Когда начался 1917 год, шла 127-я неделя ужасной войны.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Участие России в войне было противоречиво по мотивам и целям. Кровавая борьба велась, по существу, за мировое господство. В этом смысле она России была не по плечу. Так называемые военные цели самой России (турецкие проливы, Галиция, Армения) имели провинциальный характер и могли быть разрешены лишь попутно, в зависимости от степени их соответствия интересам решающих участников войны».

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – политический деятель, лидер партии «октябристов», председатель Государственной Думы третьего и четвертого созывов. Возглавлял Временный комитет Государственной Думы. Во время Октябрьской революции находился в Петрограде. В 1920 году эмигрировал.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«В самом начале войны правительство стало на совершенно ложную точку зрения. В целях укрепления монархического начала и престижа царской власти, правительство полагало, что войну должно и может выиграть одно оно – царское правительство, без немедленной организации народных сил в целях объединения всех в великом деле войны.

Правительство считало, что можно выиграть эту кампанию путем приказа и повеления и тем самым доказать, что царское правительство стоит на надлежащей высоте понимания народной воли. Таково было, по крайней мере, мое впечатление из бесед с лицами, занимавшими крупные правительственные места, стоявшими тогда во главе управления страной. Я смело утверждаю, что в течение трехлетней войны это убеждение правительства не изменилось ни на йоту.

Путем здоровой пропаганды не внедрялись в массы народа здоровые понятия о том, что несет за собою настоящая война, какие последствия могут быть от поражения России, и насколько необходимо дружное содействие всех граждан, не жалея ни сил, ни средств, ни жизней, ни крови для достижения победы. Ошибочная точка зрения неправильно понятых своих государственных задач, постоянное опасение, как бы путем организации народа не создать почву для революционных очагов, и было роковой и коренной ошибкой всей внутренней политики нашего правительства – не было в правительстве необходимого доверия к народу. В этой позиции, занятой правительством, кроются все причины, с моей точки зрения, дальнейших ошибок, допущенных в ведении войны и приведших нас к катастрофе».

Все страшно устали от затянувшейся войны, в России росли антивоенные настроения во всех слоях общества, и при этом ходили слухи один мрачнее другого.

Ходнев Дмитрий Иванович, полковник:

«С осени 1916 года Петроград зажил нездоровой, ненормальной жизнью. Всюду росло недовольство, всюду плелись различные сплетни, всюду передавались слухи – “последние новости”; чего-то ждали, чего-то хотели… В то время как на фронте честно и доблестно исполнялся долг, лилась кровь, в тылу шло бездельничанье, разгул, разврат. Будто бы чья-то таинственная и невидимая рука направляла всех и все на ей угодный путь, толкая в бездну нашу родину <…>

По всему Петрограду ползли лживые россказни. Не избежала этой гнусной лжи и клеветы даже царская семья <…> Агитация и пропаганда велась везде».

Александр Михайлович (1866–1933) – великий князь, государственный и военный деятель, четвертый сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук императора Николая I. После событий февраля 1917 года был уволен от службы по прошению с мундиром. Эмигрировал во Францию.

Александр Михайлович, великий князь:

«Война не интересует Петербург. Петербург живет слухами. Правда ли, что царь запил? А вы слышали, что государя пользует какой-то бурят и он прописал ему лекарство, которое разрушает мозг? Известно ли вам, что премьер Штюрмер общается с германскими агентами в Стокгольме?»

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«А у нас все продолжается министерская чехарда <…> Там, очевидно, мечутся, как перед пожаром. Теперь “воробьи чирикают на крышах” о таких вещах, о которых еще недавно люди только шептались. Слухи, слухи! Рассказывают, будто где-то кто-то стрелял в царицу <…> В воздухе носятся предположения о дворцовом перевороте».

Страна была в значительной степени деморализована, и во всеобщем ощущении безысходности любые ошибки властей рассматривались словно через увеличительное стекло.

По сути, революция выросла на волне социально-экономического и политического кризиса, вызванного Первой мировой войной. Военные расходы привели к росту общего государственного долга в 4 раза (в 1917 году он составлял 34 млрд рублей). По сути, война так расстроила финансовую систему страны, что наладить ее уже не удалось.

Война разорвала связи России с мировым рынком, подорвала ее производительные силы, втянула в длительный период экономической разрухи. Общие посевные площади сократились на 12 %, более чем на 5–7 млн голов уменьшилось поголовье скота. Валовые сборы зерновых в 1916–1917 гг. составили 80 % от предвоенных. Уменьшился сбор картофеля, льна, конопли и многих других сельскохозяйственных культур. Производство сахара упало на 30 %.

Плюс ситуация обострялась тем, что было мобилизовано в армию более 25 % взрослого мужского населения страны – наиболее работоспособная его часть. Для военных потребностей было реквизировано 2,6 млн лошадей, что крайне тяжело отразилось на состоянии сельского хозяйства.

В 1916 году в 70 губерниях были введены карточки на сахар, в 31 губернии – хлебная разверстка. Однако это не дало искомого результата: за декабрь 1916 – январь 1917 гг. поступление хлеба на фронт составило лишь половину требуемой нормы, а к концу 1916 года – не более одной трети.

Развал железнодорожного транспорта обострил проблему обеспечения городов сырьем, топливом, продовольствием, а фронта – оружием и боеприпасами. По этой же причине промышленные предприятия начали срывать военные заказы. Произошло значительное падение производства гражданской продукции. Материальное положение российского пролетариата к концу 1916 года стало совершенно невыносимым: если за предшествующие два года заработная плата увеличилась в среднем на 100 %, то цены на самые насущные товары возросли на 300–500 %. Многим оказались недоступны даже те товары, которые имелись в продаже.

Положение стало настолько отчаянным, что фабрики все чаще прекращали работу либо из-за отсутствия топлива, либо из-за необходимости предоставить своим рабочим возможность отправиться за продуктами в деревню.

В стране быстрыми темпами нарастала инфляция: резко упала покупательная способность рубля. По оценкам, денежная бумажная масса выросла в 5–6 раз, и обеспечивалась она золотом лишь на 15 %.

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Что делать? Железнодорожный кризис, действительно, ухудшился. Сильные морозы, которые держатся во всей России, вывели из строя – вследствие того, что полопались трубы паровиков, – более тысячи двухсот локомотивов, а запасных труб, вследствие забастовок, не хватает. Кроме того, в последние недели выпал исключительно обильный снег, а в деревнях нет рабочих для очистки путей. В результате – 5700 вагонов в настоящее время застряли».

Троцкий Лев Давидович (1879–1940) – революционный деятель, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции и создателей Красной армии. В первом советском правительстве – нарком по иностранным делам, затем – нарком по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Военная промышленность разбухала, пожирая вокруг себя все ресурсы и подкапываясь под свои собственные основы. Мирные отрасли производства начали замирать. Из регулирования хозяйства, несмотря на все планы, ничего не вышло. Бюрократия, уже не способная взять это дело в свои руки, при сопротивлении мощных военно-промышленных комитетов не соглашалась в то же время предоставить регулирующую роль буржуазии. Хаос возрастал. Умелые рабочие заменялись неумелыми. Угольные копи, заводы и фабрики Польши скоро оказались потеряны <…> До 50 % всей продукции шло на нужды армии и войны, в том числе около 75 % производимых в стране тканей. Перегруженный транспорт оказывался не в силах доставлять заводам необходимые количества топлива и сырья. Война не только поглощала весь текущий национальный доход, но и серьезно приступила к расточению основного капитала страны.

Промышленники все меньше шли на уступки рабочим, а правительство по-прежнему отвечало на каждую стачку суровыми репрессиями. Все это толкало мысль рабочих от частного к общему, от экономики к политике <…>

К концу 1916 года цены растут скачками. К инфляции и расстройству транспорта присоединяется прямой недостаток товаров. Потребление населения сократилось к этому времени более чем наполовину. Кривая рабочего движения круто поднимается кверху. С октября борьба входит в решительную стадию, соединяя все виды недовольства воедино: Петроград берет разбег для февральского прыжка. По заводам прокатывается полоса митингов. Темы: продовольствие, дороговизна, война, правительство <…> Год заканчивается в грозе и буре».

На сессии Государственной Думы, состоявшейся в конце 1916 года, выступил кадет П.Н. Милюков, и он заявил, что правительство проводит политику под влиянием «либо глупости, либо измены».

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Еще 13 июня 1916 года с этой кафедры я предупреждал, что “ядовитое семя подозрения уже дает обильные плоды”, что “из края в край земли Русской расползаются темные слухи о предательстве и измене”. Я цитирую свои тогдашние слова. Я указывал тогда, – привожу опять мои слова, – что “слухи эти забираются высоко и никого не щадят”. Увы, господа, это предупреждение, как все другие, не было принято во внимание. В результате в заявлении 28-и председателей губернских управ, собравшихся в Москве 29 октября этого года, вы имеете следующие указания: мучительное, страшное подозрение, зловещие слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии и стремящихся путем разрушения народного единства и сеяния розни подготовить почву для позорного мира, перешли ныне в ясное сознание, что вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государственных дел.

Естественно, что на этой почве возникают слухи о признании в правительственных кругах бесцельности дальнейшей борьбы, своевременности окончания войны и необходимости заключения сепаратного мира. Господа, я не хотел бы идти навстречу излишней, быть может, болезненной подозрительности, с которой реагирует на все происходящее взволнованное чувство русского патриота. Но как вы будете опровергать возможность подобных подозрений, когда кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами?»

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Чем дальше развивалась война, тем суровее и беспощаднее, если можно так выразиться, становилось отношение правительства к обществу. Правительству везде снилась и грезилась возникающая революция, и, вместо того чтобы усмирить и успокоить взволнованные небывалыми жертвами и тяжкими сомнениями умы населения, правительство делало, вероятно, бессознательно, все возможное к тому, чтобы еще больше возбудить к себе всеобщее неудовольствие и заслуженное к себе недоверие».

В связи с усилением думской оппозиции правящие круги строили планы разгона IV Государственной Думы и созыва V, которая состояла бы исключительно из дворян и духовенства.

Положение на фронтах было весьма тяжелым.

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – военачальник и военный педагог, генерал от кавалерии. Во время Февральской революции поддержал приход к власти Временного правительства. В 1917 году назначен Временным правительством Верховным главнокомандующим. С 1919 сотрудничал с Красной армией.

Брусилов Алексей Алексеевич, генерал:

«При таком способе управления Россия, очевидно, выиграть войну не могла, что мы неопровержимо и доказали на деле, а между тем счастье было так близко и так возможно! <…>

Нужно помнить пословицу: “По одежке протягивай ножки”. Для примера укажу на наш Западный фронт. К маю 1916 года он был достаточно хорошо снабжен <…> С другой стороны, Юго-Западный фронт был, несомненно, слабейший, и ожидать от него переворота всей войны не было никакого основания. Хорошо, что он выполнил неожиданно данную ему задачу с лихвой. Переброска запоздалых подкреплений в условиях позиционной войны помочь делу не могла. Конечно, один Юго-Западный фронт не мог заменить собой всю многомиллионную русскую рать, собранную на всем русском Западном фронте. Еще в древности один мудрец сказал, что “невозможное – невозможно”!»

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Устранение общих причин неудач необходимо для победы, ибо армия отчетливо сознает, что если эти причины не будут устранены, то победы мы, несмотря ни на какие жертвы, не добьемся. Сознание это проникло глубоко в ряды армии, и не только в ряды офицеров, но и в ряды простых солдат, и это обстоятельство при обсуждении вопроса о дальнейшем продолжении войны нужно всегда иметь в виду. Армия перестала верить своим вождям, армия не допускает, чтобы вожди могли бы распоряжаться целесообразно и правильно. Армия находится в таком состоянии, что всякий злой слух, всякая клевета комментируется и принимается как лишнее доказательство полной неспособности командного состава побороть встречающиеся на их пути затруднения и вести армию к победе. В силу этого в армии появляются вялое настроение, отсутствие инициативы, паралич храбрости и доблести. Если сейчас как можно скорее будут приняты меры, во-первых, к улучшению высшего командного состава, к принятию какого-либо определенного плана, к изменению взглядов командного состава на солдата и к подъему духа армии справедливым возмездием тех, которые неумелым командованием губят плоды лучших подвигов, то время, пожалуй, не упущено. Если же та же обстановка сохранится до весны, когда все ожидают либо нашего наступления, либо наступления германцев, то успеха летом 1917 года, как и летом 1916 года, ожидать не приходится».

Потери России в 1916 году были огромны: только Юго-Западный фронт потерял с 22 мая по 14 октября 1,65 млн. человек, в том числе 203 000 убитыми и 153 000 пленными. Вера народа в свое правительство и надежды на союзников были окончательно подорваны.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Русская армия потеряла за всю войну убитыми более, чем какая-либо армия, участвовавшая в бойне народов, именно: около 2,5 миллиона душ, или 40 % потерь всех армий Антанты. В первые месяцы солдаты гибли под снарядами не рассуждая или рассуждая мало. Но у них накоплялся со дня на день опыт, горький опыт низов, которыми не умеют командовать. Они измеряли масштаб генеральской путаницы бесцельными передвижениями на отстающих подошвах и числом несъеденных обедов. От кровавой мешанины людей и вещей исходило обобщающее слово – бессмыслица, которое на солдатском языке заменялось другим, более сочным словом».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Потери, понесенные Россией, столь колоссальны, что вся страна охвачена печалью. В недавних безуспешных атаках у Ковеля и в других местах принесено в жертву без всякой пользы столь много жизней, что это дало новую пищу тому взгляду, что продолжение борьбы бесполезно и что Россия, в противоположность Великобритании, ничего не выиграет от продолжения войны».

Ходнев Дмитрий Иванович (1886–1976) – полковник. Во время Гражданской войны воевал в Северо-Западной армии, до декабря 1919 года командир Гатчинского Егерского батальона. В 1945 году переехал в Западную Германию, а затем в США. Публиковался в различных эмигрантских изданиях.

Ходнев Дмитрий Иванович, полковник:

«Понеся за время войны страшные потери, гвардейская пехота как таковая почти перестала существовать! “Старых” кадровых офицеров, подпрапорщиков-фельдфебелей, унтер-офицеров и рядовых “мирного” времени, получивших в родных полках должное воспитание – “добрую закваску”, – понимавших и свято хранивших свои традиции, видевших мощь, славу, величие и красоту России, обожавших царя, преданных ему и всей его семье, – увы, таких осталось совсем мало! В действующей армии, в каждом гвардейском пехотном полку насчитывалось человек десять-двенадцать таких офицеров (из числа вышедших в поход – 70–75) и не более сотни солдат (из числа бывших 1800–2000 мирного времени). В каждом бою гвардейская пехота сгорала, как солома, брошенная в пылающий костер <…> Будь гвардейская пехота не так обессилена и обескровлена, будь некоторые ее полки в Петрограде – нет сомнения, что никакой революции не случилось бы».

Шло постепенное разложение русской армии, и она стала терять свою боеспособность. Средняя заболеваемость в войсках увеличилась, хотя никаких эпидемий не было. Это говорит о росте дезертирства, связанного с падением авторитета власти и с неуверенностью в завтрашнем дне.

Отметим, что к 1916 году большинство профессиональных офицеров вышло из строя, и их сменили скороспелые офицеры-новобранцы (многие из мещан), к которым солдаты-ветераны относились с нескрываемым презрением. Нередки были случаи, когда офицеры отказывались вести своих солдат в атаку из страха получить пулю в спину.

Жуков Георгий Константинович (1896–1974) – полководец, маршал Советского Союза (1943), четырежды Герой Советского Союза, министр обороны СССР (1955–1957). В 1917 году служил в 5-м запасном кавалерийском полку. В сентябре 1918 года мобилизован в Красную армию.

Жуков Георгий Константинович, полководец:

«В ходе войны, особенно в 1916-м и начале 1917 года, когда вследствие больших потерь офицерский корпус укомплектовывался представителями трудовой интеллигенции, грамотными рабочими и крестьянами, а также отличившимися в боях солдатами и унтер-офицерами, эта разобщенность в подразделениях (до батальона или дивизиона включительно) была несколько сглажена. Однако она полностью сохранилась в соединениях и объединениях. Офицеры и генералы, не имевшие никакой близости с солдатской массой, не знавшие, чем живет и дышит солдат, были чужды солдату. Это обстоятельство, а также широко распространенная оперативно-тактическая неграмотность высшего офицерского и генеральского состава привели к тому, что командиры эти, за исключением немногих, не пользовались авторитетом у солдата».

Причины недовольства в народе были, в первую очередь, экономического плана. Однако правительство, считая эти проблемы временными, ничего не делало для их решения. При этом уже к октябрю 1916 года недовольство в городах достигло такого накала, что в отчетах департамента полиции сложившаяся ситуация сравнивалась с ситуацией 1905 года и звучало предупреждение о реальной возможности новой революции.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«На почве жгучего страха за будущее Родины, на почве все возрастающего хаоса в транспорте, на почве все возрастающей дороговизны предметов первой необходимости, на почве ненужных наборов воинов, отрывающих рабочие руки от необходимой работы внутри страны – причем все эти неурядицы падали главным образом всей тяжестью на низшие слои народа, на неимущее население – назревало такое недовольство, которое верными шагами вело народ к революционным эксцессам».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«К осени положение еще более обострилось. Безнадежность войны стала очевидной для всех, возмущение народных масс грозило вот-вот перелиться через край. Атакуя по-прежнему дворцовую партию за “германофильство”, либералы считали в то же время необходимым прощупать шансы мира, подготовляя свой завтрашний день <…> Думская делегация, нанесшая дружественные визиты французам и англичанам, могла без труда убедиться в Париже и Лондоне, что дорогие союзники намерены во время войны выжать из России все жизненные соки, чтобы после победы сделать отсталую страну главным полем своей экономической эксплуатации. Разбитая Россия на буксире победоносной Антанты означала бы колониальную Россию <…> Напряжение в стране стало невыносимым».

Доклад Петроградского охранного отделения Особому отделу департамента полиции (октябрь 1916 года):

«Постепенно назревавшее расстройство тыла, иными словами – всей страны, носившее хронический и все прогрессировавший характер, достигло к настоящему моменту того максимального и чудовищного развития, которое определенно и уже теперь начинает угрожать достигнутым на действующем фронте результатам и обещает в самом скором времени ввергнуть страну в разрушающий хаос катастрофической и стихийной анархии.

Систематически нараставшее расстройство транспорта; безудержная вакханалия мародерства и хищений различного рода темных дельцов в разнообразнейших отраслях торговой, промышленной и общественно-политической жизни страны; бессистемные и взаимопротиворечивые распоряжения представителей правительственной и местной администрации; недобросовестность второстепенных и низших агентов власти на местах и, как следствие всего вышеизложенного, неравномерное распределение продуктов питания и предметов первой необходимости, неимоверно прогрессирующая дороговизна и отсутствие источников и средств питания у голодающего в настоящее время населения столиц и крупных общественных центров – все это, вместе взятое, характеризуя в ярких, исчерпывающих красках результат забвения тыла как первоисточника и причину тяжкого болезненного состояния внутренней жизни огромного государственного организма, в то же время определенно и категорически указывает на то, что грозный кризис уже назрел и неизбежно должен разрешиться в ту или иную сторону».

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Председатель III Государственной Думы, член Государственного Совета. В 1917 году был министром Временного правительства, выступал за продолжение военных действий в ходе Первой мировой войны.

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Я уже не говорю, что нас ждет после войны, – надвигается потоп, и жалкая, дрянная, слякотная власть готовится встретить этот катаклизм мерами, которыми ограждают себя от проливного дождя: надевают галоши и открывают зонтик».

Положение в стране усугублялось еще и тем, что практически все представители интеллигенции в той или иной степени перешли в лагерь оппозиции, и от них простой народ получал лишь осуждения власти и предсказания неотвратимой катастрофы.

Трубецкой Сергей Евгеньевич, князь:

«Революцию 1917 года менее всего можно назвать “неожиданной”, хотя никто, конечно, не мог предсказать ее сроки и формы.

Я совершенно ясно помню предшествовавшее ей гнетущее чувство мрачной обреченности. Я никогда не ощущал этого чувства столь ясно и сильно, как именно тогда <…>

Я никогда не был фаталистом. А в политике я считаю фатализм у ведущих слоев общества просто преступным. Но тогда, реагируя против этого чувства обреченности всеми силами своей души, я как никогда ощущал, что что-то “фатальное” нависло над Россией: злой Рок витал над ней… И такое ощущение было тогда далеко не исключением, наоборот, оно было очень широко распространено. Относились к нему, конечно, по-разному, в зависимости от политических вкусов и убеждений: иные радовались, другие страшились, но все, так или иначе, “ощущали”, а не только “понимали” грозность положения.

А положение было, действительно, грозное, но совсем не безнадежное <…> Ничего еще не было потеряно, и все еще могло быть спасено: весь ужас был в том, что власть, которая была призвана защищать и спасти Россию от ужасных потрясений, была совершенно не на высоте положения».

Тихомиров Лев Александрович (1852–1923) – общественный деятель, в молодости – народоволец, а потом – монархист. После революции, лишившись всех средств к существованию, работая делопроизводителем школы в Сергиевом Посаде, Тихомиров в 1918–1922 гг. напишет воспоминания «Тени прошлого».

Тихомиров Лев Александрович, общественный деятель:

«Знает ли это положение государь? Что он думает делать в таком опаснейшем положении? Говорят, будто бы он сказал: “Против меня интеллигенция, но за меня народ и армия: мне нечего бояться”. Но если действительно таково его мнение, то оно несколько ошибочно. Пожалуй, и народ, и армия в общем за него, но очень условно, а именно, не веря его способности управлять и даже вырваться из сетей “измены”. Ну, при таком настроении весьма возможна мысль: вырвать его силой из рук “измены” и дать ему других “помощников”. Этого вполне достаточно для государственного переворота. И это – вовсе не настроение одних “революционеров”, не “интеллигенции” даже, а какой-то огромной массы обывателей».

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«Надвигается катастрофа, а министр, видимо, не понимает обстановки, и должные меры не принимаются. Будет беда. Убийство Распутина положило начало какому-то хаосу, какой-то анархии. Все ждут какого-то переворота. Кто его сделает, где, как, когда – никто ничего не знает. А все говорят, и все ждут. Попав же на квартиру одного приятеля, серьезного информатора, знающего всё и вся, соприкасающегося и с политическими общественными кругами, и с прессой, и с миром охраны, получил как бы синтез об общем натиске на правительство, на верховную власть. Царицу ненавидят, государя больше не хотят. За пять месяцев моего отсутствия как бы всё переродилось. Об уходе государя говорили как бы о смене неугодного министра. О том, что скоро убьют царицу и Вырубову, говорили так же просто, как о какой-то госпитальной операции. Называли офицеров, которые якобы готовы на выступление, называли некоторые полки, говорили о заговоре великих князей, чуть не все называли Михаила Александровича будущим регентом».

Гиппиус Зинаида Николаевна (1869–1945) – поэтесса и писательница, супруга Д.С. Мережковского. Вместе с мужем вела литературный салон – Религиозно-философские собрания и издавала журнал «Новый путь». Октябрьскую революцию встретила крайне враждебно и в 1920 году эмигрировала во Францию.

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Целая куча разномыслящих окрещена именем “пораженцев”, причем это слово давно изменило свой смысл первоначальный. Теперь пораженка я <…> В России зовут “пораженцем” того, кто во время войны смеет говорить о чем-либо кроме “полной победы”. И такой “пораженец” равен – “изменнику” родины. Да каким голосом, какой рупор нужен, чтобы кричать: война ВСЕ РАВНО так в России не кончится! Все равно – будет крах! Будет! Революция или безумный бунт <…> Наши политические разумные верхи ведут свою, чисто оппозиционную и абсолютно безуспешную политику (правый блок), единственный результат которой – их полное отъединение от низов. Поэтому то, что будет, – будет голо – снизу.

Будет, значит, крах; анархия… почем я знаю! Я боюсь, ибо во время войны революция только снизу – особенно страшна. Кто ей поставит пределы? Кто будет кончать ненавистную войну? Именно кончать?»

Люди глухо роптали, но подняться на открытый бунт были еще не готовы. А 22 декабря 1916 года (4 января 1917 года)[1]в Александровском парке Царского Села состоялись тайные похороны Г.Е. Распутина, убитого за неделю до этого «великосветскими заговорщиками».

Пришвин Михаил Михайлович, писатель:

«Творчество порядка и законности совершается народом через своих избранников. Таким избранником был у нас царь, который в религиозном освящении творческого акта рождения народного закона есть помазанник божий. Этот царь Николай, прежде всего, сам перестал верить в себя как божьего помазанника, и недостающую ему веру он занял у Распутина, который и захватил власть и втоптал ее в грязь. Распутин, хлыст, символ разложения церкви, и царь Николай, символ разложения государства, – соединились в одно для погибели старого порядка».

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Отношения между царицей и Распутиным долго были предметом “скандальной хроники”. После падения династии их охотно мусолила “желтая пресса”, не знающая жалости к побежденным – особенно к тем, кто раньше был идолом. Почву для таких слухов создал сам Распутин своими намеками, красноречивым молчанием и пьяным хвастовством. Повторять их нет нужды. Они только затемняют истинное значение трагикомедии, которая усилилась с появлением Распутина в императорских апартаментах».

Палеолог Жорж Морис (1859–1944) – французский политик и дипломат. С 1914 по 1917 г. посол Франции в России. В ходе своего пребывания в Петербурге способствовал укреплению франко-русского союза. В 1917–1918 гг. играл активную роль в подготовке французской военной интервенции в Россию.

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Народ, узнав <…> о смерти Распутина, торжествовал. Люди обнимались на улице, шли ставить свечи в Казанский собор <…>

Убийство Григория – единственный предмет разговора в бесконечных очередях женщин, в дождь и ветер ожидающих у дверей мясных и бакалейных лавок распределения мяса, чая, сахара и проч. Они друг дружке рассказывают, что Распутин был брошен в Неву живым, и одобряют это пословицей: “Собаке собачья смерть”.

Они также шепотом пересказывали друг другу историю о том, что великая княгиня Татьяна, вторая дочь императора, переодевшись в мундир поручика кавалергардского полка, присутствовала при драме, чтобы, наконец, лично отомстить Распутину, который в свое время пытался изнасиловать ее. И, стараясь передать в мир императорского двора мужицкую мстительную жестокость, они добавляли, что для того, чтобы утолить ее жажду мщения, на ее глазах умирающий Григорий был кастрирован.

Другая народная версия: “Распутин еще дышал, когда его бросили под лед в Неву. Это очень важно, потому что он, таким образом, никогда не будет святым…” В русском народе держится поверье, что утопленники не могут быть причислены к лику святых».

Тихомиров Лев Александрович, общественный деятель:

«В публике ходят слухи, будто бы убийство Распутина не единственное, замышленное каким-то сообществом. Называют, что должны быть убиты также Питирим и Варнава. Рассказывают о заговоре в армии в целях того, что если вздумают заключать сепаратный мир или распустить Государств[енную] Думу, то армия, продолжая войну, вышлет отдельные части в Петроград для произведения государственного переворота… Одним словом, страна полна слухов, которые показывают полное падение доверия к управительным способностям государя…»

23 декабря 1916 года (5 января 1917 года), в контексте скандала с убийством Г.Е. Распутина, подал в отставку премьер-министр А.Ф. Трепов, но Николай II отказался ее принять.

В это время продолжались бои в районе Митавы (Елгавы), где русское командование попыталось наладить наступление, рассчитывая отбросить противника от Риги и освободить часть Курляндии (западные районы современной Латвии). Но наступление это вскоре остановилось из-за волнений среди русских солдат, отказавшихся исполнять приказы. Тем не менее линию фронта все же удалось немного «отодвинуть» от Риги. При этом потери русских составили более 40000 человек убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести.

Брусилов Алексей Алексеевич, генерал:

«Не знаю как другие главнокомандующие, но я уехал очень расстроенный, ясно видя, что государственная машина окончательно шатается и что наш государственный корабль носится по бурным волнам житейского моря без руля и командира. Нетрудно было предвидеть, что при таких условиях этот несчастный корабль легко может наскочить на подводные камни и погибнуть – не от внешнего врага, не от внутреннего, а от недостатка управления и государственного смысла тех, которые волею судеб стоят у кормила правления».

Бубнов Александр Дмитриевич (1883–1963) – контр-адмирал, военный практик и теоретик, педагог. После Октябрьской революции и расформирования Ставки сначала уволен, а затем 16 февраля 1918 года восстановлен на службе штатным преподавателем Морской академии. С 1920 года жил в эмиграции.

Бубнов Александр Дмитриевич, контр-адмирал:

«В связи с нарастающим духовным напряжением, вызванным тяжелой войной, постепенно обострялись впечатлительность и терпение интеллигентных классов общества, что и породило в нем, вследствие злосчастного направления нашей внутренней политики, оппозиционные течения, перешедшие в конце концов в революционные настроения.

Вместо того чтобы стараться, елико возможно, поддерживать в обществе столь необходимые для успешного хода войны стремления к единению всех творческих сил народа с его верховным правлением, правительство, и главным образом престол, своими деяниями, наоборот, все больше и больше углубляли возникшую вскоре после начала войны между ними пропасть.

Эти деяния, имевшие фатальные последствия для будущего России, были: допущенное со стороны престола влияние на управление страной в столь тяжелый период ее истории распутинской клики и борьбы верховной власти с Государственной Думой, так или иначе олицетворявшей творческие силы страны, к патриотической помощи коих верховная власть не только упорно считала не нужным, но даже считала вредным прибегнуть».

К сожалению, Николай II потерял непосредственную связь с политической жизнью в стране. О положении вещей он в основном узнавал от супруги, которая, впрочем, и сама не слишком разбиралась в политике.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«17 марта 1916 года, за год до революции, когда истерзанная страна уже извивалась в клещах поражений и разрухи, царица писала мужу в главную квартиру: “Ты не должен делать послаблений, ответственного министерства и т. д., – всего, что они хотят. Это должна быть твоя война и твой мир, и честь твоя и нашей родины, и ни в коем случае не Думы. Они не имеют права сказать хотя бы одно слово в этих вопросах”. Это была, во всяком случае, законченная программа, и именно она неизменно одерживала верх над постоянными колебаниями царя».

В результате император имел весьма слабое представление о растущем недовольстве и обострении экономических проблем. Тем не менее 27 декабря 1916 года (9 января 1917 года) он все же заменил председателя Совета министров, назначив на место А.Ф. Трепова тихого и покорного его воле князя Н.Д. Голицына.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Премьером, вместо Трепова, был князь Н.Д. Голицын – полное ничтожество в политическом отношении, но лично известный императрице в роли заведующего ее “Комитетом помощи русским военнопленным”. Более выдающегося человека в этот решительный момент у верховной власти не нашлось».

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«В политике творится нечто невероятное. Назначение премьер-министром князя Голицына <…> и целый ряд новых правых назначений в Государственный Совет имеют вид явного вызова общественному мнению».

Бьюкенен Джордж Уильям (1854–1924) – британский дипломат, посол Великобритании в России в годы Первой мировой войны и революций 1917 года. В 1917 году влияние Бьюкенена на внутрироссийские дела достигло наивысшей точки и стало иметь реальный политический вес.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Председателем Совета министров был назначен князь Голицын, один из крайних правых. Будучи честным и благонамеренным, но не имея никакого административного опыта и никаких точек соприкосновения с Думой, он не обладал необходимой энергией или силой характера для того, чтобы овладеть положением, которое с каждым днем становилось все более и более угрожающим. Революция носилась в воздухе, и единственный спорный вопрос заключался в том, придет ли она сверху или снизу.

Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты и император, и императрица или только последняя; с другой стороны, народное восстание, вызванное всеобщим недостатком продовольствия, могло вспыхнуть ежеминутно».

30 декабря 1916 года (12 января 1917 года) британский посол Джордж Уильям Бьюкенен добился аудиенции у Николая II, и тот принял его, но сделал это весьма официально и холодно. Император выслушал слова посла о внешней политике, а на предложение поменять внутреннюю политику и поставить сильного человека во главе правительства дал резкий ответ и распрощался.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Во всех предыдущих случаях Его Величество принимал меня без особых формальностей в своем кабинете и, пригласив меня сесть, протягивал свою табакерку и предлагал курить. Поэтому я был неприятно удивлен, когда был на этот раз введен в комнату для аудиенции и нашел Его Величество ожидающим меня здесь, стоя посреди комнаты. Я тотчас понял, что он угадал цель моей аудиенции и что он нарочито придал ей строго официальный характер, как бы намекая мне, что я не могу касаться вопросов, не входящих в компетенцию посла. Сознаюсь, что у меня упало сердце, и на минуту я серьезно задумался, не отказаться ли мне от первоначальной цели».

31 декабря 1916 года (13 января 1917 года) Николай II весь день принимал доклады министров. Около полуночи они с императрицей и детьми отправились в домашнюю церковь, чтобы встретить Новый год за молитвой.

Из дневника Николая II:

«31 декабря. Понедельник.

В шесть часов поехали ко всенощной. Вечером занимался. Без десяти минут полночь пошли к молебну. Горячо помолились, чтобы Господь умилостивился над Россией».

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Было ясно, что “шапка Мономаха” слишком тяжела для головы, на которую она легла. Николай согнулся под ее бременем; он всю жизнь пытался выпрямиться и не дать людям заметить, что эта шапка ему не по размеру. Царь старался подбодрить себя мыслью о том, что он не простой смертный, а помазанник божий, что на нем лежит благословение небес и ведет его по незримой тропе жизни без всяких усилий с его стороны <…> В фантазиях и планах на будущее он щедро вознаграждал себя за неудачи в настоящем».

В первый день Нового года Николай II принимал поздравления от своих подданных и иностранных дипломатов. Первыми их принесли председатель Совета министров князь Н.Д. Голицын, новый председатель Государственного Совета И.Г. Щегловитов и председатель Государственной Думы М.В. Родзянко.

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Сегодня первый день нового года по православному календарю. Император принимает в Царском Селе поздравления от дипломатического корпуса.

Жестокий холод: –38.

Лошади, впряженные в придворные экипажи, ожидающие нас перед императорским вокзалом, обледенели. И до самого Большого дворца я не различаю ничего из пейзажа – такими непроницаемыми стали стекла от толстого слоя снега <…>

Если судить лишь по созвездиям русского неба, год начинается при дурных предзнаменованиях. Я констатирую везде беспокойство и уныние; войной больше не интересуются; в победу больше не верят; с покорностью ждут самых ужасных событий».

Летом 1916 года войска под командованием генерала А.А. Брусилова перешли в наступление, и в результате этого «брусиловского прорыва» были взяты Буковина и Южная Галиция. На Кавказском фронте русские также углубились на территорию Турции на 250–300 км. При этом проблемы с обеспечением боеприпасами и продовольствием снижали боеспособность армии и приводили к росту потерь. В результате затянувшаяся война и ухудшение положения народа, вызванное ростом цен и начавшимися перебоями с продуктами питания, привели к росту недовольства в различных слоях населения страны. Повсюду царили уныние и ощущение того, что «шапка Мономаха» слишком тяжела для головы Николая II, который, похоже, и сам прекратил верить в себя и стал символом разложения государства.

Правительственный кризис в России выразился в «министерской чехарде» – слишком частой смене министров. За 1915–1916 гг. сменилось четыре председателя Совета министров, четыре военных министра, шесть министров внутренних дел и т. д. Из-за этого Совет министров в народе стали называть «кувырк-коллегией».

Особенно не любили председателя Совета министров Б.В. Штюрмера, сменившего в январе 1916 года И.Л. Горемыкина. Это был закоренелый монархист, но назначение на такую должность человека с немецкой фамилией (в то время, когда столь сильны были антигерманские настроения) свидетельствовало о слепоте двора, о его полной невосприимчивости к происходящему. Кроме того, оказалось, что Штюрмер был близок и предан Распутину.

В ноябре 1916 года Штюрмера отправили в отставку, назначив на освободившееся место А.Ф. Трепова, но и он не продержался долго (его, как уже говорилось, сменил князь Н.Д. Голицын).

А тем временем на фронте и в тылу распускались слухи о связях императрицы Александры Федоровны с ее германскими родственниками.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Особую остроту слухам о дворцовой камарилье придавало обвинение ее в германофильстве и даже в прямой связи с врагом. Шумный и не весьма основательный Родзянко прямо заявляет: “Связь и аналогия стремлений настолько логически очевидны, что сомнений во взаимодействии германского штаба и распутинского кружка для меня, по крайней мере, нет: это не подлежит никакому сомнению”. Голая ссылка на “логическую” очевидность весьма ослабляет категорический тон этого свидетельства. Никаких доказательств связи распутинцев с германским штабом не было обнаружено и после переворота. Иначе обстоит дело с так называемым “германофильством”. Дело шло, конечно, не о национальных симпатиях и антипатиях немки-царицы, премьера Штюрмера, графини Клейнмихель, министра двора графа Фредерикса и других господ с немецкими фамилиями <…> Значительно более реальны были органические антипатии придворной челяди к низкопоклонным адвокатам Французской республики и симпатии реакционеров, как с тевтонскими, так и со славянскими именами, к истинно прусскому духу берлинского режима, который столько времени импонировал им своими нафабренными усами, фельдфебельскими ухватками и самоуверенной глупостью».

Недовольны были все. Среди депутатов Государственной Думы, видных промышленников и военных зрели планы дворцового переворота. А среди народных масс нарастало возмущение не только против старой власти, но и против стоявшей в оппозиции буржуазии, которую обвиняли в том, что она обогащается на народном страдании.

Спиридович Александр Иванович (1873–1952) – генерал-майор Отдельного корпуса жандармов, служащий Московского и начальник Киевского охранного отделения, начальник императорской дворцовой охраны. Был арестован Временным правительством, позже освобожден. В 1920 году эмигрировал во Францию.

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«Происходили тайные и явные собрания, совещания. Распространялись разные слухи, волновавшие все круги населения. Все ждали каких-то важных событий. Шептались о возможности государственного переворота. В эти дни Гучков сделал первую попытку осуществить свой фантастический младотурецкий план – захватить государя императора, вынудить его отречение в пользу цесаревича, причем при сопротивлении Гучков был готов прибегнуть и к цареубийству».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Я вернулась в Петроград вскоре после Нового года и оставалась там по делам четыре недели. Меня потрясли бросившиеся в глаза перемены. Стоимость жизни резко возросла. Никто не верил в будущее правительства. Всеобщая депрессия дошла до крайней степени и, казалось, заразила всех, поскольку самые рассудительные и заслуживающие доверия люди излагали факты, казавшиеся невероятными, но тем не менее правдивые. Молчание и озабоченные лица придворных и наиболее лояльных членов правительства, возможно, были теми самыми признаками надвигающейся гибели, которые больше всего потрясли меня».

Тихомиров Лев Александрович, общественный деятель:

«Поторопился взять из Госуд[арственного] Банка почти все, что там было – 4 тысячи. Всегда ужасно боюсь, что помрешь – и семья останется без денег, которые зря лежат в банке, пока утвердятся в наследстве <…> Правительство – это нечто невообразимое, и особенно со времени войны. Анархия полная <…> Распоряжения глупые. Полная неспособность обуздать спекуляторов. Цены поднялись до невозможности жить. У меня за прошлый [год] концы сведены с концами только благодаря распродаже разных вещей. Но в этом году продавать нечего. А между тем расход за январь превысил уже теперь maximum возможного расхода. И не мудрено. Что ни взять – вчетверо и впятеро дороже».

3 (16) января министр иностранных дел Н.Н. Покровский честно предупредил императора о близящейся катастрофе и посоветовал ему убрать министра внутренних дел А.Д. Протопопова. Николай II ответил, что не нужно сгущать краски и что всё наладится. Тогда Н.Н. Покровский попросил отправить в отставку его самого, но Николай II отказал ему в этом.

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«В России не было тогда ни настоящего министра внутренних дел, ни его товарища [заместителя – В.Р.] по политической и полицейской части, ни настоящего директора Департамента полиции, который помогает министру видеть, знать и понимать все, совершающееся в стране. Вот что представлял собой А.Д. Протопопов как министр. Изящный, светский, очаровательный в обращении мужчина пятидесяти лет, А.Д. Протопопов прежде всего был не совсем здоров психически. Он был когда-то болен “дурною болезнью” и носил в себе зачатки прогрессивного паралича <…> он находился под большим психическим влиянием некоего хироманта и оккультиста, спирита и магнетизера Перрэна».

Глобачев Константин Иванович (1870–1941) – генерал-майор, начальник Петроградского охранного отделения. Во время Февральской революции был арестован и находился в заключении в тюрьме «Кресты», но незадолго до Октябрьской революции был освобожден. В 1923 году эмигрировал в США.

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«Кандидатура Протопопова была приемлема для государя вполне. Протопопов был представителем общественности как товарищ председателя Государственной Думы, и о нем были даны самые лучшие отзывы английским королем за время его пребывания членом русской делегации, командированной перед тем в Англию. Таким образом, казалось бы, назначение Протопопова должно было всех удовлетворить. Между тем получилось совершенно обратное. Государственная Дума и прогрессивный блок усмотрели в принятии Протопоповым министерского портфеля ренегатство и простить ему этого не могли. С первого же дня вступления в должность Протопопова Государственная Дума повела с ним жестокую борьбу. К тому же Протопопов стал делать очень много крупных ошибок благодаря своей неопытности и незнакомству с управлением таким крупным ведомством <…>

В деловом отношении Протопопов был полнейшим невеждой; он плохо понимал, не хотел понять и все перепутывал <…> В разговоре это был очень милый, обходительный человек, но очень любил кривляться, что, казалось бы, министру не подобало. Встречал с видом утомленной женщины, жалуясь каждый раз на то бремя, которое ему приходится нести из любви к государю и родине. Из того, что ему докладывалось, он, видимо, ничего не понимал и все перепутывал. Он никак не мог понять, что такое большевики, меньшевики, социалисты-революционеры и т. п. Не раз он просил меня всех их называть просто социалистами, так ему понятнее».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Протопопов, на плечи которого упала мантия Распутина, был теперь более могущественен, чем когда-либо. Будучи не совсем нормален, он, как говорят, на своих аудиенциях у императрицы передавал ей предостережения и сообщения, полученные им в воображаемом разговоре с духом Распутина. Он совершенно овладел доверием Ее Величества и, убедив ее, что благодаря предпринятым им мерам к реорганизации полиции он может справиться со всяким положением, какое бы ни возникло, он получил полную возможность продолжать свою безумную политику».

Через два дня после Н.Н. Покровского председатель Совета министров князь Н.Д. Голицын доложил Николаю II о слухах из Москвы относительно возможного переворота.

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«5 января премьер князь Голицын докладывал о тревоге в обществе и о слухах из Москвы о предстоящем перевороте. Он доложил и о том, что в Москве называют имя будущего царя. Государь успокаивал его и сказал:

– Мы с царицей знаем, что все в руках Божиих. Да будет воля его <…>

Накануне великий князь Павел Александрович, делая доклад о гвардии, доложил все-таки о готовящемся государственном перевороте».

Чубинский Михаил Павлович (1871–1943) – юрист, публицист и педагог, член партии кадетов. Состоял членом нескольких просветительских обществ. С мая 1917 года сенатор Уголовного кассационного департамента Правительствующего сената. Не принял революцию и вскоре выехал за рубеж.

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«Ходят самые крайние слухи. В частности, говорят, будто целый ряд великих князей довел до сведения государя их общее убеждение об опасности принятого курса не только для родины, но и для династии».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Несчастный народ, несчастная Россия… Нет, не хочу. Хочу, чтобы это была именно Революция, чтобы она взяла, честная, войну в свои руки и докончила ее. Если она кончит – то уж прикончит. Убьет».

6 (19) января был обнародован императорский указ об отсрочке возобновления заседаний Государственной Думы и Государственного Совета до 14 февраля, и это стало не столько ударом по думской оппозиции, сколько свидетельством того, что самодержавие намерено действовать старыми методами и не думает идти навстречу даже требованиям либерально-монархических кругов.

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«Существовало довольно распространенное мнение, что государь не знал, что делается кругом. Это совершенно ошибочно. Всякими путями, официальными и неофициальными, государь знал все, за исключением, конечно, тайной (конспиративной) революционной работы.

В январе месяце, не считая военных докладов, государь принял более 140 разных лиц в деловых аудиенциях. Со многими государь обстоятельно говорил о текущем моменте, о возможном будущем. Некоторые из этих лиц предупреждали государя о надвигающейся катастрофе и даже об угрожавшей ему лично, как монарху, опасности.

Так, 3 января министр иностранных дел Покровский откровенно предупреждал государя о надвигающейся катастрофе. Он советовал государю пойти на уступки, сменить Протопопова. Государь ответил, что <…> все устроится».

7 (20) января Николай II принял председателя Государственной Думы М.В. Родзянко, и тот сделал ему доклад об обстановке в империи.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«7 января я был принят царем <…>

– Из моего второго рапорта вы, Ваше Величество, могли усмотреть, что я считаю положение в государстве более опасным и критическим, чем когда-либо. Настроение во всей стране такое, что можно ожидать самых серьезных потрясений. Партий уже нет, и вся Россия в один голос требует перемены правительства и назначения ответственного премьера, облеченного доверием народа. Надо при взаимном доверии с палатами и общественными учреждениями наладить работу для победы над врагом и для устройства тыла. К нашему позору, в дни войны у нас во всем разруха. Правительства нет, системы нет, согласованности между тылом и фронтом до сих пор тоже нет. Куда ни посмотришь – злоупотребления и непорядки. Постоянная смена министров вызывает сперва растерянность, а потом равнодушие у всех служащих сверху донизу. В народе сознают, что вы удалили из правительства всех лиц, пользовавшихся доверием Думы и общественных кругов, и заменили их недостойными и неспособными <…> Вокруг вас, государь, не осталось ни одного надежного и честного человека: все лучшие удалены или ушли, а остались только те, которые пользуются дурной славой. Ни для кого не секрет, что императрица помимо вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом и что по ее желанию неугодные быстро летят со своих мест и заменяются людьми, совершенно неподготовленными. В стране растет негодование на императрицу и ненависть к ней… Ее считают сторонницей Германии, которую она охраняет. Об этом говорят даже среди простого народа…

– Дайте факты, – сказал государь, – нет фактов, подтверждающих ваши слова.

– Фактов нет, но все направление политики, которой так или иначе руководит Ее Величество, ведет к тому, что в народных умах складывается такое убеждение. Для спасения вашей семьи вам надо, Ваше Величество, найти способ отстранить императрицу от влияния на политические дела <…> Не заставляйте, Ваше Величество, чтобы народ выбирал между вами и благом родины. До сих пор понятия “царь” и “родина” были неразрывны, а в последнее время их начинают разделять…

Государь сжал обеими руками голову, потом сказал:

– Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался…

Минута была очень трудная. Преодолев себя, я ответил:

– Да, Ваше Величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути».

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«Не участвуя в заговорах тогда против государя, Родзянко знал о них многое <…> Родзянко доложил государю, с присущей ему резкостью и прямолинейностью, что “вся Россия” требует смены правительства, что императрицу ненавидят, что ее надо отстранить от государственных дел, что в противном случае будет катастрофа. Однако, зная многое про подготовляющийся переворот, Родзянко не сделал государю конкретных указаний в смысле лиц. Он лишь настаивал на устранении царицы, на смене Протопопова, на даровании ответственного министерства».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«Протопопов был предоставлен самому себе, не имея хороших ответственных помощников и советчиков. Неудивительно поэтому, что при том сумбуре, который был в голове Протопопова, он делал промах за промахом в отношении Государственной Думы и ее председателя Родзянко».

А тем временем, 9 (22) января, вождь большевиков В.И. Ленин выступил в Цюрихе, где он жил с Н.К. Крупской с февраля 1916 года, перед местными социал-демократами на митинге, посвященном годовщине начала революции 1905 года.

Ленин Владимир Ильич (настоящая фамилия – Ульянов) (1870–1924) – революционер, политический и государственный деятель, создатель РСДРП(б), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 года, создатель первого в мировой истории социалистического государства.

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Сегодня – двенадцатая годовщина “Кровавого Воскресенья”, которое с полным правом рассматривается как начало русской революции <…> Русская революция является в мировой истории первой, но она будет, без сомнения, не последней, – великой революцией, в которой массовая политическая стачка сыграла необыкновенно большую роль <…> Несомненно, формы и поводы грядущих боев в грядущей европейской революции будут во многих отношениях отличаться от форм русской революции. Но, несмотря на это, русская революция <…> остается прологом грядущей европейской революции <…> Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции».

В тот же день началась забастовка рабочих в Петрограде. Этот демарш стал самым крупным пролетарским выступлением за время войны. В стачке участвовало от 150 000 до 200 000 человек. В Выборгском, Нарвском и Московском районах столицы не работали почти все предприятия.

Аналогичные выступления произошли в Москве и в других городах страны: в Нижнем Новгороде, Воронеже, Харькове, Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Донбассе и т. д.

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«В общей политике все идет по-прежнему плохо. В кабинете перемен никаких, а сам кабинет совершенно не способен к той громадной творческой работе, которой повелительно требуют и небывалая по тяжести, безмерно затянутая война, и наше внутреннее положение <…> А между тем все более и более сказывается надвинувшийся на нас кризис: отсутствие или большая нехватка во многих местах даже хлеба и керосина <…> Это грозные симптомы. Усиленно говорят и о нехватке у нас паровозов.

Около лавок вместе с небывалыми ранее хвостами потребителей растет и народное недовольство. К открытию Государственной Думы ожидались серьезные беспорядки, вдохновляемые частью пораженцами, часто же (как шла упорная молва) провокацией. Ждали таких забастовок, что запасали даже воду и свечи. Пока особых эксцессов нет; у нас на Васильевском острове и совсем тихо, но меры чисто полицейского характера приняты, с патрулями и пулеметами включительно. Многие ждут решительных действий от Государственной Думы. Это едва ли случится, хотя, конечно, будет сказано немало решительных слов».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Или я во всем ошибаюсь? А если Россия может в позоре рабства до конца войны дотащиться? Может? Не может? Допускаю, что может. Но допускаю формально, вопреки разуму. А уже веры нет ни капли <…> А что России так не “дотащиться” до конца войны – это важно. Не дотащиться. Через год, через два (?), но будет что-то, после чего: или мы победим войну, или война победит нас <…>

Я говорю – год, два… Но это абсурд. Скрытая ненависть к войне так растет, что войну надо <…> как-то иначе повернуть. Надо, чтоб война стала войной для конца себя. Или ненависть к войне, распучившись, разорвет ее на куски».

19 января (2 февраля) начальник Петроградского охранного отделения генерал-майор К.И. Глобачев доложил императору о росте народного недовольства из-за дороговизны продуктов, об успехе левых газет и журналов, о симпатии широких масс к Государственной Думе и о ходивших слухах о существовании некоей офицерской организации, которая якобы решила покончить с рядом лиц, тормозивших обновление страны.

Кантакузина Юлия Федоровна (1876–1975) – литератор, мемуарист. Урожденная Джулия Грант, внучка президента США Улисса Гранта. Жена князя Михаила Михайловича Кантакузина. Во время революций 1917 года проживала с семьей в России, а в 1918 году вместе с мужем и детьми переехала в США.

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Ходили слухи, будто планируется дворцовая революция и убийства расчистят путь для новой эры. Все остальное испробовали, но без пользы, и это единственное оставшееся средство.

– Похоже, они там в Царском совершенно сошли с ума, – однажды со вздохом сказал один спокойный и лояльный член кабинета. – И они не видят, как быстро мчатся навстречу своей гибели. Напротив, они торопятся с головокружительной скоростью, тащат и подталкивают друг друга.

И действительно, при взгляде на эту ситуацию возникало ощущение безумия».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Положение было уже очень серьезное. Вследствие недостатка угля <…> несколько заводов пришлось закрыть, и вследствие этого несколько тысяч рабочих осталось без работы. Это обстоятельство само по себе не было бы очень тревожно, так как они получили вознаграждение и не имели повода устраивать беспорядки. Но они нуждались в хлебе, и многие из них, прождав целые часы в хвостах у хлебопекарен, вовсе не могли его получить».

Шульгин Василий Витальевич, политический деятель:

«Уже несколько дней мы жили [как] на вулкане… В Петрограде не стало хлеба – транспорт сильно разладился из-за необычайных снегов, морозов и, главное, конечно, из-за напряжения войны…

Произошли уличные беспорядки… Но дело было, конечно, не в хлебе… Это была последняя капля… Дело было в том, что во всем этом огромном городе нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти… И даже не в этом… Дело в том, что власть сама себе не сочувствовала…

Не было, в сущности, ни одного министра, который верил бы в себя и в то, что он делает… Класс былых властителей сходил на нет… Никто из них не способен был стукнуть кулаком по столу… Куда ушло знаменитое столыпинское “не запугаете”? Последнее время министры совершенно перестали даже приходить в Думу…»

Теляковский Владимир Аркадьевич (1860–1924) – театральный деятель, администратор, мемуарист. Последний директор Императорских театров. В марте 1924 года, незадолго до смерти Теляковского, выходит его книга «Воспоминания 1898–1917», представляющая собой обширный исторический документ.

Теляковский Владимир Аркадьевич, последний директор Императорских театров:

«Я твердо убежден, что не может долго просуществовать наш прогнивший до мозга костей строй. Никакой Вильгельм не мог бы сделать стране столько зла, сколько ей сделал царь, допустивший себя морочить кучке проходимцев. Это даже не правые и не крайние правые, а просто наполовину дураки и наполовину нечестные люди, которые даже очень дешево покупают и продают отечество и Россию».

Сильные морозы в январе 1917 года привели к перерасходу угля на железных дорогах, запасы его убывали, и подвоз товаров в города неуклонно сокращался. В подобных условиях участники топливного совещания на Московской бирже телеграфировали председателю Совета министров:

24 января (7 февраля) рабочая группа Военно-Промышленного Комитета, которой покровительствовал А.И. Гучков, пустила среди рабочих прокламацию следующего содержания:

27 января (10 февраля) в Петрограде были схвачены 11 рабочих, входивших в состав Центрального Военно-Промышленного Комитета (так называемая «Рабочая группа Военно-Промышленного комитета», возглавлявшаяся меньшевиком К.А. Гвоздевым). Все они были брошены в Петропавловскую крепость, и всем предъявили формальные обвинения в том, что они замышляли «революционное движение, имеющее целью подготовление республики».

А.И. Гучков и А.И. Коновалов тут же начали хлопотать за арестованных: они собрали представителей оппозиции, пытаясь мобилизовать их на протест, но этот проект провалился.

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Одиннадцать рабочих, входящих в состав Центрального комитета военной промышленности, арестованы <…> Аресты этого рода нередки в России; но обычно публика о них ничего не знает. После тайной процедуры обвиняемые заключаются в государственную тюрьму или ссылаются вглубь Сибири; ни одна газета об этом не говорит; часто даже семья не знает, что сталось с исчезнувшими. И молчание, обычно окружающее эти короткие расправы, много содействовало установлению трагической репутации “охранки”. На этот раз отказались от тайны. Сенсационное сообщение возвестило прессе арест одиннадцати рабочих. Протопопов хотел таким путем доказать, что он занят спасением царизма и общества».

Тихомиров Лев Александрович, общественный деятель:

«По поводу ареста 11 рабочих официально объявляется, что группа вела организацию рабочих с целью учреждения в будущем социально-демократической республики. Но Гучков и Коновалов, собрав разных членов Гос[ударственного] Сов[ета] и Гос[ударственной] Думы, объявляют, что это вздор и что если эти рабочие виновны, то одинаково виновны они сами и требуют предания себя суду. Собрание, выслушав объяснения Гучкова и Коновалова, признало, что они правы и к обвинению рабочих нет оснований <…> Что сей сон значит? Правду сказать, я не поверю, чтобы сколько-нибудь развитые рабочие думали теперь о социально-демокр[атической] республике… А вот скорее можно предположить, что рабочие виновны в том же, в чем Гучков с Коноваловым, т. е. в подготовке государственного переворота, не в смысле социальной республики, а в смысле ниспровержения одного царя и замены его другим, конечно, с ограничением власти. Это легко себе представить <…> Вообще – похоже, что у нас действительно не кончится добром. Положение напряжено до крайности. А хлеба в Москве недостает. В Сергиевом Посаде, как слышно, булочные закрываются. Положение тяжелое и тревожное».

5 (18) февраля для профилактики волнений в Петрограде был сформирован особый военный округ под командованием генерала С.С. Хабалова, известного своим участием в подавлении революции 1905 года.

Тихомиров Лев Александрович, общественный деятель:

«Завтра начнется Масленица. А ничего нет. Едва добыли молока. Мяса – один раз совсем не добилась Маша. Потом послали Марфушу, и после долгого стояния – она получила 4 фунта (с костями). Ни печь блины не из чего, ни есть не с чем. Мне-то лично все равно <…> Но прочим? “Широкая Масленица”. Москва – темна, фонарей не зажигают. Разумеется, жулики грабят в темноте. Такое тяжелое время!»

Рябушинский Павел Павлович (1871–1924) – предприниматель, банкир, представитель династии Рябушинских. В Февральскую революцию один из инициаторов создания московского Комитета общественных организаций. Поддержал идею военной диктатуры. В 1919 году эмигрировал.

Рябушинский Павел Павлович, предприниматель, банкир:

«Мы вот теперь говорим, что страна стоит перед пропастью. Но переберите историю: нет такого дня, чтобы эта страна не стояла перед пропастью. И все стоит».

10 (23) февраля М.В. Родзянко, с марта 1911 года возглавлявший Государственную Думу, прибыл к Николаю II с докладом, в котором он заявил, что Россия находится накануне масштабных событий, исход которых предсказать невозможно. По мнению М.В. Родзянко, нужно было срочно решить вопрос о продлении полномочий Государственной Думы.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Государственная Дума высказывала уже не раз свое отношение к моменту и от этого отступить не может.

К сожалению, с тех пор не только ничто не изменилось к лучшему, а наоборот. Правительство все ширит пропасть между собой и народным представительством. Министры всячески устраняют возможность узнать государю истинную правду <…>

Государственной Думе грозят роспуском, но ведь она в настоящее время по своей умеренности и настроениям далеко отстала от страны. При таких условиях роспуск Думы не может успокоить страну, а если в это время, не дай Бог, нас постигнет хотя бы частичная военная неудача, то кто же тогда поднимет бодрость духа народа?

Кроме того, страна должна быть уверена, что во время мирной конференции правительство должно иметь опору в народном представительстве. Изменение состава народных представителей к этому времени, при полной неизвестности, какие результаты может дать эта мера, представляется крайне опасным. Поэтому необходимо немедля же разрешить вопрос о продлении полномочий нынешнего состава Государственной Думы вне зависимости от ее действий, ибо самое условие, которое ставится правительством о том, что полномочия могут быть продлены лишь в случае сохранения спокойствия Государственной Думы, является само по себе оскорбительным, так как оно доказывает, что правительство не только не нуждается, но даже не интересуется правдивым и искренним мнением страны. Такую меру продления полномочий на время войны признали естественной и необходимой наши союзники.

Колебания же принятия такой меры нашего правительства, равным образом как и отсрочка принятия этой меры, порождает убеждение, что именно в момент мирных переговоров правительство не желает быть связанным с народным представительством. Это, конечно, вселяет еще большую тревогу, ибо страна окончательно потеряла веру в нынешнее правительство. При всех этих условиях, никакие героические усилия, о которых говорил председатель Совета министров, предпринимаемые председателем Государственной Думы, не могут заставить Государственную Думу идти по указке правительства, и едва ли председатель, принимая со своей стороны для этого какие-либо меры, был бы прав и перед народным представительством, и перед страной. Государственная Дума потеряла бы доверие к себе страны, и тогда, по всему вероятию, страна, изнемогая от тягот жизни, ввиду создавшихся неурядиц в управлении, не могла бы стать на защиту своих законных прав. Этого допустить никак нельзя, это надо всячески предотвратить, и это составляет нашу основную задачу».

Особое недовольство общественности вызывал А.Д. Протопопов, получивший портфель министра внутренних дел при поддержке Распутина: он был сторонником жесткого правительственного курса и настаивал, чтобы Николай II не соглашался ни на какие уступки. Соответственно, прошение М.В. Родзянко об удалении из правительства Протопопова не было удовлетворено.

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«С первого же дня вступления в должность Протопопова Государственная Дума повела с ним жестокую борьбу. К тому же Протопопов стал делать очень много крупных ошибок благодаря своей неопытности и незнакомству с управлением таким крупным ведомством <…> Ему, очевидно, удалось уловить тот психологический нерв, если можно так выразиться, который привязывал императора к Распутину. После смерти последнего, мне думается, что Протопопов постепенно стал заменять его и пользовался таким же беспредельным доверием государыни, как раньше Распутин. Этим только возможно объяснить то обстоятельство, что, несмотря на ожесточенную борьбу Государственной Думы с правительством из-за Протопопова, он не сменялся до самого конца <…> В деловом отношении Протопопов был полнейшим невеждой; он плохо понимал, не хотел понять и все перепутывал».

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«Недавно “из самых достоверных источников” сообщалось, что уход Протопопова решен, однако сегодня открытие Думы, он продолжает твердо сидеть на месте. Категорически утверждают, что он говорит во дворце о своих видениях и прорицает, ибо в него “вселился дух почившего старца”. Словом, зарвавшийся человек, на которого одновременно действует опьянение властью и, как упорно утверждают, начало прогрессивного паралича, занял место старца и не хуже его ведет Россию к крушению».

14 (27) февраля открылась сессия Государственной Думы, и депутаты начали обсуждать текущие законопроекты. При этом отдельные выступавшие требовали отставки неугодных министров.

В тот же день забастовали рабочие 58 петроградских предприятий, и многие из них вышли на улицы с красными знаменами и лозунгами: «Долой правительство!», «Да здравствует республика!». Демонстранты прорывались на Невский проспект, где имели место столкновения с полицией.

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«На какую ни стать точку зрения – политическую, умственную, нравственную, религиозную, – русский представляет всегда парадоксальное явление чрезмерной покорности, соединенной с сильнейшим духом возмущения.

Мужик известен своим терпением и фатализмом, своим добродушием и пассивностью, он иногда поразительно прекрасен в своей кротости и покорности. Но вот он вдруг переходит к протесту и бунту. И тотчас его неистовство доводит его до ужасных преступлений и жестокой мести, до пароксизма преступности и дикости <…>

В области личной морали, личного поведения равным образом проявляется эта двойственная натура русского. Я не знаю ни одной страны, где общественный договор больше пропитан традиционным и религиозным духом; где семейная жизнь серьезнее, патриархальнее, более наполнена нежностью и привязанностью, более окружена интимной поэзией и уважением; где семейные обязанности и тяготы принимаются легче; где с большим терпением переносят стеснения, лишения, неприятности и мелочи повседневной жизни. Зато ни в одной другой стране индивидуальные возмущения не бывают так часты, не разражаются так внезапно и так шумно. В этом отношении хроника романических преступлений и светских скандалов изобилует поразительными примерами.

Нет излишества, на которые не были бы способны русский мужчина или русская женщина, лишь только они решили “утвердить свою свободную личность”».

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«Генерал Хабалов, со своей стороны, сделал воззвание, приглашая не устраивать демонстрации. И день открытия Государственной Думы, 14 февраля, прошел спокойно. Проектированное шествие не состоялось. Бастовало лишь до 20 тысяч рабочих. На двух заводах вышли было рабочие с пением революционных песен и криками: “Долой войну!”, но были рассеяны полицией. На Невском студенты и курсистки собирались толпами, но тоже были разогнаны. Дума открылась, как выражался депутат Шульгин, “сравнительно спокойно, но при очень скромном внутреннем самочувствии всех”. От Прогрессивного блока было сделано заявление о непригодности настоящей власти. Чхеидзе, Ефремов, Пуришкевич по-разному поддерживали это положение. Так начала свое наступление на власть Государственная Дума».

15 (28) февраля А.Ф. Керенский выступил в Государственной Думе с речью, направленной против верховной власти.

Керенский Александр Федорович (1881–1970) – политический и общественный деятель; министр, затем – министр-председатель Временного правительства, один из лидеров российского политического масонства. Один из активных деятелей Февральской революции 1917 года. В 1918 году выехал за рубеж.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«У нас <…> есть гораздо более опасный враг, чем немецкие влияния, чем предательство и измена отдельных лиц. Это – система <…> безответственного деспотизма, система средневекового представления о государстве, не как о европейском современном государстве, а как о вотчине, где есть господин и холопы <…>

Вы поняли, где корень зла, вы поняли, наконец, что корень зла – это личный режим, это сконцентрирование вокруг фигуры власти всех подонков общественности, которые не управляют государством, которые не руководствуются интересами государства, которые льстят, восхваляя личные качества человека, заискивают, и получают свои личные выгоды, и делают свои личные карьеры? <…>

Поняли ли вы, что исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима, немедленно, во что бы то ни стало, героическими личными жертвами тех людей, которые это исповедуют и которые этого хотят? Как сочетать это ваше убеждение, если оно есть, с тем <…> что вы хотите бороться только “законными средствами”?!

