…Засов не помог – мощный удар секиры снес запоры. Угрюмый викинг плечом вышиб дверь и, пригнув голову, перешагнул порог.

Эльвёр, замерев у стенки, стиснула зубы – не дождутся от нее крика! Унимая дрожь, она вжималась спиною в покрытые резьбой бревна. Сердце у девушки колотилось, как пойманная птица, кулачки сжимались, но что она могла поделать с могучим воином, что ввалился в ее горницу?

Викинг небрежно махнул секирой, всаживая ее в стену – просто чтобы освободить себе руки. Его глыбистые плечи обтягивала старая кольчуга, а крепкая шея была шире головы. Перебитый нос сипел и клекотал, забавные рыжие косички торчали из-под шлема, а свирепые синие глазки сверлили Эльвёр, как два буравчика.

Следом в горницу протиснулась еще парочка громил, сотоварищей Хунди Рыжего, – Лейф Тихоня и Эйнар Пешеход. Эйнара не зря так прозвали – этот викинг настолько был огромен, что его ни одна лошадь удержать не могла. Поневоле пешим станешь.

– Собирайся! – властно прогудел Пешеход. – Пойдешь с нами.

– Не пойду! – отрезала девушка.

– Тогда понесем! – хохотнул Лейф.

Эльвёр побледнела.

– Это вам Косматый приказал? – выцедила она.

– Не Косматый, – назидательно сказал Эйнар, – а Прекрасноволосый. Хунди!

Рыжий сдернул с топчана плащ, шитый из бобровых шкурок, и закутал в него девушку с головой. Эльвёр попыталась брыкаться, но викинг даже и не заметил ее потуг – сгрёб и уложил себе на плечо. Затем посмотрел на Пешехода, и тот махнул мечом в сторону гавани:

– На корабль!

Сопя, Хунди двинулся к выходу, и в этот самый момент в горницу влетели два молодца-дренга[2]. Увидев непотребное, они бросились на Рыжего, выхватывая скрамасаксы[3] в локоть длиной. И лишь перескочив порог, заметили еще двоих, да поздно – Эйнар молниеносным ударом почти срубил голову одному из молодцев, а другой только и успел что вздрогнуть – обратным движением клинка Пешеход чиркнул ему по горлу, и рубиновая струя плеснула на «ковер» – расстеленную шкуру медведя.

– Уходим, – скомандовал Эйнар.

Хунди шагнул к дверям, выдернув из стены свою секиру. Викинги покинули горницу, и лишь два мертвых в лужах липкой крови тела остывали на полу, свидетельствуя о преступлении.

Глухо, задушенно донесся голос Эльвёр:

– Эваранди! Эваранди-и!

Кончились новогодние каникулы, кончилась зимняя сессия в политехе. Константин Плющ с чувством глубокого удовлетворения сунул зачетку в карман куртки и застегнул замок. Свободен!

Еще пара недель каникул – и снова в бой. «Учись, студент!»

Улыбаясь, Костя спустился на Светланскую и пошагал в сторону центра. Даже не пошагал – побрел. Ленивой походкой беззаботного школяра, за которым нет долгов и «энок»[4].

На свободу с чистой совестью!

Плющ шел и рассеянно улыбался. В детстве, не столь уж и далеком, он, помнится, буйно радовался окончанию четверти. Ныне радости нет – есть тихое и спокойное довольство. Производное от того, что ты скидываешь напряг, выходишь из жесткого режима, слезаешь с учебной карусели. У тебя вдруг появляется свободное время – и легкая растерянность. А куда ж девать эти часы и дни?

Не сказать что Костя был зубрилой и образцово-показательным студиозусом. Нормальный парень, он кое-что смекал в компьютерах, починял «железо», мудрил в программах, и ему, как спецу, недоставало лишь диплома.

Ничего. Еще годик – и вожделенные «корочки» окажутся там, где нынче лежит зачетная книжка.

А еще у него была тайна. Случалось так, что Костю просто распирало от желания поделиться секретом, но он ни разу за эти месяцы не выдал его. Никому.

Никто с него не брал расписку о неразглашении, Хранитель Романус даже словом не обмолвился на этот счет. Плющ сам разумел, что болтать – лишнее.

…Где-то, неведомо где, среди чужих пространств и времен, находится Интермондиум – междумирье. Туда выходят дебри Гондваны, в другой стороне плещет Силурийское море, а за горами, откуда спускается акведук, бывает виден пустынный берег, освещенный колоссальным красным Солнцем, – это Земля через миллиард лет.

А акведук, сработанный рабами Рима, ведет к удивительному городу-крепости, где средневековые дома-фахверки перемежаются эллинскими храмами-периптерами, античными инсулами и прочими памятниками архитектуры, в которых живут, отдыхают, молятся, работают Хранители и Регуляторы.

Хранители следят за тем, чтобы колесо истории не вильнуло в сторону от проложенной колеи, а уж если вызревает опасность «макроскопического воздействия», грозящего изменением реальности, в прошлое отправляются Регуляторы. Их задача – предотвратить сползание к «альтернативке», удержать баланс между грядущим и былым.

Добить Эрнста Рёма, если тот вдруг выживет, отговорить Александра Македонского от завоевания Индии…

Когда Костя сам стал Регулятором, то получил задание – помешать сопернику Харальда Косматого стать конунгом «всея Норвегии».

У него это вышло. У него и у Роскви.

Плющ улыбнулся. Это такой обычай у Регуляторов – зваться на языке той эпохи, в которую угодили. Роскви – так на язык викингов можно перевести имя Валерий.

Валерка Бородин. Дембельнулся из ВДВ, женился, а в прошлое отправился за «бонусами». Ничего, нагреб «бонусов» – хватило и на квартиру, и на машину. Еще и тур в Таиланд купил – свозил свою Верку в Паттайю. В Уссурийске снег по колено, а Вера на пляже млеет…

А Константин переводится, как Эваранди.

Плющ вздохнул. Разве такое поведаешь кому? Да если и сболтнешь ненароком, что тогда? Покрутят пальцем у виска и скажут: доучился!

Правда, на Новый год Костя малость успокоился. Он вдруг ощутил себя скупым рыцарем, владеющим несметным сокровищем – и получающим от того массу удовольствия.

Каково это – держать у себя на полке рукописи из Александрийской библиотеки? Или целехонькую статую Афродиты, изваянную Лисиппом? Никому не известное полотно Леонардо? Сидишь себе в гордом одиночестве и любуешься…

Плющ запрокинул голову – там, высоко над улицей, над домами завис пролет Золотого моста. В его тени было сумрачно и зябко.

Сразу вспомнились арки акведука, пересекавшего цитадель Интермондиума, изливавшего влагу горных источников в целый каскад фонтанов, откуда хозяйки черпали воду.

Вздохнув, Костя пошагал дальше. Его слегка мучила раздвоенность желаний: он очень хотел вернуться в Интермондиум, пройтись по Главной улице – и вернуться к Башне, которую все называли Терминалом. Вернуться, отворить тяжелую дверь портала, обитую позеленевшей бронзой, – и выйти на сумасшедший простор Стьернсванфьорда.

Там, между скалистых круч и лесистых склонов, синеет извилистая лента залива, и белые косы водопадов окунаются в него, а орлы нарезают круги ниже обрыва, где стоишь ты, цепенея, задыхаясь от ужаса и восторга…

Вернуться, наведаться в Сокнхейд, проведать Эльвёр…

Плющ снова вздохнул, теперь уже уныло. Эта девушка прелестна и проста, она прозрачна, как льдинка. Эльвёр любит его, и он, наверное, тоже. Вот только…

Как им быть? Ему переселяться в тамошнюю Норвегию, которой, по сути, еще нет? Государство только собирается, сшивается, как из лоскутьев, из земель ранрикиев, ругов, эгдов, гренов, хордов и прочих квенов.

И что там делать программисту? Безусловно, историческое фехтование – великое дело и реконструкция – это просто замечательно. Но нельзя же всю жизнь прожить в прошлом, в ту пору, когда еще и Средневековьем не пахло (зато помоями, навозом и прочими амбре полудикого быта несло основательно)!

Тянуть срок в полутемных, душных «покоях» – сложенном из камня, дерева и торфа «длинном доме», где даже трубы нет, а посередине горит очаг? Чего для?

И какому делу посвятить лет пятьдесят, отпущенных ему на житие с бытием? В походы ходить? Грабить саксов, франков, тянуть все, что плохо лежит, и кровь пускать хозяевам, кои писаются при одном лишь упоминании о норманнах, страшных людях с севера?

Ничего не скажешь, достойный выбор!

