Стараясь унять дрожь, Леша порывисто набрал полную грудь воздуха, на мгновение замер, затем судорожно взял меня за руки и стал осыпать их горячими страстными поцелуями.

— Любимая, — шептал он, а губы его все ближе подбирались к моему лицу, прожигая ткань одежды, сводя меня с ума, переполняя пламенными волнами, набегающими изнутри.

Я ощущала эти страстные прикосновения и думала — сейчас я потеряю сознание. У меня началось такое сердцебиение, что я не смогла удержаться на ногах. Я опустилась в кресло. Каждая нервиночка во мне трепыхалась стремительным нарастанием страсти.

— Не уезжай! Ну, пожалуйста, не уезжай! — Кирилл смотрел на меня влажным щенячьим взором, и, казалось, вся боль и тоска этого мира таились в его глазах.

Я молчала. Мне было жаль его, но и себя тоже жаль. Чудилось, что сердце вот-вот взорвется и рассыплется по перрону, и тогда эта бесстрастная толпа втопчет его в грязь — и я умру.

Объявили о прибытии поезда. Людская масса заколыхалась вначале, охваченная невнятным гулом, затем как-то разом двинулась, лавиной сметая все на своем пути. Глаза Кирилла, словно глаза утопающего, наполнившись жгучей безысходностью, вдруг исчезли в кудряшках чьих-то волос. Потом они снова появились и стали цепляться за мой сиреневый зонт.

Поезд подкатил медленно и важно.

— Граждане пассажиры, отойдите от края платформы! — знойным басом вопила дежурная по вокзалу, и толпа, подчинившись этому басу, отхлынула, поглотив меня с моим сиреневым зонтиком.

Дождь уже прекратился, звякнув последними капельками по желтой поверхности скамеек, и зонт оказался ненужным. Теперь он только мешал. Я сложила его и с трудом сунула в рюкзачок, лишив тем самым Кирилла его спасительной соломинки. Людской напор, словно своенравное течение, швырял меня из стороны в сторону и наконец прибил к темно-синим вагонам поезда… Открытая дверь вагона оказалась прямо передо мной, но, зажатая с двух сторон какими-то тетками, я не могла не только встать на подножку, но даже просто сдвинуться с места.

— Шо ты тут стоишь? Ну шо, рожать будешь, чи шо? — взвизгнули мне в правое ухо. — А ну лезь, корова! — это уже в левое.

Подбодренная столь вежливым приглашением и еще более вежливым пинком сзади, я, как пробка, вырвалась из плотных и потных тисков, оставив на перроне две пуговицы и все свои семнадцать с небольшим довеском лет.

В купе, как ни странно, было прохладно и тихо.

Я уже стала забывать о Кирилле, смежив веки, попыталась расслабиться и перевести дух, как вдруг мой мозг, словно током, пронзил острый невидимый луч.

Я вздрогнула и взглядом скользнула по этому лучу.

— Кира! — едва не вскрикнула я.

Зеленоватая льдинка его глаз подтаяла, полновесной каплей собралась в уголке и ртутной тяжестью покатилась к подбородку.

Кирилл зажмурился, тряхнул головой, но капля, вопреки ожиданиям, не сорвалась. Она даже не ускорилась в своем скольжении. Тогда Кирилл потерся щекой о плечо и уничтожил непрошеное проявление мимолетной слабости.

Я никогда не видела, как он плачет. В нашем удивительном и необъяснимом альянсе приоритетное право на слезы обычно предоставлялось мне. И плакала я часто. Так часто, что за год меж бровей у меня образовалась горькая складка, а вокруг носа веером разбежались едва уловимые паутинки морщин.

Даже мать в неожиданном порыве чувств печально выдохнула: «А ты стареешь…»

Наверное, я любила Кирилла. Иначе почему я ушла от матери? Я помню, что когда-то давно, целую вечность назад, мать была для меня самым дорогим и близким человеком.

Эта вечность, проведенная под иконой с ликом Кирилла, проложила между мной и мамой настолько черную и настолько глубокую бездну, что срастить образовавшийся провал в наших отношениях хотя бы непрочным виадуком поверхностного общения оказалось уже немыслимо.

С Кириллом мы познакомились в июне 1989 года, когда нас, девятиклассников, согласно устоявшейся по тем временам традиции, отправляли на практику по специальности учебно-производственного комбината, «УПК» — было обозначено в школьной программе.

Мне почему-то казалось, что из трех предложенных профессий: машинопись, кройка-шитье и радиомонтаж — последняя наиболее привлекательна.

Причин тому было несколько. В том числе и оборонная значимость приграничного городка с номерными заводами, выполняющими стратегические заказы всей страны. Я трезво рассудила, что по окончании комбината и в случае провала вступительных в медицинский я смогу устроиться на работу с хорошо оплачиваемой профессией электрорадиомонтажницы.

Дополнительные уроки физики, в силу моего скорее математического, чем гуманитарного, склада ума, доставляли мне определенную радость. Я с удовольствием выполняла лабораторные работы, паяла по простейшим схемам радиоприемнички, монтировала их в мыльницы и с восторгом вслушивалась в шипящие звуки, доносящиеся оттуда при настройке.

Голоса радиостанций казались мне голосами из космоса и иностранная речь — речью инопланетян.

Кроме всего прочего, машинопись и кройка предполагали чисто дамский коллектив, а стало быть, исключительно склочный и истероидный дух занятий.

Было предложено еще две профессии: столярное и слесарное дело, которые, по очевидным причинам, были отметены мною сразу.

Итак, я остановила свой выбор на специальности радиомонтажницы, и учебный процесс меня устраивал вполне. Но вот производственный! Да еще в летнее время! Это уж слишком!

Ежедневно в течение двух недель я должна была являться на завод и выполнять там по три часа определенные обязанности, постигая азы профессии и трудовой дисциплины.

Сколько же времени можно было бы нежиться в утренних, свежих от росы, мягких травах благословенного Закарпатья на берегу быстроводной Латорицы…

Кирилл вырос на моем пути неожиданно. Я лбом ударилась о его грудь, резко развернулась и побежала обратно. И вновь он вырос на моем пути.

Всякий раз меняя направление, я снова и снова натыкалась на его грудь, будто он был везде. Как пинг-понговый мячик, я металась в смыкающемся пространстве, но по закону всеобщего угасания энергии, в очередной раз столкнувшись с препятствием, я не ринулась от него, а уткнулась в прохладный мягкий шелк рубашки. Я тоненько заскулила и как-то обмякла под его сдержанными и нежными ладонями.

— Ну, успокойся… Успокойся, — ворковал он, поглаживая мои растрепавшиеся волосы. — Не плачь… Что за горюшко-печаль? Съешь сухарик, выпей чай.

Я плакала, а он гладил мои волосы, расправляя кончиками пальцев напряженную гармошку лба, касался губами мокрых щек и ни о чем не спрашивал.

Он не спрашивал, и я знала, что, если бы он вдруг спросил о причине моих слез, стало бы ясно, что говорить об этом тягостно и унизительно.

Он бережно повел меня к машине, усадил на прежнее место, и мы поехали.

— Один мудрец, — начал Кирилл, — перед смертью позвал к себе сына и после напутственных слов и краткого завещания дал ему ларец. Ты слушаешь? — он посмотрел на меня.

— Слушаю, — кивнула я, утирая слезы.

— В ларце были две прорези. «Когда тебе станет невыносимо плохо, посмотри в одну прорезь, — сказал мудрец. — Когда невыразимо хорошо — в другую».

Мудрец умер, а сын зашагал по жизни. Он выстроил дом, женился, у него родились дети, но грянула война. — Лицо Кирилла было обращено на красный свет светофора. Он притормозил и замолчал.

— Ну? — напомнила я нетерпеливо.

— Сын ушел на войну и вернулся калекой. — Кирилл мельком посмотрел в мою сторону. — Вернулся калекой и обнаружил на месте дома пепелище. От людей он узнал, что красавица жена, которую он любил до беспамятства, погубив детей, сбежала с вражьим солдатом…

Жизнь показалась ему адом. Он увидел уцелевший погреб и полез туда, чтобы отыскать веревку, но… наткнулся на ларец. — Кирилл сбросил газ на повороте. — Наткнулся и вспомнил наставление отца. Он заглянул в первую прорезь. «Крепись, сынок, все пройдет», — прочитал он надпись, сделанную отцовской рукой.

— …Понимаешь, маленькая моя, все пройдет. Всякая боль, какой бы силы и глубины она ни была. — Кирилл помолчал, обогнал ползущий автобус и посмотрел на меня. — У-у-у, какая ты… — протянул он игриво, подмигнул и скорчил забавную рожицу.

— Какая? — Я наклонилась к зеркалу.

— Чучелиндо чумазое, — сказал Кирилл, едва коснувшись тыльной стороной ладони моей щеки. Потом он опустил руку на мое колено и ласково провел по нему теплой ладонью.

— Как ты сказал?

— Чучелиндушко мое чумазое. Щечки заплаканные, коленки грязные, волосы всклокоченные. — Он приблизился ко мне и заговорщически поинтересовался: — Ты не подрабатываешь пугалом? А то бы пригласила, вдвоем-то оно сподручней.

Так и осталось между нами за мной это «Чучелиндо».

Кирилла я встретила случайно, ранним декабрьским утром, когда бежала через парк к бассейну на тренировку.

Он шел по хлипкому снегу небритый, понурый, в неряшливо болтающейся дубленке и оттирал замерзшие уши красными от холода руками. Я с трудом опознала в этом едва протрезвевшем мужике своего Киру.

Застыв, как вкопанная, с сомнением протирая глаза, я решила дождаться, когда он приблизится.

— Кира!.. — Наверное, в моем голосе прозвучало недоверие и изумление. — Кира! — крикнула я решительней, но он шел и, казалось, напряженно о чем-то думал.

— Кирилл Михайлович! — наконец остановила я его. Он посмотрел на меня глазами, зрачки которых плавали в какой-то мутной пустоте.

— А, это ты?

Я невольно сделала движение в попытке схватить его за рукав и хорошенечко встряхнуть, но, переведя дыхание, с волнением произнесла только одно слово:

— Здравствуй.

— Да-да… — ответил он совсем чужим, низким голосом. — Ну, как ты? Не забыла еще? — Он почему-то злорадно усмехнулся, и мне стало не по себе.

— Что случилось? — спросила я, превозмогая волнение. — Почему ты в таком виде?

— Хм… В таком месте, в такое время… — безучастно продолжил Кирилл.

— Ну, и это тоже, — тотчас согласилась я. — Что ты делаешь в зимнем парке в шесть утра?

Мой душевный порыв разбивался о его нарочитое стремление отстраниться, отмежеваться от меня, сделать вид, что мы никогда не говорили о самом сокровенном, о том интимном, что можно доверить лишь очень близкому человеку.

— Да так… — Он откашлялся и посмотрел на пихтовый ствол, скользя по нему к небу напряженным взглядом. Его странный голос поверг меня в панику.

«Так. Стоп! — приказала я себе. — Паника дезорганизует».

— Что «так»? — Я попыталась взять себя в руки и поняла, что не имею права так безжалостно лезть в его душу. Как можно мягче я, с отчаянной робостью приблизившись к его уху, спросила:

— Ты не в огороде всю ночь провел? А то пригласил бы… Вдвоем — все веселее.

Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Лицо его не изменилось, но я все равно почувствовала, как он улыбается нежным светом, идущим изнутри.

Я поправила шарф у него на шее, застегнула дубленку и подняла до самых ушей воротник. Когда мои руки легли на его плечи, чтоб дотянуться до воротника, он уткнулся мне в шею и порывисто пробормотал:

— Ирочка, Чучелиндушко мое!.. Забудь все, о чем я тебе говорил… Нет никакой мудрости. — Вдруг взгляд его упал на мою руку, он поднес ее к губам и стал целовать, обдавая горячим паром дыхания. — Нет мудрости! Есть судьба и бесконечное сожаление о своем бессилии.

Я прижала ладони к его вискам, подняла его лицо, и вдруг он запел:

— «Я спросил у тополя…»

И я, не раздумывая, подхватила:

— «Где моя любимая…»

Неожиданно он замолчал, изумленно взглянул на меня, будто только что обнаружил мое присутствие и, глубоко переводя дыхание, тихо, почти шепотом, произнес:

— Я тебя люблю.

Тело мое захлестнула горячая волна, и в этот краткий миг, когда я сквозь облачко пара посмотрела на него, глаза Кирилла вспыхнули ярким светом, и шершавый ком застрял у меня в горле.

— Я люблю тебя, маленькая моя, — повторил Кира и побрел мимо меня в свою безысходность.

Ведомая безмолвным договором, я пошла за ним, вслушиваясь в тающий звук. На несколько секунд я остановилась, звук слился с шумом ветвей пустынного парка, и только удаляющиеся шаги отчетливо обозначали реальность происходящего.

Я посмотрела вслед уходящему Кире и вспомнила, как однажды он мне сказал: «Не позволяй плохому проникать в твою душу. Вернее, береги в своей душе хорошее, потому что, как только хорошее покидает тебя, там сейчас же поселяется плохое».

Что же произошло с ним? Каким правильным и умным казался он мне прежде. Я думала, что в его светлой голове припасены ответы на все вопросы. Я видела его сильным и самоуверенным. Он лечил мою душу. И вот теперь…

У меня нет ни сил, ни мудрости, да и слов-то я не знаю таких, чтоб помогли ему справиться с болью.

— Кира! — окликнула я. Он остановился, посмотрел на меня и тяжело побрел дальше.

Ну и пусть я не знаю слов! Можно просто идти рядом и ничего не говорить. Потому что ничего говорить и не нужно. Потому что истина не в словах, она в вере. И если верить, что все должно быть хорошо, что непременно все будет хорошо (а ведь так оно и будет!), и просто прижаться к плечу, взять в руки его стынущие пальцы, попытаться согреть их, то по высшим законам эта вера не останется безответной, она непременно возродит в больной душе исцеляющую надежду.

Вы слышите, если вам нечего говорить, не говорите!

Главное — быть рядом, а все остальное — так, суррогат, искажение, заблуждение, ложь, бред…

Все непостижимое вдруг обрело смысл. Я догнала Кирилла, поравнялась с ним, и мы пошли вместе.

Вечером я не вернулась домой, но и к Кириллу пойти не посмела. Просидела всю ночь на вокзале в полутемном зале ожидания и рыдала крокодильими слезами.

Утром я забралась в первую электричку и укатила невесть куда. На одной из станций, не выдержав очень уж пристального взгляда и въедливых расспросов участливого попутчика, я, неожиданно для себя, быстро поднялась с сиденья и выбежала в тамбур.

Двери уже с шипением закрывались, но я, извернувшись, выскользнула на платформу. Прямо от платформы в глубь леса скатывалась с пригорка вьющаяся тропинка. Выбора не было, и оставалось, проваливаясь по колено в снег и путаясь в отяжелевших полах промокшего пальто, идти по редким, неявным следам предшественника-аборигена.

Мне все казалось, что вот сейчас выскочит из-за угрюмых елей голодная волчья стая, и клочья моей одежды разнесет ветер, кровь заметет поземка, а кости растащут лисы, и только душа моя останется нетронутой и светлой дымкой вознесется к небу.

Было жалко себя неимоверно, и от явственности воображаемого исхода я вновь зашлась в плаче.

Но волков не было, утро входило в свои права, и на горизонте показалась заснеженная, богом забытая гуцульская деревушка.

— Здравствуйте, — обратилась я к первой встреченной мною женщине.

— Здрастуйтэ.

— Я могла бы здесь у кого-нибудь остановиться?

— Та хоч у нас.

— У меня нет денег.

— А шо — деньги? Как надо остановиться, так просим до хаты. Побудь, поживи, как надо… Миша! Гэй, Миша, до нас гостья! Иды до хаты, а я подою в хлеву.

Миша, кряжистый, сухощавый, чернолицый дедок гостье не удивился. Словно то и дело шастают по горам в городских обновах заплаканные девки.

Он поставил на стол самогону, нарезал толстыми ломтями хлеб, выложил на блюдо обожженной глины квашеную капусту и рядом поставил два граненых стакана.

— О…О! Расстарався! Дивчина ж ще. Прячь горилку, гэть! На, доця, це молочко.

— Галь, та ты спытай, може, граммульку?

— А шо пытать? Прячь, кажу!

Хлопотливая баба Галя налила полную кружку молока, обтерла руки о передник и торжественно вручила мне молоко на расписном подносе. Поднос в употреблении был нечасто, видно, предназначался он исключительно для обслуживания дорогих гостей. Вот, мол, и мы не лыком шиты, культуру тоже знаем.

Молоко растеклось по жилам дурманящим теплом, и меня неодолимо потянуло в сон. Глаза, иссушенные до самого донышка, жгло, веки слипались, и хозяйка, подоткнув на печи перину, пригласила:

— Ты прыляг, прыляг, доця.

И я провалилась в сладкий, глубокий сон. Покой мой нарушала только мышка, упорно скребущая в своем углу непонятно что и непонятно зачем. Все ж остальные обитатели дома, включая хозяйку, хозяина и кота по прозвищу Мурик, ходили неслышно и, видимо, общались жестами, поскольку ни одного звука я так и не услышала, хотя, проснувшись, долго лежала, пытаясь затылком увидеть, что происходит за спиной.

Поведать, какая такая беда меня сюда пригнала, все же пришлось, и баба Галя сокрушенно качала головой, поглаживая мои волосы заскорузлой ладонью, а дед Михайло лишь цокал языком и громко причмокивал вставной челюстью.

— Та шо, доця, я ж книжек умных не читаю, а жизнь свою просто жила. Я же и телевизер тока у соседки смотрела да в клубе раз с пяток. А везде все едино. Вот придешь в эту жизнь, и какая она тебе дадена, такую и проживешь. И, не замечая, живешь, раз — и крест. И так ее мало, что кого еще мучить? Себя только. Любить надо. Свет не там, где вокруг светло, а там, где внутри светло, и грязь не та, что в тебя, а та, что из тебя. А что ж, такой умный, в сорок-то не женат? Али женат?

— Не знаю.

— Как так? Не спрашивала? А ты спроси!

— Нет, баб Галь, не женат, наверно.

— Любит тебя?

— Любит.

— А коли любит, так шо ж по-справедливому не сделает? Вон Михайло сватов засылал аж три раза. Все ждали, как подрасту, только в третий благословили.

— Времена не те. Сватов не засылают.

— Для сватов, может, и не те, а для справедливости — они самые. Пусть придет и честь по чести скажет, люблю, мол, не обижу. И тебя не мучит, и матушку твою. И живи с ним.

— Просто все у вас, баб Галь.

— Я ж, доця, и говорю, свою жизнь просто жила. И пришла — просто, и жила — просто, и уйду — просто. Гроб простой, крест простой.

— Баб Галь, а не жалко, чтоб вот так прийти просто и уйти просто? Зачем тогда все это?

— ТАМ узнаем.

— А если нет?

— Ну, на нет и суда нет. Это, значит, будет, как уснуть и не проснуться. Так хоть на земле зла не творишь — и то хорошо.

— Ну шо, Галь, по граммульке? — Дед крякнул и согнулся пополам, чтоб достать из нижнего ящика заветную бутылочку, да так и застыл в вопросительном ожидании.

— О…О! Ну ставь!

— Счастье мое. Знала бы ты, как я по тебе соскучился. Я не мог приехать раньше. Ты уж прости, что так задержался. После того скандала, ну, с твоей мамой… Когда она увела тебя… Я решил, что ты больше не вернешься ко мне. Никогда не вернешься. И все-таки ждал, что на следующее утро ты придешь и мы хотя бы поговорим, но ты не пришла.

— Меня повели к гинекологу.

— Зачем?

— Зубы лечить. Зачем! Как ты думаешь, зачем водят к гинекологу?

