной помощи РККА и всяко без корректирования действий с Советским руководством, то опять, значит, Варшава выходит, хотят очередные паны свободолюбы к приходу наших уже гордо заявить, что они сами с усами. Да и вообще отношение к чехам было очень двойственным – больно много и старательно они состряпали оружия – причем – отличного оружия – для Рейха.
И каждый, кто когда-нибудь лежал, посыпаемый точным артиллерийским огнем, под кружащей в небе чешской "рамой", каждый, кто до боли в глазах пытался высмотреть неприметный чешский истребитель танков "Хетцер", каждый, видевший кучи трофеев с чешскими клеймами – от громадных крупнокалиберных дальнобоев до пистолетов и винтовок – каждый имел основание относиться к этим работничкам Рейха очень плохо. Да и пленных немцев, которые в плену оказывались чехами – было что-то очень много. Как, впрочем, и поляков. Часть из них шла потом воевать против немцев, таких с охотой брали в национальные дивизии, но десятки тысяч предпочитали сидеть в лагерях, категорически не желая помогать русским.
Еще больше удивило медсанбатовских, когда проезжали мимо лежащих на обочине нескольких десятков расстрелянных женщин и мужчин в гражданке (уж насмотрелись на расстрелянных за время войны) – правда с краю лежало трое в мундирах вермахта. Несколько немецких солдат, уже разоруженных, копали тут же яму для трупов. Их охраняли гражданские – с винтовками и повязками, со странными, незнакомыми касками на головах. Увидели колонну – замахали приветственно руками, выказали радость.
Замполит не удержался и сходил, узнал. Вернулся озадаченный. Сказал поджидавшим его командиру медсанбата и начштаба:
— Чехи немцев местных стреляют. Ничего не понимаю. Они же союзники!
— Они господа и лакеи. А у холуев принято – как господин разорился и уходит – плевать ему на спину. Никакого партизанского движения в Чехии не было, а? Только сейчас, когда мы немцам хребет сломали – они безоружных стреляют? Ну, вот видите! Я им ни на грош не верю – и держать надо ушки на макушке, а то устроят нам, как в Польше, того и гляди в спину пальнут, — несколько рискованно высказался Быстров. Он явно нервничал и обычное его спокойствие сейчас, в конце войны, часто ему изменяло.
Берестов хмуро кивнул. Он и так довел охрану и оборону медсанбата до последнего градуса боеспособности. И эти вооруженные гражданские чехи и расстрелянные ими немецкие бабы – категорически не понравились. И больше всего ему не нравилось то, что на физиономии Кутина опять появились те самые приметки близкой смерти.
Сообщение о подписанной Лакейтелем безоговорочной капитуляции никак не удивило уже ожидавших такого варианта событий разумных людей. Вопрос был только в сроках этого события, то, что Рейх уже рухнул, было понятно любому, имевшему хоть немного мозга в голове. Второй вопрос был в том, что делать дальше? Вариантов было не так много, тех из своих знакомых, которые не слишком размышляя, вынесли себе пистолетной пулей остатки ума, Гаманн понимал, конечно, но идти по их стопам не видел ни малейшего смысла. Рассчитывать на милость русских было не менее глупо – работать кайлом в темных ледяных сибирских пещерах и шахтах до конца своих дней не хотелось, а ожидать от этих грязных дикарей чего-то иного после милых невинных забав на их территории не стоило.
Многие коллеги по неразумию ожидали, что в американском плену их ждет райское благополучие, таких Гаманн не переубеждал, но был абсолютно уверен, что эти болваны фатально заблуждаются. Жиды верховодят хоть у советских, хоть у американских дегенератов, потому ничего хорошего там эсэсовцев не ждет. Особенно, когда нечего продать и не о чем торговаться.
Разумеется, после того, как Германию растопчут, встанет вопрос кого будут жрать дальше, тут Гаманн был уверен – война между США и СССР неминуема в будущем, лидер в мире должен быть один. Потому рассчитывать на то, что его используют в этой будущей войне было бы можно, будь бывший танкист здоров и бодр. Но одноглазый вояка – это несерьезно. И уж тем более, Гаманн не был бараном, радостно блеющим от того, что какой-то прохвост направит его на бойню. Хватит и того, что поверил этим подлецам, наобещавшим немцам рай земной и бодро приведшим Германию в могилу. Тысячелетний Рейх, надо же. И ведь верил истово! Но было с чего – сначала фюреру просто невероятно везло! Феерические успехи, череда фантастических побед, одна другой великолепнее! Кто бы мог подумать, что после вторжения в СССР это везение так дурно кончится? Столько усилий, столько убытков, столько жертв… Все впустую.
Увы, считать себя богатым человеком, как было совсем недавно, Гаманн теперь не мог. Он вполне разумно действовал на оккупированных землях, до сих пор с удовольствием вспоминал, как в Харькове на барахолке у голодного очкастого интеллигента увидел очень и очень ценные фарфоровые чашечки и блюдца. В посуде свежеиспеченный унтерштурмфюрер разбирался отлично – отец и дед работали с порцелленом и потому чашечки он купил сходу. И даже практически не торгуясь, отдал запрошенную сумму. Это было немножко не по-немецки, но, во-первых, деньги эти – советские рубли, выданные полковым казначеем весьма щедро, были не нужны в Германии, да и к тому же они были не вполне советскими. Так казначей и сказал, весело ухмыльнувшись наивности зеленого офицерика:
— Конечно, это совсетские деньги! Но они лучше, чем советские, потому что их делали в Рейхе наши специалисты!
И подмигнул не без игривости. Не удивил, чего уж, в конце концов деньги тоже оружие и старина Фриц, одолел в войне Саксонию при помощи трех ушлых жидов, наладивших ему производство фальшивой монеты, которой почище картечи удалось развалить мощь врага. Да и Наполеон, отправившись в Москву тоже напечатал фальшивых ассигнаций, что общеизвестно любому школьнику. Так что мудрость своего руководства юный командир взвода оценил. И во-вторых, в голову арийцу пришла очень умная комбинация, которая могла дать хорошую прибыль. Русские в своих городах голодали самым явным образом, кормить их за счет Рейха никто не собирался. Голод – отличный воспитатель! И потому Гаманн дал денег, обрадовав очкастого аборигена до детской радости, и спросил – есть ли еще что-либо подобное? Он бы купил порцеллен еще.
Болван пришел в полный восторг и пообещал через час принести еще. И буквально вприпрыжку побежал к себе домой. За ним следом отправился ординарец Гаманна, толковый и шустрый баварец. И уже скоро к указанному адресу приехало отделение солдат из его, Гаманна, взвода. На грузовике-трехтонке. Потом, правда, оказалось, что одного грузовика катастрофически мало – очкастый унтерменьш был каким-то уважаемым тут профессором и в его весьма солидной квартире было сразу несколько ценных коллекций – фарфора, старинных книг и много чего еще. Гаманн не стал жадничать, поделился и с ротным и с батальонным командиром и заслужил похвалу. К слову и командир полка не остался внакладе – забрав себе старинную мебель, которая отлично подошла к интерьерам его нового дома в милой Германии.
Гаманн был умным человеком и не стал возноситься в гордыне, в конце-концов такая система обогащения знакома любому рыбаку и любому авантюристу и полностью соответствует старинной и уважаемой немецкой поговорке: "Хочешь получить здоровенный окорок – отдай вначале маленькую сосиску!" Этот очкастый дурак, хоть и был профессором, но плохо учил историю, а то помнил бы, что король Карл Двенадцатый, придя в эти края, приказывал своим шведам не раздражать местное население и платить за продукты живые деньги. Бравые норлинги точно выполняли здесь в этой дурацкой России повеление короля и деньги платили исправно, как и было приказано. Арийская дисциплина и порядок!
А вот потом, закупившись всем необходимым, и уже не нарушая приказа своего короля и полководца, они перед тем как уехать, пороли продавцов до тех пор, пока те не возвращали все полученные денежки и остальные, уже свои монеты, обирая простаков догола. Как говорил фюрер (или это были слова командира дивизии?): интеллигенты – самые глупые дураки во всем мире! Очкастый профессор просто подтвердил этот постулат.
Увы, все ценности, которые старательный Гаманн переправлял в безопасный вроде бы тыл, пропали в течение двух месяцев. Тогда ковровые бомбежки чертовых англо-саксов разнесли сначала город, где жили родители, похоронив и отца и мать в подвале, плохо приспособленном под бомбоубежище, а потом выгорел дотла дом с квартирой гауптштурмфюрера. Он остался гол, как ошпаренная свинья! Жалкие остатки – немножко золота, немножко валюты, несколько средневековых инкунабул, которые можно было бы продать за недурные деньги, если получится выбраться из мясорубки.
Коллеги осторожно и большому секрету поговаривали, что есть специальная программа по которой эсэсовцы убывают по чужим документам в Латинскую Америку, где и будут бороться за Рейх в благости и сытости, но Гаманн отлично понимал, что это если и правда, то только для "жирных котов", ему никто ничего подобного не предлагал.
И потому оставался только один билет в будущее – старина Шаттерхенд. Одноногий, сильно обгоревший, оказавшийся на мели – без средств и родственников, он написал письмо своему бывшему командиру и тот немедленно помог. Должность в административном аппарате протектората он занимал мизерную, но тем не менее воспрял духом. Американское воспитание помогло ему понять ту простую вещь, которую не могли осознать обычные немцы. Рейх пал.
Это было ясно видно уже в прошлом году, потому пара сослуживцев нашла общий язык быстро. И теперь оставалось разжиться подходящими документами и средствами к существованию. А дальше сделать рискованную ставку ва-банк. В конце концов американский язык с характерным акцентом снимал многие проблемы при общении с простоватыми реднеками. которые в основном и служили в армии дяди Сэма. А Гаманн очень неплохо болтал по-французски. Главное было не допустить фатальной ошибки. И сейчас – еще сидя в эсэсовском мундире, и потом – когда надо будет пробираться через вражеские войска.
Карл фон Пюклер Бургхаус, главный в протекторате и теперь заодно командующий всеми эсэсовскими частями, твердо пообещал подчиненным, что договорится с американцами о почетной сдаче в плен всех эсэсманов – за исключением разве русских ублюдков. Увы, Гаманн, который про себя называл этого аристократа старинного рода, графа и барона не иначе, как "слащавый педераст", не поверил в это напыщенное заявление ни на грош. Нет, так-то этот самый Карл был вполне женат, причем на самой настоящей принцессе, связанной кровными узами и с германской императорской фамилией и с британской и со шведской королевской. Но манера общения, то, как он фатовато выглядел и многое другое говорили пройдохе Гаманну, что его подозрения если и не совсем не верны и, может быть, этот аристократический выродок голубых кровей и не гомосексуалист, но вот веры к нему одноглазый вояка не питал совсем. Не мужское какое-то было у дворянина поведение, хоть и старался тот изо всей силы и даже морда у него была распахана шрамами, не хуже, чем у бывшего танкиста. Только шрамы бывают разные, у покалеченного под сраной Порохеровкой рожу изорвала почетная боевая сталь, а у этого графа и барона на харе были следы студенческой дуэли-мензуры, которая с точки зрения любого панцерманна была откровенной глупостью, но никак не показателем мужественности. Велика храбрость рубить друг другу щеки шпагами, защитив все остальное специальными доспехами из кожи и ваты. Никакого риска для жизни и для любого настоящего солдата – признак пижонства и фатовства, на такое только глупые девы клюют.
Вечером, сидя в пивной, Гаманн тихо расспрашивал Шаттерхенда – что думает тот, как знающий американский характер досконально. Приглушенно светили лампы над уютными столиками, было малолюдно, вкусно пахло пивом. Оно тут, в Праге, было почти таким же, как немецкое. Хозяин был из судетских немцев, в принципе доверять никому нельзя, но последний месяц в чешские трактиры Гаманн зарекся ходить – в одних чехи смотрели волчьими взглядами, в других – наоборот лебезили, но у чуткого битого жизнью ветерана возникло твердое ощущение – уж точно ему в кружку плюют. Может и мочатся, пес их поймет, славянских ублюдков.
Пока у немца таких подозрений в этой пивнушке не возникало. Как свой по крови, хозяин еще и кормил по карточкам, весьма вкусно. И главное – поговорить тут было можно. Если не горлопанить.
— Знаете, чифтен, этот аристократ может и договорится насчет себя – все же на принцессе женат. А нас убогих и сирых… Вряд ли. Нас несколько тысяч тут, это немного, даже учитывая, что мы очень хорошие солдаты. Американцы мастера загребать жар чужими руками. Им выгоднее умаслить русских, чтобы те продолжили своей шкурой спасать драгоценные американские жизни. Мои компатриоты отлично умеют искать выгоду. Вы ведь считаете, что Америка и Союз сцепятся? — задумчиво проговорил одноногий.
— Да, дружище. Обязательно, — уверенно ответил одноглазый.
— Я тоже считаю так. Но сначала моим компатриотам надо раздавить Японию. Сейчас она им чирей на заднице. И ее раздавят для Америки русские дикари, больше некому. Так что нас принесут в жертву Сталину. Понимаете, чифтен, американцам мы не нужны гордыми и несломленными. Нас, немцев, сначала растопчут и унизят так, чтобы даже мизерная поблажка казалась уже огромным счастьем. Гордость и достоинство – вот, что из нас будут выбивать. А так как мы твердолобые из СС – то, может быть, и не станут возиться. Потому лучше бы нам подумать самим. А вы, чифтен, мастер вывертываться из безнадежных ситуаций, — не льстя, а констатируя факт, сказал бывший наводчик, бывшему командиру роты.
— Тогда нам надо решить, как спрыгнуть с этого тонущего корабля. И не утонуть, не попасть на зубы акулам и добраться до райского острова. Гиммлера объявили предателем, слыхал? — уточнил Гаманн.
— Да, говорили между собой. К слову – подтверждает то, что американцам эсэс сейчас не нужны, — кивнул Шаттерхенд и отхлебнул пива.
— Спешить нельзя – свои же расправятся. Опоздаем – раздавят русские танки. Значит нам надо быть готовыми и вовремя собрать вещички.
— Чехи стали стрелять в спину, — напомнил наводчик.
— Да. И будет еще хуже. нам не простят, что мы не привели их к успеху. Слуги они верные, пока господин на коне.
— Полагаю, чифтен, что у нас не больше пары дней. Через Прагу валом валят разгромленные части. Гарнизон слаб. Эти пачкуны восстанут скоро – как в Париже.
— Подтверждаю, дружище. Значит нам нужны документы и не пустые руки. Кого не задержат патрули на дороге? — поглядел в голубые глаза бывшего американца Гаманн.
— Есть несколько паспортов, я их позаимствовал в архиве. Чешские граждане, умершие по старости. Если подчистить… — предложил Шаттерхенд.
— Нет, не годится. Какие из нас чехи? мы можем только кружку пива по-чешски заказать.
— Еще у меня припасено несколько удостоверений чешского общества инвалидов, Пражское отделение. Оно распущено год назад, но кто об этом знает?
— Это ближе. Но мне кажется, что лучше бы или удостоверения перемещенных лиц, либо – совсем бы хорошо – удостоверения представителей Красного креста. Шведского или швейцарского.