Как можно законными средствами бороться с тем, кто сам закон превратил в орудие издевательства над народом? Как можно прикрывать свое бездействие выполнением закона, когда ваши враги не прикрываются законом, а, открыто насмехаясь над всей страной, издеваясь над нами, каждый день нарушают закон? С нарушителями закона есть только один путь физического их устранения».

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«Он [Керенский – В.Р.] заявил, что “разруха страны была делом не министров, которые приходят и уходят, а и той власти, которая их назначает, то есть монарха и династии”. Слух об этой речи распространился по городу. Премьер Голицын по телефону просил Родзянко прислать ему текст сказанного. Родзянко отказал в присылке текста и заверил премьера, что речь ничего предосудительного в себе не заключала. Голицын поверил и был рад, что не надо начинать нового “дела”. Протопопов же, по обыкновению, перетрусил, и выпад Керенского замолчали. Государю даже не доложили вовремя, и он узнал о том уже после и не от Протопопова».

18 февраля (3 марта) рабочие Путиловского завода потребовали 50 %-го повышения зарплаты. Дирекция завода им отказала, и началась забастовка.

Аничков Владимир Петрович (1871–1939) – банкир и общественный деятель, работник Министерства финансов, а потом деятель белой эмиграции, мемуарист и литератор. После прихода к власти большевиков был арестован, но бежал, присоединившись к белому движению. Позже эмигрировал с семьей в США.

Аничков Владимир Петрович, банкир:

«Что касается рабочих, то я, сталкиваясь с ними, недоумевал и поражался их слабому развитию, их непониманию – в чем же, собственно, должна выражаться свобода. По их понятиям, рабочий считал себя свободным от всяких обязательств перед предпринимателем. Он думал, что может работать так, как желает, а хозяин не только обязан оплачивать его труд, но не смеет делать ему никаких замечаний. Усиленно работать, по-видимому, никто из них не хотел, а лишь требовал сокращения часов работы и прибавок».

В России усилилась политическая нестабильность, проявлявшаяся в «министерской чехарде»: за два года войны сменилось четыре председателя Совета министров и шесть министров внутренних дел. Император Николай II стремительно терял авторитет в обществе из-за «распутинщины», вмешательства императрицы Александры Федоровны в государственные дела (ее окружение обвиняли в подготовке сепаратного договора с Германией) и своих неумелых действий в качестве Верховного главнокомандующего. Отдельные политики уже видели единственный выход из сложившейся ситуации в дворцовом перевороте. Одновременно с этим начались стихийные демонстрации женщин и забастовки столичных предприятий, а потом рабочие вышли на улицы с красными знаменами. На Невском проспекте имели место столкновения с полицией.

21 февраля (6 марта) Николай II разговаривал с министром внутренних дел А.Д. Протопоповым, и тот заверил императора в том, что ситуация в столице находится под полным контролем.

22 февраля (7 марта) в Петрограде произошла остановка работы с прекращением выплаты зарплаты на Путиловском заводе – крупнейшем артиллерийском заводе страны, на котором работало 36 000 рабочих.

В тот же день Николай II уехал из столицы в Могилев, в Ставку Верховного главнокомандующего. При этом перебои с продажей хлеба в Петрограде стали совершенно невыносимыми.

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«После отъезда государя в Ставку решено было воспользоваться первым же подходящим поводом для того, чтобы вызвать восстание. Я не скажу, чтобы был разработан план переворота во всех подробностях, но главные этапы и персонажи были намечены. Игра велась очень тонко. Военные и придворные круги чувствовали надвигающиеся события, но представляли себе их как простой дворцовый переворот в пользу великого князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии. В этом были убеждены даже такие люди, как Милюков, лидер партии конституционных демократов. В этой иллюзии пребывала даже большая часть членов прогрессивного блока. Но совсем другое думали более крайние элементы с Керенским во главе. После монархии Россию они представляли себе только демократической республикой. Ни те, ни другие не могли даже себе представить, во что все выльется. Были, правда, пророки и в то время, которые знали, что такие потрясения приведут к общему развалу и анархии, но их никто не хотел и слушать, считая их врагами народа. Таковыми были единственные живые органы, как Департамент полиции, Охранное отделение, жандармские управления и некоторые из дальновидных истинно русских людей, знавшие, с чем придется считаться впоследствии и чего будет стоить России разрушение тысячелетней монархии».

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«События таковы, что все самые важные частные интересы должны отойти на задний план. Продовольственная разруха, в связи с разнузданностью правительственного курса и полной дезорганизованностью самого правительства, настолько усилила всеобщее неудовольствие и негодование, что надвигаются события чрезвычайного масштаба. Началось с забастовок на ряде заводов, в том числе и работающих на оборону. Затем стали все трамваи и все газеты, забастовки заводов необъятно расширились, и громадные толпы народа повалили на улицы, в высших учебных заведениях начались сходки при несомненном участии постороннего элемента. Кое-где войска и полиция стреляли, были и жертвы».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Петроград терпит недостаток в хлебе и дровах, народ страдает. Сегодня утром у булочной на Литейном я был поражен злым выражением, которое я читал на лицах всех бедных людей, стоявших в хвосте, из которых большинство провело там всю ночь».

23 февраля (8 марта) в Петрограде произошла массовая демонстрация под антиправительственными лозунгами. Рабочие с красными флагами начали стекаться к центру города, и имело место несколько жестоких столкновений рабочих с казаками и полицией.

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«23 февраля началась частичная экономическая забастовка на некоторых фабриках и заводах Выборгской стороны Петрограда, а 24-го забастовка разрослась присоединением Путиловского завода и промышленных предприятий Нарвской части. В общем забастовало до 200 тысяч рабочих. Такие забастовки бывали и раньше и не могли предвещать чего-либо опасного и на этот раз. Но <…> в рабочие массы были брошены политические лозунги, и был пущен слух о надвигающемся якобы голоде и отсутствии хлеба в столице. Нужно сказать, что в Петрограде с некоторого времени при булочных и хлебопекарнях появились очереди за покупкой хлеба. Это явление произошло не потому, что хлеба в действительности не было или его было недостаточно, а потому, что, благодаря чрезмерно увеличившемуся населению Петрограда с одной стороны и призыву очередного возраста хлебопеков – с другой, не хватало очагов для выпечки достаточного количества хлеба. К тому же как раз в это время для урегулирования раздачи хлеба продовольственная комиссия решила перейти на карточную систему. Запас муки для продовольствия Петрограда был достаточный, и кроме того ежедневно в Петроград доставлялось достаточное количество вагонов с мукой. Таким образом, слухи о надвигающемся голоде и отсутствии хлеба были провокационными – с целью вызвать крупные волнения и беспорядки, что в действительности и удалось. Забастовавшие рабочие стали двигаться шумными толпами к центру города, требуя хлеба».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Весь день Петроград волновался. По главным улицам проходили народные шествия. В нескольких местах толпа кричала: “хлеба и мира”. В других местах она запевала “Рабочую Марсельезу”. Произошло несколько стычек на Невском проспекте. Это очень широкий проспект, красивейшее место, мне оно очень нравилось. Проспект славился гуляниями и торжествами, люди всегда приходили сюда, чтобы отметить веселое или не очень веселое событие! Эти уличные инциденты очень меня беспокоили».

В тот же день, 23 февраля (8 марта), начались выступления работниц Невской ниточной мануфактуры: женщины требовали вернуть с фронта своих мужей и устранить перебои в снабжении города хлебом.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«23 февраля было международным женским днем. Его предполагалось в социал-демократических кругах отметить в общем порядке: собраниями, речами, листками. Накануне никому в голову не приходило, что женский день может стать первым днем революции. Ни одна из организаций не призывала в этот день к стачкам. Более того, даже большевистская организация, притом наиболее боевая – комитет Выборгского района, сплошь рабочего, – удерживала от стачек. Настроение масс, как свидетельствует Каюров, один из рабочих вожаков района, было очень напряженным, каждая стачка грозила превратиться в открытое столкновение. А так как комитет считал, что для боевых действий время не пришло: и партия недостаточно окрепла, и у рабочих мало связей с солдатами, – то постановил не звать на забастовки, а готовиться к революционным выступлениям в неопределенном будущем. Такую линию проводил комитет накануне 23 февраля, и, казалось, все ее принимали <…>

Никто, решительно никто – это можно на основании всех материалов утверждать категорически – не думал еще в то время, что день 23 февраля станет началом решительного наступления на абсолютизм <…>

Факт, следовательно, таков, что Февральскую революцию начали снизу, преодолевая противодействие собственных революционных организаций, причем инициативу самовольно взяла на себя наиболее угнетенная и придавленная часть пролетариата – работницы-текстильщицы, среди них, надо думать, немало солдатских жен. Последним толчком послужили возросшие хлебные хвосты. Бастовало в этот день около 90 тысяч работниц и рабочих. Боевое настроение вылилось в демонстрации, митинги и схватки с полицией. Движение развернулось в Выборгском районе с его крупными предприятиями, оттуда перекинулось на Петербургскую сторону. В остальных частях города, по свидетельству охранки, забастовок и демонстраций не было. В этот день на помощь полиции вызывались уже и воинские наряды, по-видимому, немногочисленные, но столкновений с ними не происходило. Масса женщин, притом не только работниц, направилась к Городской Думе с требованием хлеба. Это было то же, что от козла требовать молока. Появились в разных частях города красные знамена, и надписи на них свидетельствовали, что трудящиеся хотят хлеба, но не хотят ни самодержавия, ни войны. Женский день прошел успешно, с подъемом и без жертв. Но что он таил в себе, об этом и к вечеру не догадывался еще никто».

Затем к выступлениям женщин присоединились рабочие Путиловского завода, накануне уволенные за забастовку. Толпа заполнила Сампсониевский проспект.

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Беспорядки продолжаются. Но довольно, пока, невинные. По Невскому разъезжают молоденькие казаки (новые, без казачьих традиций), гонят толпу на тротуары, случайно подмяли бабу, военную сборщицу, и сами смутились.

Толпа – мальчишки и барышни.

Впрочем, на самом Невском рабочие останавливают трамваи, отнимая ключи.

Трамваи почти нигде не ходят, особенно на окраинах, откуда попасть к нам совсем нельзя. Разве пешком. А морозно и ветрено. Днем было солнце, и это придавало веселость (зловещую) Невским демонстрациям.

Министры целый день сидят и совещаются».

24 февраля (9 марта), благодаря поддержке соседних фабрик и заводов, забастовка расширилась: в ней приняли участие свыше 200 000 человек, то есть более половины рабочих Петрограда.

В тот же день Николаю II, уже находившемуся в Могилеве, пришла телеграмма из Царского Села, от императрицы:

А тем временем в Петрограде шли столкновения полиции и демонстрантов, имевших лозунги «Долой самодержавие!», «Долой войну!».

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) – писатель, журналист, публицист, общественный деятель. Октябрьскую революцию не принял, полагая, что «возможная мера социализма может войти только в свободную страну». Осудил методы, которыми большевики осуществляли строительство социализма.

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«В Петрограде числа с 23-го – беспорядки. Об этом говорят в Думе, но в газетах подробностей нет. Дело идет очевидно на почве голодания; хвосты у булочных и полный беспорядок в продовольствии столицы».

Аничков Владимир Петрович, банкир:

«Работоспособность заводов с первых же дней революции стала сильно падать. Значительно возрастало хищение не только чугуна и железа, но и инструментов. Особенно отставали от нормы работы по изготовлению топлива. Нетрудно было предсказать, что настанет момент, когда погаснут беспрерывно действующие домны. Со дня на день нарастала в рабочих злоба на интеллигенцию и буржуазию. Злоба, впоследствии превратившаяся в ненависть…»

Прокофьев Сергей Сергеевич, композитор:

«Был яркий солнечный день, на Невском масса народа. Часть публики шла своим путем, но часть сбилась к стенам и влезла на ступеньки подъездов, из магазинов тоже выглядывали лица. По Невскому, в направлении Аничкова моста, проскакала десятка казаков. Очевидно, в той стороне были демонстрации. Конечно, нормально было бы отправиться домой. Но Невский выглядел солнечным и оживленным, а публика беззаботно шла в том же направлении, в каком проехали казаки. Я немедленно отправился туда же. На Аничковом мосту замечалось некоторое скопление народа, преимущественно рабочие, в коротких куртках и высоких сапогах. Проезжали кавалькады казаков, человек по десять, вооруженные пиками. Можно было ожидать, что начнется стрельба. Но публика беспечно шла, и дамы, и дети, и старые генералы – все с удивлением рассматривали необычную для Невского картину».

Жевахов Николай Давидович (Джавахишвили) (1874–1946) – князь, государственный и религиозный деятель, духовный писатель. С 15 сентября 1916 года по 28 февраля 1917 года был заместителем обер-прокурора Святейшего Синода. В 1920 году эмигрировал и умер за рубежом.

Жевахов Николай Давидович, князь, заместитель обер-прокурора Святейшего синода:

«Возвратясь в Петербург 24 февраля 1917 года, я застал в столице необычайное возбуждение, которому, однако, не придал никакого значения. Русский человек ведь способен часто прозревать далекое будущее, но еще чаще не замечает настоящего. Менее всего я мог думать, что те ужасные перспективы, о которых я предостерегал своими речами и которые чуяло мое сердце, уже настали и что Россия находится уже во власти революции… Я не хотел, я не мог этому верить. Проехав перед тем тысячи верст, я видел не только полнейшее спокойствие и образцовый повсюду порядок, но и неподдельный патриотический подъем; я встречался с высшими должностными лицами, со стороны которых не замечал ни малейшей тревоги за будущее; все были уверены в скором и победоносном окончании войны и, в откровенных беседах со мною, жаловались только на то, что один Петербург, точно умышленно, создает панику, а Государственная Дума разлагает общественное мнение ложными сведениями о положении на фронте».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Народу нужна была уверенность в том, что будут предприняты какие-нибудь меры к облегчению продовольственного кризиса, но в этом направлении не было сделано ничего. Группы рабочих и студентов ходили по улицам, а за ними следовали толпы мужчин, женщин и детей, которые пришли из любопытства, с целью поглазеть на то, что произойдет. Но в большинстве случаев это были добродушные толпы, расступавшиеся перед казаками, когда последние получали приказ очистить какую-нибудь улицу, и даже иногда приветствовавшие их криками. С другой стороны, казаки старались никому не причинять вреда и даже пересмеивались и болтали с теми, кто оказывался возле них, – а это было уже плохим предзнаменованием для правительства. Толпа держалась враждебно только по отношению к полиции, с которой у нее произошло в течение дня несколько столкновений. На некоторых улицах были также повреждены и перевернуты трамвайные вагоны.

Тем временем социалистические вожди, которые в течение последних месяцев вели оживленную пропаганду на фабриках и в казармах, не ленились, и в субботу <…> город представлял уже более серьезную картину. Дело дошло почти до всеобщей стачки, и толпы рабочих, ходившие взад и вперед по Невскому, уже представлялись более организованными. Никто не знал хорошенько, что должно произойти, но всеми чувствовалось, что представляется слишком благоприятный случай, которого нельзя упустить, ничего не сделав. Однако в общем настроение народа было все еще мирным. Вечером раздалось несколько выстрелов, виновниками которых были сочтены городовые, переодетые Протопоповым в солдатскую форму».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Царь находился в Ставке, в Могилеве, куда он уехал не потому, что был там нужен, а укрываясь от петроградских беспокойств <…> 24 февраля царица писала Николаю в Ставку, как всегда, по-английски: “Я надеюсь, что думского Кедринского (речь идет о Керенском) повесят за его ужасные речи – это необходимо (закон военного времени), и это будет примером. Все жаждут и умоляют, чтобы ты показал свою твердость”. 25-го в ставке была получена телеграмма от военного министра, что идут в столице забастовки, среди рабочих начинаются беспорядки, но меры приняты, ничего серьезного нет. Словом, не в первый и не в последний раз! <…>

Но в вечерней телеграмме вынуждена уже признать, что “совсем нехорошо в городе”. В письме она пишет: “Рабочим прямо надо сказать, чтобы они не устраивали стачек, а если будут, то посылать их в наказание на фронт. Совсем не надо стрельбы, нужен только порядок, и не пускать их переходить мосты”. Да, нужно немногое: только порядок! А главное – не пускать рабочих в центр, пусть задыхаются в яростном бессилии своих окраин».

25 февраля (10 марта) командующему войсками Петроградского военного округа генералу С.С. Хабалову была передана вся полнота власти в столице.

А тем временем забастовка в Петрограде приобрела всеобщий характер.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«25-го стачка развернулась еще шире. По правительственным данным, в ней участвовало в этот день 240 тысяч рабочих. Более отсталые слои подтягиваются по авангарду, бастует уже значительное число мелких предприятий, останавливается трамвай, не работают торговые заведения. В продолжение дня к стачке примкнули и учащиеся высших учебных заведений. Десятки тысяч народу стекаются к полудню к Казанскому собору и примыкающим к нему улицам. Делаются попытки устраивать уличные митинги, происходит ряд вооруженных столкновений с полицией. У памятника Александру III выступают ораторы. Конная полиция открывает стрельбу. Один оратор падает раненый. Выстрелами из толпы убит пристав, ранен полицмейстер и еще несколько полицейских. В жандармов бросают бутылки, петарды и ручные гранаты. Война научила этому искусству. Солдаты проявляют пассивность, а иногда и враждебность к полиции. В толпе возбужденно передают, что, когда полицейские начали стрельбу по толпе возле памятника Александру III, казаки дали залп по конным фараонам (такова кличка городовых), и те принуждены были ускакать. Это, видимо, не легенда, пущенная в оборот для поднятия собственного духа, так как эпизод, хоть и по-разному, подтверждается с разных сторон».

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Волнения начались на почве отсутствия продовольствия. Но это было предлогом <…>

По имевшимся в моем распоряжении сведениям, волнения, возникшие в столице, стали быстро передаваться в другие города.

Уже 25 февраля 1917 года волнения в столице дошли до своего апогея. Утром мне дали знать, что часть заводов, расположенных на Выборгской стороне и на Васильевском острове, забастовала и толпы рабочих двинулись по направлению к центру столицы.

Я объехал эти части города и убедился в том, что работы действительно прекращены, что возмущение народа, преимущественно в лице рабочих женского пола, дошло до крайней степени и что действительно толпы рабочих приближаются к центру столицы, в каких целях – мне еще неизвестно.

Волнение уже охватило заречную часть города. Возвращаясь назад через Литейный мост, я увидел, что набережные, как Французская, так и остальные, уже заняты отрядами войск, и тогда в моей голове созрел план немедленно добиться созыва Совета министров и настоять перед ним, чтобы в этом заседании были представители Законодательной Палаты, Земского и Городского Самоуправления, дабы совместными усилиями выработать те меры, которые могли бы, хотя и временно, успокоить взволнованное население столицы».

Аничков Владимир Петрович, банкир:

«Армия не только с каждым днем, но и с каждым часом разрушалась. Если ранее гражданина поражало огромное количество солдат, обучающихся на улицах строю, то теперь эта серая масса праздно шаталась по всем площадям. Куда ни пойдешь – всюду солдаты со своими семечками. Присутствие лузги от подсолнухов неразрывно связано с представлением о революции.

Значительно изменилась и внешняя форма солдат. Все они сняли с себя не только погоны. Почему-то, нося шинели в рукава, солдаты отстегивали на спине хлястик, очевидно, как символ свободы. Это придавало им безобразный и распущенный вид. Со дня революции я не помню обучающихся на улице солдат. А что переносило от них наше бедное офицерство!»

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«Первые признаки бунтарства произошли 25 февраля. Солдаты лейб-гвардии Павловского полка отказались исполнить приказание своего командира батальона и нанесли ему смертельные поранения на Конюшенной площади. Зачинщики были арестованы и преданы военно-полевому суду».

В 21.00 император Николай II прислал генералу С.С. Хабалову телеграмму следующего содержания:

Генерал С.С. Хабалов тут же отдал приказ:

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Николай прислал из Ставки телеграфное повеление Хабалову “завтра же” прекратить беспорядки. Воля царя совпадала с дальнейшим звеном хабаловского “плана”, так что телеграмма послужила лишь дополнительным толчком. Завтра должны будут заговорить войска. Не поздно ли? Пока еще сказать нельзя. Вопрос поставлен, но далеко еще не решен. Потачки со стороны казаков, колебания отдельных пехотных застав – лишь многообещающие эпизоды, повторенные тысячекратным эхом чуткой улицы. Этого достаточно, чтобы воодушевить революционную толпу, но слишком мало для победы. Тем более что есть эпизоды и противоположного характера. Во второй половине дня взвод драгун, будто бы в ответ на револьверные выстрелы из толпы, впервые открыл огонь по демонстрантам у Гостиного Двора: по донесению Хабалова в ставку, убитых трое и десять ранено. Серьезное предупреждение! Одновременно Хабалов пригрозил, что все рабочие, состоящие на учете как призывные, будут отправлены на фронт, если до 28-го не приступят к работам. Генерал предъявил трехдневный ультиматум, т. е. дал революции больший срок, чем ей понадобится, чтобы свалить Хабалова и монархию в придачу. Но это известно станет только после победы. А вечером 25-го никто еще не знал, что несет в своем чреве завтрашний день».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Сегодня с утра вывешено объявление Хабалова, что “беспорядки будут подавляться вооруженной силой”. На объявление никто не смотрит. Взглянут – и мимо. У лавок стоят молчаливые хвосты. Морозно и светло. На ближайших улицах как будто даже тихо. Но Невский оцеплен. Появились “старые” казаки и стали с нагайками скакать вдоль тротуаров, хлеща женщин и студентов. (Это я видела также и здесь, на Сергиевской, своими глазами.)

На Знаменской площади казаки вчерашние, – “новые” – защищали народ от полиции. Убили пристава, городовых оттеснили на Лиговку, а когда вернулись – их встретили криками: “Ура, товарищи-казаки!”»

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Тревожный вопрос о продовольствии рассматривался сегодня ночью, в “экстренном заседании” Совета министров, на котором были все министры, кроме министра внутренних дел, председатель Государственного Совета, председатель Думы и петроградский городской голова. Протопопов не соблаговолил принять участие в этом совещании; он, без сомнения, советовался с призраком Распутина».

В ночь с 25-го на 26-е, по приказу министра внутренних дел А.Д. Протопопова, сотрудники охранного отделения арестовали более 150 человек, среди которых было пять членов Петроградского комитета РСДРП(б). Но это никоим образом не повлияло на дальнейший ход событий.

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Министры заседали до пяти часов утра. Протопопов соблаговолил присоединиться к своим коллегам; он доложил им об энергичных мерах, которые он прописал для поддержания порядка “во что бы то ни стало”, вследствие чего генерал Хабалов, военный губернатор Петрограда, велел расклеить сегодня утром следующее объявление:

“Всякие скопища воспрещаются. Предупреждаю население, что возобновил войскам разрешение употребить для поддержания порядка оружие, ни пред чем не останавливаясь”.

Возвращаясь около часу ночи из министерства иностранных дел, я встречаю одного из корифеев кадетской партии Василия Маклакова:

– Мы имеем теперь дело с крупным политическим движением. Все измучены настоящим режимом. Если император не даст стране скорых и широких реформ, волнение перейдет в восстание. А от восстания до революции один только шаг».

26 февраля (11 марта), в 17:00, императору пришла телеграмма от председателя Государственной Думы М.В. Родзянко:

Однако Николай II отказался реагировать на эту телеграмму, заявив генералу В.Б. Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«В то же время Родзянко сообщил эту телеграмму главнокомандующим разных фронтов с просьбой об их поддержке и вскоре после того получил ответы от генералов Рузского и Брусилова, которые сообщали, что они исполнили его желание. Достигла ли телеграмма Родзянко императора, или она была намеренно утаена от него, во всяком случае, дворцовый комендант генерал Воейков в своих разговорах с его величеством, несомненно, извратил истинное положение вещей и высмеивал мысль о революции».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Чиновничий, буржуазный, либеральный Петербург в испуге. Председатель Государственной Думы Родзянко требовал в этот день присылки надежных войск с фронта; затем “передумал” и порекомендовал военному министру Беляеву разгонять толпу не стрельбой, а холодной водой из кишки, через пожарных. Беляев, посоветовавшись с генералом Хабаловым, ответил, что окачивание водой приводит к обратному действию “именно потому, что возбуждает”. Так шли на либерально-сановно-полицейской верхушке беседы об относительных преимуществах холодного и горячего душа для восставшего народа. Полицейские донесения за этот день свидетельствуют, что пожарной кишки недостаточно: “Во время беспорядков наблюдалось как общее явление крайне вызывающее отношение буйствовавших скопищ к воинским нарядам, в которые толпа, в ответ на предложение разойтись, бросала каменьями и комьями сколотого с улицы льда. При предварительной стрельбе войск вверх толпа не только не рассеивалась, но подобные залпы встречала смехом. Лишь по применении стрельбы боевыми патронами в гущу толпы оказывалось возможным рассеивать скопища, участники коих, однако, в большинстве прятались во дворы ближайших домов, по прекращении стрельбы, вновь выходили на улицу”. Этот полицейский обзор свидетельствует о чрезвычайно высокой температуре масс».

26 февраля (11 марта) в Петрограде солдаты открыли огонь по демонстрантам.

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«26 февраля с утра толпы рабочих, двинувшиеся с окраин города к центру, запрудили Невский проспект, Знаменскую площадь и двигались к Таврическому дворцу – месту заседания Государственной Думы. На Знаменской площади произошла демонстрация с красными флагами, которая была прекрашена учебной командой лейб-гвардии Волынского полка, разогнавшей демонстрантов залпами (было убито 11 человек).

Настроение войск в эти дни уже было колеблющееся. Пехотные заставы, расположенные на главных улицах, позволяли толпе рабочих подходить к себе вплотную, вступали с ними в разговоры и пропускали их сквозь свой строй. Кавалерийские разъезды разрешали рабочим оглаживать и кормить лошадей и товарищески с ними беседовали. Словом, между солдатами, призванными к рассеянию толп рабочих, и последними происходило братание. Некоторые войсковые части уже и в эти дни переходили на сторону демонстрантов. Например, казачья сотня, находившаяся на Знаменской площади, не позволила отряду конной полиции рассеять толпу, а один из казаков этой сотни зарубил шашкой местного полицейского пристава, пытавшегося отобрать красный флаг у демонстрантов».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«После “успешных” расстрелов 26-го министры на миг воспрянули духом. На рассвете 27-го Протопопов успокоительно доносил, что, по полученным сведениям, “часть рабочих намеревается приступить к работам”. Но рабочие и не думали возвращаться к станкам. Расстрелы и неудачи вчерашнего дня не обескуражили массы».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Правительство решилось прибегнуть к строгим репрессивным мерам. Утром в воскресенье <…> военный губернатор, генерал Хабалов, расклеил по всему городу объявления, предупреждавшие рабочих, что те из них, кто не станет на работу на следующий день, будут отправлены на фронт, и извещавшие, что полиция и войска получили приказ рассеивать всякие толпы, собирающиеся на улицах, всеми средствами, находящимися в их распоряжении. На эти предупреждения никто не обращал внимания; толпы были столь же многочисленны, как и раньше, и в течение дня огнем, открытым войсками, было убито около двухсот человек».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Часа в 3 была на Невском серьезная стрельба, раненых и убитых несли тут же в приемный покой под каланчу <…> Стрельба длится часами. Настроение войск неопределенное. Есть, очевидно, стреляющие (драгуны), но есть и оцепленные, т. е. отказавшиеся. Вчера отказался Московский полк. Сегодня, к вечеру, имеем определенные сведения, что – не отказался, а возмутился – Павловский. Казармы оцеплены и все Марсово Поле кругом, убили командира и нескольких офицеров».

Жевахов Николай Давидович, князь, заместитель обер-прокурора Святейшего синода:

«Я слышал отовсюду ружейные залпы и характерные звуки пулеметов; видел перед собой бегущих в панике людей с растерянными лицами и широко раскрытыми от ужаса глазами и испытывал то ощущение, какое охватывает каждого в момент приближающейся грозы, когда гонимые ветром зловещие тучи и отдаленные раскаты грома вызывают состояние беспомощности и так смиряют гордого человека».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«Все это было симптоматично и должно было дать понять генералу Хабалову, что с этими средствами удержать порядок невозможно.

26 февраля около 6 часов вечера я обо всем этом доложил генералу Хабалову, упирая на то, что войска ненадежны, на что он мне с раздражением ответил, что он с этим не согласен, а что просто эти части, как молодые солдаты, плохо инструктированы; что же касается убийства пристава, то он выразился так: “Вот уж этому никогда не поверю”.

Тут же я ему доложил, что, по имеющимся у меня сведениям, на утро 27 февраля на заводах и фабриках, куда должны собраться рабочие, назначены выборы в Совет рабочих депутатов. Хабалов хотел закрыть все фабрики и заводы, чтобы не допустить этих выборов, но я отсоветовал ему это делать, так как создастся впечатление, что сама власть не допускает рабочих приступить к работам, а Совет рабочих депутатов все равно будет избран. Действительно, с утра 27 февраля среди рабочих разнесся слух, что фабрики закрыты, и никто из рабочих даже и не пытался туда явиться. Вместе с тем были пущены слухи о приглашении в Государственную Думу для формирования Совета рабочих депутатов, и таковой действительно был сформирован – явочным порядком. Более энергичные из числа революционеров, сплошь и рядом не рабочие и не солдаты даже, являлись в Государственную Думу и заявляли себя депутатами от того или иного промышленного предприятия или воинской части».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Чем ближе к заводам, тем больше решимости. Однако сегодня, 26-го, и в районах тревога. Голодные, усталые, продрогшие, с огромной исторической ответственностью на плечах выборгские вожаки собирались за городом, по огородам, чтобы перекинуться впечатлениями дня и наметить сообща маршрут… Чего? Новой демонстрации? Но к чему приведет безоружная демонстрация, раз правительство решилось идти до конца? Этот вопрос сверлит сознание. “Казалось одно: восстание ликвидируется” <…> Так низко упал барометр перед бурей.

В часы, когда колебания охватывают даже наиболее близких к массам революционеров, само движение зашло, в сущности, значительно дальше, чем представляется его участникам. Еще накануне, к вечеру 25 февраля, Выборгская сторона оказалась полностью в руках восставших. Полицейские участки были разгромлены, отдельные чины полиции убиты, большинство скрылось. Градоначальство начисто утратило связь с огромной частью столицы, 26-го утром обнаружилось, что не только Выборгская сторона, но и Пески, почти вплоть до Литейного, находятся во власти восставших. По крайней мере, так определяли положение донесения полиции. В известном смысле это было верно, хотя восставшие вряд ли отдавали себе в этом полный отчет: полиция во многих случаях, несомненно, покидала свое логово прежде, чем оно подвергалось угрозе со стороны рабочих. Но и независимо от этого очищение фабричных районов от полиции не могло иметь в глазах рабочих решающего значения: ведь войска еще не сказали своего последнего слова. Восстание “ликвидируется”, думалось смелым из смелых. Между тем оно только развертывалось.

26 февраля приходилось на воскресенье, заводы не работали, и это не позволяло с утра измерить объемом стачки силу напора масс. К тому же рабочие лишены были возможности собраться на заводах, как они делали в предшествующие дни, и это затрудняло демонстрации. Утром на Невском было тихо. В эти часы царица телеграфировала царю: “В городе спокойно”. Но спокойствие длится недолго. Рабочие постепенно сосредоточиваются и двигаются со всех пригородов в центр. Их не пускают по мостам. Они валят по льду: ведь стоит еще только февраль, и вся Нева представляет один ледяной мост. Обстрел толпы на льду недостаточен, чтобы сдержать ее. Город преобразился. Всюду патрули, заставы, разъезды конницы. Пути к Невскому особенно усиленно охраняются. То и дело раздаются залпы из невидимых засад. Число убитых и раненых растет. В разных направлениях движутся кареты скорой помощи. Откуда и кто стреляет, не всегда можно разобрать. Несомненно, что жестоко проученная полиция решила больше не подставлять себя. Она стреляет из окон, через балконные двери, из-за колонн, с чердаков. Создаются гипотезы, которые легко превращаются в легенды. Говорят, что для устрашения демонстрантов много солдат переодето в полицейские шинели. Говорят, что Протопопов разместил многочисленные пулеметные посты на чердаках домов. Комиссия, созданная после революции, не обнаружила этих постов. Но это не значит, что их не было. Однако полиция в этот день отступает на задний план. В дело окончательно вступают войска. Им настрого приказано стрелять, и солдаты, главным образом учебные команды, т. е. унтер-офицерские школы полков, стреляют. По официальным данным, в этот день было до 40 убитых и столько же раненых, не считая тех, что уведены и унесены толпой. Борьба переходит в решающую стадию. Отхлынет ли масса перед свинцом на свои окраины? Нет, она не отхлынула. Она хочет добиться своего».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Вечером всякое сопротивление было сломлено, толпы рассеяны, и порядок временно восстановлен. Но движение, первоначальной целью которого было добиться немедленных мероприятий к устранению недостатка продовольствия, приняло теперь политический характер и поставило себе целью свержение правительства, на которое падала вина как за продовольственный кризис, так и за стрельбу в толпу».

Вечером 26 февраля (11 марта) председатель IV Государственной Думы М.В. Родзянко получил императорский указ о ее роспуске. Этот указ был официально опубликован 27 февраля (12 марта).

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Указ прочитан при полном молчании депутатов и одиночных выкриках правых. Самоубийство Думы совершилось без протеста.

Но что же дальше? Нельзя же разойтись молча – после молчаливого заседания! Члены Думы, без предварительного сговора, потянулись из залы заседания в соседний полуциркульный зал. Это не было ни собрание Думы, только что закрытой, ни заседание какой-либо из ее комиссий. Это было частное совещание членов Думы. К собравшимся стали подходить и одиночки, слонявшиеся по другим залам. Не помню, чтобы там председательствовал Родзянко; собрание было бесформенное; в центральной кучке раздались горячие речи. Были предложения вернуться и возобновить формальное заседание Думы, не признавая указа <…> объявить Думу Учредительным собранием, передать власть диктатору <…> взять власть собравшимся и создать свой орган, – во всяком случае, не разъезжаться из Петербурга. Я выступил с предложением – выждать, пока выяснится характер движения, а тем временем создать временный комитет членов Думы “Для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями”. Эта неуклюжая формула обладала тем преимуществом, что, удовлетворяя задаче момента, ничего не предрешала в дальнейшем. Ограничиваясь минимумом, она все же создавала орган и не подводила думцев под криминал».

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – политический деятель, публицист, депутат Второй, Третьей и Четвертой Государственных Дум, принимал отречение из рук Николая II. Активный участник антибольшевистского движения в годы Гражданской войны. С 1920 года в эмиграции.

Шульгин Василий Витальевич, политический деятель:

«В буфете, переполненном, как и все комнаты, я не нашел ничего: все съедено и выпито до последнего стакана чая. Огорченный ресторатор сообщил мне, что у него раскрали все серебряные ложки…

Это было начало: так “революционный народ” ознаменовал зарю своего “освобождения”. А я понял, отчего вся эта многотысячная толпа имела одно общее неизреченно-гнусное лицо: ведь это были воры – в прошлом, грабители – в будущем… Мы как раз были на переломе, когда они меняли фазу… Революция и состояла в том, что воришки перешли в следующий класс: стали грабителями <…>

Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому еще более злобное бешенство…

Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен этой уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя…

Увы, этот зверь был… его величество русский народ…

То, чего мы так боялись, чего во что бы то ни стало хотели избежать, уже было фактом. Революция началась.

С этой минуты Государственная Дума, собственно говоря, перестала существовать. Перестала существовать даже физически, если так можно выразиться. Ибо эта ужасная человеческая эссенция, эта вечно снующая, все заливающая до последнего угла толпа солдат, рабочих и всякого сброда – заняла все помещения, все залы, все комнаты, не оставляя возможности не только работать, но просто передвигаться… своим бессмысленным присутствием, непрерывным гамом тысяч людей она парализовала бы нас даже в том случае, если бы мы способны были что-нибудь делать… Ведь и найти друг друга в этом море людей было почти невозможно…»

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«Последовал внезапно указ о роспуске Думы. Это уже не оскопление, а прямая политика безумия. Дума указу не подчинилась. Она продолжает заседать. Родзянко послал в ставку телеграмму государю с указанием на необходимость уступок и на опасность, уже грозящую династии. В высших учебных заведениях сегодня бурные сходки с резолюциями, требующими создания нового временного правительства.

На улицах продолжаются демонстрации и идет стрельба, причем много нельзя узнать: кто, откуда и в кого стреляли. Растет и движение в войсках, но утверждают, что гвардейские стрелки и финляндцы остались с правительством».

Ходнев Дмитрий Иванович, полковник:

«На кого же могла опереться власть при борьбе с восставшими? Кого можно было с оружием в руках выслать на улицу против бунтовщиков? Каково было тогда в военном отношении положение Петрограда?

На все эти вопросы я постараюсь ответить. В самом Петрограде, не принимая во внимание его окрестности, находилось тогда 13 запасных батальонов гвардейских полков, от Первой, Второй и Третьей гвардейских полковых дивизий и лейб-гвардии Третьего стрелкового Его Величества полка, а также еще и 7 запасных формирований: полков, батальонов и дружин, т. е. всего до 20 запасных пехотных частей численностью до 100 000 человек (военно-учебные заведения: училища и школы – я не считаю). Из этой массы (“полчищ”) можно было выделить (“отбор”) лишь учебные команды Гвардии запасных батальонов общей численностью до двух с половиной тысяч. Остальное никуда не годилось: это был продукт затянувшейся войны – “полчища”, почти необученные, без должного воинского воспитания, недостаточно вооруженные. Рассчитывать на них было ни в коем случае нельзя, наоборот, они легко могли очутиться на стороне восставших (что и случилось), т. к. уже давно к этому подготавливались различными агитаторами, “сознательными товарищами”, не исключая и некоторых господ членов Государственной Думы».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Нерадивое и неспособное правительство с самого начала совершило ряд ошибок. Сильный и энергичный министр вроде Столыпина мог бы с тактом и твердостью сдержать движение в узде, но правительству совершенно не удалось успокоить народ в отношении продовольственного кризиса, и в то же время оно приняло неудачные меры к восстановлению порядка, которые могли только довести массы до отчаяния и сыграть на руку настоящим революционерам. Наконец, отдав приказ войскам стрелять в народ, оно раздуло всеобщее недовольство в пожар, охвативший с быстротой молнии весь город. Однако основная ошибка была совершена военными властями: последние, не будь они совершенно лишены дара предвидения, должны были бы оставить в столице небольшой отряд хорошо дисциплинированного и надежного войска для поддержания порядка. Фактически же гарнизон, насчитывавший около 150 000 человек, состоял исключительно из запасных. Это были молодые солдаты, взятые из деревень, которых сначала обучали, а затем отправляли для пополнения потерь в их полках на фронте. Офицерский корпус, которому было вверено их обучение, был слишком малочислен, чтобы держать в руках такое количество людей. Он состоял из прибывших с фронта инвалидов и раненых и из молодежи из военных школ, совершенно неспособной поддержать дисциплину при наступлении кризиса.

Такая ошибка была тем менее извинительна, что Петроград всегда представлял опасность в отношении революционности. Он был центром социалистической пропаганды, которая велась главным образом в казармах и на фабриках. Он был полон германских агентов, работавших над разрушением империи и видевших в этом самый верный шаг к выведению России из войны».

Рано утром 27 февраля (12 марта) началось восстание части Петроградского гарнизона, и первой тут стала учебная команда запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка (600 человек). Солдаты приняли решение не стрелять в демонстрантов и присоединиться к рабочим. При этом начальник команды штабс-капитан И.С. Лашкевич был убит. Затем к мятежному Волынскому полку присоединились запасные батальоны лейб-гвардии Литовского и Преображенского полков (при этом сами эти полки пребывали в действующей армии).

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Беспорядки начались с военного бунта запасных батальонов Литовского и Волынского полков. Рано утром началась в районе расположения этих полков перестрелка, и мне по телефону дали знать, что командир Литовского батальона (фамилию забыл) убит взбунтовавшимися солдатами и убито еще два офицера, а остальные гг. офицеры арестованы. С трудом удалось успокоить взволнованные части эти и убедить их выпустить арестованных офицеров <…> Злоба озверевших людей сразу направилась на офицеров, и так далее шло как по трафарету во всех бунтах и волнениях в полках впоследствии».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«С утра 27 февраля забастовка охватила все рабочие районы столицы и стала общей. Толпы рабочих стали двигаться к Государственной Думе; уже ясно стало каждому, что там главный штаб революции. К 12 часам дня взбунтовались и перешли на сторону рабочих четыре полка: лейб-гвардии Волынский, лейб-гвардии Преображенский, лейб-гвардии Литовский и Саперный. Казармы всех четырех этих частей были расположены в районе Таврического дворца, и эти части стали первым оплотом революционной цитадели <…> Между тем восстание все разрасталось; к 5 часам дня беспорядки распространились на Петербургскую сторону; начались грабежи магазинов и частных квартир, обезоружение офицеров на улицах, избиения и убийства городовых, аресты и убийства жандармских офицеров и унтер-офицеров. Словом, уже в пять часов дня ясно стало, что власть не существует, а столица находится в распоряжении черни».

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«В понедельник, 27-го, уже с утра распространились известия, что уже семь или восемь гвардейских частей перешли к восставшим, но будто бы без офицеров, а следовательно, и без надлежащей организации. Власти на уступки не пошли и верили Протопопову, который делал успокоительные заявления и уверял, что должные меры приняты и что движение будет подавлено. По улицам расклеены прокламации генерала Хабалова; ни понимания момента, ни мер, чтобы немедленно дать народу хлеба, в них нет; только угрозы и заявление, что движение играет на руку немцам».

Шурканов Василий Егорович (1876–?) – член РСДРП, бывший секретным сотрудником Охранного отделения. После Февральской революции Временное правительство опубликовало список провокаторов, в котором значился и Шурканов. Был арестован. Дальнейшая судьба неизвестна.

Шурканов Василий Егорович, член РСДРП, секретный сотрудник Охранного отделения:

«Так как воинские части не препятствовали толпе, а в отдельных случаях даже принимали меры к парализованию начинаний чинов полиции, то массы получили уверенность в своей безнаказанности, и ныне после двух дней беспрепятственного хождения по улицам, когда революционные круги выдвинули лозунги “Долой войну” и “Долой самодержавие”, народ уверился в мысли, что началась революция, что успех за массами, что власть бессильна подавить движение в силу того, что воинские части на ее стороне, что решительная победа близка, так как воинские части не сегодня завтра выступят открыто на сторону революционных сил, что начавшееся движение уже не стихнет, а будет без перерыва расти до полной победы и государственного переворота».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Нажим рабочих на армию усиливается – навстречу нажиму на армию со стороны властей. Петроградский гарнизон окончательно попадает в фокус событий. Выжидательный период, длившийся почти три дня, когда главная масса гарнизона имела возможность сохранять дружественный нейтралитет по отношению к восставшим, пришел к концу. “Стреляй по врагу!” – приказывает монархия. “Не стреляй по братьям и сестрам!” – кричат рабочие и работницы. И не только это: “Иди с нами!” Так, на улицах и площадях, у мостов, у казарменных ворот шла непрерывная, то драматическая, то незаметная, но всегда отчаянная борьба за душу солдата. В этой борьбе, в этих острых контактах рабочих и работниц с солдатами, под непрерывную трескотню ружей и пулеметов, решалась судьба власти, войны и страны».

После полудня солдаты восставших полков двинулись в центр города, захватили Арсенал и начали раздавать боевое оружие демонстрантам. Так рабочие получили в свои руки примерно 40 000 винтовок и 30 000 револьверов.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Среди дня 27 февраля произошли первые бесчинства: был разгромлен Окружной Суд и Главное Артиллерийское Управление, а также Арсенал, из которого было похищено около 40 тысяч винтовок рабочими заводов, которые сейчас же были розданы быстро сформированным батальонам красной гвардии.

Толпы народа, вооруженные чем попало, стали появляться тут и там на улицах города; вечером того же дня значительные толпы инсургентов запрудили уже собою улицы столицы, кое-где происходили беспорядки, столкновения между ними и вызванными частями войск».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Рабочие вожаки неистовствовали, искали оружие, требовали его у партии. Они получали в ответ: оружие у солдат, достаньте у них. Это они знали и сами. Но как достать? Не сорвется ли сегодня все сразу? Так надвинулась критическая точка борьбы. Либо пулемет сметет восстание, либо восстание овладеет пулеметом».

Шляпников Александр Гаврилович (1885–1937) – революционер, лидер группы «рабочей оппозиции», первый народный комиссар труда РСФСР. В 1933 году исключен из ВКП(б). В 1935 году за принадлежность к «рабочей оппозиции» сослан. В 1937 году расстрелян. Реабилитирован в 1988 году.

Шляпников Александр Гаврилович, революционер, лидер группы «рабочей оппозиции»:

«По вопросам вооружения рабочих мы держались того взгляда, что оружие рабочие должны добыть от солдат. Я решительно возражал тем товарищам, которые думали, что революцию можно обеспечить боевыми дружинами. Только массовый переход войск на нашу сторону может обеспечить победу, говорил я. Отсюда и вытекали наши задачи. Они шли не в сторону организации дружин, а в направлении связи с казармами, работы среди солдат. В то время, когда рабочее движение выльется в уличные политические демонстрации, а к этому мы шли быстрыми шагами, правительству не хватит полицейских сил, и оно вынуждено будет втянуть в борьбу и войска».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«В своих воспоминаниях Шляпников, главная фигура в тогдашнем петербургском центре большевиков, рассказывает, как он на требование рабочими оружия, хотя бы револьверов, отказывал, отсылая за оружием в казармы. Он хотел таким образом избежать кровавых столкновений между рабочими и солдатами, ставя всю ставку на агитацию, т. е. на завоевание солдат словом и примером. Мы не знаем других свидетельств, которые подтверждали или опровергали бы это показание видного руководителя тех дней, свидетельствующее скорее об уклончивости, чем о дальновидности. Проще было бы признать, что у руководителей не было никакого оружия <…> Переход армии на сторону восставших не происходит сам собою и не является результатом одной лишь агитации. Армия разнородна, и ее антагонистические элементы связаны террором дисциплины. Революционные солдаты еще накануне решающего часа не знают, какую силу они представляют и каково их возможное влияние. Разнородны, конечно, и рабочие массы. Но последние имеют неизмеримо больше возможностей проверить свои ряды в процессе подготовки решающего столкновения. Стачки, митинги, демонстрации являются столько же актами борьбы, сколько и ее измерителями. Не вся масса участвует в стачке. Не все стачечники готовы к бою. В наиболее острые моменты на улице оказываются самые решительные. Колеблющиеся, уставшие или консервативные сидят по домам. Здесь революционный отбор происходит сам собою».

Ходнев Дмитрий Иванович, полковник:

«Революционная работа в казармах шла полным ходом… При такой массе людей, набитых “до отказа” в казармах, где раньше располагалось в шесть-восемь раз меньше, необходимо было иметь и должное количество опытных и энергичных офицеров и унтер-офицеров для наблюдения за ними, для их обучения и воспитания. Ничего, однако, этого не было <…> Офицерский состав Гвардии запасных батальонов был очень слаб. Командиры батальонов менялись, “постоянный состав” офицеров – тоже».

По городу прокатилась волна убийств полицейских и городовых, начались грабежи и мародерство.

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«Те зверства, которые совершались взбунтовавшейся чернью [в] февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию. Они нисколько не уступают тому, что впоследствии проделывали со своими жертвами большевики в своих чрезвычайках. Я говорю только о Петрограде, не упоминая уже о том, что, как всем теперь известно, творилось в Кронштадте. Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части, некоторых распинали у стен, некоторых разрывали, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, а затем сваливали трупы в проруби. Кто из чинов полиции не успел переодеться в штатское платье и скрыться, того беспощадно убивали».

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«Домой мне пришлось отправиться уже пешком, причем на Шпалерной я опять попал под обстрел. Как и везде почти в эти дни, стреляли с улиц, отвечая на выстрелы с чердаков и крыш, причем последние выстрелы приписывались засевшей в разных местах полиции. Если в это время в общем революция протекала сравнительно мирно, то все же были и эксцессы; особенно страдала полиция, за которой прямо охотились, и притом со злобой и крайним ожесточением».

Прокофьев Сергей Сергеевич (1891–1953) – композитор, пианист, дирижер и литератор. Народный артист РСФСР (1947). Лауреат Ленинской премии (1957) и шести Сталинских премий. С 1918 был в эмиграции, но в 1936 году Прокофьев с семьей окончательно переехал в СССР и обосновался в Москве.

Прокофьев Сергей Сергеевич, композитор:

«Я миновал Инженерный замок и вышел на Садовую. Здесь, среди наступившей полутемноты, с грохотом пронесся мимо меня тяжелый грузовик. Человек двадцать рабочих, вооруженных ружьями, стояли на нем. Большое красное знамя развевалось над ними. Я подумал: “Безумцы!” Я не знал, что революция шла таким верным шагом к цели. Снова очутился я на Марсовом поле. Только теперь было гораздо темнее. На другой стороне площади, у Троицкого моста, толпа кричала “ура”. Слышны были выстрелы. Я быстро, почти бегом, направился вдоль площади. Я был без калош, ноги скользили по замерзшему тротуару. В одном месте я поскользнулся и едва удержался на ногах, ухватившись за руку проходившего полковника. Он быстро на меня обернулся. Я сказал:

– Извините, я, кажется, испугал вас.

Полковник ответил:

– Наоборот, я испугался, что вы упадете.

И прибавил:

– Чего вы бежите? Пуля все равно догонит. Видите, я иду не торопясь!

Я мог ему возразить, что если пройти открытое пространство вместо трех минут в одну, то втрое меньше шансов получить пулю. Но я не был настроен на рассуждения…»

Примерно в 14:00 было подожжено здание Окружного суда. Затем солдаты и рабочие заняли здание Государственной Думы – Таврический дворец.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«К вечеру 27-го в Таврический дворец тянутся солдаты, рабочие, студенты, обыватели. Здесь надеются найти тех, которые все знают, получить сведения или указания. Во дворец сносят с разных сторон оружие охапками и складывают в одной из комнат, превращенной в арсенал. Тем временем революционный штаб в Таврическом приступает ночью к работе. Он рассылает команды для охраны вокзалов и разведки по всем направлениям, откуда можно ждать опасности. Солдаты охотно и беспрекословно, хоть и крайне беспорядочно, выполняют распоряжения новой власти. Они требуют только каждый раз письменного приказа: инициатива исходит, вероятно, от оставшихся при полках осколков командного состава или от военных писарей. Но они правы: нужно немедля вносить порядок в хаос. У революционного штаба, как и у только что возникшего Совета, нет еще никаких печатей. Революции предстоит еще только обзаводиться бюрократическим хозяйством. С течением времени она это сделает, увы, с избытком».

После этого думские депутаты оказались в весьма сложном положении. С одной стороны, они уже были распущены императором, с другой – их окружала революционная толпа, видевшая в них альтернативный царизму орган власти. В результате многие депутаты решили продолжить работу в виде «частных совещаний».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Родзянко <…> заявил, что лозунгом Думы является уход нынешнего правительства. Он ничего не говорил об императоре, потому что Дума, подобно большинству народа, настолько была захвачена врасплох быстрым ходом событий, что не знала, что делать».

В конечном итоге в условиях, когда Таврический дворец был занят восставшими, Советом старейшин начал создаваться Временный комитет Государственной Думы, который возглавил М.В. Родзянко. Этот комитет должен был определиться по вопросу дальнейшей роли Государственной Думы в происходивших событиях.

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«Вечером состоялось чрезвычайно важное заседание Государственной Думы. Образован Временный комитет, куда вошли главные представители партий, начиная с социал-демократов и кончая националистами, т. е. все, кроме крайне правой. Весь вопрос в том, удастся ли этому Временному комитету наладить порядок, сдержать эксцессы и урегулировать продовольствие; иначе – выйдет только хаос и анархия».

В тот же день, 27 февраля (12 марта), Петроградский Совет под руководством Н.С. Чхеидзе (А.Ф. Керенский стал его заместителем) начал заседать в Таврическом дворце, где в это время находились члены думской фракции меньшевиков. В Совет вошли эсеры и меньшевики, а вот большевики его проигнорировали.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Я должен буду много говорить о Керенском ниже, но сейчас достаточно будет указать на то обстоятельство, что в эти критические дни – если принять в соображение его социалистические убеждения – он действовал лояльно по отношению к Комитету Государственной Думы. Напротив, представитель социал-демократов Чхеидзе действовал самостоятельно в интересах своей партии».

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«Проникнув в здание Думы, я получил наконец более точную информацию. Дума не рискнула сразу выдвинуть из своей среды полномочное Временное правительство и выбрала лишь комитеты “для сношения с народными организациями”. За последним дело не стало: сейчас же создали явочным порядком “Советы рабочих депутатов”, и когда спустя два дня Дума все же образовала правительство (в которое по некоторым причинам не вошел никто из думских лидеров), а затем и временный Совет министров, куда вошли уже лидеры, было уже поздно. Ставший в оппозицию к новому правительству Совет рабочих депутатов стал выпускать от себя разные “приказы”, и в том же направлении стали работать действующие его именем группы и подгруппы, причем все это стало группироваться в Таврическом дворце, захватывая там помещения и немедленно вступая в сношения с подходящими воинскими частями и депутациями, которые приходили изъявлять, что они отдают себя в распоряжение Государственной Думы, и сразу же попадали в сферу агитации социалистической левой [партии], сгруппировавшейся около Совета рабочих депутатов. Отсюда пошли все требования конфискации и немедленной безвозмездной передачи трудящемуся народу всех земель, призывы не верить офицерам, сомкнуться около Совета рабочих депутатов и верить только ему и т. д.

Это вторжение Совета рабочих депутатов в здание Государственной Думы сразу же вредно отразилось на положении нового правительства и оказалось гениальным тактическим приемом крайней левой [партии]. А между тем если правительство выдвинула Дума, то Советы рабочих депутатов образовались (если не считать нескольких лиц, бывших в Советах в первую революцию 1905–1906 гг.) вполне самочинно».

Около 15:00 были захвачены городские тюрьмы, и все заключенные, включая уголовников, были отпущены на свободу.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«В течение 27 февраля освобождены толпой без жертв политические арестованные из многочисленных столичных тюрем, в их числе патриотическая группа военно-промышленного комитета, арестованная 26 января, и члены Петербургского комитета большевиков, захваченные Хабаловым 40 часов тому назад. Политическое размежевание происходит сейчас же за воротами тюрьмы: меньшевики-патриоты направляются в Думу, где распределяются роли и посты; большевики идут в районы к рабочим и солдатам, чтобы заканчивать с ними завоевание столицы. Нельзя давать врагу передышку. Революцию больше, чем всякое другое дело, надо доводить до конца».

В 16:00 в Мариинском дворце состоялось последнее заседание правительства, на котором было принято решение отправить императору телеграмму с предложением о самороспуске Совета министров и создании «ответственного министерства». Князь Н.Д. Голицын обратился к Николаю II с прошением об отставке, однако тот отставку не принял.

Одновременно с этим попытка покончить с восстанием силами отряда полковника А.П. Кутепова провалилась. После этого Кутепов сообщил генералу С.С. Хабалову, что его блокировали на Кирочной и Спасской улицах.

Кутепов Александр Павлович (1882–1930) – русский военный деятель, генерал (1920), активный участник Белого движения. В декабре 1917 года, являясь командиром Преображенского полка, не считая возможным служить при большевистских властях, собственным приказом расформировал полк и уехал на Дон.

Кутепов Александр Павлович, генерал:

«Я увидел офицера, идущего по Литейному проспекту от Артиллерийских казарм и делающего Кексгольмцам знаки, чтобы они не стреляли.

Заметив на груди у этого офицера большой красный бант, я приказал открыть по нему огонь. Он сначала быстро побежал, но вскоре упал. Здесь же доложили мне, что с центральной телефонной станции отвечают и что возможно переговорить с градоначальством. Я пошел к телефону в доме графа Мусина-Пушкина. В это время уже смеркалось. Все прилегающие к занимаемому мною району улицы были насыщены толпами рабочих. Когда я подошел к телефону, то с центральной станции мне сказали, что из градоначальства никто не отвечает уже с полудня. После выяснилось, что генерал Хабалов с градоначальником и со всем штабом перешел в Адмиралтейство, но так как меня об этом никто не предупредил, то все мои попытки связаться с ним ни к чему не привели. Генерал Хабалов не потрудился ни разу выслать ко мне кого-либо из офицеров для ознакомления с обстановкой».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«После утреннего известия о восстании полков Хабалов пытается еще оказать сопротивление, направив против восставших сводный отряд, около 1000 человек, с самыми драконовскими инструкциями. Но судьба отряда принимает таинственный характер. “Начинает твориться в этот день нечто невозможное, – рассказывает после переворота несравненный Хабалов. – Отряд двинут, двинут с храбрым офицером, решительным – речь идет о полковнике Кутепове, – но… результатов нет”. Посланные вслед этому отряду роты также пропадали бесследно. Генерал начал формировать резервы на Дворцовой площади, но “не было патронов и неоткуда было их добыть”. Это все из подлинных показаний Хабалова перед следственной комиссией Временного правительства. Куда же девались все-таки усмирительные отряды? Нетрудно догадаться: они сейчас же по выступлении тонули в восстании. Рабочие, женщины, подростки, восставшие солдаты облепляли хабаловские отряды со всех сторон, либо считая их своими, либо стремясь сделать их такими, и не давали им двигаться иначе, как вместе с необозримой толпой. Сражаться с этой плотно облепившей, уже ничего не боящейся, неисчерпаемой, всепроникающей массой можно было так же мало, как и фехтовать в тесте».

Остатки верных Николаю II войск численностью до 2000 человек собрались в Адмиралтействе, но и оттуда им вскоре пришлось отступить под угрозой обстрела пушками Петропавловской крепости.

Прокофьев Сергей Сергеевич, композитор:

«Ночью меня разбудила оглушительная стрельба, точно под самым ухом, – стреляли у нас во дворе. Затем все стихло, а рано утром прислуга подняла меня, говоря, что не то на нашей крыше, не то на соседней обнаружено присутствие пулемета и городовых, а посему сейчас производят обыски чердаков, а затем и квартир. Впрочем, нашу квартиру почему-то миновали, а на чердаках никого не нашли, и лишь один из солдат, обшаривая чердак, самостоятельно отстрелил себе палец. Я вышел на улицу. Было яркое солнце, как в день объявления войны с Германией. Массы народа запрудили улицы. Вследствие отсутствия трамваев и извозчиков, толпа заполняла всю улицу от тротуара до тротуара. Красные банты так и пестрели. Все воинские части уже перешли на сторону революционеров, и сражений больше не предвиделось».

При этом в течение дня правительство не предприняло никаких мер для улаживания ситуации.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Правительство заседало в Мариинском дворце, но никакого распоряжения, никакого распорядка, никакой попытки к подавлению в самом корне начинающихся беспорядков им сделано не было, потому что правительством в буквальном смысле слова овладела паника. Насколько велика была паника и растерянность, видно из следующего обстоятельства: при известии о движении толпы на Мариинский дворец в нем были потушены все огни и собрано некоторое количество оставшихся еще верными правительству войск для того, чтобы сопротивляться.

Однако нападений не было, и, по словам одного из членов правительства, когда снова зажгли огонь, то он, к своему удивлению, оказался под столом. Мне кажется, что такой несколько анекдотичный рассказ лучше всего может характеризовать настроение правительства в смысле полного отсутствия руководящей идеи для борьбы с возникающими бесчинствами».

Лишь военный министр генерал М.А. Беляев сделал попытку собрать войска, оставшиеся лояльными правительству. Вечером в Ставку от него пришли две телеграммы:

В 19:00 о ситуации в Петрограде вновь доложили Николаю II, но он ответил, что все перемены в составе правительства откладываются до его возвращения в Царское Село.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«В столице не оказалось центральной власти. Из Ставки никаких распоряжений от императора Николая II не поступало, и город Петроград был предоставлен нарождающейся безбрежной анархии».

Жевахов Николай Давидович, князь, заместитель обер-прокурора Святейшего синода:

«Пользуясь промежутками между выстрелами, почти беспрерывно раздававшимися на улице, я то и дело подходил к окну своей квартиры – и вот что я увидел. Перед окнами проходила одна процессия за другою. Все шли с красными флагами и революционными плакатами и были увешаны красными бантами <…> Вот прошла процессия дворников; за нею двигалась процессия базарных торговок; отдельную группу составляли горничные, лакеи, приказчики из магазинов <…> Все неистово кричали и требовали увеличения жалованья; все были пьяны, пели революционные песни и грозили “господам”; все были куплены, наняты за деньги, все выполняли данное им задание <…> К ним примыкала уличная толпа, дети и подростки, визгом и криками создававшие настроение крайней озлобленности и безграничной ненависти. Это была типичная картина массового гипноза; это было нечто непередаваемо ужасное. Стоило бы крикнуть какому-нибудь мальчишке: “Бей, режь!”, – чтобы эта обезумевшая толпа взрослых людей мгновенно растерзала бы всякого, кто подвернулся бы в этот момент, и сделала бы это с наслаждением, с подлинной радостью. На лицах у всех была видна эта жажда крови, жажда самой безжалостной, зверской расправы, все равно над кем <…> Это было зрелище бесноватых, укротить которых можно было только пальбою из орудий».

Николаю II пришла еще одна телеграмма от председателя Государственной Думы М.В. Родзянко:

В 21:00 в Таврическом дворце открылось первое заседание Петроградского Совета рабочих депутатов. На нем был избран первоначальный состав постоянного Исполнительного комитета, в который из 15 человек вошло лишь два большевика – А.Г. Шляпников и П.А. Залуцкий. Официальным печатным органом Петроградского Совета стала газета «Известия».

Поздно вечером окончательно организовался Временный комитет Государственной Думы, в который, помимо М.В. Родзянко, вошли еще 11 человек – Н.С. Чхеидзе, А.Ф. Керенский, П.Н. Милюков, В.В. Шульгин, А.И. Коновалов, В.Н. Львов, Н.В. Некрасов, И.И. Дмитрюков, В.А. Ржевский, М.А. Караулов и С.И. Шидловский. Несколькими часами позже в Комитет был кооптирован Б.А. Энгельгардт (комендант петроградского гарнизона).

Шульгин Василий Витальевич, политический деятель:

«Разве мы были способны в то время “молниеносно” оценить положение, предвидеть будущее, принять решение и выполнить за свой страх и риск?..

Тот между нами, кто это сделал бы, был бы Наполеоном, Бисмарком или Столыпиным… Но между нами таких не было…

Да, под прикрытием ее штыков мы красноречиво угрожали власти, которая нас же охраняла… Но говорить со штыками лицом к лицу… Да еще с взбунтовавшимися штыками…

Нет, на это мы были неспособны.

Беспомощные – мы даже не знали, как к этому приступить… Как заставить себе повиноваться? Кого? Против кого? И во имя чего? <…>

Надо было заставить кого-то повиноваться себе, чтобы посредством повинующихся раздавить не желающих повиноваться… Не медля ни одной минуты…

Но этого почти никто не понимал… И еще менее мог кто-нибудь выполнить…

На революционной трясине привычный к этому делу танцевал один Керенский… Он вырастал с каждой минутой…»

Верцинский Эдуард Александрович (1873–1941) – генерал-майор. Участник Первой мировой войны. В 1918 году вышел в отставку. В 1922 году арестован по обвинению в посещении посольства Эстонии в Петрограде. Позже эмигрировал в Эстонию. В 1940 году арестован органами НКВД, в 1941 – расстрелян.

Верцинский Эдуард Александрович, генерал:

«Целый день раздавалась ружейная и пулеметная стрельба. В беспорядки были вовлечены все воинские части петроградского гарнизона. Правительство растерялось. Командующий войсками округа генерал Хабалов со штабом и остатками верных правительству войск укрылся в здании Адмиралтейства <…> Но время уже было упущено <…> Революция восторжествовала. Государственная Дума, выделив из своей среды Временный комитет, объявила о принятии на себя управления страной, и в городе наступило внешнее успокоение и некоторый порядок».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«В эти дни по городу бродили не известные никому группы лиц, производившие чуть ли не повальные обыски, сопровождаемые насилием, грабежом и убийством, под видом якобы розыска контрреволюционеров. Некоторые квартиры разграбливались дочиста, причем награбленное имущество, до мебели включительно, откровенно нагружалось на подводы и на глазах у всех увозлось. Подвергались полному разгрому не только правительственные учреждения, но сплошь рядом и частные дома и квартиры. Например, собственный дом графа Фредерикса был разграблен и целиком сожжен. Таких примеров можно было бы привести сколько угодно. Все это Керенский называл в то время “гневом народным”».