— Так у тебя же… Ну… Ты же… Ни с кем… Или не так?

— Что же я же? — передразнила я его. — Так! Так! Но об этом знаю лишь я, а вот маме тоже захотелось удостовериться.

— Ну?

— Ну и проверили. Удостоверились.

— А потом?

— А потом… Кирочка! Мне так плохо!

— Я ждал тебя до вечера! А вечером позвонила сестра, ей нужно было отлучиться на день-другой, а мама заболела, и я поехал. Тамарка, как всегда, задержалась, и я застрял там… Если б хоть рядом где, а то восемь часов на машине… Вот. Когда приехал — тут такой переполох. Я к вам ходил. Мамаша твоя меня выгнала.

— А отец?

— Он хороший мужик. Он сказал, езжай, мол, к ней. Она никого видеть не хочет. Ну… Ты то есть.

— А что у него с сердцем?

— Ничего. Не знаю, а что? — засомневался Кирилл.

— А инфаркт?

— Какой инфаркт? — удивился он.

— Ну что ты дурачка корчишь? У него же инфаркт был! Был?

— Нет. Ну… Не думаю. С чего ты взяла?

— Мне Зося сказала! И из школы, сказала, исключат. И в милицию на учет, и про инфаркт… Я, когда приехала, вышла только, а она у вокзала прямо, еще до остановки дойти не успела…

— Кто не успел? Зося? А кто это Зося?

— Я, когда из поезда вышла, Земфира Рашидовна, географичка наша, встретила меня. Чуть ли не на перроне. И сказала все. Что меня ищут, что на учет в милицию ставят, что инфаркт у отца, что из комсомола исключают. Да комсомол-то ладно. И школа — тьфу…

— Чучелиндушко! Да ты же ребеночек еще! Наивная какая. Зося тебя попугать решила, чтоб неповадно в другой раз. А ты… Маленькая моя! Ну какой учет? Искали — да. Еще бы! Исчезла, и все тут. Только и искали-то не больно. Меня нет, тебя нет — решили, что вместе уехали. Вот и мамаша твоя на меня за это. Говорит, уехали вместе, а домой отправил одну. Что, говорит, наигрался? Три дня — и как щенка во двор? А я — ни сном, ни духом. А где ты была? — Кирилл тревожно поднял на меня глаза. — А правда, где ты была?

— Не знаю. — Я посмотрела сквозь него, сама немало удивившись этому очевидному обстоятельству.

— Как не знаешь? — Тревога его стала перерастать в подозрительность. Нотки беспокойства напрягли голос, и Кирилл вдруг как-то странно умолк.

— Ну, чего ты? Правда, не знаю. Села на электричку и поехала.

Мой рассказ, в деталях и подробностях живописующий трехдневный вояж, был принят с повышенным вниманием. Порой мне казалось, что я на допросе у следователя, и тот, вооружившись всеми передовыми методами ведения дела, старательно отделяет редкие крупицы правды от сплошной лжи.

Потом я вдруг поняла: Кирилл ревнует! И, когда я поняла это, мне вдруг стало весело. Не потому, что я ощутила некое эгоистичное чувство власти над этим умудренным жизненным опытом человеком. Скорее оттого, что ревность его была такая неловкая, неуклюжая, как если б ему было не тридцать семь, а семнадцать, и перед ним сидела не семнадцатилетняя дуреха, наивная, витающая в своих розовых облаках, доверчивая до невозможности, а искушенная, зрелая интриганка, опутывающая липкими сетями все и вся.

— Я боюсь тебя потерять. Солнышко мое, знала бы ты, как я запутался. Понимаешь, мне нужно тебе сказать… Я только не знаю, как…

Было чувство, что Киру когтит какая-то тайная мука, что ему нужно высказаться, но слова свились клубком, спутались, сплелись и никак не найдут того состояния, которое необходимо, дабы явить их свету. И он только повторял:

— Я люблю тебя, маленькая моя…

Он словно ждал нас. Высокий, смуглолицый, с темными, почти черными глазами редкой миндалевидной формы в обрамлении густых и длинных ресниц. Волосы его, казалось, переливались сизым фейерверком, ниспадая на плечи. Он возник так молниеносно, едва лишь Кирилл коснулся кнопки дверного звонка, что казалось, поджидал нас там уже вечность.

— Кирюха! Шельме-ец… Где ты пропадал? Ах ты, красота-то какая! — И тут же, без паузы, приличествующей ситуации, представился мне: — Валерий Иннокентьевич. Ручку-с, мадам… Холодная какая! — произнес он низким рокотом и в легком поклоне коснулся губами моих пальцев. — Ну, да ничего, отогреем. Прошу вас, Друзья мои, проходите. Чаек уже зреет.

Он живо достал чашки с блюдцами, сыр, тонкими ломтиками нарезал колбасу и хлеб, аккуратно кубиками выложил масло и, пододвигая табуретки к столу, пригласил последовать своему примеру.

Пока чай дозревал, Валерий Иннокентьевич, удивительным образом сочетая учтивую интеллигентность и нахальную бесцеремонность, за считанные минуты успел разобраться в ситуации.

— Все ясно, Кир. Подробности позже. Как насчет освежиться?

— Да я, собственно, за рулем… А! Пропадать, так с музыкой! — Кирилл вздохнул с видимым облегчением и стал наблюдать за хлопотами гостеприимного хозяина.

К тому, что уже было на столе, Валерий Иннокентьевич добавил бутылочку «Армянского» и небывалые по тем временам маслины.

— К маслинам-то водочку бы…

— Водочки-с? Будет сделано. — Валера тряхнул густой шевелюрой и подмигнул почему-то мне, будто эта просьба исходила от меня, а не от Кирилла. — Водочку — это я мигом. Эка невидаль… А знаете ли вы, что водку на Руси живой водой называли? — спросил он, возвращаясь на кухню с бутылкой «Столичной».

— Вот то-то я и гляжу, как водка на столе, так русский мужик прямо оживает. Живая вода, она и есть — живая. Видать, уже в генную память проросло. И главное, что замечательно, — живость такая разудалая, шальная такая. Прямо сладу нет, а говорят — алкоголизм, за-ви-си-мость ор-га-низь-ма, — зачем-то прокартавил Кирилл. Видимо, эта «зависимость» мужикам напомнила нечто из их прошлого, потому что они переглянулись и расхохотались.

— Да, Кир, когда зависимость — это уже плохо, это уже мертвая вода.

— Вот я тоже о том же. Как «живой» переберешь, так в дугу. Мертвец. Хоть в лоб, хоть по лбу.

— Слушай, Кир, а может, это наши в рецепте напутали. Ну, с технологией приготовления перемудрили?

— Да вряд ли перемудрили. Утром ведь, когда очухаешься от остекленения, так за ту же бутылочку и цепляешься. Глоток — и ты уже сокол! Живая, живая, не сомневайся! Все дело в дозировке.

— И то правда. В старину по каплям принимали. Ну что, капнуть?

— Спрашиваешь!

Валера откупорил бутылку, подставил рюмки трилистником, чтоб ловчее перемещать, и нацелился уже было разливать, как Кира одну из рюмок перевернул вверх дном.

— Что, дама хворает?

— Нет, не пьет.

— Ну, значит, хворает. Потому как всякий здоровый человек…

— Вот-вот: ЧЕЛОВЕК. А дама, какой же она человек?

— А кто же я? — Несмотря на шутливый тон, такое высокомерное замечание меня несколько задело. Нет, я, конечно, не феминистка, но, видимо, еще со времен матриархата в моих генах осталась память, несколько отличная от видоизмененной под влиянием алкогольной агрессии памяти мужского племени.

— Ириш, шутим же, — Кирилл сделал виноватое лицо.

— Так вот, я продолжу… Потому как всякий здоровый человек…

— Ириш, ну прости.

— Да ладно тебе, проехали, — я нехотя отмахнулась.

— Нет, ну вы мне дадите продолжить? — Валера насупился.

Кирилл с легкостью переключил свое внимание на друга, взял уже наполненную рюмку и, поднося ее к губам, великодушно согласился:

— Продолжай. Только покороче.

— Ну да… А о чем это я, собственно?

— Потому как всякий здоровый человек… — напомнил Кирилл.

— Ага… Это человек не больной, — неожиданно завершил Валера. — Так давай выпьем, чтоб все были здоровы!

— Я уже, — крякнул Кирилл, надкусывая бутерброд.

Наверное, нет прощения тому, на что я решилась. Я пошла добровольно, более того: не понукаемая никем, никем не понуждаемая, я увлекла за собой Кирилла.

— Пойдем. Ты же договорился. Нам нельзя задерживаться.

То, что происходило внутри меня, что зрело, совсем недавно радуя и умиляя своей непостижимой тайной, теперь жгло нутро, и хотелось избавиться поскорее от этой малой частички меня, так беспощадно подчинившей себе мою волю и мои чувства.

Я опускалась по серой, мраморной лестнице и знала, что там меня ждет «страшный суд». Самый, быть может, страшный, какой только мыслимо вообразить.

На узкой лакированной скамейке оранжевого цвета, под массивной, будто бронированной, дверью, словно воробей на жердочке, примостилась худенькая сероглазая, коротко остриженная девочка.

Если бы не ее короткая, по самое «не хочу», юбчонка да едва обозначенные выпуклости под трикотажной водолазкой, я бы решила — мальчик.

Вид у девочки был пришибленный, и странное впечатление производили неестественно расширенные зрачки. Руки ее подрагивали, и каждые две-три минуты все тельце вскидывалось, словно через него пропускали ток. В эти мгновения она всхлипывала, и на выдохе из ее губ вырывалось надломленное: «Мамочка-мамочка».

Мне захотелось заткнуть уши, закрыть глаза и бежать из этого мраморного подземелья. Я уже импульсивно напряглась, но взгляд этой бедолаги неожиданно упал на меня.

Она медленно и неуверенно, будто по намыленной поверхности, скользнула зрачками от кончиков моих туфель вверх, по белесым потертостям стареньких и поэтому безумно любимых джинсов, по грубой вязке шерстяного свитера. Вверх, по шее до подбородка, губ, переносицы…

Я чувствовала змееподобное скольжение невидящего взгляда. Стоп! Глаза ее дернулись, тело пронзила очередная конвульсия, и в тот момент, когда она хрипло выронила «мамочка», а я сжалась в предощущении чего-то неимоверно страшного, вдруг скрипнула дверь.

Девочка вздрогнула. Ее взгляд испуганно сорвался с моего лица и метнулся в сторону звука. Не знаю, какие темные силы ютились в глубине зрачков этого истерзанного зверька, но то, что наши взгляды не пересеклись, принесло мне облегчение.

— Проходите. — У двери стояла немолодая дама в синем колпаке-цилиндре. У нее было очень усталое и доброе лицо. — Ну, кто первый?

Я словно приросла к полу. Я понимала, что нельзя оттягивать момент операции. Нельзя стоять перед дверью, представлять себе, что там делают с этой девочкой, и холодеть от ужаса, прислушиваясь к каждому звуку оттуда. Но я приросла к полу, и ноги мои не подчинялись никаким внутренним силам.

— Давайте, Аннушка. Я много повидала в жизни, и, поверьте мне, это не самое страшное, что в ней случается. Давайте, Аннушка. — Женщина заботливо обняла девочку за худенькие плечики и повела в операционную. «Абортарий» — гласила выцветшая табличка.

Дверь скрипнула еще раз, и пространство комнаты, озаренное голубоватым огнем люминесцентной лампы, на секунду обнажило краешек стола, груду блестящих инструментов за стеклом шкафчика и чьи-то руки в белых латексных перчатках, затем дверь захлопнулась, поглотив тоненькую дрожащую фигурку.

Я посмотрела на Кирилла. Он нервно и нетерпеливо расхаживал по коридору. Хрустел суставами пальцев, вытягивал их с такой силой, будто пытался выдернуть из кисти. Изнуренное страданием лицо с ввалившимися серыми щеками выдавало болезненное напряжение. Будто он боролся с каким-то внутренним врагом, и исход битвы был еще очень далек. Он то и дело коротко поглядывал в мою сторону, но как-то из-под бровей, не решаясь поднять на меня глаза.

Видимо, он хотел что-то сказать, но все не мог собраться с мыслями. Наконец он тряхнул головой, решив для себя нечто очень важное, и подошел ко мне.

— Ир, — начал он, все еще преодолевая сомнения.

Но тут из комнаты донесся тихий плач, и почти сразу за едва уловимым звуком, раздался пронзительный душераздирающий вопль.

— Мамочка! Мамочка, миленькая! — Вопль перерос в утробный стон. — О-о-о-й! Ой, больно!

Кирилл побледнел, и, видимо, все мысли вылетели у него из головы. Он в изнеможении осел, зажал виски и простонал: «М-м-м-м-м». Потом поднял полные страха глаза на меня и спросил:

— Ну как же это? Как же?

Он спрашивал так, будто я была обязана разъяснить ему, отчего такая мука терзает его душу.

Из комнаты уже не рвалось наружу безумное: «Мамочка!» Оно сбитой птицей опало где-то в глубине заточения, лишь изредка вскидывалось на сломанных крыльях, и металось, и билось о глухие звуконепроницаемые стены.

Кирилл поднялся на неверных ногах, стиснул пальцы рук так, что они посинели, и снова приблизился ко мне.

— Нет! С тобой не так. Я договорился… Тебе сделают укол. Укол! Это не больно.

Но из-за двери снова в неземном смятении вырвалось и взвилось к потолку невыносимое:

— Больно, миленькие! Больно-о! Господи!

Потом все затихло, и лишь участливое женское воркование разливалось лучистым плеском. Сладостное, успокаивающее, оно не нарушало, а даже как будто подчеркивало тишину.

Сердце мое, готовое лопнуть от напряжения, бешено колотилось, проталкивая через себя горячие, клокочущие струи.

— Я буду с тобой, — испуганно проговорил Кирилл.

— Уйди.

— Не гони меня, я буду с тобой. Я буду держать твои руки. — И он попытался взять мои руки в свои потные и липкие ладони. Я отпрянула от него, как от прокаженного.

— Уходи! Я прошу тебя, не прикасайся ко мне!

— Ирочка, поверь мне, я договорился! Я сейчас заплачу, и тебе сделают наркоз. Ты не бойся. Не бойся, — горячо зашептал он в мое ухо. — У этой… У этой девочки, наверное, нет денег, а я заплачу, и ты будешь спать. — Он торопливо шептал и пытался привлечь меня к себе.

Мне стало противно, мерзко, и я со всего размаху ударила его по лицу. Щека Кирилла мгновенно побагровела, он дернулся от меня и стукнулся затылком о стену. Мне было плохо. Мучительно выговаривая слова, словно они отрывались от гортани живыми кусками плоти, я только и могла, что произнести сдавленным хрипом:

— Ненавижу. Слышишь: ненавижу!

— Что было, что будет, на чем сердце успокоится…

Ларка хитрющими глазами поглядывала в мою сторону и быстро уверенной рукой раскладывала карты.

— О! Ирка! Лю-юбовь! Блондин. Тю-тю-тю-тю… А тут слезы твои. Болезнь. И все через короля треф. Хлопоты. Хлопоты. Дорожка его с вестью. Да-а-а. Весть не ахти. Червовый с тобой! Кто такой? Скрываешь? Да-а-а… Куда ты, там и он. А через трефу слезы и снова болезнь. О! Дорога тебе! Поздняя и долгая. Съедешь скоро.

— Да уж, съеду. Съеду к обеду к соседу, а больше некуда.

— Смотри, не веришь? А у меня рука — верняк. Я Владимировой раскладывала, любовь в казенном доме открылась. Так у нее капитанчик. Куколка! Ресницы — во, плечи — во, погранец. Она экзамены сдает и с ним на Кушку. Заявление в ЗАГС вчера отнесли.

— Лар, ей же и семнадцати нет, какой ЗАГС?

— Нет, — согласилась Ларка. — Ну и что, что нет? Обстоятельства у них. А ты что, не знала?

— Какие обстоятельства?

— Ну Ир, ты, как с луны. Вся школа гудит. Ее даже к экзаменам хотели не допустить, она уже с месяц брюхатая. Через РОНО разрешение хлопотали, через отдел по несовершеннолетним. А чего? У нее мамка что надо! Все инстанции обошла. Уж Ленку здесь гнить не оставит. У капитанчика карьера! Деньги к тому же. Жилье служебное без проблем. Э-э-х, мне бы такого! Так хотца мир поглядеть.

Ларка задумчиво подняла глаза к небу.

Мне стало грустно. Вот Ленка уже месяц беременна. И не скрывает, и счастлива. Капитан у нее… На Кушку собирается. Мне так захотелось на Кушку! Самая южная точка страны. Мне представился географический атлас. Глянцевая поверхность карты обросла растительностью, песком, барханы, синие ниточки рек наполнились бурными потоками. По пустыням пошли караваны. Я увидела пальмы и причудливые кроны незнакомых экзотических деревьев…

— А, ладно! — Ларка тряхнула жиденькими волосами. — Смотри сюда. Дорога долгая и хлопоты червовые. Все! Сеанс окончен.

Ларка сгребла карты и внимательно посмотрела на меня.

— Ир, а король — это твой Кирилл. И все тебе с ним — и слезы и болезнь. И вся чернота от него к тебе.

— Ну, Лариса Тимофеевна, это уж слишком…

— Нет, ты не обижайся. Я тебе, как подруге. Ты дома не живешь. У него не живешь. Как тень ходишь. Где ты, вообще-то, обитаешь?

— У друга.

— А вот он и блондин твой! Червовый! — Ларка радостно захлопала в ладоши. — Масть не соврет, это верняк.

— Да никакой не блондин вовсе. Черный как смоль.

— Все равно червовый. С хлопотами о тебе, с любовью.

— Нет, Лар, не червовый. Без хлопот. То есть с хлопотами, конечно, но не с любовными. Друзья они с Кириллом. Давние.

— Ну вот, еще один дедок. Это по-научному — геронтофилия. Тяга к старикам, значит.

— Сама ты геронтофилия. Он друг Кирилла. Хороший мужик, спокойный. Да я его и не вижу почти. У него свои дела, у меня — свои. Так, за обедом поболтаем да перед сном немного.

— Слушай, Ир! У меня таблица есть. По ней тоже гадают. Вот, смотри. — Ларка полезла в ящичек комода и из груды всякого бумажного хламья выудила целлофановый пакет.

Чего только там не было! Кубики и шарики, стеклянные капельки с магическими знаками, карты с непонятными обозначениями и картонные таблички с вязью иероглифов.

— Это что?

— А… Это карты Таро.

— А это?

— Магический шар… Да погоди ты! — Ларка перебирала свое богатство, перекладывала с места на место колоды карт, доставала из конвертов какие-то снимки. Затем она все это аккуратно сложила и сунула обратно в пакет. Пакет убрала в комод и полезла в другой ящичек.

— Вот она! Смотри! — Ларка бережно извлекла большой фолиант в черном кожаном переплете, сдула с него пыль и раскрыла. Пожелтевшие страницы слегка хрустнули, будто вафельный торт под напором ножа.

— Ого! Дай взглянуть.

— Бери. Только не в книге дело. Вот таблица здесь.

Она взяла в руки такой же желтый, как и остальные страницы, лист, развернула его, положила на стол и закрыла глаза. Лицо, поднятое вверх, застыло. Она помедлила и тихо произнесла:

— Ответь мне, сила небесная. Открой мне тайну сокрытую, чего ждать мне от дня завтрашнего, о чем знать, чего опасаться?

Ларка поводила указательным пальцем над столом и, замерев на секунду, ткнула в таблицу.

— Семьдесят два. Так-так-так. Сейчас найдем пояснения в приложении.

Она откопала в том же ящичке книжицу более тонкую и менее привлекательную, чем колдовской фолиант. Открыла на нужной странице и прочла:

— «Кто охотник, кто добыча? Жди, свет тебя согреет. Торопливость — враг твой. Друг твоего друга — брат твой. Свет брата твоего — судьба твоя».