— Мне надо посмотреть. Когда компатриоты бомбили Прагу в этом феврале были серьезные жертвы, так что в архиве у нас надо глянуть. И да, чифтен, поговаривали мои приятели, что если повезет и случайно окажешься в Австрии, то надо двигать в Италию. В Рим. Есть там монастырь, где епископ – из наших, человек твердый духом. Если до туда добраться, то потом уже куда все будет проще…
Тут оба вздрогнули – на улице совсем неподалеку бабахнуло несколько винтовочных выстрелов. Побледневший трактирщик вопросительно уставился на гостей, но они ничего внятного не смогли сказать.
— Наздар! — заорало несколько голосов совсем близко.
— Началось! — обреченно заявил стоявший за стойкой немец и потянул из-под стойки короткую двустволку.
— Ты можешь ходить быстро? Ты вооружен? — деловито спросил Гаманн, вынимая из кобуры "Вальтер" и снимая его с предохранителя.
— Точно так! — Шаттерхенд достал солидного размера "ЧеЗет-38" системы Мышки, тяжелый и нелепый, но годный в рукопашке.
— Тогда пошли! — поднялся Гаманн. Пальба в городе разрасталась. Уже и пулеметы заработали. Как ни странно, это только успокоило бывшего танкиста. Неопределенность кончилась. И теперь можно было действовать, руки развязаны.
Сзади пыхтел Шаттерхенд. Протез у него был плохо подогнан, ходить было больно, но все лучше, чем на одной ноге скакать. Мимо пробежал десяток зольдат – из гарнизона рохли. Стреляли на ближайшем перекрестке слева, потому гауптштурмфюрер осторожничал, как мог. Подчиненный не задавал вопросов. И даже не удивился, когда оказалось, что пришли к зубоврачебному кабинету. На звонок опасливо вышел сам хозяин – известный среди эсэсманов протектората протезист и зубодер. Делал работу качественно, по-немецки, но и дорого.
— Господин Гаманн? Что происходит? Русские? — испуганно спросил этот штафирка. Узнал, конечно, не далее, как три дня тому назад он же вставил в верхнюю челюсть два золотых зуба. Коронки на обломанные осколками корни.
— Хуже. Чехи восстали. Район в опасности, потому господин врач – немедленно собирайтесь, я за вами.
— Да, да, конечно, мы же не закончили с вашей верхней челюстью, там много работы… Но куда же мы пойдем? — забормотал стоматолог.
— Для своих ценных специалистов есть место в укрепленных зданиях. Этот мятеж мы подавим, как только подойдут фронтовые части, они в паре часов хода. Но вы сами слышите, стрельба совсем рядом. За это время чехи выпустят кишки и вышибут мозги всем немцам. что подвернутся им под руку. Потому берите, что поценнее – и марш за мной, — безапелляционно приказал Гаманн, поглядывая на улицу в окошко.
— А супруга? Я могу забрать супругу? — умоляюще уставился зубодер.
— Конечно! Только быстрее! Времени у нас нет, не хочется получить пулю в спину от какой-то чешской голытьбы!
— Но кабинет! Ведь они же разгромят кабинет! У меня такое оборудование! — возопил трагическим шепотом врач.
— Если они его разгромят, заодно угробив и вас обоих – это будет лучше? — ледяным тоном поставил его на место Гаманн.
Этот довод оказался убедительным. Супруги собрались быстро, так что Гаманн даже от души похвалил их. Шаттерхенд стерег выход, держа пистолет наготове.
— Там тихо? — спросил гауптштурмфюрер и поморщился – пальба отчетливо разгоралась. Глупый вопрос, нехорошо. Но одноногий понял правильно, приоткрыл дверь, аккуратно огляделся, чуть высунувшись, как положено в уличном бою.
— Мелькают на перекрестке. Если выйдем сейчас – проскочим.
— Идемте, — кивнул перепуганным супругам Гаманн, пропуская их вперед. Те суетливо кинулись на лестницу и эсэсман аккуратно и быстро – все-таки они тоже немцы – выстрелил мужу и жене в затылки. Трупы с глухим стуком упали на ступеньки, поползли вниз ватными куклами непривычного размера. Шаттерхенд если и удивился, то несильно. Поглядел вопросительно.
— Бери его саквояж и пошли, — велел одноглазый, снимая с женского трупа сумку, великоватую для обычного ридикюля. Пнул ногой чемодан, тот явно набит тряпьем.
— Слишком тяжелый! — удивился одноногий, ухватившись за докторский тючок.
— Некогда разговаривать, выдвигаемся!
Добрались до жилья Гаманна без осложнений. Поглядели добычу. Женские украшения с неплохими камешками, разнобойные, но безусловно ценные, а в саквояже кроме золотишка в россыпи – даже два тяжеленных, несмотря на маленькие размеры – желтых слитка, явно золото тоже. Увидел на них клеймо с двуглавым орлом – подумал, что австрийское, но надпись на русском. Потом два свертка с золотыми монетами – эти точно царские с бородатым профилем. Валюта, доллары, франки… Не зря прислушивался там, услышал звяк дверцы сейфа и утвердился в решении. Получилось удачно.
— Это уже неплохо для отхода, — оценил весело Шаттерхенд.
— Да. Сегодня останешься у меня, район этот защищен куда лучше, да и случись что – дежурить проще. Как и обороняться. Завтра будет ясно, что делать дальше.
Утром в канцелярии было суетно. Информация была путаная и противоречивая. Для себя Гаманн сделал простой вывод – все стало еще хуже. Русская дивизия СС, которая получила от красных по зубам, бросила фронт и теперь решила помочь буйным чехам, напав на своих же братьев из СС. Впрочем, раз предатель – и второй раз предаст. Шито белыми нитками – они помогают чехам освободить от слабого гарнизона город, отдают его на блюдечке американцам. Получают за это пропуск в благословенный американский плен, отмежевавшись от остальных СС. Черт их дери, может и получиться. Не утерпел, как выдалась минутка, добрался до канцелярской одноногой крысы, спросил его, что тот скажет. Как американец.
Шаттерхенд похлопал рыжими телячьими ресницами, потом осклабился и вынес вердикт:
— Толковали, было дело, что Прага – в советской зоне оккупации будет.
Гаманн кивнул. Попали в начале этого года английские документы с разгранлиниями, аккуратно в немецкие руки.
— И что?
— Опять же ставлю на то, что мои компатриоты не станут из-за местного пива портить отношения с русскими. Тем более – в Мюнхене пиво куда лучше, а Мюнхен под компатриотов идет. Мы, немцы, сейчас разменная монета, а уж эти русские предатели… Да еще и нас они предали. Гнилой товар, да и Прагу им не отбить. Слабы они в бою.
— Да, восстание шансов не имеет, даже с этими русскими как бы эсэсовцами… Набрали всякой дряни в наши войска, какой только твари не найдется, — позволил себе Гаманн оголтелую критику руководства. Впрочем, редкий эсэсман был доволен тем, что вместе с ним служит всякая низкосортная сволочь, самых ублюдочных кровей, даже украинцы и русские.
— К слову, чифтен, сейчас уже никто не помнит толком, что перед войной немцы приехали со всего мира. Я нашел в документах погибших в последней бомбежке такое удостоверение – одноногий показал невзрачную серую книжечку.
Одним глазом внимательно бывший танкист осмотрел эту книжечку, вчитался, удивленно покачал головой.
— Это партийный билет коммуниста из США? — спросил, чтобы быть уверенным.
— Точно так, чифтен. Боюсь только, что это можно гордо показывать только русским. И еще – надо бы нам сделать свои фотографии, штуки четыре, есть у меня мастер, который их вклеит куда угодно. Но при условии, что мы его с собой возьмем.
— Это да, твоим, как ты говоришь, компатриотам лучше такой партбилет не показывать. Татуировка у тебя есть?
— Не, чифтен, я ее решил не делать. А если мы встретимся с американцами… Тут только на болтовне выезжать можно. Они, к слову, знают, что много немцев хорошо говорит по-английски, потому задают вопросики с заковырками, спрашивая на жаргоне или о таких вещах, которые любой американец понимает. Рассказывал один человечек, ему сдуру пленный джи-ай много чего вывалил по простоте своей.
— И какие вопросы? — задумчиво спросил Гаманн. Он и сам решил, что вдвоем выбираться слишком рискованно, одна случайность – и все. Раз чехи взбунтовались, то парой убегать очень опасно – встретишь патруль чешских наци – и все, капут.
— Например, спрашивают: "кто такой Голос?" Любой американец знает, что так зовут Френка Синатру. А немец – нет, конечно. И его немедля хоп – и расстрелять. И да, чифтен, я даже могу жевать резинку при разговоре с начальством и стоять с руками в карманах, так что я бы прошел проверку у компатриотов, — не без намека сообщил Шаттерхенд.
— Очень ценно, — признал Гаманн. Потом уточнил, что пока резинки жевательной нету поблизости, вместо чуингама придется наводчику жевать старые подметки. Чтобы не раскусили, пока восстанавливает забытый навык. Одноногий шуточку оценил, коротко хохотнул. Кивнул, когда бывший командир роты приказал поискать еще одного-двух возможных компаньонов. Среди низового звена было больше упертых в идеологию дураков, но и трезвых голов там хватало. А брать себе равных Гаманн опасался, здесь, среди тыловой сволочи фронтовое братство было чуждо и продать ближнего для циничной сволочи в чинах было куда как просто.
На следующий день, следуя на службу и слушая уже привычную стрельбу на окраине миллионного города, гауптштурмфюрер, повернув за угол, натолкнулся на неприятную сцену. Кюбельваген, набитый всякими явно гражданскими вещами, трое парней – одетых совершенно различно, но явно из СС, гражданский чех, верещащий какую-то нелепую дичь и бледный, но решительный пражский полицейский, хватающийся за кобуру.
Стоявший ближе всего эсэсман, державший в охапке перину, резко повернул голову, заметив движение сбоку и оторопел.
Гаманн тоже удивился, глядя на подтянутого, даже в мешковатой камуфляжной куртке, парня в высоких надраенных сапогах. Никак не ожидал встретить в Праге своего подчиненного по кличке Скромник. Тот даже посреди пыли и грязи ухитрялся выглядеть щеголевато, имел пристрастие к хорошим вещам и обуви и был любимчиком старшины роты, потому как умел достать все что угодно. Про него говорили, что если его выкинуть посреди Сахары, то к краю пустыни он доберется на личном верблюде с гаремом, бочкой воды и парой мешков фиников. И парой негров, которые будут махать над ним опахалом и держать зонтик. При том внешность этот прохвост имел самую невинную, часто заливался девичьим румянцем и с первого взгляда никто бы и не заподозрил таких его талантов. и да – еще он всегда ухитрялся вывернуться из неприятностей, выходя сухим из воды. И вот – неожиданно – встреча посреди Праги!
Что удивительно – и Скромник узнал своего командира, неожиданно эталонно щелкнул по-прусски каблуками и рявкнул: "Смирно!"
Остальные участники этой нелепой сцены на секунду отвлеклись, глянув на нового участника. Гауптштурфюреру очень не понравилось, что второй из эсэсманов – потертый, в видавшей виды полевой серой форме, единственный с каской на башке, немного довернул свой русский, потертый до белого блеска вместо воронения на кожухе ствола, автомат и теперь мог дать очередь и по чеху и по нему, Гаманну. Рожа у этого парня с ППШ была совершенно бандитской. Тупой, но решительный, мерзавец. Смирно он не встал, так, чуточку обозначил изменение позы. Зато чех в гражданском кинулся, словно Господь бог пожаловал и залопотал на сносном немецком, с характерным шепелявеньем о том, что пан офицер должен помочь мирным гражданам и органам правопорядка и остановить грабеж.
— Что происходит? — холодно обратился Гаманн поверх голосы низкорослого чеха к Скромнику, который ел его глазами, словно ретивый новобранец своего ужасного фельдфебеля в самом начале службы.
— Мы выполняли приказ своего командира! Он ранен, и нуждается в мягком ложе, господин гауптштурмфюрер! — отчеканил образцовый солдат Рейха.
— В таком случае, заплатите за взятое имущество и поехали к вашему командиру!
— Ключарь! Заплати, что положено! — приказал Скромник тому, что с ППШ.
Хмырь в каске неожиданно проворно дал две короткие очереди, так же быстро скользнул к упавшим чехам и мигом вернулся, за считанные секунды выдернув у гражданского толстый бумажник, а у полицейского – ремень с кобурой и документы. Профессионал, словно фокусник-престидижитатор.
— Я полагал, что хватит пары ударов прикладом, — недовольно сказал Гаманн, в то же время оценив, что хмурый отсек по три патрона на каждую очередь и расстрелянные свалились не охнув и в лице не изменившись, опыт виден серьезный, мастер этот парень.
— Не нужны нам свидетели, герр гауптштурмфюрер. Приказ выполнен, разрешите ехать? Не соблаговолите ли согласиться – мы вас подвезем, куда надо, сейчас на улицах опасно.
— Поехали, — согласился Гаманн.
Расположился на груде барахла остальные разместились рядом и третий парень сел за руль – тщедушный, одетый в черную эсэсовскую форму, которую уже с начала войны никто и не носил, предпочитая серую. Он вел кюбельваген виртуозно.
Одноглазый снял фуражку, намекающе глянул на Скромника. Тот моментом скинул кепи, кивнув на хмурого:
— Ключарь никогда не снимает каску. Боится получить вторую дырку в башке.
— Кто у вас командир?
— А его нету. Пока я старший у нашей группы, очень рад снова тебя видеть, ротный. Были слухи, что ты загнулся, но вижу – наврали. Готов поступить под твою команду вместе с остальными. Отсюда надо уносить ноги, а ты всегда был на коне. Мы тоже ничего себе, имеем ряд талантов.
— Ты как тут оказался?
— Повезло. Мы тогда – после твоего ранения толком ничего не добились, отдали всю оставшуюся технику "Империи" и потом гоняли итальяшек. Под Житомиром русские по мне так отбомбились, что я полетел, как «Юнкерс». Думал, что уже могу сдать экзамен на летчика. Или ангела. Приземление, правда, было куда хуже. Но потом речь вернулась. слух, рука только не гнется. Перевели сюда, на склады.
— Уютная должность и как раз по тебе, — хмыкнул бывший ротный.
— Была. А сейчас все хуже некуда. Наше начальство уже удрало три дня назад. То, что у нас на складах никому пока не надо, так что у нас тихо. Но ждать нечего, что скажешь, командир?
— Какое имущество у вас хранится?
— Колючая проволока. Можно земной шар обмотать. Но ни продать толком, ни обменять. У меня в команде остатки кладовщиков, писарей и караульной команды и трое из отступающих. Всего дюжина. Многие уже разбежались, но по-моему удирать надо вовремя. Еще есть русские хиви – десяток.
— Русские сейчас чехам помогают, — напомнил Гаманн.
— Эти другие – им к своим никак, — возразил уверенно Скромник.
— Заслуженные?
— Да, честно говоря, я бы их и сам повесил, но пока могут пригодится, хотя дрянь такая, что даже Ключаря подташнивает, а уж он у нас святой человек, только вместо нимба – каска. Замечу, что среди моих немцев – почти все воевали, только их вышибли из седла. Но в бою не осрамимся, командир. А тихо уйти вряд ли выйдет.
— Шаттерхенд тоже тут, — усмехнулся Гаманн.
— Просто замечательно. Так как решишь? — с надеждой уставился Скромник.