Лидер кадетов П.Н. Милюков убедил председателя Временного комитета Государственной Думы М.В. Родзянко временно взять формальную государственную власть в свои руки и объявить о создании нового правительства. Тот, поколебавшись, согласился.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«К вечеру 27 февраля, когда выяснился весь размер революционного движения, Временный комитет Государственной Думы решил сделать дальнейший шаг и взять в свои руки власть, выпадавшую из рук правительства. Решение это было принято после продолжительного обсуждения <…> Все ясно сознавали, что от участия или неучастия Думы в руководстве движением зависит его успех или неудача. До успеха было еще далеко: позиция войск не только вне Петрограда и на фронте, но даже и внутри Петрограда и в ближайших его окрестностях далеко еще не выяснилась. Но была уже ясна вся глубина и серьезность переворота, неизбежность которого сознавалась <…> и ранее; и сознавалось, что для успеха этого движения Государственная Дума много уже сделала своей деятельностью во время войны – и специально со времени образования Прогрессивного блока. Никто из руководителей Думы не думал отрицать большой доли ее участия в подготовке переворота. Вывод отсюда был тем более ясен, что <…> кружок руководителей уже заранее обсудил меры, которые должны были быть приняты на случай переворота. Намечен был даже и состав будущего правительства. Из этого намеченного состава князь Г.Е. Львов не находился в Петрограде, и за ним было немедленно послано. Именно эта необходимость ввести в состав первого революционного правительства руководителя общественного движения, происходившего вне Думы, сделала невозможным образование министерства в первый же день переворота. В ожидании, когда наступит момент образования правительства, Временный комитет ограничился лишь немедленным назначением комиссаров из членов Государственной Думы во все высшие правительственные учреждения для того, чтобы немедленно восстановить правильный ход административного аппарата».

И первое, что сделало новое правительство, – оно отправило в отставку министра внутренних дел А.Д. Протопопова. Точнее, министры пришли к решению «заболеть его».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Город был охвачен волнениями. Горели общественные здания. На улицах повсеместно происходили стычки между преданными войсками и революционерами. Со всех сторон беспорядочная стрельба. Собравшиеся на заседание члены кабинета получили сообщение из штаба, что вскоре специальным поездом прибудет генерал Иванов с восемьюстами отборными солдатами – георгиевскими кавалерами, награжденными за необычайное мужество, проявленное в битвах, и примет на себя полномочия диктатора; они ограничились тем, что вывели из своих рядов единодушным голосованием Протопопова. Думаю, это был первый случай в истории, когда министр был уволен своими коллегами».

В тот же день, 27 февраля (12 марта), Николай II собрался выехать из Ставки в Могилеве в Царское Село.

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Поспешно сформировали императорский поезд, и уже через два часа ранним вечером император выехал в столицу. Он <…> хотел приехать прямо в Петроград и предстать перед парламентом и народом. Но его советчики уговаривали его поехать сначала в Царское Село и собрать там кабинет, тем более что как раз перед его отъездом пришла взволнованная телеграмма от императрицы, в которой она призывала Его Величество к себе на защиту; народ устраивал демонстрации, и ситуация в городе обострилась»

Чернов Виктор Михайлович (1873–1952) – политический деятель, один из основателей партии социалистов-революционеров, первый и последний председатель Учредительного собрания. После Февральской революции занимал пост министра земледелия в первом и втором составах Временного правительства.

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Этого человека и его семью с самого начала преследовал злой рок. Когда в разгар мировой войны царю пришло в голову сместить великого князя Николая Николаевича и самому стать главнокомандующим, почти все его приближенные пришли в ужас. Они понимали полную неспособность царя выполнять эту миссию и его абсолютную некомпетентность в военных делах. Кроме того, они опасались негативной реакции солдат и всей страны. Все шептались, что присутствие невезучего императора на фронте не сулит войскам ничего хорошего.

В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада. Днем сделал прогулку по шоссе на Оршу. Погода стояла солнечная. После обеда решил ехать в Царское Село поскорее и в час ночи перебрался в поезд».

Ночью члены Государственного Совета послали Николаю II телеграмму следующего содержания:

28 февраля (13 марта) в 2:00 были опубликованы два воззвания Временного комитета Государственной Думы:

Рано утром 28 февраля (13 марта) Петроградский Совет выпустил воззвание «К населению Петрограда и России», в котором говорилось:

Временный комитет Государственной Думы арестовал бывшего министра внутренних дел А.Д. Протопопова, пытаясь таким образом предотвратить самосуд толпы. На следующий день он будет переведен в Петропавловскую крепость, а потом привлечен к суду. После Октябрьской революции его переведут в лечебницу для нервных больных, а в октябре 1918 года он будет расстрелян большевиками.

Также был арестован бывший министр внутренних дел Н.А. Маклаков, и его тоже отправили в Петропавловскую крепость. В августе 1918 года он будет расстрелян, а вместе с ним – председатель Государственного Совета И.Г. Щегловитов, сенатор С.П. Белецкий и др.

Были арестованы бывший председатель Совета министров Б.В. Штюрмер, бывший министр здравоохранения Г.Е. Рейн, генерал Н.Г. Курлов и многие другие.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«В Думу <…> был приведен арестованный Щегловитов, председатель Государственного Совета, бывший министр юстиции и крайний реакционер, а к вечеру туда явился человек жалкого вида, в запачканной грязью шубе, заявивший: “Я – последний министр внутренних дел Протопопов. Я желаю блага родине и потому добровольно передаю себя в ваши руки” <…>

Старое правительство уже не существовало, и все его члены, за исключением Покровского и морского министра адмирала Григоровича, были арестованы вместе со Штюрмером, митрополитом Питиримом и несколькими другими реакционерами».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«По возвращении в Петроград мы узнали, что все старое правительство и главнокомандующий арестованы. Всем распоряжается революционный комитет, находящийся в Государственной Думе; все войска перешли на сторону революционеров; образовался совет рабочих и солдатских депутатов под председательством члена Государственной Думы Чхеидзе при товарище председателя Керенском, входящем также и в состав революционного комитета. Оказывали сопротивление этим новым властям только юнкера Павловского и Петроградского военных училищ, но и оно было в скором времени ликвидировано.

Путь от Царскосельского вокзала до квартиры знакомого офицера, проживавшего на Петроградской стороне, у которого я рассчитывал найти временный приют, пришлось совершить пешком, так как ни извозчиков, ни трамваев не было; на автомобилях ездили только новые власти и какие-то подозрительные лица. Перестрелка шла по всем улицам, и где-то трещали пулеметы, но по кому стреляли и кто стрелял, я не видел, равно как не видел ни убитых, ни раненых, хотя свист пуль иногда слышался отчетливо. На Петроградской стороне стрельба была гораздо сильнее – то сопротивлялись юнкера».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Когда прежних министров арестовали, никто из них серьезно не пострадал, хотя некоторым довелось испытать холод и неудобства. Министерские комнаты для собраний в Думе использовались как место содержания узников, арестованных самоназначенной революционной охраной. Здесь оказалось огромное количество людей, их продержали под стражей несколько часов или несколько дней, а затем либо освободили, как Барка и Кочубея, либо перевели в Петропавловскую крепость для более длительного заключения.

Сенаторы, члены Государственного совета, бывшие придворные и члены правительства, всего около двухсот человек, провели в этих набитых битком комнатах по пять или шесть долгих дней. Каждое утро и каждый вечер Керенский обходил комнаты, выбирая несколько человек, кого следовало освободить, и несколько, чтобы отправить в крепость. С одной стороны импровизированной тюрьмы слышались высказывания членов Думы, в то время как с другой доносился рев выпущенного на свободу бедлама, ибо в Екатерининском зале разглагольствовали делегации солдат и рабочих, критикуя, угрожая, приветствуя, требуя отчета обо всем, что делалось, права вето и одобрения всех принимаемых мер».

28 февраля (13 марта) члены Государственной Думы И.Н. Ефремов и В.Н. Пепеляев по поручению Временного комитета Государственной Думы ездили встречать на Балтийский вокзал части войск, прибывшие в Петроград.

При этом численность восставших воинских частей росла с каждым часом. В результате почти весь петроградский гарнизон перешел на сторону революционного народа. К Таврическому дворцу ежеминутно подходили все новые и новые части. Члены Временного комитета приветствовали прибывающие войска речами.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов назначил собрание своих представителей в думском (Таврическом) дворце <…> Солдаты, перешедшие на сторону народа, приглашались посылать по одному делегату на каждую роту, а фабрики и заводы – по одному делегату на тысячу рабочих. Все время после полудня в Думу прибывали войска, и Дума постепенно оказалась переполненной сборищем солдат, рабочих и студентов».

Шульгин Василий Витальевич, политический деятель:

«“Революционный народ” опять заполнил Думу… Не протиснуться… Вопли ораторов, зверское “ура”, отвратительная “Марсельеза”… И при этом еще бедствие – депутации… Неимоверное число людей от неисчислимого количества каких-то учреждений, организаций, обществ, союзов, я не знаю чего, желающих видеть Родзянко и в его лице приветствовать Государственную Думу и новую власть. Все они говорили какие-то речи, склоняя “народ и свобода”… Родзянко отвечает, склоняя “родина и армия”… Одно не особенно клеится с другим, но кричат “ура” неистово. Однако кричат “ура” и речам левых… А левые склоняют другие слова: “темные силы реакции, царизм, старый режим, революция, демократия, власть народа, диктатура пролетариата, социалистическая республика, земля трудящимся”, и опять: свобода, свобода, свобода – до одури, до рвоты… Всем кричат “ура”».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Дума представляла собой сборный пункт войск, совершивших революцию. Их начальники по большей части были монархистами и поборниками войны до победного конца. Но в критический момент им не удалось закрепить своего положения, и они позволили демократам, которые были явными республиканцами и заключали в своей среде значительный процент сторонников мира, занять их место и захватить в свои руки власть над войсками. Далее они позволили заседать в их собственном помещении конкурирующему учреждению, Совету, который, не имея никакого легального статута, конституировался как представительное учреждение рабочих и солдат. Если бы только среди членов Думы нашелся настоящий вождь, способный воспользоваться первым естественным движением восставших войск к Думе и собрать их вокруг этого учреждения как единственного легального конституционного учреждения в стране, то русская революция могла бы получить более счастливое продолжение. Но такой вождь не появился, и в то время, как Дума все еще рассуждала о политике, демократы, знавшие, чего они хотят, действовали».

Шульгин Василий Витальевич, политический деятель:

«Все перемешалось в одном водовороте. Депутации каких-то полков; беспрерывный звон телефона; бесконечные вопросы, бесконечное недоумение – “что делать”; непрерывное посылание членов Думы в разные места; совещания между собой; разговоры Родзянко по прямому проводу; нарастающая борьба с исполкомом совдепа…

В конце концов, что мы смогли сделать? Трехсотлетняя власть вдруг обвалилась, и в ту же минуту тридцатитысячная толпа обрушилась на головы тех нескольких человек, которые могли бы что-нибудь скомбинировать».

Оберучев Константин Михайлович (1864–1929) – генерал-майор, в 1917 году был назначен Временным правительством командующим войсками Киевского военного округа. После Октябрьской революции отказался от предложения советского правительства занять пост в военном ведомстве.

Оберучев Константин Михайлович, генерал:

«Революция началась красивым жестом. Стоило только серьезно сказать старому правительству, доведшему Россию до позора: “Уходи вон”, – как оно вынуждено было выполнить немедленно этот приказ и удалиться без сопротивления. И потому революция совершилась почти без кровопролития, без жертв. Старый, обветшавший строй пал, как ветхая одежда, которую быстро снимают и выбрасывают вон, как совершенно ненужную вещь».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Первая ночь победоносной революции исполнена тревоги. Импровизированные комиссары вокзалов и других пунктов, в большинстве своем из случайной интеллигенции, по личным связям, выскочки, шапочные знакомые революции – унтер-офицеры, особенно из рабочих, были бы куда полезнее! – начинают нервничать, видят всюду опасности, нервируют солдат и без конца телефонируют в Таврический, требуя подкреплений. Там тоже волнуются, телефонируют, посылают подкрепления, которые чаще всего не доходят. “Те, что получают приказы, – рассказывает один из участников ночного таврического штаба, – не выполняют их; те, что действуют, – действуют без приказа”.

Без приказа действуют рабочие кварталы. Революционные вожаки, выводившие свои заводы, захватывавшие участки, снимавшие затем полки и громившие убежища контрреволюции, не спешат в Таврический, в штабы, в руководящие центры, наоборот, с иронией и недоверием кивают в эту сторону: уже слетаются молодчики на дележ шкуры не ими убитого и еще не добитого медведя. Рабочие-большевики, как и лучшие рабочие других левых партий, проводят дни на улицах, ночи в районных штабах, держат связь с казармой, подготовляют завтрашний день. В первую ночь победы они продолжают и развивают ту работу, которую выполняли в течение всех этих пяти суток. Они составляют молодой костяк революции, слишком еще рыхлой, как всякая революция на первых порах».

А тем временем два императорских поезда (Литера А и Литера Б) покинули Могилев. Поезда должны были проехать по маршруту Могилев – Орша – Вязьма – Лихославль – Тосно – Гатчина – Царское Село, но им не суждено было добраться до места назначения.

1 (14) марта, к утру, императорские поезда смогли добраться через Бологое до Малой Вишеры, но там они были вынуждены развернуться и отправиться обратно на Бологое.

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Император покинул Могилев вчера утром. Поезд направился в Бологое, расположенное на половине дороги между Москвой и Петроградом. Предполагают, что император хочет вернуться в Царское Село; во всяком случае, возникает еще вопрос, не думает ли он доехать до Москвы, чтобы организовать там сопротивление революции».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Император выехал из Ставки в Царское <…> Однако по прибытии поезда в Бологое оказалось, что рельсы впереди поезда разобраны рабочими, и Его Величество проследовал в Псков, где находилась главная квартира Рузского, главнокомандующего Северным фронтом».

В 15:00 императорские поезда прибыли на станцию Дно, где Николая II ожидала очередная телеграмма председателя Государственной Думы М.В.Родзянко:

Но Родзянко Николай II так и не дождался, и он велел двигаться дальше на Псков. Не приехал Родзянко и в Псков. В связи с этим переговоры с императором был вынужден вести главнокомандующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский.

В 19:05 императорские поезда прибыли в Псков, где находился штаб фронта. Вместо ожидавшегося почетного караула на платформе Николая II встретили лишь губернатор и несколько чиновников. Генерал Н.В. Рузский прибыл на вокзал лишь через несколько минут, и именно он начал с императором переговоры о необходимости серьезных реформ.

Николай II (1868–1918) – последний российский император с 1894 г. В 1905 г. перед лицом революции Николай II вынужден был согласиться на реформы, но в 1911 г., благодаря премьер-министру В.Н. Коковцову, отменил многие из ранних уступок, что подтолкнуло к революционным событиям 1917 г.

Из дневника Николая II:

«1 марта. Среда.

Ночью повернули с Малой Вишеры назад, так как Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановились на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Саввич обедали. Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Алике должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»

В тот же день великий князь Николай Николаевич заявил: «Как верноподданный считаю по долгу присяги и по духу присяги коленопреклоненно молить государя отречься от короны, чтобы спасти Россию и династию». Также за отречение высказались генералы А.Е. Эверт (Западный фронт), А.А. Брусилов (Юго-Западный фронт), В.В. Сахаров (Румынский фронт) и командующий Балтийским флотом адмирал А.И. Непенин.

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Император Николай II не поверил указаниям председателя Государственной Думы и запросил своего начальника штаба и всех главнокомандующих фронтами о том, каково их мнение по поводу указаний, сделанных ему председателем Государственной Думы <…> Ответы командующих фронтами и начальника штаба Верховного главнокомандующего были получены императором Николаем II в тот же день. Все лица, запрошенные им, единогласно ответили, что для блага Родины Его Величеству нужно отказаться от престола».

А в это время в Петрограде Совет рабочих депутатов объединился с Советом солдатских депутатов, созданным из представителей городского гарнизона. Так образовался единый Совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет).

Ко 2 (15) марта Исполком Петросовета состоял из 36 членов, среди которых было 7 большевиков. Главой Исполкома стал Н.С. Чхеидзе – лидер фракции социал-демократов-меньшевиков в Госдуме. Его заместителями стали трудовик А.Ф. Керенский и меньшевик М.И. Скобелев.

Ерманский Осип Аркадьевич (настоящая фамилия – Коган) (1867–1941) – политический деятель (социал-демократ), публицист и мемуарист. После Октябрьской революции 1917 года выступал за создание однородного социалистического правительства. В 1940 году был арестован и погиб в лагере.

Ерманский Осип Аркадьевич, политический деятель, социал-демократ:

«В него вошли кроме Чхеидзе, Скобелева и Керенского – Суханов (Гиммер), никого не представлявший, известный только как журналист и противник войны, ни с какой партийной организацией не связанный, да и еще с неопределенной политической физиономией; только что освобожденные Гвоздёв и Богданов, да еще случайно подвернувшиеся Капелинский и Гриневич (Шехтер). Капелинский ни в какую партийную организацию не входил, никого не представлял и никому в общем известен не был».

1 (14) марта на сторону революции перешел двоюродный брат Николая II, великий князь Кирилл Владимирович, который в 16:00 с красным бантом на груди привел к Государственной Думе Гвардейский флотский экипаж.

Чубинский Михаил Павлович, профессор, юрист:

«События развиваются. С молниеносной быстротой воинские части одна за другой переходят на сторону восставших. Вчера и сегодня стало известно, что к Государственной Думе подошли, ставя себя, как и другие части, в распоряжение Думы и народа, даже собственный Его Величества конвой и батальон стрелков императорской фамилии. Гвардейский экипаж привел в Думу Кирилл Владимирович и говорил там речь. Видимо, ему улыбается мысль о возможности занять престол в будущей демократической России, но я не думаю, чтобы это когда-нибудь случилось: он слишком непопулярен и в народных массах, и особенно в гвардии».

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«Великий князь Кирилл Владимирович явился в Государственную Думу во главе флотского экипажа и предложил свои услуги. Пока – все (сравнительно) гладко; что будет дальше».

Прокофьев Сергей Сергеевич, композитор:

«Последние дни – первые дни месяца марта – ознаменовались неутомимым шатанием толпы: тысячи, десятки тысяч людей разгуливали по улицам с красными бантами на груди. Масса автомобилей (все автомобили города были реквизированы для этой цели) носились по всем направлениям. Они были нагружены до верха рабочими и солдатами, ото всюду торчали штыки и красные флаги».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«К вечеру 1 марта 1917 года совершенно уже стало ясно, что прежней власти не существует, что со старым строем покончено, и оставалась лишь слабая надежда на то, как будут реагировать на свершившиеся события Ставка Верховного главнокомандующего и армия, но и эта надежда была малоутешительна, так как уже стали циркулировать слухи об отречении Государя и о том, что командующие фронтами армии подчинились новому порядку вещей. Появились бюллетени с распоряжениями Временного революционного комитета за подписью Родзянко».

2 (15) марта было образовано Временное правительство во главе с князем Г.Е. Львовым, в состав которого вошли многие члены Временного комитета Государственной Думы, в том числе П.Н. Милюков, А.И. Гучков, А.Ф. Керенский и др.

В состав правительства вошло 11 министров:

• председатель Совета министров и министр внутренних дел – князь Г.Е. Львов;

• министр иностранных дел – кадет П.Н. Милюков;

• министр юстиции – «трудовик» (с марта – эсер) А.Ф. Керенский;

• министр путей сообщения – кадет Н.В. Некрасов;

• министр торговли и промышленности – прогрессист А.И. Коновалов;

• министр просвещения – кадет профессор А.А. Мануйлов;

• военный и временно морской министр – октябрист А.И. Гучков;

• министр земледелия – кадет А.И. Шингарёв;

• министр финансов – крупный предприниматель М.И. Терещенко;

• обер-прокурор Святейшего Синода – центрист В.Н. Львов;

• государственный контролер – октябрист И.В. Годнев.

Временное правительство в целом сохранило структуру бывшего Совета министров, упразднив лишь министерство императорского двора и уделов.

В составе Временного комитета Государственной Думы осталось семь человек, в том числе М.В. Родзянко и В.В. Шульгин.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Во главе первого революционного правительства, согласно состоявшемуся еще до переворота уговору, было поставлено лицо, выдвинутое на этот пост своим положением в российском земстве: князь Г.Е. Львов, мало известный лично большинству членов Временного комитета. П.Н. Милюков и А.И. Гучков, в соответствии с их прежней деятельностью в Государственной Думе, были выдвинуты на посты министров иностранных дел и военного (а также морского, для которого в эту минуту не нашлось подходящего кандидата). Два портфеля, министерства юстиции и труда, были намечены для представителей социалистических партий. Но из них лишь А.Ф. Керенский дал 2 марта свое согласие на первый пост. Н.С. Чхеидзе, предполагавшийся для министерства труда, предпочел остаться председателем Совета рабочих депутатов (он фактически не принимал с самого начала участия и во Временном комитете). Н.В. Некрасов и М.И. Терещенко, два министра, которым суждено было потом играть особую роль в революционных комитетах, как по их непосредственной личной близости с А.Ф. Керенским, так и по их особой близости к конспиративным кружкам, готовившим революцию, получили министерства путей сообщения и финансов. Выбор этот остался непонятным для широких кругов. А.И. Шингарёв, только что облеченный тяжелой обязанностью обеспечения столицы продовольствием, получил министерство земледелия, а в нем не менее тяжелую задачу – столковаться с левыми течениями в аграрном вопросе. А.И. Коновалов и А.А. Мануйлов получили посты, соответствующие социальному положению первого и профессиональным занятиям второго – министерство торговли и министерство народного просвещения. Наконец, участие правых фракций Прогрессивного блока в правительстве было обеспечено введением И.В. Годнева и В.Н. Львова, думские выступления которых сделали их бесспорными кандидатами на посты государственного контролера и обер-прокурора Синода. Самый правый из блока, В.В. Шульгин, мог бы войти в правительство, если бы захотел, но он отказался и предпочел остаться в трудную для родины минуту при своей профессии публициста».

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«Правительство свергнуто и установлено новое, думское… Переворот в значительной части – военный, с участием самых разнородных элементов, объединенных “разрухой”, голодом, сознанием военной опасности. Как эти разнородные элементы споются, – увидим. Министерство: блок и левые (Керенский – министр юстиции)».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Последним официальным актом императора было назначение великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим и князя Львова (популярного земского деятеля) новым председателем Совета министров. Дело в том, что в результате компромисса между Комитетом Государственной Думы и Советом было образовано Временное правительство для управления страной, пока Учредительное Собрание не решит, быть ли России республикой или монархией. Главные члены этого правительства принадлежали к партии кадетов и октябристов. Вождь первых Милюков был назначен министром иностранных дел, а вождь октябристов Гучков – военным министром. Керенский, назначенный министром юстиции, играл роль посредника между Советом и правительством, и оппозиция первого была преодолена главным образом благодаря ему».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Этот первый кабинет нового режима удалось образовать лишь после бесконечных споров и торгов с Советом. В самом деле, социалисты поняли, что русский пролетариат еще слишком не организован и невежествен, чтобы взять на себя ответственность официальной власти, но они пожелали оставить за собой тайное могущество. Поэтому они потребовали назначения Керенского министром юстиции, чтобы держать под надзором Временное правительство».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«Керенский по профессии был адвокатом, но самым заурядным, ничем не выделившимся из среды русской адвокатуры, можно сказать, был даже плохеньким <…> По политическим убеждениям он принадлежал к партии социалистов-революционеров и как таковой пользовался в партии известным весом благодаря его агитаторским талантам, способности выступать на митингах в качестве хорошего оратора, резкости суждений и вообще силе воздействия на малосознательные умы <…>

Материальных средств личных у Керенского не было никаких, и он со своей семьей, состоящей из жены и двух детей, жил в Петрограде на Песках, по Одесской улице, исключительно на содержание, получаемое от казны по званию члена Государственной Думы, то есть на 300 руб. в месяц, что позволяло ему существовать более чем скромно. Все его выступления в Государственной Думе, весьма резкие по форме и пустые по существу, не носили делового характера, что и не требовалось <…> Работа Керенского развивалась главным образом за кулисами».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«В новом русском правительстве, “Временном правительстве”, важнейшие места, председательство, министерство внутренних дел и военное, достались Львову и Гучкову, октябристам, которые всеми своими силами помогали Николаю Кровавому и Столыпину-Вешателю душить революцию 1905 года, расстреливать и вешать рабочих и крестьян, боровшихся за землю и волю. Менее важные министерства достались кадетам: иностранных дел – Милюкову, народного просвещения – Мануйлову, земледелия – Шингареву. А одно совсем неважное местечко, министерство юстиции, дали трудовику Керенскому, краснобаю, который нужен капиталистам, чтобы успокаивать народ пустыми обещаниями, одурачивать его звонкими фразами, “примирять” его с помещичьим и капиталистическим правительством, желающим продолжать разбойничью войну в союзе с капиталистами Англии и Франции <…>

Разумеется, рабочие не могли доверять такому правительству. Рабочие свергали царскую монархию, борясь за мир, за хлеб и за свободу. Рабочие сразу почувствовали, почему Гучкову, Милюкову и Ко удалось отнять победу у рабочего народа? <…>

Что делает правительство помещиков и капиталистов, правительство Львова – Гучкова – Милюкова?

Это правительство раздает самые пышные обещания направо и налево. Оно сулит русскому народу самую полную свободу. Оно обещает созвать всенародное Учредительное собрание, которое установило бы форму правления в России. Керенский и кадетские вожди объявляют себя сторонниками демократической республики. По части театральной революционности Гучковы – Милюковы недосягаемы. Реклама работает вовсю. А каковы дела их?

Обещая свободы, новое правительство на деле повело переговоры с царской семьей, с династией, о восстановлении монархии. Оно предложило Михаилу Романову стать регентом, т. е. временным царем. Монархия была бы уже восстановлена в России, если бы Гучковым и Милюковым не помешали рабочие <…>

Чего же стоят посулы свободы, если народ не может узнать правды о том, из-за каких договоров помещика-царя капиталисты хотят проливать еще и еще кровь солдат?

Чего стоят обещания всяких вольностей и даже демократической республики для народа, которому грозит голод и которого хотят с завязанными глазами вести на бойню ради того, чтобы капиталисты русские, английские и французские ограбили капиталистов немецких?

А в то же время правительство Гучковых и Милюковых прямым насилием подавляет всякие попытки русских рабочих столковаться с своими братьями, рабочими других стран <…>

Ни о земле для крестьян, ни о повышении платы для рабочих новое правительство в своих программах не сказало ни слова. Никакого срока для созыва Учредительного собрания до сих пор не установлено. Никаких выборов в Петербургскую городскую думу не назначено. Народную милицию ставят под начало земств и городских самоуправлений, выбранных по столыпинскому закону только капиталистами и богатейшими помещиками. Губернаторов назначают из помещиков – вот вам и “свобода”!»

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Для меня было ясно, что со старой властью мы расстались и сделали именно то, что должна была сделать Россия. Но для меня были не безразличны те формы, в которых происходил разрыв, и те формы, в которые облекалась новая власть. Я имел в виду этот переход от старого строя к новому произвести с возможным смягчением, мне хотелось поменьше жертв, поменьше кровавых счетов, во избежание смут и обострений на всю нашу последующую жизнь. К вопросу об отречении государя я стал близок не только в дни переворота, а задолго до этого. Когда я и некоторые мои друзья в предшествовавшие перевороту месяцы искали выхода из положения, мы полагали, что в каких-нибудь нормальных условиях, в смене состава правительства и обновлении его общественными деятелями, обладающими доверием страны, в этих условиях выхода найти нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя верховной власти. На государе и государыне и тех, кто неразрывно был связан с ними, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойства их характеров не давали никакой надежды на возможность ввести их в здоровую политическую комбинацию; из всего этого для меня стало ясно, что государь должен покинуть престол. В этом направлении кое-что делалось до переворота, при помощи других сил и не тем путем, каким в конце концов пошли события, но эти попытки успеха не имели или, вернее, они настолько затянулись, что не привели ни к каким реальным результатам. Во всяком случае, самая мысль об отречении была мне настолько близка и родственна, что с первого момента, когда только что выяснилось это шатание и потом развал власти, я и мои друзья сочли этот выход именно тем, чего следовало искать. Другое соображение, которое заставило меня на этом остановиться, состояло в том, что при учете сил, имевшихся на фронте и в стране, в случае, если бы не состоялось добровольного отречения, можно было опасаться гражданской войны или, по крайней мере, некоторых ее вспышек, новых жертв и затем всего того, что гражданская война несет за собой в последующей истории народов, – тех взаимных счетов, которые не скоро прекращаются. Гражданская война сама по себе – страшная вещь, а при условиях внешней войны, когда тем несомненным параличом, которым будет охвачен государственный организм, и главным образом организм армии, этим параличом пользуются наши противники для нанесения нам удара, при таких условиях гражданская война еще более опасна. Все эти соображения с самого первого момента, с 27-го, 28-го февраля, привели меня к убеждению, что нужно во что бы то ни стало добиться отречения государя, и тогда же, в думском комитете, я поднял этот вопрос и настаивал на том, чтобы председатель думы Родзянко взял на себя эту задачу».

Розанов Василий Васильевич (1856–1919) – религиозный философ, литературный критик и публицист. Критически отнесся к революции в России. В своих набросках «Апокалипсис нашего времени» (1917) характеризует ее как трагическое завершение российской истории.

Розанов Василий Васильевич, религиозный философ:

«Революция совершилась, потому что и до революции был какой-то мираж, призрак якобы “властительств” без всякого властительства на деле. Всю ночь сегодня думал о русской истории. И везде – слабость, слабость, слабость…»

Начало революции положила демонстрация рабочих Петрограда 23 февраля 1917 года, которая через два дня переросла во всеобщую политическую стачку. 26 февраля войска применили оружие против демонстрантов на Невском проспекте, и прошли массовые аресты. 27 февраля начался массовый переход солдат на сторону демонстрантов, произошел захват ими Арсенала и Петропавловской крепости. По сути, началось вооруженное восстание, и самодержавие уже не контролировало ситуацию в столице (Николай II в это время находился в Ставке русской армии). В течение дня восставшие захватили вокзалы, мосты и здание Окружного суда. Начались аресты царских министров и образование новых органов власти: Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов (его большинство составили эсеры и меньшевики) и Временного правительства во главе с князем Г.Е. Львовым. При этом Государственная Дума была распущена указом Николая II на два месяца.

1 (14) марта вечером после ужина Николай II принял генерала Н.В. Рузского. Тот доложил императору об общеполитической ситуации и посоветовал немедленно принять решение – учредить правительство, ответственное перед Государственной Думой.

Николай II возражал, указывая, что он не согласен с положением конституционного монарха, поскольку подобный монарх царствует, но не управляет. Он же, принимая на себя высшую власть в качестве самодержца, принял одновременно и ответственность перед Богом за управление государственными делами. Император сказал, что, соглашаясь уступить свои права другим, он лишит себя власти управлять событиями, не избавляясь при этом от ответственности за них. Иными словами, передача власти правительству, которое было бы ответственно перед Госдумой, никоим образом не избавит его от ответственности за действия этого правительства.

Переговоры затянулись до поздней ночи и несколько раз прерывались.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Вице-адмирал Курош доносит, что принять меры к усмирению восстания в Кронштадте не находит возможным, так как не может ручаться ни за одну часть. Адмирал Непенин телеграфирует, что Балтийский флот признал Временный Комитет Государственной Думы. Московский главнокомандующий Мрозовский сообщает: “Большинство войск с артиллерией передалось революционерам, во власти которых поэтому находится весь город, градоначальник с помощником выбыли из градоначальства”. Выбыли – означало: бежали.

Царю все это было сообщено вечером 1 марта. До глубокой ночи шли разговоры и уговоры пойти на ответственное министерство. Царь, наконец, дал согласие к 2 часам ночи, и его окружение вздохнуло с облегчением.

Позднее Николай II в общении с близкими жаловался на грубость и давление со стороны генерала Рузского, благодаря которым тот принудил его изменить своим нравственным и религиозным убеждениям и согласиться на уступки, которых он не собирался делать».

Спиридович Александр Иванович, генерал:

«В тот вечер государь был побежден. Рузский сломил измученного, издерганного морально государя, не находившего в те дни около себя серьезной поддержки. Государь сдал морально. Он уступил силе, напористости, грубости, дошедшей [в] один момент до топания ногами и до стучания рукою по столу. Об этой грубости государь говорил с горечью позже своей августейшей матушке и не мог забыть ее даже в Тобольске».

В конечном итоге, поручив генералу Н.В. Рузскому проинформировать от его имени М.В. Родзянко о том, что он согласен на учреждение ответственного правительства, император Николай II удалился в спальный вагон.

Со своей стороны, Н.В. Рузский заверил М.В. Родзянко, что император приказал генералу Н.И. Иванову повернуть обратно войска, двигавшиеся на Петроград.

Ночью за подписью Николая II генералу Н.И. Иванову была отправлена телеграмма:

А 2 (15) марта император принял решение об отречении, посчитав это более достойным решением, чем согласие на положение конституционного монарха. При этом очевидно, что решение это было принято под давлением генералитета – в первую очередь начальника штаба Ставки генерала М.В. Алексеева и командующих фронтами, единогласно ответивших согласием на телеграммы Алексеева о необходимости отречения.

Между двумя и тремя часами пополудни Н.В. Рузский вошел к императору в сопровождении генералов Ю.Н. Данилова и С.С. Саввича. При себе он имел тексты телеграмм главнокомандующих, полученные из Ставки. Николай II попросил пришедших генералов также высказать свое мнение, и они также высказались за отречение.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Генерал Алексеев произвел в ночные часы своего рода плебисцит среди главнокомандующих фронтами. Хорошо, что современные революции совершаются при участии телеграфа, так что самые первые побуждения и отклики власть имущих закрепляются для истории на бумажной ленте. Переговоры царских фельдмаршалов в ночь с 1 на 2 марта представляют собою несравненный человеческий документ. Отрекаться царю или не отрекаться? Главнокомандующий Западного фронта генерал Эверт соглашался дать свое заключение лишь после того, как выскажутся генералы Рузский и Брусилов. Главнокомандующий Румынского фронта генерал Сахаров требовал, чтобы ему были сообщены предварительно заключения всех остальных главнокомандующих. После долгих проволочек этот доблестный воин заявил, что его горячая любовь к монарху не позволяет его душе мириться с принятием “гнусного предложения”; тем не менее, “рыдая”, он рекомендовал царю отречься, дабы избежать “еще гнуснейших притязаний”. Генерал-адъютант Эверт вразумительно объяснял необходимость капитуляции: “Принимаю все меры к тому, чтобы сведения о настоящем положении дел в столицах не проникали в армию, дабы оберечь ее от несомненных волнений. Средств прекратить революцию в столицах нет никаких”. Великий князь Николай Николаевич с кавказского фронта коленопреклонно молил царя принять “сверхмеру” и отречься от престола; такое же моление шло от генералов Алексеева, Брусилова и адмирала Непенина. От себя Рузский на словах ходатайствовал о том же. Генералы почтительно приставили семь револьверных дул к вискам обожаемого монарха».

Саввич Сергей Сергеевич (1863–1939) – военачальник, генерал от инфантерии, присутствовал при отречении императора Николая II. В 1917 году был уволен от службы по прошению с мундиром и пенсией. В Гражданскую войну участвовал в Белом движении. После 1920 года эмигрировал в Бельгию.

Саввич Сергей Сергеевич, генерал:

«За обедом у себя Рузский сказал двум генералам: “Я вижу, что государь мне не верит. Сейчас после обеда поедем к нему втроем, пускай он помимо меня еще выслушает вас”.

Приехали на вокзал около двух с половиной часов дня 1 марта, и все трое немедленно были приняты государем в салон-вагоне столовой императорского поезда. Кроме государя и их, никого не было, и все двери были закрыты плотно.

Государь сначала стоял, потом сел и предложил всем сесть, а оба генерала все время стояли навытяжку. Государь курил и предложил курить остальным. Рузский курил, а генералы не курили, несмотря на повторное предложение государя.

Рузский предложил сначала для прочтения государю полученные телеграммы, а затем обрисовал обстановку, сказав, что для спасения России, династии сейчас выход один: отречение его от престола в пользу наследника. Государь ответил: “Но я не знаю, хочет ли этого вся Россия”. Рузский доложил: “Ваше Величество, заниматься сейчас анкетой обстановка не представляет возможности, но события несутся с такой быстротой и так ухудшают положение, что всякое промедление грозит непоправимыми бедствиями. Я вас прошу выслушать мнение моих помощников, они оба в высшей степени самостоятельные и притом прямые люди”. Это последнее предложение с некоторыми вариациями Рузский повторил один или два раза. Государь повернулся к генералам и, смотря на них, заявил: “Хорошо, но только я прошу откровенного мнения”. Все очень сильно волновались. Государь и Рузский очень много курили. Несмотря на сильное волнение, государь отлично владел собою. Первый говорил генерал Ю.Н. Данилов о том, что государь не может сомневаться в его верноподданнических чувствах (государь его знал хорошо), но выше всего долг перед родиной и желание спасти отечество от позора, приняв унизительные предложения от желающего нас покорить ужасного врага, и сохранить династию; он не видит другого выхода из создавшегося тяжкого положения, кроме принятия предложения Государственной Думы.

Государь, обратясь к генералу Саввичу, спросил: “А вы такого же мнения?”

Генерал этот страшно волновался. Приступ рыданий сдавливал его горло. Он ответил:

“Ваше императорское величество, вы меня не знаете, но вы слышали обо мне отзывы от человека, которому вы верили”.

Государь: “Кто это?”

Генерал: “Я говорю о генерале Дедюлине”.

Государь: “О, да”.

Генерал чувствовал, что он не в силах больше говорить, так как сейчас разрыдается, поэтому он поспешил кончить: “Я человек прямой и поэтому я вполне присоединяюсь к тому, что сказал генерал Данилов”.

Наступило общее молчание, длившееся одну-две минуты.

Государь сказал: “Я решился. Я отказываюсь от престола”, – и перекрестился. Перекрестились генералы.

Обратясь к Рузскому, государь сказал: “Благодарю вас за доблестную и верную службу”, – и поцеловал его. Затем государь ушел к себе в вагон. Вошел дворцовый комендант, свиты генерал-майор Воейков, которого присутствовавшие считали одним из главных виновников переживаемой катастрофы.

На вопросы Воейкова генералы отвечали неохотно и недружелюбно. Рузский очень небрежно напомнил Воейкову, как в Петрограде его “Куваку” употребляли в качестве шумих против конной полиции.

Затем вошел министр граф Фредерикс. Воейков сейчас же вышел. Фредерикс был страшно расстроен. Он заявил, что государь ему передал свой разговор с присутствующими и спросил его мнения, но раньше, чем ответить на такой ужасный вопрос, он, Фредерикс, хочет выслушать присутствующих.

Фредериксу повторили то, что было сказано государю. Старик был страшно подавлен и сказал: “Никогда не ожидал, что доживу до такого ужасного конца. Вот что бывает, когда переживешь самого себя”.

Здесь же был обсужден вопрос о назначении великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим. Это мнение было единогласное. На вопрос Фредерикса, как оформить детали, связанные с актом отречения, ему ответили, что присутствующие в этом не компетентны, что лучше всего государю ехать в Царское Село и там все оформить со сведущими лицами. Фредерикс с этим согласился».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Выслушав столь внушительно обставленный доклад, царь решил отречься от престола, которым он уже не владел. Заготовлена была приличная случаю телеграмма Родзянко: “Нет той жертвы, которой я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия, при регентстве брата моего Великого Князя Михаила Александровича. Николай”. Телеграмма, однако, и на этот раз не была отправлена, так как пришло сообщение о выезде из столицы в Псков депутатов Гучкова и Шульгина. Это давало новый повод отсрочить решение. Царь приказал вернуть ему телеграмму. Он явно опасался продешевить и все еще ждал утешительных вестей, вернее сказать, надеялся на чудо».

Саввич Сергей Сергеевич, генерал:

«В это время была получена телеграмма, что из Петрограда в Псков к государю выехали член Государственного Совета А.И. Гучков и член Государственной Думы В.В. Шульгин.

Вошел государь и вынес собственноручно написанную им телеграмму к Родзянко о том, что нет той жертвы, которую он не принес бы на благо родной матушки России, что для ее блага он отказывается от престола в пользу своего сына с тем, чтобы он до совершеннолетия оставался при нем. Государю было доложено Фредериксом о назначении верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, на что государь охотно согласился. Затем государь снова ушел писать телеграмму в ставку, Алексееву, о назначении верховного главнокомандующего и о своем отречении. По уходе государя было обращено внимание Фредерикса на то, что в телеграмме на имя Родзянко государь ничего не упомянул о великом князе Михаиле Александровиче. Рузский написал на клочке бумаги, как необходимо дополнить телеграмму, и передал это Фредериксу, который понес государю. Государь, вынося дополненную телеграмму Родзянко и телеграмму Алексееву, заявил, что он дождется в Пскове Гучкова и Шульгина. Затем он распрощался с присутствующими, поблагодарив генералов за откровенный ответ. Это было в 3 ч. 45 минут дня.

Ввиду ожидавшегося прибытия Гучкова и Шульгина, Рузский решил не отправлять телеграмм государя до их приезда.

Через 20 минут государь потребовал эти телеграммы к себе. Рузский лично понес их и уговорил государя оставить их у него (Рузского), дав слово не отправлять их до выяснения цели прибытия Гучкова и Шульгина».

Итак, примерно в 15:00 Николай II принял решение об отречении в пользу своего сына при регентстве великого князя Михаила Александровича.

А в 21:45 в Псков прибыли представители Государственной Думы А.И. Гучков и В.В. Шульгин. При этом последний сообщил о противостоянии Государственной Думы и Петросовета, сказав, что в Петрограде «творится что-то невообразимое», и их с Гучковым, скорее всего, арестуют, когда они вернутся.

Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939) – генерал-лейтенант, видный деятель Белого движения, один из организаторов Добровольческой армии. В сентябре был арестован, 19 ноября (2 декабря) бежал из-под ареста, а в 1920 году уехал за границу. Умер в Париже.

Лукомский Александр Сергеевич, генерал:

«Утром 1 (14) марта от председателя Государственной Думы получена была телеграмма, что в Пскове, куда выехал со станции “Дно” государь император, отправляется депутация от имени комитета Государственной Думы в составе А.И. Гучкова и В.В. Шульгина, что им поручено осветить государю всю обстановку и высказать, что единственным решением для прекращения революции и возможности продолжать войну является отречение государя от престола, передача его наследнику цесаревичу и назначение регентом великого князя Михаила Александровича».

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Полномочия были мне даны, причем вы знаете, как обрисовалась дальнейшая комбинация: государь отречется в пользу своего сына Алексея с регентом одного из великих князей, скорее всего, Михаила Александровича. Эта комбинация считалась людьми совещания благоприятной для России, как способ укрепления народного представительства в том смысле, что при малолетнем государе и при регенте, который, конечно бы, не пользовался, если не юридически, то морально всей властностью и авторитетом настоящего держателя верховной власти, народное представительство могло окрепнуть, и, как это было в Англии в конце XVIII ст[олетия], так глубоко пустило бы свои корни, что дальнейшие бури были бы для него не опасны. Я знал, что со стороны некоторых кругов, стоящих на более крайнем фланге, чем думский комитет, вопрос о добровольном отречении, вопрос о тех новых формах, в которые вылилась бы верховная власть в будущем, и вопрос о попытках воздействия на верховную власть встретят отрицательное отношение. Тем не менее я и Шульгин, о котором я просил думский комитет, прося командировать его вместе со мной, чтобы он был свидетелем всех последующих событий, – мы выехали в Псков. В это время были получены сведения, что какие-то эшелоны двигаются к Петрограду. Это могло быть связано с именем генерала Иванова, но меня это не особенно смущало, потому что я знал состояние и настроение армии и был убежден, что какие-нибудь карательные экспедиции могли, конечно, привести к некоторому кровопролитию, но к восстановлению старой власти они уже не могли привести. В первые дни переворота я был глубоко убежден в том, что старой власти ничего другого не остается, как капитулировать, и что всякие попытки борьбы повели бы только к тяжелым жертвам. Я телеграфировал в Псков генералу Рузскому о том, что еду; но, чтобы на телеграфе не знали цели моей поездки, я пояснил, что еду для переговоров по важному делу, не упоминая, с кем эти переговоры должны были вестись. Затем послал по дороге телеграмму генералу Иванову, так как желал встретить его по пути и уговорить не принимать никаких попыток к приводу войск в Петроград. Генерала Иванова мне не удалось тогда увидеть, хотя дорогой пришлось несколько раз обмениваться телеграммами; он хотел где-то меня перехватить, но не успел».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Поздно вечером прибыла ожидаемая депутация из Петрограда. Она состояла из Гучкова, ставшего впоследствии военным министром, и Шульгина <…> Генерал Рузский сопровождал их и оставался в императорском салоне-вагоне в течение всего исторического разговора. Это был первый случай в жизни Николая II, когда он принимал кого-то, не одетого в полную форму (военную или гражданскую). Эти люди пришли в том, в чем приехали, а возможно, не переодевались с понедельника и были в той одежде, в которой ушли в понедельник утром в Таврический дворец».

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Вечером 2-го марта мы приехали в Псков. На вокзале меня встретил какой-то полковник и попросил в вагон государя. Я хотел сначала повидать генерала Рузского – для того, чтобы немножко ознакомиться с настроением, которое господствовало в Пскове, узнать, какого рода аргументацию следовало успешнее применить, но полковник очень настойчиво передал желание государя, чтобы я непосредственно прошел к нему. Мы с Шульгиным направились в царский поезд.

Там я застал гр[афа] Фредерикса, затем был состоящий при государе ген[ерал] Нарышкин, через некоторое время пришел ген[ерал] Рузский, которого вызвали из его поезда, а через несколько минут вошел и государь. Государь сел за маленький столик и сделал жест, чтобы я садился рядом. Остальные уселись вдоль стен. Ген[ерал] Нарышкин вынул записную книжку и стал записывать. Так что, по-видимому, там имеется точный протокол. Я к государю обратился с такими словами: я сказал, что приехал от имени Временного думского комитета, чтобы осветить ему положение дел и дать ему те советы, которые мы находим нужным для того, чтобы вывести страну из тяжелого положения. Я сказал, что Петроград уже совершенно в руках этого движения, что всякая борьба с этим движением безнадежна и поведет только к тяжелым жертвам, что всякие попытки со стороны фронта насильственным путем подавить это движение ни к чему не приведут, что, по моему глубокому убеждению, ни одна воинская часть не возьмет на себя выполнение этой задачи, что как бы ни казалась та или другая воинская часть лояльна в руках своего начальника, как только она соприкоснется с Петроградским гарнизоном и подышит тем общим воздухом, которым дышит Петроград, эта часть перейдет неминуемо на сторону движения, и “поэтому, – прибавил я, – всякая борьба для вас бесполезна” <…>

Я сказал государю: “Видите, вы ни на что рассчитывать не можете. Остается вам только одно – исполнить тот совет, который мы вам даем, а совет заключается в том, что вы должны отречься от престола. Большинство тех лиц, которые уполномочили меня на приезд к вам, стоят за укрепление у нас конституционной монархии, и мы советуем вам отречься в пользу вашего сына с назначением в качестве регента кого-нибудь из великих князей, например, Михаила Александровича”. На это государь сказал, что он сам в эти дни по этому вопросу думал (выслушал он очень спокойно), что он сам приходит к решению об отречении, но одно время думал отречься в пользу сына, а теперь решил, что не может расстаться с сыном, и потому решил отречься в пользу великого князя Михаила Александровича».

А.И. Гучков долго говорил с императором, и тот, в конце концов, заявил, что еще днем принял решение отречься в пользу сына, но теперь, сознавая, что не может согласиться на разлуку с ним, он готов отречься и за себя, и за сына.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Чуда не совершилось, и уклоняться больше нельзя было. Царь неожиданно заявил, что не может расстаться с сыном, – какие смутные надежды бродили при этом в его голове? – и подписал манифест об отречении в пользу брата. Одновременно подписаны были указы Сенату о назначении князя Львова председателем Совета министров и Николая Николаевича – верховным главнокомандующим».

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Государь сказал, что он не может расстаться с сыном и передаст престол своему брату. Тут оставалось только подчиниться, но я прибавил, что в таком случае необходимо сейчас же составить акт об отречении, что должно быть сделано немедленно, что я остаюсь всего час или полтора в Пскове и что мне нужно быть на другой день в Петрограде, но я должен уехать, имея акт отречения в руках. Накануне был набросан проект акта отречения Шульгиным, кажется, он тоже был показан и в комитете (не смею этого точно утверждать), я тоже его просмотрел, внес некоторые поправки и сказал, что, не навязывая ему определенного текста, в качестве материала передаю ему этот акт. Он взял документ и ушел, а мы остались».

Лукомский Александр Сергеевич, генерал:

«2 (15) марта после разговора с А.И. Гучковым и В.В. Шульгиным государь хотел подписать манифест об отречении от престола в пользу наследника.

Но, как мне впоследствии передавал генерал Рузский, в последнюю минуту, уже взяв для подписи перо, государь спросил, обращаясь к Гучкову, можно ли будет ему жить в Крыму.

Гучков ответил, что это невозможно; что государю нужно будет немедленно уехать за границу.

“А могу ли я тогда взять с собой наследника?” – спросил государь.

Гучков ответил, что и этого нельзя; что новый государь, при регенте, должен оставаться в России.

Государь тогда сказал, что ради пользы родины он готов на какие угодно жертвы, но расстаться с сыном – это выше его сил; что на это он согласиться не может.

После этого государь решил отречься от престола и за себя, и за наследника, а престол передать своему брату – великому князю Михаилу Александровичу».

Представители Государственной Думы предложили проект акта об отречении, который привезли с собой. Однако Николай II заявил, что у него есть своя собственная редакция, и показал текст, который по его указанию был составлен в Ставке. В него уже были внесены изменения относительно преемника.

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Затем, через час или полтора, государь вернулся и передал мне бумажку, где на машинке был написан акт отречения и внизу подписано им “Николай”. Этот акт я прочел вслух присутствующим. Шульгин сделал два-три замечания, нашел нужным внести некоторые второстепенные поправки, затем в одном месте государь сам сказал: “Не лучше ли так выразить”, – и какое-то незначительное слово вставил. Все эти поправки были сейчас же внесены и оговорены, и таким образом акт отречения был готов. Тогда я сказал государю, что этот акт я повезу с собой в Петроград, но так как в дороге возможны всякие случайности, по-моему, следует, составить второй акт, и не в виде копии, а в виде дубликата, и пусть он остается в распоряжении штаба главнокомандующего ген[ерала] Рузского. Государь нашел это правильным и сказал, что так и будет сделано».

2 (15) марта, в 23:40, Николай II передал А.И. Гучкову и В.В. Шульгину Манифест об отречении от престола следующего содержания:

После этого А.И. Гучков вышел из вагона и крикнул в толпу: «Русские люди, обнажите головы, перекреститесь, помолитесь Богу… Государь император ради спасения России снял с себя свое царское служение. Россия вступает на новый путь!»

При этом официально было объявлено, что отречение имело место в 15:00, то есть именно в тот момент, когда фактически было принято решение о нем. Сделано это было для того, чтобы не создалось впечатления, что отречение произошло под давлением представителей Госдумы.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Чтобы сохранить видимость свободного решения, Манифест об отречении был помечен 3 часами пополудни на том основании, что первоначальное решение царя об отречении состоялось в этом часу. Но ведь дневное “решение”, передававшее престол сыну, а не брату, было фактически взято обратно в расчете на более благоприятный оборот колеса. Об этом, однако, вслух никто не напоминал. Царь делал последнюю попытку спасти лицо перед ненавистными депутатами, которые, с своей стороны, допустили подделку исторического акта, т. е. обман народа. Монархия сходила со сцены с соблюдением своего стиля. Но и ее преемники остались верны себе. Они, вероятно, даже считали свое попустительство великодушием победителя к побежденному».

Вскоре после этого Николай II передал дворцовому коменданту В.Н. Воейкову телеграмму для великого князя Михаила Александровича:

Затем Николай II написал телеграмму генералу М.А. Алексееву:

Из дневника Николая II:

«2 марта. Четверг.

Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2,5 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии, нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого.

Кругом измена и трусость и обман!»

Трубецкой Сергей Евгеньевич (1890–1949) – князь, философ и литератор. С началом Первой мировой войны пытался уйти на фронт, но не попал из-за проблем со здоровьем. В 1920 году был арестован. Впоследствии подписал прошение об отъезде за границу. Оставил мемуары «Минувшее».

Трубецкой Сергей Евгеньевич, князь:

«Ярко помню чувство безграничной жалости к государю, охватившее меня. Много позднее я прочел запись в его дневнике: “Кругом измена и трусость и обман!” Каким-то телепатическим чутьем, вообще мне отнюдь не свойственным, я тогда почувствовал, что у государя должно быть именно это на душе».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Горечь Николая, надо признать, не лишена была оснований. Еще только 28 февраля генерал Алексеев телеграфировал всем главнокомандующим фронтами: “На всех нас лег священный долг перед государем и родиной сохранить верность долгу и присяге в войсках действующих армий”. А два дня спустя Алексеев призвал тех же главнокомандующих нарушить верность “долгу и присяге”. Среди командного состава не нашлось никого, кто вступился бы за своего царя. Все торопились пересесть на корабль революции в твердом расчете найти там удобные каюты. Генералы и адмиралы снимали царские вензеля и надевали красные банты. Сообщали впоследствии только об одном праведнике, каком-то командире корпуса, который умер от разрыва сердца во время новой присяги. Но не доказано, что сердце разорвалось от оскорбленного монархизма, а не от иных причин. Штатские сановники и по положению не обязаны были проявлять больше мужества, чем военные. Каждый спасался, как мог».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Императрица через великого князя Павла узнала вчера об отречении императора, о котором она не имела два дня никаких известий. Она воскликнула:

– Это невозможно… Это неправда… Еще одна газетная утка… Я верю в Бога и верю армии. Ни тот, ни другая не могли нас покинуть в такой серьезный момент.

Великий князь прочитал ей только что опубликованный акт об отречении. Тогда она поняла и залилась слезами».

Жевахов Николай Давидович, князь, заместитель обер-прокурора Святейшего синода:

«Свершилось то, чему суждено было свершиться; однако история скажет, что не революция вызвала отречение государя, а, наоборот, насильственно вырванный из рук государя акт отречения вызвал революцию. До отречения государя была не революция, а солдатский бунт, вызванный честолюбием глупого Родзянки, мечтавшего о президентском кресле. После отречения наступила подлинная революция, каковая в первую очередь смела со своего пути того же Родзянку и его присных.

С момента отречения императора, Временное правительство облегченно вздохнуло. Оно добилось не только отречения, но и своего признания Высочайшею Властью, и еще вчера пресмыкавшееся перед чернью, бросавшее ей на растерзание верных слуг царских, укреплявшее свое положение ценою унизительных и преступных уступок Временное правительство сегодня решило стать на путь законности и твердости, сознавая необходимость, из одного только чувства самосохранения, обуздать озверевшую массу, в которой видело уже не детей богоносного народа, а взбунтовавшихся рабов.

Я с любопытством наблюдал эти попытки, ни минуты не сомневаясь в том, что они не будут иметь успеха. Все, совершавшееся перед моими глазами, все поведение Временного правительства и его приемы, все эти безостановочные речи, приказы, распоряжения, декреты, вся эта ни с чем не сообразная суета, эти ночные заседания, с истерическими выкриками, громогласные речи с портиков и балконов, увешанных красными тряпками, – все это казалось мне до того глупым, что я недоумевал, каким образом взрослые люди могут ставить себя сознательно в такое глупое положение и как они не сознают, что им вторят другие только страха ради <…> только потому, что толпа была уже терроризирована и боялась громко думать…

Значит, там была не только одна глупость, но были и сознательный умысел, стремление к определенной, заранее намеченной цели, применение заранее выработанных средств, осуществление определенной программы…

Конечно! Но об этих “программах” знали только те немногие <…> Но таких людей было мало, и даже в составе Временного правительства было больше глупцов, чем активных деятелей революции… Они тешились своим званием министров, наивно воображали себя таковыми; а на самом деле были только глупенькими пешками в руках тех, кто, играясь с ними, вел свою собственную линию, насмехаясь над ними».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«История насчитывает мало событий столь торжественных, такого глубокого значения, такой огромной важности. Но из всех, зарегистрированных ею, есть ли хоть одно, которое произошло бы в такой простой, обыкновенной, прозаической форме и, в особенности, с подобной индифферентностью, с подобным стушеванием главного героя?

Бессознательность ли это у императора? Нет! Акт отречения, который он долго обдумывал, если не сам его редактировал, внушен самыми высокими чувствами, и общий тон царственно величествен. Но ею моральная позиция в этой критической конъюнктуре оказывается вполне логичной, если допустить, как я уже неоднократно отмечал, что уже месяцы несчастный монарх чувствовал себя осужденным, что давно уже он внутренне принес эту жертву и примирился со своей участью».

Родзянко Михаил Владимирович, председатель Государственной Думы:

«Отречение было подписано 2 марта 1917 года.

Здесь уместно самым категорическим образом отвергнуть и опровергнуть все слухи о том, что командированными лицами производились какие-то насильственные действия, произносились угрозы с целью побуждения Императора Николая II к отречению.

Вышеприведенный мною дневник Царя не оставляет в этом никаких сомнений, и я с негодованием отвергаю все эти слухи, распускаемые крайними элементами, о наличии подобных действий со стороны лиц, безупречных по своему прошлому за время своей государственной деятельности».

Новость об отречении Николая II вызвала восторг среди матросов, и тут же начались бесчинства. На линкоре «Андрей Первозванный» был убит вахтенный лейтенант Г.А. Бубнов, отказавшийся менять Андреевский флаг на революционный красный. Там же был застрелен контр-адмирал А.К. Небольсин. Также был убит комендант Свеаборгской крепости В.Н. Протопопов.

3 (16) марта рано утром императорский поезд отбыл из Пскова обратно в Могилев.

В тот же день великий князь Михаил Александрович, младший брат Николая II, отказался принять корону. С колебаниями было покончено после переговоров с представителями Госдумы во главе с М.В. Родзянко, заявившими, что в случае принятия им престола в столице разразится новое восстание, и никто не сможет гарантировать Михаилу Александровичу безопасность. Присутствовавший при этом депутат П.Н. Милюков возражал против отказа великого князя от власти, а А.Ф. Керенский умолял его «принести жертву во имя России».

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Свидание с великим князем состоялось на Миллионной, в квартире кн[язя] Путятина. Туда собрались члены правительства, Родзянко и некоторые члены временного комитета. Гучков приехал позже. Входя в квартиру, я столкнулся с великим князем, и он обратился ко мне с шутливой фразой, не очень складно импровизированной: “А что, хорошо ведь быть в положении английского короля. Очень легко и удобно! А?” Я ответил: “Да, Ваше Высочество, очень спокойно править, соблюдая конституцию”. С этим оба и вошли в комнату заседания. Родзянко занял председательское место и сказал вступительную речь, мотивируя необходимость отказа от Престола! Он был уже очевидно распропагандирован – отнюдь не в идейном смысле, конечно. После него в том же духе говорил Керенский. За ним наступила моя очередь. Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть – и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно Временное правительство, без опоры на этот символ, просто не доживет до открытия Учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений. Стране грозит при этом потеря всякого сознания государственности и полная анархия. Вопреки нашему соглашению, за этими речами полился целый поток речей – и все за отказ от престола. Тогда, вопреки страстному противодействию Керенского, я просил слова для ответа – и получил его. Я был страшно взволнован неожиданным согласием оппонентов – всех политических мастей. Подошедший Гучков защищал мою точку зрения, но слабо и вяло. К этому моменту относится импрессионистское описание Шульгина <…> Я был поражен тем, что мои противники вместо принципиальных соображений перешли к запугиванию великого князя. Я видел, что Родзянко продолжает праздновать труса. Напуганы были и другие происходящим. Все это было так мелко в связи с важностью момента… Я признавал, что говорившие, может быть, правы. Может быть, участникам и самому великому князю грозит опасность. Но мы ведем большую игру за всю Россию – и мы должны нести риск, как бы велик он ни был. Только тогда с нас будет снята ответственность за будущее, которую мы на себя взяли. И в чем этот риск состоит? Я был под впечатлением вестей из Москвы, сообщенных мне только что приехавшим оттуда полковником Грузиновым: в Москве все спокойно, и гарнизон сохраняет дисциплину. Я предлагал немедленно взять автомобили и ехать в Москву, где найдется организованная сила, необходимая для поддержки положительного решения великого князя. Я был уверен, что выход этот сравнительно безопасен. Но если он и опасен и если положение в Петрограде действительно такое, то все-таки на риск надо идти: это – единственный выход. Эти мои соображения очень оспаривались впоследствии. Я, конечно, импровизировал. Может быть, при согласии, мое предложение можно было бы видоизменить, обдумать. Может быть, тот же Рузский отнесся бы иначе к защите нового императора, при нем же поставленного, чем к защите старого… Но согласия не было; не было охоты обсуждать дальше. Это и повергло меня в состояние полного отчаяния… Керенский, напротив, был в восторге. Экзальтированным голосом он провозгласил: “Ваше Высочество, вы – благородный человек! Теперь везде буду говорить это!” Великий князь, все время молчавший, попросил несколько минут для размышления. Уходя, он обратился с просьбой к Родзянко поговорить с ним наедине. Результат нужно было, конечно, предвидеть. Вернувшись к депутации, он сказал, что принимает предложение Родзянки».

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Когда последовал отказ, я заявил, что не войду в состав Временного правительства. Но меня стали упрашивать, не исключая Керенского, и у меня было ощущение, что, если я не пойду, это будет дезертирством. Оставаясь верным своему прошлому, после отказа великого князя я не должен был пойти во Временное правительство».

Набоков Владимир Дмитриевич (1869–1922) – юрист, политический деятель и публицист, один из организаторов и лидеров Конституционно-демократической партии. Отец известного писателя Владимира Набокова. После Февральской революции – управляющий делами Временного правительства.

Набоков Владимир Дмитриевич, политический деятель:

«Надо было располагать реальными силами, на которые можно было бы безоглядно рассчитывать и безусловно опереться. Таких сил не было. И сам по себе Михаил был человеком, мало или и совсем не подходивший к той трудной, ответственной и опасной роли, которую ему предстояло сыграть. Он не обладал ни популярностью в глазах масс, ни репутацией умственно выдающегося человека. Правда, его имя было незапятнано, он остался непричастным всем темным перипетиям скандальной хроники распутинской – он даже некоторое время был как бы в оппозиции, – но всего этого, конечно, было недостаточно для того, чтобы твердой и уверенной рукой взяться за руль государственного корабля. Я не вижу тех элементов, которые его бы поддержали, – не во имя своих личных интересов, а во имя интересов высших. Кадеты <…> такой опорой не могли быть. Бюрократия, дворянство, придворные сферы? Все это было совсем не организовано, совершенно растерялось и боевой силы не представляло. Наконец, приходится считаться с тем общим настроением, которое преобладало в эти дни в Петербурге: это было опьянение переворотом, был бессознательный большевизм, вскруживший наиболее трезвые умы. В этой атмосфере монархическая традиция, лишенная к тому же глубоких элементов внутренней жизни, не могла быть действенной, объединяющейся и собирающей силой…

Таким образом, я так формулирую тот окончательный вывод, к которому я уже давно пришел. Если бы принятие Михаилом престола было возможно, оно оказалось бы благодетельным или, по крайней мере, дающим надежду на благополучный исход. Но, к несчастью, вся совокупность условий была такова, что принятие престола было невозможно. Говоря тривиальным языком, из него бы “ничего не вышло”. И прежде всего, это должен был чувствовать сам Михаил. Если “мы все глядим в Наполеоны”, то он – меньше всех. Любопытно отметить, что он очень подчеркивал свою обиду по поводу того, что брат его “навязал” ему престол, даже не спросив его согласия. И было бы еще интереснее знать, как бы он поступил, если бы об этом согласии его заранее спросил Николай?..»