Помнится, он все ныл, взыскуя лихого «махалова» мечами – чтоб все по-настоящему, с кровью и костями, а не по правилам феста[5].

И была ему сбыча мечт – намахался вдосталь, нарубался, наслушался мокрого хруста, нанюхался.

Кошмары неделю снились, потом обвык. Успокоился.

Угомонился, все понял про себя и обрел некую цельность.

Но жить в ту эпоху… Нет уж, спасибочки.

И что тогда? Эльвёр сюда перетянуть? В XXI век? В чужой, непонятный, пугающий мир? А будет ли девушка счастлива среди машин, компов, Интернета и прочих прелестей цивилизации?

Вопрос.

Вздохнув, Костя свернул со Светланской, поднялся по крутому переулку и вышел к серой высотке, укоренившейся на склоне. Во Владивостоке не найти ровного места – сплошные спуски и подъемы…

Квартирка у него была маленькая, зато своя. Нора. Берлога.

Убежище.

Стащив ботинки, сбросив куртку, Плющ прошагал в комнату и переоделся в старые треники, подцепил пальцами ног разношенные тапки. Сразу стало уютно. Покой…

Прошлепав на микрокухню, Костя сообразил себе бутерброд с колбасой и включил чайник – в обед он забегал в кондитерскую на углу Океанского проспекта, прикупил пару булочек-синнабончиков. С чаем – самое то.

Схомячив и первое, и второе, Плющ прошествовал в комнату (она же зал, она же спальня, гостиная и т. д.) и уселся за комп. Запустил, послушал, как взвыл трудяга-вентилятор.

Протренькала мелодийка «винды», и экран расцветился.

Костя откинулся в кресле, наслаждаясь самой неторопливостью, этакой растянутостью бытия. Никуда не надо спешить, скачивать и распечатывать рефераты. Можно просто посидеть, полистать сайты, новости узнать.

Тут заиграл скайп, простеньким аккордом призывая ответить абоненту «andott70».

«Дед Антон!»

Костя быстренько соединился, и с монитора на него глянул седой старикан. С бестрепетным взглядом, шрамом на щеке и серьгой в ухе, он здорово смахивал на пирата.

– Здрасте, дед Антон!

– Здоров, Костян. Я Валерке не звонил пока…

Старик замялся, и Плющ насторожился:

– А-а… Так вы откуда? Я думал, вы от Валерки… ну, по скайпу.

Дед мотнул головой.

– Из дому я. Прихватило мне в Сокнхейде поясницу, я и подался в станицу родимую. Отлежался, а старуха моя отварами лечила, она по этому делу – знаток… – Помолчав, старик сказал: – Эльвёр похитили!

Костя резко подался к экрану, выдыхая:

– Кто?!

– Ты… это… спокойно, понял? – строго сказал дед. – Портал все равно только завтра откроется. Кстати, тот, что в самом Сокнхейде, опять растворяться перестал, выходить надобно у Стьернсванфьорда. Во-от… Короче, к конунгу нашему сам Харальд Косматый пожаловал. Всем велит себя королем норвежским звать, не иначе. А с ним флот и дружина, поневоле будешь почтителен… Хьельд-конунг с королем не спорил, поляну накрыл, угостил как полагается. Ну и Харальд чем-то там отдарился, не наглел особо и своих в узде держал. А в самый день отъезда увидал Эльвёр. Ну и заявился к ней. А та его выгнала!

– Молодец! – вырвалось у Плюща.

– Так-то так… Сдержался Харальд, ничего не сказал, а под вечер велел подручным своим уволочь девку – и на корабль. И ведь что надумал, с-сучок замшелый! Не себе взял, а то прознают еще, не посмотрят, что король, ряшку начистят. Шлет Косматый посольство аж в Миклагард, в Константинополь, то есть к тамошнему императору-базилевсу. Стало быть, послы дары с собой везут – кучу мехов, клыков моржовых и прочего барахла. Ну и девок заодно…

– И одна из них – Эльвёр… – тяжело обронил Плющ.

– Ну да…

Костя прикрыл глаза. Эльвёр – наложница какого-то вонючего ромея, пусть даже коронованного? Ни. За. Что.

– Не бывать тому, – спокойно сказал Плющ.

Он уже все решил. Сразу. Да и что тут думать да гадать? Спасать надо Эльвёр! Вот и весь сказ. А уж как им быть и где на ПМЖ остановиться – это они потом решат. В свободное от погони время.

– Большое посольство? – ровным голосом спросил Костя.

– Четыре скейда и столько же кнорров.

– Скейдов? А почему не драккаров? А-а, ну да… Они путем «Из варяг в греки» двинут?

Старик на экране покивал седой головой:

– Драккар велик и тяжел, его волоком не протащишь и пороги днепровские не пройдешь – там же, особенно на грядах Айфор, по воде вообще никак. Вытаскиваешь свое плавсредство на берег и шесть верст прешь вкругаля.

– Понятно… Спасибо, дед Антон. Вы вот что… Не звоните Валерке, ладно?

– Думаешь? – усомнился старик.

– Думаю. У него ребенок, жена еще в себя не пришла от радости. Не надо.

– Ну ладно… – проворчал дед Антон и глянул из-под насупленных седых бровей. – Так ты что же, в одиночку?

Костя серьезно покачал головой:

– Куда ж я один? Соберу команду, идеи есть. Короче, ладно, пошел я вещички собирать. Пока!

– Пока…

Выключив комп, Плющ стал собираться. В поход.

Расстройства, досады на испорченный день не было – Костя даже повеселел. Харальд Косматый своею выходкой разом ответил на все Костины вопросы. Сделалось ясно и понятно, что делать.

А что тут еще поделаешь? Опоясываешься мечом – и вперед!

Костя не собирался в поход слишком основательно – лишь бы добраться до Интермондиума. Вся его «средневековая» амуниция, включая оружие и одежу, находилась там, в «камере хранения».

И отправился Эваранди, как был, в утепленных джинсах и зимних кроссовках. Куртка сверху, шапка вязаная на голову.

Готов к труду и обороне.

Костя поправил шапку и шагнул за порог. Закрывая дверь и проворачивая ключ, подумал, что его головной убор – единственное, что он прихватил с собой из Средних веков.

Собственно говоря, это была не шапка даже, а подшлемник – натягиваешь его, а сверху пялишь круглый шлем.

Плющ поглядел на дверь квартиры и усмехнулся.

Когда еще он увидит ее? И вернется ли сюда вообще?

Академку он взял на крайний случай. В деканате проблем не было – Константин Плющ на хорошем счету.

Пропуск Костю волновал не слишком – знания у него есть, да и опыта поднабрался. До полного звания программиста ему не хватает самой малости – диплома. Сдать экзамены…

Сдаст, куда он денется…

Спускаясь по лестнице, Плющ вспоминал себя до того, как угодил в прошлое: сопливого, наивного «ре-кона», реконструктора то бишь, мнившего, что занятия историческим фехтованием делают его крутым меченосцем, – и после.

После того как отбивал наскоки лихих рубак и сам лично погружал клинок во вражью требуху, накалывал сердце или сек шею. Убивал. Причинял смерть.

Валерке, прошедшему чеченскую кампанию, было проще – он уже проливал кровь. А каково вчерашнему студиозусу убивать?

Главное, еще и ныл постоянно – вот, дескать, не развернуться ему никак, только на фестах и помашешь клинком. Ах, ему бы ко временам рыцарей! Уж там бы он натешился вдоволь!

Костя фыркнул, выходя из подъезда и сворачивая к остановке автобуса. Натешился…

Скучно ему было на фестах, видите ли! Конечно, в любой момент можно выйти из бугурта[6], сказавшись усталым. А куда ты выйдешь из настоящего боя?

Вот прешь ты на врага в строю – собралась дружина «клином» и ломит на противника. И справа побратим, и слева – прикроют. А ты, если что, от них секиру вражью отведешь или щитом стрелу словишь. Как бросить строй?

Или струсить и бежать, или быть убитым. Третьего не дано.

Но когда ты наступаешь, плечом к плечу, то понимаешь, впитываешь с потом и кровью – лучше смерть принять, чем дать слабину! Жизнь, может, и сохранишь, но от позора вовек не отмоешься…

…Автобус, что шел на Русский остров, был полупустым. Покружив по теснине улиц, автобус «МАН», похожий на аквариум, выкатил на Золотой мост. Скоро ему сходить, встрепенулся Костя, – тот самый форт Морской крепости находился на Чуркине[7].