Далее была какая-то сноска. Ларка молча прочла ее, вновь достала целлофановый пакет и высыпала его содержимое на диван. Теперь ее интересовала хрустальная капелька на шелковом шнурочке. Она снова уткнулась в текст и, нахмурив розовый от напряжения лобик, что-то быстро прочла.

— Так-так-так… Шнурочек… Ага! Вот!

Ларка подняла капельку над книжицей и, держа за конец шнурка, стала следить за ее движением. Капелька сначала едва заметно, затем все шире и шире, раздвигая амплитуду движения, стала раскачиваться. Вдруг Ларка разжала пальцы, и хрустальный грузик упал.

— Боль друга приведет к суженому.

— Чушь собачья! — рассмеялась я.

— Ничего не чушь!

— Да ерунда.

— У меня тетка ведьмой была. Это все ее. Вот эти книги, амулеты, карты. Она мне говорила, что у ведьмы знак есть, чтоб от прочих отличалась. У нее, например, паук был на плече. Такой большой, черный. Как живой. Она на пляже разденется, за ней дети бегают и пальцем на плечо показывают. «Тетя, сними паука!» — кричат.

— И у тебя есть?

— Нет, паука нету.

— А что есть?

— Вот, смотри. Видишь? — Ларка приблизилась ко мне и двумя пальцами раздвинула веки правого глаза. — Видишь?

Под верхним веком я увидела на радужке глаза темную отметину, подобную раздвоенному козлиному копытцу.

— Метка дьявола. — Ларка отпустила веки и потерла раскрасневшийся глаз. — Мне как-то соринка в глаз попала. Лет семь было. Мы с теткой в парке гуляли. Она мне соринку стала доставать и говорит: «У-у-у-у, Ларчук, мы-то с тобой одной крови». Я тогда и не поняла. А теперь знаю! Я эту отметину сама только год назад обнаружила.

— Как это?

— Ну вот ты в глаз себе часто заглядываешь?

— Нет.

— И мне как-то не приходилось, пока краситься не начала. Тушь с ресницы под веко попала, я в зеркало смотрю и уголочком платка тушь вытираю. Приподняла веко, а там копыто. Я к тому времени про отметины уже знала, а про себя — нет. Везде искала. Встану в ванной перед зеркалом и все тело изучаю. Хоть бы что-нибудь.

— А что ты искала?

— Вот если ты, к примеру, ведьма, у тебя волосы должны быть рыжие. Или на теле, на скрытых частях, родинки наподобие зайца, или лягушачьей лапки, или грызуна какого-нибудь. Вот паук, например, это точный знак, и к бабке не ходи. А уж если в глазу копытце или горошина, то вернее знака и быть не может. Про глаз — это верняк.

— А где твоя тетка теперь?

— Вот это глухо! Исчезла она. Попросили ее с коровы порчу снять. Она в село уехала. Сказала, на три дня. На третий день мне сон снится: стоит она посреди избы, глаза черные, губы сжатые, руки корявые, как ветки. В руках пучок травы. Она ее во что-то обмакивает и шепчет: «С юга на север, с запада на восток. Крест очерчу, в трубу улечу». Пошептала так три раза, траву отряхнула и в печь бросила. Та зашипела, дым густой повалил. Дым рассосался, а тетки как не бывало. Так и не приехала. Говорят, сошлась там с каким-то и укатила за ним. А куда? Да я и не верю. Она мужиков за людей не считала и уехать с кем-нибудь… Разве что с дьяволом.

Ларка замолчала, медленно перебирая теткино наследство, достала из конверта цветное фото.

— Вот, смотри.

Сначала я не увидела в этой женщине ничего особенного, кроме, пожалуй, огненно-рыжих густых волос. Зеленые глаза были обращены куда-то вдаль, за фотокамеру. На левой щеке красовались три крупные родинки, рот слегка приоткрыт, будто она хотела что-то сказать. Пышная грудь и узкая талия. Крутые упругие бедра. Все это было обтянуто ярким летним сарафаном, и по левому плечу, вверх к пуговице на узкой бретельке, взбирался большой черный паук.

— Ух ты! — это все, что смогла выдавить я из себя.

Ларка протянула руку, чтоб забрать фотографию, но у меня не было сил вернуть ее. Как завороженная, смотрела я в зеленые с золотистой поволокой глаза, и они вдруг стали оживать.

Мне даже показалось, что зрачки сместились и смотрят теперь не вдаль, а прямо в меня. Губы слегка шевельнулись, и возникло ощущение, что она читает мои мысли.

— Вот видишь? Ведьма!

Ларка взяла фото и спрятала в конверт.

— А ты говоришь — ерунда. Не ерунда! Я вот освою все это, тогда узнаешь, какая ерунда. Ну что, в таблицу будем смотреть?

— He-а. Страшно, Лар. А вдруг там… — Я не смогла представить себе, что там может быть такое, чего следовало бы опасаться, но после фотографии Ларкиной тетки мной овладело крайне необычное ощущение.

Спустя пару месяцев, уже после сдачи экзаменов, когда этот мистический вечер стал забываться, Ленка Владимирова вышла замуж и укатила на Кушку, Ларка поехала к бабушке в Венгрию, чтоб отдохнуть в молодежном палаточном лагере на Балатоне, погостить у предков и подготовиться к вступительным экзаменам в техникум лесной промышленности, куда так настойчиво ее спроваживали родители, а я очухалась в Валериной квартире после аборта, мое сознание с какой-то особой силой заполнилось образом огненновласой ведьмы. «Вставай! Вставай!» — голос звучал глухо, но властно. Я села на краешек дивана, все еще не в силах подняться. В животе сквозила черная пустота. По бедрам сползали горячие сгустки крови и пропитывали тяжелое и липкое полотенце где-то между колен.

Слегка подташнивало. Я оперлась о диван руками и приподняла свое тело. Кровотечение прекратилось, но ноги были ватными. На непослушных ногах я подошла к графину с водой. Налила на чистый край полотенца воды и влажной тканью обтерла ноги.

«Ну! Иди!» — в моей голове звучал все тот же властный голос. Вскоре я обнаружила какое-то странное безразличие к себе и бешеное желание покинуть этот дом.

Беседа на кухне перетекала из тона в тон, и, по-видимому, никому из них не было до меня никакого дела. Я, стараясь не шуметь, натянула на себя джинсы, отыскала в темноте свитер и на цыпочках выбралась в прихожую.

Дверь на кухне была закрыта. Чтоб не разбудить меня — решила я и, сунув ноги в кроссовки, тихонько вышла из квартиры.

На улице было прохладно. Ветер освежал лицо, головокружение прекратилось, и я с облегчением набрала полные легкие вечернего влажного воздуха.

Вдруг метрах в десяти передо мной возникла знакомая фигура. Под ясным ликом полной луны волосы вспыхивали медными бликами.

— Иди… Иди сюда.

Зачарованно, не осознавая происходящего, я пошла на зов. Ведьма ускорила шаг, и я, всматриваясь в сумрак, боясь потерять из виду ускользающую фигуру, пошла быстрее. Я шла все быстрей и быстрей, едва поспевая за пламенем волос. Но фигура ускользала от меня и наконец скрылась в тумане набережной. С изумлением я огляделась. Ведьма исчезла. Мерно перекатывала волны на удивление спокойная река. Мне стало страшно. Тревога переполнила мое сердце, и я судорожно пыталась отыскать в ночном тумане отблески рыжего пламени. На миг мне показалось, что я услышала знакомый голос:

— Иди сюда. Сюда…

Я повернула голову вслед тающему звуку и заметила, как вдалеке несколько раз вспыхнули длинные оранжевые искорки. И я побежала.

Я бежала вдоль реки. Сердце бешено колотилось. В глазах то и дело темнело. Мне не хватало воздуха, было жутко, и то ли страх, то ли еще какое, никогда прежде не испытанное мной чувство подхлестывало меня.

Набережная оборвалась на излуке слюдяной речки. Вот уже замелькали знакомые улицы, и несколько раз пронеслись мимо меня фары автомобилей. Я бежала по центральной улице. Ночной, пустынной, мне казалось, что еще чуть-чуть напряжения энергии, еще немного усилий, и я увижу то, куда меня так неотвратимо вела необычайная потусторонняя сила.

Я знала, что в самом конце улицы есть железнодорожный переезд. Он был ярко освещен, и, словно бабочка на огонь, я неслась к этому переезду. Где-то вдалеке пронзительно прокричал гудок. Я неслась вперед, и гудок этот был чем-то вроде приложения к мельканию деревьев, редких фонарей и столбиков железобетонного забора мебельной фабрики. Гудок казался мне чем-то несущественным, как комариный звон, не таящий в себе особой опасности.

Там, впереди, холодно поблескивали рельсы, будто роковая черта, которую мне во что бы то ни стало следовало пересечь, прежде чем по ним прогромыхает состав.

Поезд вынырнул из-за поворота, и безжалостная махина устремилась навстречу мне.

В голове моей что-то переключилось. Звук неимоверно растянулся, поезд пополз медленно, преодолевая, словно улитка, миллиметр за миллиметром, скрежет тормозов, шипение спускаемых паров — все это застыло, смешалось в какой-то необъяснимой субстанции. Я посмотрела прямо перед собой и увидела выскочившего на крыльцо бледного и испуганного стрелочника. Он держал в одной руке красный фонарь, а другой размахивал в воздухе, словно совершал таинственные пассы, произнося при этом беззвучные заклинания.

Я метнулась наперерез поезду и в длинном прыжке одним махом преодолела холодный блеск путей.

Плотный тугой вихрь обжег мне спину, воздушная волна толкнула в плечи, и я упала на четвереньки. Окружающие меня звуки наполнились изначальным смыслом. Я услышала, как застонали рельсы, как, раскалывая черепушку, взвился грохочущий перестук колес, как истошно заорал на меня стрелочник, перемежая сочный мат с бессильными причитаниями. Внезапно, вспомнив о ведьме, я подняла глаза вверх. И то, что я увидела, просто ошеломило меня.

В ста метрах передо мной высился девятиэтажный блочный дом. Обычный дом, каких тысячи на просторах нашей необъятной родины. Первый этаж дома занимали парикмахерская, металлоремонт, булочная и гастроном. Так вот там, где заканчивалась неоновая вывеска «Гастроном», темнела сквозной раной высокая арка. Над аркой, на самом верхнем этаже, в тусклом отблеске стекла длинной лоджии возникла неясная тень.

Створки окна лоджии распахнулись, и в черном провале помещения появилась маленькая фигурка. Луна вынырнула из-за туч, и фигурка окрасилась в какой-то непонятный фосфоресцирующий голубоватый цвет. Она тоненькой свечечкой поднялась над перилами. Похоже, с той стороны лоджии стоял стул или стол, а может, я была свидетельницей левитации? Фигурка замерла над перилами, затем подняла тонкие руки, сложила их, будто в молитвенном призыве, словно пловец, готовящийся нырнуть в воду, и медленно, как-то неловко ломаясь в талии, бросила себя в неожиданный порыв ветра.

— Мамочка!

Я в ужасе отвернулась и зажала уши. Сквозь низкий гул, наполняющий голову, до моего сознания донесся мягкий удар.

Я поднялась на ноги, качнувшись из стороны в сторону, и стрелочник брезгливо отпрянул от меня.

Все это произошло так быстро, что он, по всей вероятности, не успел ничего заметить. Он стоял спиной к дому и плотной очередью посылал проклятия в мой адрес:

— Дура гребаная! Малолетка обкуренная! Собирай потом по шпалам, шпана несчастная.

Я оглянулась на ускользающие массивные диски колес уносящегося состава. Бока шпал, заляпанные мазутом, охая, выгибались и ритмично вспыхивали желтизной. Сердце больно сдавило, и я стремглав бросилась к арке, споткнулась, снова упала в грязь и, пытаясь подняться, но оскальзываясь, сначала на четвереньках, затем выпрямляясь, побежала к распластавшемуся телу.

— Дура обкуренная! Куда толь… — крик оборвался, и суетливый мужик, обгоняя меня, рванул к черному пятну на мокром асфальте.

Анечка лежала лицом вверх, и почему-то коротко стриженные волосы ее не слиплись в густой крови. Лицо было светлым и чистым, и только черты его пугали своей заостренностью. Глаза девочки были открыты, взгляд прожигал высоту и уходил в мироздание, увлекая за собой обездвиженность помыслов и чувств…

Слез у меня не было. Я села рядом с тоненьким тельцем и глухо, надсадно завыла.

Я выла, стрелочник бормотал: «Господи, Господи! Свят, свят, свят, Господи! Что же это, что же это?» — и зачем-то подбирал вокруг тела фантики, веточки, сходил за отлетевшим тапком и все это сложил в кучку на газоне. Захлопали фрамуги окон, на балконы выбирались растрепанные люди. В квартирах загорелись лампы. Люди сбегали по лестничным пролетам, и вокруг нас стала собираться толпа зевак.

Вдруг тишину пронзил безумный крик:

— А-а-а-а-н-н-а-а! А-а-а-н-нушк-а-а! Доченька-а-а!

На девятом этаже зазвенело разбитое стекло, и крупные осколки посыпались на толпу. Кто-то метнулся, и все отхлынули от дома, задрав головы вверх. Там, из кухонного окна, пыталась вырваться наружу голая женщина. Ее держали за волосы, втаскивали обратно, и лишь на секунду в оконном проеме показался тоже голый мужчина. Оттуда доносилась бессвязная мужская речь. Видимо, женщину пытались урезонить, как-то успокоить, что-то объяснить, но она лишь истошно орала:

— А-а-а-н-нушка-а-а! — и извивалась, и билась головой о подоконник.

Несколько мужчин бросились в парадное и побежали вверх. Наконец женщина перестала биться в истерике и бессильно прислонилась лбом к оконному переплету. Только голос ее звучал все с той же безумной горечью:

— Отпусти меня! За ней отпусти!! А-а-ан-нушка-а-а! Это ты виноват! Ты! Ты! Ты!

Поезд бросало из стороны в сторону. Он мотался так, что, казалось, вот-вот перевернется. Стаканы скользили по столу, как живые, то и дело натыкаясь на бутылку с лимонадом. Я отупело следила за их движением и ждала, когда же один из двух оживших стаканов доползет до края стола и опрокинется через алюминиевую окантовку. Мне не хотелось двигаться. Да у меня и не было сил двинуться, хотя бы поднять руку, чтоб убрать со стола эти снующие и порядком уже намозолившие глаза стаканы.

Поезд дернулся еще пару раз, зашипел и остановился. Я приподнялась на локте и выглянула в окно.

«Львов» — прочла я название станции и снова опустилась на диван. «Наверное, подсадят кого-нибудь. Конечно, подсадят» — с неудовольствием подумала я и отвернулась на всякий случай лицом к стене. Я натянула на себя простыню и укуталась в нее с головой.

Видения недавнего прошлого совсем вымотали меня. Я долго плакала, и, вероятно, глаза мои были красными, а веки опухшими. Уж очень мне не хотелось, чтоб кто-нибудь увидел мое лицо зареванным. Хорошо, если человек попадется понимающий и не станет лезть в душу с расспросами. А то ведь такие зануды бывают.

На этой станции поезд стоит долго, что-то около получаса. Пассажиры обычно выходят на перрон, покупают булочки, соки, пирожные и мороженое. Я помню, когда была маленькой, меня возили к бабушке, и я очень любила большие станции. Папа всегда выбегал к киоску и приносил в купе по три порции мороженого. Мне, брату и маме. Сам он мороженое не ел и потому брал себе бутылочку пивка. Он входил в купе радостный, держа под мышкой запотевшую бутылку и в ладонях три порции тающего пломбира в вафельных стаканчиках. Я знала наверняка, что мама откажется от своей доли, да и брат редко когда доедал свое мороженое до конца. У меня перехватывало дыхание от такого обилия моего любимого лакомства.

К бабушке я доезжала обычно осипшая, но счастливая.

Впервые за четыре часа поездки я улыбнулась. Да… Когда-то я любила дорогу. Со мной были родные люди, мне не приходилось ни о чем задумываться, и все было в радость для детской распахнутой навстречу всему новому души.

Поезд простоял уже минут пятнадцать, и я с облегчением решила, что дорожный бог смилостивился надо мной, я и дальше поеду одна, сокрытая в этом купе от чужих назойливых глаз. Я даже простыню сняла с головы и хотела уже сесть, чтоб немного понаблюдать за вокзальной колготней на перроне.

Неожиданно за ручку двери несколько раз дернули, и дверь со скрипом отворилась.

Я закрыла глаза и продолжала неподвижно лежать, прислушиваясь к звукам в купе.

По всей вероятности, вошел один человек. Он приподнял диван напротив и тихонечко положил в отделение для багажа свой небольшой скарб. То, что вещей было немного, я тоже определила по звуку. Вошедший быстро и мягко поставил что-то на пол, опустил диван и так же быстро вышел. Дверь за ним закрылась, и я, глубоко вздохнув, попыталась представить себе, кто же это мог быть. Мне хотелось хотя бы определить принадлежность к полу.

«Вернее всего — мужчина, — подумала я. — Женщина стала бы доставать пакетики с едой, дорожную одежду, тапочки и тому подобные весьма необходимые для определенного женского комфорта вещи. К тому же наверняка пожилой». То, что он был пожилым, я объяснила себе его бесшумной тактичностью. Уважительным отношением к спящей попутчице. Мне казалось, что молодежь не способна так вежливо вести себя. Мне всегда вспоминаются развязные подростки, демонстрирующие свою, так сказать, раскрепощенность и независимость, а на самом деле элементарную невоспитанность.

— Что, заперто? Не пускают вас? А вы постучите, там девушка, — голос проводницы, вероятно, обращен к моему попутчику.

— Нет-нет. Что вы? Все в порядке. Просто она спит, и я вышел, чтоб не мешать.

Мне стало неудобно, что человек, в силу своей деликатности, вынужден стоять в проходе, но, с другой стороны, я его об этом не просила.

Голос попутчика был мягок и приятен, но определить по нему возраст я не смогла. «Не все ли равно, — подумала я, — это всего лишь дорожный эпизод». Я закрыла глаза и задремала.

Поезд тихонечко тронулся, перестук колес заставил меня забыть обо всем, и я уснула.

Я подошла к своему дому, позвонила в дверь. Ошеломленная мать отворила двери и встала как вкопанная. Я вошла в квартиру и села на обувной шкафчик под вешалкой. «Докатилась, — только и сказала мне мать. — Все! Предел!» Она хлопнула дверью в спальне и что-то бросила отцу. Тот вышел, посмотрел на меня и участливо спросил: «Что случилось, Ира?» — «Ничего, — ответила я. — Мне нужно умыться». Я поднялась и пошла в ванную. Включив воду, я встала под холодный обжигающий душ. Душ был холодным потому, что колонка, которую необходимо включить, чтоб нагреть воду, находилась на кухне. Туда мне идти не хотелось, да и поздно уже — вся мокрая.

Холодная вода отрезвила мой затуманенный мозг и прибавила чуточку сил. Я вытерлась махровым полотенцем, докрасна растерла плечи и спину, накинула старенький ситцевый халатик, который во время моего отсутствия так и висел в ванной, и вошла в спальню.

— Тебе чего? — возмущенно подняла голову мать.

— Ничего, — тупо ответила я.

Две юбки, еще одни джинсы, блузка, рубашка и свитер: весь мой гардероб, который легко умещался в рюкзачке. Джинсы, рубашку и свитер я натянула на себя. К юбкам и блузке добавила пару белья, колготки и паспорт. Новенький, хрустящий, он был первым документом, удостоверяющим мою полноценную советскую личность.

— Паспорт оставь, — угрожающе придвинулась мать.