— Показывай, что да как у тебя, — ответил гауптштурмфюрер.
После того, как оглядел все, что бывший танкист ему показал, глянул на часового на вышке и сказал:
— Ладно. Возьму вас под крылышко. Транспорт у вас есть?
Скромник помрачнел.
— Этот кюбель и мотоцикл с коляской. грузовики и легковушки в момент панического бегства – самый ходовой материал. А у нас слишком простые погоны и нижние чины.
— Это ты хочешь всерьез меня убедить, что ты – не можешь чего-то достать? — искренне удивился Гаманн.
— Без крови не смогу. А кровь будет своя, арийская, так-то лить ее не привычно.
— Тогда думай, на чем мы можем выехать.
Одноглазый надел фуражку. Уже официально сказал:
— Найти транспорт до завтра. Ваши склады очень удобно расположены, так что завтра быть готовыми до 10.00 утра.
— Точно так! — радостно козырнул Скромник.
А странный тип в черной форме довез своего новообретенного командира до квартиры. Водил он действительно виртуозно.
Утром огорошило известие, что русские танки уже в 30 километрах от Праги и быстро продвигаются, ломая об колено все сопротивление, какое им пытаются оказать армейские части. Штаб армейской группы "Центр" разгромлен русскими танками на марше. Все. Конец. Все бегут на запад, к американцам. Пюклер имеет бледное лицо, с первого же взгляда видно, что его переговоры закончились громким пуком. Есть и хорошая новость – власовцы опять переметнулись от чехов к немцам и перестали мешать выходить войскам из Праги. Хлынули рекой. А чехи теперь окончательно обнаглели.
— Граф и барон ожидаемо обосрался. Собирает группу из всех, кого найдет, собирается прорываться к американцам. Смертники. Я тут встретил кое-кого из старых знакомых, сейчас поедем к ним. Пора, бери, кого ты тут нашел и выдвигаемся через полчаса, — сказал напряженному Шаттерхенду Гаманн.
Выехали даже раньше, втроем с тихим и невзрачным человечком в штатском. Воевать этот стручок явно не умел, но как заверил бывший наводчик, делать документы этот парень умеет любые, а оставаться ему тут нельзя. Угнали нагло штабной грузовик и покатили прощаться с Прагой.
На складах ожидал сюрприз – два новехоньких танка Т-IV, от которых воняло свежей краской. Неподалеку стоял пошарпанный бронетранспортер "Ганомаг". Команда выстроилась моментально по прибытии командира.
Гауптштурмфюрер орлом оглядел строй.
22 солдата, включая роттенфюрера Скромника. Сам Гаманн, да двое его спутников.
В самый раз.
— Вольно! — сказал он. И начал говорить. Негромко, но веско.
— В Берлине подписана капитуляция. Фюрер мертв. Рейха больше нет. Мы свободны от присяги и обязаны сдаться на милость победителя. Кто-то хочет это сделать из тех, кто тут стоит?
Выждал минуту паузы, вглядываясь в хмурые физиономии. Грело солнышко, чирикали городские воробьи, здесь, на складах было тихо, хотя редкая пальба доносилась постоянно.
— Очень хорошо. Итак, мне предложили командовать вашей группой. Есть возражающие?
Таковых не нашлось, хотя русские и переглянулись. Дегенераты.
— Я раньше не стал бы устраивать публичного выступления. Мы не на партийном митинге. Но раз наша армия разгромлена – мы теперь как древний отряд ландскнехтов, оказавшийся во вражеском тылу и порядки теперь будут иными. Я убью любого, кто не выполнит отданный мной приказ. Если есть те, кому это не по нраву – ворота за моей спиной. Нет таких?
Про себя Гаманн решил, что если и найдутся таковые, то до ворот они, разумеется, дойти не смогут. Шаттерхенд получил инструкцию – а стрелять он умел отлично.
— Прекрасно! Теперь я скажу о главном. Я выведу вас из этого осиного гнезда. Мы не попадем в лагеря. Мы останемся свободными. И да – целыми и живыми, не стоит ухмыляться. Для этого каждый из вас должен будет приложить все свои усилия и умения. Топливо для танков есть, роттенфюрер? — он строго поглядел на Скромника и тот, незаметно для самого себя поморщившись, ответил: "На 20 километров хода, командир. Боекомплект – полный"
— Этого хватит. Обстановка такова, что чехи теперь нам враждебны. Мы не сможем выбраться из города без серьезной поддержки брони – на танки подлые предатели напасть не осмелятся. Ближайшая задача – выйти без потерь из города! Огонь открывать по любому, кто попытается нас остановить. Любая угроза – огонь на поражение. По машинам!
Тут на минуту возникло замешательство, потому как экипажи не были назначены.
Гаманн вздохнул, с неудовольствием отметив, что теряет хватку. Канцелярская работа чуть не похоронила навыки бравого танкиста. Но кто же знал, что так все сложится? По возможности спокойно, но внутренне нервничая, потому как русские уже прут к Праге и надо спешить, вместе с роттенфюрером разобрался по экипажам. Первый танк пошел с самыми молодыми – трое парней приставших последними и коротышка из караульной команды, второй танк – сам Гаманн, оба его сослуживца, прохвост с мешком документов и малый в черном мундире, не без облегчения перебравшийся под защиту брони. Кличка его оказалась ожидаемой – Руль. Остальные были шустро раскиданы по оставшимся средствам, а мотоцикл закатили в кузов грузовика, на него у Гаманна были особые планы.
Тронулись строго на север, чего подчиненные явно не ожидали и назначенный командиром головного танка молокосос даже переспросил:
— Дирекция на север?
— Ты все верно услышал, шарфюрер, и держи связь! Мы выберемся все вместе!
Первые минуты было немного странно снова стоять в люке, но тело помнило, рефлексы включились и неловкость пропала быстро. Передовая машина вышибла ворота и поперла по пустоватой улочке, следом пролязгал бронетранспортер, потом – грузовичок (тут Гаманн поморщился, надо было угонять тарантас побольше, взяли самый малозаметный, гибрид легковушки на четыре места и грузовичка с маленьким кузовом), кюбель – и прикрывая колонну мягко, словно пассажирский экспресс, тронулся танк гауптштурмфюрера.
На колонну никто не посмел нападать. Чехи старательно прятались в парадные и подворотни, видя немецкие машины, а у Гаманна руки чесались перестрелять эту сволочь. Но не было времени. Проезжали баррикады, в одном месте кто-то попытался обстрелять, но даже в машины пуля не попала. На самом выезде – баррикада из бревен и камней на манер галльской крепости за ней отделение очумевших сопляков.
— Вы куда? — растерянно удивился командующий ими молокосос лейтенант.
— Погибать со славой. А вы? — спросил с высоты танка Гаманн.
— Мы тоже. Возьмите нас в бой! — обрадовался придурок из пехоты.
— Увы, вынужден отказать, у нас свой приказ! — обрезал гауптштурмфюрер и колонна покатила навстречу русским. Растерянные балбесы остались позади.
— Очень надеюсь, чифтен, что ты знаешь что делать! — встревоженно шепнул Шаттерхенд, высунувшийся из соседнего люка.
— Ищи трупы и битые машины, — буркнул в ответ Гаманн и приказал Скормнику передать головной машине – на первом же повороте налево – уходить с дороги.
Очень скоро попалось требуемое – здесь авиация подловила обоз и помойная смесь завалила обочины. Смердело падалью от вздувшихся лошадей, ветерок гонял бумажки.
— Головной – стоп, всем следовать за мной! — приказал гауптштурмфюрер. И послушный приказу мехвод аккуратно скатился с дороги, объехал раздолбанную повозку, груду распоротых мешков с тряпками, аккуратно обогнул два полуодетых босых трупа у перевернутого кверху гусеницами тягача и встал, когда добрался до нескольких хилых деревьев, стоявших метрах в трехстах от полотна дороги.
— Шаттерхенд! Привести танк в вид пораженный, чтобы с дороги было видно – нас накрыли вместе с этими обозниками!
— Точно так, — бодро отозвался американский немец, а Гаманн уже распоряжался что куда ставить. Отдал свой бинокль самому глазастому, по словам Скромника, парню – веснушчатому и курносому, тот со сноровкой белки устроил себе наблюдательный пункт на дереве. А остальные поспешно, понукаемые гауптштурмфюрером, работали над тем, чтобы с дороги понятно было сразу – здесь угробили очередную колонну немецкой техники. Зрелище настолько ставшее обыденным, что даже и говорить не о чем. Привычный натюрморт в рамках пейзажа. Оба танка встали как можно более неровно, стволы орудий печально опустились вниз, Шаттерхенд паяльной лампой опалил борта и башни в понравившихся ему местах и Гаманн согласился, что даже метров с 50 это создает иллюзию пробоин и пожара, открытые люки, брошенные на броню тряпки – короче говоря, постарались. Только-только навели картинку – наблюдатель завопил:
— Колонна противника на 11 часов, удаление – полтора километра!
Экипажи мигом заняли места, пехота попряталась, кто куда. Тянущее нервы ожидание. Если русские обратят внимание на свежие следы гусениц и полезут проверять – получится, что сказали придурку-лейтенанту сущую правду. Скоро уже уши Гаманна уловили мерный гул. Ближе. Еще ближе. Шаттерхенд нежно гладил рукоятки наводки пушки. Мимо на полном ходу чертом проскочило несколько мотоциклов и три маленьких броневика. Подняли пыль. Гул сильнее. Очень хотелось высунуться по привычке из люка, чтобы оценить нормально ситуацию. Нет, нельзя. Ждать. Ждать. Русская здоровенная колонна въехала в обзорное поле приборов наблюдения. Автомашины. Одни груженые автомашины. Даже без охраны. Впереди одинокий грузовик, в кузове люди. И все. Тыловая часть, снабженцы. И нагло же едут! Руки зачесались устроить классический погром "Хорек в курятнике".
— Вот такое бы мне в прошлом году – замурлыкал мечтательно наводчик, которому тоже было видно это стадо четырехколесных баранов.
— Нельзя, — огорченно щелкнул языком Скромник.
— Мы продолжаем прикидываться дохлым опоссумом, — понятливо кивнул Шаттерхенд.
Колонна прошла, пыль медленно опускалась на дорогу.
— Скромник, собери за танком своих людей. В машинах остаются водители. Пора рассказать про смысл затеи.
Теперь подчиненные смотрели чуточку иначе – Гаманн добился своего, ему теперь верили. Командир показал, что понимает ситуацию. Отлично, продолжим наши игры.
— Итак, дело сделано в первой стадии. Мы успели выбраться из города до того, как туда ворвутся русские. Теперь мы у них в тылу. Ближнем, конечно, но – тылу. Вероятно, вы хотите спросить – почему мы пошли на север, а не на юго-запад? Отвечаю – так вот мы не идем в толпе дураков, которые прутся в плен. Ничего кроме этого в густой толпе, в которой едут всякие высокопоставленные болваны, быть не может. И будьте уверены – русские постараются, чтобы от них убежало поменьше народа. Когда мы уже покидали рабочее место – стало известно, что мы должны следовать безоружными, так как капитуляция. Как вам такое?
Подчиненные зло заворчали, ощерились.
— Да, мне тоже это предложение, в результате которого любой чешский хам может меня ограбить и убить, не нравится категорически. Потому мы с вами пока побудем здесь. Копаться в мертвяках и разбросанном барахле, при том, что в столице протектората – боатейшие склады, будет только какой-нибудь глупый мародер. С такими мы справимся.
— А потом, чифтен? — не удержался обычно дисциплинированный Шаттерхенд.
— Как думаешь, дружище, будет ли серьезное сопротивление тех, кто остался в Праге? Там ведь остались идиоты, вроде того пимпфа в лейтенантских погонах?
— Их раздавят как клопов. За сутки самое большее, — уверенно сказал наводчик и несколько парней согласно кивнули головами.
— Верно. А теперь скажи-ка мне – что будет после того, как эти русские и американцы поймут, что победили? Победили в такой войне, которая шла несколько лет?
Мрачноватые улыбки появились на губах практически всех присутствовавших.
— Они как следует отметят победу, — сказал совершенно очевидное американец.
— Я тоже так считаю. Они уничтожат тех, кого легко будет разгромить, заблокируют тех, с кем придется потом повозиться, прищемят тех, кто ведет себя активно и продирается на запад и юг. А мы подождем здесь сутки-двое. И когда они начнут веселиться – спокойно уйдем. Хлопнув на прощание дверью. Твои русские подчиненные за это время проведут разведку местности. Для этого нужна русская униформа. Когда мы будем знать – что вокруг – мы надерем хвост вот таким наглым тыловикам, которые имеют много грузовиков и мало осторожности. Бросим танки и на русских грузовиках рванем в наши, немецкие Судеты где живут наши люди, а не сраные чехи – тут враждебной территории куда меньше до Судет, чем на запад или юг. По своим грузовикам не будут стрелять ни русские, ни американцы. С погоней тоже вряд ли успеют – посчитают, что нас, нападавших, убили – в горящие танки никто не полезет. А пропажа пары грузовиков – пустяк. Там мы проскочим на американскую зону оккупации. Как считаешь, они скоро там наведут жесткий порядок? — повернулся Гаманн к наводчику.
— Неделю они будут праздновать, вторую неделю – лечиться. Если не привлекать к себе внимания – пара недель у нас будет. Да и потом бардака у них будет много, это не русские с их СМЕРШем. Торопиться им некуда, они сюда пришли надолго.
— Вот и отлично. Скромник, у тебя русской формы нет в запасе?
— Нет. Но есть форма с трех чешских полицейских. И гражданская одежда на всех, включая вас троих. Повязки сейчас нарисуем, как у тех тварей в городе. Приказ понятен, сработаем.
Русские переглянулись, утверждающе кивнули. Видно было, что они обрадовались открывшимся перспективам.
Отозвал в сторону своих сослуживцев, распорядился:
— Выставить наблюдение, часовых и выспаться всем. Через четыре часа – обед. Если будет что-то важное – будите. Я пока отдохну, — заявил Гаманн. Убедился, что приказ понят правильно, и лег спать, потому как: "Кто не отдыхает – долго не протянет!".
Отлично отдохнул, потом сквозь сон услышал негромкий разговор неподалеку, узнал голоса Шаттерхенда и Скромника.
— Лучше не спеши, спросонья Старик сердит. Сказано – через четыре часа, а еще восемь минут осталось, — уверенно сказал одноногий.
— Жрать уже хочется демонически. Но раз так считаешь… Ты его знаешь лучше, в одной консервной банке сидели… Не кажется тебе, что он намудрил излишне? Пока все отлично, но как-то странно. Сидим прямо под носом у русских… — глуховато ворчал Скромник.
— Простой подсчет показывает, что на юге – в Австрии – уже обеспечен порядок в их тылу – две недели как бои закончены. На восток от Праги в громадном котле оказались остатки группы армий «Центр» – без командования, топлива и задачи понятной. Русские вышли в тыл…
— Перерезали коммуникации, прервали снабжение, — бормотнул про себя Скромник.
— Точно! На запад – прущие толпы сдаваться в плен американцам. По Чехии им идти больше 120 км. Под авиацией. И с танками русских на плечах. Зато на северо-северо-запад – вдвое ближе расстояние, а как раз Судеты там еще ближе и потому совсем чуточку проскочить. Так что я с решением Старика полностью согласен. Если и есть шансы – то они тут. Подвиги закончились, Скромник. Никто больше не будет о нас складывать песни и снимать фильмы, — загрустил одноногий наводчик.