В результате 3 (16) марта в ответ на Манифест об отречении Николая II был составлен «Манифест Михаила». Он был опубликован 4 (17) марта, и в нем говорилось следующее:

Трубецкой Сергей Евгеньевич, князь:

«Когда государь отрекся от престола в пользу великого князя Михаила Александровича, отречение это не было еще отказом от монархии. Более того, мне кажется, что защита монархического принципа при восшествии на престол Михаила Александровича была бы легче, чем защита его при государе, если бы он не отрекся от престола. Революционной пропаганде удалось сильно подорвать престиж государыни Александры Федоровны и, отчасти, самого государя, но это были, скорее, удары по их личному престижу, а не по престижу самой Царской Власти. Если бы императорская корона не упала бы в грязь, а была бы передана другому лицу, Россия, думается мне, могла бы еще избежать худших бедствий <…>

В сущности, дело было в том, чтобы Михаил Александрович немедленно принял передаваемую ему императорскую корону. Он этого не сделал. Бог ему судья, но его отречение по своим последствиям было куда более грозно, чем отречение государя, – это был уже отказ от монархического принципа. Отказаться от восшествия на престол Михаил Александрович имел законное право (имел ли он на это нравственное право – другой вопрос!), но в своем акте отречения он, совершенно беззаконно, не передал российской императорской короны законному преемнику, а отдал ее… Учредительному Собранию. Это было ужасно!

Отречение Государя Императора наша армия пережила сравнительно спокойно, но отречение Михаила Александровича, отказ от монархического принципа вообще – произвел на нее ошеломляющее впечатление: основной стержень был вынут из русской государственной жизни; короткое время, по силе инерции, все оставалось как будто на месте, но скоро все развалилось.

Много политических грехов готов я простить П.Н. Милюкову и А.И. Гучкову за их – к сожалению тщетные – уговоры великого князя Михаила Александровича не отказываться от императорской короны.

С этого времени на пути революции уже не было серьезных преград. Не за что было зацепиться элементам порядка и традиции. Все переходило в состояние бесформенности и разложения. Россия погружалась в засасывающее болото грязной и кровавой революции».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Вот <…> подробности совещания, в результате которого великий князь Михаил Александрович подписал вчера свое временное отречение. Собрались в десять часов утра в доме князя Павла Путятина, № 12, по Миллионной.

Кроме великого князя и его секретаря Матвеева присутствовали: князь Львов, Родзянко, Милюков, Некрасов, Керенский, Набоков, Шингарев и барон Нольде; к ним присоединились около половины десятого Гучков и Шульгин, прямо прибывшие из Пскова.

Лишь только открылось совещание, Гучков и Милюков смело заявили, что Михаил Александрович не имеет права уклоняться от ответственности верховной власти.

Родзянко, Некрасов и Керенский заявили, напротив, что объявление нового царя разнуздает революционные страсти и повергнет Россию в страшный кризис; они приходили к выводу, что вопрос о монархии должен быть оставлен открытым до созыва Учредительного собрания, которое самостоятельно решит его. Тезис этот защищался с такой силой и упорством, в особенности Керенским, что все присутствующие, кроме Гучкова и Милюкова, приняли его. С полным самоотвержением великий князь сам согласился с ним.

Гучков сделал тогда последнее усилие. Обращаясь лично к великому князю, взывая к его патриотизму и мужеству, он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя:

– Если вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно возложить на себя бремя императорской короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве “Регента империи на время, пока не занят трон”, или, что было бы еще более прекрасным, титулом в качестве “Прожектора народа”, как назывался Кромвель. В то же время вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть Учредительному Собранию, как только кончится война.

Эта прекрасная мысль, которая могла еще все спасти, вызвала у Керенского припадок бешенства, град ругательств и угроз, которые привели в ужас всех присутствовавших.

Среди этого всеобщего смятения великий князь встал и объявил, что ему нужно несколько мгновений подумать одному, и направился в соседнюю комнату. Но Керенский одним прыжком бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему дорогу:

– Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой.

Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой, имеющей безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:

– Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас нет здесь; она осталась в Гатчине.

Через пять минут великий князь вернулся в салон. Очень спокойным голосом он объявил:

– Я решил отречься.

Керенский, торжествуя, закричал:

– Ваше Высочество, вы – благороднейший из людей!

Среди остальных присутствовавших, напротив, наступило мрачное молчание; даже те, которые наиболее энергично настаивали на отречении, как князь Львов и Родзянко, казались удрученными только что совершившимся, непоправимым. Гучков облегчил свою совесть последним протестом:

– Господа, вы ведете Россию к гибели; я не последую за вами на этом гибельном пути.

После этого Некрасов, Набоков и барон Нольде средактировали акт временного и условного отречения. Михаил Александрович несколько раз вмешивался в их работу и каждый раз для того, чтобы лучше подчеркнуть, что его отказ от императорской короны находится в зависимости от позднейшего решения русского народа, предоставленного Учредительным собранием.

Наконец, он взял перо и подписал.

В продолжение всех этих долгих и тяжелых споров великий князь ни на мгновенье не терял своего спокойствия и своего достоинства. До тех пор его соотечественники невысоко его ценили; его считали человеком слабого характера и ограниченного ума. В этот исторический момент он был трогателен по патриотизму, благородству и самоотвержению. Когда последние формальности были выполнены, делегаты Исполнительного Комитета не могли удержаться, чтобы не засвидетельствовать ему, какое он оставлял в них симпатичное и почтительное воспоминание. Керенский пожелал выразить общее чувство лапидарной фразой, сорвавшейся с его губ в театральном порыве:

– Ваше Высочество! Вы великодушно доверили нам священный сосуд вашей власти. Я клянусь вам, что мы передадим его Учредительному собранию, не пролив из него ни одной капли».

3 (16) марта вечером Николая II встретили в Могилеве М.А. Алексеев и другие генералы и офицеры Ставки.

Из дневника Николая II:

«3 марта. Пятница.

Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8:20 прибыл в Могилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9:15 перебрался в дом. Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так продолжалось дальше».

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Были опубликованы дневники императора за несколько лет. Конечно, дневник – наиболее интимный литературный жанр; человек остается наедине со своей душой и поверяет бумаге свои самые сокровенные мысли и чувства. Однако в данном случае этот “человеческий документ” производит поразительное впечатление именно тем, что в нем полностью отсутствует человеческое. И в самые обычные дни его жизни, и в дни величайших потрясений, радостей или потерь дневник одинаково монотонен, мелочен и пуст. С точностью и бесстрастием часов царь отмечает пешие прогулки, охоты, чаепития, чьи-то визиты, смерти одних близких ему людей и браки других. Это не дневник, а “официальная хроника”, редкостное доказательство полного автоматизма психики. Складывается впечатление, что этого человека ничто не могло тронуть. Все скатывается с него как с гуся вода. Даже в день своего отречения от престола царь тщательно записал: “Читал биографию Юлия Цезаря и играл в домино”».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Каким-то странным образом Ее Величество не знала об отречении до тех пор, пока в четверг днем ей не доложили о приходе депутации. Она ответила, что предоставит им аудиенцию в одном из залов дворца. Войдя в комнату, она увидела группу скромно одетых мужчин, и говоривший от их имени делегат, молодой полковник, объявил ей, что на него возложена тяжелая обязанность “арестовать Ее Величество”. Она с негодованием осведомилась, каким образом и почему, и ей предоставили краткий отчет о событиях в столице, о которых она ничего не знала. “Но Его Величество?” – с раздражением спросила она. И только тогда ей сообщили, что ее супруг отрекся от престола от своего имени и от имени наследника. Колени императрицы подогнулись, она покачнулась и схватилась за стол. “Это неправда! Это ложь! Я разговаривала с Его Величеством по личной связи, когда он уезжал из Пскова, и он ничего не сказал об этом”. Ей подали акт об отречении. Несмотря на всю горечь и отчаяние, которые она, должно быть, испытывала, императрица гордо выпрямилась и посмотрела в лицо депутатам. “Мне больше нечего сказать”.».

Мордвинов Анатолий Александрович (1870–?) – полковник лейб-гвардии кирасирского императрицы Марии Федоровны полка, бывший адъютант великого князя Михаила Александровича, флигель-адъютант императора Николая II. После Октябрьской революции бежал из Могилева. Позже эмигрировал за рубеж.

Мордвинов Анатолий Александрович, полковник, флигель-адъютант Николая II:

«5-го марта было воскресенье. Утром мы узнали, что великий князь Михаил Александрович отказался принять власть впредь до подтверждения его императором учредительным собранием и что начались избиения офицеров в Гельсингфорсе и во флоте.

Отказ Михаила Александровича от принятия престола меня лично не очень удивил.

Я знал хорошо скромную, непритязательную, совершенно нечестолюбивую натуру великого князя, при котором долго был адъютантом и с которым меня связывали когда-то самые искренние дружеские чувства. Меньше всего он желал вступления на престол и, еще будучи наследником, тяготился своим “особенным положением” и не скрывал своей радости, когда, с рождением у государя сына, он становился “менее заметным”. Вспоминаю один из разговоров моих с ним тогда на эту тему: “Ах, Анатолий Александрович, – с волнующей искренностью говорил он, – если бы вы знали, как я рад, что больше не наследник. Я сознаю, что к этому совершенно не гожусь и был совершенно не подготовлен. Я этого никогда не любил и никогда не желал…”

В этот воскресный день государь был, как обычно, в штабной церкви у обедни, куда мы на этот раз не пошли пешком, а поехали в автомобилях. Вскоре после нас туда же прибыла и вдовствующая императрица. Протопресвитер отец Шавельский был в отсутствии, на фронте, и службу совершали, кажется, настоятель московского Успенского собора, прибывший в ставку с чудотворной иконой Владимирской Божией Матери, и два других священника. Церковь была до тесноты полна молящимися, и многие были очень растроганы…

Вероятно, не меня одного сильно взволновала невольная запинка дьякона во время произнесения привычных слов моления о царствующем императоре. Он уже начал возглашать о “благочестивейшем, самодержавнейшем государе императоре Николае…” и на этом последнем слове немного приостановился, но вскоре оправился и твердо договорил слова молитвы до конца.

Помню, что по окончании службы государь, императрица и все мы прикладывались к чудотворным иконам, а затем их величества отбыли в автомобилях в губернаторский дом, а мы с князем Шервашидзе пошли туда же пешком.

Вспоминаю, какой болью поразили нас красные тряпки, которые появились впервые на многих домах Могилева. Со здания городской думы, находившегося на площади, напротив губернаторского дома, свешивались чуть ли не до земли два громадных куска красной материи».

Император Николай II получил требование об отречении и написал телеграмму на имя М.В. Родзянко об отречении в пользу своего сына. Однако после беседы с прибывшими в Псков представителями Государственной Думы А.И. Гучковым и В.В. Шульгиным в ночь со 2 на 3 марта он подписал отречение в пользу брата – великого князя Михаила Александровича. Но этот шаг запоздал: Михаил Александрович тоже отрекся от престола. Монархия в России пала, и старый государственный строй оказался разрушен.

5 (18) марта Исполком Петросовета постановил взять под арест императорскую семью, конфисковать ее имущество и лишить гражданских прав.

На следующий день Временное правительство огласило программу, включавшую в себя подготовку созыва Учредительного собрания, амнистию политических заключенных, гарантию политических свобод и т. д. Также оно объявило о том, что намерено вести войну «до победного конца» и соблюдать все договоры, заключенные с союзными державами.

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«С первых же дней существования Временного правительства я почувствовал его шаткость – та санкция сверху, та преемственность, тот легитимный характер, которые были бы ему даны новым монархом, занявшим место прежнего, отрекшегося, исчезли с отречением великого князя Михаила Александровича. И в то же время под него не были подведены снизу какие-либо прочные устои. Не было санкции народного избрания, не было законодательных учреждений, опирающихся на народную волю, и не было ничего конкретного. Были только общие смутные чувства симпатии, доверия, но и эти чувства не были ярки, не были прочны. В отдаленном будущем предполагалось созвать Учредительное собрание, но ни срок созыва, ни состав собрания, ни способы его избрания не были еще определены. Разработку всех этих вопросов передали в особую комиссию юристов и государствоведов. И представлялось еще большим вопросом, удастся ли провести выборы и созвать Учредительное собрание в то время, когда на фронте еще бушевала война.

Итак, Временное правительство висело в воздухе, наверху пустота, внизу бездна. Получалось впечатление какого-то акта захвата, самозванства <…>

Временное правительство, по моему мнению, крайне нуждалось иметь рядом с собой законодательные учреждения. Оно нуждалось в трибуне, в возможности говорить общественному мнению, народным массам через головы законодательных учреждений. Оно нуждалось также в критике, нуждалось в необходимости объяснять и оправдывать свои действия».

7 (20) марта А.Ф. Керенский заявил, что Николай II находится в его руках, что до сих пор русская революция протекала бескровно и он не позволит омрачить ее. По его словам, в самое ближайшее время Николая II должны были на пароходе отправить в Лондон.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Когда 7 марта я выступал в Московском Совете, рабочие обрушили на меня град весьма агрессивных вопросов, в том числе и таких: “Почему Николая Николаевича назначили главнокомандующим и почему Николаю II разрешено свободно ездить по всей России?” Такие вопросы, несомненно, были продиктованы чувством враждебности к правительству, и меня обеспокоил тот размах, который подобные настроения, характерные для Петроградского Совета, получили в Москве. Я понимал, что мой ответ рабочим должен быть четким, недвусмысленным и решительным <…> Мое заявление (как и подобное сообщение князя Львова, переданное им Чхеидзе) о решении просить правительство Великобритании предоставить убежище Николаю II вызвало бурю возмущения против правительства <…> Если бы лидеры Совета были заинтересованы в разумном и ненасильственном решении судьбы бывшего царя, они бы, конечно, поддержали выводы правительства, однако у большинства его членов были совсем другие замыслы. Они хотели бросить его в Петропавловскую крепость и затем повторить драму Французской революции, публично совершив казнь тирана».

В вот же день в Могилев были направлены комиссары Временного правительства во главе с А.А. Бубликовым, которые должны были доставить отрекшегося императора в Царское Село.

А в это время В.И. Ленин, находившийся в Цюрихе, написал свои знаменитые «Письма из далека». Всего их было пять. В первом письме давалась характеристика первого этапа революции.

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Первая революция, порожденная всемирной империалистской войной, разразилась. Эта первая революция, наверное, не будет последней.

Первый этап этой первой революции, именно русской революции 1 марта 1917 года, судя по скудным данным в Швейцарии, закончился. Этот первый этап наверное не будет последним этапом нашей революции.

Как могло случиться такое “чудо”, что всего в 8 дней <…> развалилась монархия, державшаяся веками и в течение 3 лет величайших всенародных классовых битв 1905–1907 годов удержавшаяся несмотря ни на что?

Чудес в природе и в истории не бывает, но всякий крутой поворот истории, всякая революция в том числе, дает такое богатство содержания, развертывает такие неожиданно-своеобразные сочетания форм борьбы и соотношения сил борющихся, что для обывательского разума многое должно казаться чудом.

Для того чтобы царская монархия могла развалиться в несколько дней, необходимо было сочетание целого ряда условий всемирно-исторической важности. Укажем главные из них.

Без трех лет величайших классовых битв и революционной энергии русского пролетариата 1905–1907 годов была бы невозможна столь быстрая, в смысле завершения ее начального этапа в несколько дней, вторая революция <…> Первая революция и следующая за ней контрреволюционная эпоха (1907–1914) обнаружила всю суть царской монархии, довела ее до “последней черты”, раскрыла всю ее гнилость, гнусность, весь цинизм и разврат царской шайки с чудовищным Распутиным во главе ее <…>

Необходим был еще великий, могучий, всесильный “режиссер”, который, с одной стороны, в состоянии был ускорить в громадных размерах течение всемирной истории, а с другой – породить невиданной силы всемирные кризисы, экономические, политические, национальные и интернациональные. Кроме необыкновенного ускорения всемирной истории нужны были особо крутые повороты ее, чтобы на одном из таких поворотов телега залитой кровью и грязью романовской монархии могла опрокинуться сразу.

Этим всесильным “режиссером”, этим могучим ускорителем явилась всемирная империалистическая война <…>

В царской России, где дезорганизация была самая чудовищная и где пролетариат самый революционный (не благодаря особым его качествам, а благодаря живым традициям “пятого года”), – революционный кризис разразился раньше всего. Этот кризис был ускорен рядом самых тяжелых поражений, которые были нанесены России и ее союзникам. Поражения расшатали весь старый правительственный механизм и весь старый порядок, озлобили против него все классы населения <…>

Если революция победила так скоро и так – по внешности, на первый поверхностный взгляд – радикально, то лишь потому, что в силу чрезвычайно оригинальной исторической ситуации слились вместе, и замечательно “дружно” слились, совершенно различные потоки, совершенно разнородные классовые интересы, совершенно противоположные политические и социальные стремления <…>

Царская монархия разбита, но еще не добита <…>

Единственная гарантия свободы и разрушения царизма до конца есть вооружение пролетариата, укрепление, расширение, развитие роли, значения, силы Совета рабочих депутатов.

Все остальное – фраза и ложь, самообман политиканов либерального и радикального лагеря, мошенническая проделка».

8 (21) марта в Могилеве генерал М.В. Алексеев, которому А.А. Бубликов предъявил соответствующее предписание Временного правительства, объявил об аресте Николая II.

В тот же день в губернаторском доме, где жил Николай II, имело место прощание, на котором присутствовали все генералы и офицеры Ставки, а также по одному солдату от каждой части. Перед отъездом в Царское Село бывший император огласил свой последний приказ войскам:

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Перед окончательным отъездом из Могилева, 8 марта, царь, уже формально арестованный, писал обращение к войскам, заканчивавшееся словами: “Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечеству, его предатель”. Это была кем-то подсказанная попытка выбить из рук либерализма обвинение в германофильстве. Попытка осталась без последствий: обращение уже не посмели опубликовать.

Так закончилось царствование, которое было непрерывной цепью неудач, несчастий, бедствий и злодеяний, начиная с катастрофы на Ходынке во время коронования, через расстрелы стачечников и бунтующих крестьян, через русско-японскую войну, через страшный разгром революции 1905 года, через бесчисленные казни, карательные экспедиции и национальные погромы, и кончая безумным и подлым участием России в безумной и подлой мировой войне.

По прибытии в Царское Село, где он вместе с семьей подвергся заключению во дворце, царь, по словам Вырубовой, тихо проговорил: “Нет правосудия среди людей”. Между тем именно эти слова непреложно свидетельствовали, что историческое правосудие, хоть и позднее, но существует».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Император прибыл сегодня утром в Царское Село.

Его арест в Могилеве не вызвал никакого инцидента; его прощание с офицерами, которые его окружали и из которых многие плакали, было банально, поразительно просто… Но приказ, которым он прощается с армией, не лишен величия».

8 (21) марта генерал Л.Г. Корнилов, командовавший тогда Петроградским военным округом, лично арестовал в Царском Селе императрицу Александру Федоровну – для предотвращения возможного самосуда со стороны солдат гарнизона. Генерал, прибывший с красным бантом на груди, специально настоял на том, чтобы караул царской семьи подчинялся лично ему, а не местному Совету.

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Ей сообщили, что она может остаться во дворце, о ней будут заботиться и предоставят все удобства. “А что будет с детьми? Они больны, и их нельзя беспокоить”. Ей ответили, что они тоже могут остаться. Тогда она попросила о двух одолжениях: чтобы с сыном оставили старого матроса, прислуживавшего мальчику с рождения, и чтобы к ним мог, как обычно, приходить врач. Все это было дозволено. Только она сама не должна выходить из дворца. Это небезопасно и будет нарушением приказа со стороны тех, кому предстоит охранять ее. И императрица, ныне пленница в своем собственном дворце, вышла из зала, не проронив больше ни слова».

В тот же день Николай II отправился в Царское Село в одном поезде с думскими комиссарами и десятком солдат, которых выделил генерал М.В. Алексеев.

Соколов Николай Алексеевич (1882–1924) – следователь по особо важным делам Омского окружного суда, расследовавший дело об убийстве императорской семьи. После революции отказался сотрудничать с Советской властью. В октябре 1917 года, переодевшись крестьянином, отправился пешком в Сибирь.

Соколов Николай Алексеевич, следователь по особо важным делам:

«Керенский показал: “Николай II и Александра Федоровна были лишены свободы по постановлению Временного правительства, состоявшемуся 20 марта. Было две категории причин, которые действовали в этом направлении. Крайне возбужденное настроение солдатских тыловых масс и рабочих петроградского и московского районов было крайне враждебно Николаю. Вспомните мое выступление 20 марта в пленуме московского совета. Там раздались требования казни его, прямо ко мне обращенные. Протестуя от имени правительства против таких требований, я сказал лично про себя, что я никогда не приму на себя роли Марата. Я говорил, что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд. Самая сила злобы рабочих масс лежала глубоко в их настроениях. Я понимал, что дело здесь гораздо больше не в самой личности Николая II, а в идее “царизма”, пробуждавшей злобу и чувство мести… Вот первая причина, побудившая Временное правительство лишить свободы царя и Александру Федоровну. Правительство, лишая их свободы, создавало этим охрану их личности. Вторая группа причин лежала в настроениях иных общественных масс. Если рабоче-крестьянские массы были равнодушны к направлению внешней политики царя и его правительства, то интеллигентско-буржуазные массы, и, в частности, высшее офицерство, определенно усматривали во всей внутренней и внешней политике царя, и в особенности в действиях Александры Федоровны и ее кружка, ярко выраженную тенденцию развала страны, имевшего, в конце концов, целью сепаратный мир и содружество с Германией. Временное правительство было обязано обследовать действия царя, Александры Федоровны и ее кружка в этом направлении”».

На следующий день Николай II прибыл в Царское Село уже как «полковник Романов». После этого он сам, его супруга и дети стали жить в Александровском дворце, находясь под арестом.

Соколов Николай Алексеевич, следователь по особо важным делам:

«Его встречал на платформе вокзала полковник Кобылинский. Он показывает: “Государь вышел из вагона и очень быстро, не глядя ни на кого, прошел по перрону и сел в автомобиль. С ним был гофмаршал князь Василий Александрович Долгоруков. Ко мне же на перроне подошли двое штатских, из которых один был член Государственной Думы Вершинин, и сказали мне, что их миссия окончена: государя они передали мне. В поезде с государем ехало много лиц. Когда государь вышел из вагона, эти лица посыпались на перрон и стали быстро-быстро разбегаться в разные стороны, озираясь по сторонам, видимо, проникнутые чувством страха, что их узнают. Прекрасно помню, что так удирал тогда генерал-майор Нарышкин и, кажется, командир железнодорожного батальона генерал-майор Цабель. Сцена эта была весьма некрасивая”».

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Как генеральный прокурор, я обладаю властью решать судьбу Николая II. Но, товарищи, русская революция не запятнала себя кровопролитием, и я не позволю опозорить ее. Я отказываюсь быть Маратом русской революции».

9 (22) марта в Петросовете оформилась большевистская фракция – около 40 человек.

А через три дня из ссылки в Петроград вернулись И.В. Сталин и Л.Б. Каменев, и в тот же день А.Ф. Керенский, шедший до этого по списку трудовиков, присоединился к партии эсеров.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Когда Керенский, который в эпоху царизма числился трудовиком, перешел <…> в партию социалистов-революционеров, популярность ее стала возрастать, по мере того как сам Керенский восходил по ступеням власти <…> Таким образом, эта партия в рамках своей бесформенности включала не только внутренние противоречия развивавшейся революции, но и предрассудки отсталости крестьянских масс, сентиментализм, неустойчивость и карьеризм интеллигентских слоев. Было совершенно ясно, что партия в таком виде долго продержаться не может. В идейном смысле она оказалась беспомощной с самого начала».

23 марта (5 апреля) в Петрограде, на Марсовом поле, прошла торжественная церемония похорон жертв революции. По замыслу Петросовета, это должны были быть не просто похороны, а грандиозная похоронная манифестация, призванная объединить все силы революции, стать «смотром революционных сил». Подготовка церемонии шла более трех недель, и в ней приняло участие не менее 800 тысяч человек. Присутствовали на ней члены Временного комитета Государственной Думы и Временного правительства. Военный министр А.И. Гучков, которого сопровождал генерал Л.Г. Корнилов, даже встал на колени перед могилами и перекрестился.

Философов Дмитрий Владимирович (1872–1940) – публицист, художественный и литературный критик, религиозно-общественный и политический деятель. В 1918–1919 гг. работал в Публичной библиотеке, принимал участие в деятельности Политического Красного Креста. В 1919 году эмигрировал.

Философов Дмитрий Владимирович, публицист:

«То, что мы пережили с 27 февраля по 2 марта, настолько чудесно, а то, что делалось с 1825 года по 1917 год, настолько ужасно, что нормальные, “обыденные” похороны не могли удовлетворить народного чувства. Ведь сегодня не только похороны жертв, сегодня великий праздник победы. Сегодня праздник Воскресения русского народа».

Пришвин Михаил Михайлович, писатель:

«Похороны жертв революции. Небывалое на Руси: самочинный порядок. Красный гроб, красные хоругви, безмолвие церковное: звонили только в католической церкви, и то, может быть, по своей нужде <…> “Вечная память”, похоронный марш и “Марсельеза”, как волны: похоже на студенческую вечеринку нелегальную <…> Тайна церковных похорон заменяется массой народа, движения, страха перед давкой и т. д. <…> Когда начала смолкать стрельба на улицах и люди стали выходить из домов массами на Невский, в это время газетного голода вынес некий торговец множество книг в зеленой обложке, мгновенно его окружила огромная толпа, и когда я добился очереди, то ни одной книги для меня не нашлось: все было раскуплено. Книга эта была “История Французской революции”. Кто только не прочел ее за эти дни! Прочитав, некоторые приступили читать историю Смутного времени, которая читалась с таким же захватывающим интересом, как история Французской революции. Так само собой, имея под собой почву революции, возникло, пробудилось великое стремление знать свою родину, и через несколько лет каждый будет знать историю, потому что это стало совершенно необходимо, потому что образование стало таким же нужным для творчества жизни, как пахарю плуг».

25 марта (7 апреля) в России были введены государственная монополия на хлебную торговлю и контроль за ценами. В Петрограде появились хлебные карточки.

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Запасы продовольствия, тщательно собранные старым правительством, теперь стремительно растрачивались, в то время как ничего не предпринималось, чтобы пополнить их, а транспорт работал так же плохо, как всегда <…> Фабрики не работали. Все рабочие стали членами комитетов и были заняты “управлением” или просто ничего не делали и находили такую жизнь слишком заманчивой, чтобы возвращаться к своим обязанностям».

Кутепов Александр Павлович, генерал:

«Железнодорожное движение было сильно нарушено, и поезда шли с большим опозданием, так как “товарищи-железнодорожники” тоже праздновали революцию».

Аничков Владимир Петрович, банкир:

«Ездить на поезде не было никакой возможности. Бегущая с фронта солдатня переполняла вагоны и громила все, что попадало под руку. В вагонах разбивались стекла окон, со скамеек сдиралось сукно. Громились станции, поэтому буфетчики ничего не приготовляли к приходу поезда, а, наоборот, все убирали. Если путь был занят и поезд долго задерживался, солдаты под угрозой расстрела заставляли машиниста без разрешения начальника станции отправляться в путь, что вызывало крушения. Поезда так переполнялись, что много солдат ехало на крышах вагонов. Немало забот и труда было положено нами для упорядочения движения, но добиться каких-либо результатов не было возможности».

Фактически после Февральской революции в России официальная власть стала номинально принадлежать Временному правительству, но у него не было точного представления о своих функциях, и оно, по сути, делило власть с Петросоветом. Последний же не ограничился осуществлением контрольных функций, а взял на себя многие разрешительные функции.

Это сосуществование параллельных систем власти и управления в России и стало называться двоевластием.

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Врем[енное] правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет раб[очих] и солд[атских] депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках. Можно прямо сказать, что Врем[енное] правительство существует, лишь пока это допускается Советом раб[очих] и солд[атских] депутатов. В частности, по военному ведомству ныне представляется возможным отдавать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Совета».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Советы рабочих и солдатских депутатов, все еще заседавшие в Таврическом дворце, составили подлинное правительство и стали силой, с которой министерству пришлось считаться. Они даже издали несколько воззваний самостоятельно и настаивали на том, чтобы кабинет согласовывал с ними все свои действия, утверждая, что иначе они “не будут отражать мнение народа”».

Оловянников Сергей Николаевич – житель села Щигры Щигровского уезда Курской губернии. Осенью 1917 года выдвигался от губернской объединенной организации РСДРП(б) кандидатом в члены Учредительного собрания.

Оловянников Сергей Николаевич, кандидат в члены Учредительного собрания:

«То, чего избежала Курская губерния, не избежала вся центральная Россия, где наряду с властью общегосударственной и преемственной (властью Временного правительства) возникла и другая – власть Совета рабочих и крестьянских депутатов – то двоевластие, которое, кстати сказать, и привело к роковому конфликту, к той государственной трагедии страны и народа, каковым явился сначала Октябрь, потом разгон Учредительного собрания и, наконец, Гражданская война со всеми ее последствиями».

Брусилов Алексей Алексеевич, генерал:

«Быстро сменяющиеся министры со своими премьерами во главе не успевали что-либо завести, как уже заменялись новыми. Большинство министров назначалось управлять такими министерствами, которые им раньше были совсем неизвестны, и каждый из них должен был начинать с того, что знакомился с теми функциями, которые ему надо было исполнять. Но, в сущности, и на это у них времени не было, так как они главным образом должны были заниматься борьбой с Государственной Думой и общественным мнением, чтобы отстоять свое существование. Что удивительного, если при этих условиях управление государством шло все хуже и хуже, а от этого непосредственно страдала армия! Конечно, нам не объясняли причин расстройства народного хозяйства, но нам говорилось, что этому бедственному положению помочь нельзя, мы же все дружно требовали, чтобы армия по-прежнему была хорошо одета, обута и кормлена».

Набоков Владимир Дмитриевич, политический деятель:

«Результатом такой политики явилось массовое увольнение и выход в отставку – добровольный или вынужденный – целого ряда высших чиновников, военных и гражданских. К этому же приводила ликвидация ряда учреждений и, наконец, естественное прекращение работы (например, в Государственном совете). И вот ставился вопрос: как быть с этой многочисленной армией людей, очутившихся, по их собственным заявлениям, в положении “раков на мели”? Ничтожное меньшинство этих людей не заслуживало внимания и не возбуждало симпатии – среди них были, конечно, и люди вполне обеспеченные в материальном отношении. Но подавляющее большинство представляли люди, многие годы добросовестно тянувшие бюрократическую лямку, дожившие иногда до преклонных лет, обремененные многочисленными семьями, – люди, всю жизнь бывшие совершенно чуждыми политике, но честно и усердно трудившиеся <…>

Теперешние хозяева положения <…> господа большевики, конечно, не задавались никогда подобными вопросами, и самая их возможность встретила бы со стороны Лениных и Троцких откровенное глумление. Для них совершенно безразлична судьба отдельных людей. “Лес рубят – щепки летят” – вот удобный ответ на все. Да им и не приходится, и не приходилось сталкиваться с описанными затруднениями, потому что никто, конечно, не мог быть столь наивным, чтобы обращаться к ним, ожидая от них справедливого и человеческого отношения».

27 марта (9 апреля) Временное правительство под давлением Петросовета выпустило воззвание к гражданам России:

3 (16) апреля, в понедельник, из эмиграции в Петроград на поезде прибыл В.И. Ленин, и состоялось его знаменитое выступление с броневика у Финляндского вокзала. При этом толпы людей со знаменами и оркестрами заполнили площадь перед вокзалом, приветствуя своего вождя.

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939) – революционерка, государственный, партийный, общественный и культурный деятель. Жена Владимира Ильича Ульянова (Ленина). Была помощницей Ленина в подготовке и проведении Октябрьской революции. С 1917 года являлась членом комиссии Наркомпроса.

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«Питерские массы, рабочие, солдаты, матросы, пришли встречать своего вождя. Было много близких товарищей <…> Кругом народное море, стихия.

Тот, кто не пережил революции, не представляет себе ее величественной, торжественной красоты. Красные знамена, почетный караул из кронштадтских моряков, рефлекторы Петропавловской крепости, освещающие путь от Финляндского вокзала к дому Кшесинской, броневики, цепь из рабочих и работниц, охраняющих путь.

Встречать на Финляндский вокзал приехали Чхеидзе и Скобелев в качестве официальных представителей Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Товарищи повели Ильича в царские покои, где находились Чхеидзе и Скобелев. Когда Ильич вышел на перрон, к нему подошел капитан и, вытянувшись, что-то отрапортовал. Ильич, смутившись немного от неожиданности, взял под козырек. На перроне стоял почетный караул, мимо которого провели Ильича и всю нашу эмигрантскую братию, потом нас посадили в автомобили, а Ильича поставили на броневик и повезли к дому Кшесинской. “Да здравствует социалистическая мировая революция!” – бросал Ильич в окружавшую многотысячную толпу.

Начало этой революции уже ощущал Ильич всем существом своим».

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Поезд сильно запаздывал. Но, в конце концов, он подошел. На платформе раздалась громовая “Марсельеза”, послышались приветственные крики… Мы оставались в “царских” комнатах, пока у вагона обменивались приветствиями “генералы” большевизма. Затем слышно было шествие по платформе, под триумфальными арками, под музыку, между шпалерами приветствовавших войск и рабочих. Угрюмый Чхеидзе, а за ним и мы, остальные, встали, вышли на середину комнаты и приготовились к встрече. О, это была встреча, достойная… не моей жалкой кисти!

В дверях показался торжественно спешащий Шляпников в роли церемониймейстера, а пожалуй, с видом доброго старого полицеймейстера, несущего благую весть о шествии губернатора. Без видимой к тому необходимости он хлопотливо покрикивал:

– Позвольте, товарищи, позвольте!.. Дайте дорогу! Товарищи, дайте же дорогу!..

Вслед за Шляпниковым, во главе небольшой кучки людей, за которыми немедленно снова захлопнулась дверь, в царскую комнату вошел или, пожалуй, вбежал Ленин, в круглой шляпе, с иззябшим лицом и роскошным букетом в руках. Добежав до середины комнаты, он остановился перед Чхеидзе, как будто натолкнувшись на совершенно неожиданное препятствие. И тут Чхеидзе, не покидая своего прежнего угрюмого вида, произнес следующую приветственную речь, хорошо выдерживая не только дух, не только редакцию, но и тон нравоучения:

– Товарищ Ленин, от имени Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России… Но мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели…

Чхеидзе замолчал. Я растерялся от неожиданности: как же, собственно, отнестись к этому “приветствию” и к этому прелестному “но”?.. Но Ленин, видимо, хорошо знал, как отнестись ко всему этому. Он стоял с таким видом, как бы все происходящее ни в малейшей степени его не касалось: осматривался по сторонам, разглядывал окружающие лица и даже потолок “царской” комнаты, поправлял свой букет (довольно слабо гармонировавший со всей его фигурой), а потом, уже совершенно отвернувшись от делегации Исполнительного Комитета, ответил так:

– Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии… Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе… Недалек час, когда по призыву нашего товарища, Карла Либкнехта, народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов… Заря всемирной социалистической революции уже занялась… В Германии все кипит… Не нынче-завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!

Это был, собственно, не только не ответ на “приветствие” Чхеидзе. Это был не ответ, это не был отклик на весь “контекст” русской революции, как он воспринимался всеми – без различия – ее свидетелями и участниками. Весь “контекст” нашей революции (если не Чхеидзе) говорил Ленину про Фому, а он прямо из окна своего запломбированного вагона, никого не спросясь, никого не слушая, ляпнул про Ерему…

Очень было любопытно! Нам, неотрывно занятым, совершенно поглощенным будничной черной работой революции, текущими нуждами, насущными сейчас, но незаметными в истории делами, – нам вдруг к самым глазам, заслоняя от нас все, чем мы “были живы”, поднесли яркий, ослепляющий, экзотического вида светильник… Голос Ленина, раздавшийся прямо из вагона, был голос извне. К нам в революцию ворвалась – правда, нисколько не противоречащая ее “контексту”, не диссонирующая, но новая, резкая, несколько ошеломляющая нота.

Допустим, Ленин был тысячу раз прав по существу. Я лично был убежден (и остаюсь в этом убеждении до сей минуты), что Ленин был совершенно прав, не только констатируя начало мировой социалистической революции, не только отмечая неразрывную связь между мировой войной и крахом империалистской системы, но был прав и подчеркивая, выдвигая вперед всемирную революцию, утверждая, что на нее необходимо держать курс и оценивать при свете ее все современные исторические события. Все это несомненно.

Но всего этого совершенно недостаточно. Недостаточно прокричать здравицу всемирной социалистической революции: надо хорошо знать, надо правильно понимать, какое практическое употребление надлежит сделать из этой идеи в нашей революционной политике. Если этого не понимать и не знать, то прокламирование мировой пролетарской революции носит не только совершенно абстрактный, воздушный, никчемный характер: оно тогда затемняет, путает все реальные перспективы и крайне вредит революционной политике…

Сочтя за благо ограничиться здравицей всемирной революции и определенно игнорируя конкретную совокупность российских исторических событий, в которых Ленин конкретно должен был принять участие, он отнюдь не доказал, что хорошо знает и правильно понимает стоящие перед нами огромные задачи. Пожалуй, ленинский крик из окна вагона даже свидетельствует о противном. Однако не надо спешить с выводами. Во всяком случае, это все очень любопытно!»

4 (17) апреля, рано утром, В.И. Ленин выступил со своими «Апрельскими тезисами», которые, по-видимому, были написаны им в поезде накануне прибытия в Петроград. Выступил он сначала на собрании членов РСДРП(б). В тот же день, около полудня, он вновь огласил эти тезисы уже в Таврическом дворце на собрании большевиков – участников Всероссийской конференции Советов рабочих и солдатских депутатов. Однако поддержки речь Ленина не получила, а член ЦК РСДРП(б) А.А. Богданов даже прервал его, крикнув: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!»

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, – ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства <…>

Это своеобразие требует от нас умения приспособиться к особым условиям партийной работы в среде неслыханно широких, только что проснувшихся к политической жизни масс пролетариата.

Никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний <…> Разоблачение, вместо недопустимого, сеющего иллюзии “требования”, чтобы это правительство, правительство капиталистов, перестало быть империалистским <…>

Не парламентарная республика <…> а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Милюков говорит мне сегодня утром с сияющим видом:

– Ленин вчера совершенно провалился в Совете. Он защищал тезисы пацифизма с такой резкостью, с такой бесцеремонностью, с такой бестактностью, что вынужден был замолчать и уйти освистанным… Уже он теперь не оправится.

Я ему отвечаю на русский манер:

– Дай Бог!

Но я боюсь, что Милюков лишний раз окажется жертвой своего оптимизма. В самом деле, приезд Ленина представляется мне самым опасным испытанием, какому может подвергнуться русская Революция».

6 (19) апреля ленинские «Апрельские тезисы» обсуждались на заседании Бюро ЦК РСДРП(б). Категорически против тезисов выступил Л.Б. Каменев, заявивший, что Россия еще не созрела для социалистической революции. Редакционный совет газеты «Правда» отказался печатать статью Ленина якобы из-за механической поломки.

На следующий день под давлением В.И. Ленина «Апрельские тезисы» все же появились в «Правде». В результате «Апрельские тезисы» озадачили многих меньшевиков и эсеров, и особенно это касалось выдвинутой Лениным доктрины «перерастания буржуазной революции в социалистическую», вызвавшей резкое неприятие в рядах Петросовета.

Суханов Николай Николаевич (настоящая фамилия – Гиммер) (1882–1940) – участник революционного движения, меньшевик, экономист и публицист. Отношение Суханова к революционным событиям было противоречивым. О событиях 1917 года написал «Записки о революции» – мемуары, вышедшие в 7 томах.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Ленин явился, таким образом, живым воплощением раскола, и весь смысл его выступления в данной обстановке сводился к похоронам по первому разряду идеи объединения <…> Наличные сектанты большевизма, считая необходимым при всякой обстановке, во всех случаях жизни демонстрировать сплоченность своих рядов и свою изолированность от прочих неверных, поддерживали здесь, на людях, аплодисментами отдельные места ленинской речи <…> Однако остальная аудитория совершенно не разделяла их чувств.

Но она была не только ошеломлена, не только разводила руками: с каждым новым словом Ленина она преисполнялась негодованием. Стали раздаваться протесты и крики возмущения <…>

Официальным оппонентом вызвался быть Церетели. Не думаю, чтобы до речи Ленина он особенно надеялся на объединение с большевиками и особенно стремился к нему <…> Но все же он счел долгом участвовать в объединительном собрании, а речь Ленина дала ему все поводы обрушиться на политику раскола и демонстрировать свой пиетет к делу объединения.

Церетели поддержало огромное большинство собрания, не исключая многих большевиков. Но меньшевистский лидер, основательно подчеркивая отсутствие объективных предпосылок для социалистического переворота в России, все же далеко не так хорошо ухватил и не так удачно формулировал общий смысл, самую “соль” ленинской позиции, как это сделал в краткой, блестящей речи вышеупомянутый Гольденберг:

– Ленин ныне выставил свою кандидатуру на один трон в Европе, пустующий вот уже 30 лет: это трон Бакунина! В новых словах Ленина слышится старина: в них слышатся истины изжитого примитивного анархизма.

Таков один вывод, одна сторона дела, подчеркнутая Гольденбергом. С другой же стороны:

– Ленин поднял знамя гражданской войны внутри демократии. Смешно говорить о единении с теми, девизом которых является раскол и которые сами ставят себя вне социал-демократии!

Далее, хотя сам я этого и не помню, но в газетных отчетах я вижу, что будущий бард и “идеолог” ленинской политики Стеклов также высказался о выступлении своего будущего начальства:

– Речь Ленина, – сказал он, – состоит из одних абстрактных построений, доказывающих, что русская революция прошла мимо него. После того как Ленин познакомится с положением дел в России, он сам откажется от всех своих построений.

Настоящие, фракционные большевики также не стеснялись, по крайней мере в частных кулуарных разговорах, толковать об “абстрактности” Ленина. А один выразился даже в том смысле, что речь Ленина не породила и не углубила, а, наоборот, уничтожила разногласия в среде социал-демократии, ибо по отношению к ленинской позиции между большевиками и меньшевиками не может быть разногласий… Впрочем, в начале речи Ленин определенно заявил и даже подчеркнул, что он выступает от себя лично, не сговорившись со своей партией.

Большевистская секта продолжала пребывать в недоумении и растерянности. И поддержка, которую нашел себе Ленин, пожалуй, ярче всего подчеркивала его полную идейную изолированность не только среди социал-демократии вообще, но и среди своих учеников, в частности. Ленина поддержала одна (недавняя меньшевичка) Коллонтай, отвергавшая единение с теми, кто не может и не желает совершать социальную революцию!.. Эта поддержка не вызвала ничего, кроме издевательств, смеха и шума. Собрание распылилось; серьезное обсуждение было сорвано».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Когда Милюков недавно уверял меня, что Ленин безнадежно дискредитировал себя перед Советом своим необузданным пораженчеством, он лишний раз был жертвой оптимистических иллюзий. Авторитет Ленина, кажется, наоборот, очень вырос в последнее время. Что не подлежит сомнению, так это то, что он собрал вокруг себя и под своим начальством всех сумасбродов революции; он уже теперь оказывается опасным вождем».

9 (22) апреля В.И. Ленин опубликовал в газете «Правда» статью «О двоевластии».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Должно уже быть ясно, почему так много ошибок делают и наши товарищи, ставя “просто” вопрос: надо ли тотчас свергнуть Временное правительство?

Отвечаю: 1) его надо свергнуть – ибо оно олигархическое, буржуазное, а не общенародное, оно не может дать ни мира, ни хлеба, ни полной свободы; 2) его нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным, формальным и фактическим соглашением с Советами рабочих депутатов и главным Советом, Питерским, прежде всего; 3) его вообще нельзя “свергнуть” обычным способом, ибо оно опирается на “поддержку” буржуазии вторым правительством, Советом рабочих депутатов, а это правительство есть единственно возможное революционное правительство, прямо выражающее сознание и волю большинства рабочих и крестьян. Выше, лучше такого типа правительства, как Советы рабочих, батрацких, крестьянских, солдатских депутатов, человечество не выработало, и мы до сих пор не знаем.

Чтобы стать властью, сознательные рабочие должны завоевать большинство на свою сторону: пока нет насилия над массами, нет иного пути к власти. Мы не бланкисты, не сторонники захвата власти меньшинством. Мы – марксисты, сторонники пролетарской классовой борьбы против мелкобуржуазного угара, шовинизма-оборончества, фразы, зависимости от буржуазии.

Создадим пролетарскую коммунистическую партию; элементы ее лучшие сторонники большевизма уже создали; сплотимся для пролетарской классовой работы, и из пролетариев, из беднейших крестьян на нашу сторону будет становиться все большее и большее число <…>

Буржуазия за единовластие буржуазии.

Сознательные рабочие за единовластие Советов рабочих, батрацких, крестьянских и солдатских депутатов, – за единовластие, подготовленное прояснением пролетарского сознания, освобождением его от влияния буржуазии, а не авантюрами.

Мелкая буржуазия <…> колеблется, мешая этому прояснению, этому освобождению.

Вот фактическое, классовое, соотношение сил, определяющее наши задачи».

Эсеро-меньшевистское руководство Петроградского Совета считало Февральскую революцию буржуазной, и оно не стремилось взять всю полноту власти в стране, а во многом поддерживало Временное правительство. В результате в России фактически сложилось двоевластие – Временное правительство (орган буржуазной власти) и Петросовет (орган власти трудящихся). Это в конечном итоге привело к роковому конфликту, к той государственной трагедии, какой стал сначала Октябрь, а потом и Гражданская война со всеми ее страшными последствиями.

18 апреля (1 мая) Временное правительство направило правительствам Англии и Франции ноту, подписанную министром иностранных дел П.Н. Милюковым, в которой подтверждалось, что Россия будет продолжать войну до победного конца.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Несмотря на переворот, мы сохранили главную цель и смысл этой войны. Правительство с еще большей силой будет добиваться уничтожения немецкого милитаризма, ибо наш идеал в том, чтобы уничтожить в будущем возможность каких бы то ни было войн».

Эта нота стала полной неожиданностью для Петросовета и социалистических партий. В результате в Петрограде прошла массовая демонстрация с антивоенными лозунгами.

Из дневника Николая II:

«18 апреля. Вторник.

За границей сегодня 1-е мая, поэтому наши болваны решили отпраздновать этот день шествиями по улицам с хорами музыки и красными флагами. Очевидно, они вошли к нам в парк и принесли венки на могилу! Погода как раз испортилась ко времени этого чествования – пошел густой мокрый снег!»

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«В Царском Селе присмотр за бывшим царем и царицей становится суровее. Император все еще необычайно индифферентен и спокоен. С спокойным, беззаботным видом он проводит день за перелистыванием газет, за курением папирос, за комбинированием пасьянсов или играет с детьми. Он как будто испытывает известное удовольствие от того, что его освободили, наконец, от бремени власти <…> Императрица, наоборот, находится в состоянии мистической экзальтации; она беспрерывно повторяет:

– Это Бог посылает нам это испытание. Я принимаю его с благодарностью для моего вечного спасения».

Столкнувшись с участившимся самовольным захватом земель крестьянами, Временное правительство 21 апреля (4 мая) заявило о необходимости дожидаться созыва Учредительного собрания для принятия правомочных решений.

Пришвин Михаил Михайлович, писатель:

«Свободу понимают так разнообразно, что для суждения о ней необходимо обратиться к опыту: лакмусовую бумажку надо найти и посмотреть в это время свободы, насколько эта бумажка свободы покраснела. Это состояние духа от неизвестных причин: поет человек, а отчего, неизвестно. Нытиков теперь нет, много испуганных, но нытиков нет: жизнь интересная. Теперь много мальчиков, бегущих за бабочкой свободы, но столько же людей, вновь свободы лишенных».

Пэрес Бернард (1876–1949) – британский журналист, историк. Принимал участие в организации Общества англо-русской дружбы, а в 1911 г. он выступил с инициативой создания журнала «Русское обозрение». В Первую мировую войну работал корреспондентом «Daily Telegraph» на русском фронте.

Пэрес Бернард, корреспондент «Дэйли Телеграф» на русском фронте:

«Корень всего этого хаоса был в Петрограде, и, поскольку доходившие до нас известия были весьма мрачного свойства, мы были не в состоянии понять, что же на самом деле происходит. Мои надежды, что армия будет служить опорой порядка, уже рухнули – и не из-за событий на фронте, а в тылу. Близился конец апреля. Подошло самое время вернуться на поле политики, которая была мне знакома куда больше. Полный хаос заметно прогрессировал…»

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Суббота, 5 мая. Город опять принял обычный вид. Но, судя по вызывающему тону крайних газет, победа правительства непрочна; дни Милюкова, Гучкова, князя Львова сочтены».

29 апреля (12 мая) подал в отставку военный министр А.И. Гучков.

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Ввиду тех условий, в которые поставлена правительственная власть в стране, в частности, власть военного и морского министра в отношении армии и флота, – условий, которых я не в силах изменить и которые грозят роковыми последствиями обороне, свободе и самому бытию России, – я, по совести, не могу далее нести обязанностей военного и морского министра и разделять ответственность за тот тяжкий грех, который творится в отношении родины».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Военный министр Гучков подал в отставку, объявив себя бессильным изменить условия, в которых осуществляется власть, – “условия, угрожающие роковыми последствиями для свободы, безопасности, самого существования России”.

Генерал Гурко и генерал Брусилов просят освободить их от командования.

Отставка Гучкова знаменует ни больше ни меньше как банкротство Временного Правительства и русского либерализма. В скором времени Керенский будет неограниченным властелином России… в ожидании Ленина».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Военный министр Гучков и командующий Петроградским военным округом Корнилов не могли взять на себя ответственность за поддержание дисциплины в армии. В результате они оба подали в отставку, причем первый заявил, что, если положение не изменится, уже через три недели армия как боевая сила перестанет существовать. Отставка Гучкова ускорила ход событий…»

2 (15) мая отправился в отставку министр иностранных дел П.Н. Милюков. Ему предложили перейти на менее значимый пост главы министерства народного просвещения, но он отказался, предпочтя сосредоточиться на руководстве своей партией. Отставки Гучкова и Милюкова завершили так называемый «Апрельский кризис», к которому привели разногласия между Временным правительством и Петросоветом.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Милюков был в Ставке, когда разразился кризис, и по возвращении поставлен перед выбором: либо согласиться на пост министра образования, либо покинуть кабинет. После тщетных попыток оставить за собой пост министра иностранных дел он подал в отставку.

Хотя умеренная часть правительства, которой я, естественно, сочувствую, будет ослаблена с уходом Гучкова и Милюков, эта потеря, я думаю, будет компенсирована усилением на других направлениях. Первый был настолько одержим одной идеей – Константинополем, который в глазах социалистов отождествлялся с империалистической политикой старого режима, – что никогда не выражал мнения правительства в целом. Лично я предпочитаю иметь дело с теми, кто пусть даже не во всем с нами согласен, но может говорить как выразитель политики правительства. Гучков же страдает болезнью сердца и едва ли может соответствовать своей должности. Его взгляды на дисциплину в армии очень здравы, но он не в состоянии навязать их своим коллегам. Более того, он не может увлечь за собой массы, поскольку, в отличие от Керенского, не обладает личным обаянием».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Мы сожалели об отставке Милюкова, поскольку это означало, что в правительстве будет одним честным человеком и патриотом меньше, но, поскольку правительство было временным, люди не придали этому большого значения. Казалось, что самое важное – следовать закону, сохранять порядок и продолжать вести войну до тех пор, пока осенью не состоятся всеобщие выборы».

Набоков Владимир Дмитриевич, политический деятель:

«Можно констатировать, что уход Гучкова и принесение Милюкова в жертву требованиям Исполнительного Комитета Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов были для Временного правительства первым ударом, от которого оно уже более не оправилось. И, в сущности говоря, последующие шесть месяцев, с их периодическими потрясениями и кризисами, с тщетными попытками создать сильную коалиционную власть, с фантастическими совещаниями в Малахитовом Зале и в Московском Большом Театре, – эти шесть месяцев были одним сплошным умиранием».

4 (17) мая из эмиграции в Петроград вернулся Л.Д. Троцкий. После раскола РСДРП на фракции большевиков и меньшевиков он придерживался особой позиции, называя себя «нефракционным социал-демократом». Тем не менее после прибытия в столицу он и его соратники объявили о союзе с большевиками.

В тот же день Петросовет принял резолюцию, требовавшую в целях «предотвращения смуты, грозящей революции» запретить в течение двух ближайших дней «всякие уличные митинги и манифестации». Это помогло избежать кровопролития.

А на следующий день между Временным правительством и Исполкомом Петросовета был достигнут договор о создании первой правительственной коалиции и вхождении в правительство шести министров-социалистов.

В состав правительственной коалиции вошли:

• министр-председатель и министр внутренних дел – князь Г.Е. Львов;

• военный и морской министр – А.Ф. Керенский (эсер);

• министр юстиции – П.Н. Переверзев (трудовик);

• министр иностранных дел – М.И. Терещенко;

• министр путей сообщения – Н.В. Некрасов;

• министр торговли и промышленности – А.И. Коновалов;

• министр народного просвещения – А.А. Мануйлов;

• министр финансов – А.И. Шингарёв;

• министр земледелия – В.М. Чернов (эсер);

• министр почт и телеграфов – И.Г. Церетели (меньшевик);

• министр труда – М.И. Скобелев (меньшевик);

• министр продовольствия – А.В. Пешехонов (народный социалист);

• министр государственного призрения – князь Д.И. Шаховской;

• обер-прокурор Святейшего Синода – В.Н. Львов;

• государственный контролер – И.В. Годнев.

Подобный состав правительства не изменил его буржуазно-либерального характера, однако период прямого противостояния двух властей закончился, сменившись новым – периодом сотрудничества.

В результате правительственного кризиса в России утратили влияние практически все думские лидеры, активно участвовавшие в Февральской революции. Уменьшилось могущество председателя Государственной Думы М.В. Родзянко, но зато значительно усилилась роль А.Ф. Керенского, получившего в новом правительстве пост военного и морского министра.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Новое коалиционное правительство <…> представляет для нас последнюю и почти несбыточную надежду на спасение положения на фронте. Керенский, взявший на себя обязанности одновременно руководителя военного и морского ведомств, не идеальный военный министр, но он надеется, что, отправившись на фронт, страстным обращением там к патриотическому чувству солдат сможет вдохнуть в армию силы для новой жизни. Он единственный человек, который может это сделать, если это вообще возможно, но его задача будет очень трудной. Сегодня российский солдат не понимает, за что или за кого он сражается. Раньше он был готов положить жизнь за царя, который в его глазах олицетворял Россию, а теперь, когда царя не стало, Россия для него не значит ничего, кроме его родной деревни. Керенский начал с того, что заявил армии, что он намерен восстановить строжайшую дисциплину, настоять на выполнении своих приказов и наказать всех непокорных».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Лично Керенский вызывал всеобщее восхищение. Как всегда, страстный революционер, он проявлял безмерный патриотизм, выдержку и полное отсутствие тщеславия <…> К тому же он проявил себя непревзойденным лидером своей партии и умудрялся управлять ее неуправляемыми членами с замечательным умением. Его красноречие продолжало возбуждать всеобщее восхищение, и даже самые большие реакционеры относились к нему с уважением. Я обнаружила, что в Киеве, так же как в Петрограде, все придерживаются мнения, что Керенскому суждено стать самым выдающимся человеком своего времени, и различные группы объединялись, желая ему успеха».

19 мая (1 июня) подал в отставку министр промышленности и торговли А.И. Коновалов, заявивший, что не может спокойно смотреть на развал российской промышленности и при этом не имеет возможности что-либо изменить, поскольку Временное правительство не обладает всей полнотой власти.

Пришвин Михаил Михайлович (1873–1954) – писатель, прозаик, публицист. Во время революционных событий и Гражданской войны успел пережить тюремное заключение и напечатать ряд статей, близких по взглядам к идеологии эсеров. В конечном итоге принял победу Советов.

Пришвин Михаил Михайлович, писатель:

«Министры говорят речи, обращаясь к столичным советам, съездам, к советам съездов, к губернским комитетам, уездным, волостным и сельским. А во всех этих съездах, советах и комитетах разные самозваные министры тоже говорят речи, и так вся Россия говорит речи, и никто ничего не делает, и вся Россия – сплошной митинг людей».

22 мая (4 июня) генерал А.А. Брусилов, чье имя было прочно связано с успешным наступлением 1916 года, вошедшим в историю как «Брусиловский прорыв», заменил М.В. Алексеева на посту Верховного главнокомандующего.

Брусилов Алексей Алексеевич, генерал:

«Я был назначен Верховным главнокомандующим. Я понимал, что, в сущности, война кончена для нас, ибо не было, безусловно, никаких средств заставить войска воевать. Это была химера, которою могли убаюкиваться люди вроде Керенского, Соколова и тому подобные профаны, но не я <…>

Я вполне сознаю, что с самого начала революции я мог и неизбежно делал промахи. При таких трудных обстоятельствах, как война и революция в одно время, приходилось много думать о своей позиции, для того чтобы быть полезным своему народу и родине. Среди поднявшегося людского водоворота, всевозможных течений – крайних правых, крайних левых, средних и т. д., среди разумных людей, увлекающихся честных идеалистов, негодяев, авантюристов, волков в овечьих шкурах, их интриг и домогательств – сразу твердо и бесповоротно решиться на тот или иной образ действий было для меня невозможно. Я не гений и не пророк и будущего твердо знать не мог; действовал же я по совести, всеми силами стараясь тем или иным способом сохранить боеспособную армию».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«Анархия поднимается и разливается с неукротимой силой прилива в равноденствии. В армии исчезла какая бы то ни было дисциплина. Офицеров повсюду оскорбляют, издеваются над ними, а если они сопротивляются, их убивают. Исчисляют более чем в 1 200 000 человек количество дезертиров, рассыпавшихся по России, загромождающих вокзалы, берущих с бою вагоны, останавливающих поезда, парализующих таким образом весь военный и гражданский транспорт. В особенности неистовствуют они на узловых станциях».

Пэрес Бернард, корреспондент «Дэйли Телеграф» на русском фронте:

«Дезертирство стало повсеместным явлением. Из фронтовых окопов уходили по одному, но, когда войска отводили в резерв, дезертировали целыми отрядами. Молодые студенты, командовавшие тонкими растянутыми линиями обороны на фронте, скорее всего, были не в силах остановить их. В этом потоке бегства было что-то неудержимое. Забиты были даже крыши вагонов».

Оберучев Константин Михайлович, генерал:

«Мы успели всей делегацией переговорить с Брусиловым.

Бодрый, седой, суховатый на вид старик небольшого роста и с полным энергии лицом, генерал Брусилов производил двойственное впечатление. Деланая суровость во взгляде и неподдельная доброта, сквозившая в то же время в его глазах, ясно показывали, что напрасно он старается напустить на себя суровость. Он не может скрыть доброты, таящейся в тайниках его души.

Я знал имя Брусилова задолго до войны и до его наступления на Юго-Западном фронте, но знал его только как лихого наездника, начальника офицерской кавалерийской школы <…> Я знал также близость его ко двору и подходил к нему с некоторым предубеждением. Но чем больше мне пришлось с ним беседовать, тем больше предубеждение мое рассеивалось <…>

A перед отъездом мы разговорились с генералом Брусиловым.

Без намека с моей стороны, по собственному почину, он начал со мной откровенную беседу.

– Я монархист, – сказал он, – по своему воспитанию, по своим симпатиям, и таким я вырос и был всю жизнь. Я был близок к царской семье и связан с ней прочно. Но то, что я наблюдал последнее время, то, что внесло такой ужас в нашу жизнь и нашу армию (он указал здесь на Распутина и его близость к царской семье и управлению страной), убедило меня, что так жить нельзя. Перемены должны произойти, и я приветствую всем сердцем эту перемену.

Тут он остановился и немного призадумался.

Через несколько секунд он продолжал так же отчетливо и тем же спокойным тоном, каким он вел всю беседу.

– Как монархист, я задумался над вопросом: что дальше? Мне прежде всего показалось наиболее пригодной для России формой правления конституционная монархия, и я начал вспоминать всех возможных кандидатов дома Романовых <…> И я пришел к заключению, что в числе ближайших кандидатов из этой семьи нет достойного, которому можно было бы спокойно вверить судьбы России. A если нет таковых в известной мне старой царской семье, то какая надобность избирать монарха из другой семьи. He проще и не правильнее ли выбирать правителя на короткий срок, президента, с тем чтобы затем заменить его другим. И я стал республиканцем.

Мне понравилась эта прямота суждения старого, много прожившего уже генерала, так просто и ясно сумевшего определить свое отношение к переживаемому моменту».

30 мая (12 июня) А.Ф. Керенский издал следующий приказ по армии и флоту:

Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943) – театральный режиссер, педагог, драматург, писатель, театральный критик и театральный деятель, один из основателей Московского Художественного театра. После Октябрьской революции продолжил активную работу в качестве театрального деятеля.

Немирович-Данченко Владимир Иванович, театральный деятель:

«Керенский не только сам горит – он зажигает все кругом священным огнем восторга. Слушая его, чувствуешь, что все ваши нервы потянулись к нему и связались с его нервами в один узел. Вам кажется, что это говорите вы сами, что в зале, в театре, на площади нет Керенского, а это вы перед толпою, властитель ее мыслей и чувств. У нее и вас одно сердце, и оно сейчас широко, как мир, и, как он, прекрасно».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Керенский по-прежнему пользовался доверием своей партии и гениально управлял ею. Но ему было нелегко согласовать идеи рабочих и солдат с идеями своих министерских коллег, и его здоровье быстро разрушалось под воздействием напряжения, вызванного многочисленными выступлениями и поездками».

3 (16) июня в Петрограде открылся Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Большевики имели на нем только 105 голосов, в то время как меньшевики и эсеры – соответственно, 248 и 285. Съезд большинством голосов принял резолюцию о доверии Временному правительству и высказался за образование коалиционного правительства. Только В.И.Ленин заявил, что большевики готовы немедленно взять власть в стране. В ответ на слова меньшевика И.Г. Церетели о том, что «в настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место», Ленин выкрикнул с места: «Есть такая партия!»

Прайс Филипп (1885–1973) – британский журналист, фотограф и политик. В 1910 году он принял участие в британской научной экспедиции по исследованию верховьев реки Енисей в Сибири. В период русской революции корреспондент либеральной газеты «Маnchester Guardian» в России.

Прайс Филипп, корреспондент газеты «Манчестер Гардиан» в России:

«В дальнем углу зала поднялся невысокий, крепко сбитый человек с круглой лысой головой и маленькими татарскими глазками. Он возглавлял небольшую группу делегатов, которые расположились в самом конце зала, на крайних левых местах. Казалось, никто не обращал особого внимания на тот угол, где они сидели, поскольку господствовало всеобщее убеждение, что там собрались непримиримые экстремисты, крайние чудаки всех типов, которые сгрудились в своей маленькой норке. Но как только этот невысокий коренастый человек встал и решительными шагами двинулся вперед по длинному проходу, где сидели ряды “революционных демократов”, по залу прошел приглушенный шепот. Ибо это был Ленин, лидер небольшой и незначительной группки большевиков на этом Первом Всероссийском съезде Советов. Ни в одном слове, слетавшем с его губ, не было и следа нерешительности. С первых же секунд своего выступления он перешел прямо к делу, давя своих оппонентов безжалостной логикой».

Палеолог Морис, посол Франции в России:

«В 1887 году его старший брат, замешанный в дело о покушении на Александра III, был присужден к смертной казни и повешен. Эта драма дала направление всей жизни молодого Владимира Ильича, который в это время кончал курс в Казанском университете: он отдался душой и телом революционному движению. Низвержение царизма сделалось с этих пор его навязчивой идеей, а евангелие Карла Маркса – его молитвенником <…>

Утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный никакому чувству справедливости и жалости, жестокий и коварный, безумно гордый, Ленин отдает на службу своим мессианистическим мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и уменье повелевать <…> Субъект тем более опасен, что, говорят, будто он целомудрен, умерен, аскет».

8 (21) июня забастовали рабочие 29 заводов Петрограда. Дабы придать выступлению организованный характер, ЦК РСДРП(б) в тот же день назначил на 10 (23) июня мирную демонстрацию рабочих и солдат.

Церетели Ираклий Георгиевич (1881–1959) – политический деятель, меньшевик, член исполкома Петросовета. В мае 1917 года вошел в состав Временного правительства как министр почт и телеграфов, потом некоторое время был министром внутренних дел. К Октябрьской революции отнесся отрицательно.

Церетели Ираклий Георгиевич, политический деятель:

«С 4 часов 9 июня в помещение Всероссийского съезда Советов, на Васильевском острове, стали стекаться все в большем количестве члены Петроградского Совета, побывавшие на Петроградской стороне, где примыкавшие к большевикам рабочие и солдаты толпились перед прокламациями, расклеенными на улицах, прилегавших к дому Кшесинской. Наши товарищи отмечали небывалое возбуждение в толпах, из рядов которых слышались угрозы расправиться “с буржуазией” и “соглашательским большинством съезда”. Красноармейцы и солдаты говорили, что выйдут на завтрашнюю демонстрацию с оружием в руках, чтобы подавить всякое сопротивление контрреволюции. Среди этих толп сновали в большом количестве подозрительные штатские лица, явно не принадлежавшие к среде рабочих и солдат и старавшиеся своими призывами к революционному действию еще больше разжечь страсти. Наши товарищи не сомневались в том, что это были бывшие охранники и жандармы. Скоро появились и стали переходить из рук в руки расклеивавшиеся на улицах листовки.