— Может, ты с ним в «прокат» пойдешь? Это мой паспорт, и уж что-что, а его только власти могут отнять у меня.

— Вот и отнимут, отнимут! Дождешься. Недолго осталось.

— Оставь ее! — Отец встал между нами, и я была благодарна ему за это.

Я вышла в прихожую, достала вторую пару кроссовок и надела на себя куртку.

— А грязь твою кто стирать будет? Может, я? Хватит, настиралась! Придешь сменить, так и наденешь в дерьме.

— Выбрось, ма. Я не приду.

— Уже слышали, как же!

— Не приду, слышишь? Я никогда не приду.

Я вышла из квартиры, и единственной моей мыслью было: «Где бы разжиться деньгами?»

Дома на полке серванта лежали деньги, я это знала, но взять их не могла. Хотя, впрочем, если бы сообразила раньше, можно было бы попросить у отца, но возвращаться я не стану ни за что.

Деньги были у Кирилла. Просить у Кирилла — это выше моих сил. Перед глазами все еще стояла картина отсчитываемых и засовываемых в карман врачу купюр.

Можно было бы взять у Валеры. Но он непременно станет отговаривать меня от необдуманного шага. Он скажет, что я только-только перенесла операцию, что это небезопасно и неразумно, в конце концов. Все это я знала сама. Только жить в этом безумном городе мне больше невмочь.

Я подошла к телефону, пошарила в кармане рюкзачка и нашла там гривенник. Десять копеек вполне могли заменить двушку.

Я набрала Ларкин номер. Дело почти безнадежное. Еще два дня назад ее не было в городе, это точно, и вот сейчас тоже. Гудки вытягивали из меня последние нервы и отзывались в мозгу противным писком.

— Алло.

— Ларочка, милая! — Голос мой срывался. — Выручи, мне очень нужны деньги!

— Сколько?

— Пятьдесят. Или чуть меньше. Я верну тебе, обещаю! — Я бессовестно врала, потому что сама не знала, когда теперь смогу увидеть свою подругу. — Верну скоро! Через неделю.

— Девушка, Ларисы нет дома. Она вернется как раз через неделю…

— Простите. — В душе моей умерла последняя надежда, и сердце оборвалось в бездну.

— Алло, алло, девушка! Не вешайте трубку! Я дам вам денег.

— А вы… Вы…

— Я тетя Ларисы. Вы знаете, как сюда добраться?

— Знаю. — У меня перехватило дыхание. — А… вы какая?

— Обыкновенная, — голос с той стороны развеселился. — Самая что ни на есть обыкновенная. Жду.

— Привет, бродяга!

— Настюха! О-о-о! Совсем не ожидал.

Едва мы вышли из поезда, как на Лешиной шее повисла красивая, длинноногая, голубоглазая девушка.

У меня защемило в груди.

«Ну конечно же, — подумала я, — какая прелестная пара! Неужели я могла вообразить себе, что такой мужчина, как Леша, до двадцати семи лет будет куковать в одиночестве».

Краем глаза я еще раз взглянула на них и медленно пошла по перрону.

Ничего, совсем ничего между нами не было. Мы расстались, не давая друг другу никаких обещаний, и только тонюсенькая ниточка взаимной симпатии осталась связующим звеном в наших отношениях.

Я достала из кармана листочек из Лешиного блокнота, посмотрела на его аккуратный почерк. «Сидоров Алексей» — далее следовал номер телефона и короткая приписка: «Позвони. Жду».

Я скомкала листок и швырнула его на перрон, но телефонный номер сам по себе прочно врезался в мою память.

— Иришка! — донеслось до меня. — Ира!

Я ускорила шаг и едва не столкнулась с идущим мне навстречу мужчиной. Вероятно, он должен был кого-то встретить, потому что сосредоточенно заглядывал вовнутрь каждого вагона и внимательно осматривал прибывших пассажиров.

— Ира! Постой, я хотел тебя познакомить… — услышала я совсем рядом у себя за спиной.

Мне не хотелось оглядываться. Не хотелось, чтоб Леша увидел, как я огорчена, и я бросила ему из-за плеча:

— Я очень тороплюсь, извини.

— Куда? Ну, куда ты торопишься? — Леша мягко взял меня за руку и развернул лицом к себе.

Я посмотрела на него и боковым зрением заметила, что тот мужчина, с которым я едва не столкнулась, пристально рассматривает Лешу, стоя позади него.

— Вы знакомы? — спросила я у Леши.

— С кем? — Он оглянулся и на секунду замер.

Мне показалось, что эти двое узнали друг друга.

— Нет, — поколебавшись, ответил Леша. — Может, лишь визуально. Пересекались где-то. Но какое это имеет значение? Меня встретили на машине, я мог бы подвезти тебя.

— Спасибо, не стоит. — Я с сожалением улыбнулась и пошла прочь.

Но как я ни сдерживала себя, я все же не сумела уйти в недра подземного перехода, не оглянувшись.

Леша стоял лицом к лицу с тем мужчиной и с видимым неудовольствием тихо и сдержанно о чем-то с ним говорил.

«Странно, — подумала я. — А сказал, не знакомы».

Я поправила на плече рюкзачок, попыталась продеть руку в другую лямку, слегка подпрыгивая на месте, и, как только мне это удалось, встала на ступеньку перехода.

— Вы что-то обронили, девушка.

— Спасибо, — кивнула я и подняла с пола проскочивший в штанину и вывалившийся из джинсов сверток.

Я отошла в сторонку, прислонилась к стене и с любопытством стала разворачивать свою находку.

В несколько слоев плотной белой бумаги, видимо, вырванной из блокнота для зарисовок, была завернута интересная и, вероятно, дорогая вещица.

Я даже присвистнула от такой красоты. На моей ладони, ярко отсвечивая небольшими гранеными камушками глаз, бархатно переливаясь жемчужной эмалью крыльев, мягким золотом светился пузатенький филин высотой в пять-шесть сантиметров. Коготочки его лапок была аккуратно выведены белым металлом, и каждое перышко оторочено тонкими штрихами эмали.

Что это за вещь и сколько она может стоить, я себе и представить не могла. Но, вероятно, не меньше ста рублей. Сто рублей для меня — это было целое состояние.

Нет, двести, а может, и все триста, думала я и радостно жмурила глаза, воображая себе такую уйму денег.

Я испуганно огляделась по сторонам. И вовремя, потому что по направлению ко мне быстрым шагом приближался Лешин недавний собеседник.

Я сунула филина в карман и наклонилась к кроссовкам, сосредоточенно расшнуровывая и зашнуровывая их. Сердце мое замирало от страха. С этим филином в кармане я казалась себе приманкой для всех существующих в мире воров и убийц. Он жег мое тело через неверную ткань дешевой одежды. Он просвечивал сквозь карман и магнитом притягивал к себе всю бандитскую шушеру.

Спина моя напряглась. «Вот, — думала я. — Он приближается». Я вслушивалась в стук каблуков и отчетливо слышала, как шуршит песок под его стопою. «Вот он надо мной. Вот он остановился…» Я закрыла глаза. Я, как страус, всегда при приближающейся опасности стремилась зарыть голову в песок, вернее, закрыть глаза.

«Вот он достает из-за полы пиджака пистолет. Вот он направляет ствол мне в затылок. Вот он касается холодным металлом моей головы».

Я мгновенно промокла от обильно выступившего пота и готова была заорать от ужаса. Но голосовые связки слиплись от невероятного напряжения, и я только и смогла хриплым шепотом ответить: «Нет… Ничего», когда подошедший ко мне мужчина, едва коснувшись меня, спросил:

— Вы что-то потеряли?

— Нет, нет, — повторила я и подняла глаза.

Поток пассажиров с моего поезда давно рассосался, и подземный переход был пустым и мрачным.

— А я вас узнал, — радостно возвестил мужчина.

— А я вас нет, — сухо ответила я.

— Ну как же? — удивленно протянул тот. — Мы едва не столкнулись на перроне, а потом вы разговаривали с молодым человеком и довольно-таки внимательно рассматривали меня.

Он был среднего роста и среднего телосложения. Черные, в мелкий рубчик, вельветовые брюки, светлый джемпер, шею обвивала толстая золотая цепь, что показалось мне проявлением дурного вкуса, и лицо его было скорее отталкивающим, чем привлекательным. Хотя бы не сказала, что его черты отличались явной непропорциональностью или уродством.

Пожалуй, только маленький курносый нос и такие же маленькие глаза как-то не соответствовали моим представлениям о мужественности. Зато голос его был низкий и глубокий. Голос его завораживал и как-то затмевал первое впечатление от внешности.

— Неужели вы и впрямь не запомнили меня?

— Конечно, нет, — с деланным безразличием ответила я. — У меня очень плохая память.

— Куриная? — шутя подсказал он, всматриваясь в мое лицо.

— Воробьиная, — ответила я и усмехнулась.

— Бывает… — великодушно согласился он и спросил: — Вы в метро?

— Как видите.

— А что же ваш приятель? Бросил вас?

— Вы о ком? Если вас интересует Алексей, мы просто попутчики и не более того. Так что бросил — это не совсем то слово. Не станете же вы провожать всех, кому довелось проехать с вами в одном купе.

— Наверное, вы правы, — разочарованно ответил мужчина и поспешил распрощаться со мной. — Ну, до свидания… Может, когда-нибудь судьба еще столкнет нас.

— Может, — пожала я плечами и торопливо пошла к турникету.

Найти «дурку» в поселке было делом нескольких минут, если учесть, что, кроме этой больницы, там и была-то всего пара-тройка административных зданий: школа, детсад, почта и, пожалуй, все. Нет, еще продуктовый. Вот как раз за ним, метрах в двухстах, и находился «Пансионат для престарелых и умалишенных».

— Андрей? Это Симоненко, что ли? А он дома. — Пожилая вахтерша посмотрела на меня подозрительно. — А вы ему кто?

— Сестра. Троюродная.

— Что-то не слышали мы о такой.

— Мы с ним уже давно не виделись. А вы что, все обо всех слышали?

— Почти все. Так вы идите к нему домой. Они два на два дежурят: двое суток работают, двое отдыхают, — пояснила вахтерша.

— Понимаете ли, я потеряла его адрес…

— Вон его дом. — Вахтерша взглянула на меня еще подозрительней.

Я посмотрела в указанном направлении. Единственная в поселке пятиэтажка высилась над утлыми хибарками. В ней выделили квартиры обслуживающему персоналу больницы.

Рядом с домом, почти за забором лечебного заведения, громоздились разбросанные в беспорядке фанерные сарайчики и гаражи. Там блеяли овцы, в лужах копошились гуси и утки, из-за проволочной сетки ограды раздавалось кудахтанье, пение петухов, хрюканье и мычание. Жизнь кипела.

Чуть поодаль зеленел молодой ельник.

Воздух после угарной Москвы был свежим, и у меня от обилия кислорода, от усталости и, вероятно, от голода слегка закружилась голова.

— Да вы идите, он дома, — видимо, приняв мое замешательство за нерешительность, подбодрила меня вахтерша и стала подробно описывать, как его найти: — В первом подъезде подниметесь на четвертый этаж. Там будет дверь, обитая черным дерматином. От лестницы сразу налево. Гвоздики такие с блестящими шляпками, звездочкой вбиты. А посередине глазочек…

— Вы бы мне просто номер квартиры?

— Я и говорю. Черный дерматин, а на полу резиновый коврик с пупырышками, чтоб ноги, значит…

Я нетерпеливо поблагодарила и, не дослушав столь подробного описания входной двери, торопливо направилась к дому.

Как он меня встретит? Озноб волнения заставил меня передернуться. Сердце учащенно забилось.

Андрюху я видела давно. Последний раз миллион лет назад. Воспоминание о большой и дружной семье двоюродной сестры моей матери вселило в меня радостное возбуждение.

О! Это было одно из самых восхитительных воспоминаний моего детства. Я безумно мечтала иметь братика или сестренку и все время просила маму купить мне ну хоть кого-нибудь. Мой старший брат не в счет. Мне почему-то казалось, что, когда у меня будет младшенький, жизнь моя наполнится новым, высоким смыслом. Но мама всегда смущенно отнекивалась или находила различные отговорки, типа «у нас нет денег на одежду, где же их взять, чтоб купить ребеночка», и я с этим почти согласилась. Только попав в эту совсем небогатую, но веселую и дружную семью, я поняла, что дело, вероятней всего, не в деньгах.

Я по молодости лет плохо запомнила точное количество моих родственников, но троих из всех кузенов и кузин моя избирательная память запечатлела яркими и незабываемыми красками.

Прежде всего — это Ленчик. Маленький, светлоглазый и светловолосый мальчонка, был похож на пшеничный росток. Он так доверчиво прижимался к моей руке, так пристально смотрел в глаза и столько теплоты и добра было в нем, что порой мне становилось не по себе. Уже тогда, в свои шесть лет, он был обречен и знал об этом. «Ира, тебе скажут, что я умру. Только ты не верь! Это сейчас у меня мало крови, но я буду много есть, вырасту большим и стану врачом. Я вылечу себя! Ты не верь, я не умру. Я никогда не умру».

Он просыпался засветло и уходил на луг. Там он собирал мелкий, но очень сочный и сладкий дикий горошек в свою клетчатую кепчонку и садился под дверью сарайчика, в котором мы с мамой спали на полатях под марлевым пологом, защищающим нас от настырных комаров. Он дожидался моего пробуждения. Глаза его светились от счастья и удовольствия, когда я, с благодарностью поглядывая в его сторону, уминала это благоухающее подношение.

Ленчик моложе меня на три года. Он страшно любил эту жизнь и наслаждался каждым ее мгновением.

«А хочешь, я покажу тебе заветное место?»

«Покажи».

«Обещай, что ты не будешь думать там о плохом».

«Обещаю».

Мы садились в лодку и уплывали по очень глубокой и немыслимо прозрачной реке. Я глядела на плоские камешки, на яркие водоросли и не догадывалась, насколько глубока эта речка. Однажды я потянулась за юркнувшей у самого борта лодки рыбой и кувыркнулась в воду. Каково же было мое удивление, когда я чуть не захлебнулась, не достав ногами дна.

Ленчик ловко подал мне руку и помог влезть в лодку.

«Здесь ночью поют русалки, а днем их не видно. Они тащут детей за ноги, и нам не разрешают купаться в этой реке», — доверительно рассказывал он мне, помогая стащить прилипший к телу сарафан.

Я посмеивалась над ним и потом много раз безбоязненно плавала в речке, а по берегу бегала какая-то бабка и потешно всплескивала руками: «Утя! Ох ты, беда, утя!»

Но однажды я явственно ощутила, как кто-то тащит меня за ноги. Едва добравшись до берега и отдышавшись, я побежала домой и рассказала об этом Ленчику. Этой же ночью мы отправились к реке, и я увидела, как мерцают в воде русалочьи гибкие тела. А может, это была подлунная рябь волны? Но я слышала, как они поют, и помню это до сего дня.

А в тот раз мы причалили к берегу и, отмахиваясь от докучливых комаров, вышли к изумрудному лугу.

Остановившись у зарослей цепкого кустарника, Ленчик еще раз посмотрел на меня и серьезно попросил: «Только не спугни». Я кивнула, и он осторожно раздвинул тяжелые ветки. Над лугом, искрясь и сочно переливаясь всеми цветами, выгнула спину яркая плотная близкая радуга. Внутри у меня все замерло. Мне захотелось коснуться ее тугого бока, и я сделала шаг по направлению к ней. Радуга исчезла.

«Вот видишь, — разочарованно посмотрел на меня малыш потемневшими глазками. — Я же говорил, не спугни». — «Она еще вернется?» — «Вернется. Только не сейчас. Пойдем».

Мы приходили туда еще не раз. Когда мы были вдвоем, радуга неописуемо красочно высилась волшебной дугой над росным лугом. Когда я приходила одна — ее ни разу не было на месте.

Ленчик умер. Медицина оказалась бессильной, и он не дожил до того дня, когда смог бы стать врачом и вылечить себя от этого страшного заболевания.

Мне рассказывали, что и перед самой смертью, опухший, прозрачный лицом, задыхающийся, сглатывая идущую горлом кровь, он смотрел в заплаканное лицо матери, держал ее за руку и ласково шептал: «Ты не плачь, я не умру. Я никогда не умру…»

Это были его последние слова.

Медпункт размещался во втором подъезде этого же дома. Квартира на первом этаже, состоящая из четырех изолированных комнат, была, не в пример остальным, безупречно чистой. До блеска натертый паркет светился янтарными бликами, пахло хлоркой, медикаментами и почему-то гвоздичным маслом.

— Кто это у нас? — оторвал от книжки взгляд молоденький врач.

— Демина. Ирина.

— Группа?

— Четыре «Б». Секретарь-референт.

— Ранее обращались?

— Нет.

— Что это с нами? — спросил он, заполняя «карту больного».

— Не знаю.

— Так… Не знаешь, значит? — Он подозрительно посмотрел на меня, будто решая, уж не скрываю ли я от него какую-либо страшную тайну.

— Не знаю, — подтвердила я, слегка растерявшись.

— Так-так… Не знаешь. — Он взглянул на листок, но, обнаружив, что тот пуст, предложил: — Раздевайся.

— Как? — еще больше растерялась я.

— Как обычно, — вздохнул врач и деликатно отвернулся.

Я зашла за ширму и стала стягивать через голову рубашку. Верхняя пуговица с треском оторвалась и покатилась под ноги доктору. Он наклонился, еще раз вздохнул и подобрал ее с пола.

— Извините.

— Ничего, — повернулся он в мою сторону и, досадливо поджав нижнюю губу, покачал головой. — Что-то ты медленно.

— Я тороплюсь, — оправдываясь, я лихорадочно стала расстегивать пуговицы.

— А ты не торопись, и тогда получится быстрее. Да… Парадокс! — Он философски поднял к небу глаза и улыбнулся. — А, собственно, куда торопиться?

Сгорая от стыда, я вышла из-за ширмы и наткнулась на его изумленный взгляд.

— Ну, ты даешь!

— Не поняла? — Я не знала, куда себя деть, мне стало холодно, и все тело покрылось пупырышками.

— Белье-то можно было и не снимать. Да и вообще, достаточно до пояса.

Я опрометью кинулась назад, за спасительную ширму и, чувствуя, как на смену холоду тело погружается в жар, быстро надела трусики и, прыгая на одной ноге, другой ногой попыталась попасть в брючину.

— Эх, Демина, Демина, — произнес он и натянуто улыбнулся.

— Простите… Я… Простите…

— Да нет, ничего, очень даже ничего. Ну что? Скоро там?

Я снова вышла из-за ширмы. Он попросил меня поднять руки вверх и, задумчиво цокая языком, спросил:

— Половой жизнью живете?

От неожиданности я вспыхнула и сказала:

— Нет.

— Накануне что ели?

— Да так, ничего особенного: сосиски, хлеб, чай, печенье.

— Лекарство принимали? Таблетки, микстуры…

— Нет, — я тревожно заглянула ему в глаза. — Что со мной?

— Я думаю… Знаете что, положу-ка я вас в изолятор. Анализы сделаем, кожника вызовем. А?

Я пожала плечами и обреченно уставилась в окно.

— Леша! — вдруг истошно вскрикнула я и бросилась за ширму. Рубашка трещала по швам, пуговицы не попадали в петельки, свитер упал на стул, и я никак не могла извлечь его оттуда. К тому времени, когда я выскочила на улицу, стремглав пролетев мимо ошарашенного врача, там уже никого не было.

— Леша. Леша. Я видела его. Он был здесь, — безостановочно бормотала я, торопливо шагая к своему подъезду.

Воспитатели сменились, и за вахтенным столом сидела разговорчивая остроглазая худенькая брюнетка, лет тридцати с небольшим.

— Демина! Ну где ты шляешься, черт возьми! Тебя такой шикарный мэн искал. Я смотрю, ты время зря не теряешь.