Фыркнув мотором, «МАН» затормозил возле остановки, и Плющ вышел, пропуская в салон энергичную тетку с сумкой-чувалом. И как она ее только тащит…

Асфальт кончился, по склону потянулась набитая тропа – ею пользовались мужики из гаражей, что уступами спускались по склону. Там кипела жизнь – иномарки, новенькие или подержанные, крутые или не слишком, стояли с поднятыми капотами или принимали водные процедуры, благо стояла теплынь, редкая для зимней поры.

Миновав гаражи, Константин выбрался к откосу, где зиял полукруглый вход в форт.

Владивостокскую цитадель отгрохали еще в пору империи, получилось мощно – никто с моря Владивосток не обстреливал. Не осмеливались, понимая, что получат отлуп с крепостных батарей.

Плющ оглянулся – никого – и нырнул под гулкие своды туннеля.

Здесь было сыро и мрачно – серый бетон кругом, проемы, ведущие в пустые казематы, и все. Туристы здесь не ходят, им тут смотреть не на что, и селфи не сделаешь – темно, да и фона впечатляющего нет.

Вход отдалился настолько, что Константина окутала тьма. Он включил слабый фонарик, но этого хватало. А вот и тот самый проем – арка в стене.

Луч света уперся в кирпичную кладку, аккуратно замазанную штукатуркой. Здесь.

Плющ глянул на экранчик сотового. Ровно десять. Пора.

В душе, конечно же, закопошилось сомнение – а вый дет ли чего?

Перемещение в Интермондиум больше всего походило на волшебство. Валерка, правда, солидно утверждал, что тут используются супер-пупер-технологии, не отличимые от магии.

Началось!

Кладка словно поплыла, заколыхалась, покрылась рябью – и протаяла. Перестала быть.

Константин шагнул в портал и оказался в круглом зале, сложенном из камня, – зернистая порода переливалась в луче фонарика.

Как утверждали знающие люди, это была не совсем порода, а некие кристаллы внеземного происхождения. Дескать, как-то вот попала на Землю друза, вроде как метеорит, да и разрослась, размножилась делением, а кристаллы в ней не простые – они «прокалывали» время и пространство, образуя кучу порталов в прошлое.

Интермондиум – вообще местечко то еще. Здесь соседствуют далекое прошлое и будущее, а само междумирье как бы выводится за скобки, его как бы нет. Интермондиум смахивает на заклепку у джинсов – она упрочивает сходящиеся к ней швы.

«Швы» между временами.

Сто тысяч лет тому назад сюда проникли кроманьонцы, обжили большую пещеру, откуда можно было выйти и в африканскую степь, и в американскую прерию. Поля вечной охоты!

Неведомый народ, сменивший первобытных зверобоев, перестроил пещеру, возведя над нею огромную Башню. Стены обтесали, вырубили ступени, навешали бронзовые двери на входы в порталы.

Костя оглядел Нижний зал. Сюда он попал через такую же дверь – тяжелую, зеленую от патины и пупырчатую от клепок.

Порталы в несколько этажей опоясывали Башню, выводя в иные времена: хошь, в палеолит, хошь, в Античность. Или еще куда.

Это придавало Башне сходство с вокзалом. Ее так и прозвали – Терминалом.

Плющ поднял голову – мощные стены, круглясь, уходили к потолку. Там их рассекали узкие стрельчатые окна, впуская свет, и, чудилось, весь верх Башни парил в лучистом сиянии, в то время как нижние горизонты были погружены в полумрак.

Сперва Константину показалось, что в Башне никого нет, но вскоре он разглядел высокую фигуру в длинной ниспадающей мантии.

– Здравствуй, Эваранди, – послышался ровный глубокий голос, и Плющ узнал его обладателя.

– Хранитель Романус! Рад вас видеть во здравии.

Хранитель, выйдя на свет, поклонился слегка и сделал широкий жест – пойдем, мол.

Вместе они покинули Терминал и оказались на обширной террасе, с которой открывался замечательный вид на улицы и площади цитадели, ее дома и храмы, парки и статуи, башни и зубчатые стены.

За ними, высокими крепостными стенами, открывались дальние леса, серебрилось море, а от скалистых гор тянулись аркады водопровода – он «перешагивал» через стены города, «наросшего» вокруг Башни. Акведук как бы уравнивал средневековые фахверки, античные инсулы, храмы разных вер и народов, связывая их воедино.

Стражники, охранявшие вход в Терминал, сдержанно, но с почтением поклонились Хранителю.

– Не стану испытывать твоего терпения, Эваранди, – негромко проговорил Романус. – Но и спешка будет только во вред. Над Норэгр скоро опустится ночь, а вот завтра в Сокнхейде люди соберутся на тинг и будут решать, кто виноват и что делать. Твоя задача, Эваранди, отговорить самых безрассудных от войны с Харальдом-конунгом. Ничего, кроме гибели, эти торопыги не добьются. Да и разве твоя цель – отомстить Прекрасноволосому?

– Косматому, – процедил Костя. – Даже если бы я хотел сразиться с ним, что толку? Харальд – бывалый викинг, с детства приученный к мечу. Я ему не противник. Но и цель моя иная – освободить Эльвёр! Я не прощу себе, если она станет наложницей какого-нибудь жирного царедворца в Константинополе! Ревную? Да! Но и справедливость тут тоже есть. Если бы девушка сама выбрала императора или его придворного в суженые – это совсем другое дело. Я бы молча признал ее право на счастье. Но то, что сотворил Харальд…

– Еще не сотворил. Идеи есть?

– Да какие там идеи… Все решится на тинге. Я только предложу родичам Эльвёр и конунгу Хьельду свои услуги.

Плющ в двух словах обрисовал план действий, и Хранитель согласно кивнул:

– Да, это может сработать. А теперь поговорим как Хранитель с Регулятором.

Романус усмехнулся и покачал головой.

– Моя работа похожа на труд врача или полководца, – сказал он. – От моих решений зависят жизни людей, которые могут прерваться потому лишь, что иначе жертв будет еще больше. Регуляторы, которых мы посылаем в прошлое, не спасают историю, они лишь немножечко подправляют ее ход, чтобы события не выходили из знакомого нам всем русла… Ты здесь потому, что хочешь помочь Эльвёр, а я, вполне понимая – и разделяя – твои побуждения, думаю шире. Так уж получается, что Регуляторы никогда не отправляются в прошлое по своим личным делам, этого еще не случалось. Не случится подобного и с тобой…

– Мне нельзя будет попасть в ту эпоху? – напрягся Костя.

Хранитель покачал головой:

– Все гораздо сложней. Регуляторы… Они особые люди. И ты тоже. Знаешь такое полумистическое свойство квантовой механики – вмешательство наблюдателя меняет состояние системы? Вот так же и с хронодинамикой – Регулятор, перемещаясь в прошлое, влияет на исторический процесс самим своим присутствием, он как бы приводит историю в норму. Вступившись за кого-то, застрелив негодяя или освободив узника, он просто борется за справедливость – именно это и выправляет историю. Я мог бы ничего этого тебе не говорить, но мне хочется, чтобы ты не был слепым орудием. Ты безусловно отправишься в IX век. Об Эльвёр тебе рассказал Антон?

– Да.

– Я так и думал. Дело в том, что я и сам бы обратился к тебе, чтобы ты выполнил задание как Регулятор, а заодно спас девушку. То, что я ставлю задание на первое место, не должно тебя отталкивать – мы, Хранители, вынуждены быть циничными, ибо слишком велика ответственность. А дело вот в чем… Посольство Харальда преследует уж больно объемные цели. Конунг слишком тщеславен, он задумал одну проделку, которая удалась князю Владимиру, – Косматый готов креститься, чтобы жениться на августе, то есть дочери императора, принцессе. Правда, у базилевса Василия сплошь сыновья, но среди императорской родни найдутся и молодые особы, готовые выйти замуж за короля варваров. Этого нельзя допустить, хотя бы потому, что подобное усиление норманнов пагубно скажется на землях наших предков – викинги оседлают главные коммуникации, захватят путь из варяг в греки, а это становой хребет будущей Руси. Сейчас в Гардарики правит Рюрик Альдейгьюборгский, но совладает ли его дружина с норманнами? Нужно непременно избежать войны и лихолетья! И самый простой способ достичь этого – помешать посольству Харальда-конунга прибыть ко двору базилевса.

– Помешаю, – сощурился Эваранди. – Так помешаю, что…

Романус с сомнением поглядел на него.