Прокламация большевистской партии называла предстоящую демонстрацию “мирной”. Но и содержание, и тон этой прокламации, в которой каждое слово было рассчитано на то, чтобы довести призываемые на улицу массы до крайнего возбуждения, не оставляли сомнения в том, что дело шло о восстании, направленном на свержение правительства. Бросалось в глаза то обстоятельство, что прокламация призывала демонстрантов – солдат и рабочих – проявить те же чувства единства и взаимной поддержки, какие они проявляли в дни Февральского восстания…

Никто из нас не сомневался, что при существующем соотношении сил попытка большевистского переворота не имеет шансов на успех. Но вместе с тем мы знали, что если бы на улицах Петрограда появились многочисленные толпы вооруженных солдат и рабочих с требованием перехода власти к Советам, это неминуемо должно было вызвать кровавые столкновения. Прямым последствием этого выступления были бы трупы на улицах Петрограда, дискредитация демократии, не сумевшей предохранить революционную столицу от таких потрясений, и усиление контрреволюционных течений в стране.

Надо было во что бы то ни стало предотвратить готовившееся выступление».

9 (22) июня, по настоянию эсеров и меньшевиков, Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов запретил проведение антиправительственной демонстрации, обвинив большевиков в «военном заговоре». В результате, ЦК РСДРП(б), не желая противопоставлять себя съезду, ночью постановил отменить демонстрацию. Эти события не только привели к первому серьезному расколу в обладавшем большинством блоке социалистов в Совете, но и вызвали аналогичные процессы среди большевиков.

Подвойский Николай Ильич, большевик:

«Тов[арищ] Ленин указал, что демонстрацией пролетариат ничего не добился. Он (пролетариат) должен с нею вместе похоронить иллюзию на мирную возможность передачи власти Советам. Власть не передают: ее берут с оружием в руках. Ход событий будет таков: буржуазия, поняв силу нашей организации, учтя колоссальную скорость овладения массами, не даст нам возможности окончательно овладеть ими и употребит все усилия, чтобы спровоцировать эти массы в такое выступление, которое, вызвав репрессии, разобьет и разделит их. Поэтому мы должны самым интенсивным образом заниматься организацией, поставив ее под определенным знаком – знаком невозможности добиться власти мирными способами. Необходимо дать пролетариату указания, что вся организация его силы в конечном счете имеет восстание если не через дни, не в ближайшие недели, то, во всяком случае, в ближайшем будущем».

17 (30) июня Первым Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов был избран высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти в России – Всероссийский Центральный исполнительный комитет (ВЦИК). Его первым председателем стал Н.С. Чхеидзе.

18 июня (1 июля) началось наступление в Галиции, которым командовал генерал А.А. Брусилов.

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Керенский употребил все свое красноречие, чтобы заставить национальную армию предпринять наступление в июле на Галицийском фронте, в результате произошло бедствие Тарнополя <…> То, что началось как наступление, закончилось беспорядочным бегством, когда немцы и австрийцы перешли в контрнаступление и в сражении в Восточной Галиции вновь овладели Галичем, Тарнополем (24–26 июля) и Черновцами (3 августа). Это стало концом русской армии как действующей военной силы в мировой войне <…> Послам союзных держав сказали, будто огромное количество дезертиров представляло собой вовсе не дезертиров, но спонтанно разрешенную демобилизацию старших по возрасту солдат, которым позволили вернуться домой обрабатывать землю».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Первые месяцы были топтанием на месте. Это вызывало в одинаковой мере нетерпение как армии, так и союзных правительств. Отсюда выросло наступление 18 июня. Его требовали союзники, предъявляя ко взысканию старые царские векселя. Запуганные своей собственной беспомощностью и возрастающим нетерпением масс, вожди мещанства пошли навстречу этому требованию. Им и впрямь начало казаться, что для достижения мира не хватает только натиска со стороны русской армии. Наступление стало казаться им выходом из тупика, решением вопроса, спасением. Трудно представить себе заблуждение более чудовищное и более преступное».

18 июня (1 июля) эсеро-меньшевистские лидеры приняли на Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов решение о проведении общеполитической демонстрации в поддержку Временного правительства, но она, в конце концов, прошла под большевистскими лозунгами: «Вся власть Советам!», «Долой войну!», «Долой десять министров-капиталистов!». Под такими же лозунгами прошли демонстрации в Москве, Минске, Твери, Нижнем Новгороде, Харькове и других городах.

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«Большевиками на 10 июня назначена была демонстрация. Съезд Советов запретил ее, постановив, что три дня не должно быть никаких демонстраций. Ильич настоял тогда, чтобы назначенная ПК демонстрация была отменена; он считал, что коли признаем власть Советов, то нельзя не подчиняться постановлениям съезда и тем дать оружие в руки противников. Но, уступая настроению масс, съезд Советов на 18 июня назначил собственную демонстрацию. Он не ожидал того, что получилось. В демонстрации принимало участие около 400 тысяч рабочих и солдат. 90 процентов знамен и плакатов были с лозунгами ЦК большевиков: “Вся власть Советам!”, “Долой 10 министров-капиталистов!”. За доверие Временному правительству было только три плаката (один принадлежал Бунду, один – плехановскому “Единству”, один – казачьему полку). Ильич охарактеризовал 18 июня как один из дней перелома.

“Демонстрация 18-го июня, – писал он, – стала демонстрацией сил и политики революционного пролетариата, указывающего направление революции, указывающего выход из тупика. В этом гигантское историческое значение воскресной демонстрации, в этом ее отличие принципиальное от демонстраций в день похорон жертв революции и в день 1-го мая. Тогда это было поголовное чествование первой победы революции и ее героев, взгляд, брошенный народом назад на пройденный им наиболее быстро и наиболее успешно первый этап к свободе. Первое мая было праздником пожеланий и надежд, связанных с историей всемирного рабочего движения, с его идеалом мира и социализма.

Ни та, ни другая демонстрация не задавались целью указать направление дальнейшего движения революции и не могли указывать его. Ни та, ни другая не ставили перед массами и от имени масс конкретных, определенных, злободневных вопросов о том, куда и как должна пойти революция.

В этом смысле 18-е июня было первой политической демонстрацией действия, разъяснением – не в книжке или в газете, а на улице, не через вождей, а через массы – разъяснением того, как разные классы действуют, хотят и будут действовать, чтобы вести революцию дальше.

Буржуазия попряталась”».

А тем временем социально-экономическое положение страны продолжало ухудшаться. Валовая продукция промышленности сократилась в 1917 году по сравнению с 1916 годом на 36,4 %. С марта по октябрь 1917 года было остановлено около 800 предприятий. Резко сократились выплавка чугуна, стали, добыча угля и нефти. Росла инфляция, началась массовая безработица.

Красин Леонид Борисович (1870–1926) – участник социал-демократического движения в России с 1890 года, член ЦК РСДРП (1903–1907). Был разочарован политической слабостью Временного правительства, но отрицательно относился и к деятельности свергнувших его большевиков.

Красин Леонид Борисович, социал-демократ:

«Жить становится все труднее, исчезают самые обыденные вещи вроде молока, масла. Каждый обед – почти чудо, ибо только стечение исключительно благоприятных обстоятельств позволило достать эту курицу, или крупу, или рыбу. Вести хозяйство – чистое мучение, и я каждый день радуюсь за тебя, что ты пока что избавлена от этого наказания. Я уже не говорю о ценах: огурец – 50–70 коп[еек], малина – 2 р[убля] ф[унт], салат – 50 к[опеек] ф[унт] и пр[очее]».

Бунин Иван Алексеевич, писатель:

«Российская телега совершенно разваливается. И – нет худа без добра – это, я уверен, заставит нас наконец трезвее взглянуть на самих себя!»

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Положение тяжелое. Знаем это из кучи газет, из петербургских писем, из атмосферного ощущения. Вот главное: “коалиционное” министерство, совершенно так же, как и первое, власти не имеет. Везде разруха, развал, распущенность. “Большевизм” пришелся по нраву нашей темной, невежественной, развращенной рабством и войной массе. Началась “вольница” дезертирство. Начались разные “республики” – Кронштадт, Царицын, Новороссийск, Кирсанов и т. д. В Петербурге “налеты” и “захваты”, на фронте разложение, неповиновение и бунты. Керенский неутомимо разъезжает по фронту и подправляет дела то там, то здесь, но ведь это же невозможно! Ведь он должен создать систему, ведь его не хватит, и никого одного не может хватить.

В тылу – забастовки, тупые и грабительские, преступные в данный момент. Украина и Финляндия самовольно грозят отложиться <…> Против тупого и животного бунта нельзя долго держаться увещеваниями. А бунт подымается именно бессмысленный и тупой».

20 июня (3 июля) было опубликовано воззвание А.Ф. Керенского к гражданам России:

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«Бурлит, шумит, пенится по всей России, как молодой квас. Авось устоится, станет вкуснее. Вон уже речи социалистов, как Скобелев, становятся сдержанны и вдумчивы, и даже министр земледелия перестал думать, что он на митинге. Будем ждать хорошего, пока не пришло худое».

25 июня (8 июля) Временное правительство выпустило постановление о создании Комиссий о дезертирах, «белобилетниках» и отсрочках. Но на практике выполнять распоряжения правительства получалось не везде: реальный эффект давали лишь облавы на дезертиров, проводившиеся по городам силами верных правительству войск.

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Цинически-наивный эгоизм дезертиров, тупо-невежественный (“я молодой, мне пожить хочется, не хочу войны”), вызываемый проповедью большевиков, конечно, хуже всяких “воинственных” настроений, которые вызывала царская палка. Прямо сознаюсь – хуже. Вскрывается животное отсутствие совести».

2 (15) июля начался очередной министерский кризис, связанный с отставкой министров-кадетов, несогласных с политикой Временного правительства. В отставку ушли три министра – Д.И. Шаховской, А.А. Мануйлов и А.И. Шингарёв. По сути, правительство после этого оказалось парализованным.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«2 июля произошел министерский кризис, формальным поводом к которому послужил украинский вопрос. Это был момент чрезвычайного политического напряжения во всех смыслах. С разных концов фронта являлись делегации и отдельные представители и рассказывали о том хаосе, который воцарился в армии в результате наступления. Так называемая государственная печать требовала суровых репрессий. Подобные же голоса все чаще раздавались со страниц так называемой социалистической печати. Керенский все больше или, вернее, все открытее переходил на сторону кадетов и кадетских генералов, демонстративно обнаруживая не только свою ненависть к большевикам, но и свою неприязнь к революционным партиям вообще. Союзные посольства нажимали на правительство, требуя восстановления дисциплины и продолжения наступления. В правительственных кругах царила величайшая растерянность».

3 (16) июля начались так называемые «июльские дни» в Петрограде: прошли демонстрации рабочих, солдат и кронштадтских моряков, направленные против «министров-капиталистов», которые якобы «являлись причиной всех зол».

Примерно в 16:00 в ЦК РСДРП(б) получили информацию об этих событиях, и члены ЦК высказались против участия в демонстрации. Соответствующее обращение было решено опубликовать в «Правде». Однако в 19:00 началось выступление 1-го Пулеметного полка, в расположение которого накануне приходили анархистские и большевистские агитаторы.

Поздно вечером, когда демонстранты проходили мимо Гостиного двора, кто-то начал стрельбу. Правительственные войска открыли ответный огонь по толпе, и не обошлось без убитых и раненых.

Подвойский Николай Ильич (1880–1948) – революционер, большевик, партийный и государственный деятель. После Октябрьской революции – член Комитета по военным и морским делам, командующий Петроградским военным округом. Последние годы жизни вел пропагандистскую и литературную работу.

Подвойский Николай Ильич, большевик:

«Большевистских ораторов, призывавших к спокойствию, выслушивали очень сочувственно, соглашались с ними, но по их уходе снова поднимали разговор о вооруженном выступлении».

Ночью состоялось экстренное совещание членов ЦК и Военной организации РСДРП(б) – партии большевиков и поддерживающего их Межрайонного комитета РСДРП, возглавляемого Л.Д. Троцким. На повестке стоял единственный вопрос – дальнейшие действия на фоне начавшегося выступления «сагитированных» бойцов 1-го Пулеметного полка. Выяснив, что солдаты пулеметного полка, опасаясь расформирования части, вызвали на подмогу матросов-анархистов из Кронштадта, большевики приняли решение возглавить мирную, но при этом вооруженную демонстрацию, что фактически стало очередной попыткой захвата власти.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«3 июля вечером Ленин уже занял свой знаменитый балкон в доме Кшесинской и приветствовал солдат, давая им указания. Здесь помещалась вся военная разведка ЦК партии большевиков; сюда направлялись и отсюда рассылались приходившие военные части. Словом, военный штаб восстания был налицо. Здесь, следовательно, должна была указываться и цель восстания. Но тут происходила какая-то неувязка. Очередной лозунг большевиков был: вся власть советам. Но политический состав и настроение советов под руководством Церетели в данный момент Ленину совсем не подходили. С другой стороны, и Церетели вовсе не хотел получать «всю» власть для советов, боясь ограничения их влияния».

Никитин Борис Владимирович (1883–1943) – офицер императорской армии. С 12 марта 1917 года – исполняющий должность начальника контрразведки Петроградского военного округа. Участник Белого движения на Кавказе. В эмиграции написал воспоминания «Роковые годы», изданные в Париже в 1937 году.

Никитин Борис Владимирович, офицер контрразведки:

«Теперь уже точно известно и знаменательно, что как раз на другой день, именно 2 июля, Ленин вдруг спешно стал составлять план восстания. В то же время большевики не скрывали, что для большинства из них восстание произошло неожиданно <…>

День 3 июля наступил для всех нас так же неожиданно, как для многих из них. Временное правительство узнало о выступлении часа на два раньше меня: вероятно, сведение дошло до него по тому же обратному проводу.

Около 5 часов дня, выйдя из одного дома на Невском, я не нашел своего автомобиля. Швейцар поспешил объяснить, что его увели силой какие-то солдаты. Отправляюсь пешком в управление контрразведки. По дороге встречаю несколько автомобилей с вооруженными людьми в серых шинелях, самого безобразного, неряшливого вида, на передних крыльях машины обыкновенно лежит по хулигану с винтовкой штыком вперед. Придя на Воскресенскую набережную, первого, кого увидел, – своего шофера Николая. Его было захватили силой и заставили везти, но хитрец, едва доехав до Литейной, остановил машину; выключив мотор, он поднял капот и на все понукания и окрики делал вид, что занят исправлениями, отвечал, что мотор испортился».

Каринский Николай Сергеевич, адвокат:

«Вечером 3 июля <…> выступил на улицы Петрограда пулеметный полк с оружием, а вслед за ним часов в 11 веч[ера] – Путиловский завод. Лозунги были: “Вся власть советам”, “Долой министров-капиталистов”. По-видимому, этому событию Временное правительство не придало важного значения. По крайней мере, никаких особых мер против выступления не было принято».

4 (17) июля численность толпы, вышедшей на улицы Петрограда, достигла полумиллиона человек, и в ней простые рабочие, мирные обыватели и зеваки смешались с хорошо вооруженными людьми – солдатами, матросами и красногвардейцами. Большевики присоединились к демонстрантам.

Каринский Николай Сергеевич, адвокат:

«4 июля утром Переверзев <…> рассказал мне, что в Петрограде начались серьезные беспорядки, вернее, восстание. На улицу вышли кроме пулеметного полка и другие воинские части. Вышли и рабочие с такими же, как вчера, плакатами. Вероятно, несколько десятков тысяч человек. Вооруженные солдаты носятся на грузовиках по улицам, угрожают стрельбой в прохожих, бесчинствуют. Прибыл из Кронштадта крейсер “Аврора” и вооруженные матросы… Правительство переходит в штаб главнокомандующего Петрогр[адской] армией [Петроградского округа – В.Р.] ген[ерала] Половцева на Дворцовой площади. Врем[енное] правительство отдало Половцеву приказ очистить Петроград “от людей с оружием в руках”, но у него сил мало».

Еремеев Константин Степанович (1874–1931) – революционер, партийный и военный деятель, журналист. После Февральской революции прибыл в Петроград и стал членом редколлегии газеты «Правда». С декабря 1917 года командующий войсками Петроградского военного округа.

Еремеев Константин Степанович, революционер, член редколлегии газеты «Правда»:

«4 (17) июля днем были вооруженные демонстрации, продолжение бывших накануне. Была стрельба. Я оставил редакцию, чтобы пройти по Невскому до Садовой, и по Садовой через Марсово поле вернулся. Везде были массы людей. Все громадное Марсово поле (площадь Жертв Революции) было покрыто кучками людей, тесно гнездившихся каждая около одного или двух спорящих ораторов. Проходили с плакатами ряды вооруженных людей – рабочих, солдат, матросов. Вблизи храма Воскресения я остановился у одной кучки и, не знаю почему, ввязался в спор о большевиках и немецких шпионах, хотя не хотел ввязываться и торопился в редакцию. Как-то так вышло, что слово за слово я стал говорить, а моего оппонента, интеллигентика в очень приличной солдатской шинели, осаживали, когда он врывался в мою речь.

Однако мои слова не всем нравились, начались выкрики, потом мой оппонент схватил меня за грудь и крикнул:

– Он сам большевик! Я его знаю. Сведем его, пусть там разберут, что за фрукт! Может, он шпион!?

Вот тебе и прогулялся из редакции. Как же теперь номер делать? Не зря меня ребята предупредили не ходить.

Я крикнул, что я фронтовик и удостоверение у меня есть. А так как этот тип все дергал меня за грудь, захватив гимнастерку, то я дал ему кулаком в подбородок, отчего он сразу онемел и выпустил меня. Тут было загалдели разные голоса: побить меня, вести куда-то, – но выручили матросы. Их было человек пять, с георгиевскими ленточками гвардейского экипажа.

Один из них раздвинул толпу и стал около меня, говоря:

– Что вы, граждане, разоряетесь? Братишка правду сказал. А не нравится – не слушай или говори свое. А за грудки хватать – на это правов нет…»

Никитин Борис Владимирович, офицер контрразведки:

«В восьмом часу выхожу с портфелем и иду по набережной в Штаб округа. Проходя мимо Летнего сада, встречаю, к своему удивлению, выходящего из ворот великого князя Николая Михайловича. По-видимому, он уже возвращается как ни в чем не бывало со своей утренней прогулки. Великий князь знал меня много лет. Он здоровается и закидывает вопросами. Как раз в этот момент мимо нас мчится автомобиль с вооруженными, расхлябанными солдатами, очевидно, разведчиками противника, а судя по внешности, взятыми из какого-нибудь притона с окраины столицы. Великий князь указывает на них и спрашивает: «Когда же кончится это безобразие?» Отвечаю, что это уже совсем не безобразие, а восстание. Советую ему прекратить прогулку и сегодня не выходить из дому».

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918) – теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения. Входил в число основателей РСДРП и газеты «Искра». К Октябрьской революции отнесся отрицательно.

Плеханов Георгий Валентинович, основатель российского марксизма:

«Если его [правительства – В.Р.] глава не сомневается в том, что беспорядки, оросившие кровью улицы Петрограда, организованы были при участии германских правительственных агентов, то ясно, что оно не может отнестись к ним так, как должно было бы отнестись, если бы видело в них только печальный плод тактических заблуждений меньшинства нашей революционной демократии. Беспорядки на улицах столицы русского государства, очевидно, были составной частью плана, выработанного внешним врагом России в целях ее разгрома. Энергичное подавление этих беспорядков должно поэтому, со своей стороны, явиться составною частью плана русской национальной самозащиты».

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Луначарский рассказал мне неизвестные детали об июльском восстании. Они были неожиданны и странны. По словам Луначарского, Ленин в ночь на 4 июля, посылая в “Правду” плакат с призывом к “мирной манифестации”, имел определенный план государственного переворота. Власть, фактически передаваемая в руки большевистского ЦК, официально должна быть воплощена в “советском” министерстве из выдающихся и популярных большевиков. Пока что было намечено три министра: Ленин, Троцкий и Луначарский. Это правительство должно было немедленно издать декреты о мире и о земле, привлечь этим все симпатии миллионных масс столицы и провинций и закрепить этим свою власть. Такого рода соглашение было учинено между Лениным, Троцким и Луначарским. Оно состоялось тогда, когда кронштадтцы направлялись от дома Кшесинской к Таврическому дворцу… Самый акт переворота должен был произойти так. 176-й полк, пришедший из Красного Села <…> должен был арестовать ЦИК. К тому времени Ленин должен был приехать на место действия и провозгласить новую власть. Но Ленин опоздал. 176-й полк был перехвачен и “разложился”. Переворот не удался. Таков был рассказ Луначарского. То есть я помню его именно в таком виде, и эти мои воспоминания совершенно отчетливы».

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Об июльских днях в Петрограде и попытке большевиков захватить власть мы знали мало. “Были беспорядки”, – говорили в дивизии и больше интересовались тем, кто убит и ранен, так как были между ними и знакомые, но о роковом значении начавшейся борьбы за власть во время войны мы не думали. Слишком были заняты своими злободневными текущими делами».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Вожаки большевизма <…> пользуются круглым ничегонепониманием тех, которых намерены привести в бунтовское состояние. Вернее – из пассивно-бунтовского состояния перевести в активно-бунтовское. Какие же у них, собственно, цели, для чего должна послужить им эта акция – с полной отчетливостью я не вижу. Не знаю, как они сами это определяют. Даже не ясно, в чьих интересах действуют. Наиболее ясен тут интерес германский, конечно».

Красин Леонид Борисович, социал-демократ:

«Ну, большевики таки заварили кашу, или, вернее, пожалуй, заварили не столько они, сколько агенты германского штаба и, может быть, кое-кто из черной сотни <…> Описывать тебе все это по порядку нет смысла <…> Большей организационной беспомощности и убожества, отсутствия намека на какую-либо осознанную и поставленную себе цель трудно себе представить».

Победа революции не остановила углубление кризиса в стране. Напротив, экономическая разруха только усилилась. Политика Временного правительства оказалась непоследовательной и противоречивой. Оно заявило о решимости России вести войну до победного конца, но при этом многие свои обещания (политические свободы, амнистия, отмена смертной казни и т. д.) не выполнило. Решения аграрного, рабочего и национального вопросов также были отложены. Это вызвало всеобщее недовольство, и в Петрограде начались серьезные беспорядки.

4 (17) июля Временное правительство получило поддержку Петросовета, который объявил: «Мы признали Временное правительство правительством спасения революции. Мы признали за ним неограниченные полномочия и неограниченную власть. Его приказы да будут законом для всех». За это министры-социалисты должны были отчитываться перед Петросоветом не менее двух раз в неделю. Но это требование для А.Ф. Керенского и его временных попутчиков стало досадной помехой, но не более того. На самом деле правительство начало действо– вать бесконтрольно. По словам заместителя министра юстиции А.А. Демьянова, оно «никому не давало отчета в своем управ– лении».

При этом Временное правительство решило начать репрессии против большевиков.

Ночью на заседании ЦК РСДРП(б) было принято решение о прекращении демонстрации и составлено воззвание к рабочим и солдатам, в котором говорилось, что цель демонстрации достигнута. За этим последовал призыв мирно и организованно закончить демонстрацию.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Всероссийский Исполнительный Комитет, созданный на июньском съезде и опиравшийся на более отсталую провинцию, все больше оттеснял на задний план Петроградский Совет и забирал в свои руки руководство даже чисто петроградскими делами. Столкновение было неизбежно. Рабочие и солдаты напирали снизу, бурно выражая недовольство официальной советской политикой, и требовали от нашей партии более решительных действий. Мы считали, что час для таких действий еще не наступил – ввиду отсталости провинции. Но в то же время мы опасались, что события на фронте могут внести непомерный хаос в ряды революции и поселить отчаяние в сердцах масс. В рядах нашей партии отношение к движению 3–5 июля не было вполне определенным. С одной стороны, было опасение, что Петроград может оторваться от остальной страны, с другой стороны, была надежда на то, что только энергичное и активное вмешательство Петрограда может спасти положение. Партийные агитаторы на низах шли с массой и вели непримиримую агитацию.

Была еще некоторая надежда, что выступление революционных масс на улице разобьет тупое доктринерство соглашателей и заставит их понять, что держаться дольше у власти можно только открытым разрывом с буржуазией. Вопреки тому, что говорилось и писалось в следующие дни в буржуазной печати, в нашей партии не было совершенно плана захвата власти путем вооруженного восстания. Дело шло о революционной демонстрации, возникшей стихийно, но политически руководившейся нами <…> Движение 3–5 июля обнаружило уже с полной ясностью, что вокруг правящих советских партий в Петрограде царит пустота. Далеко не весь еще гарнизон был тогда с нами».

Сталин Иосиф Виссарионович (настоящая фамилия – Джугашвили) (1879–1953) – революционер, политический, государственный, военный и партийный деятель. После 1917 года вошел в Совет народных комиссаров. С конца 1920-х годов до самой смерти единолично руководил Советским государством.

Сталин Иосиф Виссарионович, революционер-большевик:

«До 3 июля была возможна мирная победа, мирный переход власти к Советам <…> Но теперь, после того, как контрреволюция организовалась и укрепилась, говорить, что Советы могут мирным путем взять власть в свои руки, – значит говорить впустую. Мирный период революции кончился, наступил период немирный, период схваток и взрывов».

Раскольников Федор Федорович, заместитель председателя Кронштадтского совета:

«Я, не без основания, считал, что достаточно ввести в устье Невы один хороший корабль, чтобы решимость Временного правительства значительно пала».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Приходится предположить, что в дневные часы 5 июля руководители Военной организации, и Раскольников с ними, еще не оценили полностью перелома обстановки, и в тот момент, когда вооруженная демонстрация должна была спешно отступать назад, чтобы не превратиться в навязанное врагом вооруженное восстание, кое-кто из военных руководителей сделал несколько случайных и необдуманных шагов вперед. Молодые кронштадтские вожди не первый раз хватали через край. Но можно ли сделать революцию без участия людей, которые хватают через край? И разве известный процент легкомыслия не входит необходимой частью во все большие человеческие дела? На этот раз все ограничилось одними распоряжениями, вскоре к тому же отмененными самим Раскольниковым. В особняк стекались тем временем все более тревожные вести: один видел, что в окнах дома на противоположном берегу Невы наведены пулеметы на дом Кшесинской; другой наблюдал колонну бронированных автомобилей, направлявшихся сюда же; третий сообщал о приближении казачьих разъездов…»

5 (18) июля отряды, собранные по приказу Временного правительства из георгиевских кавалеров и юнкеров, начали аресты большевиков (всего было схвачено около 800 человек). В тот же день редакция газеты «Правды» была разгромлена юнкерами и казаками. В.И. Ленин лишь чудом избежал ареста.

Из дневника Николая II:

«5 июля. Среда.

В Петрограде <…> происходили беспорядки со стрельбою. Из Кронштадта вчера прибыло туда много солдат и матросов, чтобы идти против Временного Правительства! Неразбериха полная. А где те люди, которые могли бы взять это движение в руки и прекратить раздоры и кровопролитие? Семя всего зла в самом Петрограде, а не во всей России».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«К командующему округом посланы были для переговоров два члена Военной организации. Половцев заверил парламентеров, что разгром “Правды” произведен без его ведома и что против Военной организации он не готовит никаких репрессий. На самом деле он лишь дожидался достаточных подкреплений с фронта».

Каринский Николай Сергеевич (1873–1948) – юрист, адвокат, государственный и общественный деятель. В 1917 году был присяжным поверенным, комиссаром Московского градоначальства, прокурором Петроградской судебной палаты и старшим председателем Петроградской судебной палаты. Эмигрировал.

Каринский Николай Сергеевич, адвокат:

«Большевистская военная организация действовала энергично. Когда в особняке Кшесинской был произведен обыск после подавления восстания, то среди документов был найден подробно разработанный план захвата важнейших пунктов Петрограда. Этот план большевики и попытались провести 3–5 июля. Ленин говорил возбуждающую к восстанию речь с балкона особняка. Да и другие большевистские вожди не дремали».

Никитин Борис Владимирович, офицер контрразведки:

«Видные большевики кочевали с квартиры на квартиру, проводя ночи в разных местах. Разыскивать их во всколыхнувшемся омуте было неимоверно трудно».

Раскольников Федор Федорович, заместитель председателя Кронштадтского совета:

«Оказалось, что на каждом перекрестке только и слышно, как ругают большевиков. Одним словом, открыто выдавать себя на улице за члена нашей партии было небезопасно».

Раскольников Федор Федорович (настоящая фамилия – Ильин) (1892–1939) – военный и государственный деятель, дипломат. После Февральской революции был заместителем председателя Кронштадтского совета. В ходе Октябрьской революции принимал участие в боях в Москве.

Также 5 (18) июля ушел в отставку министр юстиции П.Н. Переверзев, который распорядился обнародовать предоставленную ему контрразведкой информацию о финансовых связях большевиков с немцами. По требованию руководства Петросовета большинство петроградских газет отказались публиковать эти данные (исключение составила лишь газета «Живое слово»). При этом ключевые министры, включая А.Ф. Керенского, осудили не согласованные с ними действия Переверзева. После этого он подал в отставку и уехал на фронт во главе санитарного отряда.

Каринский Николай Сергеевич, адвокат:

«Врем[енное] правительство сообщило Переверзеву, что его прошение об отставке, поданное им кн[язю] Львову за несколько дней до этого и оставленное последним с согласия Переверзева без движения, принято. Так отблагодарило Врем[енное] правительство Переверзева за спасение от большевистского мятежа. По-видимому, это было сделано из-за обычного для Врем[енного] правительства страха перед Советом раб[очих] и солдат[ских] депутатов <…> Уходя в отставку, Переверзев все же успел положить начало следствию о Ленине <…> и др[угих] большевиках по обвинению в измене и восстании».

Никитин Борис Владимирович, офицер контрразведки:

«5 июля министр Переверзев получил отставку. Некоторые министры – Керенский, Терещенко, Некрасов – до последнего времени продолжают настаивать, что Переверзев был уволен за преждевременное предание гласности некоторых сведений об измене большевиков. По словам этих министров, расследование еще не было закончено, а опубликование нескольких фамилий 4 июля будто бы навсегда лишило возможности довести его до конца. По существу этого обвинения я уже высказался. Доказательства измены остались в банковских книгах <…> Переверзев хорошо знал, что делает последний ход. Он удивительно правильно избрал психологический момент».

6 (16) июля войска приготовились штурмовать особняк Кшесинской, где собрались остатки разбитых большевиков, однако те не стали защищать его. Были арестованы семь большевиков, занимавшихся эвакуацией партийных документов. Также сдались солдаты и матросы, находившиеся в Петропавловской крепости. Они решили не делать из себя «мучеников революции», их разоружили и отправили в Кронштадт.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Батальон самокатчиков, введенный Керенским в Петроград, разгромил особняк Кшесинской, где помещалась военная организация нашей партии. Большинство руководителей ее и многие рядовые члены были арестованы, издания закрыты, типография разгромлена. Только постепенно организация снова стала налаживать свой аппарат, на этот раз конспиративно».

7 (20) июля, по приказу Временного правительства, был распущен Центробалт (Центральный комитет Балтийского флота), созданный в апреле, председателем которого был большевик П.Е. Дыбенко.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«На фронте события шли тем временем своим чередом. Организм армии был потрясен до самых глубин. Солдаты убеждались на деле, что огромная часть офицерства, перекрасившись в начале революции в защитный красный цвет, оставалась глубоко враждебной новому режиму. В Ставке шел открытый подбор контрреволюционных элементов. Большевистские издания преследовались беспощадно. Наступление давно сменилось трагическим отступлением. Буржуазная печать бешено клеветала на армию, и если накануне наступления правящие партии отвечали нам, что мы ничтожная кучка, что армия не знает нас и не хочет знать, то теперь, когда авантюра наступления так трагически закончилась, те же лица и партии всю ответственность за неудачу возлагали на нас. Тюрьмы были переполнены революционными рабочими и солдатами».

Глобачев Константин Иванович, генерал, начальник Петроградского охранного отделения:

«Всем памятен тот патриотический подъем, который захватил Россию в момент объявления войны в июле 1914 года <…> Слабые проблески оппозиции и подпольного революционного движения, которые всегда захватывали некоторую часть нашей либеральной интеллигенции и рабочего класса, были совершенно подавлены. Все помыслы и надежды населения были в скором и победоносном окончании войны. Но вот наступил перелом военного счастья <…> Никакой опасности в широких размерах наше отступление не представляло, но для тыла, который всегда чутко реагирует на всякое изменение на фронте, это создавало уже неуверенность в конечных результатах войны и благоприятную почву для брожения неуравновешенных умов и обвинений правительства в военных неудачах.

Оппозиционные и революционные элементы, совершенно замершие под влиянием широкой волны патриотизма, захватившей всю толщу населения России в первые дни войны, теперь вновь подняли голову и принялись за свою разрушительную работу. Подпольное революционное движение, опирающееся на рабочие круги, не представляло особой опасности; оно всегда существовало и даже в более крупных размерах, а правительственные органы имели в своем распоряжении достаточно средств если не для полного уничтожения, то, во всяком случае, для систематической его парализации. Но что было гораздо серьезнее и с чем нельзя было бороться обычными средствами, так это прогрессивное нарастание оппозиционного общественного настроения. Здесь нужны были особые пути общей политики, исключительные меры и твердая власть руководящих органов правительства, чем, к сожалению, не отличались лица, стоявшие во главе ведомств и в особенности самого обширного и руководящего вопросами внутренней политики Министерства внутренних дел. За два года из шести сменивших друг друга министров ни один не проявил достаточно воли и таланта, чтобы умелым руководством парализовать и разъединить те силы, которые сознательно вели осаду власти и повергли Россию во прах».

7 (20) июля В.И. Ленин снова был вынужден уйти в подполье. В Петрограде ему пришлось сменить 17 конспиративных квартир, после чего он вместе с Г.Е. Зиновьевым скрывался недалеко от Петрограда – в шалаше на озере Разлив, а затем – в Финляндии.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Министр Переверзев успел до своей отставки <…> начать следствие о Ленине и его сообщниках, очистить особняк Кшесинской, дачу Дурново и Петропавловскую крепость; было постановлено арестовать и привлечь к судебному следствию всех, участвовавших в организации и руководстве вооруженными выступлениями, как виновных в измене родине, в предательстве революции.

Произведены были, действительно, аресты Троцкого, Каменева, Луначарского; Ленин и Зиновьев избегли ареста только потому, что успели скрыться».

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«Жить в шалаше на станции Разлив, где скрывался Ильич, было дальше невозможно, настала осень, и Ильич решил перебраться в Финляндию – там хотел он написать задуманную им работу “Государство и революция”, для которой он сделал уже массу выписок, которую уже обдумал со всех сторон. В Финляндии удобнее было также следить за газетами. Н.А. Емельянов достал ему паспорт сестрорецкого рабочего, Ильичу надели парик и подгримировали его. Дмитрий Ильич Лещенко, старый партийный товарищ времен 1905–1907 гг. <…> съездил в Разлив и заснял Ильича (к паспорту нужно было приложить карточку). Товарищ Ялава, финский товарищ, служивший машинистом на Финляндской железной дороге <…> взялся перевезти Ильича под видом кочегара. Так и было сделано».

7 (20) июля в отставку ушел глава Временного правительства князь Г.Е. Львов.

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – князь, общественный и политический деятель. После победы Февральской революции возглавил в качестве министра-председателя Временное правительство, в котором занял также пост министра внутренних дел. 7 июля 1917 года оставил все государственные посты.

Львов Георгий Евгеньевич, князь:

«Для того чтобы спасти положение, надо было разогнать Советы и стрелять в народ. Я не мог этого сделать. А Керенский может».

Пришвин Михаил Михайлович, писатель:

«Разбежались министры. Бегут войска. Бегут части государства, отрываются клоками. Разделяются деревни и села, соседи, члены семьи – все в какой-то напряженной тяготе и злобе. Россия погибает. Боже мой, да ее уже и нет…»

После отставки князя Г.Е. Львова переходный кабинет начал формировать А.Ф. Керенский.

Каринский Николай Сергеевич, адвокат:

«Кн[язя] Львова сменил на посту премьер-министр А.Ф. Керенский, который в течение почти двух недель играл роль Бориса Годунова перед избранием последнего на царство. Смелых людей, подобных Переверзеву, понимающих, в чем заключается управление страной в бурное революционное время, среди сменявшихся членов Времен[ного] правительства не оказалось».

18 (31) июля генерал Л.Г. Корнилов сменил А.А. Брусилова на посту Верховного главнокомандующего.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«На фронте положение ухудшалось с каждым днем. Надвигалась холодная осень с дождями и грязью. Впереди вырисовывалась четвертая зимняя кампания. Продовольствие создавало все большие затруднения. В тылу забыли о фронте: ни смены, ни пополнений, ни необходимой теплой одежды. Дезертирство возрастало. Старые армейские комитеты, выбранные еще в первый период революции, оставались на своих местах и поддерживали политику Керенского. Перевыборы были запрещены. Между комитетами и солдатскими массами образовалась пропасть. В конце концов, солдаты стали относиться к комитетам с ненавистью. Из окопов все чаще и чаще приходили в Петроград делегаты и на заседаниях Петроградского Совета ставили в упор вопрос: что дальше делать? кто и как кончит войну?»

24 июля (6 августа) в петроградскую тюрьму «Кресты» был заключен Л.Д. Троцкий, который после издания Временным правительством приказов об аресте В.И. Ленина и других видных большевиков, обвиненных в государственной измене, заявил, что целиком разделяет их взгляды.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«В цирке “Модерн” на Петербургской стороне наша группа устроила митинг. Должны были выступить Мартов, Мартынов, Семковский и я. Огромный цирк был набит битком, и уже при нашем появлении дал себя знать напор левых настроений среди рабочих низов <…> Мое сообщение об аресте Троцкого <…> было встречено такой бурей негодования, что минут десять-пятнадцать нельзя было продолжать митинг. Раздавались возгласы, чтобы немедленно всей многотысячной толпой пойти демонстрировать свой протест перед властями. Мартову едва удалось свести дело к принятию наскоро изготовленной резолюции протеста».

24 июля (6 августа) было сформировано второе коалиционное правительство, в которое вошли 7 эсеров и меньшевиков, 4 кадета, 2 радикальных демократа и 2 беспартийных. Председателем правительства стал А.Ф. Керенский.

В состав правительства вошли:

• министр-председатель и военный и морской министр – А.Ф. Керенский;

• заместитель министра-председателя и министр финансов – Н.В. Некрасов;

• министр внутренних дел – Н.Д. Авксентьев;

• министр иностранных дел – М.И. Терещенко;

• министр юстиции – А.С. Зарудный;

• министр народного просвещения – С.Ф. Ольденбург;

• министр торговли и промышленности – С.Н. Прокопович;

• министр земледелия – В.М. Чернов;

• министр почт и телеграфов – А.М. Никитин;

• министр труда – М.И. Скобелев;

• министр продовольствия – А.В. Пешехонов;

• министр государственного призрения – И.Н. Ефремов;

• министр путей сообщения – П.П. Юренев;

• обер-прокурор Святейшего Синода – А.В. Карташёв;

• государственный контролер – Ф.Ф. Кокошкин.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«На следующий день, 23-го, кабинет был уже вполне готов. Выглядел он таким образом. Керенский оставил себе портфели военного и морского министров, а заместителями своими по морским и военным делам назначил известных нам Савинкова и Лебедева (оба эсеры, но фигуры нарочито одиозные для демократии). Некрасов, заместитель по председательству в Совете Министров, получил портфель финансов. Терещенко, Скобелев и Пешехонов остались на своих местах. Ефремов получил государственное призрение, Прокопович – промышленность и торговлю, а Авксентьев – внутренние дела. Министром юстиции ныне оказался Зарудный, также личный друг Керенского, беспартийный радикал. Для почт и телеграфов вызвали из Москвы адвоката Никитина, считавшегося социал-демократом, но на деле бывшего к социал-демократии не ближе, чем Прокопович. Затем шли четыре вожделенных кадета: Кокошкин – государственный контролер, Карташев – обер-прокурор Синода, Юренев – министр сообщений и Ольденбург – просвещения. И все это увенчивалось <…> пораженцем Черновым. Такова была третья коалиция. Ни малейшей программы или декларации от нее не последовало.

Но, собственно, можно ли было назвать это коалицией? Какими путями, какой игрой стихий в голове Керенского попал сюда Чернов, мне неведомо. Очевидно, это должно было служить доказательством неограниченных возможностей премьера. И Чернов не посовестился снова поспешить на зов, чтобы стать в прежнее нестерпимое положение… Но во всяком случае Чернов и Скобелев были единственными советскими людьми и социалистами в этом кабинете. И постольку этот кабинет, пожалуй, не был коалицией, а просто имел двух заложников-социалистов в стане буржуазии. Ибо остальные “социалисты” – Керенский, Авксентьев, Прокопович, Никитин, Савинков, Лебедев, Пешехонов – были такими элементами, на которых <…> искони держалась буржуазная диктатура в прекрасной Франции <…>

При первом взгляде на состав нового кабинета обращают на себя внимание таинственное исчезновение из него советского лидера Церетели. Об этом было пересудов без конца. Но факт тот, что Церетели, несомненно, был не особенно пригоден для пассивной роли заложника. Влекомый своей идейкой, он был безропотно покорен «живым силам страны». Но его идейка все же не мешала ему оставаться некой личностью, да еще опасной тем, что за ним стоял Совет, армейские организации и все то, чему совсем не следовало бы существовать на свете. Поэтому полномочный Керенский постарался вытеснить, выдавить советского лидера из своего кабинета. Об этом Церетели прямо говорил в частных беседах. Но молчал об этом публично – в интересах престижа коалиции “живых сил”…

Так стряпала кучка политиканов полномочную и безответственную революционную власть в эпоху упадка».

После назначения председателем Временного правительства эсера А.Ф. Керенского Всероссийский Центральный исполнительный комитет (ВЦИК) принял решение о признании за правительством неограниченных полномочий.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«В воскресенье <…> в Белом зале началось объединенное (с крестьянским ЦИК) заседание и опять продолжалось чуть не всю ночь <…>

Церетели вернулся к кризису власти, отметил, как благополучно и удачно он был разрешен, а затем нарисовал мрачную и, можно сказать, страшную картину нашего внутреннего и военного положения. В частности, он огласил приведенную мною телеграмму с фронта. Это были предпосылки. А выводы были те, что необходимо сделать новое правительство сильной властью, снабдив его неограниченными полномочиями.

На подмогу выступил и Дан. Исходя из левых соображений, он поставил, в интересах правых, все точки над “и”.

– Мы не должны закрывать глаза на то, – сказал он, – что Россия стоит перед военной диктатурой. Мы обязаны вырвать штык из рук военной диктатуры. А это мы можем сделать только признанием Временного правительства Комитетом общественного спасения. Мы должны дать ему неограниченные полномочия, чтобы оно могло в корне подорвать анархию слева и контрреволюцию справа… Не знаю, сможет ли уже правительство спасти революцию, но мы обязаны сделать последние попытки. Только в единении революционной демократии с правительством спасение России…»

Из дневника Николая II:

«25 июля. Вторник.

Новое Временное правительство образовано с Керенским во главе. Увидим, пойдет ли у него дело лучше? Первейшая задача заключается в укреплении дисциплины в армии и поднятии ее духа, а также в приведении внутреннего положения России в какой-нибудь порядок!»

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953) – писатель, первый лауреат Нобелевской премии по литературе из России. После революционных событий в Москве переехал в 1918 году в Одессу. Активно сотрудничал с Белым движением. При подходе большевиков к Одессе в 1920 году эмигрировал во Францию.

Бунин Иван Алексеевич, писатель:

«Кажется, одна из самых вредных фигур – Керенский. И направо, и налево. А его произвели в герои».

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Но еще оставались надежды! Надежды – не только на неиссякшие развязанные силы и пробужденное сознание народных масс. Были еще надежды и на самую коалицию <…> Ныне она получила новые полномочия, “неограниченные” права. На что она употребит их, как не на доказательства своей “лояльности” перед плутократией, как не на развязывание рук “законной” буржуазной власти в “буржуазной” революции? Или ослабла ее государственная мудрость? Или сейчас, в упоении победой, коалиция откажется от контрреволюционных эксцессов?.. Нет, верить в это не было никаких оснований. Несравненные наглядные уроки массам были обеспечены».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Начиная с июля Керенский все больше терял контроль над ситуацией и менялся – и как личность, и как политик. Трудно сказать, отчего это происходило, – то ли вследствие слабого здоровья, оттого что сказалось напряжение, вызванное разнообразием дел и огромной ответственностью; то ли он осознал некоторые серьезные недочеты революции, и это так повлияло на него; то ли он просто относился к тем людям, которые не в состоянии выдержать собственный успех. Когда-то он был “из народа” и презирал роскошь. Теперь же он перебрался в Зимний дворец, занял там покои императора, спал в постели монарха, пользовался его письменным столом и его машинами, давал торжественные и церемонные аудиенции, окружил себя роскошью и охраной».

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Временное правительство тщетно пыталось руководить великой революцией так, словно оно имело дело с дворцовым переворотом. Оно могло бы принять революцию, но без ее революционных последствий. В этом и заключалась тайна его неспособности к творчеству».

Красин Леонид Борисович, социал-демократ:

«Вся многоголовая “власть” была <…> в состоянии полной растерянности <…> Можно было сделать что угодно, но болтуны остались болтунами, и, когда вместо вынесения резолюции или писания громовых статей потребовалось проведение лозунга в жизнь, грозные вожди и руководители всемирного пролетариата <…> не сделали даже попытки извлечь из разыгравшихся событий и пролитой уже нелепым и бесцельным образом крови хоть что-либо для осуществления своих тактических программ».

25 июля (7 августа), по приказу Временного правительства, арестовали одного из лидеров большевиков А.В. Луначарского, обвиненного в государственной измене.

Каринский Николай Сергеевич, адвокат:

«В начале обеда неожиданно для хозяев пришел Луначарский (кажется, он знал, что я буду обедать у Манухиных). Луначарский начал говорить по поводу сообщения, что Ленин не призывал к восстанию с балкона особняка Кшесинской, а предательства и измены вовсе не было. Я ответил: говорят, что и вы призывали к восстанию с того же балкона, и если это подтвердится, то вы также будете привлечены к делу и арестованы по моему распоряжению. Луначарский, растерявшись, уронил ложку в суп, забрызгав себя и скатерть супом, и сказал неуверенно: “Но я имею алиби”. – “Слышал об этом”, – ответил я ему. На следующий день обвинение против Луначарского подтвердилось, и он был арестован».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Очень плохи дела. Мы все отдали назад, немцы грозят и югу, и северу. Большевики (из мелких, из завалящих) арестованы, как, например, Луначарский. Этот претенциозно-беспомощный шут хлестаковского типа достаточно известен по эмиграции. Савинков любил копировать его развязное малограмотство».

26 июля (8 августа) в Петрограде открылся VI съезд РСДРП(б). На съезде присутствовало 267 делегатов, представлявших 162 партийные организации (всего в партии на тот момент было 240 000 членов).

Съезд проходил полулегально, ибо угроза его закрытия со стороны Временного правительства была вполне реальна: пришлось менять места заседаний съезда, а также сократить продолжительность его работы.

Тем не менее съезд рассмотрел политический и организационный отчеты ЦК РСДРП(б), с которыми выступили И.В. Сталин и Я.М. Свердлов, обсудил политическое и экономическое положение страны, принял новый Устав партии, определил задачи и тактику партии в предвыборной кампании в Учредительное собрание. На съезде было решено, что власть должна браться путем вооруженного восстания. Съезд снял лозунг «Вся власть Советам!» как лозунг мирного развития революции, уже не соответствующий новой обстановке. Он признал, что диктатура буржуазии может быть ликвидирована только путем победоносного вооруженного восстания. Плюс съезд избрал Центральный Комитет, куда вошли В.И. Ленин, Л.Б. Каменев, Г.Е. Зиновьев, Л.Д. Троцкий, Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, В.П. Ногин, Ф.Э. Дзержинский, Я.М. Свердлов, И.В. Сталин, А.С. Бубнов, А.М. Коллонтай, Г.Я. Сокольников, М.С. Урицкий, С.Г. Шаумян и др. (всего 21 человек).

Бухарин Николай Иванович (1888–1938) – революционер, политический, государственный и партийный деятель, член ЦК РСДРП(б) в 1917–1934 гг. С конца 1917 по 1929 г. – ответственный редактор газеты «Правда». С 1919 года входил в Политбюро, занимаясь в основном вопросами теории.

Бухарин Николай Иванович, политический деятель:

«Корнилов окреп на фронте, крепнут Корниловы и в тылу. Поэтому в расчеты буржуазии входит продолжение войны. Итак, война продолжается в силу двух причин: в силу захвата в орбиту капиталистической бойни новых стран света и в силу расчета буржуазии продолжением бойни подавить революционное движение внутри страны <…>

Несомненно, российская революция не могла не приковать к себе внимания буржуазии всех стран. Она неизбежно должна была оказать влияние на состояние умов пролетариев других стран, и она это влияние окажет <…> Русская революция 1917 года отличается от революции 1905 года не только широтой размаха, но и качественно, потому что она произошла в обстановке войны. Последнее обстоятельство особенно важно и особенно учтено буржуазией. Для буржуазии в качестве основного решающего аргумента против пролетарского движения служил тот аргумент, который гласил: во время войны немыслима никакая классовая борьба, ничего нельзя делать. Эта аргументация была тяжелой артиллерией для социал-патриотов, которые служили орудием влияния буржуазии на пролетариат. И эта аргументация была сшиблена не на словах, а на деле русской революцией. Это имело глубокое принципиальное значение для всего международного пролетариата <…>

Вот почему русская революция стала бельмом на глазу у международной буржуазии, и все ее силы были направлены на задушение революции в России, ибо она сделалась очагом революции для всего мира <…>

Мы перейдем в наступление. Но если у нас не хватит сил на ведение наступательной революционной войны, то мы будем вести революционную войну оборонительную. Тогда мы будем иметь право заявить пролетариату всего мира, что мы ведем священную войну во имя интересов всего пролетариата, и это будет звучать товарищеским призывом. Такой революционной войной мы будем разжигать пожар мировой социалистической революции. Единственным действительно демократическим выходом из того тупика, в который зашли западноевропейские, а затем и американские страны, является международная пролетарская революция, скольких бы жертв она нам ни стоила. Никакого другого разрешения вопроса нет».

4 (17) августа состав с арестованной императорской семьей прибыл в Тюмень, далее арестованных на пароходах «Русь», «Кормилец» и «Тюмень» по реке отправили в Тобольск.

Из дневника Николая II:

«4 августа. Понедельник.

Перевалив Урал, почувствовали значительную прохладу. Екатеринбург проехали рано утром. Все эти дни часто нагонял нас второй эшелон со стрелками – встречались, как со старыми знакомыми. Тащились невероятно медленно, чтобы прибыть в Тюмень поздно, в 11:30 час. Там поезд подошел почти к пристани, так что пришлось только спуститься на пароход. Наш называется “Русь”. Началась перегрузка вещей, продолжавшаяся всю ночь. Бедный Алексей опять лег Бог знает когда! Стукотня и грохот длились всю ночь и очень помешали заснуть мне. Отошли от Тюмени около 6 час».

6 (19) августа императорская семья прибыла в Тобольск, который был выбран местом ссылки по той причине, что к городу не подходила железная дорога и из него было практически невозможно скрыться незаметно.

Соколов Николай Алексеевич, следователь по особо важным делам:

«На станции Тюмень семья села на пароход “Русь” и прибыла в Тобольск 19 августа в 4 часа дня.

Дом не был готов к ее приезду. Несколько дней она провела на пароходе и перешла в дом 26 августа. Государыня с наследником ехали в экипаже, государь с княжнами – пешком».

8 (21) августа В.И. Ленин и Г.Е. Зиновьев покинули свой шалаш на озере Разлив.

12 (25) августа в Москве открылось созванное Временным правительством Государственное совещание. В нем приняло участие около 2500 человек, отобранных из разных слоев населения: депутатов Госдумы, помещиков, буржуазии, интеллигенции, представителей армии и флота, представителей Советов и т. д. На совещании присутствовали делегаты от всех крупнейших политических партий, кроме большевиков. Председательствовал на нем А.Ф. Керенский, а прибывшему Верховному главнокомандующему Л.Г. Корнилову была устроена пышная встреча.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Керенский официально поведал миру об одной замечательной затее новой коалиции <…>

– В ближайшем будущем, – сказал он, – в Москве будет созвано совещание всех общественных групп и слоев. На этом Всероссийском совещании Временное правительство обратится с призывом и требованием спасения государства и революции. На это совещание будут приглашены общественные организации, представляющие всю Россию. Я обращаюсь к ЦИК с просьбой, чтобы он в полном составе прибыл на это совещание, где будут представлены также Государственная Дума, петроградская и московская городские думы, университеты, представители торгово-промышленного класса, всероссийские кооперативные и профессиональные союзы и еще другие общественные организации. С полной откровенностью Временное правительство сообщит Всероссийскому совещанию о действительном положении государства. Мы категорически укажем, что управление государством должно быть построено на коалиционном принципе. Мы полагаем, что в настоящий момент все живые силы государства, враждебные реакции, должны объединиться вокруг Временного правительства, послав в его состав своих представителей.

Поистине и смех, и грех!.. Что касается места этого милого “совещания”, то Москва была выбрана, конечно, из боязни петербургских масс: ведь Церетели требовал, чтобы в Москве собрался даже и пленум ЦИК. Что касается состава, то, судя по приглашению 300 советских делегатов, состав предполагался тысячным: буржуазия, кадеты, биржевики должны были получить и удесятерить свое представительство под всевозможными соусами. Но цели? Каковы же цели этого предприятия? Сообщить то, что, разумеется, всем наизусть известно, и “призвать” к тому, к чему ежедневно призывает тысячами глоток буржуазная печать? Но ведь это же нестерпимо глупо!.. Может быть, голос всей России был необходим для того, чтобы указать, как надо составить власть? Так могло бы казаться. Но дело-то в том, что создание власти не откладывалось до совещания; наоборот, совещание несколько раз откладывалось – пока Керенский, ответственный перед разумом и совестью, не составит окончательно власть. Единственный микроскопический смысл этого необычайно громоздкого предприятия мог заключаться в том, чтобы симулировать перед демократическими группами желательное “общественное мнение” страны путем удесятеренного представительства буржуазии. Это должно было способствовать окончательному освобождению от Совета. Так некогда Львов и Милюков во время препирательств с “рабочими депутатами” в контактной комиссии приглашали туда Родзянку и думский комитет, чтобы опереться на это “общественное мнение” в борьбе с Советом. Но все это было ребяческой наивностью, притом совершенно ненужной теперь, когда Совет определенно вышел на стезю прямого прикрытия контрреволюции…

Однако пресса трубила изо всех сил, рекламируя совещание. Обывателя заставляли чего-то ждать от него. Через несколько дней его стали называть уже “Государственным совещанием”. В канцелярии Керенского стряпали представительство, высасывая изо всех пальцев все новые и новые “общественные группы” живых сил плутократии. Было очень противно».

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Голодающие города, все более и более расстраивающийся транспорт <…> падение производительности в промышленной и заводской работе, открытый отказ поддерживать государство великими жертвами имущества и достояния своего со стороны многоимущих и многим владеющих привело к тому, что падение производительности, т. е. расхищение, исчезновение национальных богатств и орудий защиты и творчества одновременно сопровождается опустошением государственной казны и великим финансовым и денежным кризисом <…> Недоверие к власти, неуменье творчески работать, стремление только разлагать и только критиковать, восторг и наслажденье не от творчества, не от подчинения своих личных желаний и иногда партийных интересов железному закону государственного уклада и государственной необходимости, – не в этом свободные русские граждане черпают для себя вдохновение и великий восторг творчества, а только в разрушении, только в новой критике, только в стремлении каждую творческую попытку, если она в чем-нибудь не совпадает с абсолютным желанием той или другой группы, превращать в средство нового разрушения и в средство нового распыления России <…> Если не хватит разума и совести, если – повторяю еще раз – мы будем захлестнуты волной развала и распада своекорыстных интересов и межпартийных распрей, то прежде, чем погибнуть, мы скажем об этом стране – мы позовем ее на помощь, а сейчас мы сами своей неограниченной властью там, где есть насилие и произвол, придем с железом и со всей силою принудительного аппарата государственной власти».

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – военачальник, генерал от инфантерии. Герой русско-японской и Первой мировой войн. Верховный главнокомандующий русской армией с июля 1917 года. Один из организаторов и Главнокомандующий Добровольческой армией, вождь Белого движения на Юге России.

Корнилов Лавр Георгиевич, генерал:

«Выводы истории и боевого опыта указывают, что без дисциплины нет армии. Только армия, спаянная железной дисциплиной, только армия, ведомая единой, непреклонной волей своих вождей, только такая армия способна к победе. Дисциплина должна быть утверждена путем предоставления соответственной власти начальникам – офицерам и унтер-офицерам <…> Необходимо поднять престиж офицеров. Офицерский корпус, доблестно сражавшийся за все время войны <…> должен быть вознагражден нравственно за все понесенные им не по его вине унижения и систематические издевательства <…> Я полагаю, что разницы между фронтом и тылом относительно суровости необходимого для спасения страны режима не должно быть. Но в одном отношении фронт, как непосредственно стоящий перед лицом опасности, должен иметь преимущество. Если суждено недоедать, то пусть недоедает тыл, а не фронт <…> Нужны решимость и твердое непреклонное проведение намеченных мер».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«На конференции в Москве собрались представители всех партий, чтобы выразить свое мнение. Были приглашены все, кроме большевиков. Речь генерала Корнилова, бывшего командующего Петроградским гарнизоном, а теперь главнокомандующего армией, собравшиеся встретили бурной овацией, когда он отметил все печальные подробности наших дней. Он призывал правительство действовать и твердой рукой защитить идеалы, которые были у всех на уме в начале революции. Особенно он просил ввести законы, чтобы подавить нехватку дисциплины в армии и отменить нелепые меры, превратившие нашу великолепную боевую машину в трагический фарс.

Блестящая речь Корнилова вызвала восхищение не только слушателей, но и представителей разнообразной прессы. На следующий день она была опубликована во всех российских газетах. Корнилов был готов с риском для себя поднять армию и просил только, чтобы правительство поддержало его, выразив официальное согласие, и заявил, что берет на себя всю ответственность за возмущение, которое могут вызвать репрессивные меры».

13 (26) августа началась всеобщая забастовка в Москве, в которой участвовало 400 000 человек.

В тот же день императорскую семью разместили в Тобольске в специально отремонтированном доме губернатора. Режим охраны там был более благоприятным, чем в Царском Селе.

Соколов Николай Алексеевич, следователь по особо важным делам:

«Почему для нового заключения царской семьи был выбран именно Тобольск?

Глава Временного правительства князь Львов объяснил такой выбор опять-таки благополучием семьи: в Сибири спокойно, а в губернаторском доме удобно.

Сам Керенский показал: “Было решено (в секретном заседании) изыскать для переселения царской семьи какое-либо другое место, и все разрешение этого вопроса было поручено мне. Я стал выяснять эту возможность. Предполагал я увезти их куда-нибудь в центр России, останавливаясь на имениях Михаила Александровича и Николая Михайловича. Выяснилась абсолютная невозможность сделать это. Просто немыслим был самый факт перевоза царя в эти места через рабоче-крестьянскую Россию. Немыслимо было увезти их и на юг. Там уже проживали некоторые из великих князей и Мария Федоровна, и по этому поводу там уже шли недоразумения. В конце концов, я остановился на Тобольске. Отдаленность Тобольска и его особое географическое положение, ввиду его отдаленности от центра, не позволяло думать, что там возможны будут какие-либо стихийные эксцессы. Я, кроме того, знал, что там удобный губернаторский дом. На нем я и остановился”».

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«О, Керенский – это был известный демократ и социалист!.. В непрерывных своих работах о торжестве и преуспеянии революции он совершил в эти дни еще один сенсационный подвиг. В очень таинственной обстановке из Царского Села был вывезен лично премьером бывший царь Николай с семьей, с приближенными и челядью в числе 40 душ. Керенский довез Романовых до поезда, помог бывшему самодержцу взобраться на ступеньку вагона и отправил неизвестно куда. Через недельку было сообщено, что Романовых перевели в Тобольск. Говорили, что эта операция была предпринята ввиду происков и спекуляций контрреволюционных, то есть монархических, групп. Никаких подробностей не знаю».

15 (28) августа в Москве завершилось Государственное совещание, которое наглядно показало, что страна делится на два лагеря, между которыми, по сути, не может быть примирения. При этом было очевидно и то, что власть не в состоянии сделать требуемый выбор.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Московское Государственное совещание закончилось заранее обеспеченным провалом. Оно ничего не создало, ничего не разрешило. Зато оно оставило историку неоценимый, хотя и негативный отпечаток революции, на котором свет выглядит тенью, слабость пародирует как сила, жадность – как бескорыстие, вероломство – как высшая доблесть <…> Керенский выступал как воплощение силы и воли. О коалиции, целиком исчерпанной в прошлом, говорили как о спасительном средстве будущего. Ненавидимый солдатскими миллионами Корнилов приветствовался как излюбленный вождь армии и народа. Монархисты и черносотенцы расписывались в любви к Учредительному собранию. Все те, которым предстояло вскоре сойти с политической арены, как бы условились в последний раз разыграть свои лучшие роли на театральных подмостках. Они изо всех сил порывались сказать: вот чем мы хотели бы быть, вот чем мы могли бы быть, если бы нам не мешали. Но им мешали: рабочие, солдаты, крестьяне, угнетенные национальности. Десятки миллионов “восставших рабов” не давали им проявить свою верность революции».

Тихомиров Лев Александрович, общественный деятель:

«Похоже, что мы безысходно погибли. Такого полного отсутствия народного единения никогда не было, а власть бессильна. Не знаю, зачем собрано Государственное совещание, если у государства нет силы, если его распоряжений не признают организованные силы рабочих и солдат».

19 августа (1 сентября) началось германское наступление на прибалтийском фронте. Через два дня немцы заняли Ригу и стали угрожать Петрограду.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Внутреннее положение тем временем осложнялось и ухудшалось. Война тянулась без цели, без смысла и без перспектив. Правительство не делало никаких шагов, чтобы вырваться из порочного круга <…> Корнилов сдал немцам Ригу, чтобы терроризировать общественное сознание и в этой атмосфере утвердить палочную дисциплину в армии. Опасность грозила Петрограду. И буржуазные элементы встречали эту опасность с явным злорадством. Бывший председатель Думы Родзянко открыто говорил о том, что сдача немцам развращенного Петрограда не составит большой беды. Он ссылался на пример Риги, где после вступления немцев были упразднены Советы Депутатов и вместе со старыми городовыми водворился твердый порядок. Погибнет Балтийский флот? Но флот развращен революционной пропагандой: потеря, стало быть, не столь велика. В этом цинизме болтливого барина выразились затаенные мысли широких кругов буржуазии. Сдача Петрограда немцам ведь не означает еще потери его. По мирному договору Петроград вернется, но вернется помятый немецким милитаризмом. Революция тем временем останется обезглавленной, с ней легче будет справиться. Правительство Керенского не думало о серьезной обороне столицы. Наоборот, общественное мнение подготовлялось к ее возможной сдаче. Из Петрограда в Москву и другие города эвакуировались правительственные учреждения».

Деникин Антон Иванович (1872–1947) – военачальник, политический и общественный деятель, писатель, мемуарист, публицист и военный документалист. В середине 1917 года был арестован и заключен в тюрьму. После освобождения выступал на стороне Белого движения. С 1920 года жил в эмиграции.

Деникин Антон Иванович, генерал:

«12-я армия, оставив Ригу, отошла верст на 60–70, потеряв соприкосновение с противником, и к 25-му заняла так называемые Венденские позиции. Потери армии выражались одними пленными до 9000 человек, 81 орудие, 200 пулеметов и т. д. Дальнейшее продвижение не входило в планы немцев, они приступили к закреплению занятого огромного плацдарма, на правом берегу Двины, и тотчас же две дивизии отправили на Западноевропейский фронт.

Мы потеряли богатый промышленный город Ригу, со всеми военными оборудованиями и запасами, а главное потеряли надежную оборонительную линию, падение которой ставило под вечную угрозу и положение Двинского фронта, и направление на Петроград.

Падение Риги произвело в стране большое впечатление. Но среди революционной демократии оно совершенно неожиданно вызвало не раскаяние, не патриотический подъем, а еще большую злобу против командного и офицерского состава».