— Марта Петровна, голубушка, куда он пошел?

— Не знаю. Но он велел передать, чтоб ты вечером ему непременно позвонила.

— Вечером? — огорчилась я. — А до вечера?

— Не знаю. До вечера указаний не было. А кто это тебя так разукрасил? Клопы небось?

— Клопы! — радостно согласилась я. — Конечно, клопы! А меня уже тут в изолятор засовывали.

— Петя, что ли? Он может. Практикант хренов. — Марта Петровна прижала палец к губам и многозначительно посмотрела мне за спину.

Я оглянулась. К подъезду торопливо подходил врач и грозил мне пальцем.

— Не могу поверить, Демина! Вы так безответственны! Вас надо изолировать, а вы тут инфекцию разносите.

— Петр Александрович, какую инфекцию? — Марта улыбнулась и жестом пригласила его войти. — Ну какую инфекцию? Это же клопы! Санэпидстанцию надо вызвать, а не изолировать Демину.

— Марта! — Голос врача изменился, стал мягким и вкрадчивым, он улыбнулся так, что мне сразу стало ясно, что замужняя веселушка и этот юный доктор состоят в отношениях гораздо более близких, чем может показаться с первого взгляда. — Мои проблемы не должны касаться твоих. Ваших! И наоборот.

— Петя! — передразнила Марта Петровна интонацию молодого человека. — Наоборот! Мои проблемы очень тесно переплетаются с твоими. Вашими! И наоборот.

Они весело рассмеялись и, совершенно забыв обо мне, заговорили вполголоса о чем-то своем.

До моего уха донеслось голубиное воркование Марты и тихий шепот Петра Александровича, и, уже стоя перед своей дверью, я услышала, как меня окликнули:

— Демина! Зайди минут через двадцать, я тебе мазь дам, она снимет опухоли. И еще, если поднимется температура, не занимайся самолечением.

— Ладно! — пообещала я и, открыв дверь ключом, вошла в квартиру.

Включив душ, я подставила зудящее лицо под теплую струю. Достала с полочки шампунь и, намыливая голову, с наслаждением ощутила, как по телу бегут мягкие волны нежного дождика.

Я прогнулась, подставляя под этот дождик грудь. Под мышками приятно защекотало, тело обволокло блаженное возбуждение, и я невольно провела ладонями по животу вверх, пробежала пальцами по мягким выпуклостям груди, затем, сцепив пальцы замком, подняла руки и завела их за голову. Я уперлась затылком в своеобразный подголовник и потянулась всем телом.

По лицу заскользила приятно пахнущая пена шампуня. Я ополоснула волосы и, не открывая глаз, потянулась за полотенцем.

Ноги мои подкосились, и я едва устояла, когда рука моя вместо полотенца уткнулась в чье-то потное, волосатое тело.

Макушка моя вмиг онемела, дыхание сбилось, и я с трудом подняла веки.

— Ну? — Жирный, красномордый воспитатель нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он уже начал раздеваться сам, и от него шел псиный запах пота. Когда он коснулся моей спины, пытаясь привлечь меня к себе, руки его были холодными и липкими, как у жабы. — Ну, давай, — шепнул он и потянулся ко мне всем своим поросячьим корпусом.

Я отшатнулась.

— Мне нужно одеться, — пролепетала я, едва шевеля языком.

— Зачем? Это мне нужно раздеться.

— Однако! Ничего не скажешь, — пришла я в себя. — Вы хотите принять душ?

— И душ тоже, — произнес он противным голосом, облизываясь, как кот на сметану.

— Мне нужно одеться и срочно поехать в кожвендиспансер, — скороговоркой протараторила я, выворачиваясь из его объятий.

Он отдернул руки и испуганно спросил:

— Зачем?

— Не знаю. Врач сказала, что-то заразное.

— Заразное? — Он взглянул на мою пурпурную расцветку, едва скрывая отвращение.

— Конечно, заразное. Здесь так много заразы, не знаешь, от чего и подохнешь, — простодушно продолжала я. — А потом вы, наверное, слышали о СПИДе. Говорят, что он и бытовым путем распространяется.

— Неужели? — Жиртрест недоверчиво покосился в мою сторону, торопливо натягивая рубашку. — Знамо дело — бытовым. Трахаешься с кем ни попадя!

— Ну что вы! — наигранно возмутилась я. — Мне еще нет восемнадцати, а вы о таких вещах! Меня воспитывала бабушка, и она мне всегда повторяла: «Умри, но не дари поцелуя без любви». И я умру, но не подарю.

— Тоже мне, недотрога. — Воспитатель поплевал на ладони и пригладил остатки волос.

— А вас, если бы вы захотели, я смогла бы полюбить. — Я глубоко вздохнула, чтоб не рассмеяться, и сделала печальные глаза. — Но вы же не возьмете меня в жены?

— Ты что, совсем дура? Или прикидываешься? — Он как-то странно взглянул на меня и, доверительно понизив голос, признался: — В жены, конечно, нет, я — женат. А вот на содержание… Ты понимаешь?

— Вот в чем заключается ответ на вопрос о связи формы и содержания…

— Что? — не понял он.

— Хорошую форму все хотят взять на содержание.

— А-а, — протянул он, направляясь к выходу, и мне показалось, что он ничего не понял.

Дверь захлопнулась, и я, давясь со смеху, повалилась на кровать.

Смех иссяк. Теплый душ подарил телу свежесть, а волосам пышность. Я встала, подошла к зеркалу, достала из сумки косметичку с помадой, пудрой и легкими, розовыми румянами.

Волосы послушно легли светлыми волнами на голые плечи, я быстрым движением подчеркнула губы, припудрила нос и сделала два едва заметных штриха румянами по скулам. Потом достала из сумки юбку, и ее вид поверг меня в уныние.

— Антошка! Антон! — постучала я в стену.

— Слушаю, Смольный на проводе, — высунулась из окна вихрастая голова и радостно захлопала длинными загнутыми ресницами.

— Выручи, Пушистенький!

— Уже выручаю. — Свет его глаз вселял в меня беззаботную веселость. — Выручать — это мое призвание. Слушаю и повинуюсь! Хочешь звезду с неба?

— Нет! — рассмеялась я. — Для начала что-нибудь попроще.

— У-у-у, — скуксился он. — Где он, размах удалецкий? И тут никакой фантазии. Ну, давай, приказывай.

— Мне бы утюжок, — попросила я.

— Ждите ответа… Ждите ответа… — Вихрастая голова исчезла, и я осталась ждать.

Вдруг вместо головы из окна высунулся утюг и загробным голосом спросил:

— Что будем делать?

Я встряхнула головой и заморгала. Казалось, утюг сам висел в воздухе и сам спрашивал.

— Антош! — позвала я.

— И чего ты разоряешься? — ласковым голоском спросил вновь появившийся Антон. — Я просто спросил: — Что будем делать?

— А мне показалось, это сам утюг.

— Всем так кажется. Но ты не робей, это глюки. — Он все еще держал утюг на весу и соображал, как мне его передать.

— Дотянешься?

— Попробую.

— Ну, давай. — Он высунулся из окна наполовину, и рука его с тяжелым утюгом задрожала в полуметре от меня.

Я тоже села на подоконник и тоже высунулась из окна. Еще чуть-чуть! Полсантиметрика! Ну, капельку!

— Опа! Все. Спасибо. — Я взяла утюг из Антошкиной руки, и пальцы наши соприкоснулись.

Пока я протискивалась в окно, наспех накинутая рубаха расстегнулась, и перед Антошкиным взором белым пламенем вспыхнул мой обнаженный бюст.

Мальчишечье лицо зарделось, и он поспешил нырнуть в свою комнату.

— Тебе спасибо, — прозвучало из открытого окна. — И вообще, не стоит благодарностей. Я твоя золотая рыбка. Не печалься, живи себе с Богом.

Наверное, я могла бы позвонить с вахтенного телефона и, несмотря на указание администрации использовать аппарат только в экстренных случаях, Марта разрешила бы мне воспользоваться им. Но мне не хотелось этого делать по многим причинам, одной из которых было жуткое волнение, овладевшее мной при мысли, что Леша разыскивал меня сам. Сам! Он съездил к Тане, узнал мой адрес, более того, он мог просто позвонить и попросить, чтоб я ему перезвонила. Так нет же, он приехал за мной.

Душа моя парила цветочным ароматом в самых прелестных местах райского сада. Над моей головой звенели звездные птахи, а в волнах мечтаний скользили золотые рыбки.

К телефону я прилетела на розовых крылышках. Я торопливо набрала номер и, глупо улыбаясь, стала вслушиваться в гудки.

— Алле, — пропела я в трубку в предвкушении сладкой истомы. Мне почему-то казалось, что Леша сейчас скажет, как он по мне соскучился, как долго он мечтал встретиться, а поскольку я не позвонила, он не выдержал и решил отыскать меня сам. Я уже придумывала слова оправданий, зная наперед, что оправдания ему не нужны, а нужна я.

— Да! — резким голосом ответили из трубки.

— Простите, мне нужен Алексей, — сказала я все еще игривым тоном. — Это Ира.

— Да, Ира, я понял, что это ты, — ответил он жестко и почти зло.

Сердце мое сжалось от недоброго предчувствия.

— Ты меня, кажется, сегодня искал.

— Искал не то слово! Я не хотел бы вмешиваться в твою личную жизнь, но, если ты найдешь для меня десять минут, я буду тебе очень обязан.

— Леша, что произошло? — испуганно пролепетала я.

— Об этом-то я и хочу поговорить с тобой, — ответил он, чем совершенно сбил меня с толку. — Я буду у тебя в девять утра.

— Завтра? — спросила я, хоть и без того было ясно, что именно завтра утром он хочет меня увидеть.

— Завтра. Я очень прошу тебя не исчезать из дому, потому что при необходимости я смогу тебя отыскать и под землей. Ты совершенно напрасно подставила меня таким образом, — добавил он устало.

— Я? Тебя? — Я оборвала его на полуфразе, полагая, что здесь какое-то недоразумение. — Леша! Я клянусь те…

— Все, оставь свои клятвы до завтрашнего утра, — оборвал он меня и бросил трубку.

Антошка исчез… Нет, конечно же, он никуда не исчезал в прямом смысле этого слова. Как солнце, которое уходит за горизонт, его не видно, но оно есть. Так и Антон. Я слышала временами его голос за тонкой стеной, видела его проходящим под окнами общежития, короче — знала о его существовании, как знают ночью о существовании солнечного диска по ту сторону земли, но мне ничего не оставалось делать, кроме как ждать его появления.

Появляться он не спешил, более того, если мне приспичивало позвонить ему по нашему одноканальному телефону, трубку непременно поднимал его приятель и сосед по квартире.

— Серега, позови Пушистенького. — Эта кличка с моей легкой подачи приклеилась к Антону, и теперь его так называли практически все в училище.

— Уже ушел, — отвечал мне Сергей.

— Как ушел? — спрашивала я. — Ведь только что я слышала его голос.

— Вот как раз только что и вышел. Прямо секунду перед звонком.

Я вешала трубку и понимала, что никуда он не уходил. Я просто всеми фибрами души чувствовала, что он стоит по ту сторону стены и напряженно дышит.

С этого вечера все и началось. Леша повез меня по городу, наматывая километр за километром, и мы практически ни о чем не говорили. Я зачарованно смотрела в окно. Мелькающие огоньки ночного города завораживали меня, в салоне было тепло и уютно, тихо звучала приятная музыка, доносившаяся будто из корпуса автомобиля, и я, согревшись и успокоившись, задремала.

Наконец машина притормозила.

— Спасибо, — сказала я Леше, решив, что он привез меня к общежитию, но, потянувшись к ручке, посмотрела за окно и не увидела знакомого подъезда. Я взглянула на Лешу, а он, загадочно улыбаясь, ответил:

— Не стоит благодарности.

— Леша, мы где?

— Дома.

— У кого дома? — Я, глупо улыбаясь, старалась сообразить, в чем же суть этой дурацкой шутки.

— Выходи, узнаешь.

— Не выйду, — запротестовала я, неожиданно вспомнив об ужасной участи Папани и Раша. — Нет, не выйду, пока ты не отвезешь меня в общежитие.

— Боже мой, да ты знаешь, где оно, твое общежитие? — спросил Леша и закрыл уже открытую было дверцу.

— Я тебя не просила везти меня в другую сторону! Я тебя не просила вообще увозить меня из парка! — стала я раздражаться.

Снег из мягких хлопьев распался на сверкающие точечки снежинок и стремительно исполосовал пространство. Слякоть на дороге подернулась коркой и грозила превратить город в сплошной каток.

— Хорошо, — согласился Леша. — Я отвезу тебя в общежитие, но не можешь ли ты допустить, что мне просто хочется угостить тебя чашечкой кофе? — Он обаятельно улыбнулся, и, поддавшись этому обаянию, я моментально успокоилась.

— Я не пью кофе, — подумав, напомнила я.

— Ах, да! Прости, я забыл. У меня есть сок. — Он лукаво подмигнул, и я невольно улыбнулась ему в ответ.

— Апельсиновый?

— Ананасовый.

— Но Леша, — умоляюще протянула я, — мы и так уже опоздали к проверке.

— К проверке? — не понял он.

— Как же мне не хочется тебе все объяснять! — воскликнула я. — Для нормального человека этот маразм непостижим. Понимаешь… — воодушевленно начала я.

— Здесь не пойму. Можешь не стараться понапрасну. Выходи, объяснишь дома.

Я вздохнула и вышла из машины.

— Ларочка! Миленькая! — надрывалась я в звуконепроницаемую трубку. — Здравствуй!! Алло! Ты слышишь меня?

Из потрескивающей, как поленья в камине, бездны донеслось ликующе-восторженное Ларкино щебетание:

— Ирочка! Я так и знала! Так и знала, представляешь?! Я уже два месяца здесь не была, а сегодня, думаю, дай зайду. И вот, зашла только! И-ирка! Иру-уха!! Где ты?

Слезы умиления заволокли передо мной очертания кабинки. Вот так сюрприз! Я знала, что Ларка будет рада услышать меня, но такой восторг, такая прорва эмоций! Я замолчала, пытаясь справиться со своей телячьей сентиментальностью, но Ларка этого и не замечала. Чем она хороша, так это тем, что ее никогда ни о чем не надо спрашивать. Она сама все расскажет в течение пяти минут, мне остается только слушать и не перебивать.

— Ирочка, — неожиданно четко, будто Ларка переместилась в соседнюю кабинку, услышала я ее голос, — я вышла замуж.

— Да ну? — искренне удивилась я.

— Да! Да! А твой Кирилл развелся, и его Хельга навсегда укатила за бугор. Он сам развелся. Сам разделил квартиру и живет теперь в однокомнатной. Сейчас он работает художником.

— Кем? — Я, потрясенная таким немыслимым перевоплощением, широко раскрыла глаза.

— Он на могильных плитах выбивает портреты покойников и эпитафии. Да! Представляешь?! У него куча постоянных клиентов.

Я рассмеялась такой несуразице.

— Это что, одни и те же клиенты постоянно умирают?

— Нет, ну как ты не понимаешь? Это, как семейный врач, на несколько поколений работает. Ясно?

— Не совсем, Лар, но это не так важно.

— А у меня умерла тетка, — внезапно сменившимся тоном огорошила она.

— Что? — растерялась я от такой неожиданной вести.

— Да. — На миг Ларка замолчала, но тут же, как ни в чем не бывало, продолжила: — Мы ее похоронили, и Кирилл изготовил замечательный памятник. Такой красивый! Приедешь, обязательно покажу.

— А что с ней было?

— С кем? — словно не поняла Ларка. — С теткой? Не знаю. Она умерла, когда я была в Будапеште. Числа пятнадцатого, что ли.

— Сентября? — Создавалось впечатление какой-то непоправимой ошибки. На душе стало тускло и тошно.

— Ну да. Семнадцатого похоронили.

Мы помолчали, и наконец я решилась спросить о главном, собственно, из-за чего звонила:

— Лар, как там мои?

— Нормально. Мать сдала, правда, отец стал такой… Ну… Сутулый, что ли. А так ничего, нормально. Они у меня все спрашивают, не знаю ли я что-нибудь о тебе.

— А ты?

— Говорю, что не знаю, но что уверена — ты в порядке. А ты в порядке? — вдруг спохватилась она.

— Ты чем занимаешься? — не ответила я, но Ларка с легкостью переключилась на собственные проблемы:

— Я, знаешь, мешочничаю.

— Как Дед Мороз? — вспомнила я о наступающих рождественских праздниках.

— Как Санта Кактус. Все больше по заграницам. Челноком: туда — обратно. В Москве иногда бываю. Там есть такой огромный рынок. Лужники называется. Аппаратуру возим с Олегом.

— С мужем? — радостно поинтересовалась я, уже воображая, как мы вместе чаевничаем на кухне. Вот только где? Вероятней всего, в общежитии. Придется отпроситься у Леши на время Ларкиного приезда.

— Нет, это сосед мой. А муж у меня знаешь кто?

— Кто? — поинтересовалась я, предчувствуя сногсшибательную новость. И не ошиблась.

— Валера! Ты его очень хорошо знаешь, — подсказала Ларка.

— Какой?.. Валера?.. Валерий Иннокентьевич? — Я медленно опустилась на низенький стульчик и перевела дыхание.

— Ну, ты дае-ешь!

— Ира! Он такой изумительный муж! Он самый лучший муж в мире! Самый заботливый и внимательный!

— Но… Ему же сорок, — сморозила я аргумент несусветной глупости. Как будто Кирилл, друг Валеры, был моим ровесником.

— Сорок сороков из двух рукавов и один в штанах для «порки» коров, — прощебетала Ларка и рассмеялась.

— Лариска. Я больше не вынесу, — простонала я, и мне показалось, что это был стон моей собственной души. — Я хочу тебя видеть! Ты когда приедешь в Москву?

— А вот перед новогодними и поеду. Перед праздниками торговля самая бойкая. Слушай, — вдруг разволновалась подруга, — уж не в Москве ли ты обитаешь? Ну-ка, ну-ка, ну-ка…

«Заканчивайте разговор», — услышала я голос телефонистки и перебила тараторящую Ларису:

— Запиши телефон! — Я продиктовала телефон брата, но предупредила, что сама там не живу. — Ты передай номер поезда и число прибытия. Мне обязательно сообщат! Запомнила?

Ларка повторила телефон, и я только успела добавить, что это поселок Денежниково Раменского района, как короткие гудки известили нас о прерванной связи.

Душа моя, переполненная ностальгическими переживаниями, едва умещалась в теле. Сердце клокотало, и кровь со звоном билась в висках. Воспоминания нахлынули с новой необъяснимой силой, чего давно уже со мной не происходило.

Голос подруги перенес меня в такую даль и в такую боль, от которой я бережно хранила свой мир все это время, всеми способами отгоняя подлинные чувства и подменяя их искусственно создаваемой суетой.

Я жила настоящим так, словно прошлого у меня не было вовсе. Я отсиживалась в темных залах кинотеатра, в бестолковых кафешках, прокуренных и пропитанных дешевым запахом вин, я учила английский и машинопись, болтала с Антоном, изредка проводила с ним короткие вылазки в парк, Антон помогал мне забыться и уводил мои чувства все дальше и дальше, погружаясь при этом в свои — все глубже и глубже.

Картинки воспоминаний меркли, и имя Кирилла, если и возникало в них, то глубокими вечерами на грани реальности и сновидений, когда оживающее подсознание вырывалось наружу, неподвластное волевым усилиям. И тогда Кирилл возникал передо мной так четко, как будто он стоял рядом, но я мысленно отмахивалась от докучливого видения, внушая себе, что не имею с ним ничего общего.

Пробуждаясь, я, как за круг спасения, цеплялась за Антона и уплывала с его помощью по волнам будничных забот, начисто и надолго забывая Кирилла.