– Беспокоит меня твое неуемное нетерпение, Эваранди, – проворчал он. – Ты еще не привык к неспешному течению жизни в IX веке, а надо бы. На поиски любимой следует отправляться с холодным спокойствием. Чтобы подавить твою горячность… – Хранитель обернулся к горам: – Видишь, туда, к перевалу, уходит дорога? Ею почти не пользуются, хотя она довольно коротка. Возьми лошадь в конюшне у Гомеза и езжай по ней за горы. Спустишься по ущелью и выедешь на берег моря. Коня оставишь в устье ущелья, где есть вода и трава, а сам ступай к морю. Садись на песочек и просто посиди, полюбуйся будущим морем. Обдумай жизнь, отрешись от суеты, обрети внутренний покой. Часа тебе хватит, хотя спешить некуда – посольство сперва отправится в Роскилле. Возможно, завернет в Уппсалу, а уже затем двинется к Альдейгьюборгу, то бишь Ладоге. Поднимется по реке Олкоге до Верхнего волока, доберется до Днепра… Путь долог.

– Спасибо за совет, Хранитель, – поклонился Эваранди. – Так я и сделаю.

Зайдя в «камеру хранения» (бывший храм Януса), он отпер свой шкафчик и переоделся.

Штаны из черной кожи, мягкие сапожки с завязками, длинная льняная рубаха. Повесив на плечо сумку, в которой лежали кольчуга и шлем, опоясавшись мечом, а свободной рукой подхватив куртку (было тепло), Костя пошагал по Главной улице, проходя между величественным египетским храмом, заставленным массивными пилонами, и стройными колоннадами эллинского периптера, смахивавшего на Парфенон.

Улицу покрывали тесаные каменные плиты, но ни одной машины в Интермондиуме не водилось – только пара повозок скрипела в конце улицы да пешие расхаживали, чтобы себя показать да на людей посмотреть.

Забежав в харчевню «Ешь как хочешь!», Эваранди прикупил хлебца, маленький кувшинчик вина, закупоренный пробкой, сыру, жареного мяса, остывшего, но пахучего, и перешел улицу, направляясь к платной конюшне.

Гомез был старичком шустрым, но до того усохшим, что казался ожившей мумией. Сговорились за пару серебряных монет.

Оседлав чалого, спокойную конягу без придури, и переложив наконец-то тяжелую сумку на покладистое животное, Плющ пошагал к Восточным воротам, ведя скакуна в поводу.

Дорога к горам ничем особенным примечательна не была, разве что обочинами своими, вдоль которых, по римскому обычаю, расположились могилы – простые плиты, надгробья, а то и маленькие пирамидки шли в два ряда, растягиваясь на километры.

Чему удивляться? Интермондиуму многие тысячи лет, много тут народу прошло, кое-кто и задержался – навеки.

Дорога вильнула и потянулась извилистым ущельем, где цоканье копыт отдавалось звонким эхо.

Долго ли, коротко ли тянулся путь, но и он кончился. Сразу.

Вот только что кремнистая грунтовка отдавалась топотом, и все, дальше поляна, ручеек, и даже коновязь – из скалы выходило этакое полукольцо из серебристого металла толщиной в ногу.

Вряд ли, конечно, это коновязь, но захлестнуть поводья можно. Отсюда коняга и до травы дотянется, и вода вон. Холодная. Чистая.

Сняв седло и поклажу, Эваранди неторопливо отправился к берегу, волнуясь в душе, – было светло, однако и скалы, и само небо было пронизано красными лучами. Но это был не закат.

Выйдя к морю, Костя замер.

Не слишком широкая полоса берега изгибалась дугой, уходя за горизонт и тая в дымке. Спокойные волны, набегая из морской дали, слабо, будто из последних сил, выкатывались на пляж. Волны отливали багрянцем и темной синевой, ибо в небе царило красное Солнце.

Оно было огромно. Занимая едва ли не четверть небосвода, светило ощутимо грело, а того сумрака, что бывает на закате, не наблюдалось и в помине.

Ясный день, только в багровых тонах.

Солнце не слепило, на него можно было смотреть, хотя увлекаться не стоило. Колоссальный диск алого огня висел в безоблачном небе цвета сапфира – никакой тебе легкомысленной лазури, сплошная густая синева.

И тишина…

В мире стояло абсолютное безмолвие. Только волны шелестели, да и то чудилось, что шепотом. Ни дуновения – видимо, Солнце, раздувшись в красного гиганта, лишило атмосферу Земли того нагрева, что бывало ранее, и ветра улеглись.

Все успокоилось. Или упокоилось?

Ни единой птицы, как в силурийском периоде, только там пичуги еще просто не возникли, а здесь их уже не стало. И букашек-таракашек не видать.

Константин медленно опустился на камень. Он был теплым.

Ощущения, что владели в этот момент Плющом, сложно передать. Он испытывал некое душевное оцепенение.

Минул миллиард лет. От человеческой цивилизации даже культурного слоя не осталось, да и той Земли, что была, не узнать.

Средиземное море давным-давно исчезло, Европа с Африкой сошлись, вздыбив горную цепь вроде Гималаев. Северная Америка сцепилась с Африкой, Австралия с Индонезией, и все материки слиплись в новый суперконтинет – Амазию.

Со дня рождения Константина Плюща минули целые геологические эпохи. Непонятно даже, куда зашла эволюция, как изменились живые существа – опять пошли в рост, под новых динозавров, или, наоборот, измельчали? Или вымерли?

Поднявшись с камня, Эваранди прогулялся вдоль бережка, пока не набрел на поросль жесткого кустарника, безлистного, но с массой тонких веточек фиолетового окраса. И это все?

Костя покачал головой и криво усмехнулся.

Понятно, зачем Хранитель услал его именно сюда: где еще так ясно и окончательно поймешь тщету и бренность всего сущего?

Миллиард лет стер все, что Плющ понимал под словом «Земля».

Нету больше ни городов, ни дорог – стройматериалы, раздавленные осадочными породами, давным-давно скомкались в камень. Где сейчас искать фрески Микеланджело, картины Леонардо? В каких породах?

За миллиард лет на Земле вполне могла смениться куча цивилизаций, и не факт, что все они были гуманоидными. Сколько там, в 2015-м, осталось человечеству бить себя пятками в грудь, прославляя «венец творения»? Две тысячи лет? Три? Пять, может?

Вряд ли больше. Человек разумный станет человеком всемогущим – и тогда развитие остановится. Люди добьются всех своих целей, даже самых фантастических, и у поезда прогресса кончатся рельсы. Дальше идти будет некуда.

Народы, слившись в одну семью, застынут в нирване. Будут наслаждаться благами рукотворного земного рая – и вырождаться, утратив смысл существования, цели и стимулы. А может, они просто затеют третью или даже четвертую мировую войну и уничтожат себя? Да какая разница!

И миллиона лет хватило бы, чтобы археологи с других планет с трудом отыскали следы человеческого присутствия на Земле. А тут миллиард минул!

Еще несколько миллиардов лет пройдет, звезда по имени Солнце разбухнет на полнеба, океан испарится, Земля станет похожа на каленое ядро, безжизненное и безрадостное небесное тело.

И что, в сравнении с этими космическими и геологическими катаклизмами, значит судьба одной девушки?

Константин, храня усмешку, развернулся и медленно пошагал обратно.

Чалый нисколько не пугался исполинского Солнца – конь хрупал травкой да прядал ушами, звякая уздечкой. Увидев человека, встрепенулся, вскинул голову, словно спрашивая: «Что, едем?»

– Поехали, чалко, – похлопал Плющ по холке животину.

Единственный сын Хальвдана Черного, конунга из рода Инглингов, Харальд Косматый стал после смерти отца правителем Вестфольда, но не успокоился на этом.

Харальд захотел объединить под своей властью всю Норэгр и чтоб подати были едиными и все норвежцы жили вместе, имея одного правителя. И до той поры, пока этого не произойдет, Харальд поклялся не расчесывать волосы, за что его и прозвали Косматым. Ох, наверное, и чесалась его шевелюра!..

Ныне Харальду исполнился двадцать один год. А когда он был малолеткой, войском командовал его дядя Гутторм.

Мечом и посулами Харальд собрал под своей властью земли халейгов, раумов, трандов, ругов. Ярлы и хевдинги сопротивлялись яростно, не желая иметь над собою правителя, а иные, отчаявшись сохранить волю, отправились осваивать «Ледяную землю» – Исландию. Близилась решающая битва с теми, кто отстаивал старые порядки…[8]

А пока Харальд Косматый прямо из сил выбивался, лишь бы походить на великих правителей. А куда владыке без дипломатии?

И вот Харальд расстарался, отправляя в Миклагард четыре кнорра с товаром и подарками, – что не будет преподнесено в дар базилевсу, подручные конунга продадут на торгу. Уже не так жалко выйдет расставаться с добром.