— Страна при расцвете имеет певцов – а в упадке остается только пыль, да начальство, в нашей ситуации еще и иноземное, — согласился в ответ проныра.
— Черт с ними, с песнями и хвалебными заметками в газете вперемешку с некрологами. Нам остался один рывок на свободу. Трусы к победам не идут! Пока у нас здесь порядок и перспективы. И встреча с командиром была удачей. Он – хорош, — отметил Шаттерхенд после чего дремлющий гауптштурмфюрер задумался ненадолго – это искренняя похвала или он как-то выдал свое пробуждение?
— Порядок бережет время. Все мы хороши, пока спим, — трезво оценил ситуацию Скромник. И Гаманн решил, что пора проснуться. Вроде как он сам себе будильник.
— Доложите обстановку, — приказал негромко.
Оказалось, что все неожиданно спокойно. Русские еще проезжали несколько раз, по внешнему виду – снабженцы снова. Танков, артиллерии – не отмечено. Внимания на немецкую рухлядь у дороги не обращали никакого.
— Это понятно, боевые части у них и раньше шли по основным дорогам, а тыловики пробирались по проселкам, это разумно и позволяет ускорить темп наступления, — кивнул Гаманн. Потом понизил голос и спросил про личный состав у Скромника. Особенно интересовали эти русские. Теперь они сидели по трем кучкам и не смешивались друг с другом. И даже на вид были разными – одни белобрысые, другие брюнеты, третьи почему-то смешанной масти, хотя привычных по пропаганде азиатов видно не было. Нашивки на мундирах были разными, но гауптштурмфюрер не разбирался в этих варварских формированиях.
Незнакомое все, хотя – явно СС. Поздние формирования, недавние, когда гребли под ружье кого попало. Отношение к русским у Гаманна было такое, как положено, как к ненужным дикарям, ошибке природы, от которой надо освободить предназначенные германскому народу жизненные пространства. Притом сейчас на них приходилось делать ставку в очень ответственной задаче. Жизнь давно отучила эсэсовца соваться куда-либо, не поняв предварительно – что там ждет. А поручить тонкое дело разведки ненадежным дегенератам очень не хотелось.
— Те, что слева – из новоделанной дивизии "Фрундсберг". В бою можно рассчитывать, но слабы на выпивку. Двое чернявых – из какого-то легиона, горцы с Кауказа. И пара белявых – прибалтийская двизия СС, — внятно обрисовал свои зания Скромник.
— Мне надо выслать разведку. Кого посоветуешь?
— Так бы лучше прибалтов. Но они плохо говорят по-русски, потому посылать их можно только под видом чехов. И еще они скучные, а для правильного поведения разведчики, представляющиеся чехами, должны радоваться встрече с советами-освободителями, это усыпляет бдительность. Я так понимаю – нужна русская униформа?
— Ты догадлив. От этой красоты мы должны будем избавиться навсегда, — Гаманн подергал рукав маскировочной куртки с пятнистым рисунком.
— Тогда лучше этих разгильдяев из "Фрундберга", — кивнул головой Скромник.
— Давай сюда всех шестерых, — гауптштурмфюрер решительно встал на ноги.
Когда две группы были отправлены в разные стороны – трое на мотоцикле налево, трое в кюбеле и водитель с пикапа – направо, Гаманн уточнил, почему его подчиненный перетасовал по какому-то своему расчету ранее определившиеся тройки?
— Там двое русских, белорус и трое украинцев. Им будет сложнее решиться удрать, если в группе не все свои, — уверенно заявил проныра.
— И как ты с ними разбираешься? Я всегда считал, что они все – русские, — удивился бывший ротный, нюхая вечерний воздух. Вместо свежести припахивало слащавой трупниной. Хорошо, меньше охотников сюда лезть.
— Племен там много, они отличаются все же друг от друга. Прибалты – из Эстляндии, а пара горцев – грузины из противотанковой бригады, она вся в Берлине осталась, а эти прохвосты вылезли как-то.
— Чем они отличаются?
— Как гуроны от семинолов, а ирокезы от могикан, чифтен. Один черт краснокожие грязные дикари и разбираться в их мелких отличиях смысла белому человеку нет, — тихо прояснил ситуацию Шаттерхенд. Он определенно повеселел и сейчас был весь на нервах, адреналин пошел в кровь.
— Эти белые все же, — допустил крамольную фразу Гаманн.
— А один черт – дикари. Но мы за ними присмотрим, чифтен, если ты имел это в виду. Если я правильно помню школьную историю – этот Фрундсберг был командиром наемников и был ими убит за задержку жалования. Здесь такого не повторится, чифтен, — многообещающе осклабился хищный Шаттерхенд.
— Пока они нам нужны.
— Все понял, чифтен. Прошу к столу, пора обедать и я уже приготовил кофе. Хотя вынужден отметить, что этот еще хуже, чем тот, который я варил в роте.
— Эрзац? — грустно спросил бывший ротный.
— Нет, чифтен, нормальный, но очень долго лежал. Ему нельзя храниться больше полугода, а этот куда старше. Но обед хорош, хотя и консервы.
— Кто хорошо кормит, тому хорошо служат! — вспомнил Гаманн любимую поговорку своего ротного старшины. Остальные двое из «Лейбштандарта» грустно усмехнулись, вспомнив славное время, когда все были здоровы и впереди была близкая победа.
— Утонул Хомячьи щеки в конце июля. Искупался в речке пьяным, картина написана акварелью. Одна форма и сапоги на берегу остались. Искали, да куда там, — вздохнул Скромник.
— А Трюндель?
— Трюндель. Бежал от дождя – упал в пруд. Нас обстреливали, впрочем, довольно вяло. Он, после того, как ваш танк сгорел вместе с Пердуном и парой новичков под Житомиром за пару дней до моего полета, все рвался в тыл, определенно на него страховид напал. Отправили, он весь вечер счастливый ходил с глупой улыбкой от уха до уха. И там, как только приехал, на вокзале сразу он угодил под бомбы. Рядом как раз состав прибыл с бензином. Долго все горело, а вашего водителя все же смогли опознать, видно, ничком упал, жетон не расплавился. Ладно, что-то у нас начались упаднические разговоры и с пораженческими настроениями. Прошу к столу!
Надо заметить, что стол был хорош. Чертовы тыловые прохвосты определенно имеют другие места, где добывают харчи. И кофе был очень неплох, с легкой, конечно, затхлостью, но последнее время гауптштурмфюрер пил куда более помойный напиток.
Вечерняя трапеза не переросла в пиршество, ели жадно и много, нервничая и ожидая возвращения разведки. Продуктов припасено было немало – смело на месяц для всей команды. Спросил про выпивку – имелась и она, причем очень разная, вплоть до мозельского вина, но Скромник оказался парнем сообразительным и все пойло было под охраной единственного не пьющего язвенника. А так как он сам раньше дул в три глотки, то сейчас, без приказа командира, просто даже из простой человеческой зависти не дал бы надраться никому.
— Благодарностью ноги не сломаешь, дружище, так что – от души благодарен. Как в старые добрые времена, — сказал Гаманн. Оба подчиненных усмехнулись в ответ. Опять ждали. Темнело. Напряжение достигло предела. Наконец прикатил кюбель, следом неровными зигзагами вилял маленький русский грузовичок. Остановились у перевернутого тягача, хлопнули дверцы потом какая-то короткая возня, короткий всхлип – взвизг, вопль: "Товарищ капита-а-а…"
Шевельнулась башня в которой сидел Шаттерхенд. Скромник вьюном скользнул туда, где была кутерьма. За ним следом рванули трое сопляков из экипажа головного танка. Остальные напряглись, похватав оружие. Но больше ничего и не было. Вскоре и кюбель и грузовичок прикатили, встали за танками. Из кузова, где под тентом подошедший гауптштурмфюрер с радостью увидел несколько бочек, вытянули и бросили на землю два тела. Один определенно офицер, второй – солдат. Крови не видно, очень хорошо. Можно допросить.
Русские между тем хищно, как вспомнилось Гаманну, так же гиены драли дохлую антилопу в виденном им когда-то кино, вытряхнули обеих пленных из униформы, сдернули сапоги.
— Два комплекта, господин роттенфюрер, — доложили они Шаттерхенду, уже выбравшемуся из танка. Но глядели на стоящего поодаль Гаманна.
— Отлично! Переодевайтесь – но чешского полицейского видимость пока оставьте. Давайте быстро! Что видели?
— Там, — взмах рукой, — рембат. Туда заезжали грузовики. Там, — взмах в другую сторону, — немного подальше госпиталь. Там фургоны крытые. Есть еще всякие тыловые подразделения, но они на лошадях или гусеничных тягачах. Регулировщиков мало, девки, им поскалишь зубы – пропускают, дуры.
— Краса, поздравья от братьтя чеховеских! Гитлер капут! — показал на деле второй из разведки. Красив, подлец, самая арийская морда, хоть на обложку журнала, скотину. Очень хотелось дать ему в харю, удержался. Пока нужны. Пока. Наглый, сволочь!
— Благодарю за образцовое выполнение задания! Теперь приведите этих недобитков в чувство, я хочу их допросить. Шаттерхенд, Скромник – за мной!
Отошли к своему танку. Убедились, что не подслушают.
— Итак, по старому немецкому обычаю, держим совет. Начинаем с младшего. Что скажешь, Шаттерхенд?
— Чифтен, транспорта у нас достаточно. Оставляем танки тут вместе с гробом чешской фирмы "Ганомаг" и на колесах ночью проскочим до Судет. Даже русских не надо ликвидировать – все поместимся. Бочки придется выкинуть, они пустые. Разместимся все и тихо смоемся, не привлекая внимания.
— Нытик, контуженный ударом двери в лоб! Самое время хлопнуть дверью. К тому же для багажа места не хватает, мне не хочется бросать жратву, выпивку и сигареты с сигарами. Это наш золотой запас! Командир, я считаю, что мы успеем выпотрошить этот госпиталь одним ударом, против танков им выставить нечего, а мы нарубим им гуляша с подливой. Танки там оставим и подожжем, нас не сразу кинутся искать, а пара грузовиков нам очень нужна. БТР бросим, когда перегрузим из него добро. И пусть они нас ищут до Рождества. Дорог тут много. Военная карьера у нас кончилась. Какая польза от звания без средств? Я не хочу оставаться ни с чем.
— Подтянутся русские на пальбу моментально. И никуда ты не денешься.
— Оближи мою жопу, трус! — вскипел Скромник.
— Прыщавый член с перетряхнутыми мозгами! Без шумихи мы комариком просвистим! — не остался в долгу наводчик.
— Слоны пихаются, между собой комаров давят, — возразил зло Скромник.
— Постная из пса солонина. Что ты хочешь раздобыть в госпитале? Всего пару грузовиков? Их можно взять не шумя зря. За акцию с медиками нас будут искать пристрастно и старательно, — глянув на внимательно слушающего командира сказал Шаттерхенд, не преминув ввернуть столь любимый гауптштурмфюрером элемент речи – старую немецкую поговорку. Гаманн понимающе усмехнулся. Скромник не остался в долгу, поднапрягся – и ответил достойно:
— Старой бабе и в кровати ухабы! Русские сейчас беспечны, они не ждут серьезного ответа. Я сужу по тому, как прокатились эти русские – их никто не остановил ни разу, а они пригнали грузовик с двумя пьяными иванами…
Тут он прямо глянул в лицо Гаманну и сказал победно:
— В открытые двери лезут, звери!
— Мотоцикл с русскими, тем не менее, пропал бесследно, с ним явная жопа, — охладил его пыл гауптштурмфюрер. Слушал, впрочем, внимательно.
— Эти ублюдки определенно нашли бочку выпивки и надрались до зеленых марширующих чертей. Знаю точно – без присмотра русские обязательно напьются! — твердо сказал Скромник.
— Всякое паршивое найдет себе поганое, — согласно кивнул Гаманн, не став говорить подчиненным, что они тоже надирались при первой же возможности, это скорее профессиональный солдатский признак, чем чисто русский. Но об этом говорить сейчас не стоило. Стоило говорить о важных вещах:
— Тем не менее, Шаттерхенд прав. Разгромив госпиталь – что мы получим, кроме преследования со старанием и пары грузовиков?
Скромник сладко улыбнулся:
— Медикаменты. То, что всегда нужно людям и что легко продать. За очень хорошую плату. А у русских должен быть даже пенициллин.
— Что? — не понял Гаманн. Шаттерхенд тоже навострил уши.
— Это чудо-препарат. Я говорю совершенно серьезно! Точно знаю, наводил справки у знающих людей. Им лечат даже сифилис! Он стоит диких денег на черном рынке! А еще и морфий, а еще и просто медикаменты. Харчи и лекарства – вот что всегда в цене. Медиков можно даже не убивать всех, достаточно разогнать, там только санитары с винтовками нам опасны, их надо будет в первую очередь перещелкать, есть опыт, русские с этим справятся легко. Тем более, что все винтовки, как правило, стоят в одном месте, а санитары бегают невооруженными. Это же тыл. Госпиталь. Безопасность.
Гауптштурмфюрер поднял бровь. Предложенное имело смысл. И не будут американцы ловить тех, кто нагадил красным. Их самих трогать нельзя, они отомстят самым свирепым образом, злопамятные очень. А с красными… С красными можно и повеселиться.
Карта поселка, где разместился этот госпиталь нашлась быстро. Северное направление никого не интересовало, это карты южного и западного разобрали еще неделю назад. Так, что здесь?
Поселение вытянуто вдоль улицы. Стоит у речки. Мост капитальный, каменный, сохранившийся со Средних веков. Значит пройти колонной по мосту, выскочить на центральную площадь у ратуши (сраное село, а ратуша есть, как и церковь!) и все – поселок под контролем. Остается узнать, где аптека и машины. В принципе – ерунда. Задачка для школьника из первого класса гимназии. Но Гаманн сомневался. Червячок сосал сердце.
Будет ли игра стоить свеч? А если стрельбу услышит какая-нибудь проезжающая вдруг неподалеку танковая часть? Войска еще должны перемещаться. Даже не удрать толком, топлива в баках у танков – на донышке. А что такое поспешное бегство – Гаманн отлично знал, укатят все, а ты на сдохшем танке, словно устрица на мели, беги ногами.
Все вздрогнули. Стрельба – заполошная, хаотичная, из всех стволов, включая даже пушечные обрушилась ударом по ушам и нервам, стала раскатываться все шире и шире…
Это было совершенно непонятно – словно на русских напали повсеместно и теперь они палили хаотично и бездумно! В воздух вдалеке взметнулись струи трассеров и пучки ракет – в каждом месте, где стояли красные и сколько видели глаза – в темнеющее небо стреляли Иваны. Но звука самолетных моторов нет сверху. Что, черт возьми, случилось?!
Первый сообразил Шаттерхенд.
— Будь я проклят, парни, но это – салют! Конец войне. Они победили.
Гаманн кивнул. Никакого другого объяснения быть не могло.
И он решился.