Но вот, наконец, Антошка понял, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и вырвался из моей цепкой хватки.

Зато тут же появился Кирилл и безжалостно поволок мое настоящее в мучительную пучину воспоминаний.

Раздался звонок в дверь. Я, мельком взглянув на циферблат, отметила про себя второй час ночи и тихонечко, не включая свет, пошла к глазку.

Жить одной в квартире было непривычно и немного страшновато. Я старалась не засиживаться допоздна, не гулять по вечернему парку и, максимум к десяти, приняв ванну и попив чаю с терпким липовым медом, забиралась под одеяло, кожей ощущая его пушистую нежность.

В этой квартире все было пушистым: и коврики, и полотенца, и халаты, и вот даже одеяло. Пушистым и светлым.

Когда Леша впервые привел меня сюда, эта маленькая квартирка в районе Сокольников показалась мне сказочным уголком. Мне все не верилось, что это чудо может принадлежать мне. Я разворачивала бордовые корочки своего паспорта и любовно рассматривала штамп прописки.

Москва… Москва? Москва!

Вот, думалось, закрою глаза, постою с минуту, потом открою, и все встанет на свои места. Все будет по-прежнему. Ну не может фортуна преподнести мне такой потрясающий подарок. Словно во сне.

Потом ничего, привыкла. Люди быстро привыкают к хорошему.

Баба Зина, домработница, совмещала обязанности и прачки, и кухарки, и уборщицы. Она была всегда весела и приветлива, ее расторопность и неутомимость поражали меня, но я испытывала некоторую неловкость, глядя на то, как она моет окна, рискуя вывалиться из окна четвертого этажа, как чистит ковры и закладывает в стиральную машину постельное белье.

Однажды я попыталась помочь ей, но она так активно запротестовала, замахала руками и захлопала глазами, что я даже испугалась.

— Ох, лапочка, не нужно! Да я за такие деньги не то что это гнездышко, я бы весь дом вылизала и обстирала.

Она усердно протирала пыль, снимая с полок фарфоровых слоников, любовно оглаживая каждого и ставя на место.

— У меня когда-то были точь-в-точь такие же. Во времена моей молодости слоники были почти в каждой семье. А для меня они — особая память. — Она подняла глаза к небу, сладко вздохнув. — Мне их подарил мой Николушка.

— Муж?

— Нет, к сожалению… Но мог бы им стать. — Она опустилась на краешек дивана. — Если бы я не оказалась такой дурой. — Она еще раз вздохнула. — Знаешь, девочка, это после войны было. Жили мы небогато, но и не бедно. Мой отец был профессором в университете, а Николушка у него учился. Однажды он пришел к нам в дом, а мы как раз обедали. Картошечка с тушонкой, огурчики соленые, чай, сухарики. А он — студент. То-ощий, аки вобла. Но глаза — огонь! Я заглянула в них и вспыхнула… До сих пор тлею. Он тоже посмотрел на меня и задохнулся. То он с отцом так непринужденно разговаривал, так легко, а тут сбился, стал заикаться. Отец видит такое дело, иди, говорит, дочка, к себе, мы побеседуем, а потом я тебя позову, будем вместе обедать.

За обедом Николушка молчал и только краснел все больше. А потом не выдержал, сказал: спасибо, я сыт. Ушел, так и не съев почти ничего.

Я бы про него забыла, но на студенческом вечере он пригласил меня танцевать, да возьми и сразу же ляпни: выходи, мол, за меня замуж. Я бы — не против! Я даже — за! Но так, в лоб? А он еще и добавил: если не выйдешь, мне придется из Москвы уехать, а так, может, с тобой оставят. Я теперь понимаю, что он хотел сказать, а тогда подумала: ах ты, рвань деревенская. Прописка тебе нужна, Москва нужна, а не я. Вырвалась и убежала.

— А он вас догнал, — попыталась я предугадать развитие событий.

— В том-то и дело, что нет. Я за дверью встала, еле дышу. Ведь знаю же, что полюбила его… Нет… Не догнал. Уехал в деревню. Я замуж вышла, он приезжал ко мне, цветов привез корзину.

— Целую корзину! — повторила я.

— Да-да. Огромную корзину, сам этот сорт вывел, на ВДНХ выставлял и ездил в командировки. У меня сын родился, потом дочь. А я все его любила, все о нем вздыхала.

— И он к вам заходил, когда в Москве бывал? — скорее утвердительно, чем вопросительно, посмотрела я в ее блекло-голубые, цвета осеннего неба глаза.

— Нет. Даже не звонил. Отец с ним поддерживал отношения и рассказывал мне о нем. Я смотрела на этот проклятый черный телефон и ждала от него хоть коротенькой весточки.

— А он женился? — поинтересовалась я.

— Если бы… Он умер. Я… — Баба Зина всхлипнула. — Я не выдержала ожидания, с мужем развелась и написала ему письмо. Прощения просила, к себе звала, о любви своей рассказала. — Она промокнула припудренные щечки салфеткой. — Все ждала его, ждала… Думала, прилетит, примчится, розами завалит. А получила письмо от его матери. Умер, мол, похоронили, и фотография его в конверте, еще студенческих лет.

Я к его матери ездила. Все ей про себя рассказала, про то, как дурой была, что подумала про эту идиотскую прописку… Мы с ней плакали на могилке… Она мне этих слоников и подарила. На память, значит.

Я подошла поближе к полочке и взяла самого маленького из них.

— Этих? — спросила я, понизив голос, словно боясь неосторожной интонацией поранить душу бабы Зины.

— Нет, не этих. — Она еще раз промокнула салфеткой слезящиеся глаза. — Те разбились при переезде. Один остался, так и его внучка куда-то затеряла.

Мне хотелось отдать ей всех семерых, но я понимала, что таких, как у меня, может быть несметное множество, а такие, как у нее, были в единственном экземпляре.

Глаза бабы Зины вспыхнули, она лихо нажала на кнопочку дистанционки, включая музыкальный центр, из глубины которого тут же полилась музыка недавно появившейся в эфире и тут же ставшей популярной волны «Европа плюс».

Да и не была она бабой. Это Андроник так ее называл.

— Это тебе, баб Зин, за работу, а это — внученьке на орехи, — говорил он, выдавая деньги за неделю вперед.

— А почему на орехи? — спрашивала я.

— А если на чай, штанишки промочит, — смеялся Андроник-Ник, сверкая едва заметной золотой коронкой в глубине рта.

А так баба Зина была моложавой, худощавой и крепкой, с озорным блеском в обесцвеченных временем и слезами глазах. Ее визитной карточкой была хорошенькая кокетливая шляпка с дымчатой вуалью, по которой мушками разбегались бархатные вкрапления. Она старательно подводила губки и румянила уже изрядно подувядшую шероховатость щек. Носила туфли на высоком каблуке так грациозно, как не всякая молодая смогла бы это сделать.

— Но ведь это тяжело, — удивлялась я. — Мне кажется, что в вашем возрасте я не вылазила бы из домашних тапочек.

Она задорно подмигивала мне, забыв о своих возрастных проблемах, и весело отвечала:

— Сразу после уборки я отправляюсь в театр. Так вот, заметь, у тебя ножки от шеи начинаются и, наверное, даже в домашних тапочках ты будешь очаровательна. А у меня? Даже сказать стыдно! А так, глядишь, какой отставной сослепу и клюнет.

Иногда, закончив уборку, она подходила к моему бару и заглядывала внутрь, рассматривая разномастные этикетки с названиями напитков.

— Баб Зин, выбирайте любой, угощаю, — делала я барский жест.

— Спасибо, я ведь не пью. А посмотреть приятно.

Как же быстро я стала называть эту квартирку своей! Я уже не могла себе представить, как совсем недавно кормила клоповье племя своей кровушкой в убогой общежитской комнатке.

Перед самым Новым годом я съездила в гости к Антону, прикупив по дороге в только что выросших разномастных коммерческих торговых палатках всякой всячины к чаю. Антон знал о моем приезде и, по всей видимости, готовился к этому. Он вымыл полы, тщательнейшим образом заправил койки и протер пыль, даже туалет с ванной довел до невозможной в другое время чистоты. Но все равно, несмотря на все его старания, вся эта убогость, в контрасте с моей квартиркой, не говоря уж о Лешиных апартаментах, сильно давила мне на психику.

Мы вырвались из затхлых стен общежития и долго бродили по Сокольникам, которые я успела полюбить всей душой. Тогда я привела Антошку к себе и напоила горячим шоколадом. С тайной завистью и сожалением, идущим откуда-то изнутри, он смотрел на стены моей квартирки.

— Каждому свое… — буркнул он и больше не проронил ни слова.

Он задержался у меня недолго, пообещав напоследок, что непременно придет в гости. Он сказал это так, что я поняла: в эту квартиру, где он чувствует себя униженным и бессильным, он сможет прийти только в случае экстремальной необходимости.

— Ну и наглец! — неожиданно произнесла я так, что проходящий мимо меня молодой человек от неожиданности остановился.

— П-п-простите… — Он ничего не понимающим, но виноватым взглядом посмотрел на меня.

— Это не вам, — рассеянно бросила я, махнула рукой и пошла в сторону метро.

Первое смятение прошло. С удивлением я обнаружила, что во мне нет гнева и обиды, хоть и понимала, как цинично меня использовали.

Весна подступала вовсю. Приближалось Восьмое марта. Международный женский день, значение которого за последнее время в меняющейся стране несколько поубавилось, все же будоражил предпраздничным настроением большую часть населения. Юноши носились с красиво упакованными свертками, приценивались к цветам, помещенным в прозрачные коробки с горящими внутри свечами для обогрева. Женщины ходили, загруженные огромными продуктовыми сумками, как всегда, даже в свой праздник, взваливая на себя основную хозяйственно-кухонную часть подготовки.

— Вольф… Вольф… Вольф… — вспоминала я, где раньше могла слышать это имя. — Ах, Вольф! — Меня озарила ошеломляющая догадка. — Ну конечно же, когда-то мне говорила о нем Марта.

С неожиданной ясностью я вспомнила наш разговор у подъезда общежития. Боже мой, как все переплетено, как все взаимосвязано в этом мире! Но, вполне вероятно, что это не тот человек. Уж никак не вяжется представление о безжалостном главаре бандитской шайки с этим милым, почти детским взглядом глубоких синих глаз, с этим нежным касанием теплых рук, с этим страстным пламенем жаркого рта.

«Нет, конечно же, тот Вольф, о котором мне говорила Марта, и этот Вольф — простое совпадение»…

Но откуда такая роскошь? Откуда столько денег и возможностей? А его связи? А рестораны, сауны? Именно об этом я и слышала от Марты.

Я противоречила сама себе. То я уговаривала себя, что Леша — большой талант, молодой, но гениальный художник, который сумел пробить себе дорогу в большое искусство. Но где его мастерская и когда он занимается живописью?

Тогда я предположила, что он удачливый бизнесмен, вовремя вложивший и раскрутивший свои капиталы. Это выглядело более правдоподобно, но тут же появлялась масса несостыковок, терзавших меня.

«Неужели он бандит? Низкий, мерзкий вор, мафиози, так прекрасно маскирующийся, скрывающий свое подлое истинное лицо?»

Идти домой мне не хотелось, и я, резко повернув от метро, пошла в сторону рынка. Собственно, мне ничего не нужно было покупать, но на подходе к рынку расстелили свои клеенки местные пенсионерки и бичеватого вида люди, далекие от пенсионного возраста. На клеенках, расположившихся по обе стороны дороги, лежала всякая ерунда доперестроечного, а порой и дореволюционного периода. Мне нравилось смотреть на пожелтевшие фотографии прадедов и прабабок торгующего люда, на черные костяные светильники, являющиеся скорее антиквариатом, чем предметом бытового пользования, на булавки, цепочки, значки, фарфоровые статуэтки и стеклянные вазы, короче, на всю ту утварь, которую следовало бы поместить в историко-архивный музей и изучать по ней «историю государства Российского».

Поход к рынку несколько отвлек меня от неотвязных мыслей. Я даже поторговалась с одной бабулькой и купила у нее, непонятно зачем, старенькую брошь с отломанным замочком и выпавшими на треть камешками красно-гранатового цвета.

— Ой, спасибо, доченька! Дай Бог здоровья, счастья и любви тебе! — Бабулька складывала мятую тысчонку в маленький прямоугольничек и доставала серенький, вышитый шелком носовой платок, вероятно, чтоб использовать его вместо кошелька.

— Как же, мамаша, — усмехнулась я с грустью. — И счастья даст, и радости. От себя оторвет да в мои руки положит.

— Даст, даст, не сумлевайся! А может, тебе вот и эту брошечку?

— Одной хватит, благодарствую, — ответила я, почувствовав, что еще немного настойчивости со стороны «коробейницы», и я заберу все это барахло вместе с разорванными башмаками неопределенно-растоптанного размера и стану благодарно запихивать покупку в свою маленькую кожаную сумочку.

Я попыталась поймать рукой только что болтавшуюся на узком длинном ремешке сумочку, но все никак не могла нащупать ее у себя за спиной. Я остановилась и без удивления поняла, что сумочку у меня срезали, остался только ремешок, блестящей змейкой тут же соскользнувший в слякоть под ногами.

В сумочке у меня была стодолларовая купюра, несколько отечественных небольшого достоинства, косметика и расческа. Больше всего было жаль записную книжку, но я тешила себя тем, что по совету одной приятельницы, ведущей активный образ жизни, совсем недавно удосужилась переписать телефоны в новый блокнот, а стало быть, не осталась без нужных и интересных мне связей.

Сто долларов — приличная сумма, но усилиями Леши я была устроена на хорошо оплачиваемое место, где отрабатывала практику и получала довольно большую зарплату.

Опять Леша! Ну — бандит, и что? Господи, как мне надоело это самокопание, поиск истины и нравственные мучения!

Да в конце концов, каждый имеет право жить так, как он того хочет. И каждый по жизни своей получит то, что заслуживает.

Я сунула руку в карман и обнаружила там несколько жетонов для метро и сотенные бумажки.

У входа в метро, протянув шапку для подаяния, стоял одноногий калека. Я посмотрела вокруг. Народ обтекал этого человека равнодушным потоком. Изредка останавливались далеко не молодые люди и, суетливо роясь в сумках и тощеньких кошельках, доставали звенящую мелочь и бросали в облезлый головной убор.

Когда тебе плохо, то очень часто утешает мысль, что есть люди, которым еще хуже. От этого ты становишься как бы на полголовы выше себя самого и чувствуешь прилив благодарности ко Всевышнему, что он тебя не покинул и дал тебе возможность жить не в самых худших условиях.

Я вынула свои сторублевки и положила в шапку. Калека равнодушно извлек их оттуда и сунул в карман, оставив нетронутой мелочь.

— Поезд номер восемь «Братислава — Москва» прибывает ко второй платформе. Повторяю… — услышала я И побежала встречать подругу.

Я летела параллельно притормаживающему составу и пыталась заглянуть вовнутрь вагона.

Ларки пока не было видно.

«Ух, челночница, сидит небось загруженная баулами, носа высунуть не может, — незлобиво ругала я подругу. — Ничего, сейчас встретимся, рассмотрю всю как есть. Интересно, какая она?»

Поезд остановился, двери открылись, и проводники в синих форменных костюмах вышли на платформу.

Ларки не было. Я начала волноваться.

— Какое сегодня число? — обратилась я к проводнику, краем глаза наблюдая за выходящими пассажирами.

— Седьмое, — усмехнулся он.

— А поезд этот — восьмой? — не отставала я.

— Он самый… — Проводник разулыбался. — Кого встречаешь?

— Подругу.

— А чего так волнуешься? Все на свете перезабыла.

На мгновение мне показалось, что за вагонным окном мелькнул знакомый овал лица. Я подскочила к окну вплотную и поняла, что ошиблась. Женщина, которую я спутала с подругой, была некоторыми чертами похожа на Ларку, но гораздо старше, ниже и толще.

— Нет, не она, — пробормотала я и снова вернулась на прежнее место рядом с проводником.

— А вагон, — начала я, но проводник быстро продолжил мой не законченный вопрос уже готовым ответом:

— Шестнадцатый. Город — Москва, планета — Земля Солнечной системы. — Он весело оценил мою растерянную физиономию. — Год на дворе тысяча девятьсот девяносто первый. Ты случайно не с луны свалилась?

— Да ну вас, — отмахнулась я от его подковырки.

— Кого же ты встречаешь, а?

— Подругу.

Народ уже почти освободил вагон, там, за дверью коридорчика, оставалось еще человека три, но все они были мужского пола, судя по проплывшим за грязным стеклом силуэтам.

— Ну надо же… — растерянно оглянулась я по сторонам.

— Может, вагон перепутала? — подсказал проводник.

— Я — точно нет. Но, может, телеграф…

— Ирка! — услышала я радостный возглас и уставилась на выходящего мужчину в дорогой кожаной куртке на меху и тоже кожаной кепке. Шарф был небрежно обмотан вокруг горла, и один конец его свисал за спину. Мужчина держал в левой руке, выставленной вперед, огромную сумку, правая рука волокла сзади что-то, по всей видимости, не менее тяжелое и большое.

— Кирилл… — выдохнула я и не смогла произнести больше ни слова. В груди клокотало. Я отвернулась, протирая глаз от попавшей туда пылинки и одновременно пытаясь сообразить, как же мне следует вести себя дальше.

— Ты не рада? — Кирилл поставил сумку на платформу, клацнув ее колесиками, и приобнял меня освободившейся рукой. — Не рада?

— А где Ларка? — спросила я, не отвечая на его вопрос.

— Она в больнице…

— В больнице?

— Ничего страшного. Ей до родов осталось пару недель, так что теперь уже все опасения позади. У нее резус отрицательный, боялись выкидыша.

— Ларка беременна? — удивилась я так, будто Кирилл сообщил мне о своей беременности, а не о беременности молодой здоровой женщины.

— На сносях уже, — улыбнулся он. — А ты? — Кирилл взял меня за правую ладонь и посмотрел на безымянный палец. — Не замужем?

— Как видишь. Куда торопиться?.. Ну, пойдем, что ли. — Я уже не слышала, что он там говорит, его сумка грохотала колесиками не тише, чем подъезжающий поезд.

Я оглянулась и помахала рукой проводнику, провожающему нас взглядом.

— Вы знакомы? — поинтересовался Кирилл.

— Уже — да. За десять минут до этого момента я и не подозревала о его существовании… Как, впрочем, и о том, что встречаю тебя.

Мы шли в сторону стоянки такси, утренний холод охватывал тело, грустные мысли вымораживали душу. Кирилл рядом, но никакие душевные струны не напряглись во мне. Я совершенно не волновалась, неожиданно повстречав человека, который еще так недавно был мне безмерно дорог и разрыв с которым казался мне тогда чуть ли не равноценным самоубийству.

— Ты где живешь? — услышала я голос Кирилла.

— Дома, — вяло отреагировала я и поняла, что ответила вовсе не то, что хотел услышать Кирилл. — В Сокольниках, — добавила я.

Кирилл остановился.

— Ирочка, Чучелиндушко мое! — Он поставил сумки и сильно прижал меня к груди, покрывая лицо горячими поцелуями. — Родненькая моя, я так истосковался по тебе. Всю дорогу ехал, и только ты перед глазами!

— Отпусти. — Червячок тревоги закрался в мою грудь. — Не надо, Кира, — попросила я, умоляюще заглядывая в его глаза. — Не надо! Я не вынесу второй раз того, что уже испытала однажды.

— Линдушко, Солнышко! Я приехал за тобой. Уедем отсюда, это чужой город, ты никогда здесь не будешь счастлива.

— Боже мой, да что ты говоришь! Я уже — счастлива! Уже! Мне для счастья достаточно было уехать от тебя и забыть обо всем.