Конечно же, базилевс непременно отдарится и кнорры повезут по пути «Из греков в варяги» кучу восхитительных вещичек, сработанных мастерами Константинополя, так что Косматый точно не прогадает. Однако Эйнар Пешеход, милостью Харальда-конунга вышедший в ярлы, тоже хотел подзаработать…

Эльвёр Освиврдоттур неласково усмехнулась, оглядывая кнорр «Тангриснир». В отличие от длиннотелых, изящных драккаров, суденышко было пузато, отчего ходкостью не отличалось.

Гребли на кнорре с носа да с кормы, а посередине весел не держали, там находился емкий трюм.

Кожаные мешки, набитые мехами, связки моржовых клыков, пахучие круги воска – груз был тяжел и ценен. И еще четыре наложницы – тоже подарок. Она – пятая…

Это было унизительно. Если проклятый Харальд хотел ей отомстить и сделать больно, то ему эта подлая затея удалась. Чувствовать себя подарком, мягкой игрушкой, с которой станет «баловаться» пышнотелый император, было невыносимо.

Противно!

Одна надежда еще грела Эльвёр – что родичи не спустят Харальду его пренебрежения законом, что помогут. Но как?

Вон море вокруг… И надежда таяла, как снег на камне в весенний день.

Харальд-конунг послал в Миклагард сорок человек из своей дружины – целый отряд могучих викингов. С ними идут купцы, но и они люди бывалые.

Девушка внимательно оглядела гребцов. На кнорре за веслами сидели всего трое воинов, остальные – просто крепкие парни-моряки, что ходят за море с купцами. Но и они тоже бойцы.

Ведь не секрет, что стоит купцу заприметить другого торгаша, послабже, как его мореходы мигом вооружаются, превратившись в пиратов. В море никто не отказывается от добычи.

Получается, что рассчитывать на них не приходится. Даже если кто из команды и сжалится над нею, то против воли хозяина не пойдет. Да и что он может сделать, этот вероятный добряк? Устроить ей побег? Зачем для этого чья-то помощь?

Сбежать можно легко. И что потом? В чужой стране, где ты никто, – легкая добыча для каждого, способного совладать с тобой.

Любой дан на Сёлунде может ее снасильничать и убить. Или сделать рабыней. И ничего ему за это не будет – закон не защищает чужих. И как прикажете девушке – без оружия, без денег, без еды – добираться до дому? Вплавь? Так она ж не тюлень…

Нет уж, о побеге можно думать лишь тогда, когда они прибудут в Уппсалу. Там-то, если она убежит, то сумеет добраться до родных мест по сухопутью, через темные леса, через высокие горы…

Страшно? Да. Опасно? Очень. А что делать?

Эльвёр тяжко вздохнула и, нахмурившись, глянула за борт. На юге засинела кромка берега.

– Сёлунд! – удовлетворенно сказал кормщик.

Дочь Освивра никогда не была за морем и не видела иных земель. Сёлунд даже близко не походил на ее страну, где сплошь горы да фьорды меж крутых берегов, где реки не текут, а хлещут, свергаясь водопадами.

Сёлунд был совсем другим – плоский, лишь всхолмленный слегка, остров не отличался суровой красотой северных заливов. Казалось, кнорр приближался к стране бондов, где все только и заняты тем, что пашут да скот пасут. Но нет, даны, здесь проживающие, отличались весьма воинственным нравом.

Их славный подвигами конунг Рагнар Кожаные Штаны держал в страхе всех соседей окрест, а когда король Элла Нортумберийский из Энгланда[9] коварно убил Рагнара, то его сыновья объявили Элле войну. И победили.

Даны до сих пор воюют на землях Энгланда, а Сёлундом нынче правит сын Рагнара – Сигурд Змееглазый. Этот Рагнарссон примерно отомстил убийце своего отца – он взял в жены Блайю, дочь короля Эллы.

Эльвёр усмехнулась. Наверное, Блайе будут понятны ее чувства.

К Роскилле, гнездовью Рагнара и его сыновей, вел фьорд, но какой-то несерьезный – ни одной всамделишной горы. Невысокие склоны, то пологие, то крутые, сплошь заросли дубняком да прозрачными буковыми рощами. Иной раз деревья отходили, освобождая место для заросших травою пастбищ, по которым бродили упитанные коровы.

Ни одного боевого корабля по дороге не встретилось – сплошь купеческие кнорры да рыбацкие челны. И никто не пугался скейдов со щитами по бортам – вся семейка Рагнарссонов славилась крутизной, и Сигурд тоже в отца пошел. Ежели кто обидит сёлундца, будет иметь дело с правителем острова, что означает смерть – быструю или медленную, это уж по настроению Змееглазого.

Даже сейчас, когда большая часть воинов отправилась в Энгланд, есть еще кому защитить Сёлунд.

С левого борта, обгоняя кнорр, прошел скейд Лейфа Тихони. Лейф поднялся во весь рост и зычно прокричал:

– Драконов снять или развернуть! Белые щиты поднять!

Команду исполнили быстро – носовые фигуры скейдов, изображавшие дракона, волка, ястреба, поснимали или развернули клыкасто-клювастыми пастями назад и накрыли сверху мешками. Негоже пугать местных духов, а то еще рассердятся, пакость какую учинят…

Другие бойцы в это время подтягивали к верхушкам мачт круглые щиты, с изнанки вымазанные белым, – знак добрых намерений.

Вот так, тихо-мирно, посольство и проследовало в гавань Роскилле. У причалов качалось довольно много судов, стояли тут и «длинные корабли», попадались арабские завы. А дальше на берегу начиналась столица Сёлунда – скопище «покоев», чьи стены были утеплены торфом, а крыши выложены дерном. Среди зеленых кровель попадались дома, рубленные из бревен, а парочка была сложена из камня. И ни стен, ни башен вокруг – на севере укрепления не в ходу. Оно и понятно – никаким франкам или саксам даже в голову не придет напасть на селения норегов или данов. Богобоязненные христиане пуще своего Господа страшатся норманнов – ужасных северных людей, неутомимых в кровопролитии и грабежах.

К кнорру приблизился скейд Эйнара Пешехода. Огромный викинг, назначенный главой посольства, скомандовал кормщику Фроди Белому:

– Девок на берег. Запрешь их в бараке для тир.

– Понял, – прогудел Белый. – Хунди и ты, Хальвдан, – проводите «лохматый товар».

– Сделаем! – ухмыльнулся Хунди, выказывая щербатые зубы.

Хальвдан Молчун кивнул только. Подсмыкнул кожаные штаны и махнул рукой наложницам: за мной.

Девушки безропотно подчинились, и их свели в крепкий сруб, где обычно держали рабынь-тир. Ходкий товар.

Те же арабы слюноточили при виде синеглазых и светловолосых дев.

Эльвёр зашла в барак и, пристроившись у стены, загребла побольше сена. Возможно, что здесь им и ночевать придется.

Дверь закрылась, грюкнул засов, и теперь темноту рассеивал лишь дымогон – дыра в крыше прямо над очагом-лонгилле.

Очаг давно не разжигали – тепло.

Дочь Освивра не успела сосредоточиться на грустных думах – дверь отворилась, пропуская мрачного горбуна, приволокшего котел с горячей кашей. Короткостриженый трэль нес за ним деревянные плошки и ложки.

Навалив пленницам по порции варева, горбун буркнул:

– Ешьте.

И удалился.

Эльвёр отказываться не стала, тем более что в плошке парила каша из толокна с признаками мяса. Слопав свой обед, она запила его скиром[10]. И немного даже успокоилась.

А что, собственно, произошло? Харальд, скотина этакая, услал ее в Миклагард? И что? Путь долог, всякое может случиться…

– Говорят, в Миклагарде все ходят в шелках и парче, – проговорила рыжеволосая и зеленоглазая Гудрун. – Мы будем есть с золота и ходить в золоте…

– Может, и ходят, – буркнула Гунилла. – Нам-то что? Мы, чай, не невесты, а подстилки. Подстилкам золото не полагается.

– Что плохого в том, чтобы стать наложницей? – томно проговорила Гейрлауг. – Плохо, если мужчина нищ и не знатен, но если наоборот – это же хорошо! Наши роды бедны и бессильны, ведь никто даже не пытался нас отбить. Ярлы, что противились воле Косматого, потеряли власть и жизнь, а мы утратили свободу. Или кто-то из вас надеется вернуться в родные края? Даже если Эйнар поворотит обратно, то куда вы собираетесь вернуться? В селения, разоренные Харальдом? А кому вы там нужны?