Проводившаяся в России политика вызвала правительственные кризисы в апреле, июне и июле 1917 года. Июльский кризис – наиболее глубокий из них по своим последствиям – привел к установлению единовластия нового Временного правительства, созданного в мае. Последовали репрессии, большевики вынуждены были уйти в подполье, а политический вектор в стране сместился вправо. С другой стороны, «июльские дни» стали, по определению В.И. Ленина, «переломным пунктом революции». Они до крайности обострили классовые противоречия и возмущение народных масс, недовольных медлительностью Временного правительства, бесконечным затягиванием войны, нерешенностью главнейших вопросов, стоящих перед страной, и саботажем капиталистов, сознательно усиливавших и без того невыносимую финансово-экономическую разруху.

24 августа (6 сентября) по указанию А.Ф. Керенского в Ставку для переговоров с генералом Л.Г. Корниловым прибыл эсер Б.В. Савинков. Он сообщил, что правительство не уверено в своих силах и просит выделить ему кавалерийский корпус, который следует немедленно подвести к Петрограду. Правительство же, со своей стороны, предполагало объявить Петроград на военном положении.

Деникин Антон Иванович, генерал:

«Савинков – наиболее видный русский революционер, начальник боевой террористической организации социал-революционной партии, организатор важнейших политических убийств – министра внутренних дел Плеве, великого князя Сергея Александровича и др. Сильный, жестокий, чуждый каких бы то ни было сдерживающих начал “условной морали”; презиравший и Временное правительство, и Керенского; в интересах целесообразности, по-своему понимаемых, поддерживающий правительство, но готовый каждую минуту смести его, он видел в Корнилове лишь орудие борьбы для достижения сильной революционной власти, в которой ему должно было принадлежать первенствующее значение».

Верцинский Эдуард Александрович, генерал:

«В это время Корнилов усиленно вел переговоры о проведении ряда мер для оздоровления армии <…> К сожалению, Керенский не понял благородных порывов Корнилова, а сам не был способен подняться выше вопросов личного самолюбия и интересов сохранения за собою власти».

25 августа (7 сентября) начась так называемая «корниловщина»: Верховный главнокомандующий Л.Г. Корнилов послал на Петроград 3-й кавалерийский корпус генерала А.М. Крымова и знаменитую «Дикую дивизию», требуя отставки Временного правительства.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«В конце августа разыгралось восстание генерала Корнилова. Оно явилось непосредственным результатом мобилизации контрреволюционных сил, энергичный толчок к которой дан был наступлением 18 июня <…> Истерические выкрики и угрозы Керенского не удовлетворяли главарей контрреволюционного дела. Они слишком ясно наблюдали революционный прилив во всех частях страны – в рабочем классе, в деревне и в армии, и считали необходимым безотлагательно применять самые крайние меры для того, чтобы проучить массы. По соглашению с цензовой буржуазией, которая видела в нем своего героя, Корнилов взял эту рискованную задачу на себя».

26 августа (8 сентября) из состава Временного правительства по собственной инициативе вышел министр-эсер В.М. Чернов.

На следующий день произошла отставка министров-кадетов в знак солидарности с Л.Г. Корниловым. При этом А.Ф. Керенский, до этого одобрявший все предпринятые корниловцами меры и видевший в генерале на тот момент «спасителя Отечества», вдруг понял, что введение военной диктатуры сделает лишним его самого, отстранил Корнилова от обязанностей главнокомандующего и обратился за поддержкой к Советам.

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Что тут произошло? Керенского ли подменили, мы ли его ранее не видели? Разрослось ли в нем вот это, – останавливающееся перед прямой необходимостью: “взять власть”, начало, я еще не вижу. Надо больше узнать. Факт, что Керенский – боится. Чего? Кого?»

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Керенский боялся, что Корнилов, как он выразился, “сожрет” правительство. Конечно, тут он был прав».

Рабочие, железнодорожники и матросы встали на защиту Петрограда и остановили продвижение частей генерала А.М. Крымова, в задачу которых входило «спасение Временного правительства от большевизированных Советов». Если до этого Л.Г. Корнилов называл А.Ф. Керенского «говоруном» и «мямлей», то после 27 августа из его уст вырвалось: «Негодяй!»

Деникин Антон Иванович, генерал:

«Страна искала имя. Первоначально неясные надежды, не облеченные еще ни в какие конкретные формы, как среди офицерства, так и среди либеральной демократии <…> соединялись с именем генерала Алексеева. Это был еще период упований на возможность законопреемственного обновления власти. Ибо трудно себе представить лицо, менее подходящее по характеру, чем генерал Алексеев, для выполнения насильственного переворота.

Позднее, может быть, и одновременно, многими организациями делались определенные предложения адмиралу Колчаку во время пребывания его в Петрограде <…> Вскоре, однако, адмирал Колчак по невыясненным причинам покинул Петроград, уехал в Америку и временно устранился от политической деятельности.

Но когда генерал Корнилов был назначен верховным главнокомандующим, все искания прекратились. Страна – одни с надеждой, другие с враждебной подозрительностью – назвала имя диктатора».

Краснов Петр Николаевич (1869–1947) – генерал императорской армии, атаман Войска Донского, военный и политический деятель, писатель и публицист. После захвата большевиками власти в Петрограде по приказу А. Ф. Керенского двинул части корпуса в количестве 700 человек на Петроград.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Имя Корнилова становилось популярным в офицерской среде, офицеры ждали от него чуда – спасения армии, наступления, победы и мира, – потому что понимали, что продолжать войну уже больше нельзя, но и мир получить без победы тоже нельзя. Для солдат имя Корнилова стало равнозначащим смертной казни и всяким наказаниям. Корнилов хочет войны, – говорили они, – а мы желаем мира. Но о том, что Корнилов ради спасения России хочет захватить власть в свои руки, что он хочет стать диктатором, – никто не думал».

27 августа (9 сентября) А.Ф. Керенский объявил генерала Л.Г. Корнилова мятежником.

Деникин Антон Иванович, генерал:

«Я был как громом поражен полученным из Ставки сообщением об отчислении от должности верховного главнокомандующего генерала Корнилова <…> Такое распоряжение было совершенно незаконным и необязательным для исполнения, так как верховный главнокомандующий ни военному министру, ни министру-председателю, ни тем более товарищу Керенскому ни в какой мере подчинен не был <…>

Все надежды на возрождение армии и спасение страны мирным путем рухнули. Я не делал себе никаких иллюзий относительно последствий подобного столкновения между генералом Корниловым и Керенским и не ожидал благополучного окончания, разве только что корпус Крымова спасет положение. Вместе с тем я ни одного дня, ни одного часа не считал возможным отожествлять себя идейно с Временным правительством, которое признавал преступным, и поэтому тотчас же послал ему телеграмму следующего содержания:

“Я солдат и не привык играть в прятки. 16-го июня, на совещании с членами Временного правительства, я заявил, что целым рядом военных мероприятий оно разрушило, растлило армию и втоптало в грязь наши боевые знамена. Оставление свое на посту главнокомандующего я понял тогда как сознание Временным правительством своего тяжкого греха перед Родиной и желание исправить содеянное зло. Сегодня, получив известие, что генерал Корнилов, предъявивший известные требования, могущие еще спасти страну и армию, смещается с поста Верховного главнокомандующего, видя в этом возвращение власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны, считаю долгом довести до сведения Временного правительства, что по этому пути я с ним не пойду. Деникин”.

Марков одновременно послал телеграмму правительству, выражая солидарность с высказанными мною положениями.

Вместе с тем я приказал спросить Ставку, чем могу помочь генералу Корнилову. Он знал, что, кроме нравственного содействия, в моем распоряжении нет никаких реальных возможностей, и поэтому, поблагодарив за это содействие, ничего более не требовал».

28 августа (10 сентября) генерал Л.Г. Корнилов заявил свои политические претензии и выпустил обращение к русскому народу следующего содержания:

28 августа (10 сентября) генерал Л.Г. Корнилов отказал А.Ф. Керенскому в его требовании сдать должность главнокомандующего и остановить движение на Петроград отправленной туда кавалерии.

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Корнилов отказался сложить с себя полномочия, а начальник штаба генерал Лукомский, которому эти полномочия должны были перейти по уставу, не принял их. Керенский приказал командующему Северным фронтом генералу Клембовскому остановить эшелоны с отрядами генерала Крымова. Ответ гласил, что у генерала нет таких полномочий, поскольку эти части относятся к стратегическому резерву главнокомандующего. Тогда Керенский назначил Клембовского главнокомандующим; Клембовский отказался. Все остальные командующие фронтами телеграфировали, что отставка Корнилова будет роковой для армии и России; он должен оставаться главковерхом независимо от политических осложнений.

Эшелоны с отрядами генерала Крымова приближались к столице. Им навстречу спешно выслали части петроградского гарнизона. Солдаты и офицеры были ошеломлены случившимся; они относились к борьбе между Керенским и Корниловым как к семейной ссоре, которая им безразлична и не стоит того, чтобы проливать из-за нее кровь».

В ответ на требование остановить движение войск генерал А.С. Лукомский телеграфировал А.Ф. Керенскому, что «теперь остановить начавшееся дело невозможно, и это поведет лишь к гражданской войне».

Лукомский Александр Сергеевич, генерал:

«Генерал Корнилов, не преследуя никаких личных честолюбивых замыслов и опираясь на ясно выраженное сознание всей здоровой части общества и армии, требовавшее скорейшего создания крепкой власти для спасения Родины, а с ней и завоеваний революции, считал необходимыми более решительные меры, кои обеспечили бы водворение порядка в стране <…> Ради спасения России <…> необходимо идти с генералом Корниловым, а не смещать его. Смещение генерала Корнилова поведет за собой ужасы, которых Россия еще не переживала. Я лично не могу принять на себя ответственность за армию, хотя бы на короткое время, и не считаю возможным принимать должность от генерала Корнилова, ибо за этим последует взрыв в армии, который погубит Россию».

В ответ на это на экстренном заседании Временного правительства был принят указ: «Верховный главнокомандующий генерал от инфантерии Лавр Корнилов отчисляется от должности Верховного главнокомандующего с преданием суду за мятеж».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Керенский, Савинков, Филоненко и другие правящие и полуправящие социалисты-революционеры были соучастниками его заговора, но все они на известной стадии развития событий предали Корнилова, поняв, что в случае его победы они окажутся за бортом <…> Авантюра казачьего генерала сорвалась. Шесть месяцев революции создали в сознании масс и в их организованности достаточный оплот против открытого контрреволюционного натиска».

На следующий день вышло предписание о сдаче Л.Г. Корниловым командования и о начале следствия «о посягательствах на насильственное изменение существующего государственного строя России и смещение Временного правительства».

В это время в районе Павловска под Петроградом продолжались перестрелки между частями, подчинявшимися генералу Л.Г. Корнилову, с одной стороны, и верными Временному правительству частями петроградского гарнизона и красногвардейцами, с другой стороны. Рабочие разобрали железнодорожное полотно, чтобы эшелоны с корниловскими войсками не могли проехать в Петроград. Затем большевистские агитаторы добились того, что войска сложили оружие.

Особую роль в подавлении корниловского мятежа сыграли матросы Балтийского флота. При этом Кронштадт стал мощным оплотом большевистской партии.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Те самые кронштадтские матросы, которых после июльских дней объявили громилами и контрреволюционерами, были в момент корниловской опасности вызваны в Петроград для охраны революции. Они явились без слов, без упреков, без напоминаний о прошлом и заняли самые ответственные посты. Я имел полное право напомнить Церетели те слова, которые я бросил ему в мае, когда он занимался травлей кронштадтцев: “Когда контрреволюционный генерал попытается накинуть на шею революции петлю, кадеты будут намыливать веревку, а кронштадтские матросы явятся, чтобы бороться и умирать вместе с нами”».

Алексеев Михаил Васильевич, генерал:

«Россия не имеет права допустить готовящегося в скором времени преступления по отношению ее лучших, доблестных сынов и искусных генералов. Корнилов не покушался на государственный строй; он стремился при содействии некоторых членов правительства изменить состав последнего, подобрать людей честных, деятельных и энергичных. Это не измена родине, не мятеж».

Оберучев Константин Михайлович, генерал:

«Можно различно относиться к выступлению генерала Корнилова и различно оценивать его с точки зрения общеполитической, но одно несомненно, и это то, что выступление его помогло развалу армии и повело к усилению большевистской агитации <…> Корниловское выступление помогло работе большевиков. Произошел сдвиг… Я не позволю себе сказать: сдвиг влево… Нет, сдвиг в сторону большевизма».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Я поклялась воздерживаться от выводов… Ибо не все еще знаю. Но это я знаю, ведь уже с первого момента всем видно было, что НЕТ НИКАКОГО КОРНИЛОВСКОГО МЯТЕЖА <…> А что касается «мятежных дивизий», идущих на Петроград, то не нужно быть ни особенным психологом, ни политиком, а довольно иметь здравое соображение, чтобы, зная детально все предыдущее со всеми действующими лицами, догадаться: эти дивизии, по всем признакам, шли в Петербург с ведома Керенского <…>

Я почти убеждена, что знаменитые дивизии шли в Петербург для Керенского, с его полного ведома или по его форменному распоряжению <…>

С того момента, как на всю Россию раздался крик Керенского об “измене” главнокомандующего, все стало непоправимым. Возмущенный Корнилов послал свои воззвания с отказом “сдать должность”. Лихорадочно и весело “революционный гарнизон” стал готовиться к бою с “мятежными” дружинами, которые повел Корнилов на Петроград. Время ли, да и кому было задумываться над простым вопросом: как это “повел” Корнилов свои войска, когда сам он спокойно сидит в Ставке? И что это за “войска”, много ли их? Годные весьма для приструнивания “большевистских” здешних трусов, для укрепления существующей власти, но что же это за несчастный “заговорщик”, посылающий горсточку солдат для борьбы и свержения Всероссийского Правительства, чуть ли не для “насаждения монархизма”?

Полагаю, если бы черные элементы Ставки имели на Корнилова серьезное влияние, если бы Корнилов вместе с ними начал “заговор”, он был бы немного иначе обставлен, не столь детски <…>

Да, произошло громадной важности событие; но все целиком оно произошло здесь, в Петербурге. Здесь громыхнулся камень, сброшенный рукой безумца, отсюда пойдут и круги. Там, со стороны Корнилова, просто НЕ БЫЛО НИЧЕГО.

Здесь все началось, здесь будет и доигрываться. Сюда должны быть обращены взоры. Я – созерцатель и записчик – буду смотреть со вниманием на здешнее. Кто хочет и еще надеется действовать, пусть тоже пытается действовать здесь.

Но что можно еще сделать?»

Одновременно с этим командующий Юго-Западным фронтом генерал А.И. Деникин был арестован и помещен в тюрьму Бердичева за то, что он резкой телеграммой, адресованной Временному правительству, выразил солидарность с генералом Корниловым. Вместе с Деникиным был арестован почти весь его штаб.

Деникин Антон Иванович, генерал:

«Из окна своего дома я наблюдал, как на Лысой горе собирались толпы солдат, как потом они выстроились в колонну, долго, часа два, митинговали, по-видимому, все не решаясь. Наконец колонна, заключавшая в себе эскадрон ординарцев (бывших полевых жандармов), запасную сотню и еще какие-то вооруженные команды, с массой красных флагов и в предшествии двух броневых автомобилей, двинулась к городу. При появлении броневика, угрожавшего открыть огонь, оренбургская казачья сотня, дежурившая возле штаба и дома главнокомандующего, ускакала наметом. Мы оказались всецело во власти революционной демократии.

Вокруг дома были поставлены “революционные часовые”; товарищ председателя комитета, Колчинский, ввел в дом четырех вооруженных “товарищей” с целью арестовать генерала Маркова, но потом заколебался и ограничился оставлением в приемной комнате начальника штаба двух “экспертов” из фронтового комитета, для контроля его работы; правительству послана радиотелеграмма: “Генерал Деникин и весь его штаб подвергнуты в его Ставке личному задержанию. Руководство деятельностью войск в интересах обороны временно оставлено за ними, но строго контролируется делегатами комитетов”.

Начались бесконечно длинные, томительные часы. Их не забудешь. И не выразишь словами той глубокой боли, которая охватила душу.

В 4 часа 29-го Марков пригласил меня в приемную, куда пришел помощник комиссара Костицин с 10–15-ю вооруженными комитетчиками, и прочел мне “приказ комиссара Юго-Западного фронта Иорданского”, в силу которого я, Марков и генерал-квартирмейстер Орлов подвергались предварительному заключению под арестом за попытку вооруженного восстания против Временного правительства <…> Через несколько дней была ликвидирована Ставка <…> Революционная демократия праздновала победу».

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Трудно сказать, что сильнее возбуждало фронт: сама по себе авантюра Корнилова и Крымова, обнаружение тесной связи корниловского мятежа с “пониманием” Керенского или комедия с арестом мятежников и их заключением под стражу».

После смещения Л.Г. Корнилова А.Ф. Керенский взял на себя функции Верховного главнокомандующего.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Я никогда, ни одной минуты, не был поклонником Керенского. Я его никогда не видал, очень мало читал его речи, но все мне было в нем противно до гадливого отвращения.

Противна была его самоуверенность и то, что он за все брался и все умел. Когда он был министром юстиции, я молчал. Но, когда Керенский стал военным и морским министром, все возмутилось во мне. Как, думал я, во время войны управлять военным делом берется человек, ничего в нем не понимающий! Военное искусство – одно из самых трудных искусств, потому что оно помимо знаний требует особого воспитания ума и воли. Если во всяком искусстве дилетантизм нежелателен, то в военном искусстве он недопустим.

Керенский – полководец!.. Петр, Румянцев, Суворов, Кутузов, Ермолов, Скобелев… и Керенский.

Он разрушил армию, надругался над военною наукою, и за то я презирал и ненавидел его».

Верцинский Эдуард Александрович, генерал:

«Несмотря на явную несостоятельность Керенского, он еще после корниловского выступления даже среди военных находил себе сторонников. Горячо заступался за него честнейший, но увлекающийся генерал князь Георгий Николаевич Туманов, бывший во время революции помощником военного министра и зверски убитый при большевистском перевороте; незадолго до октябрьского переворота мне пришлось слышать убежденную защиту Керенского из уст генерала Багратуни».

Позднее, 1 (14) сентября, был арестован и сам Корнилов. Вместе с ним арестовали генералов А.С. Лукомского, И.П. Романовского и Ю.Н. Плющик-Плющевского, нескольких офицеров генерального штаба, весь исполком Союза офицеров и бывшего депутата Госдумы А.Ф. Аладьина. На первых порах их поместили под домашний арест, но в тот же день были приняты меры по освобождению от постояльцев лучшей в Могилеве гостиницы «Метрополь». Для того чтобы избежать возможных эксцессов, перемещение арестованных в «Метрополь» было решено организовать тайно.

11 (24) сентября генерал Л.Г. Корнилов под конвоем был привезен в Старый Быхов, что в 50 км от Могилева. Там он, а с ним еще три десятка военных и штатских чинов («соучастников») были заключены в местной тюрьме. Генерал М.В. Алексеев взялся обеспечить безопасность заключенных и ушел в отставку с поста начальника штаба при Верховном главнокомандующем (Керенском). На его место был назначен генерал Н.Н. Духонин.

Рид Джон Сайлас (1887–1920) – американский журналист, социалист. Во время Октябрьской революции находился в России. Работал в Наркомате иностранных дел, переводя указы и новости о действиях нового правительства на английский язык. Автор книги «Десять дней, которые потрясли мир».

Рид Джон, американский журналист:

«В сентябре на Петроград двинулся генерал Корнилов, чтобы провозгласить себя военным диктатором России. За его спиной неожиданно обнаружился бронированный кулак буржуазии, дерзко попытавшейся сокрушить революцию. В заговоре Корнилова были замешаны некоторые министры-социалисты. Сам Керенский был под подозрением. Савинков, от которого Центральный комитет его партии социалистов-революционеров потребовал объяснений, ответил отказом и был исключен из партии. Корнилова арестовали солдатские комитеты. Многие генералы были уволены в отставку, некоторые министры лишились портфелей, и кабинет пал».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Вскоре связь с Петроградом была восстановлена, мы прочли о фиаско и о большой группе генералов, которые, как предполагалось, оказались замешанными в заговоре и теперь были арестованы и заключены в тюрьму вместе с Корниловым и его штабом. Любопытно, что, несмотря на свои официальные заявления, Керенский так и не предал арестованных военному суду, в то время как Корнилов требовал судебного разбирательства и через газеты объявил на всю страну, что у него есть неопровержимые доказательства того, что инициатором заговора был сам Керенский, а он только выполнял приказы, которые получал от премьер-министра».

Чернов Виктор Михайлович, первый и последний председатель Учредительного собрания:

«Так закончился корниловский мятеж. Он нанес новый и, как казалось, последний удар по единству офицеров и рядовых».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«В наиболее тревожные моменты корниловского заговора, когда кавказская дивизия приближалась к Петрограду, Петроградский Совет при вынужденном попустительстве властей вооружил рабочих. Полки, которые были приведены против нас, давно успели переродиться в горячей атмосфере Петрограда и теперь были целиком за нас. Корниловский мятеж должен был окончательно открыть глаза армии на недопустимость дальнейшей политики соглашения с буржуазной контрреволюцией. Можно было поэтому ожидать, что подавление корниловского мятежа явится только вступлением к непосредственному натиску руководимых нашей партией революционных сил для овладения властью. Но события развивались более медленно. При всей напряженности революционного настроения, массы стали после сурового урока июльских дней более осторожны и отказались от всяких самочинных выступлений, ожидая прямого призыва и руководства сверху. Но и на верхах нашей партии преобладало выжидательное настроение. В этих условиях ликвидация корниловской авантюры, несмотря на глубокое изменение сил в нашу пользу, не привела к непосредственным политическим переменам».

25 августа генерал Л.Г. Корнилов начал наступление на Петроград с целью установления военной диктатуры, ибо пустословие возглавившего правительство эсера А.Ф. Керенского не удовлетворяло главарей контрреволюции. Они считали необходимым безотлагательно применить самые крайние меры для того, чтобы «проучить массы», и Корнилов взял эту рискованную задачу на себя. Однако против «корниловщины» выступили все социалистические партии, Советы и отряды рабочих из Красной гвардии. В результате попытка мятежа была подавлена.

31 августа (13 сентября) совершил самоубийство генерал А.М. Крымов.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Крымов застрелился. Это неправда, что его будто бы убил на квартире Керенского адъютант Керенского. Крымова всюду и везде неотлучно сопровождал честнейший и благороднейший офицер, подъесаул Кульгавов. Он мне подробно доложил все обстоятельства смерти Крымова, и я не имею ни малейшего основания сомневаться в правдивости его показания. Да, у Крымова, как у человека сильной воли, было слишком много причин, чтобы покончить с собою.

Разговор его с Керенским был очень сильный. Крымов кричал на Керенского, потом поехал к beau-frеґre [свояку – В.Р.] Керенского, полковнику Барановскому, и у него прилег в кабинете на оттоманке. Кульгавов был рядом в комнате. Никто не входил к Крымову. Через некоторое время раздался выстрел. Кульгавов бросился в комнату. Крымов лежал на оттоманке смертельно раненый; револьвер валялся на полу. Это не была инсценировка самоубийства, но само самоубийство. Через некоторое время Крымов скончался, и армия его, шедшая на Петроград, осталась без вождя».

Кантакузина Юлия Федоровна, княгиня:

«Мы <…> мало знали о беспорядках в городе, о самоубийстве генерала Крымова или же его убийстве, произошедшем после продолжительной беседы с Керенским. Последний, провозгласивший теперь себя «диктатором», распространил по всей России воззвание, в котором обвинял генералов, “поддержанных определенными реакционными элементами”, в вероломной попытке свергнуть “народное правительство”. На этот раз он предстал перед народом в своей последней роли демагога, и отныне его истерические высказывания подтверждали мнение о стремительном ухудшении состояния его здоровья и деградации умственных способностей. На него уже нельзя было полагаться, и нам было вполне очевидно, что русское правительство в своем теперешнем составе обречено на падение из-за своей явной неспособности управлять, и тогда власть, безусловно, перейдет в руки большевиков».

1 (14) сентября Временное правительство своим манифестом провозгласило, что «государственный порядок, которым управляется Российское государство, есть порядок республиканский». Таким образом, де-юре была упразднена Российская империя. Была объявлена широкая политическая амнистия, под которую попали и большевики, обвиненные в организации июльского мятежа. Кроме того, было обещано ввести политические свободы, характерные для демократических стран, а также созвать Учредительное собрание.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Сохранив, таким образом, главное, что ему было нужно, Керенский решился сделать демократии уступки в тех ее требованиях, которые имели для нее принципиальное значение. Легче всего было удовлетворить желание “революционной демократии” о провозглашении России демократической республикой. Юридического значения это провозглашение все равно не имело. Иначе, как заметил один из близких к правительству юристов, нужно было бы допустить, что какой-нибудь другой состав правительства может провозгласить Россию монархией. Это было предрешением голоса высшего судьи и властелина: народа в Учредительном собрании <…> И теперь против немедленного провозглашения республики имелся, в сущности, один серьезный аргумент: несерьезность этого акта и неавторитетность власти, которая его совершала».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Можно было поэтому ожидать, что подавление корниловского мятежа явится только вступлением к непосредственному натиску руководимых нашей партией революционных сил для овладения властью. Но события развивались более медленно. При всей напряженности революционного настроения, массы стали после сурового урока июльских дней более осторожны и отказались от всяких самочинных выступлений, ожидая прямого призыва и руководства сверху. Но и на верхах нашей партии преобладало выжидательное настроение. В этих условиях ликвидация корниловской авантюры, несмотря на глубокое изменение сил в нашу пользу, не привела к непосредственным политическим переменам».

1 (14) сентября в целях преодоления правительственного кризиса А.Ф. Керенский изменил структуру правительства, образовав Директорию («Совет пяти») – временный чрезвычайный орган верховной власти, который взял на себя управление страной до создания нового правительства. В Директорию помимо Керенского вошли министры Д.Н. Вердеревский, А.И. Верховский, А.М. Никитин и М.И. Терещенко. Фактически Директория превратилась в персональную диктатуру А.Ф. Керенского.

Лукомский Александр Сергеевич, генерал:

«Керенский набирался храбрости и со своими спутниками неоднократно обсуждал вопросы о создании твердой власти, об образовании Директории или о передаче власти диктатору».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Непринужденное участие Керенского в генеральских беседах как бы легализовало идею военной диктатуры, которой, из осторожности по отношению к еще незадушенной революции, придавали чаще всего имя Директории. В какой мере тут играли роль исторические воспоминания о правительстве Франции после Термидора, сказать трудно. Но помимо чисто словесной маскировки Директория представляла для начала то неоспоримое удобство, что допускала соподчинение личных честолюбий. В Директории должно было найтись место <…> для людей “железной воли”, как выражались сами кандидаты в директора. Каждый из них лелеял про себя мысль от коллективной диктатуры перейти затем к единоличной».

Сталин Иосиф Виссарионович, революционер-большевик:

«Керенский, Терещенко, Верховский, Вердеревский и Никитин, “Директория” из пяти – такова “новая” власть, “избранная” Керенским, утвержденная Керенским, ответственная перед Керенским и независимая от рабочих, крестьян и солдат <…>

Директория, как ширма, прикрывающая союз с кадетами; диктатура Керенского, как маска, заслоняющая от народного возмущения диктатуру помещиков и капиталистов – вот какова теперь картина».

4 (17) сентября Л.Д. Троцкий был выпущен из тюрьмы под залог в 3000 рублей. Были освобождены и другие арестованные в июле большевики.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Керенский, вернувшись в Петроград, дал “революционной демократии” реванш. Он освободил из-под ареста Троцкого <…> запретил штабу продолжать аресты большевиков, прекратил их обязательное разоружение, заменив его совершенно недействительным добровольным».

Деникин Антон Иванович, генерал:

«1 сентября был подвергнут аресту генерал Корнилов, а 4 сентября тем же Временным правительством отпущен на свободу Бронштейн-Троцкий. Эти две даты должны быть памятны России».

Из дневника Николая II:

«5 сентября. Вторник.

Телеграммы приходят сюда два раза в день; многие составлены так неясно, что верить им трудно. Видно, в Петрограде неразбериха большая, опять перемены в составе правительства. По-видимому, из предприятия ген. Корнилова ничего не вышло, он сам и примкнувшие генералы и офицеры большею частью арестованы, а части войск, шедшие на Петроград, отправляются обратно.

Погода стояла чудная, жаркая».

9 (22) сентября большевики взяли под контроль руководство Петросоветом, получив там до 90 % мест.

11 (24) сентября по всей России прокатилась волна беспорядков.

В работах «Марксизм и восстание», «Советы постороннего», «Большевики должны взять власть» В.И. Ленин изложил свой план организации восстания, называя его в сложившихся конкретных условиях «особым видом политической борьбы».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Политически мы не удержали бы власти 3–4 июля, ибо армия и провинция, до корниловщины, могли пойти и пошли бы на Питер. Теперь картина совсем иная.

За нами большинство класса, авангарда революции, авангарда народа, способного увлечь массы. За нами большинство народа <…> А в этом гвоздь общенародного характера революции. За нами выгода положения партии, твердо знающей свой путь, при неслыханных колебаниях и всего империализма, и всего блока меньшевиков с эсерами. За нами верная победа, ибо народ совсем уже близок к отчаянию, а мы даем всему народу верный выход, показав значение нашего руководства всему народу “в дни корниловские”, затем предложив компромисс блокистам и получив отказ от них при условии отнюдь не прекращающихся колебаний с их стороны <…>

Перед нами налицо все объективные предпосылки успешного восстания. Перед нами – исключительные выгоды положения, когда только наша победа в восстании положит конец измучившим народ колебаниям, этой самой мучительной вещи на свете; когда только наша победа в восстании сорвет игру с сепаратным миром против революции, сорвет ее тем, что предложит открыто мир более полный, более справедливый, более близкий, мир в пользу революции».

14 (27) сентября в Петрограде, в Александринском театре, собралось Всероссийское демократическое совещание, целью которого была выработка принципов будущего правительства до созыва Учредительного собрания. На Совещании присутствовали 1582 делегата, в т. ч. 532 эсера, 172 меньшевика и 136 большевиков. Первоначально В.И. Ленин предлагал бойкотировать Совещание по причине того, что нужно готовить вооруженное восстание. Однако большевики все же приняли участие в работе Совещания. Один из принципиальных вопросов, вынесенных на обсуждение, касался отношения демократических сил к кадетам, которых обвиняли в пособничестве Корнилову, и возможности или невозможности создания с ними правительственной коалиции. Большевики выступили против такой коалиции. Кроме того, Демократическое совещание избрало постоянно действующий Временный совет республики – Предпарламент.

Дан Федор Ильич (настоящая фамилия – Гурвич) (1871–1947) – революционер и политический деятель, один из лидеров и теоретиков меньшевизма. После Октябрьской революции работал врачом. В 1922 году был выслан за границу как враг Советской власти. Последние годы жизни провел в США.

Дан Федор Ильич, политический деятель, меньшевик:

«Идея Демократического совещания, созванного после и в противоположность Общегосударственному Совещанию в Москве, связывалась в умах инициаторов его с сознанием необходимости образования однородного демократического правительства взамен правительства коалиционного, правительства с участием представителей буржуазии, явно начавшего разваливаться после пресловутого июньского наступления на фронте и получившего смертельную рану в дни Корниловского восстания. Я не берусь утверждать, что все руководящие члены Центрального Исполнительного Комитета так именно смотрели на задачи Демократического совещания, но могу категорически утверждать, что так именно смотрели на них наиболее видные члены ЦИК и такова именно была моя собственная точка зрения <…>

Однако “не так склалося, яко ждалося”: демократического правительства из Демократического совещания не вышло».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«В Петроградском Совете господство нашей партии закрепилось тем временем окончательно. Это проявилось в драматической форме на вопросе о составе президиума. В ту эпоху, когда социалисты-революционеры и меньшевики господствовали в Советах, они всеми средствами изолировали большевиков. Так, в состав петроградского президиума они не допустили ни одного большевика даже в тот период, когда наша партия представляла собой, по меньшей мере, одну треть всего Совета. После того как Петроградский Совет непрочным большинством вынес резолюцию о переходе всей власти в руки Советов, наша фракция предъявила требование об образовании коалиционного президиума на пропорциональных основах. Старый президиум, в состав которого входили Чхеидзе, Церетели, Керенский, Скобелев, Чернов, наотрез отказал в этом <…> Было созвано специальное собрание Петроградского Совета, которое и должно было разрешить вопрос о судьбе президиума. Все силы, все резервы были мобилизованы с обеих сторон <…> Мы считали, что соберем несколько меньше половины голосов и готовы были видеть в этом успех. На самом деле за нас при поименном голосовании высказалось большинство в сто с лишком голосов <…> В противовес этому меньшевики и социалисты-революционеры выдвинули идею Демократического совещания. Это предприятие им нужно было как против нас, так и против Керенского <…> Рожденное беспомощностью и растерянностью, Совещание закончилось жалким фиаско».

Пришвин Михаил Михайлович, писатель:

«Что же такое эти большевики, которых настоящая живая Россия всюду проклинает, и все-таки по всей России жизнь совершается под их давлением, в чем их сила?.. В них есть величайшее напряжение воли, которое позволяет им подниматься высоко, высоко и с презрением смотреть на гибель тысяч своих же родных людей… на опустошение родной страны».

Верховский Александр Иванович, генерал:

«Керенский и группа людей около него не отвечают сейчас требованию обстановки. В то время как массы уходят влево под влиянием разрастающейся разрухи и анархии, интеллигенция и имущие классы резко уходят вправо, теряя веру в народ. Мысль о железной власти все чаще слышится; здесь не указывается только, как ее сделать при теперешнем раздроблении России на партии и классы. Керенский же остается на месте, и перед ним образуется пустота. С другой стороны, он не владеет техникой управления массами, у него нет смелости на большие решения».

25 сентября (8 октября), по итогам прошедшего в Петрограде Демократического совещания, А.Ф. Керенский сформировал Третье коалиционное правительство.

В состав правительства вошли:

• министр-председатель и верховный главнокомандующий – А.Ф. Керенский;

• заместитель министра-председателя и министр торговли и промышленности – А.И. Коновалов;

• министр внутренних дел и министр почт и телеграфов – А.М. Никитин;

• министр иностранных дел – М.И. Терещенко;

• военный министр – А.И. Верховский;

• морской министр – Д.Н. Вердеревский;

• министр финансов – М.В. Бернацкий;

• министр юстиции – П.Н. Малянтович;

• министр путей сообщения – А.В. Ливеровский;

• министр народного просвещения – С.С. Салазкин;

• министр земледелия – С.Л. Маслов;

• министр труда – К.А. Гвоздев;

• министр продовольствия – С.Н. Прокопович;

• министр государственного призрения – Н.М. Кишкин;

• обер-прокурор Святейшего Синода – А.В. Карташёв;

• государственный контролер – С.А. Смирнов;

• председатель экономического совета – С.Н. Третьяков.

Дан Федор Ильич, политический деятель, меньшевик:

«В результате Демократического совещания мы получили даже не коалиционное правительство, а какой-то коалиционный недоносок: ни один из сколько-нибудь видных вождей социалистических партий в правительстве не участвовал; но и “министры-капиталисты” не принадлежали к руководящим буржуазным партиям, а были сплошь “дикими” <…>

Вместо смелого приступа к решению основных политических и социальных вопросов момента, – решению, которое могло бы укрепить власть, подводя под нее прочный фундамент народных симпатий, – правительство, возглавляемое Керенским, увлеклось чисто формальной идеей создания “сильной власти”, опирающейся неизвестно на что и на кого».

В тот же день, в связи с образованием Третьего коалиционного правительства, Директория была упразднена.

Рид Джон, американский журналист:

«Политика Временного правительства колебалась между мелкими реформами и суровыми репрессивными мерами. Указом социалистического министра труда рабочим комитетам было предписано впредь собираться в нерабочее время. На фронте “агитаторы” оппозиционных политических партий арестовывались, радикальные газеты закрывались, и к проповедникам революции стала применяться смертная казнь. Делались попытки разоружить Красную гвардию. В провинцию для поддержания порядка были отправлены казаки.

Эти меры поддерживались “умеренными” социалистами и их вождями-министрами, которые считали необходимым сотрудничество с имущими классами. Народные массы отворачивались от них и переходили на сторону большевиков, которые твердо боролись за мир, передачу земли крестьянам, введение рабочего контроля над производством и за создание рабочего правительства. В сентябре 1917 года разразился кризис. Керенский и “умеренные” социалисты против воли подавляющего большинства населения создали коалиционное правительство, в которое вошли представители имущих классов. В результате меньшевики и социалисты-революционеры навсегда потеряли доверие народа».

29 сентября (12 октября) в большевистской газете «Рабочий путь» появилась статья В.И. Ленина «Кризис назрел», но содержавшийся в ней призыв к немедленному вооруженному восстанию натолкнулся на непонимание со стороны значительной части большевиков.

Дан Федор Ильич, политический деятель, меньшевик:

«Вожди большевиков усиленно гнали дело к развязке. Я говорю: вожди, – имея в виду главным образом Ленина и Троцкого, которые, очевидно, к этому времени уже твердо решились на открытую пробу сил. Не только рядовая масса, но и большевики, так сказать, среднего калибра вряд ли отдавали себе в этом отчет. Я хорошо помню разговор, бывший у меня за несколько дней до 25 октября с И.Жуковым, игравшим и тогда, и впоследствии довольно видную роль в большевистской партии. На мой вопрос: что ж, вы снова готовите выступление? – Жуков, с которым, несмотря на острую политическую борьбу, личные отношения были у меня тогда вполне сносные, с видимым волнением и искренностью отвечал: “Нет! Мы июльских дней не забыли и новой глупости не сделаем! Выступать нам незачем – и так у нас будет большинство!”

Из напечатанных в большевистской прессе документов стало известно, что и такие люди, как Каменев, Зиновьев и др., были решительно против восстания. Но, как бы то ни было, в тактике большевистской партии побеждали уже в это время, быть может, и несознаваемые отчетливо ее большинством, тенденции к ускорению восстания».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Большевики оказались бы изменниками демократии и свободы, ибо снести подавление крестьянского восстания в такой момент – значит дать подделать выборы в Учредительное собрание совершенно так же – и еще хуже, грубее, – как подделали “Демократическое совещание” и “Предпарламент”.

Кризис назрел. Все будущее русской революции поставлено на карту. Вся честь партии большевиков стоит под вопросом. Все будущее международной рабочей революции за социализм поставлено на карту.

Кризис назрел…»

29 сентября (12 октября) немецкая эскадра появилась в районе Рижского залива. Русские корабли открыли по ней огонь, и началось Моонзундское сражение, длившееся до 6 октября.

3 (16) октября был отдан приказ об эвакуации Ревеля (ныне Таллина) – последнего крупного препятствия на пути вражеских войск к Петрограду. Это было связано с угрозой окружения, возникшей из-за высадки немецких десантов.

Верховский Александр Иванович (1886–1938) – генерал-майор, военный министр Временного правительства. После Февральской революции 1917 года сотрудничал с эсерами и меньшевиками. При Керенском назначен командующим войсками Московского военного округа.

Верховский Александр Иванович, генерал:

«Чем дальше, тем труднее работать в обстановке резких противоречий и отсутствия объединяющей национальной идеи в массах. Омский, Казанский, Туркестанский военные округа “самоопределяются”, выбирают себе командующих сами и не принимают тех, которых назначает Временное правительство. Анархическая вспышка сразу в трех местах Московского округа подавлена сегодня силой оружия, но командующий войсками доносит, что если такая вспышка повторится, то ему едва ли удастся добиться тех же результатов».

6 (19) октября Временное правительство окончательно ликвидировало Временный комитет Государственной Думы.

В тот же день Л.Д. Троцкого избрали председателем Петросовета.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Председателем стал Троцкий, при появлении которого разразился ураган рукоплесканий… Все изменилось в Совете! С апрельских дней он шел против революции и был опорой буржуазии. Целых полгода служил он плотиной против народного движения и гнева. Это были преторианцы “звездной палаты”, отданные в распоряжение Керенского и Терещенки. И во главе их стояла сама “звездная палата”… Теперь это вновь была революционная армия, неотделимая от петербургских народных масс. Это была теперь гвардия Троцкого, готовая по его знаку штурмовать коалицию, Зимний и все твердыни буржуазии. Спаянный вновь с массами, Совет вернул себе свои огромные силы <…> Вопрос заключался только в том, куда же поведет его Троцкий».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Мы уверены, что новому президиуму придется работать при новом подъеме революции. Мы все люди партий, и мы будем вести свою работу, и не раз нам придется скрестить оружие. Но мы будем руководить работами Петроградского Совета в духе права и полной свободы всех фракций, и рука президиума никогда не будет рукой подавления меньшинства».

От имени нового президиума Л.Д. Троцкий призвал к новой революции, призвал отправить А.Ф. Керенского в отставку и передать правительственные полномочия съезду Советов. Он так же резко выступил против меньшевиков и эсеров.

Анненков Юрий Павлович (1889–1974) – живописец и график, художник театра и кино, заметная фигура русского авангарда, литератор. Анненков – автор серии рисованных портретов деятелей русской культуры, иллюстраций к поэме А. Блока «Двенадцать» (1918). В 1924 г. эмигрировал во Францию.

Анненков Юрий Павлович, художник и литератор:

«По рассказам, чаще всего злобным и язвительным, Троцкий был щупленький человек маленького роста (“меньшевик” – острили про него). С меньшевиками Троцкий был в своей молодости действительно близок, но к его внешнему облику это не имело никакого отношения: он был хорошего роста, коренаст, плечист и прекрасно сложен. Его глаза сквозь стекла пенсне блестели энергией <…>

Троцкий был интеллигентом в подлинном смысле этого слова. Он интересовался и был всегда в курсе художественной и литературной жизни не только в России, но и в мировом масштабе. В этом отношении он являлся редким исключением среди “вождей революции” <…> Интеллигенции было предназначено потерпеть поражение. Если из междоусобной гражданской войны с прежним режимом Троцкий вышел победителем, то лишь потому, что это была война за идейную, идеологическую победу. Но когда наступила борьба за практическую демагогию, он, как интеллигент, неминуемо должен был проиграть».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«“Дохлая” правительственная коалиция всем одинаково претит <…> Сохранившие остаток разума и зрения видят, как все это кончится. Все <…> грезят о штыке (“да будет он благословен”), но – поздно! поздно! Говорится: “пуля – дура, штык – молодец”; и вот, опоздали мы со штыком, дождемся мы “пули-дуры”. Керенский продолжает падение, а большевики уже бесповоротно овладели Советами. Троцкий – председатель. Когда именно будет резня, пальба, восстание, погром в Петербурге – еще не определено. Будет».

7 (20) октября открылось заседание Предпарламента, в который, по решению нового коалиционного Временного правительства, вошли 555 человек, в т. ч. 135 эсеров, 92 меньшевика и 75 кадетов. Большевики получили 58 мандатов. Председателем Предпарламента был избран правый эсер Н.Д. Авксентьев.

Первое заседание Предпарламента ознаменовалось скандалом. Л.Д.Троцкий от имени фракции большевиков огласил декларацию о том, почему большевики не считают возможным участвовать в работе Предпарламента. Речь Троцкого постоянно прерывалась негодующими криками со стороны правых и центра, когда же, после оглашения декларации, большевики покидали зал, большинство, по свидетельству меньшевика Н.Н. Суханова, махало им вслед руками: «Скатертью дорога!»

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Оглашенная с трибуны Предпарламента декларация нашей партии, объяснявшая, почему мы порываем с этим учреждением, встречена была воем ненависти, бессилия со стороны группировок большинства. В Петроградском Совете депутатов, где наш выход из Предпарламента был одобрен подавляющим большинством, лидер маленькой группки меньшевиков-“интернационалистов” Мартов разъяснял нам, что выход из Временного Совета Республики (таково было официальное название этого малопочтенного учреждения) имел бы смысл в том только случае, если бы мы предполагали перейти немедленно в открытое наступление. Но дело в том, что мы это-то именно и предполагали. Прокуроры либеральной буржуазии были правы, когда обвиняли нас в том, что мы стремимся создать революционную ситуацию. В открытом восстании и прямом захвате власти мы видели единственный выход из положения».

Дан Федор Ильич, политический деятель, меньшевик:

«Открытым призывом к восстанию был уход большевистской фракции из Предпарламента и декларация, прочитанная при этом случае Троцким. Этот уход не только с формальной стороны мешал нашей работе по созданию чисто демократической власти на почве деятельности Предпарламента – тем, что затруднял образование левого большинства, – но и по существу ставил эту работу, требовавшую для своего завершения известного времени, под сомнение – тем, что приближал катастрофу и, даже в случае образования демократического правительства, заранее ставил его под ожесточенные удары слева.

Но выбирать не приходилось. Как ни малы были шансы на успех, надо было до последней минуты пытаться предупредить катастрофу, по нашему глубокому убеждению, гибельную для всего дальнейшего хода революции».

В тот же день, 7 (20) октября, В.И. Ленин покинул Выборг, чтобы перебраться в Петроград.

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«7 октября Ильич перебрался из Выборга в Питер. Решено было соблюдать сугубую конспирацию: не говорить адреса, где он будет скрываться, даже членам Центрального Комитета. Поселили мы его на Выборгской стороне, на углу Лесного проспекта, в большом доме, где жили исключительно почти рабочие, в квартире Маргариты Васильевны Фофановой. Квартира была очень удобна, по случаю лета никого там не было, даже домашней работницы, а сама Маргарита Васильевна была горячей большевичкой, бегавшей по всем поручениям Ильича».

8 (21) октября немцы захватили стратегически важные острова Эзель и Моон у входа в Рижский залив, и также остров Даго у входа в Финский залив, что создало серьезную угрозу наступления на Петроград.

Деникин Антон Иванович, генерал:

«Весь архипелаг (Эзель, Моон, Даго) был в руках немцев. Они взяли в плен до 20 тысяч человек, около 100 орудий и богатую военную добычу. Началась демонстративная высадка немецкого десанта на материк южнее Гапсаля».

Духонин Николай Николаевич (1876–1917) – генерал-лейтенант, исполнял обязанности Верховного главнокомандующего русской армией в ноябре 1917 года. 9 (22) ноября отстранен от должности за отказ вступить в мирные переговоры с австро-германским командованием. Убит солдатами в конце 1917 года.

Духонин Николай Николаевич, генерал:

«С потерей этих островов, являвшихся для нас в полном смысле слова ключами к Балтике, мы фактически возвращаемся как бы к эпохе царя Алексея Михайловича, наши морские пути ставятся под контроль Германии».

10 (23) октября в обстановке строжайшей секретности в Петрограде прошло заседание ЦК РСДРП(б). На нем В.И. Ленин добился принятия резолюции о восстании десятью голосами «за» при двух голосах «против». Было создано Политическое бюро, куда вошли В.И. Ленин, Л.Д. Троцкий, Л.Б. Каменев, Г.Е. Зиновьев, Г.Я. Сокольников и А.С. Бубнов.

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«Через три дня, 10 октября, Ильич принимал участие в заседании ЦК на квартире Сухановой, где была принята резолюция о вооруженном восстании. Десять человек членов ЦК (Ленин, Свердлов, Сталин, Дзержинский, Троцкий, Урицкий, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов) голосовали за вооруженное восстание. Зиновьев и Каменев – против».

12 (25) октября Исполком Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов создал Военно-революционный комитет (ВРК) для организации обороны города от немцев. Но большевики под руководством Л.Д. Троцкого быстро превратили его в штаб по подготовке вооруженного восстания.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Решение о создании Военно-революционного комитета, вынесенное впервые 9‑го, прошло через пленум Совета лишь спустя неделю: Совет – не партия, его машина тяжеловесна. Еще четыре дня понадобилось на то, чтобы сформировать Комитет. Эти десять дней, однако, не пропали даром: завладение гарнизоном шло полным ходом. Совещание полковых комитетов успело доказать свою жизнеспособность, вооружение рабочих продвинулось вперед, так что Военно-революционный комитет, приступивший к работе только 20-го, за 5 дней до восстания, сразу получил в свои руки достаточно благоустроенное хозяйство. При бойкоте со стороны соглашателей в состав Комитета вошли только большевики и левые эсеры: это облегчило и упростило задачу <…> Текущая работа велась через Бюро под руководством председателя, с привлечением во всех важных случаях Свердлова. Это и был штаб восстания».

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«При Военно-революционном комитете образуется гарнизонное совещание, куда входят представители частей всех родов оружия <…> Мы видим, что все это не есть легальное и лояльное содействие в деле обороны. Это есть, по существу, нелегальное вытеснение, устранение от дела обороны “законных” органов власти и переход всех их функций к Петербургскому Совету. Но этого мало: под флагом обороны от внешнего врага Исполнительный Комитет сосредоточивает в своих руках всю военную власть в столице и в губернии. То есть официально присваивает себе всю реальную власть вообще <…>

Однако меньшевики, бывшие в закрытом заседании Исполнительного Комитета, вскрыли истинный смысл постановлений. Военно-революционный комитет – это аппарат для государственного переворота, для захвата власти большевиками. “Парочка” меньшевиков протестовала, голосовала против и требовала занести это в протокол. В протокол занесли, но все это не имело никакого значения <…>

Горячо протестовал меньшевистский оратор <…>

“Большевики не дают ответа на прямой вопрос, готовят ли они выступление. Это – трусость или неуверенность в своих силах (в собрании – смех). Но проектируемый Военно-революционный комитет – это не что иное, как революционный штаб для захвата власти… Мы имеем много сообщений с мест, что массы не сочувствуют выступлению. Даже Центрофлот, считавшийся большевистским, признал выступления гибельными. Совет должен предостеречь массы от замышляемых авантюр <…>”

Выступил Троцкий. Задача его в данном собрании была не особенно трудна.

– Представитель меньшевиков добивался, готовят ли большевики вооруженное выступление? От чьего имени он задавал эти вопросы: от имени ли Керенского, или контрразведки, или охранки, или другого учреждения?

Это имело бурный успех. Но и без этого положение о Военно-революционном комитете было бы утверждено подавляющим большинством Совета в заседании 16 октября…

Военно-революционный комитет был создан и быстро развернул свою деятельность. И меньшевики, и правые эсеры отказались войти в него. Левые эсеры вошли».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«В том же заседании Совета обсуждалось положение о Военно-революционном комитете. Еще не успев возникнуть, это учреждение со дня на день принимало в глазах противников все более ненавистный облик».

14 (27) октября московское областное бюро партии одобрило резолюцию ЦК РСДРП(б) о вооруженном восстании и приняло свои конкретные планы действий.

15 (28) октября председателем Петроградского РВК был вначале левый эсер (с 1918 года – большевик) П.Е. Лазимир, позднее – большевик Н.И. Подвойский, секретарем был избран большевик В.А. Антонов-Овсеенко.

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«15 октября состоялось заседание Петроградской организации. Происходило оно в Смольном <…> Помню, выступал за вооруженное восстание Дзержинский, против – Чудновский. Чудновский был ранен на фронте, у него была рука на перевязи. Волнуясь, он указывал, что мы потерпим неминуемо поражение, что нельзя торопиться. “Ничего нет легче, как умереть за революцию, но мы повредим делу революции, если дадим себя расстрелять”. Чудновский умер действительно за дело революции, погибнув во время гражданской войны. Он не был фразером, но точка зрения его была насквозь ошибочна. Я не помню других выступлений. При голосовании громадное большинство высказалось за немедленное восстание, весь Выборгский район голосовал “за”».

16 (29) октября состоялось расширенное заседание ЦК РСДРП(б) совместно с руководящими партийными работниками Петрограда, а также представителями профсоюзов и военных организаций. Это заседание подтвердило решение ЦК от 10 (23) октября о вооруженном восстании. Против вооруженного восстания вновь выступили Л.Б. Каменев и Г.Е. Зиновьев. Они утверждали, что «данных за восстание нет», и призывали к «оборонительно-выжидательной тактике».

Каменев Лев Борисович (настоящая фамилия – Розенфельд) (1883–1936) – революционер, партийный и государственный деятель. Видный большевик, соратник Ленина. С 1918 года – председатель Моссовета. В 1936 году осужден по делу «Троцкистско-зиновьевского центра» и расстрелян.

Каменев Лев Борисович, большевик:

«Данных за восстание теперь нет. Аппарата восстания у нас нет; у наших врагов этот аппарат гораздо сильнее и, наверное, за эту неделю еще возрос <…> Здесь борются две тактики: тактика заговора и тактика веры в движущие силы русской революции».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Теперь Зиновьев говорит так, что лозунг “власть Советам” – долой, и давить на правительство. Если говорить, что восстание назрело, то говорить о заговорах не приходится. Если политически восстание неизбежно, то нужно относиться к восстанию, как к искусству. А политически уже оно назрело».

Рид Джон, американский журналист:

«15 (28) октября я разговаривал в одном из коридоров Смольного с Каменевым, невысоким человеком с рыжеватой острой бородкой и оживленной жестикуляцией. Он был не вполне уверен, что на съезд соберется достаточно делегатов. “Если съезд состоится, – говорил он, – то он будет представлять основные настроения народа. Если большинство, как я полагаю, достанется большевикам, то мы потребуем, чтобы Временное правительство ушло в отставку и передало всю власть Советам…”».

В тот же день на закрытом заседании ЦК был избран партийный Военно-революционный центр по руководству восстанием в составе А.С. Бубнова, Я.М. Свердлова, И.В. Сталина, Ф.Э. Дзержинского и М.С. Урицкого. Партийный центр вошел в Военно-революционный комитет (ВРК) как его руководящее ядро.

18 (31) октября Л.Д. Троцкому пришлось прямо отвечать на заседании Петросовета на вопрос, готовят ли большевики вооруженное восстание.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Мы ничего не скрываем. Я заявляю от имени Совета: никаких вооруженных выступлений нами не было назначено <…> Если бы по ходу вещей Совет был принужден назначить выступление, рабочие и солдаты, как один человек, выступили бы по его зову <…> Нужно постоянно ожидать нападения со стороны контрреволюции. Но при первой попытке с ее стороны сорвать Съезд Советов, при первой попытке наступления мы ответим контрнаступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца».

По сути, это не было ложью: Петросовет, как и сказал Л.Д. Троцкий, действительно никаких выступлений не назначал, их назначал ЦК РСДРП(б). Заявление Троцкого в Петросовете было полностью поддержано В.И. Лениным.

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Неужели трудно понять, что Троцкий не мог, не имел права, не должен перед врагами говорить больше, чем он сказал. Неужели трудно понять, что долг партии, скрывшей от врага свое решение (необходимости вооруженного восстания, о том, что оно вполне назрело, о всесторонней подготовке и т. д.), что это решение обязывает при публичных выступлениях не только “вину”, но и почин сваливать на противника. Только дети могли бы не понять этого».

18 (31) октября в газете «Новая жизнь» вышла статья Л.Б. Каменева, в которой в резкой форме возражалось против готовящегося восстания.

Каменев Лев Борисович, большевик:

«Я и тов[арищ] Зиновьев обратились к крупнейшим организациям нашей партии в Петрограде, Москве и Финляндии с письмом, в котором решительно высказались против того, чтобы партия наша брала на себя инициативу каких-либо вооруженных выступлений в ближайшие дни. Должен сказать, что мне не известны какие-либо решения нашей партии, заключающие в себе назначение на тот или другой день какого-либо выступления. Подобных решений партии не существует. Все понимают, что в нынешнем положении революции не может быть и речи о чем-либо, подобном “вооруженной демонстрации”. Речь может идти только о захвате власти вооруженной рукой, и люди, отвечающие перед пролетариатом, не могут не понимать, что идти на какое-либо массовое “выступление” можно, только ясно и определенно поставив перед собой задачу вооруженного восстания. Не только я и тов[арищ] Зиновьев, но и ряд товарищей-практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении общественных сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом <…> Мы полагаем, что наша обязанность сейчас, в данных обстоятельствах, высказаться против всякой попытки брать на себя инициативу вооруженного восстания, которое было бы обречено на поражение и повлекло бы за собой самые гибельные последствия для партии, для пролетариата, для судеб революции. Ставить все это на карту выступления в ближайшие дни – значило бы совершить шаг отчаяния, а наша партия слишком сильна, перед ней слишком большая будущность, чтобы совершить подобные шаги отчаяния».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«О восста[нии] вопр[ос] был давно поднят, и я никогда не отказывался, даже несмотря на несогласие 3[иновьева] и Кам[енева]. Раз известно, что восстание необходимо и неизбежно, но т[овари]щи 3[иновьев] и К[аменев] стали агитир[овать] против восст[ания]. Я стал их рассмат[ривать] как штрейкбрехеров. Я даже обратился письм[енно] в Ц[ентральный] к[омитет] об исключ[ении] их. Я резко выступил в печати, когда Каменев выступил в “Н[овой] ж[изни]”».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Большевик почти с самого возникновения большевизма, Каменев всегда стоял на правом фланге партии. Не лишенный теоретической подготовки и политического чутья, с большим опытом фракционной борьбы в России и запасом политических наблюдений на Западе, Каменев лучше многих других большевиков схватывал общие идеи Ленина, но только для того, чтобы на практике давать им как можно более мирное истолкование. Ни самостоятельности решения, ни инициативы действия от него ждать было нельзя».

Сталин Иосиф Виссарионович, революционер-большевик:

«Троцкий уверяет, что в лице Каменева и Зиновьева мы имели в Октябре правое крыло нашей партии, почти что социал-демократов. Непонятно только: как могло случиться, что партия обошлась в таком случае без раскола; как могло случиться, что разногласия с Каменевым и Зиновьевым продолжались всего несколько дней; как могло случиться, что эти товарищи, несмотря на разногласия, ставились партией на важнейшие посты, выбирались в политический центр восстания и пр.? В партии достаточно известна беспощадность Ленина в отношении социал-демократов; партия знает, что Ленин ни на одну минуту не согласился бы иметь в партии, да еще на важнейших постах, социал-демократически настроенных товарищей. Чем объяснить, что партия обошлась без раскола? Объясняется это тем, что, несмотря на разногласия, мы имели в лице этих товарищей старых большевиков, стоящих на общей почве большевизма <…> Раскола не было, а разногласия длились всего несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева ленинцев, большевиков».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Поведение большевиков-примиренцев было расценено как дезертирство, штрейкбрехерство, причем особенно выделена изменническая роль Зиновьева и Каменева».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Уважающая себя партия не может терпеть штрейкбрехерства и штрейкбрехеров в своей среде. Это очевидно. А чем больше вдуматься в выступления Зиновьева и Каменева в непартийной прессе, тем более бесспорно становится, что их поступок представляет из себя полный состав штрейкбрехерства».

20 октября (2 ноября) В.И. Ленин нелегально прибыл в Петроград. И в тот же день министр юстиции П.Н. Малянтович выпустил приказ об аресте В.И. Ленина, что вынудило того скрываться на конспиративной квартире.

При этом большевики приступили к осуществлению своего плана вооруженного восстания для свержения Временного правительства.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Подготовка шла довольно успешно, в частности, и потому, что остальные социалистические партии и советские группировки, относясь ко всем сведениям о готовящихся событиях как к “контрреволюционным измышлениям”, даже не пытались своевременно мобилизовать свои силы, способные в нужный момент оказать сопротивление большевистским затеям внутри самой “революционной демократии”. Со своей стороны, правительство готовилось к подавлению мятежа, но, не рассчитывая на окончательно деморализованный Корниловским выступлением петербургский гарнизон, изыскивало другие средства воздействия. По моему приказу с фронта должны были в срочном порядке выслать в Петербург войска, и первые эшелоны с Северного фронта должны были появиться в столице 24-го октября».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Вот уже две недели, как большевики, отъединившись от всех других партий (их опора – темные стада гарнизона, матросов и всяких отшибленных людей, плюс анархисты и погромщики просто), держат город в трепете, обещая генеральное выступление, погром для цели: “Вся власть советам” (т. е. большевикам) <…> Ленин каждодневно в “Рабочем пути” (бывшая “Правда”) совершенно открыто наставляет на этот погром, утверждая его как дело решенное».

Окунев Никита Потапович (ок. 1864 – после 1924) – «средний» москвич, служащий, агент московского пароходства «Самолетъ», автор увлекательных записок, начатых в 1914 году. Часть записок была опубликована и вышла в свет под названием «Дневник москвича. 1917–1920 гг.».

Окунев Никита Потапович, служащий московского пароходства:

«21 октября 1917 года. Вчера в Петрограде и Москве ожидалось “выступление” большевиков. Напуганному обывателю рисовалось, что ночью произойдут на квартиры вооруженные нападения, резня, грабежи, – одним словом, что-то вроде Варфоломеевской ночи».

Будберг Алексей Павлович, генерал:

«По газетам и по сведениям, полученным комитетами из Петрограда, там совсем плохо; большевики при поддержке солдат-дезертиров, заполонивших в последнее время обе столицы (в Петрограде их свыше 200 тысяч), матросов и распропагандированных частей местного гарнизона, собрали все свои силы и на днях должно последовать какое-то решительное с их стороны выступление. Правительство совершенно растерялось, мечется в уговорах и компромиссах, видимо, не понимая, что сейчас идет последняя ставка на существование какого-нибудь порядка и сейчас уже глупо и преступно деликатничать и разбираться в средствах; пора забыть про разные якобы демократические и quasi революционные пустобрехи, на которые большевики весьма плюют; демократия не есть анархия. Слепота, легкомыслие Керенского спасли большевиков от июльского разгрома; теперь они оправились и открыто лезут на правительство, чтобы его свалить, a сие последнее рассыпает цветы демократического красноречия и что-то мелет вместо того, чтобы или пустить в ход, пока еще не совсем поздно, каленое железо раз и навсегда выжечь грозную и отнюдь не демократическую язву, или же осознать свое бессилие и самому убраться от власти, ведь все повадки большевиков ясно показывают, что они церемониться не будут».

Дан Федор Ильич, политический деятель, меньшевик:

«Между тем, атмосфера сгущалась все больше и больше. Большевистская опасность нарастала с часу на час. В воздухе пахло грозою».

Соотношение сил вновь изменилось: влияние большевиков усилилось (к концу сентября на их стороне было уже около 400 тысяч человек), а их планы стали еще более радикальными. Произошла «большевизация» Петросовета, и революция вступила в новую фазу. Для усмирения ситуации было созвано Всероссийское демократическое совещание, но подобные действия оказались не эффективны, и авторитет правительства практически сошел на «нет». В середине сентября В.И. Ленин, возглавлявший партию большевиков, разработал план вооруженного восстания и пути его осуществления. Главной целью революции стало завоевание власти Советами. 12 октября был создан Военно-революционный комитет, который начал подготовку к вооруженному восстанию. Однако Л.Б. Каменев и Г.Е. Зиновьев выступили против ленинской резолюции о вооруженном восстании и проголосовали против свержения Временного правительства, посчитав это преждевременным. По сути, они выдали правительству сроки восстания.

В ночь с 21 на 22 октября (с 3 на 4 ноября) представители Военно-революционного комитета официально заявили командующему войсками Петроградского военного округа Г.П. Полковникову о назначении своих комиссаров в штаб округа, но Полковников не согласился с ними сотрудничать.

На следующий день большевистский Военно-революционный комитет объявил, что приказы штаба Петроградского военного округа недействительны без согласования с ВРК.

23 октября (5 ноября) на сторону Военно-революционного комитета перешел гарнизон Петропавловской крепости и был установлен контроль над прилегающим к ней Кронверкским арсеналом.

Рид Джон, американский журналист:

«В эти дни Петроград представлял собой замечательное зрелище. На заводах помещения комитетов были завалены винтовками. Приходили и уходили связные, обучалась Красная гвардия… Во всех казармах днем и ночью шли митинги, бесконечные и горячие споры. По улицам в густевшей вечерней тьме плыли густые толпы народа. Словно волны прилива, двигалась они вверх и вниз по Невскому. Газеты брались с боя… Грабежи дошли до того, что в боковых улочках было опасно показываться… Однажды днем на Садовой я видел, как толпа в несколько сот человек избила до смерти солдата, пойманного на воровстве… Какие-то таинственные личности шныряли вокруг хлебных и молочных хвостов и нашептывали несчастным женщинам, дрожавшим под холодным дождем, что евреи припрятывают продовольствие и что, в то время как народ голодает, члены Совета живут в роскоши.

В Смольном у главного входа и у внешних ворот стояли суровые часовые, требовавшие от всех приходящих пропуск. Комитетские комнаты круглые сутки гудели, как улей, сотни солдат и рабочих спали тут же на полу, занимая все свободные места. А наверху тысячи людей сгрудились в огромном зале на бурных заседаниях Петроградского Совета.