— Слушайте приказ: атакуем госпиталь. Выдвигаемся через час. Собрать все. Разберитесь с грузом, чтобы не возиться зря с погрузкой, когда бросим танки и БТР. Скромник – выделяешь штурмовую группу для ликвидации санитаров и захвата аптеки. Командира головного танка, сопляка этого – ко мне, надо накачать его бодростью и осознанием высокой миссии. Порядок колонны следующий…
Выстрелы, раздавшиеся из самого центра поселка ударили по нервам, которые и так последнее время были натянуты как струны. Закрутил ручку полевого телефона, сидевший на колокольне пскович ответил тут же.
— Да никак нет, никого немцев не вижу, наши на площади забегали… Пляшут вроде, тащ капитан! Точно – пляшут!
Кинулся туда, привычно подхватив автомат, как на грех никого из своих проверенных рядом не оказалось.
Выскочил на площадь и столкнулся с Быстровым, который широко улыбаясь неловко бахал в небо из своего пистолета, тут же и вездесущая Маша лепит неровными очередями в воздух, еще люди бегут. И бычьим ревом орет горластая старшая медсестра:
— Урра! Урррраааа! Победа! Войне конец!
И точно, пляшут. И орут. И палят от радости в небо. И бегут еще люди и чехи тоже…
— Все, дорогой ты мой Дмитрий Николаевич! Конец войне! К черту ампутации! — радостно заговорил возбужденный и счастливый хирург Быстров.
Барсуков тут же, усищи крутит, глазами сверкает. Счастье в воздухе как аромат сирени веет. Только вот посреди всего этого не получается Берестову порадоваться. Потому как и на лице у усача – то же с а м о е, что у Кутина, что еще у пары бойцов. И тягостно оттого на сердце невыразимо.
Командир медсанбата с замполитом уже праздник организуют, сестрички столы со стульями на площадь тянут, а начштаба – хоть вой. Зам по хозччасти – тихий и незаметный добытчик уже даже бутылки на стол тянет заковыристые – разные по форме и с цветными этикетками.
И людям настроение поганить неохота, не тот момент и самому гадостно до сблева. Добро бы мог что внятное сказать – но ведь курам на смех – предчувствия у него, извольте видеть. Даже и не скажешь ничего.
А большой пир намечается – вон и Волков с поварами забегал, как посоленный. И жуть как не хочется людям праздник поганить…
Подошел в смятенных чувствах к счастливому Быстрову. Тот глянул на физиономию своего старшего адьютанта, улыбка медленно стала сползать с лица. Начштаба спохватился, постарался улыбнуться сам как можно беззаботнее. От этого деяния майор мигом стал суров и напряжен.
Отвел Берестова в сторону, тихо спросил:
— Что случилось, Дмитрий Николаевич?
Маясь своей несуразностью, Берестов как мог объяснил ситуацию. Врач тоже похмурел, никаких смешков и издевок, всерьез его проняло. Видать, тоже доверяет интуиции.
— Считаете, сегодня что случится? — спросил деловито. Выслушал не очень внятный ответ, подумал.
— Тогда так. Меры безопасности усильте. С бойцами поговорите, не хотелось бы, чтоб нас тепленькими и пьяненькми взяли голыми руками. Потом все же за стол явитесь, распоряжусь и туда телефон поставить. Действуйте, Дмитрий Николаевич!
Начштаба одолжил велосипед у писаря, прокатился по поселку. Караулы удвоил, поговорил с людьми, твердо пообещав, что будет и на их улице праздник, но сегодня – ни капли в рот и без расслабления. Скобарь с МГ-42 на колокольне отреагировал тут же – завесив там окна плащ-палатками, чтоб на просвет не видно было. В нем Берестов был уверен. Точно так же был уверен в пулеметчике с другого конца поселка – еще когда сидели в тылу, отличился ефрейтор тем, что на очередных учениях украли у него разведчики "противника" тело «максима». Аккурат перед приездом на позиции самого комкора. Генерал только и спросил, глядя на станок в окопе и донельзя грустный расчет, куда, дескать, пулемет дели?
— Украли пулемет, одни колеса остались, — горестно признался командир расчета.
Анекдотичный вроде бы случай, а ефрейтора как подменили, параноиком стал почище Берестова. И потому после контузии и ранения – постарался капитан его себе оставить – пулеметчиком тот был, что называется, от бога.
Стоявший в карауле на въезде кряжистый сибиряк из саперов предложил свое – улица была наполовину перегорожена здоровенной баррикадой из бревен и камней, так он нашел сделанную, как и баррикада, тоже немцами доску, к которой были примотаны четыре противотанковые мины. Затея была понятной – прыгаешь в подвал ближайшего дома, тянешь за веревку и доска ложится поперек свободного проезда. Хрен кто проскочит!
Приказал саперу проверить и обучить тот наряд, что на другом конце стоит на выезде. Заодно велел легкий шлагбаум поменять на приличных размеров бревно – для своих, если черти принесут кого, можно и снять, а чужакам – морока. Насчет бдительности повторять не стал, напомнил только, чтобы документы проверяли у всех на въезде.
Кутин с пушкой Куколкой был готов – как пионер. Волков, замороченный суетой на кухнях ухмыльнулся только – автомат висел у него на плече, да и повара были вооружены и подпоясаны.
Навертел хвоста двум патрулям, чтоб глядели шестиглазо. Вроде бы все сделал.
И пошел к столу, стараясь напустить на себя веселый вид. Было муторно.
Проверил как подключен поставленный тут на отдельном столике многоканальный телефон командира (оброс средствами связи медсанбат, телефонизировался, теперь даже на караулах полевые телефоны были). И скромно уселся на свободный стул. Уже выпили за Сталина, за родную страну, за Победу, конечно. Сам начштаба хлебал сладкое химическое немецкое пойло, сделанное из сухого лимонада.
Слушал обрывки разговора, оглядывал сидящих за разнобойными столами сослуживцев, нескольких легкораненых офицеров и приехавших проведать товарищей-фронтовиков. Как раз слева напропалую кокетничала Машенька, удивительно похорошевшая, сверкающая глазищами и белыми зубками. Она купалась в лучах внимания сразу двух старших лейтенантов из гостей.
— Ой, ну вы тоже скажете, письма писать. Я вот знаю, что мой сосед переписывался с крокодилом! Я совершенно серьезно говорю, зря вы смеетесь, товарищи старшие лейтенанты!
— Для вас, сестричка – мы Саша и Гриша! Но с крокодилом – это вы хватанули, Машенька!
— Ни капельки не хватанула, честно-честно! Соседский мальчишка переписывался. Школьник.
— И крокодил отвечал? — словно в театре, вовремя подал реплику Саша.
— Да!
— Этого не может быть, — подогрел разговор Гриша.
— Я не вру! Мальчишка только в школу пошел, писать научился, был этим очень горд. А у нас рядом с вокзалом – фонтан. Дети вокруг крокодила хоровод водят… — горячо и убедительно заговорила Машенька, по ней было видно, что у нее в городе – был фонтан, не хухры-мухры!
— Какой-то странный фонтан, — переглянулись старлеи.
— По сказкам Корнея Чуковского! Вот на прогулке Петька там разговорился со старичком таким седеньким. Рассказал, что умеет писать буквы и слова. А старичок и говорит, что это здорово, теперь мальчик может переписываться. Даже вот крокодилу письмо написать может, сам старичок частенько с крокодилом переписку ведет. Петька, разумеется, не поверил, он смышленый пацаненок. Но старичок свое гнул – вот тебе кусочек бумаги и карандашик, напиши, что хочешь, и вон в ту трещинку положи. А ночью крокодил будет прогуливаться и ответит. Ему же скучно целыми днями лежать неподвижно, но работа такая, иначе люди пугаться будут, а это – нехорошо. Только нельзя ночью подглядывать – обидится и все кончится.
Петька не поверил, но письмо написал. На следующий день прибежал проверить – а старичок не соврал, точно ответил крокодил. Так и пошло. Петька – когда они эвакуировались, повезло, до бомбежек еще, меня просил за крокодилом присмотреть, чтоб не обидели его.
— И как? Его не обидели? — переглянулись офицеры.
— Нет, зимой там мы проходили – уцелел. Все вокруг сгорело, а писарь этот четырехногий остался!
— И хвост целый?
— Точно
Берестов, поневоле слушающий эту не то беседу, не то флиртование, усмехнулся краешком рта. Сейчас его больше всего волновало – будут ли чехи на манер поляков стрелять в спины. И слишком много раскрытых окон выходит на площадь. Хотя вон маленькие девочки в цветастых национальных нарядах бегают и взрослые чехи улыбаются, в разговоры вступают, угощают пивом…
Радоваться бы и радоваться, а – свербит на душе. И почему-то вспоминается, как бинтовали сильно поранившегося об рваную алюминиевую обшивку при падении с фюзеляжа сбитой «рамы» бойца из аэродромной обслуги. Приехали тогда из истребительного полка технари снять шильдики для подтверждения летной победы, все сделали, да один поскользнулся неудачно – и как саблей рану получил.
Пока ему помогали в рядом оказавшемся медсанбате и поглядел Берестов на сорванные с самолета металлические таблички со всякой технической информацией. Тогда же и запомнил, что на чешских заводах была сучья «рама» сделана – Брно, Прага.
И вон – пивом угощают, дома целехонькие. Под Курском не то, что пива, корки хлеба немцы при отступлении не оставляли. И под Москвой. И под Кременчугом. А тут все целое, словно и не война. И костюмчики на девочках с веночками…
Откуда ждать удара? Черт, паскудно как на сердце – уже и капитулировала Германия и войне вроде конец, а чертовы гансы рвутся сдаться американцам, готовы из-за этого на любую пакость. И вроде бы медсанбат хорошо поставлен, не на путях отхода, специально ездил к начмеду поговорить перед приказом, а черт его знает – почему на лицах у нескольких сослуживцев – нехорошая отметина лежит. И опять дурацкая мысль – какой же глупостью выглядят рассказы о немецкой послушности – им приказано сдаваться по местам, а они когти рвут.
Пирушка идет как по рельсам, веселые все. Машенька заливисто хохочет, лейтенанты вокруг нее вьюнами вьются, с той стороны стола, где терапевты кучкой, донеслось:
— А пациент меня и спрашивает: "Что же мне жениться на вдове? Умру – и на том свете у меня жены не будет!"
И тоже хохот. Да все смеются, у всех с души камень свалился. И хоть вина совсем чуть, а языки развязались, уже откуда-то гармошку с аккордеоном притащили, чех на скрипочке поигрывает, праздник в деревне во весь рост. Скоро и танцы будут, не удержатся люди.
А уже и лампы тянут горящие, темнеет. И очень всем непривычно, что не надо соблюдать светомаскировку, знают все, что кончилось люфтваффе полностью – а необычно очень, отвыкли совсем, и даже какое-то нахальство всеми ощущается, словно что-то неприличное делают и от этого еще веселее. В окнах домов тоже свет зажегся, совсем невиданное дело. Деревня, война и электричество! Переглядываются все радостно, уже песни затянули – на обеих концах длиннющего стола – разные.
Один только капитан старым сычом сидит, прячется за здоровенной кружкой с залихватски воняющим лимонадом. Да Быстров нет-нет, да глянет искоса на своего параноидального адъютанта старшего. Небось думает, что свихнулся Берестов от своего застарелого психоза, теперь вот все кончилось, а начштаба обидно, наверное, что все его хлопоты зазря были, не сработала его паранойя.
Но хоть и обидно было это понимать, а очень бы хотел Берестов, чтобы ничего не случилось, убил финский снайпер в нем тщеславного мальчишку, постарел быстро капитан, мудрее стал. Решил, что если сегодня ничего не произойдет, поговорит он с командиром через два-три дня, чтобы посоветовал что от нервов, валерьянку там попить втайне или еще что полезное.
Лишь бы сегодня телефон не звонил и…
Телефон зазуммерил, ударил по нервам, Быстров тоже дернулся, да один лейтенант старшой оглянулся недоуменно. Начштаба схватил трубку. Пскович с колокольни. Видно – волнуется, потому как частит и гласные глотает, такая у него привычка.
— Тащ кан, колнна едет, километра полтора, два танка, бэтр!
— Наши мошет?
— Не, танки квадратом! И кто с наших поедет седни?
— Подсветите, когда будут ближе! Твоя пулеметная очередь – сигнал к бою.
Закрутил ручку, сапера вызывая, что на въезде. Тот явно у аппарата сидел, мигом спохватился. Велел ему быть наготове. Танки едут.
— Есть, то-то глядю, они кирпичами сверху кидаются, я-то…
Оборвал разговор. Взглянул на окружающих, сморщился оттого, что портит людям праздник и негромко сказал, шагнув к Быстрову.
— Тфа танха, бэтдансподтед, едут к нам. Километд.
Майор непривычно быстро вскочил, пока взлетал со стула, буркнул почти неразборчиво, но капитан чутким ухом понял суть – если это наши дятлы катаются, напоит их командир медсанбата касторовым маслом.
С въезда – в небо белая осветительная ракета на парашютике. До того – красные и зеленые пуляли, для салюта. Тени от домов черные поползли.
Сыпанул Быстров приказами, публика недовольно замолчала, но лампы тут же потушили, стали рассасываться, не изображая больше групповую цель. Но медленно и неохотно. Противно всем стало, что веселье сапогом топтанули. Тем более – что наши танки-то наверняка!
И тут же сразу произошло много всего – от въезда, с колокольни взревел очередью псковский МГ, почти сразу же – длинный гром и звон с ревом… Горячим воздухом с пылью в лица толкнуло из-за поворота. И опять перепевчатый звон – выбитые оконные стекла каскадом сыплются.
И пальба. Хорошо, улочка кривая, а то близко за углом – танковая пушка рявкнула и взрыв снаряда. Опять пыльная волна пахнула. Берестов тоже на ноги успел вскочить, хватая штурмгевер, рявкнул:
— Х поюю!!! — и ловко успел у лица схватить вылетевшую на крике вставную челюсть, тут же вставил ее обратно, привычно, словно рожок с патронами в автомат.
Вот тут все сыпанули горохом, стремительно, словно тараканы.
Дрессировали людей не зря, никакой паники рванули все по местам, только гости переглянулись и рысцой дернули туда, где загремело.
Остановил старлеев, показались толковыми. Спорить не стали подчинились. Не зря гонял сегодня на велосипеде – знал уже этот поселок вполне ясно. Потому кинулся не напрямки, больно уж там пулемет танковый стукотал, а в обход, через узкий проулочек залезли на крышу низкого то ли сарая, то ли гаража, аккуратно по очереди глянули.
Немецкий средний танк застрял раком наперекосяк между стеной дома и баррикадой, в всполохах огня блестели полированным металлом распластанные гусеницы.
— Разулся, паскуда, — с облегчением заявил то ли Саша, то ли Гриша, конкретно капитан не запомнил.
То, что расслабляться и веселиться рано – напомнил танковый снаряд, свистанувший мимо и давший как по ушам ладошками. Поморщились. И еще поморщились, когда такой же выстрел грохнул за поселком. Второй танк, сволочь, в обход потек. С колокольни гремел МГ. Ответно такой же бил, явно двигаясь с окраины. Понятно, БТР.
— Танк этот мы искорячим, — уверенно заявил старлей. Третий, имени его Берестов не знал.
— Что со вторым? — тревожно, но спокойным тоном спросил вроде бы Саша.