– А они думают, что там их ждут женихи, наперебой предлагая мунд, – съехидничала Тора. – Так и стоят толпой, готовясь раскупорить бочонки со «свадебным элем»![11]

Спор быстро перерос в ссору, но до драки дело не дошло – снаружи донесся трубный рев, после чего дверь сотряслась от могучего удара. Еще два удара сердца – и толстая створка отлетела прочь, а в барак вломился громадный человек с длинными волосами цвета соломы, заплетенными в косы. Шлема на нем не было, а вот кольчуга была и меч имелся. Глубокий шрам на лице так стягивал кожу, что любая улыбка поневоле делалась зловещей.

Оглядевшись, шрамолицый засопел.

– Ага, – буркнул он и шагнул к Гудрун. – Ноги врозь, красотка, я пришел.

– А ну вон отсюда! – заверещала «красотка».

Шрамолицый удивленно посмотрел на нее и расстегнул воинский пояс.

– Давай-давай заголяйся… – проворчал он.

Эльвёр даже на расстоянии почуяла запах перегара – насильник был пьян. Правда, судьба Гудрун ее мало волновала, куда больший интерес вызывал пояс, что упал рядом.

Гудрун отчаянно сопротивлялась, брыкалась и молотила кулачками по необъятной груди шрамолицего. Неожиданно ей помогла Гунилла. Вдвоем девушки опрокинули викинга на спину.

Шрамолицый не взревел от злобы и не убил обеих. Повалившись на ворох сена, он поерзал, помычал что-то и благополучно уснул. Вскорости храп загулял под низкими сводами.

Снаружи послышались голоса: Эйнар спрашивал сердито, Ульф оправдывался.

Эльвёр быстренько подтянула к себе пояс незадачливого любовника и вытянула из кармашков два метательных ножа – без рукояток, но с колечками, чтобы было легче выхватывать пальцами.

Спрятав трофей в складках платья, дочь Освивра приняла свой обычный – угрюмый и отрешенный – вид.

– А что я мог? – бубнил Хунди. – Это же сам Стюрмир Валун! На него таких, как я, двое нужно!

– Ладно, замолкни, – пробурчал Пешеход. Оглядев храпевшего Стюрмира, он махнул рукой: – Ладно, пусть проспится. Нам все равно скоро отчаливать.

И ушел.

У наложниц появилась новая тема для болтовни, а Эльвёр принялась потихоньку обматывать похищенные ножики тесьмой – хоть какие-то рукоятки будут. Два маленьких клиночка – это оружие.

Свободу она им не добудет, но вот честь отстоять… Попробовать можно.

Последние часы перед уходом в «мир иной», то бишь во фьорды, Плющ провел в библиотеке, беседуя с опытными людьми – Регуляторами, уже бывавшими в землях, которые еще только готовились стать будущими Норвегией, Швецией, Россией.

Учебники по истории умалчивали о том, как тут жили-были в IX веке. Подлинных документов насчитывались единицы, а, по большей части, информация черпалась из легенд и саг.

Далеко от фьордов, за Восточным морем, как называли Балтику, пролегали земли Гардарики – Страны Крепостей, той самой, что в будущем прозовут Русью.

Правда, страны как таковой там не существовало – наличествовали отдельные царства-государства, где правили князья и конунги, порой даже не гранича между собой, – уж больно земля была велика и обильна, а леса дремучи.

Поэтому все старались селиться у больших рек – настоящих путей сообщения той поры, а самым главным из них являлся путь из варяг в греки – это если двигаться с севера на юг.

– Начинался он в Приневье, – авторитетно толковал Лангместур, в миру – Максим. – Лодьи с Восточного моря попадали в озеро Нево[12], а оттуда подходили к устью реки Олкоги – Волхова, по-нашему. Выше по течению в Олкогу впадает речка, которую местная ижора именует Аладьоги[13]. Вот в том самом месте и выстроили город-крепость Альдейгьюборг, которую пришлые славяне переиначили в Ладогу…

По тогдашним временам, Альдейгьюборг слыл большим городом – в нем проживало аж десять тыщ человек. И он славился своим базаром – Торгом.

Сюда приставали корабли арабов, поднявшиеся по Итилю-Волге, и греки бывали, и булгары с хазарами, и нореги со свеями заглядывали. Шумное было место, и правил там тот самый Рюрик из варягов, которого местные призвали на княжение.

– Умный был народ, – усмехался Паль, то бишь Павел, – своим-то ярлам да князьям воли не давал, а то силу да власть возьмут, да и прижмут «пипл». А чужака позовут – тот и расстарается. Дружину свою приведет, чтобы ворогов гонять. Чем плохо?

Ну, само собой, Рюрик своим попечением и весь путь из варяг в греки не оставил – повсюду своих людишек посадил, чтоб за порядком следили да не забывали с купцов и прочих мзду брать.

– Волоки – хозяйство сложное, – рассказывал Ингвар-Игорь, – пригляду да умения требует, кого попало к ним не приставишь. А вот ежели платить изрядно мужикам, что суда переволакивали из реки в реку, то самых умельцев и соберешь. А когда волоки содержатся как надо и охрана строгая, то купцы сами повалят – уважает торговый люд закон и порядок.

Много народу собирается на «перекрестке», где близко сходятся Днепр, Ока, Двина[14] да те волоки, что с севера ведут, от Ловати.

Город там стоит – Сюрнесом зовется. Там тоже товару не счесть – и с восточных пределов поступает, из земель арабов да персов, и от булгар, что на Итиле сидят, и с севера, от мери да муромы. Богатое место!

Вот и на него Рюрик лапу свою железную наложил, почти до самого града Киева дотянулся, что греки Самбатасом кличут…

Набравшись уму-разуму, Плющ едва поспел к нужному часу.

У самой Башни его поджидал Романус.

– Ну вот и все, Регулятор, – сказал он невесело. – Теперь лишь от тебя одного зависеть будет исход, от сметки твоей, от силы и воли. И вот что запомни: в то время, куда ты направляешься, ведут лишь два портала. Один выводит к Стьернсванфьорду, а другой находится в Константинополе, как бы на разных концах пути из варяг в греки.

Подробно обрисовав, как добраться до портала, Хранитель проводил Костю до самых врат:

– Верю, свидимся еще, Эваранди!

– Хотелось бы!

Аккуратно прикрыв за собой бронзовую дверь, Костя согнал улыбку с лица. Все, покой и безопасность остаются в Интермондиуме. Там, куда он собрался, очень легко потерять волю, заделавшись рабом, а то и самую жизнь.

Законы в том мире строгие, и они неукоснительно соблюдаются, но только для своих, на чужака не распространяясь.

Чужой – всегда добыча и жертва, и надеяться можно только на себя. Или приткнуться к местному воителю, ярлу или конунгу.

Однако попасть в ярлову дружину так же просто, как в XX веке добиться приема в отряд космонавтов. Вот и думай…

Одолев извилистый ход – портал выходил в пещеру, – Эваранди выбрался на обширный луг. Знакомо заколотилось сердце – дальше открывался необъятнейший простор. Стьернсванфьорд.

Задыхаясь от испуга и восхищения, Костя глядел на синюю извилистую ленту залива. Его обступали крутые склоны гор, заросшие соснами, или отвесные скалы, с которых в синее зеркало опрокидывались белопенные водопады.

И всем этим великолепием Эваранди любовался с высоты в добрых полмили!

– Красота-то какая… – прошептал он. – Лепота!

Сощурившись, он огляделся. Знакомые места. Сетер[15] должен быть где-то там, дальше по дороге к югу. Как раз по пути.

Спускаться к берегам фьорда, где располагался поселок, он не рискнул. Кто там хозяин нынче, он даже не догадывался, но в любом случае не искал неприятностей.

Он еще далеко не в той весовой категории, чтобы спорить с могучими викингами. Это в дурацких голливудских фильмах викингов рисуют неуклюжими громилами. Ага…

Викинг, он как медведь – только с виду неразворотлив да ленив. На самом-то деле «мишка» легко коня догонит, повалит и распотрошит.

Костя внимательно оглядел себя: кожаные штаны, мягкие полусапожки, рубаха с вышивкой. Стеганый поддоспешник и вязаный подшлемник, сам шлем и кольчуга и еще кое-что по мелочи лежали в сумке, оттягивавшей плечо.

Лишь с мечом Эваранди не стал расставаться – клинок в ножнах висел у него на перевязи слева. А то мало ли что…

Другое плечо у Плюща было нагружено седлом, стареньким, потертым, но все еще годным – Романус отыскал его где-то в запасниках. Седло было нужно для «легенды».