Игорные клубы лихорадочно работали от зари до зари; шампанское текло рекой, ставки доходили до двухсот тысяч рублей. По ночам в центре города бродили по улицам и заполняли кофейни публичные женщины в бриллиантах и драгоценных мехах…

Монархические заговоры, германские шпионы, головокружительные планы спекулянтов и контрабандистов…

Под холодным, пронизывающим дождем, под серым, тяжелым небом огромный взволнованный город несся все быстрее и быстрее навстречу… Чему?..»

Ночью 23 октября (5 ноября) Временное правительство отдало приказ о захвате Смольного и о разведении мостов через Неву – с целью отрезать рабочие районы от центра столицы. К Зимнему дворцу начали стягиваться отряды юнкеров, специально созданные для борьбы с революцией «ударные батальоны» и женский «батальон смерти».

Гучков Александр Иванович, политический деятель:

«Из 200-тысячного петербургского гарнизона только 4200 молодых офицеров и юнкеров были действительно верны правительству. Молодежь эта действительно была склонна к активным действиям. Но генералы, которые потом пошли в белое движение, не верили в возможность каких-либо активных действий. Даже в вопросе о терроре только молодежь, лица не старше ротмистра, высказывались положительно».

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«В Петрограде идет борьба между большевиками и правительством. На стороне большевиков – матросы, которых считают до пяти тысяч, и вооруженные рабочие. На стороне правительства – только юнкера. По существу, правительства нет. Оно рассеялось и никаких распоряжений не отдает, но в городской думе заседает какой-то “Комитет спасения родины и революции”, который организует борьбу с большевиками и ведет агитацию в частях петроградского гарнизона. Солдаты держатся пассивно. Никакого желания выходить из города и воевать <…>

Опора большевиков – матросы и красногвардейцы, т. е. вооруженные рабочие, которых будто бы больше ста тысяч. Рабочие очень воинственно настроены и хорошо сорганизованы. Из Кронштадта в Неву пришла “Аврора” и несколько миноносцев. Большевистские вожди распоряжаются с подавляющей энергией и организуют все новые полки при полном бездействии правительства и властей. Верховский, Полковников и все военное начальство находятся в состоянии растерянности и лавируют так, чтобы сохранить свое положение при всяком правительстве».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь уже поистине – промедление в восстании смерти подобно.

Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс.

Буржуазный натиск корниловцев, удаление Верховского показывает, что ждать нельзя. Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять все!!

Цена взятия власти тотчас: защита народа (не съезда, а народа, армии и крестьян в первую голову) от корниловского правительства, которое прогнало Верховского и составило второй корниловский заговор.

Кто должен взять власть?

Это сейчас не важно: пусть ее возьмет Военно-революционный комитет “или другое учреждение”, которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа, интересов армии (предложение мира тотчас), интересов крестьян (землю взять должно тотчас, отменить частную собственность), интересов голодных.

Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью.

История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все.

Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них.

Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия.

Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их.

Это доказала история всех революций, и безмерным было бы преступление революционеров, если бы они упустили момент, зная, что от них зависит спасение революции, предложение мира, спасение Питера, спасение от голода, передача земли крестьянам.

Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!

Промедление в выступлении смерти подобно».

24 октября (6 ноября) А.Ф. Керенский выступил на заседании Предпарламента, требуя поддержать Временное правительство в его стремлении покончить с начавшимся большевистским мятежом.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«24 октября было уже совершенно очевидно, что восстание неизбежно, что оно уже началось <…> Я попросил <…> представить мне, как председателю Временного правительства, немедленное слово для срочного сообщения <…> Получив слово, я заявил, что в моем распоряжении находятся бесспорные доказательства организации Лениным и его сотрудниками восстания против революционного правительства. Я заявил, что все возможные меры для подавления восстания приняты и принимаются Временным правительством; что оно будет до конца бороться с изменниками Родины и Революции; что оно прибегнет без всяких колебаний к военной силе, но что для успешности борьбы правительству необходимо немедленное содействие всех партий и групп».

Будберг Алексей Павлович (1869–1945) – генерал-лейтенант, в Первую мировую войну командовал армейским корпусом. 23 января 1918 года выехал на Дальний Восток, жил в Японии с февраля по апрель 1918 года и в Маньчжурии (Харбин) с апреля 1918 года по март 1919 года. С 1919 года в эмиграции.

Будберг Алексей Павлович, генерал:

«Двуликий, длинноязычный и убожески нежизненный Керенский <…> мечется во все стороны и делает только то, на что способен, то есть болтает, сыпет красивые слова, актерствует, хочет и демократически революционную невинность соблюсти, и правительственную власть – капитал сохранить; он работает языком и уже совершенно выдохшимися уговорами там, где только дерзость, решительность, жестокость могут спасти положение; он пытается входить в компромиссы с теми, которые ни на какие компромиссы не способны».

Однако Предпарламент примерно в 19:00 отказался предоставлять Керенскому чрезвычайные полномочия. Более того, была принята резолюция, резко критиковавшая Временное правительство и требовавшая проведения немедленных реформ.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«24 октября вечером Керенский явился в Предпарламент и потребовал одобрения репрессивным мерам против большевиков. Но Предпарламент находился в состоянии жалкой растерянности и полного распада <…> После совещаний, споров, колебаний прошла резолюция левого крыла, в которой осуждалось мятежное движение Совета, но ответственность за движение возлагалась на антидемократическую политику правительства. Почта ежедневно приносила десятки писем, в которых мы извещались о смертных приговорах, вынесенных против нас, об адских машинах, о предстоящем взрыве Смольного и пр. Буржуазная печать дико выла от ненависти и страха. Горький, основательно забывший свою песню о соколе, продолжал пророчествовать в “Новой жизни” о близком светопреставлении».

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Для того чтобы восстановить себе настроение того времени, достаточно вспомнить, что во время моей речи члены Совета Республики [Предпарламента – В.Р.] не раз, стоя, с особым подъемом свидетельствовали о своей полной солидарности с Временным правительством в его борьбе с врагами народа. В минуты этого всеобщего подъема только некоторые одиночные представители партий и группировок, тесно связанных с двумя крайними флангами русской общественности, не могли преодолеть в себе жгучей ненависти к Правительству Мартовской Революции: они продолжали сидеть, когда все собрание поднималось как один человек».

Вечером 24 октября (6 ноября) В.И. Ленин покинул свою конспиративную квартиру и прибыл в Смольный.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Члены Военно-революционного комитета уже не покидали в течение последней недели Смольного, ночевали на диванах, спали урывками, пробуждаемые курьерами, разведчиками, самокатчиками, телеграфистами и телефонными звонками. Самой тревожной была ночь с 24-го на 25-е. По телефону нам сообщили из Павловска, что правительство вызывает оттуда артиллеристов, из Петергофа – школу прапорщиков. В Зимний дворец Керенским были стянуты юнкера, офицеры и ударницы. Мы отдали по телефону распоряжение выставить на всех путях к Петрограду надежные военные заслоны и послать агитаторов навстречу вызванным правительством частям. Если не удержать словами – пустить в ход оружие. Все переговоры велись по телефону совершенно открыто и были, следовательно, доступны агентам правительства.

Комиссары сообщали нам по телефону, что на всех подступах к Петрограду бодрствовали наши друзья. Часть ораниенбаумских юнкеров пробралась все же ночью через заслон, и мы следили по телефону за их дальнейшим движением. Наружный караул Смольного усилили, вызвав новую роту. Связь со всеми частями гарнизона оставалась непрерывной. Дежурные роты бодрствовали во всех полках. Делегаты от каждой части находились днем и ночью в распоряжении Военно-революционного комитета. Был отдан приказ решительно подавлять черносотенную агитацию и при первой попытке уличных погромов пустить в ход оружие и действовать беспощадно».

25 октября (7 ноября) рано утром солдаты, матросы и красногвардейцы от имени Военно-революционного комитета заняли ключевые пункты Петрограда: Главный почтамт, телеграф, Николаевский (Московский) вокзал, центральную электростанцию, здание Государственного банка и т. д. Все эти «операции» больше походили на смену караула, так как никакого сопротивления комиссарам ВРК не оказывалось.

В 9:30 поступило сообщение о том, что Зимний дворец, в котором находилось Временное правительство, изолирован, а его телефонная сеть отключена. Примерно в это же время главнокомандующий Петроградским военным округом полковник Г.П. Полковников зачитал А.Ф. Керенскому доклад, в котором положение было оценено как «критическое». Полковников заявил, что «в распоряжении правительства нет никаких войск», и тогда Керенский сместил его с должности «за нерешительность» в борьбе с наступающей революцией и заменил начальником штаба генералом Я.Г. Багратуни.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Ко мне явился командующий войсками вместе со своим начальником штаба. Они предложили мне организовать силами всех оставшихся верными Вр[еменному] правительству войск, в том числе и казаков, экспедицию для захвата Смольного Института – штаб квартиры большевиков. Очевидно этот план получил сейчас же мое утверждение, и я настаивал на его немедленном осуществлении. Во время этого разговора я все с большим вниманием наблюдал за странным и двусмысленным поведением полк[овника] Полковникова, все с большей тщательностью следя за кричащим противоречием между его весьма оптимистичными и успокоительными сообщениями и печально известной уже мне действительностью. Ведь стало более чем очевидно, что все его рапорты последних 10–12 дней о настроениях в войсках, о степени готовности его собственного штаба к решительной борьбе с большевиками, – все они были совершенно ни на чем не основаны».

После этого А.Ф. Керенский лично обратился к нескольким казачьим полкам с призывом принять участие в защите «революционной демократии». Но большинство людей даже не вышло из казарм. В результате к Зимнему дворцу прибыли лишь около 200 казаков.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Мучительно тянулись долгие часы этой ночи. Отовсюду мы ждали подкреплений, которые, однако, упорно не появлялись. С казачьими полками шли беспрерывные переговоры по телефону. Под разными предлогами казаки упорно отсиживались в своих казармах, все время сообщая, что вот они через 15–20 минут “все выяснят” и “начнут седлать лошадей”».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Сегодня утром Временное правительство вызвало казаков, но последние отказались выступить в одиночку, так как не могли простить Керенскому того, что после июльского восстания, во время которого многие из их товарищей были убиты, он помешал им раздавить большевиков, а также и того, что он объявил их любимого вождя Корнилова изменником».

К 11:00 большевики устранили практически все последствия приказов А.Ф. Керенского. В частности, все мосты были вновь сведены. Измайловский гвардейский полк, вызванный для разгрома большевиков, перешел на их сторону.

К этому времени глава Временного правительства А.Ф. Керенский бежал из Зимнего дворца в расположение штаба Северного фронта во Пскове. Американское посольство предоставило ему для этого автомобиль с флагом Соединенных Штатов. Так, во всяком случае, потом утверждал сам Керенский. По версии Дэвида Фрэнсиса, бывшего тогда послом США, Керенскому автомобиль не предоставили, а он был захвачен адъютантом Александра Федоровича.

Позднее большевики распространили легенду, будто бы Керенский бежал из Зимнего дворца, переодевшись в женское платье (в одежду сестры милосердия, по другой версии – горничной), но это – выдумка.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Я приказал подать мой превосходный открытый дорожный автомобиль. Солдат-шофер был у меня отменно мужественный и верный человек. Один из адъютантов объяснил ему задачу. Он, ни секунды не колеблясь, ее принял. Как назло у машины не оказалось достаточного для долгого пути количества бензина и ни одной запасной шины. Предпочитаем: лучше остаться без бензина и шин, чем долгими сборами обращать на себя внимание. Беру с собой в дорогу кроме двух адъютантов еще кап[итана] Кузьмина <…> и его штаб-офицера. Каким образом, я не знаю, но весть о моем отъезде дошла до союзных посольств. В момент самого выезда ко мне являются представители английского и, насколько помню, американского посольств с заявлением, что представители союзных держав желали бы, чтобы со мной в дорогу пошел автомобиль под американским флагом. Хотя было более чем очевидно, что американский флаг, в случае неудачи прорыва, не мог бы спасти меня и моих спутников, и даже, наоборот, во время проезда по городу мог усилить к нам ненужное совсем внимание, я все-таки с благодарностью принял это предложение как доказательство внимания союзников к русскому правительству и солидарности с ним <…> Благополучно “проследовав” через центральные части города, мы, въезжая в рабочие кварталы и приближаясь к Московской заставе, стали развивать скорость и, наконец, помчались с головокружительной быстротой. Помню, как на самом выезде из города стоявшие в охранении красногвардейцы, завидя наш автомобиль, стали с разных сторон сбегаться к шоссе, но мы уже промчались мимо, а они не только попытки остановить не сделали, они и распознать-то нас не успели».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Все министры находятся в Зимнем дворце, а их автомобили, оставленные без охраны в соседнем сквере, либо попорчены, либо захвачены солдатами. Около десяти часов утра Керенский командировал офицера с поручением отыскать для него новый автомобиль. Офицер встретил Уайтгауза, одного из секретарей посольства Соединенных Штатов, и убедил его одолжить Керенскому свой автомобиль под американским флагом. Они поехали вместе назад в Зимний дворец. Керенский сказал Уайтгаузу, что он предполагает выехать в Лугу, чтобы присоединиться к войскам, вызванным с фронта; затем Керенский попросил его передать союзным послам просьбу не признавать большевистского правительства, так как он надеется возвратиться 12-го числа с достаточным количеством войск для того, чтобы восстановить положение».

Исполнять обязанности главы правительства Керенский оставил министра торговли и промышленности А.И. Коновалова.

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«После отъезда Керенского в исполнение обязанностей министра-председателя вступил А.И. Коновалов, а высшее заведование военной охраной Петрограда взял на себя Н.М. Кишкин. За подписью А.И. Коновалова было составлено воззвание к армии, начинавшееся словами: “В Петрограде назревают грозные события”. В воззвании излагалась история этих событий. “Непосредственно вслед за приказанием войскам Петроградского гарнизона выйти на фронт для защиты столицы от наступающего врага началась упорная агитация в полках и на заводах”. Затем был “самочинно созван” Военно-революционный комитет, грозивший своими действиями парализовать оборону столицы. Правительство приняло против него меры, но “ввиду неустойчивости и нерешительности части Петроградского гарнизона не все распоряжения Временного правительства оказались выполненными”. В результате “Петрограду грозит гражданская война и анархия…”»

К полудню большевики блокировали Мариинский дворец, в котором в тот момент заседал Предпарламент. Через полчаса революционные солдаты и матросы начали проникать во дворец и требовать, чтобы делегаты Предпарламента разошлись.

В 13:00 комиссар Военно-революционного комитета Г.И. Чудновский потребовал, чтобы Предпарламент очистил помещение. Часть делегатов подчинилась, однако около сотни человек еще какое-то время продолжали заседание.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Большевики прислали форменный ультиматум с требованием покинуть дворец под угрозой беспощадных репрессий. Делегаты просили указаний, заявляя при этом, что огромное большинство их товарищей готово исполнить свой долг до конца, если только есть какая-нибудь надежда на подход каких-либо подкреплений… В этих условиях было очевидно, что только действительное появление через самое короткое время подкреплений с фронта могло еще спасти положение».

Милюков Павел Николаевич, политический деятель:

«Никакой попытки оставить группу членов, чтобы реагировать на события, не было сделано. В этом сказалось общее сознание бессилия этого эфемерного учреждения и невозможность для него <…> предпринимать какие бы то ни было совместные действия. Один за другим члены Совета проходили по лестнице среди развалившихся в удобных позах солдат, бросавших на них равнодушные или злобные взгляды. Внизу, в дверях, просматривали документы уходящих и выпускали на площадь поодиночке. Ожидали сортировки членов и кое-каких арестов. Но у революционного штаба были другие заботы. Члены Совета были пропущены все, кроме князя В.А. Оболенского, короткая задержка которого была, очевидно, вызвана его титулом. Мариинский дворец опустел».

К 14:00 практически весь Петроград уже находился под контролем Военно-революционного комитета. Только Зимний дворец, Главный штаб и некоторые другие пункты в центре города еще оставались в руках Временного правительства.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Правительство по-прежнему заседало в Зимнем дворце, но оно уже стало только тенью самого себя. Политически оно уже не существовало. Зимний дворец в течение 25 октября постепенно оцеплялся нашими войсками со всех сторон. В час дня я заявил на заседании Петроградского Совета от имени Военно-революционного комитета, что правительства Керенского больше не существует и что впредь до решения Всероссийского Съезда Советов власть переходит в руки Военно-революционного комитета».

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«Вот мы и дожили до “революции”, о которой мечтали, как о недосягаемой вершине стремлений целых поколений. Трудновато на этих вершинах, холодно, ветрено… Началась “новая русская история”! Любопытно чрезвычайно».

К 18:30 Зимний дворец был полностью окружен. Революционные отряды заняли исходные позиции. С целью избежать кровопролития Военно-революционный комитет предъявил Временному правительству ультиматум: капитулировать в течение двадцати минут. Не получив ответа в установленный срок, ВРК приказал начать подготовку к штурму.

Дорогов Алексей Антонович (1895–1960) – матрос, председатель судового комитета минного заградителя «Амур», активный участник событий октября 1917 года. Автор воспоминаний о взятии Зимнего дворца. После 1917 года служил в РККА. Был начальником особого отдела ВЧК Пинего-Печерского фронта.

Дорогов Алексей Антонович, матрос:

«Временному правительству попытались передать ультиматум по телефону, но на вызов Зимний не ответил. Чтобы не упустить время, решили послать ультиматум с самокатчиками. Через некоторое время самокатчики вернулись с сообщением, что штаб округа сдался, а в Зимний ультиматум передать не могли – там его не приняли».

Подвойский Николай Ильич, большевик:

«В 6 часов был послан первый ультиматум Временному правительству о сдаче. Пушки крейсера “Аврора” и Петропавловской крепости были наведены на Зимний и должны были подсказывать осажденным их ответ на ультиматум. На ответ было дано 20 минут. Но Зимний всячески затягивал с ответом. В ультиматуме предупреждалось, что будет открыт огонь “Авроры”, если Зимний не сложит оружия».

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Нужно признать, что в то время как большевики слева действовали с напряженной энергией, а большевики справа всячески содействовали их скорейшему триумфу, в политических кругах, искренне преданных революции и связанных в своей судьбе с судьбой Вр[еменного] правительства, господствовала какая-то непонятная уверенность что “все образуется”, что нет никаких оснований особенно тревожиться и прибегать к героическим мерам спасения…»

Положение Временного правительства было безнадежным: отсиживаясь в Зимнем дворце, его члены ждали прибытия войск с фронта, но при этом сами ничего не делали для защиты своей последней цитадели – Зимнего дворца.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Хотя в течение дня происходила небольшая стрельба, но большевики практически не встретили никакого сопротивления, так как правительство не позаботилось о том, чтобы организовать какие-либо силы ради своей собственной защиты».

Немногочисленные защитники Зимнего к вечеру начали уходить: голодные, ничего не понимающие, упавшие духом. Даже генерал Я.Г. Багратуни отказался выполнять свои обязанности командующего и покинул дворец.

Фактически охранять Зимний дворец остались лишь две-три роты юнкеров и одна рота женского батальона.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Между тем в городе восстание разрасталось с невероятной быстротой. Вооруженные отряды большевиков все тесней и тесней окружали здание Зимнего дворца и штаба военного округа. Солдаты лейб-гвардии Павловского полка устроили у своих казарм в конце Миллионной улицы у Mapсова поля настоящую западню, арестуя всех “подозрительных”, шедших по направлению от дворца <…> Дворец охранялся лишь юнкерами и небольшим отрядом блиндированных [бронированных – В.Р.] автомобилей».

Примерно в 21:00 был произведен сигнальный выстрел из Петропавловской крепости, а в 21:40 – холостой выстрел носового орудия крейсера «Аврора». Это дало сигнал к началу штурма Зимнего дворца.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Зимний дворец был к этому моменту окружен, но еще не взят. Время от времени из окон его стреляли по осаждавшим, которые сужали свое кольцо медленно и осторожно. Из Петропавловской крепости было дано по дворцу два-три орудийных выстрела. Отдаленный гул их доносился до стен Смольного. Мартов с беспомощным негодованием говорил с трибуны съезда о гражданской войне и, в частности, об осаде Зимнего, где в числе министров находились – о, ужас! – члены партии меньшевиков. Против него выступили два матроса, которые явились для сообщений с места борьбы. Они напомнили обличителям о наступлении 18 июня, обо всей предательской политике старой власти, о восстановлении смертной казни для солдат, об арестах, разгромах революционных организаций и клялись победить или умереть. Они же принесли весть о первых жертвах с нашей стороны на Дворцовой площади. Все поднялись, точно по невидимому сигналу, и с единодушием, которое создается только высоким нравственным напряжением, пропели похоронный марш. Кто пережил эту минуту, тот не забудет ее».

Подвойский Николай Ильич, большевик:

«Задержка во взятии Зимнего дворца волновала до чрезвычайности весь Смольный. Каждая минута напряженного ожидания казалась часом <…> Штурма Зимнего с еще большим волнением ожидали солдаты. Они беспрерывно требовали объяснений, почему не штурмуем Зимнего и не даем расправиться с Временным правительством. Оттяжка в удовлетворении накипевшего желания скорее ворваться в Зимний дворец и арестовать Временное правительство вызывала у солдат сильный ропот. Красногвардейцы были терпеливее. Они сосредоточенно стояли на заставах, двигались в цепях уверенно и с большим достоинством, весьма настороженно несли дозорную службу».

Другов Федор Павлович (1891–1934) – анархист, участник Октябрьской революции в Петрограде, один из организаторов и член первого состава ВЧК. Не раз был арестован. С 1911 по 1914 г. провел в ссылке, где познакомился с Я.М. Свердловым и А.И. Рыковым. Участник Первой мировой войны. Позднее эмигрировал.

Другов Федор Павлович, анархист:

«Но кто же будет штурмовать Зимний, если вокруг никого нет? В это время кто-то указал на движущийся быстро через площадь силуэт человека. Никто не придал этому значения. Однако меня заинтересовал этот силуэт, который, судя по всему, вышел из Зимнего. Я предложил его задержать. Каково же было наше удивление, когда мы узнали в нем командующего Петроградским военным округом. Штатское пальто не спасло его, и он был препровожден в ВРК. Когда в толпе узнали, что я член Петроградского ревкома, один анархист позвал меня сходить к баррикадам юнкеров и предложить им сдаться. Я согласился. Махая носовыми платками, мы пошли к баррикаде и влезли на нее. При виде нас юнкера сгрудились к нам. Мой спутник произнес агитационную речь, после чего юнкера плаксивым ребяческим хором загалдели: “Ну мы же не хотим братоубийства. Мы хоть сейчас сдадимся, но кому же, кому мы должны сдаться, скажите?” Мой спутник указал на меня: “Вот член Военно-революционного комитета. Он является законным представителем государственной власти”. В этот момент из ворот вышел офицер и крикнул: “Господа юнкера! Позор! Вы братаетесь с хамьем. Марш по местам”. Но юнкера уже вышли из повиновения. Посыпались жалобы и упреки. Видно было, что Временное правительство уже не пользуется у них авторитетом. И перспектива встретиться с разъяренной народной толпой им не улыбалась. Офицер повернулся на каблуках и быстро ушел. Сейчас же во дворе раздалась команда, и к воротам частыми шагами подошел взвод других юнкеров. “На линию огня, шагом марш!” Новые юнкера рассыпались по бойницам. Старые выстроились и ушли внутрь здания, ворча на офицера. Офицер резко обратился к нам: “А вы кто такие?” Я ответил, что я член ВРК и уполномочен передать предложение о сдаче: “Зимний дворец окружен плотным кольцом, на Неве стоят военные корабли. Положение Временного правительства безнадежно”, но офицер грязно выругался и послал нас».

Около 23:00 из Петропавловской крепости был начат обстрел Зимнего дворца боевыми зарядами, но при этом большинство снарядов так и не попало непосредственно в здание.

Дорогов Алексей Антонович, матрос:

«Прибежав к мосту, я услышал стрельбу орудий из крепости холостыми и сразу же второй залп боевыми и звон разбитых окон в Зимнем дворце. Вскоре же послышались два выстрела холостыми зарядами с “Авроры”.

Впоследствии и у обывательщины Петрограда, и у соглашателей было много разговоров о расстреле с “Авроры” мирных жителей, была и вторая версия, исходящая из советских кругов, что с “Авроры” отбили у Зимнего дворца угол. Но то и другое было неверно. В Зимний дворец действительно два раза попали снаряды из Петропавловской крепости: один – в зал заседаний, а второй – в угол Зимнего дворца. “Аврора” при всем желании не могла отбить угол, не разбив по пути домов, стоящих рядом с Зимним».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«Была сильная стрельба из тяжелых орудий, слышная здесь. Звонят, что будто бы крейсера, пришедшие из Кронштадта (между ними и “Аврора”, команду которой Керенский взял для своей охраны в корниловские дни), обстреливали Зимний дворец. Дворец будто бы уже взят. Арестовано ли сидевшее там правительство – в точности пока неизвестно.

Город до такой степени в руках большевиков, что уже и “директория”, или нечто вроде назначена: Ленин, Троцкий – наверно; Верховский и другие – по слухам.

Пока больше ничего не знаю…»

Андреев Леонид Николаевич, писатель:

«Печальный холодный и жуткий вечер. С девяти идет стрельба у Зимнего дворца: пулеметы, орудия, отдельные выстрелы. Это совсем близко от нас, видны вспышки огня, ближние пулеметы стрекочут точно над ухом, дальние тикают, залпы из орудий (по три сразу) громки и тяжелы. Другие вспышки в мглистом небе красноваты – это стреляют дальние орудия. Чьи?..»

Юнкера у Зимнего дворца быстро прекратили сопротивление, и вскоре дворец был полностью взят.

Подвойский Николай Ильич, большевик:

«Несколько гранат разорвалось в коридорах Зимнего. Колебаниям был положен конец. Матросы, красногвардейцы, солдаты под пулеметную перекрещивающуюся трескотню перелетели через баррикады у Зимнего, смяли их защитников и ворвались в ворота Зимнего… Двор занят… Летят на лестницы… На ступенях схватываются с юнкерами… Опрокидывают их… Бросаются на второй этаж… Разметают защитников правительства… Рассыпаются. Несутся в третий этаж, везде по дороге опрокидывая юнкеров, поражая их… Юнкера бросают оружие… Солдаты, красногвардейцы, матросы потоком устремляются дальше… Ищут виновников бедствий. Взламывают двери запертых комнат… Вот они подбегают к двери, у которой на карауле стоят окостеневшие от ужаса, скованные долгом юнкера».

Другов Федор Павлович, анархист:

«Пробираясь дальше в глубь здания, я заглянул в одну из боковых зал и вижу, как двое штатских, отворив крышку громадного ящика, роются в нем. На полу валяются различные серебряные предметы. Я вхожу и, направив на них маузер, командую: “Ни с места!” В ответ они моментально выхватывают наганы и открывают по мне стрельбу. Я успел укрыться за дверью и крикнул своих матросиков, несколько поотставших от меня. Учуяв неладное, мародеры хотели улизнуть через другую дверь и скрыться с награбленными ценностями, но матросы нагнали их. Отобрав у них ценности, я приказал кронштадтцам вывести мародеров на улицу и расстрелять, что и было сделано».

Гиппиус Зинаида Николаевна, поэтесса, идеолог русского символизма:

«С балкона видны сверкающие на небе вспышки, как частые молнии. Слышны глухие удары. Кажется, стреляют и из Дворца, по Неве и по “Авроре”. Не сдаются. Но – они почти голые: там лишь юнкера, ударный батальон и женский батальон. Больше никого.

Керенский уехал раным-рано, на частном автомобиле. Улизнул-таки! А эти сидят, не повинные ни в чем, кроме своей пешечности и покорства, под тяжелым обстрелом.

Если еще живы».

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955) – революционер, большевик, писатель, ближайший помощник и фактический секретарь В.И. Ленина. Доктор исторических наук. В 1917 году возглавлял комендатуру района Смольный – Таврический дворец. С 1918 г. – управляющий делами СНК РСФСР.

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич, ближайший помощник В.И. Ленина:

«После того как наконец Зимний дворец был взят революционными большевистскими войсками и Владимир Ильич, сильно волновавшийся медлительностью действий наших военных вождей, наконец вздохнул свободно, он тотчас снял свой незатейливый грим и явился, окруженный своими давнишними политическими друзьями, на ожидавшее завершения событий заседание перевыбранного Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов. Нельзя сказать – гром, а нечто большее, воистину потрясающее, вихрь человеческих чувств пронесся по залу, когда Владимир Ильич показался на кафедре».

Примерно в два часа ночи находившиеся в Зимнем дворце члены Временного правительства были арестованы.

Малянтович Павел Николаевич (1869–1940) – политический деятель, адвокат. Министр юстиции Временного правительства в 1917 году. Подписал поручение об аресте В.И. Ленина, которое так и не было исполнено. После событий 1917 года отошел от политической деятельности, вернулся в Москву.

Малянтович Павел Николаевич, министр Временного правительства:

«Вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться, и в его звуках сразу зазвучало что-то особенное, что-то окончательное. Дверь распахнулась… Вскочил юнкер. Вытянулся во фронт, руку под козырек, лицо взволнованное, но решительное:

– Как прикажете, Временное правительство? Защищаться до последнего человека? Мы готовы, если прикажет Временное правительство.

– Этого не надо! Это бесцельно! Это же ясно! Не надо крови! Надо сдаваться! – закричали мы все, не сговариваясь, а только переглядываясь и встречая друг у друга одно и то же чувство и решение в глазах.

Вся сцена длилась, я думаю, не больше минуты. Шум у нашей двери. Она распахнулась – и в комнату влетел, как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая за ним влилась в комнату и, как вода, разлилась сразу по всем углам и заполнила комнату…

Мы сидели за столом. Стража уже окружила нас кольцом.

– Временное правительство здесь, – сказал Коновалов, продолжая сидеть. – Что вам угодно?

– Объявляю вам, всем вам, членам Временного правительства, что вы арестованы. Я представитель Военно-революционного комитета Антонов.

– Члены Временного правительства подчиняются насилию и сдаются, чтобы избежать кровопролития, – сказал Коновалов».

Подвойский Николай Ильич, большевик:

«– Здесь Временное правительство…

Наставляют штыки. “Долой!”… Массы врываются в комнату… То, что называлось Временным правительством, тут… почти мертво физически <…>

– Именем Военно-революционного комитета Петроградского Совета объявляю Временное правительство низвергнутым, – декретирует Антонов. – Все арестованы…

Низвергнутые лепечут о защите от масс. Матросы выводят их из комнаты. Крики: “Керенского! Керенского!..” Он удрал накануне из Петрограда, чтобы привести войска с фронта.

По коридорам несется гул негодования, злобы, возмущения, крики… Арестованных ведут вниз… по двору… в ворота… через баррикады… на площадь Зимнего.

На площади крики солдатского негодования. “Расстрелять”… “Смерть… смерть”… Терещенко, Коновалову и еще кому-то наносится несколько ударов… Красногвардейцы унимают солдат. Кричат: “Не омрачайте пролетарского торжества”… Разъяренные солдаты оттесняются от арестованных. Красногвардейцы окружают кольцом бывшее правительство. “Вперед!” – Кольцо двинулось по Миллионной улице в Петропавловскую крепость. Уводят в казематы, созданные против революции. Солдатские массы колыхнулись за уводимыми, требуют вести не в Петропавловскую, а в Смольный».

Другов Федор Павлович, анархист:

«К этому времени на площади собрались все участники штурма. Ждали выхода арестованных министров. Для них уже были приготовлены машины. Мы уговорили толпу не делать никаких эксцессов министрам. Сделали узкий проход в толпе до автомобилей. Вот и они. Из толпы сыплются шуточки и остроты. Некоторые делали угрожающие движения. Все министры спокойно прошли сквозь строй к автомобилям. Один Маслов [министр земледелия – В.Р.], потеряв достоинство, впал в животный страх, увидев злобные рожи матросов и солдат. Увидев толпу, он шарахнулся назад, ухватился за сопровождающих и закричал: “Спасите, спасите меня!” Пришлось уговаривать его, что его не собираются убивать, что пугаться не стоит, перед ним обычный народ, просто он никогда не видел народа так близко, и поэтому ему страшно. Все же для Маслова пришлось специально раздвинуть проход, и шел он, сопровождаемый по бокам солдатами, уцепившись за них и с ужасом озираясь на матросов, которые нарочно делали ему страшные рожи. Передав охрану дворца караульной части, я поехал в Смольный».

Рид Джон, американский журналист:

«Я встал очень поздно. Когда я вышел на Невский, в Петропавловской крепости грянула полуденная пушка. День был сырой и холодный. Напротив запертых дверей Государственного банка стояло несколько солдат с винтовками с примкнутыми штыками.

“Вы чьи? – спросил я. – Вы за правительство?”

“Нет больше правительства! – с улыбкой ответил солдат. – Слава богу!” Это было все, чего мне удалось от него добиться».

Андреев Леонид Николаевич, писатель:

«Темная неизвестность. Большевики захватили город и власть, но насколько? В течение дня и вечера их победа казалась полною; и страшно было смотреть на арестованных офицеров, которых куда-то все вели и вели солдаты под нашими окнами. Потом эта загадочная канонада. Где Керенский? Где правительство? Кто нападает и кто защищается? А отрывочные сведения по телефону, что все главнейшее: Государственный банк, вокзал, телеграф, телефон уже во власти Ленина».

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) – писатель, представитель Серебряного века русской литературы. После Февральской революции 1917 года входил в редакционный совет реакционной газеты «Русская воля». Октябрьскую революцию не принял. Некоторое время был в эмиграции. Скончался в России.

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Должен сказать, что установившаяся легенда, что Временное правительство – Правительство Февральской Великой Революции – исчезло с лица земли среди всеобщего равнодушия, не вполне соответствует истине. В действительности дни нашего похода на Санкт-Петербург были днями, когда гражданская война вспыхнула и разгорелась по всей стране и на фронте. Героическое восстание юнкеров 29-го в Санкт-Петербурге, уличные бои в Москве, Саратове, Харькове и т. д., сражения между верными правительству и восставшими войсковыми частями на фронте – все это достаточно свидетельствует, что мы были не совсем одиноки в нашей последней борьбе за честь, достоинство и самое существование нашей родины.

Упадок духа и малодушие, овладевшее верхами революционных кругов, полное всеобщее почти непонимание рокового смысла развивающихся событий; отсутствие у одних сознания неразрывной связи судьбы самой Февральской Революции с судьбой в ее недрах рожденной власти; тайные опасения у других, как бы слишком скорый провал большевиков не послужил к торжеству “реакции”, надежды у третьих руками большевиков покончить с ненавистной демократией; наконец, целый вихрь личных интриг и вожделений – все эти процессы разложения на верхах революционной общественности свели на нет все тогдашние попытки предотвратить крах, который, впрочем, быть может, был неизбежен».

Арестованные возглавлявшим захват Зимнего В.А. Антоновым-Овсеенко министры Временного правительства были доставлены в Петропавловскую крепость.

Дорогов Алексей Антонович, матрос:

«Юнкеров, сдавшихся без оружия, стали отпускать по домам, захваченных с оружием в руках – направлять в Петропавловскую крепость, а женщин из “батальона смерти” – во 2-й флотский экипаж. Ночью дворец был взят революционными войсками, а вместе с дворцом пало и Временное правительство. Сразу же прибыл Антонов-Овсеенко, забрал бывших министров и под охраной моряков отправил их в крепость. По дороге в крепость, на мосту, у многих идущих навстречу было поползновение, когда узнали, что ведут бывших министров, устроить им в Неве холодную ванну, и конвою стоило больших усилий удержать товарищей от такой заботы о министрах. По прибытии в крепость министры с мягких дворцовых кресел были посажены рядышком в рабочем клубе Монетного двора, где находился наш штаб; их усадили на деревянные солдатские скамеечки, но не для заседания, а для проверки, все ли благополучно прибыли. Антонов-Овсеенко, выйдя вперед на сцену, стал по списку делать проверку. Когда начал выкликать фамилии, они, жалкие, как ощипанные курицы, вставая, откликались на перекличку, точно солдаты на поверке, и только один, адмирал Вердеревский, отозвался “есть” – по-морскому. Министры были все налицо. Не оказалось только председателя, который удрал от петроградского пролетариата и солдат, – А.Ф.Керенского».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Сегодня после полудня я вышел, чтобы посмотреть, какие повреждения нанесены Зимнему дворцу продолжительной бомбардировкой в течение вчерашнего вечера, и, к своему удивлению, нашел, что, несмотря на близкое расстояние, на дворцовом здании было со стороны реки только три знака от попадания шрапнели. На стороне, обращенной к городу, стены были изборождены ударами тысяч пулеметных пуль, но ни один снаряд из орудий, помещенных в дворцовом сквере, не попал в здание».

Вениамин (в миру Иван Афанасьевич Федченков) (1880–1961) – митрополит, с 1919 года епископ Русской церкви. Был свидетелем революционных событий в Москве. В 1919 году присоединился к Белому движению. Долгое время находился в эмиграции. В 1950-х годах приехал в СССР.

Вениамин (Федченков), митрополит:

«Насколько тревожно была принята нами вторая, февральская революция, настолько, наоборот, уже почти равнодушно отнеслись мы к третьей – большевистской. Уже привыкли к ней: человек ко всему привыкает. И притом нам казалось, что никакой особой разницы не будет между уже пережитым и только начинающимся».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Все с напряжением ждали вестей с Дворцовой площади. Через некоторое время явился руководивший операциями Антонов. В зале воцарилась полная тишина. Зимний дворец взят, Керенский бежал, остальные министры арестованы и препровождены в Петропавловскую крепость. Первая глава Октябрьской Революции закончилась».

10 октября ЦК РСДРП(б) принял резолюцию о вооруженном восстании. Против нее выступили Л.Б. Каменев и Г.В. Зиновьев. Но В.И.Ленин настоял на немедленном взятии власти вооруженным путем, и в конечном итоге победила именно его точка зрения. В результате уже 24 октября рабочие, солдаты и матросы заняли практически все стратегические объекты в Петрограде (мосты, вокзалы, государственный банк, телеграф и т. д.). На следующий день произошла Октябрьская революция, в ходе которой Зимний дворец был взят, Временное правительство – свергнуто, а его члены – арестованы. Таким образом, в России сменилась власть и началось строительство социалистического общества.

25 октября (7 ноября), в 22:45, в разгар начавшегося в Петрограде вооруженного восстания, в здании Смольного института открылся Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

К открытию съезда насчитывалось 649 делегатов, в том числе 390 большевиков, 160 эсеров и 72 меньшевика.

На первом заседании съезда выступил меньшевик Ю.О. Мартов.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Слова о порядке дня требует Мартов.

– Прежде всего, надо обеспечить мирное разрешение кризиса. На улицах Петербурга льется кровь. Необходимо приостановить военные действия с обеих сторон. Мирное решение кризиса может быть достигнуто созданием власти, которая была бы признана всей демократией. Съезд не может оставаться равнодушным к развертывающейся гражданской войне, результатом которой может быть грозная вспышка контрреволюции».

Мартов Юлий Осипович (настоящая фамилия – Цедербаум (1873–1923) – участник социал-демократического движения с 1892 года. Член Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». С 1903 года один из лидеров меньшевиков. С 1920 г. в эмиграции в Германии.

Мартов Юлий Осипович, меньшевик:

«Дело не только в глубокой уверенности, что пытаться насаждать социализм в экономически и культурно отсталой стране – бессмысленная утопия, но и в органической неспособности моей помириться с тем аракчеевским пониманием социализма и пугачевским пониманием классовой борьбы, которые порождаются, конечно, самим тем фактом, что европейский идеал пытаются насадить на азиатской почве <…> Для меня социализм всегда был не отрицанием индивидуальной свободы и индивидуальности, а, напротив, их высшим воплощением».

С ответом Ю.О. Мартову выступил Л.Д. Троцкий.

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«– Восстание народных масс, – чеканит Троцкий, – не нуждается в оправдании. То, что произошло, это восстание, а не заговор. Мы закаляли революционную энергию петербургских рабочих и солдат. Мы открыто ковали волю масс на восстание, а не на заговор… Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю: с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают это предложение. Но ведь мы видели их целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение как равноправные стороны миллионы рабочих и крестьян, представленных на этом съезде, которых они не [в] первый и не в последний раз готовы променять на милость буржуазии. Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории…

– Тогда мы уходим! – крикнул с трибуны Мартов среди бурных рукоплесканий по адресу Троцкого».

В 3:10 ночи Л.Б. Каменев объявил делегатам съезда о падении Зимнего дворца и аресте министров Временного правительства.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Воцарилось на несколько секунд напряженное молчание. Потом пришли аплодисменты, но не бурные, а раздумчивые. Зал переживал и выжидал. Готовясь к борьбе, рабочий класс был охвачен неописуемым энтузиазмом. Когда же мы шагнули через порог власти, нерассуждающий энтузиазм сменился тревожным раздумьем. И в этом сказался правильный исторический инстинкт. Ведь впереди еще может быть величайшее сопротивление старого мира, борьба, голод, холод, разрушение, кровь и смерть. “Осилим ли?” – мысленно спрашивали себя многие. Отсюда минута тревожного раздумья. “Осилим”, – ответили все. Новые опасности маячили в далекой перспективе. А сейчас было чувство великой победы, и это чувство пело в крови. Оно нашло свой выход в бурной встрече, устроенной Ленину, который впервые появился на этом заседании после почти четырехмесячного отсутствия».

После этого съезд принял написанное В.И. Лениным воззвание «К гражданам России».

26 октября (8 ноября) в 6:00 утра съезд закрыл свое первое заседание.

В тот же день в 21:00 началось второе заседание съезда, которое шло до 5:15 следующего дня.

На этом заседании меньшевики и правые эсеры осудили большевиков за «незаконный переворот». Они потребовали от съезда начать переговоры с Временным правительством об образовании нового кабинета министров, опирающегося на все слои общества.

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«На состоявшемся вчера ночью заседании Всероссийского Съезда Советов большевики оказались совершенно изолированными, так как все прочие социалистические группы осудили их методы и отказались принимать какое бы то ни было дальнейшее участие в заседаниях съезда».

Не получив одобрения съезда, меньшевики и правые эсеры покинули заседание. В результате к концу съезда стало 625 делегатов, из них большевиков было 390 человек и левых эсеров 179 человек. Таким образом, большевистско-левоэсеровская коалиция получила на съезде более 90 % голосов.

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«Левые эсеры со съезда не ушли, не могли уйти, понимая, что уход привел бы к тому, что они потеряли бы всякое влияние в крестьянских массах, но уход 25 октября со съезда правых эсеров и меньшевиков, их выкрики о большевистской авантюре, о захвате власти и т. д. и т. п. очень сильно их волновали <…> Левые эсеры говорили, что они хотят быть посредниками между большевиками и ушедшими со съезда партиями. Большевики не отказывались от переговоров, но Ильич прекрасно понимал, что из этих разговоров ничего не выйдет. Не для того бралась власть, устраивалась революция, чтобы впрячь в советскую телегу лебедя, щуку и рака, создать правительство, неспособное спеться, сдвинуться с места. Сотрудничество с левыми эсерами Ильич считал возможным».

Суханов Николай Николаевич, меньшевик:

«Мы ушли неизвестно куда и зачем, разорвав с Советом, смешав себя с элементами контрреволюции, дискредитировав и унизив себя в глазах масс, подорвав все будущее своей организации и своих принципов. Этого мало: мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции <…> Уходя со съезда, оставляя большевиков с одними левыми эсеровскими ребятами и слабой группкой новожизненцев, мы своими руками отдали большевикам монополию над Советом, над массами, над революцией. По собственной неразумной воле мы обеспечили победу всей линии Ленина».

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Говорят, что революция 25 октября дала только “большевистское правительство”. Я мог бы сказать, что в Совете Народных Комиссаров не одни большевики. Те, кто из вас помнит первый съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, должен знать, что большевики тогда были в меньшинстве; и вот теперь, убедившись на опыте, к чему ведет политика соглашательства, народ на Втором съезде Советов рабочих и солдатских депутатов отдал большинство партии большевиков. Когда мне говорят и кричат из враждебной печати, что штыки могут направиться на Советы, я смеюсь. Штыки находятся в руках рабочих, солдат и крестьян и из их рук они никогда не направятся на Советы. И пусть движет контрреволюция штыки против Советов, они им не страшны».

Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов объявил о переходе власти в стране руки Советов. Съезд сформировал первое рабоче-крестьянское правительство (Совет Народных Комиссаров) во главе с В.И. Лениным.

В первый состав Совета Народных Комиссаров вошли:

• председатель СНК – В.И. Ленин;

• нарком по внутренним делам – А.И. Рыков;

• нарком по иностранным делам – Л.Д. Троцкий;

• нарком земледелия – В.П. Милютин;

• нарком труда – А.Г. Шляпников;

• наркомат по военным и морским делам – комитет в составе: В.А. Антонов-Овсеенко, Н.В. Крыленко и П.Е. Дыбенко;

• нарком по делам торговли и промышленности – В.П. Ногин;

• нарком народного просвещения – А.В. Луначарский;

• нарком финансов – И.И. Скворцов (Степанов);

• нарком юстиции – Г.И. Оппоков (Ломов);

• нарком по делам продовольствия – И.А. Теодорович;

• нарком почт и телеграфов – Н.П. Авилов (Глебов);

• нарком по делам национальностей – И.В. Сталин.

Пост народного комиссара по железнодорожным делам остался временно вакантным, и его позднее занял М.Т. Елизаров. Также позднее наркомом государственного призрения была назначена А.М. Коллонтай – первая в мире женщина-министр. А наркомом госконтроля был назначен Э.Э. Эссен.

Милютин Владимир Павлович (1884–1937) – государственный деятель, член РСДРП(б) с 1910 года, народный комиссар земледелия в первом советском правительстве. Автор работ по экономике, в том числе «Истории экономического развития СССР» (1928). В 1937 году арестован и расстрелян.

Милютин Владимир Павлович, народный комиссар земледелия:

«Дело было 24 октября после 12 часов ночи в 36-й комнате на 1-м этаже Смольного. В комнате Ленин, Троцкий, Сталин, Смигла, Милютин, Каменев, Зиновьев. Я предложил составить список будущего правительства. Взял карандаш, листок бумаги. И тут возник вопрос: как назвать новое правительство, его членов. “Временное правительство” всем показалось затасканным, и потом само слово “временное” – отнюдь не отвечало нашим видам. Все, конечно, на свете “временно”, но мы не хотели придавать новому правительству того специфического значения, как это делали сначала кн[язь] Львов и компания и затем Керенский с друзьями. Название членов правительства “министрами” еще более отдавало бюрократической затхлостью. И тут Троцкий нашел то слово, на котором сразу все сошлись: “народный комиссар”.

– Да, это хорошо, – сейчас же подхватил Ленин, – это пахнет революцией.

– А правительство назвать “Советом народных комиссаров”, – подхватил Каменев».

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«Перед Советской властью, во главе которой встал теперь Ильич, стояла задача построить невиданный еще в мире тип государственного аппарата, опирающийся на самые широкие массы трудящихся, по-новому, по-социалистически перестраивающий всю общественную ткань, все человеческие отношения».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Центральный Комитет нашей партии сделал попытку достигнуть соглашения с левыми [эсерами]. Им было предложено принять участие в образовании Советской власти. Они колебались, ссылаясь на то, что, по их мысли, власть должна иметь коалиционный характер в пределах советских партий. Но меньшевики и правые [эсеры] порвали связь со съездом Советов <…> Нам ничего не оставалось, как предоставить партии левых [эсеров] убеждать своих соседей справа вернуться в лагерь революции; а пока они занимались этим безнадежным делом, мы считали себя обязанными взять ответственность за власть целиком на нашу партию. Список Народных Комиссаров был составлен исключительно из большевиков. В этом была несомненно известная политическая опасность <…> Но иного выбора не было. Другие советские группы колебались и уклонялись, предпочитая занять выжидательную позицию. В конце концов, мы не сомневались в том, что только наша партия способна создать революционную власть».

Бьюкенен Джордж Уильям, посол Великобритании в России:

«Большевики составляли компактное меньшинство решительных людей, которые знали, чего они хотели и как этого достигнуть. Кроме того, на их стороне было превосходство ума, а с помощью своих германских покровителей они проявили организационный талант, которого у них сначала не предполагали. Как ни велико мое отвращение к их террористическим методам, и как ни оплакиваю я разрушение и нищету, в которую они ввергли свою страну, однако я охотно соглашаюсь с тем, что и Ленин, и Троцкий – необыкновенные люди. Министры, в руки которых Россия отдала свою судьбу, оказались все слабыми и неспособными, а теперь, в силу какого-то жестокого поворота судьбы, единственные два действительно сильные человека, которых она создала в течение войны, были предназначены для того, чтобы довершить ее разорение. Однако когда они пришли к власти, то они были еще неизвестными величинами, и никто не ожидал, что они долго продержатся на своих постах. Перспективы были столь темны, что можно было только пробираться ощупью, во тьме».

Будберг Алексей Павлович, генерал:

«Во всех частях великое ликование по поводу свержения Керенского (как недолговечна слава всех революционных кумиров!) и перехода власти к Советам. Но, несмотря на всю большевистскую обработку, большинство солдат против того, чтобы власть была большевистская, а стоит только за то, чтобы власть была отдана Центральному исполнительному Комитету Совета с[олдатских] и р[абочих] депутатов.

Появление во главе нового правительства товарища Ленина ошарашило большинство инертных солдат; эта фигура настолько одиозна своим германским штемпелем, что даже большевистская агитация оказалась бессильной заставить с ней помириться. В нашем корпусном комитете лидер наших большевиков, ветеринарный фельдшер, взволнованно заявил начальнику штаба: “Да неужели же Ленин? Да разве это возможно? Да что же тогда будет?” Истинное чувство пробилось в этих словах через корку разных насвистанных с чужого голоса пустобрехов».

Устрялов Николай Васильевич (1890–1937) – правовед, философ, политический деятель, основоположник русского национал-большевизма. В 1916–1918 гг. – приват-доцент Московского и Пермского университетов. В годы Гражданской войны председатель Восточного отдела ЦК партии кадетов.

Устрялов Николай Васильевич, политический деятель и публицист:

«В живой драме всемирной истории это был один из типичных великих людей, определяющих собой целые эпохи.

Он [Ленин – В.Р.] был, прежде всего, великий революционер. Он – не только вождь, но и воплощение русской революции. Воистину, он был воплощенной стихией революции, медиумом революционного гения. В нем жила эта стихия со всеми ее качествами, увлекательными и отталкивающими, творческими и разрушительными. Как стихия, он был по ту сторону добра и зла. Его хотят судить современники; напрасно: его по плечу судить только истории.

В нем было что-то от Микельанжело, от нашего Льва Толстого. По размаху своих дерзаний, по напряженности, масштабам, внутренней логике своей мечты он им подобен, им равен. Его гений – того же стиля, той же структуры. Но мало еще сказать, что он был великий исторический деятель и великий революционер. Он был кроме того глубочайшим выразителем русской стихии в ее основных чертах. Он был, несомненно, русским с головы до ног.

Пройдут годы, сменится нынешнее поколение, и затихнут горькие обиды, страшные личные удары, которые наносил этот фатальный, в ореоле крови над Россией взошедший человек миллионам страдающих и чувствующих русских людей. И умрет личная злоба, и “наступит история”. И тогда уже все навсегда и окончательно поймут, что Ленин – наш, что Ленин – подлинный сын России, ее национальный герой – рядом с Дмитрием Донским, Петром Великим, Пушкиным и Толстым».

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Он [Ленин – В.Р.] был великим организатором. Его сила была в умении организовывать. С другой стороны – и это очень важно знать, – ему не были ведомы в политической жизни такие понятия, как уважение к другим, сдержанность, верность политической линии. Он был готов на что угодно, если в этом нуждались партия и “мировая революция”. Если бы вы встретили его на улице, никогда бы не подумали, что в этом человеке есть что-то необычное. Ленин был сторонником беспощадного террора, без малейшего снисхождения. Только так меньшинство может навязать свою власть большинству, стране. Когда, уже будучи в эмиграции, я спрашивал друзей Ленина из членов левых партий Европы или из меньшевиков о различиях между Лениным и Сталиным, все говорили: в отношении к террору различий между ними не было».

Высшим органом Советской власти стал Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) во главе с председателем Л.Б. Каменевым. Из 101 члена ВЦИК 62 человека были большевиками и 29 – левыми эсерами.

26 октября (8 ноября) в 22:30 Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов принял декрет о мире.

27 октября (9 ноября) Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов принял декрет о земле, предусматривавший национализацию всей земли и передачу помещичьих имений в распоряжение земельных комитетов и уездных советов крестьянских депутатов.

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич, ближайший помощник В.И. Ленина:

«Наконец все дела закончены, и поздно-поздно ночью мы двинулись ко мне на квартиру на ночевку. Поужинав кое-чем, я постарался предоставить все для отдыха Владимира Ильича, который хотя и был возбужден, но, видимо, крайне переутомлен. Я еле уговорил его занять мою постель, и лишь подействовал тот аргумент, что я спал в отдельной небольшой комнате, где к его услугам был письменный стол, бумага, чернила и библиотека.

Наконец, Владимир Ильич согласился, и мы разошлись. Я лег в соседней комнате на диване и твердо решил заснуть только лишь тогда, когда вполне удостоверюсь, что Владимир Ильич уже спит <…> Наконец, я потушил электрическую лампочку. Владимир Ильич у себя в комнате погасил ранее меня. Прислушиваюсь: спит ли? Ничего не слышно. Начинаю дремать, и когда вот-вот должен был заснуть, вдруг блеснул свет там, у Владимира Ильича. Я насторожился. Слышу, почти бесшумно встал он с кровати, тихонько притворил дверь ко мне и, удостоверившись, что я сплю, еле слышными шагами, на цыпочках, подошел к письменному столу, чтобы никого не разбудить. Сел за стол, открыл чернильницу и углубился в работу, разложив какие-то бумаги.

Конечно, я не спал. Сердце мое сжалось, забилось, и я подумал: “Вот он, творец революции, истинный революционер, умеющий совершенно забывать себя для блага нашей страны. Как устал он! Какой был напряженный день, полный тревог и волнений! И вот он превозмог себя, откинул всю неимоверную усталость и силой несокрушимой воли поднял себя с постели и отогнал сон, так нужный ему теперь. Вероятно, что-либо особо важное засел он писать, когда не нашел возможным даже дать себе вполне законный отдых”.

И он писал, перечеркивал, читал, делал выписки, опять писал и наконец, видимо, стал переписывать начисто. Уже светало, стало сереть позднее петроградское осеннее утро, когда наконец Владимир Ильич потушил огонь и лег в постель и тихо-тихо заснул, или задремал, так что его совсем не было слышно. Забылся и я.

Утром, когда надо было встать, я предупредил всех домашних, что надо быть потише, так как Владимир Ильич работал всю ночь и, несомненно, крайне утомлен. Наконец он, когда его еще никто не ждал, вдруг показался из комнаты совершенно одетый, энергичный, свежий, бодрый, радостный, шутливый.

– С первым днем социалистической революции! – поздравлял он всех, и на его лице не было заметно никакой усталости, как будто он великолепно выспался, а на самом деле спал-то он разве два-три часа, самое большее, после такого ужасного, двадцатичасового трудового дня. Когда собрались все пить чай и вышла Надежда Константиновна, ночевавшая у нас, Владимир Ильич вынул из кармана чистенько переписанные листки и прочел нам свой знаменитый “Декрет о земле”».

Крупская Надежда Константиновна, революционерка, жена Ленина:

«Запомнилось, как делал доклад Ильич, обосновывая декрет о земле, говорил спокойно. Аудитория напряженно слушала. Во время чтения декрета о земле мне бросилось в глаза выражение лица одного из делегатов, сидевшего неподалеку от меня. Это был немолодой уже крестьянского вида человек. Его лицо от волнения стало каким-то прозрачным, точно восковым, глаза светились каким-то особенным блеском».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Декреты о земле и о мире, утвержденные съездом, печатались в огромных количествах и через делегатов с фронта, через приезжавших из деревень крестьянских ходоков, через агитаторов, которых мы отправляли в провинцию и в окопы, распространялись по всей стране. Одновременно шла работа по организации и вооружению Красной гвардии. Вместе со старым гарнизоном и матросами она несла тяжелую караульную службу. Совет Народных Комиссаров завладевал одним правительственным учреждением за другим, но всюду наталкивался на пассивное сопротивление высшего и среднего чиновничества. Прежние советские партии прилагали все усилия к тому, чтобы найти в этом слое опору и организовать саботаж новой власти. Наши враги были уверены, что дело идет об эпизоде, что завтра-послезавтра, через неделю, Советская власть будет сброшена <…>

В городе царил полный порядок. Матросы, солдаты, красногвардейцы держали себя в эти первые дни с превосходной дисциплиной и поддерживали режим сурового революционного порядка».

Шульгин Василий Витальевич, политический деятель:

«Какие-то военные части ночевали у нас в большом Екатерининском зале <…> Его Величество народ во всей его красе. Блестящие паркеты покрылись толстым слоем грязи. Колонны обшарпаны и побиты, стены засалены, меблировка испорчена, – в манеж превращен знаменитый Екатерининский зал.

Все, что можно было испакостить, испакощено, и это – символ. Я ясно понял, что революция сделает с Россией: все залепит грязью, а поверх грязи положит валяющуюся солдатню».

25 октября начал работу Второй съезд Советов, большинство депутатов которого составляли большевики и левые эсеры. Съезд провозгласил установление советской власти в стране и принял важнейшие декреты о мире и о земле: первый призывал воющие страны заключить мир без аннексий и контрибуций, второй провозгласил отмену частной собственности на землю, запретил использование наемного труда, объявил о конфискации земли помещиков и крупных собственников, национализации всей земли и ее недр. Кроме того, на съезде было создано однопартийное большевистское правительство (Совет Народных Комиссаров), которое возглавил В.И. Ленин.

Несмотря на победу революции в Петрограде, позиции большевиков в регионах России были слабыми. В частности, в 50 губернских городах у них было всего 7 % мест, в 413 уездных – 2 %. Там органы местного самоуправления вступили в борьбу с местными Советами рабочих и солдатских депутатов. Но при этом лишь в 15 крупных городах из 84 произошло вооруженное противостояние.

Это удивительно, но первоначально мало кто верил в то, что большевики продержатся хотя бы до созыва Учредительного собрания (слишком ничтожными казались их шансы на успех).

Едва в Петрограде совершилась революция, атаман А.М. Каледин объявил военное положение на Дону, и в течение месяца после этого Советы в городах Донской области были ликвидированы. В ноябре на Дону начала формироваться Добровольческая армия, костяк которой состоял из офицеров царской армии и казачьей верхушки.

Рид Джон, американский журналист:

«На Дону образовалось нечто вроде казачьей республики.

Кубань объявила себя независимым казачьим государством. В Ростове-на-Дону и в Екатеринославе вооруженные казаки разогнали Советы, а в Харькове разгромили помещение профессионального союза горняков. Казачье движение повсюду проявляло себя как антисоциалистическое и милитаристское. Его вождями были дворяне и крупные землевладельцы, такие как Каледин, Корнилов, генералы Дутов, Караулов и Бардижи, его поддерживали крупные московские коммерсанты и банкиры».

Будберг Алексей Павлович, генерал:

«Несомненно, что там идет еще какая-то борьба; совершенно неизвестно, какими силами располагает Керенский; скверно то, что борьба затянулась; такие нарывы надо кончать сразу, ибо всякая затяжка не в пользу власти, особенно теперь.

Ходят слухи, что Дон поднялся против большевиков и во главе донцов стал Каледин; дай Бог, чтобы это не оказалось уткой».

26 октября (8 ноября) А.Ф. Керенский утром отдал приказ о движении войск на Петроград, но лишь к вечеру казачьи части, расквартированные к югу от Пскова, загрузились в вагоны.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Слабого состава сотни, по 70 человек <…> Меньше полка нормального штата. А если нам придется спешиться, откинуть одну треть на коноводов, – останется боевой силы всего 466 человек – две роты военного времени! Командующий армией и две роты! Мне смешно… Игра в солдатики! Как она соблазнительна с ее пышными титулами и фразами».

Рид Джон, американский журналист:

«Город был полон слухов о Керенском. Говорили, что он добрался до фронта и ведет на столицу огромную армию. “Воля Народа” опубликовала приказ, выпущенный им в Пскове:

“Наступившая смута, вызванная безумием большевиков, ставит государство наше на край гибели и требует напряжения всей воли, мужества и исполнения долга каждым для выхода из переживаемого Родиной нашей смертельного испытания.

В настоящее время впредь до объявления нового состава Временного правительства, если таковое последует, каждый должен оставаться на своем посту и исполнить свой долг перед истерзанной Родиной. Нужно помнить, что малейшее нарушение существующей организации армии может повлечь за собой непоправимые бедствия, открыв фронт для нового удара противника. Поэтому необходимо сохранить во что бы то ни стало боеспособность армии, поддерживая полный порядок, охраняя армию от новых потрясений, и не поколебать взаимное полное доверие между начальниками и подчиненными. Приказываю всем начальникам и комиссарам во имя спасения Родины сохранить свои посты, как и я сохраняю свой пост Верховного Главнокомандующего, впредь до изъявления воли Временного правительства республики…”»

Военно-революционный комитет приказал железнодорожникам заблокировать передвижение в сторону Петрограда эшелонов с казаками генерала П.Н. Краснова.

На следующий день, 27 октября (9 ноября), казачьи части без боя заняли Гатчину (в 40 км к югу от Петрограда). Там к ним присоединились еще 200 верных Временному правительству солдат, прибывших из Новгорода. Но все равно даже после этого у Краснова в распоряжении оказалось не более 1000 человек.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Идти с этими силами на Царское Село, где гарнизон насчитывал 16 000, и далее на Петроград, где было около 200 000, – никакая тактика не позволяла; это было бы не безумство храбрых, а просто глупость <…> Высказал свои соображения. Казаки вполне согласились со мною. На 2 часа утра 28 октября было назначено выступление».

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Генерал Краснов, так и не начиная бомбардировки, доложил мне, что намерен несколько оттянуть войска назад, отложить занятие Царского Села на завтра. Это было уже слишком. Я ни при каких условиях не мог дать на это свое согласие. Во-первых, я не видел никаких препятствий к немедленному овладению Царским Селом; во-вторых, я считал недопустимым чем-нибудь в наших действиях создать впечатление нашей слабости и неуверенности».

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Керенский врезается в толпу колеблющихся солдат, стоящих в двух верстах от Царского Села. Автомобиль останавливается. Керенский становился на сиденье, и я опять слышу проникновенный, истеричный голос. Осенний ветер схватывает слова и несет их в толпу, отрывистые, тусклые, уже никому не нужные, желтые и поблекшие, как осенние листья».

В это время Военно-революционный комитет призвал к боевой готовности Петроградский гарнизон, а к Красному Селу и Пулкову были выдвинуты революционные полки, отряды балтийских моряков и Красной гвардии.

В тот же день, 27 октября (9 ноября), Киевский Совет принял резолюцию о поддержке большевистского выступления в Петрограде и объявил себя единственной властью в Киеве.

Жевахов Николай Давидович, князь, заместитель обер-прокурора Святейшего Синода:

«Зверства большевиков в Петербурге, в Москве и в центральных губерниях России все более увеличивались, и на фоне творимых ими ужасов стали вырисовываться совершенно ясные контуры той системы, какая имела в виду только одну цель – истребление христиан <…> В связи с этим Киев стал все более наполняться беглецами из Петербурга и Москвы, или иначе – из так называемой “Советской России”. Правда, и Киев шел быстрыми шагами навстречу большевикам <…> но все же здесь еще не было ни “чрезвычаек”, ни массового избиения христианского населения, а царствовала пока только глупая Рада, не настолько крепко себя чувствующая, чтобы перейти к открытому террору».

А вот в Москве юнкера начали обстреливать Кремль. Несколько артиллерийских орудий были установлены на соседних с Кремлем улицах, но артиллеристам отдали приказ не вести огонь по Кремлю, чтобы не повредить «памятники русской истории».

Вечером был отдан приказ о штурме Кремля. Несколько солдат 56-го полка были убиты и ранены.

Нестор (Анисимов Николай Александрович), епископ Камчатский и Петропавловский:

«Русское оружие, в котором ощущался недостаток для обороны от сильно вооруженного неприятеля на фронте в начале войны, ныне было заготовлено, но, к ужасу нашей Родины, оно было обращено не на неприятеля, а в своих же русских братьев, на расстрел своих родных городов и святынь».

Горький Алексей Максимович, писатель:

«Бухают пушки, это стреляют по Кремлю откуда-то с Воробьевых гор <…> Отвратительно кричат галки, летая над мокрыми крышами, трещат пулеметы, где-то близко едет и стреляет броневик, непрерывно хлопают ружья, револьверы. Впечатление такое, как будто люди избивают друг друга, собравшись огромной кучей, идет свалка врукопашную грудь с грудью. Но вот мчится грузовой автомобиль, тесно набитый вооруженными людьми, и видишь, что они стреляют в воздух – должно быть, для того, чтобы “поднять свой революционный дух”, чтобы не думать о том, что они делают».