— Не верю, — тихо произнес Кирилл, и я вспомнила вчерашнее «не верю», которое мне преподнес Леша.

Я невесело усмехнулась. «Да что я вам, на допросе? — мелькнуло у меня в голове. — Тоже мне Станиславские — верю не верю».

— Не верь. — Я взглянула на циферблат: четверть шестого. — Уже метро открыто, может, туда? На такси дорого.

— Не волнуйся, — улыбнулся Кирилл, и я поняла, что он не чувствует себя стесненным в средствах.

Мне очень не хотелось, чтоб он поселился в моей квартире, и я уже стала обдумывать, как бы ему намекнуть на это, но Кирилл, словно догадавшись о моих мыслях, опередил меня:

— Может, я поеду в гостиницу?

Я смутилась и, вероятно, от смущения сказала совершенно противоположное тому, о чем думала.

— Зачем? Поживешь у меня… — Я взглянула на его лицо, оно просияло, и во мне стало просыпаться какое-то давно позабытое чувство глубокого беспокойного трепета.

«Я же любила его. Я безумно любила его! Я умирала, сходила с ума, страдала! Я мучилась так, словно Бог навалил на меня сразу все свои испытания, и вот — он передо мной. И я снова начинаю сходить с ума», — думала я, исподволь пытаясь более пристально разглядеть Кирилла.

Автобус все-таки не рассыпался, и до Москвы мы доехали без приключений. Я вышла из автобуса и сощурила глаза от режущего света. Небо было голубым, без единого облачка, словно только что прошедший ливень вымыл из него все остатки скопившейся за зиму грязи.

На асфальте поблескивали лужицы. После такого ливня этих лужиц было удивительно мало. «Неужели вода так быстро испарилась?» — думала я. Почему-то этот вопрос занимал меня больше всего остального.

Я с удивлением смотрела под ноги, осторожно ступая в сторону метро.

— Эй, эй! — услышала я предостерегающий оклик и инстинктивно отпрянула. — Гляди, куда лезешь! Слепая?

Я натянула на лицо улыбку вежливости, осматривая странную старушенцию, завернутую в большой кусок клеенки, словно в древнегреческую тогу, и подпоясанную грязным обрывком бечевки. Она смотрела на меня из-под огромного серого берета, прижимая к груди маленького тощенького котенка. Он был так тонок, что показался мне игрушкой, какие некогда продавали у нас в галантерее: на проволочный каркас наклеена меховая опушка в виде цыпленка. Один такой цыпленок даже был мне подарен в четвертом классе на мартовские праздники моим одноклассником, тайно влюбленным в меня.

Долгое время этот цыплёнок стоял на полочке книжного шкафа, взирая на меня с независимым видом и сверкая бисеринками зеленых глаз.

— Машины же! Тоже мне — молодежь… — ворчливо бубнила под нос старушенция, показывая грязной рукой на красный сигнал светофора.

— Спасибо, — кивком головы я поблагодарила брюзжащую спасительницу.

— Купи котенка! — вдруг предложила мне она.

— Котенка? — Я несколько растерялась. Мне он совершенно был ни к чему, но я все-таки спросила: — А сколько он стоит?

Оживившаяся старушка стала горячо расхваливать свой товар, чуть ли не открывая коту рот, чтоб я могла убедиться в правдивости ее слов:

— Смотри, какой красивенький! И здоровый. А глазки какие умненькие! Ребеночек есть? Играть будут, он веселый такой!

— Сколько? — без особого энтузиазма повторила я свой вопрос.

— Тыща! — выпалила старушка и сунула мне в руки животинку.

«Хорошенький… Но на что он мне?» — мелькнуло у меня в голове, а руки уже доставали кошелек и вынимали оттуда мятую тысячу.

— Да что эта тысяча? — принимая деньги, все еще уговаривала меня старушенция. Она торопливо задрала свою клеенчатую хламиду и сунула купюру в глубину тряпья. — Две булки хлеба. Съешь — и все. А котенок будет долго жить.

Я прижала одной рукой к себе дрожащее тельце котенка, раздумывая, не вернуть ли его хозяйке, пока не поздно. Бог с ними, с деньгами! Что я буду делать с котом, и без того проблем полон рот?

Бабулька, видимо расценив мою нерешительность как попытку отобрать у нее честно заработанные деньги, стала быстро удаляться от меня, на ходу одергивая одежды.

Котенок пригрелся в моей ладони и громко затарахтел.

— Мурлычет, — пробормотала я и улыбнулась. — Ну и пусть живет у меня.

— Молоденькая какая… Ай-ай-ай… Как же она без ноги?…

— Ой, не говори, не говори…

Какие-то странные голоса непонятного происхождения доносились до моего сознания. «Где я?» — мелькнуло у меня в голове.

Мне вдруг стало невыносимо холодно, и я задрожала всем телом. Каждая клеточка будто набухала изнутри, переполнялась субстанцией жидкого азота и готова была вот-вот взорваться мелкими осколками льда.

— А может, и не выживет? — вопрошал странный старушечий голос, больше похожий на скрип несмазанных тележных колес.

— Доктор сказал, жить будет… Без ноги…

«О ком это они?» — снова удивилась я и открыла глаза. Белая пелена, словно непроглядный туман, стояла у меня перед глазами. Я захотела протереть глаза рукой и попыталась поднести ее к лицу. Рука лишь едва дернулась и бессильно упала.

— Смотрите, Раиса Федоровна! Смотрите! — оживился голос, тот, что помоложе. — Она шевелится!

Кто-то осторожно приблизился ко мне и шепотом произнес в сторону:

— Дрожит вся…

— Давай одеяло, — немедленно отозвался старушечий скрип. — Накрывай ее. Накрывай. Вот так… так… Осторожней!

Кто-то неловко задел кровать, и пронзительная боль вывернула меня наизнанку. Я глухо застонала и повернула голову в направлении голосов.

— Где… я? — попыталась я произнести спекшимися губами, но услышала лишь нечленораздельное глухое мычание. Губы даже не раскрылись. Мысли путались, в горле стоял горький сухой ком, грудь сдавило тяжелыми тисками. Я попыталась откашляться. Первый же вздох полной грудью причинил мне невероятные страдания. Тут только я поняла, насколько все в нашем организме взаимосвязано: я вдруг почувствовала, как болезненными толчками бьется о ребра сердце, как каждый вздох отзывается где-то в области пяток, а попытка повернуть голову дробит на части все мое истерзанное нутро. Я снова глухо застонала и на короткий миг провалилась в приносящее облегчение небытие.

Когда я снова пришла в себя, то услышала рядом с собой спокойный, уверенный голос мужчины. Мне сразу представился большой, широкоплечий темноглазый брюнет. Он показался мне красивым и сильным, и я успокоилась.

— Ирочка, здравствуйте. Меня зовут Владимир Николаевич, я ваш врач.

Я кивнула головой в знак того, что хорошо слышу его. Мне хотелось попросить его, чтоб он никуда не уходил, чтоб он объяснил, что со мной происходит и где я нахожусь, но вместо этого я еще раз кивнула головой и снова простонала.

— Не шевелитесь, сейчас вам сделают укольчик, и вам станет легче.

И действительно, нежные мягкие руки прикоснулись к моему телу. Я почувствовала легкий укол. Запах медицинского спирта донесся до моих ноздрей, и я наконец-то поняла, что нахожусь в больнице.

— Боль-ни-ца? — в три приема выдохнула я свой вопрос, раздробив его, чтобы мне не пришлось делать больших глотков воздуха.

— Больница, — согласился Владимир Николаевич.

— Что?.. — хотела я поинтересоваться, что со мной, но Владимир Николаевич положил ладонь на мою голову и попросил:

— Не говорите пока ничего. Вам нужно отдыхать, а я зайду попозже. Договорились?

Я снова кивнула и услышала, как Владимир Николаевич встал и вышел. Потом, уже из коридора, его властный голос все так же уверенно, но более громко и требовательно произнес:

— Вы к Деминой? Приятель? — Он немного помолчал, а потом решительно заявил:

— Нет, молодой человек. К Деминой нельзя. Она в тяжелом состоянии, и ей следует отдохнуть…

— Вы хотя бы передайте ей… — услышала я встревоженный голос Антона, и сердце мое радостно подпрыгнуло.

— Передачи ей сейчас ни к чему, — возразил Владимир Николаевич.

Я попробовала следить за нитью разговора и дальше, но голова моя заполнилась шумом, и, разобрав обрывок последней дошедшей до моего сознания фразы: «Вещичку, пожалуйста… Это ее талисман», — я снова погрузилась в сон.

Я скользила на коньках по льду замерзшего пруда. Вокруг меня было много людей в необычных одеждах «ретро». Я стала всматриваться в них, и, чем больше я в них всматривалась, тем большее недоумение овладевало мной. Люди эти были словно из довоенного фильма. Коньки, накрученные на валенки при помощи веревок и палок, смешили меня, но смеяться я не могла, я не могла даже дышать, но мне это было и не нужно. Я чувствовала себя вполне комфортно без обычного ритма вдохов и выдохов. И очень скоро я перестала обращать на это внимание. Смешные вязаные шапочки, толстые трикотажные костюмы с начесом, длинные шерстяные юбки и кокетливый флирт вернувшихся в юность бабушек и дедушек поражали меня до глубины души, но и это скоро стало для меня обычным. Лишь то, что я не могла устоять на своих «снегурках» в колючем и большом, не по размеру, тулупе немного раздражало меня.

Я делала пару шагов и падала, каждый раз больно ударяясь о лед то коленом, то локтем, то головой. Мне стало стыдно, что я так неуклюжа и неповоротлива, и я решила отойти от людей подальше. В самый тихий и темный уголок замерзшего пруда.

Впрочем, я бы могла кататься и здесь, потому что никто, совершенно никто, не обращал на меня никакого внимания. Даже когда я, больно ударившись головой, провалялась на холодном льду несколько минут, ни одна живая душа не предложила мне помощь.

Все проезжали мимо так, будто я была невидима, но все равно мне было неприятно, что вокруг столько, пусть и не замечающих меня людей.

Ковыляя подальше от круговорота катающихся, я неожиданно для себя обнаружила, что, чем дольше я иду, тем больше становится пруд. Будто водоем раздвигается так, что берег пруда нисколько не приближался, а, наоборот, становился все дальше и дальше.

Я испугалась, стала бежать, выворачивая на ходу ноги и проваливаясь в глубокий снег. Вдруг нога моя неловко подвернулась, и я заорала от нестерпимой боли.

Кто-то схватил меня за ногу снизу и стал дергать.

— Помогите! — кричала я, но так как дыхания не было, то и воздух не проходил через голосовые связки. Но я все равно раскрывала рот, пытаясь выговорить это слово: — Помогите!

За ногу дергали и дергали. Все сильнее с каждым разом, все свирепей. Но в одно прекрасное мгновение, когда я уже думала, что вот-вот потеряю сознание, боль неожиданно прекратилась, и на том месте, где только что была нога, образовалась зияющая пустота.

Я проснулась. Перед глазами, как и прежде, стояла мутная пелена, и мне трудно было сообразить, сплю я и вижу сон или уже бодрствую.

— О-о-о-бед! О-о-обед! — услышала я нарастающий, приближающийся издалека голос и поняла, что это уже не сон.

В палате было тихо. Я напрягла слух, но только сквознячок легкими крылышками порхал где-то под потолком.

«Ушли обедать», — подумала я и снова попыталась поднять руку к лицу.

На сей раз попытка оказалась более удачной, чем предыдущая. Бесчувственными, холодными пальцами я ткнула себя в подбородок. Две материи — пальца и подбородка — соприкоснулись. Но это было какое-то неживое, невнятное ощущение.

С напряженным вниманием, направленным в глубь себя, я заскользила непослушными пальцами по лицу. Ладонь наткнулась на какую-то спицу в щеке, и я невольно отдернула руку.

Снова резкая боль пронзила мое тело. Каждая мышца дала о себе знать, но я собрала всю волю в кулак и, как ребенок стремится ощупать и засунуть себе в рот всякий предмет, попадающийся у него на пути, так и я миллиметр за миллиметром исследовала свое тело.

На глазах обнаружилась повязка, на груди, животе и бедре левой ноги большие марлевые заплаты и какие-то приспособления. Я легонечко нажимала на ткань и вслушивалась в свои ощущения. Реакции были слегка заторможены, но каждый кусочек кожи отзывался на прикосновение руки.

Наконец я добралась до правой ноги, и меня охватил страх. Ноги не было. Нет, пальцы уткнулись во что-то упругое и плотное, но это «что-то» никак не реагировало на нажим.

Я стала пощипывать, царапать, выворачивать собранную тремя пальцами кожу. Слезы навернулись мне на глаза, и, совершенно обезумев от отчаяния, я поняла, что этой ноги у меня больше не будет.

«Калека, калека, калека…» — билось у меня в висках.

Слезы хлынули из забинтованных глаз. Я подумала, что лучше было умереть, чем остаться безногой уродиной. Лучше бы… Неожиданно я вспомнила о Нике, и моя собственная персона отодвинулась для меня на задний план.

Постепенно я припоминала все, что предшествовало несчастью. Каждое мгновение проплыло перед моими глазами, каждый звук возник из пустоты оборвавшейся памяти.

«А ты уже знаешь, что Леша крестный моего сына?» — услышала я и явственно увидела игривый, обворожительный взгляд неунывающего Ника. Вспомнился его профиль, когда на одной из вечеринок Ник пригласил меня на танец, и мы, весело смеясь, трясли телами, долбая современное «диско».

Загорелый, темноглазый, в отличной спортивной форме…

«Держись!» — неожиданно возникло в моих ушах его последнее хриплое восклицание.

Потом я с отчетливой ясностью вспомнила свой бредовый сон, который приснился мне в тот роковой день. Его последний фрагмент, когда я видела уходящую фигуру и, срываясь в черную пустоту, кричала: «Ник, не уходи!»

Он помахал мне рукой и исчез. Неужели?..

— Леша, пожалуйста! — отбрыкивалась я, разбрызгивая в разные стороны каскады воды. — Ну я прошу тебя, Лешенька.

Леша, играючи, заливал мне глаза, рот, подныривал под ноги и, поднимаясь наполовину из воды, бросал меня в прозрачную глубину бассейна. Нога иногда давала о себе знать тупой короткой болью в области голени. Слабые руки едва удерживали тело над гладью бархатной воды, когда мне приходилось цепляться за металлическую лесенку, чтоб выбраться на бортик. На лице тонкими рубчиками просвечивал розовый, еще свежий шрам. Такой же шрам, но более широкий и длинный, рассекал мой живот.

Но, несомненно, все это были мелочи, по сравнению с которыми жизнь казалась волшебным подарком, бесконечным праздником, и всем этим я была обязана Леше.

Я смотрела на его ладную фигуру с нескрываемым восхищением, и сердце мое переполнялось благодарностью.

Последняя неделя функциональной адаптации, так называлось то, через что я проходила сейчас, совпала с карнавальными гуляниями.

Вечерние танцы и салюты, костюмированные маскарады и звенящие луна-парки, все это многоголосое ликование сводило меня с ума.

Мы больше не ночевали в здании госпиталя, где мне была отведена огромная, потрясающей чистоты и красоты комната.

Цветное белье с плывущими по желтому полю караваном верблюдов и грациозным жирафом, вытянувшим длинную пятнистую шею через половину пододеяльника, источало приятный успокаивающий запах. Большой японский телевизор на вращающейся подставке, телефон, зелень и большое блюдо со спелыми фруктами на столе. Все это напоминало мне какой-то сказочный экзотический курорт.

Даже персонал был не в белых, как принято у нас, халатах, а в красивых и удобных костюмах.

Нянечки носили цветные платья с кремовым отложным воротником, того же цвета шапочки, напоминающие головной убор стюардессы, и в тон им фартучки с крупной оборкой. Ежедневно они пылесосили мою палату и протирали всю мебель специальной губкой. Окно, затянутое мелкой сеткой, раз в неделю скрупулезно вымывалось, а сетка пылесосилась. Мягкие ковровые покрытия приглушали шаги, и розовые занавесочки приближали больничный уют к домашнему.

Медсестра Линда, перед тем как сделать мне укол, прыскала на кожу анестезирующим раствором, и я ни разу не почувствовала тонкой, почти комариной иглы одноразового шприца.

Врач посещал меня два раза в день: утром и вечером, и очень скоро я довольно сносно научилась понимать его речь, всегда четкую, спокойную, мне казалось, специально растянутую для моего чужеземного уха.

— Ирэн, — говорил доктор, — похоже, тебе тут невесело?

— Все о’кей, — улыбалась я. — Только ходить неудобно. Такое впечатление, что нога стала короче.

— Это временно. — Йохан подмигивал мне, и разбежавшиеся по его лицу задорные конопушки мелкими зернышками пересыпались из морщинки в морщинку.

— Мой отец видел тебя на лужайке перед госпиталем. Он хотел бы пригласить вас вместе с Алексеем на коктейль по случаю закрытия карнавала.

— Не знаю, не совсем удобно, — пожимала я плечами, имея в виду розовые шрамики на лице.

— О! Не беспокойся, Ирэн, эти отметины нисколько тебя не портят. К тому же все наши друзья прекрасно знают, что уровень вашей медицины…

— Доктор! — недовольно морщилась я. Мне не нравилось, что какой-то выходец из семьи южноафриканского рабовладельца (Йохан мне сам рассказывал, что его обанкротившийся дед-ирландец приехал в Африку и занялся торговлей живым товаром) так нелестно отзывается о моих самоотверженных нищих соотечественниках.

— Мой Бог! Я не хотел обидеть твой народ! Русский народ — великий народ. — Он наклонился ко мне поближе и, улыбаясь всем лицом, слегка лоснящимся от капелек пота, тихо произнес: — Мой отец увидел в тебе свою очень далекую любовь. Далекую, почти детскую… В то время он жил пару лет в Польше, и там была очень хорошенькая славяночка… Ну что, не откажешь в любезности посетить наш дом?

— Благодарю. — Я не отказалась от приглашения, но все же оставила за собой право сделать это.

И сейчас, наслаждаясь нежной прохладой минеральной воды в адаптационном центре госпиталя, я подумывала, стоит ли мне говорить Алексею о приглашении. Когда мне предложили пластику швов, я заметила, как на лице Леши появилась, но тут же растворилась в лучезарной голливудской улыбке некоторая озабоченность. Леша согласился на эту операцию, но все-таки, услышав названную сумму, поинтересовался, как скоро будет назначена операция.

— Алексей, — отозвался Йохан, очевидно, разгадав причину озабоченности Леши. — Операция будет назначена на время, которое вам наиболее удобно. Если у вас затруднения с финансами, то можно не торопиться.

«Странно, — подумала я. — Почему он решил, что у нас затруднения с финансами. Может быть, у них был разговор на эту тему?» А Йохан тем временем продолжал:

— Счет за лечение вы получите через пару дней и можете оплатить его в течение месяца…

— Да-да, — поторопился согласиться Леша и так замял тему разговора, что я поняла: действительно, речь о финансах пошла неспроста.

Я попыталась поговорить с Лешей на эту тему, но он лишь мягко прервал меня:

— Не волнуйся, Иришка. Просто некоторые проблемы с переводом денег из России. А так все в порядке.

И все же мы сняли небольшую квартирку недалеко от госпиталя. Так получалось гораздо дешевле, и врач раз в неделю посещал меня и назначал те или иные неведомые российскому гражданину процедуры. Проводил массу тестов, прощупывал, простукивал, просвечивал мою голень и всякий раз оставался доволен происходящими переменами.

До званого коктейля оставалось два дня. Если мы собирались посетить семью Йохана, то я должна была сообщить о приглашении Леше. Скажу завтра, решила я, и если увижу, что это его хоть чуть-чуть напрягает, то равнодушно брошу что-нибудь вроде: я тебе сказала об этом только потому, что должна передать приглашение Йохана, а на самом деле мне не очень-то и хочется туда идти. Вот и все!