Первыми Костю учуяли пастушеские псы. Басисто лая, они показались из-за кустов, но близко подходить не стали – имели опыт общения с меченосцами.

Бегом прибежал пастух-оборванец и отогнал собак.

– Кто таков? – осведомился он, смешно путая сердитость с боязливостью.

– Я спешу в Сокнхейд, к Хьельду-конунгу, – громко объявил Эваранди. – Моя лошадь захромала, и я хочу занять пастушескую.

– Заня-ять… – протянул пастух.

Эваранди достал пару дирхемов, похожих на серебряные чешуйки.

– Хватит?

– Вполне! – расплылся трэль. – Ежели что, пускай Хравн Одноухий обратно пригонит коняшку.

– Передам, – кивнул Плющ. – Коняшка где?

– Щас!

Пастух скрылся в кустах, воротившись с низкорослой мохнатой лошаденкой, густогривой и флегматичной.

– Вот!

– Годится, – кивнул Плющ и принял поводья. Гнедой коняшка спокойно принял седло. Затянув подпругу, Костя приторочил к седлу свою сумку и сел верхом, не забыв скормить «транспортному средству» сухарик да сахарок.

Коник благосклонно принял угощение и потрусил на юг.

Дорога прошла без приключений. Ближе к владениям Хьельда конунга горы стали понижаться, а леса густеть, лишь кое-где у чащобы были отобраны делянки под пажити, на которых копошились местные аграрии.

Шлях потянулся вдоль берега Сильбрвика – Серебряного залива.

За очередным поворотом открылся Сокнхейд – нагромождение покоев да изб за крепким частоколом, – и коняшка сам прибавил прыти, чуя окончание пути.

На воротах дежурил Свейн Копыто, старый знакомец.

Ухмыльнувшись, он отвел копье.

– Заваливай, Эваранди! – громко сказал Свейн. – Давно ж тебя не было.

– Дела, – улыбнулся Плющ.

Площадь посреди Сокнхейда была невелика. Обычно тут вели торг, но ныне было не до купли-продажи.

Несколько сот народу собрались на тинг – скандинавский вариант русского вече. Демократия такая.

То есть все собравшиеся и съехавшиеся орали, махали руками, грозились, бранились, соблюдая плюрализм мнений.

Приблизившись, Эваранди разобрал глас народа – люди были злы на Харальда Косматого. Половина склонялась к тому, чтобы стребовать с конунга виру за похищение свободной женщины, а малая часть и вовсе призывала к войне.

Как и на Руси, власти выслушивали мнения и рулили народной волей, утихомиривая самых воинственных, поддерживая умеренных.

Спешившись, Константин быстренько накинул поводья на коновязь и пробился поближе к власть имущим. Первым его заметил Хродгейр Кривой, херсир и родной дядя Эльвёр.

– И ты здесь? – оскалился он.

– Приветствую тебя, – слегка поклонился Костя. – Андотт Кузнец передал мне весть о похищении Эльвёр, и вот я здесь.

Хродгейра передернуло:

– Косматому не поздоровится, если на тингах узнают о дочери Освивра! – процедил он.

– Безусловно, херсир, но чем нам это поможет? Да, Харальд струсит и пойдет на попятную. И виру обязательно выплатит. Но где в это время будет Эльвёр?

Херсир криво усмехнулся:

– Не хочешь отдавать девчонку?

– Не хочу, – серьезно ответил Плющ. – Вот, если бы она сама решила выйти за кого замуж, а ты бы благословил, как ближайший родич, тогда другое дело. Но то, что сотворил Харальд, рушит все обычаи и законы! Эльвёр нужно освободить.

Хродгейр раздраженно вскинул руки:

– Знаю, Эваранди! Знаю. Думал над этим. Только как? Косматый посольство направил в Миклагард – почти что сотню человек. Из них половина – бойцы его хирда, да и остальные не хуже. Как отобьешь девушку у целой толпы вояк?

– Да не надо никакого боя! Эльвёр необходимо выкрасть, а для этого хватит и пары скейдов с добровольцами.

– Верно мыслишь, Эваранди, – прогудел голос за спиной.

Это был сам Хьельд-конунг, седой и величественный.

– Здрав будь, конунг, – поклонился Костя.

Конунг хлопнул его по плечу:

– Беда в том, Эваранди, что никто из моих людей ни разу не хаживал тем путем, по реке Непру…

– Я хаживал! – заявил Плющ.

Тут он не врал – родом он был с Украины, там родился, там пошел в школу. А когда перешел в пятый класс, родители подались на Дальний Восток. Лишь однажды летом ему довелось вернуться на малую родину – на каникулы. В восьмом классе.

Тогда он с друзьями осуществил давнюю, детскую еще, мечту – прошел по Днепру на шлюпке «Мисхор». Это было здорово, а теперь и пригодилось. Хотя, с другой-то стороны, нынешний «Непр» иной, и грозные пороги не покрыты никаким водохранилищем. Да и волоки он не проходил…

Но не признаваться же в подобных… мм… «недоработках»!

– Ага! – заинтересовался Хьельд. – Ага… Ну пара скейдов найдется, а люди…

– Люди будут, – заверил конунга Хродгейр.

– Ну, раз так, выходи на тинг, и объяви, что Харальду мы не спустим! А в подробности вдаваться не стоит – тайна. Кто поймет – молодец, а до кого не дойдет… Мы таких и спрашивать не будем!

К вечеру кнорр «Рататоск» был готов к дальнему пути. Именно кнорр – купеческий, широкий и вместительный, с высокими бортами. Уступая скейду или снекке в скорости, кнорр был куда остойчивей и море-ходней. А главное, именно торговый кнорр как нельзя лучше маскировал истинную цель плавания.

В послах у Харальда-конунга люди бывалые, они влет углядят чужие скейды. И что тогда? Морской бой устраивать? Чего для?

Идею путешествия на кнорре предложил Эваранди.

Викинги даже слушать его не стали, с ходу отвергая подобную чушь. Им, великим воинам, топтать палубу торгашеского кнорра?

Не бывать тому!

Но Костя был настойчив.

Первым сдался Йодур Беловолосый – высокий мужик средних лет с белыми как хлопок волосами. Он числился хевдингом – в старину так титуловали вождя, а нынче это было звание военачальника.

– Ей-ей, – проворчал Беловолосый, – мальчишка говорит дело.

– Но кнорр… – слабо воспротивился Бьёрн Коротыш.

– Пустое! – небрежно отмахнулся Йодур-хевдинг. – Трус и на лангскипе[16] останется трусом.

– Эваранди прав, – проворчал Хродгейр-херсир. – Никто даже не подумает на нас, ежели на кнорре пойдем. Посольство, говорят, сам Эйнар Пешеход ведет, а он скейд к себе не подпустит. Да и кто подпустит? А вот кнорр – совсем другое дело! Хоть бортом о борт колотись, что с купца бестолкового взять?

Близняшки Вагн и Хадд переглянулись и сказали дуэтом:

– Мы – за!

– Слава Одину! – фыркнул Коротыш. – А то я распереживался уже, вдруг да вы не согласны будете.

– Не переживай, – ухмыльнулся Вагн, – согласные мы!

Викинги расхохотались. Первым смолк Свейн Копыто, чей кожаный панцирь был обшит на манер степного кочевника – пластинами из лошадиных копыт.

– Я поговорю с Ульфом Меченым, – проговорил он. – У него добрый кнорр, а сам Ульф охоч до странствий… Особливо если выгода светит.

– Ну мы ж не порожние пойдем! Товару наберем, чтобы все по чину было.

На том и порешили.

Ульф Меченый был купцом наполовину, а другую половину занимала его истинная сущность – пиратская. И команда у него была под стать – головорезы. Правда, под тяжелым взглядом Хродгейра или Йодура они искательно улыбались, напоминая волчат, что падают на спину перед матерым волком.

Команда прибывала помалу, и все делалось в большом секрете – в Сокнхейде вполне могли шнырять лазутчики Косматого.

«Рататоск» габаритами не поражал – средний кораблик, но крепкий, как хорошая бочка. Бочку как испытывают на прочность? Берет ее бондарь, да и подбрасывает в воздух. Падает бочка на бревна, подскакивает – не треснет, гудит только.

Таким и кнорр был.

Эваранди, правда, сомневался слегка – не мало ли людей, чтобы справиться с викингами Эйнара? Так ведь и у Пешехода народу маловато. Посольство идет вроде как на восьми кораблях, половина из них скейды, так ведь они разные. Большие скейды могут принять на борт даже сорок человек, но такой корабль не перетащишь по волоку. Эйнар вышел на малых скейдах – каждый на десять, от силы пятнадцать человек.