Берестов пробулькал, что с ним он разберется. Кивнули друг другу и старлеи тройкой задворками побежали к колокольне и раскоряченному танку, а начштаба рванул со всех ног Кутину.
Наступал момент для выхода на сцену Куколки.
Все шло просто замечательно! На маленькую колонну словно волшебный плащ невидимости накинут – никто из русских и внимания не обратил, что гаманновцы мимо едут. Пару раз холодело сердце, ну никак не могло так быть, ослепли Иваны, что ли? Но нет – танки проезжали мимо, а те орали и веселились, безглазые идиоты. Молокосос на передовом танке не удержался и, резко дернув машину, в безлюдной рощице раздавил гусеницами врага, возившегося у стоящего на обочине мотоцикла.
Полезно иногда подумать! Впереди ехала захваченная трофеем полуторка, в кабине – двое переодетых в трофейные тряпки русских из Прибалтики. Со строгим приказом улыбаться, орать и махать руками в случае соприкосновения с противником. При проверке оказалось, что чертовы болваны – как деревянные куклы и вблизи, их "радость" лучше не разглядывать, но в сумерках и в кабине – сойдет и такое безобразие.
Следом ползли оба танка, на башни которых был наброшен брезент, смазывающий очертания брони, за ними – входя в ударную группу, пер бронетранспортер, в который Скромник с разрешения гауптштурмфюрера посадил ударную группу из 6 стрелков – обоих грузин, на погонах которых алели канты штурмовой артиллерии, пару русских – из кавалерийского подразделения, судя по золотому канту, одного – с васильковым, санитара, как оказалось, и черного сапера.
Замыкали пикап и кюбельваген, в которых свалено было самое ценное добро и для охраны находилось по паре самых небоеспособных, в том числе и появившийся раненый.
Пленных русских допросить не удалось – водителя слишком силно стукнули по голове и до отъезда он так в сознание и не пришел, хотя ему терли уши, кололи ножами и поливали, правда экономно, холодной водой. А пехотный капитан, хоть и был пьян, как сапожник, но, поняв куда попал, вдруг рванулся и почти откусил зубами нос самому близко сидевшему хохотуну. Добился своего, подлец, сгоряча убили его в свалке. Нос примотали бинтом обратно, но это уже стал не полноценный воин.
Мотоцикл с тремя разведчиками так до отправления и не вернулся, вследствие чего группа уменьшилась на 4 стрелка. Впрочем, это ничего не значило.
Задача была простая и всем понятная: въехать в деревню, бронегруппой встать на площади, подавить сопротивление и немедленно понять – где грузовики и аптека. Загрузиться и отходить, после чего на окраине сжечь отслуживших свое стальных чудовищ и мотать до границы с судетской областью. На колесах эти два десятка километров – сущий пустяк, пусть даже по проселкам и больше выйдет. Если при этом, как цинично заметил Шаттерхенд, кто-то из группы и нарвется на пулю – то и черт с ним, делить доходы придется на меньшее число ртов.
Деревня, в которой стоял госпиталь (ехали как по нитке, все время видя добротно сделанные указатели, что было нехарактерно для Красной армии. Потом Гаманн сообразил, что "госпиталь" написан привычной латиницей и успокоился – понятно, украли знаки где-то вместо своих грошовых фанерок), так вот деревня – веселилась. Там горел свет, разумеется, постреливали салютно в воздух и пускали разноцветные ракеты.
—
Никто и не почесался, пока ехали. Гаманн только посожалел, что ракет в боекомплекте не оказалось, а то отсалютовали бы тоже. Каменный мост спокойно вынес тяжесть танков, из осторожности проезжали по одному, а дальше пошло не по плану, мало инструктировал молокососа на головной машине! Но кто же знал, что он такой неуч?
Въезд в деревню перекрывало бревно на козлах. Полуторка вильнула в сторону, открывая дорогу для рывка броне, гусеничный сопляк тараном снес эту смешную для четверки преграду, ожидаемо дальше на улице оказалась баррикада, понаделали за последнее время их везде, Гаманн скользнул в башню, на освещенной улице не надо быть мишенью, и тут ахнуло близким и мощным взрывом!
Руль, как положено толковому водителю, дал газу, уходя из-под обстрела и врезался во что-то гулко и со скрежетом. Мяукнул Шаттерхенд, долбанувшийся лицом об прицел, командир высунулся из люка и застонал от злости.
Только сейчас понял, почему бревно. Въезд какой-то идиот из вермахта заминировал от глупого усердия, вот русские и перекрыли дорогу, чтоб свои не наскочили! А сопляк совершил самую паскудную ошибку, за которую надо не то что задницу драть, а отрывать глупую голову напрочь!
От испуга он рванул не вперед, открывая дорогу остальным, а рыпнулся назад, воткнувшись кормой в командирский танк! Да, потом опомнился – благо Гаманн ревел и рычал в рацию, дернулся вперед, но порванные взрывом гусеничные ленты уже размотались и глупца заклинило в самом проходе, перекрыв всей колонне путь в центр деревни. Тут же пришлось нырять обратно в башню, сверху откуда-то затарабанил пулемет и пули залязгали по металлу. И ствол не задрать, слишком близко стоит машина, угла не хватает.
— Руль, вправо, по окраине, в ста метрах от домов, может у них оказаться пара фаустпатронов! Ищи подходящую улочку. Сразу не въезжай!
— Как бы у них мефистофельпатронов не оказалось, — показал несгибаемое арийское чувство юмора Шаттерхенд. Хотя, черт его знает, возможно и не шутил, много за последнее время наизобретали высоколобые умники.
Руль мастерски проскочил несколько совершенно непроходимых узких мест. В России не было таких мест, где всякий сраный сарайчик – слеплен на века из каменюг, там можно было проломиться через всю деревню, круша смешные деревянные дома или еще нелепые мазанки, в чертовой Богемии сельские местности были почти как города по прочности. Даже заборы на огородах с каменными изгородями, будь оно неладно.
Огненный шарик фаустпатрона слева – откуда-то из окон. Свет мешает, вспышку не засек! Взрыв сбоку сзади, к черту!
— Руль, быстрее! Орудие влево, три снаряда беглым по окнам!
От въезда грохот – застрявшие идиоты все же помогают – лупят из всех своих дудок вдоль улицы. Хоть какая-то помощь.
Высунулся глянуть одним глазом. Сзади прет БТР, пулеметчик, вывернувшись самым неудобным образом пытается стрелять по колокольне, но крыши домов мешают. Впрочем – тому, кто на верхотуре – тоже неудобно. Еще мячик фауста. Ерунда, на 100 метров не достанут, точно – не долетел. Шаттерхенд бодро влепил снаряды, нагнал страху, так этим паскудным чехам и надо! В Германии все города от бомб в руинах и в затемнении, а эти твари отсидели.
— Шаттерхенд, беглый огонь! Шесть снарядов добавь! И пусть нас запомнят!
Мертвенный свет над головой, все освещено неприятно и четко. Русские пуляют осветилками и те медленно ползут с неба на парашютиках.
Краем глаза увидел оранжевую нитку сзади, дернул шеей – из узкого проулочка, куда танку не влезть, вылетела такая же вторая нить. В БТР! На боковой броне короткая вспышка и дым. Вот куда бьют! Пулемет заткнулся, но полугусеничная громадина прет как и раньше, словно в нее и не попали. Ружье? Гранатомет? Вылезут, дадут в корму.
— Руль, разворот назад на 180, проулок за сараем с горбатой крышей!
— Вижу!
— Гранатомет за сараем, Шаттерхенд, готовься!
Сам попытался увидеть на странно выглядящей под мертвым светом местности кюбель и пикап. Не увидел, но вроде кто-то стреляет. Немецкие автоматы и ППШ? У хмурого Ключаря был такой. А у русских что-то много людей стреляет, десятка два бахает винтовок и автоматов и даже пулеметы, черт бы их драл, точно пулеметы! Такого не может быть в госпитале!
— За угол выезжай в три четверти, угол дай!
— Точно так!
— Шаттерхенд, готов?
— Готов, чифтен!
— Огонь как увидишь!
— Не вижу, чифтен! Пусто!
— Что за черт?
Как только услышал, что майор про танки сказал, так сразу в душе похолодело. Какой дурак, на ночь глядя, в такой день потащится куда-то на танках? И не может это быть какая-нибудь инспекция – сам комфронта Конев гоняет на четырех «виллисах», сам-четверт, даже во время лютых боев. И командарм Лелюшенко – точно так же, на них глядя и остальное начальство вынуждено храбростью бравировать, не таскают они с собой танки, нет такой моды.
Это немцы. И не надо себя обманывать.
С такой мыслью и припустил галопом по площади. Хорошо – свезло – не успел выскочить за поворот – там началась сущая котовасия с пальбой и взрывами. Дернул кругом, следом пыхтел повар, тоже из боевых. С ходу перемахнули пару заборов, потоптали чьи-то грядки, а Кутина с его гранатометом на месте нет и расчета не видать.
Пальба разгорелась, пушек – две долбят, пулеметы тоже вперебивку и свои и чужак, это не считая всякой мелочи. Понятно, что пушки танковые – гул у них иной с металлом в тоне, один танк на въезде, а другой – да сейчас уже и увидимся!
Деревенские визжат, орут, кто подогадливее – свет выключают, окна темнеют, словно слепнут.
Выглянул из-за угла – едут, красавцы. Глаза б не смотрели! Пехоты не видать, стреляют явно наобум, что танк, что БТР. Осторожничают, близко не идут. Слышал вроде, пока по огороду бежали – встыкали фаусты. Черт, не додумался взять с собой хотя бы один.
Опа, вон где Кутин! По идущему сзади БТРу влепил. А тому – хоть хны! Еще раз. Опять без толку! Прет, как заговоренный! Танк, словно в жопу ужаленный, на месте развернулся, попер назад, Кутина давить.
— За мной! — и рванул бегом.
Сам не ожидал, а столкнулись нос к носу с наводчиком. Тот со своими парнями тянул задворками жестяную пушечку.
— Где танк? — тут же спросил земляк.
— К тебе обратно поехал, — выдохнул одышливо старшина.
— А бэтр?
— Там!
— Зря убежали, как раз бы он к нам и выехал! — огорчился круглолицый и рябой санитар, взятый в расчет не за ум, но за мощь.
— Танк! Вон! Возвращается!
— Ясно, ему там не протиснуться. Давай Куклу на крышу этого сортира закатывай, вон доски лежат, пандус делай под колеса!
Откуда силы взялись, мигом успели. Наводчик уже готов, шипит, дескать, станины держи! Чертова железяка шмальнула гулко и дымно, больно ударила отдачей по навалившемуся на нее расчету, черепица трещит под тяжестью, тут же вторая граната чавкнула в ствол входя, лязг замка – и выстрел.
— Все назад! Долой с крыши!
Кукла на доски одним колесом не попала, не удержали, завалилась набок. Сами чудом успели – в сарай немцы снаряд влепили, только сверху битая черепица и посыпалась. Оказалось – не сортир, курятник, куры после такого пробуждения такой тарарам устроили, что хоть уши затыкай, но после второго и третьего снарядов – как ножом кудахтанье обрезало.
— Вот будет завтра супчик с курятиной, — подумал совершенно нелепую мысль Волков и сам же себе устыдился.
Оттащили гранатомет в укрытие. Вроде никого не зацепило. Танк методично долбал снарядами, но куда – непонятно. Будет тут чехам ремонту! Похоже, как системы никакой. Интересно, что дальше делать будет? Поедет в деревню или отойдет?
Дернули гранатомет, откатили и оттащили на сотню метров в сторону по крайне пересеченной местности. Бойцы рванули за боезапасом, осталось две гранаты всего – одна в стволе, вторая в мешке у Кутина. Танк долбил, как осатанелый – кладя по паре снарядов то вправо, то влево. И когда они у него кончатся?
— У него их под сотню! — ответил серьезно Кутин и старшина понял, что думал вслух.
— Что делать будем? — спросил Волков. Ему очень лезть под огонь не хотелось.
— Пехоту ты у них видал?
— Нет.
— Не пойму – в броник им всадил точно две гранаты, а никакого толку. И в танк точно попал один раз – точно. И тоже ничего! Может гранаты говно? Хотя пробовали же, жгут хорошо.
— Тише стало или кажется?
— Тише. Первый танк заткнулся. Совсем.
Тут же оттуда от въезда загромыхала строенка зенитная барсуковская.
Прибежали бойцы с гранатами. Два фауста приволокли.
— Бронетранспортер в стенку дома уткнулся и землю гусеницами роет! — доложили недоуменно. Кутин и Волков переглянулись.
— Так, давайте вон в ту калитку. Там у них дальше канава через поле. Там на дне жижа, но пройти можно. Утянем Куклу? Она полтораста кило.
Бойцы переглянулись. Кивнули. Утянем.
Прибежал Берестов. Радостный – первый танк и впрямь все, готов, была пехота у немцев – но вся уже кончилась, добивают. Эта коробка осталась только последняя, а бронетранспортер и впрямь себе яму роет, в дом воткнувшись. Странно, конечно, наверное управление заклинило.
По глубокой, в полтора роста, канаве пробирались почти по колено в жидкой грязи, торопясь, подгоняемые гулким грохотом танкового орудия и взрывами в деревне. Оскальзываясь и приглушенно матерясь выволокли в поле из канавы Куклу. Танк стоял метрах в шестистах, боком. Кутин, старательно прицелился, но мазанул – звездочка пронеслась над башней, ахнул следующей гранатой – и попал, пушка заткнулась! Зато танк начал разворачиваться и четыре последние гранаты наводчик выпустил с рекордной скоростью, почти очередью. Ссыпались все обратно в канаву. Тихо.
Самый смелый или глупый высунулся немного погодя. И радостно сообщил, что танк стоит неподвижно, не успел до конца развернуться, пушка и пулемет теперь не достанут. Тогда стянули гранатомет с бровки и пошли обратно. Лезть к подбитому танку не хотелось совершенно. Раньше бы поползли с фаустами, а сегодня – нет, не пересилить себя.
У одного Берестова шило в заднице, никак не угомонится. Когда отдувались после рывка по полю, Волков старательно прислушивался. Рычал двигателем слева БТР, кто-то орал вдалеке – там где стоял только что подбитый танк, да у въезда бахали выстрелы и рвались гранаты, но, по мнению многоопытного старшины – это не бой уже, а выковыривание кого-то упрямого, кто залез в труднодоступное место и оттуда скупо отстреливается, экономя патроны и надеясь на чудо. А его пытаются, не рискуя особо, оттуда выкурить, но тоже с минимальным результатом.
Подошел глухой танкист с початым ящиком гранат и висящем на плече благодаря усовершенствованию – веревочке, фаустпатроном. Громогласно доложился старшему в группе, что прибыл для посмотреть на этот завязший бронетранспортер. Берестов кивнул, почему-то с неудовольствием оглядел Кутина, который нашел время – показывал с удивлением, что зацепило его в руку, а он и не заметил, думал ладонь ободрал о черепицу, потому и кровища, а это осколок вроде. Волкову стало неудобно за земляка, который хоть и геройский герой по результатам боя, а тут разболтался, как баба, трындит без умолку. Но осекать не стал, глядел на Берестова, которому видать трепотня наводчика тоже не нравилась, вон как морщится, но раз начальник замечание не делает, то негоже соваться – некрасиво получится.