Вениамин (Федченков), митрополит:

«Войска, бывшие на стороне большевиков, осадили Москву и откуда-то с Ходынки – опять с Ходынки, на которой во время коронации Николая II подавили немало народу, – посылали снаряды в Белокаменную. А тут еще были у власти члены кадетской, эсеровской и, вероятно, меньшевистской партии. Мы о них ничего не знали и даже не интересовались, кто они, что делают там, в городской Думе?

Военную поддержку они нашли в юнкерах московских военных училищ, поэтому борьба шла между большевиками и юнкерами. И тогда, и теперь мне кажется непонятным: как эти горсточки людей отважились стать против движущейся лавины народных масс? Ведь очевидно было, что не устоять юнкерам».

Нестерович-Берг Мария Антоновна, сестра милосердия:

«Дрались дети, юнкера, кадеты, гимназисты и небольшая часть офицеров-героев! Куда же девались русские люди, кричавшие прежде о Царе и о Родине?»

Нестерович-Берг Мария Антоновна (1879 – после 1931) – русский общественный деятель и мемуарист, во время Первой мировой войны была сестрой милосердия. В 1920 году эмигрировала в Польшу. В 1931 году опубликовала книгу воспоминаний «В борьбе с большевиками».

Вениамин (Федченков), митрополит:

«На чьей стороне был я и вообще мы, члены собора?

Разумеется, юнкера были нам более своими по духу. Не были мы и против народа. Но благоразумие говорило нам, что уже придется мириться с пришедшей новой жизнью и властью, и мы заняли позицию посередине, и, пожалуй, это было верно исторически: Церковь тогда стала на линию нейтральности, не отрекаясь от одной стороны, но признавая уже другую, новую. То, что мне пришлось сказать в Твери педагогам, осуществилось на деле: Церковь должна была и стала осторожною».

28 октября (10 ноября) казаки генерала П.Н. Краснова после перестрелки и переговоров с солдатами полков, составлявших гарнизон, заняли Царское Село, выйдя на ближайшие подступы к Петрограду. Но далее П.Н. Краснов вынужден был дать войскам отдых.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«В сумерках Царское Село было занято. Солдаты гарнизона, не успевшие убежать по железной дороге, попрятались в казармы, отказывались выдать оружие, но и не предпринимали ничего враждебного против нас. Казаки почти без сопротивления овладели станцией железной дороги, подошли к Александровской и заняли радиостанцию и телефон.

Победа была за нами, но она съела нас без остатка».

Тем временем большевики выдвинули отряды красногвардейцев к Царскому Селу, а на случай прорыва в Петроград В.И. Ленин распорядился ввести в Неву корабли Балтийского флота.

29 октября (11 ноября) генерал П.Н. Краснов не предпринимал активных действий, оставаясь в Царском Селе.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Моею заботою было усилить до пределов возможного свой отряд за счет Царскосельского гарнизона. Неужели из 16 000 солдат-стрелков не найдется хотя бы одной тысячи, которая согласилась бы пойти с нами! Я вызвал офицеров к себе. Они все были против большевиков и обещали повлиять на солдат. Начались митинги. Но резолюции были самые неутешительные. Солдаты обещали не вмешиваться в “братоубийственную” войну и держать полный нейтралитет. Я и этому должен был быть рад – по крайней мере, не ударят в спину.

В Царском Селе находилась пулеметная команда 14-го донского казачьего полка. Я вызвал ее офицеров и комитет. Явились самые настоящие большевики. Злые, упорные, тупые, все ненавидящие. Тщетно и я, и чины дивизионного комитета говорили им о любви к Дону, о необходимости согласия всех казаков между собою, о призыве от совета союза казачьих войск стать на защиту правительства. Напрасно простые казаки комитета, энергично разрушая программу большевистских вождей, говорили: “нам, господа”, казакам, с большевиками никак не по пути, – представители 14-го полка уперлись, как бараны, что они заодно с Лениным, что Ленин за мир, и категорически отказались помочь.

Весь день прошел в бесплодных переговорах».

А в это время на улицах Москвы были сооружены баррикады. Началась борьба за центр города. Ожесточенные бои шли за Крымский и Каменный мосты, в районе Остоженки и Пречистенки.

30 октября (12 ноября) рано утром войска генерала П.Н. Краснова, поддерживаемые артиллерией и бронепоездом, начали наступление в районе Пулкова. Однако красногвардейцы, успешно отбив все атаки противника, сами вскоре перешли в контратаку. Краснов ждал подкреплений, но они все не подходили, хотя А.Ф. Керенский обещал, что помощь вот-вот будет. Тогда Краснов приказал отступить в Гатчину и ждать подкреплений там. Под угрозой окружения казаки, бросив артиллерию, оставили Царское Село.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Вечером из ставки в Гатчину прибыл французский генерал Ниссель. Он долго говорил с Керенским, потом пригласил меня. Я сказал Нисселю, что считаю положение безнадежным. Если бы можно было дать хоть один батальон иностранных войск, то с этим батальоном можно было бы заставить царскосельский и петроградский гарнизоны повиноваться правительству силой. Ниссель выслушал меня, ничего нe сказал и поспешно уехал.

Ночью пришли тревожные телеграммы из Москвы и Смоленска. Там шли кровавые бои. Ни один солдат не встал за Временное правительство. Мы были одиноки и преданы всеми…»

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Утром 31 октября я созвал Военный совет <…> Открыв заседание, я дал краткий политический обзор событий, насколько, конечно, они были мне известны; затем предложил начальнику штаба осветить военное положение и сообщить о передвижениях войск. После этого я поставил Совету вопрос, следует ли принять предложение о переговорах о перемирии или категорически отвергнуть и продолжать борьбу. Мнения были поданы по старшинству, начиная с младшего. Только два мнения – Савинкова и мое – были поданы за безусловный отказ от переговоров. Все военные без исключения были единодушны: для выигрыша времени нужно сейчас же начать переговоры, иначе нельзя ручаться за спокойствие казаков. Итак, мнение большинства – ясно и очевидно. Как ни было мне это отвратительно и трудно – другого выхода не было: нужно было выиграть время переговорами».

1 (14) ноября, во второй половине дня, Гатчина была занята отрядами красногвардейцев, революционных солдат и матросов. Мятеж был окончательно подавлен. Взятых в плен казаков отпустили, сам же генерал П.Н. Краснов, сдавшийся большевикам, вскоре был отпущен под «честное слово офицера, что не будет более бороться против Советской власти». Однако после этого он перебрался на Дон, где с марта 1918 года вернулся к активной антисоветской деятельности.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Эти дни были сплошным горением нервной силы. Ночь сливалась с днем, и день сменял ночь не только без отдыха, но даже без еды, потому что некогда было есть. Разговоры с Керенским, совещания с комитетами, разговоры с офицерами воздухоплавательной школы, разговоры с солдатами этой школы, разговоры с юнкерами школы прапорщиков, чинами городского управления, городской думы, писание прокламаций, воззваний, приказов и пр., и пр. Все волнуются, все требуют сказать, что будет, и имеют право волноваться, потому что вопрос идет о жизни и смерти. Все ищут совета и указаний, а что посоветуешь, когда кругом встала непроглядная осенняя ночь, кругом режут, бьют, расстреливают и вопят дикими голосами: “Га! Мало кровушки нашей попили!”

Инстинктивно все сжалось во дворце. Офицеры сбились в одну комнату, спали на полу, не раздеваясь; казаки, не расставаясь с ружьями, лежали в коридорах. И уже не верили друг другу. Казаки караулили офицеров, потому что, и не веря им, все-таки только в них видели свое спасение, офицеры надеялись на меня и не верили, и ненавидели Керенского».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Гатчинский дворец представлял собою любопытное зрелище. У всех входов стоял усиленный караул. У ворот – артиллерия, броневики. В дворцовых помещениях, украшенных ценной живописью, разместились матросы, солдаты, красногвардейцы. На столах из дорогого дерева лежали части солдатской одежды, трубки, коробки из-под сардин. В одной из комнат помещался штаб генерала Краснова. На полу лежали матрацы, шапки, шинели. Сопровождавший нас представитель Военно-революционного комитета вошел в помещение штаба, со стуком опустил винтовку прикладом вниз и, опершись на нее, заявил: “Генерал Краснов, вы и ваш штаб арестованы Советской властью”. У обеих дверей немедленно же разместились вооруженные красногвардейцы».

В тот же день казаки согласились выдать большевикам А.Ф. Керенского. Узнав об этом, он сразу же покинул расположение войск генерала Краснова.

Краснов Петр Николаевич, генерал:

«Утром 1 ноября вернулись переговорщики и с ними толпа матросов. Наше перемирие было принято, подписано представителем матросов Дыбенко, который и сам пожаловал к нам. Громадного роста красавец-мужчина с вьющимися черными кудрями, черными усами и юной бородкой, с большими темными глазами, белолицый, румяный, заразительно веселый, сверкающий белыми зубами, с готовой шуткой на смеющемся рте, физически силач, позирующий на благородство, он очаровал в несколько минут не только казаков, но и многих офицеров.

– Давайте нам Керенского, а мы вам Ленина предоставим, хотите ухо на ухо поменяем! – говорил он смеясь.

Казаки верили ему. Они пришли ко мне и сказали, что требуют обмена Керенского на Ленина, которого они тут же у дворца повесят.

– Пускай доставят сюда Ленина, тогда и будем говорить, – сказал я казакам и выгнал их от себя. Но около полудня за мной прислал Керенский. Он слыхал об этих разговорах и волновался. Он просил, чтобы казачий караул у его дверей был заменен караулом от юнкеров.

– Ваши казаки предадут меня, – с огорчением сказал Керенский.

– Раньше они предадут меня, – сказал я и приказал снять казачьи посты от дверей квартиры Керенского.

Что-то гнусное творилось кругом. Пахло гадким предательством. Большевистская зараза только тронула казаков, как уже были утеряны ими все понятия права и чести.

В три часа дня ко мне ворвался комитет 9-го донского полка с войсковым старшиною Лаврухиным. Казаки истерично требовали немедленной выдачи Керенского, которого они сами под своей охраной отведут в Смольный.

– Ничего ему не будет. Мы волоса на его голове не позволим тронуть.

Очевидно, это было требование большевиков.

– Как вам не стыдно, станичники! – сказал я. – Много преступлений вы уже взяли на свою совесть, но предателями казаки никогда не были. Вспомните, как наши деды отвечали царям московским: “С Дона выдачи нет!” Кто бы ни был он, судить его будет наш русский суд, а не большевики…

– Он сам большевик!

– Это его дело. Но предавать человека, доверившегося нам, неблагородно, и вы этого не сделаете.

– Мы поставим свой караул к нему, чтобы он не убежал. Мы выберем верных людей, которым мы доверяем, – кричали казаки.

– Хорошо, ставьте, – сказал я.

Когда они вышли, я прошел к Керенскому. Я застал его смертельно бледным в дальней комнате его квартиры. Я рассказал ему, что настало время, когда ему надо уйти. Двор был полон матросами и казаками, но дворец имел и другие выходы. Я указал на то, что часовые стоят только у парадного входа.

– Как ни велика вина ваша перед Россией, – сказал я, – я не считаю себя вправе судить вас. За полчаса времени я вам ручаюсь.

Выйдя от Керенского, я через надежных казаков устроил так, что караул долго не могли собрать. Когда он явился и пошел осматривать помещение, Керенского не было. Он бежал».

После бегства А.Ф. Керенского Верховным главнокомандующим стал генерал Н.Н. Духонин (чуть позднее он будет отстранен от командования и заменен большевиком Н.В. Крыленко).

А тем временем в Москве начался артиллерийский обстрел здания Городской думы, и юнкера вместе с членами Комитета общественной безопасности (так назывался орган, созданный при Городской думе для поддержки Временного правительства и борьбы с Советской властью) были вынуждены перейти в Кремль и в здание Исторического музея.

Арсеньев Василий Сергеевич (1883–1948) – юрист, псковский вице-губернатор (1916–1917), сын С.В. Арсеньева, дипломата, генерального консула в Швеции, чрезвычайного посланника в Норвегии; племянник старшего хранителя Оружейной палаты Ю.В. Арсеньева. В эмиграции с 1933 года.

Арсеньев Василий Сергеевич, юнкер:

«Мы вышли на площадь; там лежали раненые и убитые солдаты и юнкера… Выяснилось, что когда 56-й полк был выстроен и юнкера были заняты счетом солдат, то из казарм или арсенала раздались выстрелы в юнкеров – это и было сигналом для оставшихся в казармах начать стрельбу из удержанных винтовок из верхних помещений в находящихся на площади юнкеров, за этим-то оружием и побежали встреченные нами на лестнице солдаты. В ответ на это юнкера открыли стрельбу».

Кайгородов Михаил Никифорович, генерал:

«Юнкера заняли Кремль, поставили у Троицких ворот два пулемета и броневой автомобиль и стали выгонять из казарм склада и 56-го пех[отного] запасного полка солдат, понуждая прикладами и угрозами. Солдаты склада в числе 500 чел. были построены без оружия перед воротами арсенала. Несколько юнкеров делали расчет. В это время раздалось откуда-то несколько выстрелов, затем юнкера открыли огонь из пулеметов и орудия от Троицких ворот. Выстроенные без оружия солдаты склада падали, как подкошенные, раздались крики и вопли, все бросились обратно в ворота арсенала, но открыта была только узкая калитка, перед которой образовалась гора мертвых тел, раненых, потоптанных и здоровых, старающихся перелезть через калитку; минут через пять огонь прекратился».

2 (15) ноября на заседании Совета Народных Комиссаров была принята «Декларация прав народов России», которая провозгласила равенство и суверенность народов России, а также их право на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

После принятия Декларации власть Советов была установлена на Украине, в Белоруссии и в Прибалтике (на неоккупированных немцами территориях), а также в Баку.

В Центральном промышленном районе (Кострома, Тверь, Ярославль, Рязань и др.) Советская власть была установлена к концу декабря 1917 года. А вот в Центрально-Черноземном районе и в Поволжье, где большим влиянием пользовались эсеры, процесс признания Советской власти затянулся до конца января 1918 года.

Кроме того, в ноябре месяце власть Советов установилась во Владивостоке, в Омске и еще в нескольких крупных городах.

А вот в Москве 2 (15) ноября полковник К.И. Рябцев принял решение о капитуляции войск Комитета общественной безопасности. Юнкера, офицеры и студенты стали разоружаться. Некоторых из них убили на месте, но большинство рассеялось по городу. Полковника К.И. Рябцева и городского голову эсера В.В. Руднева большевики взяли под стражу.

Нестор (в миру Николай Александрович Анисимов) (1885–1962) – епископ Православной Российской Церкви (впоследствии – РПЦЗ, затем – РПЦ), митрополит Кировоградский и Николаевский. В 1917–1918 гг. член Св. Собора Православной Русской Церкви. Сотрудничал с А.В. Колчаком.

Нестор (Анисимов Николай Александрович), епископ Камчатский и Петропавловский:

«В продолжение восьми дней, сидя в подвалах, несчастные московские обыватели в районах обстрелов вынуждены были страдать и голодать, так как всякий выход из дома или подвала угрожал быть намеренно или ненамеренно убитым и застреленным <…> Между Царь-пушкой и Чудовым монастырем я увидел, как неизвестный мне полковник отбивался от разъяренной окружавшей его многолюдной толпы озверевших солдат. Солдаты толкали и били его прикладами и кололи штыками. Полковник окровавленными руками хватался за штыки, ему прокалывали руки и наносили глубокие раны, он что-то пытался выкрикивать, но никто его не слушал, только кричали, чтобы немедленно его расстрелять».

Вениамин (Федченков), митрополит:

«Снаряды с Ходынки направлялись главным образом в Кремль, как центр власти. Поэтому были разбиты купола храмов, разрушена церковь Двенадцати апостолов с патриаршей ризницей, здания Чудова монастыря, подбиты кремлевские башни. И одно время большевистские солдаты, вероятно, из войск внутри Москвы, захватили Кремль. Нас они не тронули и по проверке документов пропускали на соборные заседания, проходившие в епархиальном доме около Садовой улицы, недалеко от Духовной семинарии и Самотеки. И мы относились к этим солдатам тоже мирно и приятельски, никакой вражды абсолютно не чувствовал я к ним, наоборот, вспоминаю, что они воспринимались моим сердцем как свои, родные. О политике я тогда не думал: никто ничего не знал, какая она будет. Не больше моего думали эти солдаты-мужики. Однако они своим чутьем понимали, что тут борются народ и господа».

Горький Максим (настоящее имя – Алексей Максимович Пешков) (1868–1936) – писатель, прозаик, драматург. Был номинирован на Нобелевскую премию по литературе. В 1917 году Горький вел большую общественную и политическую работу, спас ряд представителей интеллигенции от репрессий большевиков.

Горький Алексей Максимович, писатель:

«В некоторых домах стены были пробиты снарядами, и, вероятно, в этих домах погибли десятки ни в чем не повинных людей. Снаряды летали так же бессмысленно, как бессмысленен был весь этот шестидневный процесс кровавой бойни и разгрома Москвы. В сущности своей московская бойня была кошмарным кровавым избиением младенцев. С одной стороны – юноши красногвардейцы, не умеющие держать ружья в руках, и солдаты, почти не отдающие себе отчета – кого ради они идут на смерть, чего ради убивают? С другой – ничтожная количественно кучка юнкеров, мужественно исполняющих свой “долг”, как это было внушено им».

Нестерович-Берг Мария Антоновна, сестра милосердия:

«Возвращалась я мимо Охотного Ряда, где происходил небольшой бой. Мне пришлось быть свидетельницей очень тяжелой и дикой сцены. В Охотном Ряду около одного из лотков лежал тяжело раненный юнкер с простреленной грудью и желудком. Я нагнулась над ним, думая, что смогу ему оказать помощь. Раненый был без сознания. Передо мною, как из-под земли, выросли два красноармейца с винтовками. Закричали:

– Что эту сволочь перевязывать! – и штыками винтовок прокололи грудь юнкеру.

Я кричала, что раненых не добивают, на что один из них мне ответил:

– Теперь такая мода, ведь это буржуй, враг народа».

В тот же день, примерно в 21:00, в Москве Военно-революционный комитет приказал прекратить огонь. В приказе говорилось: «Революционные войска победили, юнкера и белая гвардия сдают оружие. Комитет общественной безопасности распускается. Все силы буржуазии разбиты наголову и сдаются, приняв наши требования».

Кайгородов Михаил Никифорович (1853–1918) – генерал от инфантерии, иркутский губернатор (1905–1906), комендант Гродненской крепости (1913–1916). В 1916 году после тяжелых боев русские войска оставили Гродненскую крепость, и Кайгородов был переведен в резерв чинов при штабе Минского ВО.

Кайгородов Михаил Никифорович, генерал:

«Следующие дни прошли в непрерывной перестрелке юнкеров с осаждающими Кремль солдатами и Красной гвардией, причем участвовали пулеметы и артиллерия. В Кремле орудия стояли около соборов и перемещались иногда к Троицким и Боровицким воротам <…> С 31 октября Кремль начала громить тяжелая артиллерия. Разрушены: часть Малого Николаевского дворца, Чудов монастырь; повреждены сильно стены храма 12-ти апостолов, поврежден Успенский собор, колокольня Ивана Великого <…> 3 ноября стрельба прекратилась, но неожиданным пушечным выстрелом пробита стена казарм склада и ранено шесть сдавшихся юнкеров…»

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Тем временем борьба за власть Советов распространялась по всей стране. В Москве борьба приобрела крайне затяжной и кровавый характер. Может быть, не последней причиной этого явился тот факт, что руководители восстания не проявили сразу всей необходимой решительности наступления. В гражданской войне, более чем во всякой другой, победа может быть обеспечена только решительным и непрерывным наступлением. Колебаться нельзя, вести переговоры – опасно, топтаться выжидательно на месте – гибельно. Дело идет о народных массах, которые еще не держали в руках власти, которые находились всегда под ярмом другого класса и которым больше всего не хватает поэтому политической самоуверенности. Колебание в руководящем центре революции сейчас же разлагает их. Только в том случае, если революционная партия твердо, неуклонно идет к своей цели, она может помочь трудящимся преодолеть привитые столетиями инстинкты рабства и привести рабочие массы к победе. И только на пути решительного наступления победа может быть достигнута с наименьшей затратой сил и жертв».

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967) – писатель, поэт, публицист, переводчик с французского и испанского языков. В 1915–1917 гг. – военный корреспондент ряда российских газет. После Февральской революции вернулся в Россию. Октябрьскую революцию 1917 года принял настороженно.

Эренбург Илья Григорьевич, писатель:

«Самое ужасное началось после их победы. Безысходно как-то. Москва покалеченная, замученная, пустая. Больш[евики] неистовствуют. Я усиленно помышляю о загранице, как только будет возможность, уеду».

Аничков Владимир Петрович, банкир:

«Из Петрограда шли вести о полном разгроме верных Временному правительству войск. Почти одновременно вспыхнуло восстание большевиков в Москве, где шли кровавые уличные бои. На стороне Временного правительства были лишь юнкера, студенты и гимназисты – и лишь небольшая горстка офицеров. Красные войска обстреливали Москву. Обыватели попрятались по домам. Наконец белые были подавлены… Начались похороны убитых. Как писали в газетах, похороны “красных” были особенно торжественны. Под красными знаменами их несли в красных гробах к стенам Кремля, где и было совершено погребение без присутствия духовенства.

Процессия белых была грустная и траурная. Героев оплакивали матери и отцы. Вместе с погибшими оплакивалась и разбитая красными Россия. России больше не стало… Взамен образовывалось какое-то непонятное и страшное для меня государство, где вся власть сосредоточилась в жестоких, жадных, темных и хамских руках».

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«Трагедия России идет своей дорогой. Куда?.. Большевики победили и в Москве, и в Петрограде. Ленин и Троцкий идут к насаждению социалистич[еского] строя посредством штыков и революционных чиновников <…> Во время борьбы ленинский народ производил отвратительные мрачные жестокости. Арестованных после сдачи оружия юнкеров вели в крепость, но по дороге останавливали, ставили у стен и расстреливали и кидали в воду. Это, к сожалению, точные рассказы очевидцев. С арестованными обращаются с варварской жестокостью».

Красин Леонид Борисович, социал-демократ:

«Б[ольшеви]ки, разбив Керенского и завладев Москвой, не идут ни на какие соглашения, жарят себе ежедневно декреты, работа же всякая останавливается, транспорт, продовольствие гибнут, армии на фронтах начинают умирать с голода. Все видные б[ольшеви]ки (Каменев, Зиновьев, Рыков <…> etc.) уже откололись от Ленина и Троцкого, но эти двое продолжают куролесить, и я очень боюсь, не избежать нам полосы всеобщего и полного паралича всей жизни Питера, анархии и погромов. Соглашения никакого не получается, и виноваты в этом все: каждый упрямо, как осел, стоит на своей позиции, как б[ольшеви]ки, так и тупицы с[оциалисты]-р[еволюционе]ры и талмудисты меньшевики. Вся эта революционная интеллигенция, кажется, безнадежно сгнила в своих эмигрантских спорах и безнадежна в своем сектантстве».

7 (20) ноября Центральная рада провозгласила образование Украинской Народной Республики, объявив при этом о намерении «не отделяться от Российской Республики». Позднее, 3 (16) декабря, Совет Народных Комиссаров признал право Украины на самоопределение.

Через неделю в Тифлисе был образован «Закавказский Комиссариат» – коалиционное правительство Закавказья. По отношению к Советской России оно заняло откровенно враждебную позицию, поддерживая все антибольшевистские силы.

Рид Джон, американский журналист:

«Временного правительства уже не было <…> Но, как сказал во ВЦИК сам Ленин, “завоевание власти только еще начиналось”. Лишенные оружия, оппозиционные силы, все еще державшие в своих руках экономическую жизнь страны, принялись за организацию хозяйственного разгрома и со всей способностью к совместным действиям, свойственной русскому народу, старались мешать Советам в их работе, разваливать и дискредитировать их.

Забастовка государственных служащих была хорошо организована и финансировалась банками и коммерческими предприятиями. Всякая попытка большевиков взять в свои руки правительственный аппарат встречала сопротивление».

8 (21) ноября место Л.Б. Каменева на посту председателя ВЦИК занял Я.М. Свердлов.

11 (24) ноября в Петрограде открылся Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов, на котором преобладали левые и правые эсеры (большевики имели всего 12 % мандатов).

Съезд утвердил декрет о земле. Плюс он одобрил политику Совета Народных Комиссаров, и делегаты большинством голосов высказались за участие в нем левых эсеров.

12 (25) ноября начались выборы во Всероссийское Учредительное собрание, решение о созыве которого было принято еще Временным правительством. Учитывая настроения масс, большевики не решились отменить выборы, и они в конечном итоге стали самыми демократическими за всю историю страны, но их результаты разочаровали новых правителей. В выборах приняли участие менее 50 % избирателей. Всего было избрано 715 депутатов, но большевики из них набрали лишь 24,5 %. Однако за них проголосовало большинство в Петрограде (45 % голосов) и в Москве (48 % голосов), а также на Северном фронте, на Западном фронте и на Балтийском флоте.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Но бесконечное отсрочивание созыва Учредительного собрания не прошло бесследно для этого учреждения. Провозглашенное в первые дни революции, оно появилось на свет по истечении 8–9-месячной ожесточенной борьбы классов и партий. Оно явилось слишком поздно, чтобы иметь возможность играть творческую роль. Его внутренняя несостоятельность предопределялась одним фактом, который сперва мог казаться незначительным, но который в дальнейшем получил огромное значение для судьбы Учредительного собрания. Главной по численности партией революции в первую эпоху была партия социалистов-революционеров».

Вишняк Марк Вениаминович (1883–1976) – юрист, член партии социалистов-революционеров, депутат и секретарь Учредительного собрания, сотрудник газеты «Известия». После Октябрьской революции участвовал в антибольшевистском подполье. В 1919 году эмигрировал вначале в Европу, затем в США.

Вишняк Марк Вениаминович, активист эсеровской партии, секретарь Учредительного собрания:

«Устами Свердлова большевики предъявили категорическое требование – признать “в корне неправильным, даже с формальной точки зрения, противопоставление себя Советской власти. Власть должна принадлежать целиком и исключительно трудящимся массам и их полномочному правительству – Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов”. Задачи же Учредительного собрания “исчерпываются общей разработкой коренных оснований социалистического переустройства общества”.

Яснее нельзя было сказать. Обманувшись в расчете: если выборы в Учредительное собрание будут “делать” они, то и большинство в Учредительном собрании будет “ихнее”, большевистское, большевики уже приняли решение осуществлять власть, не считаясь с волей Учредительного собрания, без него и, в случае нужды, против него. Но прежде, чем насильственно упразднить Учредительное собрание, Советская власть решила его унизить: предложить добровольно капитулировать, согласиться на превращение в учено-исследовательское учреждение по вопросам социалистического строительства при Совнаркоме».

14 (27) ноября в Москве состоялось объединение Совета рабочих депутатов и Совета солдатских депутатов. В результате был создан Московский совет рабочих и солдатских депутатов – высший орган власти в городе. Председателем Совета избрали большевика М.Н. Покровского. В Исполком Московского городского совета вошли 63 большевика и 27 представителей других партий.

На следующий день в Петрограде имело место объединенное заседание ВЦИК, Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов и Чрезвычайного Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов.

Из дневника Николая II:

«17 ноября. Пятница.

Тошно читать описания в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и в Москве! Гораздо хуже и позорнее событий Смутного времени».

19 ноября (2 декабря) генерал Н.Н. Духонин, получив информацию о приближении к Могилеву эшелонов с войсками во главе с большевиком Н.В. Крыленко, освободил генералов А.И. Деникина и Л.Г. Корнилова из Быховской тюрьмы.

На другой день Н.В. Крыленко с частями Красной гвардии захватил Ставку в Могилеве. При этом Н.Н. Духонин приказал сохранившим ему верность солдатам покинуть Могилев и пробиваться на Дон, где началось формирование антибольшевистского «белого» движения. Узнав об этом, а также об освобождении генералов Корнилова и Деникина, толпа революционных солдат и матросов потребовала выдать ей генерала Духонина. Н.В. Крыленко попытался остановить толпу, но его слова не подействовали: Духонина схватили, и кто-то выстрелил ему в голову, а затем его добили штыками и прикладами.

Деникин Антон Иванович, генерал:

«Духонин приказал батальонам <…> покинуть город.

– Я не хочу братоубийственной войны, – говорил он командирам. – Тысячи ваших жизней будут нужны Родине. Настоящего мира большевики России не дадут. Вы призваны защищать Родину от врага и Учредительное собрание от разгона…

Благословив других на борьбу, сам остался. Изверился очевидно во всех, с кем шел.

– Я имел и имею тысячи возможностей скрыться. Но я этого не сделаю. Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, меня даже расстреляют. Но это смерть солдатская.

И он погиб.

На другой день толпа матросов – диких, озлобленных, на глазах у “главковерха” Крыленко растерзала генерала Духонина и над трупом его жестоко надругалась».

Керенский Александр Федорович, политический деятель:

«Духонин был широкомыслящий, откровенный и честный человек, далекий от политических дрязг и махинаций. В отличие от некоторых пожилых офицеров, он не занимался сетованием и брюзжанием в адрес “новой системы” и отнюдь не идеализировал старую армию. Он не испытывал ужаса перед солдатскими комитетами и правительственными комиссарами, понимая их необходимость. Более того, ежедневные сводки о положении на фронте, которые он составлял в Ставке, носили взвешенный характер и отражали реальное положение вещей. Он никогда не стремился живописать действующую армию в виде шайки безответственных подонков. В нем не было ничего от старого военного чинуши и солдафона. Он принадлежал к тем молодым офицерам, которые переняли искусство побеждать у Суворова и Петра Великого, а это наряду со многим другим означало, что в своих подчиненных они видели не роботов, а прежде всего людей».

Короленко Владимир Галактионович, писатель, общественный деятель:

«Печальное известие из Ставки. Ею овладел прапорщик Крыленко с красногвардейцами и матросами из Кронштадта. Духонин убит. Крыленко “возмущен” и проливает крокодиловы слезы».

26 ноября (9 декабря) В.И. Ленин подписал декрет «К открытию Учредительного собрания», потребовавший для его открытия кворума в 400 человек, причем открывать Собрание, согласно декрету, должно было лицо, уполномоченное Советом Народных Комиссаров, то есть большевик. Таким образом, большевикам удалось максимально отдалить открытие Собрания.

В тот же день в Петрограде открылся Второй съезд Советов крестьянских депутатов. Председательствовала на съезде лидер левых эсеров М.А. Спиридонова (большевикам было важно придать своей власти легитимный характер, показать, что ее поддерживают различные политические силы, и с этой целью, несмотря на ряд принципиальных расхождений с левыми эсерами, В.И. Ленин пошел на временный союз с ними).

На съезде присутствовало 790 делегатов, из которых большевики составляли всего 12 %. Правые эсеры стояли за Учредительное собрание и считали «так называемый Совет Народных Комиссаров незаконным захватчиком власти». Другая часть съезда поддерживала Советскую власть. В результате съезд раскололся на две примерно равные части, которые стали заседать раздельно.

27 декабря (10 января) председателем Петросовета был избран Г.Е. Зиновьев.

А на следующий день в Петрограде собрались 60 делегатов, и они попытались начать работу Учредительного собрания. В ответ Совет Народных Комиссаров издал декрет, объявивший партию кадетов «партией врагов народа». Тут же были арестованы лидеры кадетов А.И. Шингарёв и Ф.Ф. Кокошкин (спустя полтора месяца они будут убиты).

Жевахов Николай Давидович, князь, заместитель обер-прокурора Святейшего Синода:

«События принимали уже такой оборот, что даже самые крайние оптимисты, вчерашние социалисты и кадеты, должны были признать себя побежденными. Период болтовни на политические темы уже кончился, события стали расцениваться по-иному <…> Вчерашние ораторы, кричавшие об интересах “рабочего класса”, о помощи “угнетенному народу”, о нуждах “пролетариата”, ушли, посрамленные, в подполье, довольствуясь сознанием своей глупости».

29 ноября (12 декабря) Совет Народных Комиссаров категорически запретил любые «частные совещания» делегатов Учредительного собрания. Тогда же правые эсеры сформировали «Союз защиты Учредительного собрания».

1 (14) декабря специальное постановление ВЦИК фактически упразднило Военно-революционный комитет, предложив при этом Ф.Э. Дзержинскому создать отдельную службу госбезопасности Советской России.

2 (15) декабря казачьи части атамана А.Д. Каледина заняли Ростов.

7 (20) декабря была создана ВЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем). Ее председателем стал Ф.Э. Дзержинский.

Ленин Владимир Ильич, главный организатор и руководитель Октябрьской революции:

«Это то учреждение [ВЧК – В.Р.], которое было нашим разящим орудием против бесчисленных заговоров, бесчисленных покушений на Советскую власть со стороны людей, которые были бесконечно сильнее нас <…> Вы знаете из истории этих заговоров, как действовали эти люди. Вы знаете, что иначе как репрессией, беспощадной, быстрой, немедленной, опирающейся на сочувствие рабочих и крестьян, отвечать на них нельзя было. Это – достоинство нашей ВЧК. Мы всегда это будем подчеркивать, когда мы услышим, в прямой или в отраженной форме, как часто слышим из-за границы, вопли тех из русских представителей, которые на всех языках умеют употреблять слово “ЧК” и считать его образом, типом русского варварства.

Господа капиталисты, российские и иностранные! Мы знаем, что вам этого учреждения не полюбить. Еще бы! Оно умело ваши интриги и ваши происки отражать как никто, в обстановке, когда вы нас удушали, когда вы нас окружали нашествиями, когда строили внутренние заговоры и не останавливались ни перед каким преступлением, чтобы сорвать нашу мирную работу. У нас нет другого ответа, кроме ответа учреждения, которое бы знало каждый шаг заговорщика и умело бы быть не уговаривающим, а карающим немедленно. Без такого учреждения власть трудящихся существовать не может, пока будут существовать на свете эксплуататоры, не имеющие желания преподнести рабочим и крестьянам на блюде свои права помещиков, свои права капиталистов».

Трубецкой Сергей Евгеньевич, князь:

«Если уж вести политику, не считающуюся ни с каким общественным мнением, то надо, по крайней мере, создать материальную силу, чтобы проводить ее. Так <…> поступили большевики, создав ВЧК».

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) – революционер, политический деятель, основатель и глава ВЧК. Вел активную подготовку Октябрьской революции, организовал отряды Красной гвардии в Москве. В тюрьмах, ссылках, на каторге провел 11 лет. С ноября 1917 года член коллегии НКВД.

Дзержинский Феликс Эдмундович, основатель и глава ВЧК:

«Не думайте, что я ищу форм революционной юстиции; юстиция сейчас нам не нужна. Такая борьба, грудь с грудью, – борьба не на жизнь, а на смерть: чья возьмет. Я предлагаю, я требую организации революционной расправы над деятелями контрреволюции».

Лацис Мартын Иванович (настоящее имя – Ян Фридрихович Судрабс) (1888–1938) – видный деятель ВЧК-ОГПУ. В 1917 году был одним из организаторов Красной гвардии Петрограда. С октября 1917 года – член Выборгского районного штаба по подготовке восстания. В 1938 году был расстрелян.

Лацис Мартын Иванович, видный деятель ВЧК-ОГПУ:

«Нет еще опыта на этом фронте борьбы. Налицо только постановление Совнаркома и жизнь, требующая немедленного действия. Поэтому ВЧК не берет на себя судебных функций и действует через революционный трибунал. На вечернем заседании коллегии ВЧК от 20 декабря Дзержинский протоколирует: “Комиссия ведет только предварительное расследование”.

Жизнь, однако, уже на первых шагах комиссии диктует другое, она требует предоставления ВЧК более широких прав в борьбе с контрреволюцией <…>

Жизнь заставила присвоить революционным путем право непосредственной расправы. Это право – право расстрела – ВЧК применяла до июля 1918 года только по отношению к бандитам и спекулянтам. Политические противники этой каре не подвергались».

18 (31) декабря большевики вынуждены были принять постановление о признании государственной независимости Финляндии. Чуть позднее был издан декрет СНК, которым аннулировались договоры царской России о разделе Польши и признавалось право польского народа на независимое и самостоятельное существование.

Рид Джон, американский журналист:

«Старая Россия быстро разваливалась. На Украине и в Финляндии, в Польше и в Белоруссии усиливалось все более открытое националистическое движение. Местные органы власти, руководимые имущими классами, стремились к автономии и отказывались подчиняться распоряжениям из Петрограда».

Также в декабре 1917 года в Омске было провозглашено установление Советской власти во всей Западной Сибири. Потом власть к Советам перешла в Хабаровске, потом – в Приморской и Амурской областях. Полную победу Советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке закрепил Второй Всесибирский съезд Советов, состоявшийся в феврале 1918 года в Иркутске.

С другой стороны, 18 (31) декабря, три генерала (А.М. Каледин, М.В. Алексеев и Л.Г. Корнилов) составили так называемый «триумвират», который встал во главе Донского гражданского совета, созданного для координации Белого движения на всей территории бывшей Российской империи и претендовавшего на роль всероссийского правительства. С ним тут же вступили в контакт страны Антанты, которые прислали в Новочеркасск своих представителей.

В ответ 25 декабря (7 января 1918 года) большевики начали наступление на Донскую область. За следующие два дня красные войска В.А. Антонова-Овсеенко захватили промышленные центры Луганск и Мариуполь.

Переход власти к большевикам на территории России шел как мирным, так и вооруженным путем. Уже 3 ноября после взятия Кремля Советская власть победила в Москве. Далее она была провозглашена в Белоруссии, Украине, Латвии и Эстонии, в Крыму, на Северном Кавказе и в Средней Азии. Сравнительно легкая победа большевиков была обусловлена, с одной стороны, слабостью буржуазии, с другой стороны – наличием у большевиков привлекательной для народа социально-экономической программы, а также активной деятельностью В.И. Ленина, сумевшего преодолеть разногласия в рядах своих сторонников. Победа большевиков и установление Советской власти сыграли важную роль в смягчении порожденного царизмом затянувшегося кризиса и в выходе России из политического тупика 1917 года. Но при этом мир оказался разделенным на два лагеря – капиталистический и социалистический.

А чуть раньше, 8 (21) ноября, вышла нота наркома иностранных дел Л.Д. Троцкого, в которой всем воюющим державам было предложено начать переговоры о мире.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Мы выводим нашу армию и наш народ из войны. Наш солдат-пахарь должен вернуться к своей пашне, чтобы уже нынешней весной мирно обрабатывать землю, которую революция из рук помещиков передала в руки крестьянина. Мы выходим из войны. Мы отказываемся санкционировать те условия, которые германский и австро-венгерский империализм пишет мечом на теле живых народов. Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и несчастья миллионам человеческих существ».

19 ноября (2 декабря) в город Брест-Литовск (ныне Брест), где находилась Ставка германского командования на Восточном фронте, прибыла делегация большевиков для переговоров о заключении сепаратного мира.

Сокольников Григорий Яковлевич (настоящее имя – Гирш Янкелевич Бриллиант) (1888–1939) – государственный деятель, член ЦК РСДРП(б). В ноябре 1917 года вошел в состав делегации, направленной в Брест-Литовск. Сменив Троцкого, подписал Брестский мир от имени большевиков.

Сокольников Григорий Яковлевич, большевик, член советской делегации в Брест-Литовске:

«При создавшихся условиях Россия не имеет возможности выбора <…> Мы, уполномоченные нашим правительством, готовы немедленно подписать мирный договор, отказываясь от всякого его обсуждения, как совершенно бесполезного при создавшихся условиях».

Переговоры в Брест-Литовске между Россией и центральноевропейскими державами (Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией) открылись 20 ноября (3 декабря). Советская делегация предложила немцам для начала заключить перемирие и лишь потом приступить к подготовке собственно мирного договора.

Следует отметить, что перемирие с Россией было крайне выгодно для Германии – ей приходилось держать на Восточном фронте треть своих войск (около 80 дивизий), которые в случае их переброски вполне могли изменить соотношение сил на других театрах военных действий.

29 ноября (12 декабря) в ходе переговоров в Брест-Литовске произошла трагедия – прямо в ходе очередного совещания, выйдя в соседнюю комнату, застрелился член российской делегации генерал В.Е. Скалон. По словам близких ему людей, он не выдержал национального унижения страны. По взглядам Скалон был монархистом и тяжело переживал происходящее в России, но большевики включили его в состав своей делегации как отличного военного специалиста.

Скалон Владимир Евстафьевич (1872–1917) – генерал. По политическим взглядам был монархист. В 1917 году занял пост генерал-квартирмейстера Ставки ВГК. Был назначен военным экспертом на мирных переговорах в Брест-Литовске, но 29 ноября Скалон совершил самоубийство.

Скалон Владимир Евстафьевич, генерал:

«Троцкий <…> предложил мне <…> отправиться в Брест консультантом при большевистской делегации, чтобы давать “советы” во время переговоров о перемирии, а затем и о мире.

Поручение это глубоко мне противно. Я знаю, что речь идет просто об отвратительной комедии. “Перемирие” уже заключено: наши солдаты просто-напросто уходят с фронта, убивая собственных офицеров и грабя, и продают свои ружья и даже пушки немцам за бутылку рома или коробку сигар. Мир, он тоже будет продиктован немцами, т. е. немцы диктуют, а большевики только исполняют задание… Я был осведомлен об этом по данным нашей разведки и разведок французской и английской. Таким образом, я знаю, куда я иду и с кем я иду. Но я задаю себе вопрос: если я откажусь, тот, кто заменит меня, будет ли он, по крайней мере, иметь достаточно мужества, чтобы не прикрыть измену подписью русского офицера? У меня этого мужества найдется. Даю Вам слово, что это так.

С другой стороны, в Смольном, по-видимому, не все и не совсем единодушны. После моего разговора с Троцким у меня создалось впечатление, что он хотел бы “надуть” немцев, “тянуть” и попытаться не “подписать”. Но Ленин и его присные – Зиновьев, Подвойский, Сталин, Крыленко и прочие – за мир во что бы то ни стало, чтобы избежать риска быть выгнанными самими же немцами оттуда, куда их немцы посадили. Я даже задаю себе вопрос: почему это Ленин поручил переговоры Троцкому? Но, впрочем, все это сейчас уже сравнительно лишь очень маловажно…

Существенно то, что я еду в Брест. Бог знает, возвращусь ли…»

2 (15) декабря в Брест-Литовске было подписано перемирие между Россией и странами Четверного (германского) союза. Оно начиналось с 4 (17) декабря 1917 года с 14:00 по русскому времени и должно было продлиться до 1 (14) января 1918 года до 14:00 по русскому времени.

Мирная конференция в Брест-Литовске, на которой обсуждались условия сепаратного мира, открылась 9 (22) декабря. Германию представляли статс-секретарь (министр иностранных дел) Рихард фон Кюльман и генерал Макс Гофман, Австрию – министр иностранных дел Оттокар Чернин, Болгарию – министр юстиции Христо Попов, Турцию – великий визирь Мехмед Талаат-паша. Советская делегация, которую возглавлял А.А. Иоффе, потребовала заключения мира без аннексий и контрибуций, с восстановлением полной политической самостоятельности народов и соблюдением права народов распоряжаться своей судьбой.

Иоффе Адольф Абрамович, председатель советской делегации в Брест-Литовске:

«Владимир Ильич чрезвычайно настойчиво внушал мне перед моим отъездом в Брест-Литовск, как именно необходимо наших империалистических противников “вытаскивать за ушко да на солнышко”. “Как только они покажут свои империалистические ушки, – говорил он, – вы их остановите и требуйте: а позвольте-ка это записать!”»

Гофман Макс (1869–1927) – генерал-майор, с сентября 1916 года – командующий германскими войсками на Восточном фронте (он был фактическим главой германской делегации во время мирных переговоров с Советской Россией в Бресте). Автор мемуаров «Война упущенных возможностей».

Гофман Макс, генерал, фактический глава немецкой делегации на переговорах в Брест-Литовске:

«Никогда не забуду первого обеда с русскими. Я сидел между Иоффе и Сокольниковым, тогдашним комиссаром финансов. Напротив меня сидел рабочий, которому, по-видимому, множество приборов и посуды доставляло большое неудобство. Он хватался то за одно, то за другое, но вилку использовал исключительно для чистки своих зубов <…> Иоффе, Каменев, Сокольников производили впечатление настоящих интеллигентов. Они с воодушевлением говорили о стоящей перед ними задаче привести российский пролетариат к высотам счастья и благосостояния. Никто из них ни на минуту не сомневался, что обязательно настанет такой момент, когда народ сам будет управлять государством, руководствуясь марксистским учением. Они верили в то, что всем людям будет хорошо, а некоторым, – здесь Иоффе подразумевал, вероятно, себя, – чуть-чуть лучше <…> В остальном русские открывали переговоры сразу потоком пропагандистских речей и нападками на “империалистов”».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Мирные переговоры начались 9 декабря – через полтора месяца после принятия декрета о мире, и потому лживыми являются обвинения против нас продажной и социал-предательской печати в том, что мы не пытались сговориться с союзниками. Мы в течение полутора месяцев оповещали их о каждом нашем шаге и неизменно призывали их присоединиться к мирным переговорам. Наша совесть чиста перед народами Франции, Италии, Англии… Мы сделали все, что было в наших силах, для привлечения к мирным переговорам всех воюющих стран. Вина за то, что мы вынуждены были вступить в сепаратные переговоры о мире, падает не на нас, а на западных империалистов, а также на те русские партии, которые все время предсказывали рабоче-крестьянскому правительству России скорую смерть и уговаривали союзников не брать всерьез нашей мирной инициативы. Так или иначе, 9 декабря начались мирные переговоры. Наша делегация внесла принципиальное заявление, которое характеризовало основы всеобщего демократического мира в точных выражениях декрета 26 октября (8 ноября). Противная сторона потребовала перерыва заседания, причем возобновление работ, по предложению Кюльмана, откладывалось все далее и далее. Было ясно, что делегации четверного союза испытывают немалые затруднения при формулировке ответа на нашу декларацию».

15 (28) декабря положение дел обсуждалось на заседании ЦК РСДРП(б), где большинством голосов было принято решение затягивать мирные переговоры как можно дольше, в надежде на скорую революцию в самой Германии. В дальнейшем формула была уточнена и приняла следующий вид: «Держимся до германского ультиматума, потом сдаем».

20 декабря (2 января 1918 года) советскую делегацию на мирных переговорах в Брест-Литовске возглавил нарком иностранных дел Л.Д. Троцкий.

Иоффе Адольф Абрамович (1883–1927) – меньшевик, после Февральской революции вошел в состав Петросовета, был принят в партию большевиков. В Октябрьские дни 1917 года – член Петроградского Военно-революционного комитета. Участвовал в переговорах с Германией в Брест-Литовске.

Иоффе Адольф Абрамович, председатель советской делегации в Брест-Литовске:

«Когда в брестских переговорах определенно выяснилась совершенная неприемлемость германских условий мира, тов[арищ] Ленин настаивал на затягивании переговоров именно в целях более ясного выявления перед трудящимися всего мира антиимпериалистической сущности советской политики и чистейшей воды империализма наших противников. “Чтобы затягивать, нужен затягивальщик”, – говорил Владимир Ильич и настоял на поездке тов. Троцкого в Брест».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«К мирным переговорам мы подходили с надеждой раскачать рабочие массы как Германии и Австро-Венгрии, так и стран Антанты. С этой целью нужно было как можно дольше затягивать переговоры, чтобы дать европейским рабочим время воспринять, как следует быть, самый факт советской революции и, в частности, ее политику мира. Ленин предложил мне, после первого перерыва в переговорах, отправиться в Брест-Литовск. Сама по себе перспектива переговоров с бароном Кюльманом и генералом Гофманом была мало привлекательна, но “чтобы затягивать переговоры, нужен затягиватель”, как выразился Ленин. Мы кратко обменялись в Смольном мнениями относительно общей линии переговоров. Вопрос о том, будем ли подписывать или нет, пока отодвинули: нельзя было знать, как пойдут переговоры, как отразятся в Европе, какая создастся обстановка. А мы не отказывались, разумеется, от надежд на быстрое революционное развитие».

Кюльман Рихард (1873–1948) – немецкий дипломат; с августа 1917 года до июля 1918 года – министр иностранных дел. От имени Германии подписал мирный договор с Россией в Брест-Литовске. В 1918 году вышел в отставку и занялся предпринимательской деятельностью.

Кюльман Рихард фон, министр иностранных дел Германии:

«Картина полностью изменилась. Троцкий был человеком совсем другого склада по сравнению с Иоффе. Не очень большие, острые и насквозь пронизывающие глаза за резкими стеклами очков смотрели на его визави сверлящим и критическим взглядом. Выражение его лица ясно указывало на то, что он лучше бы завершил малосимпатичные для него переговоры парой гранат, швырнув их через зеленый стол, если бы это хоть как-то было согласовано с общей политической линией».

Самойло Александр Александрович (1869–1963) – военачальник. Во время Первой мировой войны служил в оперативном отделе Генерального штаба. После Октябрьской революции перешел на сторону большевиков, участвовал в мирных переговорах в Брест-Литовске. В феврале 1918 г. вступил в РККА.

Самойло Александр Александрович, генерал:

«С переменой главы делегации резко изменились и отношения с немцами. Мы стали встречаться с ними только на совместных заседаниях, так как перестали ходить в офицерское собрание, а довольствовались у себя в блоке, в котором жили.

На заседаниях Троцкий выступал всегда с большой горячностью, Гофман не оставался в долгу, и полемика между ними часто принимала очень острый характер. Гофман обычно вскакивал с места и со злобной физиономией принимался за свои возражения, начиная их выкриком: “Ich protestiere!..” [Я протестую!], часто даже ударяя рукой по столу. Сначала такие нападки на немцев мне, естественно, приходились по сердцу, но Покровский мне разъяснил, насколько они были опасны для переговоров о мире. Отдавая себе отчет о степени разложения русской армии и невозможности с ее стороны какого-либо отпора в случае наступления немцев, я ясно сознавал опасность потерять колоссальное военное имущество на огромнейшем русском фронте, не говоря уже о потере громадных территорий. Несколько раз я говорил об этом на наших домашних совещаниях членов делегации, но каждый раз выслушивался Троцким с явной снисходительностью к моим непрошеным опасениям. Его собственное поведение на общих заседаниях с немцами явно клонилось к разрыву с ними <…> Переговоры продолжались, выливаясь главным образом в ораторские поединки между Троцким и Гофманом».

30 декабря (12 января 1918 года) российская делегация в Брест-Литовске потребовала от правительств Германии и Австро-Венгрии подтвердить отсутствие у них намерений присоединить какие бы то ни было территории бывшей Российской империи. По мнению российской стороны, решение вопроса о судьбе самоопределяющихся территорий должно было осуществляться путем всенародного референдума, после вывода иностранных войск и возвращения беженцев и переселенных лиц. Со своей стороны, генерал Макс Гофман заявил, что германское правительство отказывается очистить оккупированные территории Курляндии и Литвы, а также Ригу и острова Рижского залива.

Гофман Макс, генерал, фактический глава немецкой делегации на переговорах в Брест-Литовске:

«Троцкий – хороший оратор, образованный, энергичный и циничный – создавал впечатление человека, который не остановится ни перед какими средствами, чтобы достичь того, чего хочет. Иногда я спрашивал себя, прибыл ли он вообще с намерением заключить мир, или ему была нужна трибуна, с которой он мог бы пропагандировать большевистские взгляды. Тем не менее, хотя они и стояли на переднем плане, я думаю, что он пытался прийти к соглашению».

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«25 декабря этот ответ был дан. Дипломаты четверного союза присоединились к демократической формуле мира – без аннексий и контрибуций на началах самоопределения народов. Для нас было совершенно ясно, что это – лишь лицемерие. Но мы не ожидали от них даже проявления лицемерия, потому что, как сказал один французский писатель, лицемерие является той данью, которую порок платит добродетели. И то, что германский империализм счел необходимым принести эту дань демократическим принципам, свидетельствовало в наших глазах о том, что положение внутри Германии достаточно серьезно…»

В конечном итоге сепаратный Брестский мирный договор с Германией на очень тяжелых для России условиях был подписан, но это произошло уже в марте 1918 года.

Троцкий Лев Давидович, один из организаторов Октябрьской революции:

«Секрет поведения немецкой дипломатии состоял в том, что Кюльман был, по-видимому, заранее твердо убежден в нашей готовности играть с ним в четыре руки. Он рассуждал при этом приблизительно так: большевики получили власть благодаря своей борьбе за мир. Удержаться у власти они могут только при условии заключения мира. Правда, они связали себя демократическими условиями. Но зачем же существуют на свете дипломаты? Он, Кюльман, возвратит большевикам их революционные формулы в приличном дипломатическом переводе, большевики дадут ему возможность в замаскированном виде завладеть провинциями и народами. В глазах всего мира немецкий захват получит санкцию русской революции. Большевики же получат мир. Заблуждению Кюльмана содействовали, несомненно, наши либералы, меньшевики и народники, которые заблаговременно изображали брестские переговоры как комедию с заранее распределенными ролями».

Либкнехт Карл (1871–1919) – деятель рабочего и социалистического движения, один из основателей коммунистической партии Германии. В 1916 году был арестован. Находился на каторжных работах в тюрьме, где позже восторженно встретил известие об Октябрьской революции в России.

Либкнехт Карл, один из основателей коммунистической партии Германии:

«Итог Бреста не нулевой, даже если теперь дело дойдет до мира грубой капитуляции. Благодаря русским делегатам Брест стал далеко слышной революционной трибуной. Он принес разоблачение центральных империй, разоблачение немецкой жадности, лживости, хитрости и лицемерия. Он вынес уничтожающий приговор мирной политике немецкого (социал-демократического) большинства – политике, которая имеет не столько ханжеский, сколько цинический характер. Он оказался в силах развязать в разных странах значительные массовые движения».

Малкин Борис Федорович (1891–1938) – член партии эсеров с 1908 года, один из ее организаторов, член ЦК. После Октябрьской революции руководил Петроградским телеграфным агентством, был одним из редакторов «Известий». В 1938 году был арестован и расстрелян. Реабилитирован в 1956 году.

Малкин Борис Федорович, один из организаторов партии эсеров, позднее – большевик:

«Был подписан Брестский мир, вошедший в историю нашей внешней политики как один из гениальнейших образцов ленинской стратегии, как непревзойденный маневр рабочего государства в империалистическом окружении…»

Весь 1916 год и начало 1917 года в политических кругах России шла упорная борьба между сторонниками сепаратного мира с Германией и сторонниками участия России в войне до победного конца. После Февральской революции Временное правительство заявило о верности России своим обязательствам перед странами Антанты и в июне предприняло наступление на фронте, но оно оказалось неудачным. В конечном итоге участие России в Первой мировой войне закончилось подписанием (в марте 1918 года) Брестского мира с Германией. После этого Советская республика получила передышку и начала преобразования в экономике.

Андреев Л.Н. Дневник (1915–1924). // S.O.S. Москва – Санкт-Петербург, 1994.

Аничков В.П. Екатеринбург – Владивосток (1917–1922). М., 1998.

Анненков Ю.П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий (в 2-х томах). М., 1991.

Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания. М., 1968.

Брусилов А.А. Воспоминания. М., 1963.

Бубнов А.Д. В царской ставке. М., 2008.

Будберг А.П. Дневник белогвардейца. Минск – Москва, 2001.

Бунин И.А. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи и выступления. М., 2000.

Бьюкенен Дж. У. Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918 (пер. с английского). М., 2006.

Бьюкенен Дж. У. Мемуары дипломата (пер. с английского). М., 1991.

Великие дни Российской Революции. Петроград, 1917.

Вениамин (Федченков), митрополит. Россия между верой и безверием. М., 2000.

Верцинский Э.А. Год революции. Воспоминания офицера генерального штаба за 1917–1918 гг. Таллин – Ревель, 1929.

Волков С.В. Красный террор глазами очевидцев. М., 2009.

Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова. Санкт-Петербург, 2015.

Воспоминания генерала А.С. Лукомского. Берлин, 1922. – 2 тома.

Генерал Кутепов. Сборник статей. Париж, 1934.

Гиппиус З.Н. Дневники. М., 2002.

Гиппиус З.Н. Живые лица. Тбилиси, 1991.

Глобачев К.И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009.

Горький А.М. Несвоевременные мысли // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал (в 2-х томах). М., 1997.

Гучков А.И. Воспоминания председателя Государственной Думы и военного министра Временного правительства. М., 1993.

Дан Ф.И. К истории последних дней Временного правительства // Летопись Русской Революции. Том 1. Берлин 1923.

Декреты Советской власти. Том 1. М., 1957.

Деникин А.И. Очерки русской смуты (в 5-ти томах). Париж, 1921.

Дневник Л.А.Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008.

Дневники императора Николая II. М., 1992.

Документы великой пролетарской революции. Том 1. М., 1938.

Другов Ф.П. Анархисты в русской революции // Пробуждение (Детройт). 1932. № 23–27.

Дыбенко П.Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958.

Жевахов Н.Д. Воспоминания товарища обер-прокурора Священного Синода князя Жевахова. М., 1993.

Еремеев К.С. Июльский погром 1917 года (из воспоминаний) // Правда. № 160. 17.07.1927. С. 3–4.

Ерманский О.А. Из пережитого (1887–1921). М., 1927.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 2002. – 2 тома.

Кантакузина Ю.Ф. Революционные дни. Воспоминания русской княгини, внучки президента США. М., 2007.

Керенский А.Ф. Гатчина (из воспоминаний). М., 1922.

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993.

Керенский А.Ф. Русская революция 1917 года. М., 2005.

Коняев Н., Коняева М. Русский хронограф. От Николая II до И.В. Сталина (1894–1953). М., 2015.

Короленко В.Г. Дневник. 1917–1921. М., 2001.

Красин Л.Б. Письма жене и детям. 1917–1926. М., 2014.

Краснов П.Н. На внутреннем фронте. Л., 1927.

Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. М., 1957.

Крушение царизма: Воспоминания участников революционного движения в Петрограде (1907 год – февраль 1917 года). Л., 1986.

Кудрина Ю.В. «Ужасно думать, что это только начало» (война глазами вдовствующей императрицы Марии Федоровны // Первая мировая война: пролог ХХ века. М., 1998.

Кутепов А.П. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений в 55-ти томах. М., 1958.

Малянтович П.Н. В Зимнем дворце 25 октября 1917 года // Былое. 1918. № 12.

Мартов Ю.О. Письма и документы (1917–1922). М., 2014.

Милюков П.Н. Война и вторая революция. Пять дней революции (27 февраля – 3 марта) // Страна гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции 1917 года. М., 1991.

Милюков П.Н. История второй русской революции. Минск, 2002.

Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1991.

Мордвинов А.А. Последние дни императора // Бремя власти. Харьков, 1997.

Немеркнущие годы. Очерки и воспоминания о Красном Петрограде (1917–1919). Л., 1957.

Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. Воспоминания. Париж, 1931.

Нестор (архиепископ). Расстрел московского Кремля: 27 октября – 3 ноября 1917 года. М., 1995.

Никитин Б.В. Роковые годы. Новые показания участника. Париж, 1937.

Оберучев К.М. В дни революции: воспоминания участника великой русской революции 1917 года. Нью-Йорк, 1919.

Окунев Н.П. Дневник москвича (1917–1920). М., 1990.

Октябрьский переворот. Революция 1917 года глазами ее руководителей. М., 1991.

Оловянников С.Н. Народная власть в Курской губернии // Из воспоминаний С.Н.Оловянникова. ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 115. Л. 1–6.

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Документы. Л., 1927.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции (пер. с французского). Петроград, 1923.

Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. Т. 5. М., 1927.

Подвойский Н.И. Год 1917. М., 1958.

Политические партии и общество в России 1914–1917 гг. Сборник статей и документов. М., 1999.

Пришвин М.М. Дневники. 1914–1917. М., 1991.

Прокофьев С.С. Дневник 1907–1918. Париж, 2002.

Петибридж Р. Русская революция глазами современников. Мемуары победителей и побежденных. 1905–1918. М., 2006.

Рабинович А.Е. Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде. М., 2008.

Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990.

Резанов А.С. Штурмовой сигнал П.Н.Милюкова. Париж, 1924.

Рид Дж. Десять дней, которые потрясли мир (пер. с английского). М., 1957.

Родзянко М.В. Крушение империи. Харьков, 1990.

Родзянко М.В. За кулисами царской власти. М., 2015.

Родзянко М.В. Государственная Дума и Февральская 1917 года революция // Записки председателя Государственной Думы. Новая Юность. № 1 (34) – 5 (38). 1999.

Самойло А.А. Две жизни. М., 1958.

Соколов Н.А. Убийство царской семьи. М., 1991.

Спиридович А.И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917 гг. Нью-Йорк, 1960–1962.

Спирин Л.М. Россия 1917 год: из истории борьбы политических партий. М., 1987.

Страна гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции 1917 года. М., 1991.

Суханов Н.Н. Записки о революции. М., 1991. – 3 тома.

Троцкий Л.Д. История русской революции. Берлин, 1932. – 3 тома.

Троцкий Л.Д. Историческое подготовление Октября // Троцкий. Сочинения. Том 3. Москва – Ленинград, 1924.

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 2007.

Трубецкой С.Е. Минувшее. М., 1991.

Февральская революция 1917 года. Сборник документов и материалов. М., 1996.

Философов Д.В. Воскресшая Россия // Речь. № 70, 23 марта 1917.

Ходнев Д.И. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии Финляндского полка. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997.

Церетели И.Г. Воспоминания о февральской революции. Париж, 1963. – 2 тома.

Чернов В.М. Великая русская революция. Воспоминания председателя Учредительного собрания. 1905–1920. М., 2007.

Чубинский М.П. Год революции (1917). Из дневника // 1917 год в судьбах России и мира. М., 1997.

Шляпников А.Г. Семнадцатый год. М., 1992. – 3 книги.

Шульгин В.В. Дни. Россия в революции 1917 года. Санкт-Петербург, 2015.

Николай II – последний Российский император.

Император Николай II и императрица Александра Федоровна с детьми.

Молодые русские офицеры накануне Первой мировой войны.

Русские артиллеристы на полях сражений в годы Первой мировой войны.

Русские солдаты в Петрограде. Присутствие тысяч вооруженных людей в крупных городах добавило напряженности во внутренней жизни России.

Генерал от кавалерии А.А. Брусилов (сидит) среди офицеров штаба 8-й армии. 1914.

Телеграмма председателя Государственной Думы М.В. Родзянко императору Николаю II о начавшихся в Петрограде беспорядках.

Получена в Ставке 26 февраля 1917 г. в 22 час. 40 мин.

Февральская революция. Митинг у памятника Скобелеву в Москве. 1917 г.

Автомобиль Думы с охраной. Февраль 1917 г.

Офицеры расположенных в Петрограде частей дают присягу на «преданность революции».

Демонстрация работниц Путиловского завода в первый день Февральской революции.

Баррикады на Лиговском проспекте в Петрограде.

Войска у Государственной Думы.

Демонстрация в первые дни Февральской революции.

Митинг на Невском проспекте после Февральской революции 1917 г.

Акт отречения от престола императора Николая II. 2 марта 1917 г. (В правом нижнем углу подпись-автограф императора Николая II простым карандашом: «Николай»; в левом нижнем углу черными чернилами заверительная надпись рукой Фредерикса: «Министр императорского двора генерал-адъютант граф Фредерикс». В дате и времени отречения цифры вписаны карандашом рукой Николая II).

Николай II с семьей после Февральской революции был выслан в Тобольск.

Акт непринятия престола великим князем Михаилом Александровичем. 3 марта 1917 г.

Войска восставших, атакующие царскую полицию в ходе Февральской революции.

Патриотическая манифестация вскоре после Февральской революции.

Фотография из журнала «Искра» от 19 марта 1917 г.

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов. Март 1917 г.

Демонстрация 1 мая 1917 г. на Невском проспекте.

Июньская демонстрация в Петрограде 1917 г.

Июльские события в Петрограде. Солдаты Самокатного полка, прибывшие с фронта для подавления мятежа.

Крейсер «Аврора», холостой выстрел с которого стал сигналом к началу штурма Зимнего дворца в 1917 г.

Декрет II Всероссийского съезда Советов о земле. 26 октября (8 ноября) 1917 г.

Декрет II Всероссийского съезда Советов о мире. 26 октября (8 ноября) 1917 г.

Николай Романов во время его ссылки в Сибирь.

В.И. Ленин – один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г.

Здесь и далее: первая цифра – дата по старому стилю (в скобках – по новому стилю).