— Напиток? — к нам подошел, вернее, подъехал на роликах молодой человек с пластмассовым ярко-красным подносом.

— Нет, спасибо, — отказалась я и тут же пожалела, потому что Леша взял себе бокал и, опустившись в шезлонг, стал неторопливо посасывать ароматный напиток. Мне очень хотелось пить, и я оглянулась в поисках питьевого фонтанчика.

«Ну и рожа!» — отпрянула я от огромной скуластой головы, оказавшейся непосредственно у меня за плечом.

— Извините, я вас напугал, — проскрипела голова высоким тенором, и я невольно улыбнулась от такого несоответствия. Мне показалось, что у человека с такой большой головой и такими могучими бицепсами должен быть низкий солидный бас.

— Ничего, это вы извините, — ответила я, покачивая ногой, неожиданно занывшей. Я потянулась рукой к колену, но мужчина опередил меня и стал ловко разминать ослабевшую за время лечения мышцу.

Леша напряженно взглянул в нашу сторону, но пока не поднимался со своего места, видимо, желая узнать, какие намерения имеет ко мне этот джентльмен в огромной соломенной шляпе и узких, платинового цвета плавках.

— Не волнуйтесь, — продолжил незнакомец, — я профессиональный массажист.

Но я не волновалась. Мне вдруг послышался знакомый акцент в его речи, и я, внимательно посмотрев на мужчину, спросила:

— Послушайте, вы не из России?

— Акцент? — догадался мужчина.

Я согласно кивнула головой.

— Так из России?

— Да, — помешкав, ответил он.

Я обрадовалась так, что готова была расцеловать этого массажиста, и уже по-русски затарабанила:

— А как вы здесь оказались? Откуда вы приехали? Давно? Знаете, мы тоже из России, и уже два месяца я почти ни с кем не общаюсь на русском, кроме…

Только сейчас мужчина обратил внимание на сидящего невдалеке к глядящего на нас в упор Лешу.

— Простите, я не знал, что вы не одна. Это ваш муж? — по-русски, но тоже с небольшим акцентом спросил мужчина и вежливо улыбнулся, все так же продолжая действительно профессиональными движениями разминать мою ногу.

Он кивнул головой Леше и представился:

— Меня зовут Павел.

— Леша. — Алексей протянул руку, изобразив улыбку.

Павел поднялся с колена и прекратил массаж.

— Ужасная духота, — произнес он, пожимая ладонь Леши. — Вы здесь лечитесь? — Он повернул голову в сторону госпиталя.

— Да, — ответил Леша. — Жену лечу. После аварии.

Он взглянул на меня хитрым лукавым взглядом и снова посмотрел на нового знакомого.

— А вы?

— Я… — протянул Павел. — Я в этой стране уже пять лет, но все равно не могу забыть родину. Как там у вас? Здесь все очень переживают. — Он озабоченно оглядывал нас, словно пытаясь высмотреть в наших обнаженных под лучами ласкового солнца фигурах ответ на все интересующие его вопросы.

— Я сам из Одессы. Павел Шлиммер. Мой отец ювелир. Он и здесь занимается своим ремеслом. Только по мелочи. Иногда, правда, у него бывают солидные заказы, но не так много, как ему хотелось бы.

— А вы что же, не пошли по стопам отца? — поинтересовалась я, чтобы поддержать разговор и заодно побольше узнать об этом человеке. Мне нравилось говорить на родном языке. Каждое слово медовой конфеткой таяло у меня во рту и доставляло массу удовольствия.

— Простите, вас зовут…

— Ира, — кивнула я, вспомнив, что в этой стране вообще принято, прежде чем беседовать с человеком, представляться друг другу. Мне стало неловко, но Павел совершенно не обратил на это никакого внимания.

— Я учился в медицинском колледже и, знаете ли, не жалею об этом. Пока я работаю в госпитале массажистом, но мне очень хочется закончить университет и получить степень бакалавра… Да и вообще у меня свои планы. Отец, если честно, не очень доволен моим выбором. Ему не хотелось бы, чтоб на мне обрывалась цепочка потомственных ювелиров. Ему кажется, что это дело в Америке могло бы принести «династии Шлиммер» немалые деньги.

— А вы как считаете? — спросила я.

— Немалые деньги может принести только фортуна. А она почему-то стоит к нашей семье задницей. — Он неожиданно повернулся ко мне всем корпусом и спросил так, словно я была его доверенным лицом: — Вы думаете, нет смысла возвращаться на родину?

Я опешила от такого поворота дел, а Леша вместо меня ответил:

— Это как у мудреца спросил один тип, жениться ли ему на любимой девушке.

— И что тот ответил? — Павел опустил руку и с любопытством уставился на Лешу.

— Неужели вы не знаете эту притчу? В нашей стране ее знает каждый школьник.

— Нет, — пожал плечами Павел.

— Это к вопросу о родине: вернешься — будешь жалеть, и не вернешься — тоже будешь жалеть. Что мечтать в этом переполненном людьми космическом корабле под названием Земля о том, какой была бы жизнь, если бы… Где бы ты ни жил, от судьбы не убежишь. Если тебе здесь плохо, то и там не будет лучше, уже поверь мне.

— Ладно, — махнул рукой Павел широким жестом, и глаза его лучезарно засветились. — Вы, когда будете уезжать, дайте мне знать, хорошо? Я хочу попросить вас о маленьком одолжении, перевезти домой немножко денег для… А, впрочем, не стоит…

Он немного постоял в раздумье и предложил:

— Запишите мой телефон, я буду рад пообщаться с вами еще раз.

Леша достал из кармана небрежно перекинутых через перила бермуд маленький блокнот с ручкой и торопливо зафиксировал продиктованные цифры.

Синяя бездна глаз засасывала меня с невероятной силой. Я подняла руку и прикрыла его веки ладошкой. Леша прижал ладошку к своим губам и зажмурился.

— Доброе утро, Волчонок! — ласково произнесла я.

— Доброе… — Лицо его просияло. Он отнял мою ладошку от губ и поцеловал меня. — Доброе утро, сладкая моя. Вставай, а?

— Еще капелечку, — промурлыкала я, не желая подниматься с постели. Тонкое покрывальце, которым мы укрылись, перед тем как уснуть, еще хранило тепло его тела, и я, словно в кокон, укуталась в мягкую ткань.

— Хорошо, — согласился Леша. — Ты полежи, а я приготовлю тебе завтрак. Чего бы ты хотела?

Он уже приступил к зарядке и делал отжимания от пола, легко и равномерно дыша. Физическая нагрузка не сбивала его сильных выдохов. Он сменил позу, лег на спину и стал поднимать ноги, опуская их за голову.

Я с улыбкой наблюдала за тем, как играют его мышцы под смуглой бархатной кожей. Складочки на животе были мелкими, словно тканевая драпировка, аккуратный пупок, темная дорожка волос, убегающая в голубенькие тонкие плавки…

Леша перехватил мой взгляд и погрозил пальцем:

— Э! Э! Прелестница-киска! Ну-ка прекрати безобразие!

Я рассмеялась и, не переставая смотреть на волнующую поверхность голубого холмика плавок, медленно встала и подошла к нему.

— Страшный, страшный, страшный зверь, отопри скорее дверь! — прорычала я, подняв руки на уровень лица и растопырив полусогнутые пальцы.

Леша поджал под себя ноги и, ловко прогнувшись, подпрыгнул на месте.

— Давай перекусим и пойдем прогуляемся.

— Давай, — согласилась я, — тем более что мы должны с тобой кое о чем поговорить.

Леша посмотрел на меня, тоскливо сощурив один глаз, и пробубнил:

— Ну вот, обязательно нужно испортить такое утро… Ах да, чуть не забыл. — Он забарабанил пальцами по полировке круглого столика. — Ты почему не сказала мне, что Йохан пригласил нас на вечерний коктейль в честь окончания карнавальной недели?

— Но… — Я замялась, думая, как бы поделикатней сформулировать ответ. Леша бросил на меня быстрый взгляд и не дал мне закончить фразу:

— Я понимаю, ты боялась, что тебе не в чем будет пойти, а…

— Нет, не в этом дело, — в свою очередь, перебила я его. — Мне и в самом деле не очень хочется идти туда. Мы же там никого не знаем, плохо говорим по-английски, и, ко всему прочему, не заговаривай мне зубы. Раз уж я случайно услышала…

— Подслушала, — с дразнящей улыбкой поправил Леша, и я смутилась.

— Ну да, подслушала, но раз уж я подслушала, — последнее слово я специально выделила, глядя ему прямо в глаза. Леша все так же насмешливо держал брови в приподнятом состоянии, и мне пришлось отвести взгляд, ругая себя за малодушие, — то будь любезен, поделись со мной, — я просительно понизила тон и подошла к нему поближе. — Леш, — снова подняла я на него глаза. — Что с нами будет?

— Мы будем счастливы!

— Я понимаю, — обреченно произнесла я. — Ты ничего не станешь мне рассказывать. — Я снова отвернулась от него, почувствовав, как глаза мои наполняются слезами. Мне было обидно, что Леша не может относиться ко мне как к равной, предпочитает молчать и выкручиваться в одиночку, а я как бы не в счет.

— Ты чего? — Леша положил руку на мое плечо.

— Пойду приготовлю завтрак.

— Я помогу?

— Уж с этим-то я справлюсь, не сомневайся, — с обидой в голосе ответила я и пошла на кухню.

Маленькая кухонька мало чем отличалась от типичных советских. Может, только размерами окна и техническим оснащением. На девяти квадратных метрах разместились: стиральная машина, двухкамерный холодильник, электрогриль, микроволновка, двойная раковина с посудомоечной машиной и измельчителем отходов, над плитой нависала вытяжка, а над окном работал кондиционер. При всем этом оставалось достаточно места для приготовления и приема пищи за маленьким раскладным на две и четыре персоны столиком.

— Справишься? — насмешливо спросил Леша.

Обида напрягла мои плечи, но я промолчала.

Широко распахнув холодильник, я обнаружила, что он почти пустой. Пара пакетов йогурта, чипсы и три баночки колы сиротливо стояли на пластиковой решетке в самом низу, над ящиком для фруктов. Я выдвинула ящик, там, как и следовало ожидать, ничего не было. Мы ведь ни разу ничего не готовили дома. Эти скромные запасы были выложены из пляжной сумки, которую мы не опустошили пару дней назад.

Зачем-то я открыла морозилку. Там лежала упаковка замороженных мидий, оставшихся, вероятно, от прежних хозяев, и полпачки овощей для рагу.

— Не густо, — услышала я за спиной голос Леши и обернулась. — Вот тут-то мы и посмотрим, на что ты способна. Приготовить из ничего — это верх кулинарного искусства.

Леша неожиданно горячо обнял меня и с чарующей улыбкой тихо произнес:

— Ирочка, мы уедем завтра вечером, у нас еще есть время, чтобы посетить вечеринку у Йохана и бегло осмотреть местные достопримечательности.

— Но Леша…

— Никаких но! — остановил он меня тоном, не терпящим возражений. — Дослушай и постарайся не перебивать, хорошо? — Он убрал с моего лба непослушную прядь волос и продолжил:

— Сейчас я вспомнил вчерашнего нашего знакомца. Эмигранта из Одессы…

— Павла?

— Да, так, кажется, его зовут. Если не ошибаюсь, он что-то говорил об отце-ювелире?

— Говорил, — ответила я, пытаясь понять, что Леша имеет в виду.

— У меня есть прекрасная золотая цепь с крестом…

— Но Леша! — возмутилась я, вспомнив золотой крест, который не раз видела на его груди. Интересно, почему он его не носит теперь?

— Я же сказал, никаких но, — устало произнес Леша и накрыл мои губы указательным пальцем. — Нам нужны деньги, — как будто извиняясь, добавил он. — Ты же слышала, этот засранец отказал мне! — Лешины глаза блеснули, и он замолчал.

— Послушай, — вдруг вспомнила я о серьгах, которые надевала перед тем, как сесть в машину к Нику. — Ты не знаешь случайно, куда делись мои вещи?

— Какие вещи?

— Одежда, которую я надела перед аварией.

— Платье я выбросил. — Леша говорил отрешенно. В это время он витал в своих мыслях и отвечал мне чисто машинально. — Туфли тоже…

«Наверное, подсчитывает, сколько денег он мог бы получить за свое золото», — подумала я, но все же задала еще один вопрос:

— А ты не помнишь, среди вещей, которые мне вернули из больницы, не было сережек и цепочки?

— Сережек? — Леша подумал и оживился: — Да, были! Вот их-то ты и наденешь на вечеринку. А за цепь с крестом, если нам заплатят хоть сотню долларов, мы купим тебе недорогое, но приличное платье для коктейля.

— Бог с ним, с твоим коктейлем! Мы продадим серьги, и у нас будут деньги, чтобы нормально доехать домой, а там у меня найдется еще кое-что. В конце концов, у нас есть однокомнатная квартира в Сокольниках, у тебя золотые руки и светлая голова. Я владею профессией секретаря-референта, знанием английского и… — я мельком взглянула на Лешу, — и неплохими внешними данными…

Я тяжело вздохнула, вспомнив о шрамах на лице и легком прихрамывании. Йохан, правда, обещал, что ни оттого, ни от другого очень скоро не останется и следа.

Легкий ветерок, влетевший в приоткрытое окно, растрепал мои волосы, и Леша, уже привычным для меня жестом, снова поправил челку на моем лбу.

— А ты не собираешься бросить меня? — спросил он, прикоснувшись губами к мочке моего уха.

— Я собираюсь приобрести наручники и приковать тебя к себе, чтоб дальше, чем на полшага, ты не смог отойти от меня.

Леша, покусывая нежную кожицу ушка, все плотнее прижимался к моей груди, и голос мой поплыл, словно на неисправном магнитофоне.

— Сегодня божественное утро, а вчера была божественная ночь, — шепнул он. Я изо всех сил пыталась сохранить самообладание, но жар возбуждения захлестнул меня, и я не удержалась.

— А ты самый божественный мужчина из всех, кого я когда-либо встречала, — прошептала я.

— В таком случае, — медленно проговорил Леша, укладывая меня на раздвинутый столик, — планы мои несколько изменились.

Вечерело.

Сумерки сгущались быстро, особенно это было заметно на пляже. Большое оранжевое солнце опускалось в нежный бархат выпуклого горизонта. Маленькая аппликация белого пароходика замерла на фиолетовом фоне неба у песчаного мыса.

Редкие парочки бродили по темному, стремительно вбиравшему влагу песку. Держась за руки, мы вошли в теплую воду, и шершавые волны стали лениво и нежно лизать наши щиколотки.

Я запрокинула лицо в небо, посмотрела на продолговатые радужные перья редких облаков и глубоко вздохнула.

— Ты чего? — Леша нежно прикоснулся губами к моему виску, и из груди моей снова вырвался глубокий вздох.

Большая волна неожиданно накатила на нас, и я, неловко отскочив, подвернула ногу и чуть не упала.

— Осторожней, Иришка! — Леша подхватил меня как раз вовремя. Он успел поддержать меня за локоть, и я, осторожно ступая больной ногой и перенося большую часть своего веса на Лешину руку, выбралась на еще горячий песок.

Леша помог мне опуститься на топчан, один из тех, которые были разбросаны по побережью и обычно убирались к ночи. До этого очередь пока не дошла.

— Осторожней, — ласково прошептал Леша и улыбнулся. — Теперь ты должна особенно беречь себя. — Он тихонечко положил руку на мой живот и стал прислушиваться к тому, что там происходит.

— Ир, — тревожно сверкнул он синим сиянием глаз. — Почему я не чувствую, как он шевелится?

— Дурачок… — Я прижала его большую ладонь к своему животу и стала мягко водить ею по коже чуть пониже пупка.

— Может, покажешься врачу?

— Ну, сколько можно? — сквозь счастливую улыбку притворно возмутилась я. — Только два дня назад мы были у врача.

Первые зерна звезд крупным отражением закачались на волнах океана. Терпкий запах водорослей пьяняще ударил в ноздри.

— В Москве уже осень… — прошептала я. Шипение пенистого прилива унесло меня в воспоминания.

Мы молчали. Я закрыла глаза, и мне показалось, что нас уже нет, что мы растворились в этом высоком небе, колыхающейся массе соленой воды.

— Там пахнет прелыми листьями… — продолжала я, полулежа на теплом отшлифованном дереве.

Над самой головой зависло странное созвездие, названия которого я не знала. Леша наклонился над моим лицом и, придерживаясь на локтях, стал целовать мои губы с особой глубокой нежностью, которая появилась в нем после того, как я поняла, что беременна.

— Послушай, — вдруг встрепенулась я, отстраняя от себя его плечи. — Может, махнем в Москву?

— В Москву? — переспросил Леша. Он держался молодцом, светлая широкая улыбка никогда не исчезала с его лица, но я-то знала, что он так же, как я, тоскует по дому. Он так же, как я, давно пресытился этим слащавым запахом чужого края и приторным вкусом чужой кухни.

Поначалу, пока все было в диковинку, мы упивались страной и незнакомой жизнью, не зная, куда бы еще приспособить деньги от продажи двух камешков, остальные мы благоразумно поместили в банковский сейф. Но теперь, спустя столько времени…

Я чувствовала его тоску всеми своими порами и часто, сквозь шум волн, долетавший к нам через открытое окно, слышала, как он ворочается беспокойными ночами и глубоко вздыхает во сне.

— А ребеночек? — Леша тревожно посмотрел на мой живот и медленно перевел взгляд в глаза.

Я пожала плечами:

— Будто в Москве он не сможет родиться? Там у него вся родня! — Я весело встряхнула головой, уже представляя, как бегает моя крошечка по зеленой травке у добротного кирпичного дома где-нибудь по соседству с семьей брата. За то время, пока мы проводили свой медовый месяц на этой набившей оскомину вечнозеленой чужбине, Андрюха прислал нам с десяток писем, а в последнем сообщалось, что жена его родила девочку и назвали ее Катенькой.

«У сына будет маленькая подружка», — с улыбкой подумала я, а вслух сказала:

— Он появится на свет там! Мы продадим это бунгало, — я качнула головой в сторону невидимой в наступившей темноте крыши. — И купим себе дом в Подмосковье…

Я говорила торопливо, боясь, как бы Леша не перебил меня, как бы не вставил лишнее слово, способное спутать мои ясные мысли и смазать отчетливые перспективы будущей жизни.

Боже мой, каким он стал мнительным и суеверным, как он ходил за мной по пятам и за каждым моим движением следил зорким неустанным оком!

Самое интересное, что, понимая всю несуразность его поведения, я тем не менее не могла освободиться от его полного и безоговорочного влияния. Но тут на меня нашло:

— Ты говорил, что мы поживем здесь не больше месяца. Месяц прошел. Прошел второй и третий, скоро закончится четвертый! Леша, я хочу домой! Пусть он родится там! У него будет все, что только смогут дать ему любящие родители! А еще у него будет Родина. Родина, понимаешь?! Здесь она появится только у его будущих внуков. — Я почти плакала, переполняясь жгучей ностальгией. — А там ты научишь его рисовать… Да-да! Думаешь, я не видела пейзажи, которые ты так старательно прячешь от меня на чердаке? Лешенька, поедем, а?

Я уткнулась хлюпающим носом в его плечо, и он не выдержал.

— Поедем, — прошептал он, и я увидела, как сверкнули в темноте его глаза. — Но смотри у меня… Авантюристка!

Он дурашливо погрозил мне пальцем, и я радостно рассмеялась.

Девушка ждет сказочного принца.

Но встречает безвольного и подлого обольстителя. Ирина и не подозревает, какую удивительную роль сыграют в ее судьбе случайно попавшая к ней статуэтка и встреча с красавцем-бизнесменом, спасшим ее от насильников…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.