И огорчился, заметив, что сейчас на него бывший комвзвода смотрит тем самым взглядом "добровольцем не будешь, но пойдешь?"
Нож острый было соглашаться, но кивнул незаметно. И чертов капитан приказал идти к БТР втроем с танкистом, остальным в случае, если немцы живы, прикрыть огнем из Куклы. Свежезамотанный бинтом наводчик наконец-то заткнулся, стал опять нормальным послал бойцов за гранатами, остальные переставили пушечку.
К бронетранспортеру подбирались осторожно, не рискуя. Стальной гроб уже успел закопаться в землю, сел на днище и забитые грунтом черные гусеницы вертелись бойко и свободно, не встречая уже в выкопанных ими канавах никакого сопротивления. Волков издалека швырнул в кузов гранату. Попал конечно, бахнуло. И ничего не изменилось. Рычал мотор, вертелись гусеницы.
Танкист осторожно подошел сзади, скрежетнул ручкой, дверца десантная широко и внезапно сильно распахнулась, глухой отскочил, вскидывая автомат, но тут же успокоился – труп, давивший изнутри на дверку выпал наружу, свесившись из стального чрева. Небрезгливый танкист выдернул изодранного и залитого черной кровью мертвяка вон, глянул осторожно внутрь, подсвечивая фонариком.
— Мясокомбинат! — выразил увиденное. Кряхтя и оскальзываясь влез внутрь. Волков слышал чавкающие шаги, словно его приятель там по болоту шел. И стало тихо, гусеницы замерли. Прочавкало обратно, глухой тяжело спрыгнул на землю, обтер об нее ладони.
— Водителю спину вырвало и замяло остатки в педали, вот он и газовал. Видал такое раньше.
— Фто там? — уточнил Берестов.
— Фарш. Было с десяток немцев, но сколько не скажу – слоем лежат.
Неугомонный капитан приказал снять пулемет. Танкист было сунулся в кузов, но потом передумал и забрался спереди – по капоту. Залязгал металлом, меньше чем через минуту слез обратно – уже с МГ в руках. Остро воняло в воздухе кровищей с дерьмом и потому прочь от утихшего БТР пошли быстро. Повел всех троих капитан к танку, где кто-то громко и протяжно орал без перерывов.
— Попал Кутин оба раза, просадил бортовину и водителя убил, — сказал танкист.
Остальные промолчали. Берестов о чем-то своем думал, а Волков пер теперь фауст и ящик с гранатами, думая о том, что нафиг ему этот поход не сдался, а идти пришлось. К танку подползли вдвоем с Берестовым, танкист страховал.
Немец вопил совершенно нестерпимо. Как и думал толковый старшина – так орать можно только от лютой боли, но когда глотка и легкие целы. Немец-офицер, валялся рядом с гусеницей и орал, одна нога нелепо, словно у сломанной куклы, лежала на земле, другая зацепилась за край трака и тоже выглядела крайне неестественно. Волков сам себе удовлетворенно кивнул – раздроблен таз у этого эсэсовца, правильно предположил. Берестов нахально зажег фонарик, правда, поставив светофильтр все же. Танк вблизи производил еще более тягостное впечатление, короб из толстенной стали, созданный самыми умными людьми для уничтожения других людей, подавлял своими габаритами и несокрушимостью. Рядом с этим чудищем особо остро чувствовалась беззащитность хрупкого человеческого тела. Краска на броне была обожжена во многих местах, били по танку много и сильно, ан подошедший танкист, полазавший по гулкой стали, нашел всего две дыры – одна в башне, вторая – аккуратно напротив мехвода. В самой машине осталось двое танкистов – перебитый почти пополам наводчик и мехвод без головы. Это насторожило – может и не было больше других, но на всякий случай поглядели вокруг повнимательнее, под аккомпанемент воплей офицера у гусеницы.
И сильно удивились, найдя под танком трясущегося, невменяемого штатского. Вытянули его оттуда за шкирку, словно напакостившего кота, привели в чувство затрещинами. Сидел на земле и панически озирался. Оружия у него никакого не было.
— Тащ капитан, а с этим что делать? — спросил Волков у начштаба. Удивляло спокойствие Берестова, рисково он себя вел, мало ли что могло произойти, ночь же. И место незнакомое и мало ли кто лазиет тут. Пальнет сдуру – поди потом разбирайся!
Немецкий танкист что-то через силу выговорил. Требовательно, высокомерно.
— Что это он? — полюбопытствовал старшина.
Берестов иронично и спокойно изложил, что этот недобиток приказывает оказать ему помощь. Дескать, вы обязаны, вы же медики! Вот сейчас про клятву Гиппократа говорит. И о том, что он пленный и раненый. Мы обязаны соблюдать его права.
Волков потрясенно промолчал, такая лютая наглость поразила, даже не сразу решил что сказать.
— И что, мы ему будем помощь оказывать? Это ж значит, что сука знал, кого атакует! На госпиталь напал – и теперь требует?! — наконец, выговорил. И почувствовал, что начал заводиться. Начштаба охолонул ироничным взглядом и напомнил, что этот крикун в плен не сдался, оружие при нем – вон на полупорванном ремне кобура с пистолетом, так что – не пленный.
— Понял, тащ капитан. Окажу ему сейчас помощь по всем статьям и в полном объеме.
Берестов кивнул, порекомендовал обойтись без, тут Волков не вполне понял слово, но твердо пообещал, что точно исполнит – без "фанафисма".
Двое потянули с собой штатского, а Волков остался. Подошел к немцу. Тот опять начал орать, но когда старшина снял с него ремень с кобурой, то засуетился, зашевелил пальцами на груди, заговорил что-то непонятное. Не то угрожающее, не то просительное, на что внимания обращать не стоило вовсе. Вот то, что живот у немца оказался странно твердым – заинтересовало.
Задрал маскировочную пятнистую куртку – и в слабом свете фонарика увидел странное – на пузе у опять начавшего орать немца обнаружился нештатный брезентовый пояс с кармашками. Эсэсман из последних сил стал отпихивать руки русского, но ранение сильно ослабило немца.
— Как скажешь, — пожал плечами Волков. Сапоги у офицера ему сразу понравились, потому не откладывая дела в долгий ящик, дернул фрица за каблук и носок, снимая с безвольной, мертвой уже ноги отличный яловый сапог, очень похоже – русского пошива. Немец заткнулся. Второй сапог пошел еще проще. А потом старшина снял и пояс – и сев за танком, глянул, что там в кармашках. И обалдел. Чужие, незнакомые купюры, царские червонцы, два слиточка желтых, очень тяжелых. И горстка украшений с цветными камешками. Такого богатства Волков в руках никогда не держал. И теперь не знал – как лучше поступить. Единственно, что он мог спокойно оставить себе – так это тяжелые, добротные сапоги, снятые к тому же с живого, не мертвеца. А золото… И валюта, как назывались чужие деньги…
Он радовался тому, что так ловко отбили внезапное нападение, недолго. Ровно до того момента, когда увидел стоящего за своими пулеметами замполита Барсукова. Усач иронично прищурившись, крепко держал в руках рычаг ведения огня, твердо стоял на ногах и сразу было не заметно, что на шее под ухом – черная вмятинка и тонюсенькая струйка крови вниз.
— Не оторвать пальцы-то, — намертво вклещился замполит, — тихо сказал стоящий рядом санитар, бывший до медсанбата сапером. Капитан кивнул. Он уже видел такое, как после попадания в голову люди становились статуями, словно на них Медуза-Горгона поглядела и они окаменели, сохранив ту самую позу, в которой были убиты.
— Каталептическое окоченение, — хмуро подтвердил подошедший Быстров.
— Памятник бы ему такой поставить! — сказал кто-то из докториц.
Вокруг прибуксированной машины собралась уже толпа из сотрудников, да и местные подтянулись, особенно те, кому не прилетело немецких подарков и не было надобности верещать над утерянным добром.
Всего пятеро раненых, да двое с переломами – из расчета Пупхена, побило отдачей. И вот оказалось – потеряли замполита. И вдвойне досадно – хороший был мужик и товарищ надежный. И везло ему – сколько раз рисковал головой, азартно лупя в небо трассерами при бомбежках и штурмовках медсанбата, отчаянный был, очень хотел хоть какую падлу сбить. И погиб уже после войны, практически. Жаль его было всем, женщины и девчонки плакали не скрываясь.
Потери остаточной группы уже посчитали – она вся тут осталась, только удрал вездеходик-кюбельваген, сидевшие в нем немцы сразу же при первых выстрелах развернулись и удрали. Остальные легли, кроме странного штатского, посаженного пока в погреб под охрану.
Впору было не верить тому, как все удачно сложилось с этой паскудной атакой. Все отлично себя показали – и пскович с колокольни, засекший гостей загодя, и потом врезавший по самому неприятному звену в составе бандгруппы – он злорадно ухмыльнулся даже когда докладывал начштаба, что, помня главное – отсечь пехоту от танков, врезал очередью сверху в бронированный короб БТР, где заметались под огнем, словно крысы в корзинке, серо-зеленые сволочи. С боков их было бы не взять, а сверху оказались беззащитными и легли от безумных рикошетов, которые устроили пули в тесном замкнутом пространстве.
А потом по оставшемуся без стрелков бронетранспортеру добавил Кутин, которому бы не дали спокойно палить, будь у бортовых амбразур живые эсэсманы. И отвлекшийся на своего коллегу на колокольне немец-пулеметчик протабанил свою смерть от следующей гранаты.
Старлеи поразили, когда спокойно рассказали, что Саша, снятым с немецкого же танка топором, несколькими ударами обуха сломал то ли пулемет, то ли – пулеметчика, а третий – так и не запомнившийся по имени Берестову молчун зашвырнул в ствол пушки танка немецкий же лом, тоже с той же брони снятый. И чудом они уцелели, когда следующим же выстрелом пушку разворотило металлическим цветком. Молчун Сашку за шкирку утянул к каткам, только оглушило слегка. А когда очумевший от такого взрыва в своей пушке немец полез из верхнего люка, то Гриша пристрелил его в упор, а потом перебил остальных членов экипажа.
Ехали эсэсовцы за шерстью, а оказались стрижеными. Полез волк в овчарню, а попал на псарню! И только было увечный начштаба душой возликовал – как все слаженно и красиво вышло – притащили простреленную машину с мертвым замполитом. И немцев-то там у моста оказалось всего четверо, а вот так все вышло.
— Двое в нашей форме были, видно потому Барсуков и не среагировал, — сказал Быстров.
Похоронили замполита с возможными всеми почестями и поминали добром чем дальше, тем больше, потому как ему на замену прибыл такой омерзительный сукин сын, что гаже не придумаешь. Более паскудной тыловой крысы создать партия не могла, по всем статьям этот мерзавец был тот еще фрукт, а жаловаться на него было никак нельзя – институт замполитов воспринимал это как еретическую ересь и стоял стеной за своих, что бы они ни вытворяли.
Как показалось умудренному жизнью начальнику штаба – армия переживала обратный процесс – в начале войны мучительно и со страшными жертвами отбраковывались командиры мирного времени, категорически не годившиеся во время военное, теперь все возвращалось на круги своя. Мирное время не нуждалось в боевых офицерах, задачи поменялись. Накатывавшие волнами тыловые деятели уже не стеснялись ставить воевавших на место и всячески показывать свою власть и свое превосходство.
— Тут вам не фронт, тут всякому вашему шелапутству и шаляй-валяй места нет! Армия – это порядок! И этот порядок мы вам установим! — под таким девизом действовали новые орлы. Учитывая, что связи у них были крепкие и зачастую московские, спорить с ними безродным фронтовикам было сложно.
Душно становилось в армии. Тем более, что у отсидевшихся в тылу героев под хвостом свербело, чувствовали они презрительное отношение к себе и бесились.
Быстров на это смотрел скептически, хотя бы еще и потому, что не собирался в армии работать дальше.
— Война кончилась, Дмитрий Николаевич. Надеюсь надолго. И наши союзники наглядно посмотрели, на что мы способны. Полагаю, что их это сильно охладит. А мне, знаете ли, очень хочется сделать плановую холецистэктомию. Эта вся шагистика со стороны смотрится отлично, признаю, но я сугубо штатский человек. Война – одно дело, тут мои таланты были необходимы, а тянуть носок в мирное время и козырять всяким толстозадым… Нет, не мое. Не ощущаю священного трепета. А как вы, Дмитрий Николаевич?
Берестов вздохнул. Как человеку военному, ему не хотелось уходить из рядов. Но при этом он отлично понимал – сейчас валом пойдет демобилизация и его – инвалида увечного – всяко попрут, если и не совсем вон, то уж всяко из гвардейского корпуса, размещенного на чешской земле, на передовом рубеже противостояния двух политических систем.
Майор вздох понял правильно. Негромко сказал, но очень веско:
— Мне понравилось с вами работать. Если хотите, могу похлопотать, о том, чтобы вам нашли офицерскую работу. Мне предлагает однокашник ехать в Восточную Пруссию, эта территория будет теперь советской, туда сейчас активно везут наших переселенцев, особенно из местностей, где осталась выжженная земля. Нужны будут и врачи и офицеры, вся инфраструктура создается наново. Как вам такое предложение?
Берестов пожал плечами, не вполне понимая, с чего это начальник так размяк.
Тот понял правильно.
Без улыбки заявил:
— Я никак не могу отогнать одно видение. Все время встает перед глазами, во всей своей жути, с деталями и красками. Как к нам – пирующим, поющим, чуточку пьяным и веселым на площадь въезжают эти танки. Понимаете? Я не люблю быть должным и не хочу перед самим собой выглядеть неблагодарной скотиной. Это, знаете ли, правильное чувство – благодарность. Не надо морщиться, товарищ капитан. Лучше прикиньте, что вам больше по нраву – я уже уточнил – там нужны будут работники военкоматов и сотрудники милиции, например. Вот и выбирайте. Со своей стороны я смогу обеспечить и перевозку туда даже машин – и вашей и моей. О, вижу, заинтересовались! Думайте, Дмитрий Николаевич!
А чего тут думать. После того, как новый замполит высокомерно отклонил прием Берестова в партию, как лица, бывшего на оккупированной временно территории, начштаба понял, что не удержится и набьет в конце концов этому гнусу морду, что приведет к плохим последствиям. Тот донимал адъютанта старшего мелочными придирками, словно стаей комаров.
Даже и машину пытался отобрать и отобрал бы, да не шибко любившие партийного брехуна водители объяснили ни черта не понимающему в технике болвану, что легковушка у Берестова – говно полное, деревянный кузов, мотоциклетный мотор, дешевка, короче говоря и для настоящего ценителя не годится. Замполит и отступился брезгливо, не царское мол дело.
Сам-то капитан души не чаял в этом агрегате с эмблемой – четырьмя горизонтальными кольцами на радиаторе. Пронырливый Волков где-то добыл эту аккуратную машинку, причем с документами даже и начштаба она сразу понравилась – легкая, приемистая, всеядная и проходимая где угодно. Волков старательно показал все недостатки, бывшие одновременно и достоинствами этого DKW F5. Кузов и дверцы и впрямь были из фанеры и дерева, но сделаны очень тщательно. Мотор двухтактный, от мотоцикла, жрал любой бензин в смеси с любым маслом и тянул легкую машинку как зверь. Передний привод, реечное рулевое управление, отличный обзор – все это радовало. Для скромного капитана лучше не придумать.
— Сделано на века, тащ капитан, — заверил Волков и бывшие при передаче авто водилы согласно кивнули. Расставаться с этой машиной было бы горько. А вскоре, потихоньку оттаявший начштаба неожиданно для себя влюбился. Повадился сидеть вечерами на берегу речки в тихом месте, там и лавочка стояла каменная с незапамятных времен. Там и встретился с белобрысой докторшей, которая, увидев его разволновалась покраснела и смутилась. Капитан смутился тоже, потому как белесая и невзрачная вроде докторша теперь выглядела неожиданно ярко и оказалась красавицей. Всяко ее белобрысой теперь назвать язык бы не повернулся, только белокурой. Ну и кольнуло в бронированное сердце стрелой Амура, зачастил пульс, загорелись малиновым огнем кончики ушей. Чувство оказалось взаимным и офицеры оформили новую ячейку общества, как высокопарно сказали, регистрируя брак в штабе корпуса. (Надо заметить, что до конца своих дней жена так и не призналась Берестову, что встреча, разумеется. была не случайной, словно охотница-амазонка терапевт вызнала, где сидит ее избранник и даже по времени все рассчитала для случайной встречи, правда метров сто пришлось бегом бежать, но капитан этого не заметил и ожидаемо удивился подведенным впервые за все время знакомства и совместной службы бровкам, ресничкам и чуточку покрашенным губкам. Дорого встала и тушь и помада, но стоило того).
Через год корпус расформировали и предложение майора Быстрова оказалось как нельзя кстати. Семья Берестова убыла к новому месту жизни и работы. Проводили их тепло. Пожелали всякого разного и хорошего, что забылось, только странно застряла в памяти фраза старшины Волкова, сказавшего со непонятной уверенностью:
— Вы эту машинку берегите, тащ капитан, она у вас счастливая!
Сидя за подбитым танком и поспешно прикидывая возможности, что делать с внезапно свалившимся богатством, пришел старшина к неутешительным выводам. Первое желание было – чего уж таиться перед самим собой – забрать все себе. Но сам же и понял простую вещь: ему, по званию всего лишь старшине, не удастся ни прятать до демобилизации, ни провезти через несколько границ это сокровище. Найдут при очередной проверке и изымут. И будет все плохо потом. Потому как обязан был сдать. Но и сдав сразу и все – одни неприятности огребет. Не поверят ведь, что сдал все до последней монетки, ничего не припрятал. А там, не ровен час вылезет, что жена была лишенкой, из семьи сосланного подкулачника ее взял, и понесется косая в щавель.
У особистов работы стало мало, немцы не партизанят, да и шпионов неоткуда взять, вот и оттянутся на нем. Знал старшина до войны пару человек, которых "выпаривали" в тюряге, вынуждая сдавать золото и валюту. Тут к нему, может, таких мер и не применят, но чем черт не шутит. В любом случае неприятности обеспечены.
А семья считай в настоящей нищете живет, как и подавляющее число жителей обескровленной, выжженной нашествием страны. И голодуха там маячит каждый день. А еще волковская порода крестьянская, несознательная и инстинкты старшинские, хомячьи.
Для себя решил – не торопиться. Спешка, она только при ловле блох нужна. К тому же в хитроумную старшинскую голову пришло сразу несколько толковых мыслей.
Читал, в госпитале лежа, старшина книжку про прохвоста и мошенника – турецкоподданного. Тогда и запомнилось ему, что не одобрил он главного героя – писатели-то понятно этому жулику сочувствовали вовсю, ясно дело – интеллигенты очень ворье любят, пока сами вплотную не столкнутся с уголовниками, много раз замечал такое, но осталось у него после прочтения книжки точное ощущение – не умел турецкоподданный жить. Вроде бы и умный человек – а дурак дураком. Наверное еще и потому, что работать он вообще не умел и не желал, а хотел только нелепой роскоши. Без корней перекати-поле – ни дома, ни семьи, ни работы. Не мужчина, а так – фуфел дутый. Потому, хоть и деньги добыл, а распорядиться ими не смог никак. Вот и кончилось паршиво – ограбили турецкоподданного на румынской границе тамошние чернявые жулики в погонах. Уж чего-чего, а грабить румыны только и умеют – ребята в госпитале рассказывали про художества мамалыжников.
А Волков – он к роскоши не рвется, показуха ему не нужна, а надо, чтоб дети сыты были. Сам голода хватил – запомнилось на всю жизнь. Посидел еще, прикинул. Да, стоит попробовать.
Уходя глянул на немца. Тот уже и орать не мог, ослаб совсем. Закинул решительно автомат на плечо. Дарить этому гаду быструю смерть не хотелось. Немец заметил стоящий рядом силуэт, опять попробовал издавать громкие звуки. Мелькнула мысль запихнуть ему кляп в хайло, но тут же ее передумал. Война – кончилась. Чем черт не шутит – вдруг кто что скажет – издевательство над пленным, самосуд и прочее… Не стоит будить лихо, пока оно тихо. Потому наоборот – кинул немцу самый потертый индпакет из тех, что в кармане таскал, пнул несильно в пятку, чтобы все-таки заткнулся и пошел в расположение.
Сокровище припрятал в свою старшинскую нычку и первым делом избавился от валюты, как самого опасного предмета. По кухонным делам общался с местными, приглядывался. Снюхался в предместье Праги с местным шофером. Показал когда после пары кружек пива несколько купюр – убедился, что у чеха глаза вспыхнули радостью и жадностью. На всякий случай напомнил, что где старшина – в части знают, потому лучше дела вести без глупостей. И болтать не надо, а то явятся злые дядьки и все отберут.
Чех приугас, как показалось Волкову, но рвения к обмену не потерял. Для пробы раздобыл у него старшина несколько наборов инструментов – в частности для ремонта машин, для ремонта сапог и для ремонта зингеровских швейных стрекоталок с запасом деталек. Думал уже о дембеле – а инструмент хороший в работе – подспорье и как бы не полдела сразу.
Не ковры же с собой в разграбленную страну везти. Это генералы потянули мебель, шубы и даже рыцарские доспехи – рассказывали шофера, что возят начальственные трофеи к поездам на погрузку. Солдат много не утащит и надо выбирать только самое ценное.
Торговаться с чехом приходилось, как с цыганом, но шло дело аккуратно. Потому когда перешел к задуманному – все срослось. Машинка, которую чех подогнал, была хоть и маленькая, но аккуратненькая, ладная и по ряду параметров – отлично годившаяся для подарка сметливому начальнику штаба, но невместная для всяких золотопогонных стервятников. Смутило несколько, что корпус этого авто был из фанеры, но чех свистнул несколько своих соседей, они все залезли на крышу и там попрыгали, показав наглядно, что эта фанерная скорлупка и больше выдержит без урона, хотя названная цифра в 2 тонны все же старшине как-то показалась натянутой.
Общаться с чехами было непросто, хотя вроде и славяне, а язык – очумеешь, все вроде и похоже, а навыворот. То, что "паливо" – это топливо и "возидло" – машина, еще можно было понять, но с чего у этих самых братьев-славян "запомнить" – значит "забыть", а наоборот – "запамятовать" – как раз "запомнить", было совсем невпротык.
Ездил Волков в Прагу, на рынок, надо было официально покупать для офицеров и раненых свежих овощей – опять попал впросак, долго не мог уразуметь, что и тут засада с языком: чехи овощами называли как раз фрукты, а овощи величали зелениками. Но ничего, русский солдат сообразителен, и вскоре уже Волков не только купил "чэрствы потравины", что значило на местном диалекте как раз искомые свежие продукты, и даже для медсестричек купил "лизатко", то есть леденцов, а для знакомых докторш – "вонявок", как лихие чехи называли духи. Денег ему дали желающие с собой.
Расторговался успешно, заодно присмотрелся – как дело с американскими деньгами обстоит – союзники в Праге были в немалых количествах и на рынке вполне себе торчали со своими зелеными бумажками. Очень полезно было глянуть – какая у этих бумажек покупная способность.
Открестился от скользкого типа, зазывавшего в "невестинец". И оказалось не зря – опять у славян чертовщина, звали они так публичный дом, поди ж ты. Семейному старшине было конечно любопытно, но воздержался, очень уж не хотелось подцепить заразу у местных шлюх, насмотрелся, как мужики мучаются с этакой бедой, ну его к черту. Да и аккуратно надо быть – пока на руках столько всякого ценного. Святее папы римского, чтоб и тени подозрения не легло.
Но потихоньку вошел в курс дела, сначала наборы инструментов, потом и машина.
Очень хотелось благодетеля-капитана порадовать, потому как если б не встреча с Берестовым – неизвестно дожил ли бы в пехоте до мирного времени, да еще с целыми руками и ногами. При том, убедившись, что понравилась машинка начштабу и отобрать у себя он ее не даст – аккуратно вмонтировал в вырезанную заранее нишку внутри багажной полки оба слитка в неприметном месте. Валюту уже спустил почти всю, самым опасным слитки оставались, остальное и найти можно было б, а золото в таком виде – уже солонее.
Навестить капитана после войны было бы куда проще, чем таскать слитки с собой. Некоторые угрызения совести были, но успокоил себя Волков, что мало ли что в чужой машине может быть, тут с капитана взятки будут гладки, не прищемят, даже если и что не так пойдет.
Правда немного засветился, когда узнал, что женился его благодетель. И принес пару обручальных колец и сережки, а деньги с Берестова взял совершенно смешные. Тот поглядел внимательно, забурботал не очень довольно, что шикует старшина, как бы не погореть ему с такими покупками. Отшутился, что в аду угольками рассчитаются, посмеялись, а Волков решил больше так не вляпываться. План свой выполнил, как рассчитывал и перед демобилизацией даже и бумаги все получил на право водить машины – даже и легковые. Инструменты, упакованные в обшарпанный, дешевейшего вида ящик с ручкой довез в целости и потом они ему сослужили службу до копеечки, равно как и два мешочка кремешков для зажигалок. Не голодала больше его семья.
1. Кутина щедро представили за все его дела сразу к трем наградам – медали "За Отвагу", ордену Красной Звезды и ордену Славы 3 степени. Должны были вручить в конце мая. К сожалению, он их не получил. Вместе с тремя американскими солдатами из прибывшей в корпус делегации и двумя тоже представленными к наградам красноармейцами умер, выпив метилового спирта, который приняли за нормальный. Еще четыре человека выжили, но назвать это везением сложно – они ослепли полностью и невосстановимо. Отравления чертовым метиловым спиртом в конце войны унесло сотни, если не тысячи жизней – во всех армиях-победительницах, увы.
2. Танкист Головин прославился тем, что в самое паскудное время, вспомнил, где видел разгромленный медсанбат. Это спасло его отряд во всех смыслах этого слова. Ошметки медикаментов, продуктов и инструментария, собранных на перекуроченной полянке для нищего партизанского отряда были манной небесной. Позволили перебедовать самое дикое время, помочь больным и раненым и даже в дальнейшем, когда несколько отрядов слилось в бригаду, стало основой для создания партизанского госпиталя. В армию вернулся поздно, когда РККА дошла, наконец, до сданной в 1941 году территории. Горел в танке дважды, после войны вернулся и стал начальником МТС в тех местностях, где партизанил. После разгрома Хрущевым в 1961 году системы МТС пытался создать в колхозе что-то похожее на прежнюю структуру, но уже безуспешно. Умер в 1980 году.
3. Пулеметчик Сидоров потерял ногу в 1943 году, отчего и пошел на сидячую работу – был кассиром на железнодорожном вокзале. Прожил спокойную, незаметную для широких масс интеллигенции жизнь, разве что перед пенсией никак не мог понять, почему сослуживцы пошучивают на тему "кассир Сидоров – убийца". Потом увидел известную репризу, но только пожал плечами.
4. Минометчик Калинин умер в 1965 году – продырявленные ноги подвели, образовался там в порезанных и порубленных венах тромбик, не успел толком на внуков нарадоваться. Но воспитал своих детей правильно, дельные получились у него потомки. Впрочем, такая у него была натура – он все делал правильно в своей жизни.
5. Майор Быстров вернулся к практической работе, люди к нему из трех соседних районов на операции записывались. Вот сын его пошел по научной стезе и отец гордился тем, что сын – профессор. Умер от обширного инфаркта после жесткого разговора с областным начальством на тему нового оборудования. Выбил необходимое, но прибыло на отделение это имущество уже после его похорон.
6. Фельдшер Алексеев перед первомайскими праздниками 1946 года осел на стул и сказал лаборанту: "Что-то плохо мне, Ванятка!" Пока Ваня бегал за помощью старый калека и отошел. Коллекция же черепов еще и сейчас не полностью отработала свой научный потенциал, а сколько она дала ценнейшей информации для целого ряда медицинских специализаций. Полк "Мертвых голов" и сейчас еще в работе.
7. Преподаватель Михайлов выдрессировал несколько сотен военврачей. Вспоминали его курсанты – с ужасом, а выпускники – с благодарностью. Умер рано, от туберкулеза, дистрофия не отпустила блокадника.
8. А медсестричка Маша получила таки "Орден Красного Знамени", потому как трех недостающих раненых выволокла с оружием, как положено – из боя и общий счет, как и положено – дошел до 40 спасенных. Если у меня достоверная информация, то она и сейчас жива, хотя уже и прабабушка и даже прапрабабушка. Но – с ясным умом, не потерявшая чувства юмора и бодрости. Потому я не счел возможным ставить ее настоящую фамилию, в отличие от того же сержанта Калинина, все же это художественное произведение и я допустил ряд вольностей, но и псевдоним как-то не захотелось лепить. Пожелаем ей здоровья!
Старший адъютант медсанбата – так до 1943 года называлась должность начальника штаба, ведающего всем делопроизводством и контролем за исполнением запланированного и приказанного. В дальнейшем автор будет использовать и более привычное "начштаба", так как адъютант в нынешнем понимании – значительно иное, чем тогда.
Здесь и далее использованы стихи поэта-фронтовика В. Шефнера
Моя участковая медсестра работала на Западной Украине на участке прибл. в 1959 году.
Так вот, когда доктор со стажем шел на прием на участок, его местные встречали как наместника бога, и всегда что-то клали в карман одежды, висящей в коридоре.
Их никто не заставлял и не вел разговор о размерах этой платы, но клали.
Думаю, что врачи из МСБ тоже совсем не против будут, особенно из тех, кто заражен разными буржуазными предрассудками.
Ну и да, с резервистами проблем много было. Опять же и оттого, что халява и потому что опять же как жулики они и симулянты, а также непривычны к армейской жизни. Непривычная одежда, непривычный режим. Одна физзарядка косила косой ряды воинов.
Это место, где смерть радуется, идя на помощь жизни.
Снимите одежду, обувь и нижнее белье. "Голышом и босиком не убежишь!" (
Эмблемой танковой дивизии был щит с ключом, нарисованным так примитивно, что он выглядел, как отмычка. Фамилия командира соединения была Дитрих, что в переводе с немецкого как раз "отмычка". Во время марша мехводы и шоферы ориентировались по эмблеме на корме впереди идущего транспорта. Если не видно – надо сократить интервал, если крупновато – увеличить, а то сейчас воткнешься носом в чужую корму.
"Верная рука" (