Такой кораблик легок, команда и сама сможет двигать его, а ведь на днепровских порогах работников никто не держит. Извольте сами попыхтеть-понадрываться…

Викинги сразу же заняли носовую палубу «Рататоска» – по привычке. На драккаре именно носовыми веслами грести считалось почетным делом – на носу они длиннее и весят поболе.

На кнорре, правда, различий особых не было, но по старой памяти сели впереди.

На кормовые весла Ульф Меченый посадил своих парней – Гюрдира, Эйрика Свинью, Хвитсерка, Одди, Тьёдара, Фари, Атли, Снеррира Мокрого и Хавгрима.

Тем же вечером кнорр покинул Сильбрвик и двинулся к югу.

Эваранди сидел за широкой спиной Йодура и тягал весло. Работенка была нелегкая, но Костя улыбался – с каждым гребком он приближался к Эльвёр.

Посольство обогнуло Сканию[17] и повернуло к северу. Скейды и кнорры проследовали Восточным морем между матерым берегом и Готландом.

Сперва Пешеход хотел как раз готландцев навестить, в Висбю зайти, да не срослось – задул упорный ветер с востока. И Эйнар скомандовал идти в Уппланд.

Купцы только рады были – торжища в Бирке и Уппсале славились на весь север.

Показались шхеры – скалистые островки, заросшие соснами. Промелькнул парус и скрылся.

Караван медленно втянулся в узкий пролив, выводивший на простор огромного озера Лёг[18].

Скейд Эйнара Пешехода медленно обгонял кнорр «Тангриснир», перевозивший наложниц. Ярл степенно втолковывал что-то двум данам, присоединившимся к посольству в Роскилле.

Вероятно, даны были непростые, поскольку их провожал сам Сигурд-конунг. Надо полагать, Железнобокий вел какие-то тайные делишки с Косматым.

А даны были смешные. Один, по имени Ормульф Весельчак, был высоким и тощим. Он постоянно сутулился, отчего его длинные, костистые руки свисали чуть ли не до колен. Ормульфа прозвали Весельчаком смеха ради – это был унылый человечище, видевший во всем только плохое, он вечно ныл и жаловался. Правда, в оружии знал толк – мог метнуть сразу два копья, да с такой силой, что оба протыкали человека насквозь.

Другой – Макдан – являлся его противоположностью. Приземистый и коренастый, он был жизнелюб и обжора, говорил громко, а хохотал гулко. Сколько раз не мелькал Макдан в поле зрения Эльвёр, она ни разу не видела его серьезным – вечно ухмылка расщепляла его бороду и усы, заплетенные тугими косицами.

Бирка со стороны озера виделась вся – скопище рубленых изб и обмазанных глиной плетеных хижин. Стена с башнями окружала городишко лишь с тыла, полумесяцем, проводя бревенчатую дугу от берега и к берегу. Но это вовсе не значило, что подойти с воды к селению легко и просто. Как бы не так – из плещущих волнишек высовывались многие десятки свай, вбитых в дно, – кораблю не подойти, всяким находникам не высадиться! Хочешь взять Бирку приступом? Валяй. Подходи с тыла и штурмуй, лезь на стены, коли жизнь не дорога.

Все торговые суда разгружались на рейде, а товары подвозили на лодках. Суда тут стояли разные, от кургузых фризских коггов, больше походивших на сундуки, до арабских завов и фелюг. Торг на берегу кипел и бурлил – одни продавали, другие покупали.

Гостей из Халифата ждали с особым нетерпением – добираясь до Бирки по Итилю, арабы привозили с собою серебро, которого в христианской Европе явно не хватало[19]. За серебряные дирхемы и золотые динары пришельцам с востока отдавали все – меха, моржовую кость, кожи, рабов, янтарь. И арабы все плыли и плыли, гонимые жаждой наживы.

Еще бы! Скупив роскошные северные меха за жалкие дирхемы, «мягкую рухлядь» везли в ту же Индию, где за одного соболя предлагали двести пятьдесят динаров!

Поэтому и терпели мореходы капризы Хазарского моря[20], жадных кочевников, перегородивших Итиль и взимавших десятину с каждого корабля, долгие недели пути вверх по реке, берега которой были заселены отнюдь не мирными туземцами.

Все окупалось.

А на соседнем острове стоял бревенчатый «дворец» Бьёрна Железнобокого, еще одного Рагнарссона, ставшего конунгом свеев.

Говорят, конунг приглядывал за торгом, посматривая на него с невысокой башни, рубленной из дуба.

Хозяин кнорра «Тангриснир», пузатенький и кругленький, как колобок, засуетился, теребя наложниц:

– Сходим, сходим, красавицы! Прогуляться пора.

Подошедшая к борту кнорра большая вместительная лодка-скула переправила девиц на берег.

Крики зазывал, ругань, азарт и жадность сразу же окружили их. Кое-кто из купцов приблизился было к девушкам, но охрана из дюжих викингов небрежно отстранила «ценителей»: не замай!

Впервые в жизни Эльвёр увидела настоящего жителя страны Катай – маленького, с длинной черной косой, с плоским желтым лицом и глазами-щелками. Одет он был в смешной халат и торговал странными корешками, походившими на человеческие фигурки.

– Панцуй[21]! Панцуй! – лопотал косоглазый гость.

А потом из толпы показался купец арабский. Был он невысок, но ладно скроен. В тюрбане и халате, подвязанном кушаком, с кривым мечом на поясе, араб держался уверенно – было заметно, что клинок он носит вовсе не для красоты.

Но больше всего впечатляло его лицо – смуглое, с пронзительными черными глазами, хищным носом и скобкой усов, оно дышало силой. В глазах купца горел пригасший огонь необузданности, и было ясно, что раздуть его ничего не стоит.

Увидав северных красавиц, он будто споткнулся, задержав взгляд на Гунилле. Усмешка исказила его губы, приоткрывая блеск зубов.

Эйнар Пешеход, лично сопровождавший наложниц, попробовал отодвинуть араба со своего пути, но тот воспротивился, заговорив жарко и непонятно.

Викинг нахмурился, не зная, как же ему поступить, но тут подскочил толмач и затараторил:

– Славный Абу-л-Фарах Аббас ибн Джафар Нурад-Дин просит продать ему эту рыжеволосую девицу!

– Девицы не продаются! – отрезал Эйнар, собираясь шагать дальше.

Однако Аббас был настойчив. Он молча высыпал на ладонь добрую жменю золотых динаров и протянул их Пешеходу.

Викинг заколебался, и тогда араб, закрепляя успех, выгреб из кошеля на поясе еще одну жменю, не считая.

Добрых два десятка динаров позванивали так мелодично, что Эйнар не устоял, – забрав динары, он вежливо пихнул Гуниллу. Девушка чуть не упала, но Аббас поймал ее, что-то ей втолковывая, а та лишь кивала в полной растерянности, не зная, радоваться ей или плакать.

Возможно, Аббас, вернувшись в свой Багдад или Исфахан, сделает Гуниллу любимой женой. Или наиграется и бросит. Хотя… вряд ли. Слишком дорогая игрушка вышла, чтобы бросать ее.

Эльвёр глядела вслед уводимой девушке и грустно вздыхала.

Как переменчив ветер жизни! Как неустойчива погода бытия!

Было хорошо, тепло и безветренно, и вдруг налетает буря – и сразу холодно, дождливо, неуютно. Или наоборот – злая метель уляжется вдруг, выглянет солнце, жаром своим растопит наметенные снега, и теплый ветерок ласково обвеет задубевшую кожу.

«Эваранди, где же ты? Солнышко мое лучистое…»

Ветер сменился, задул с юга, и Хродгейр приказал сушить весла.

Вагн и Хадд, при посильной помощи Эваранди, поставили парус.

Широкое в синюю и белую полоску ветрило надулось, устремляясь вперед, и потащило за собой кнорр.

Можно было отдохнуть, и Костя присел у борта, на бухту жесткого каната из моржовой кожи.

Небо было ясное, едва тронутое полупрозрачными сквозистыми облачками. Спокойное море отливало бутылочной зеленью, перекатывая пологие волны.

Вода разлилась на все четыре стороны, и чудилось, безбрежный океан раскинулся вокруг, но это была обманка.

Восточное море маленькое, отовсюду перекрытое сушей. На западе – Свеарики, на востоке – Эстланд.

День пути – и откроется берег.

Костя пригляделся – далеко позади, на юго-западе, белел парус, ма-аленький белый квадратик в рисочку.

С самого утра маячит. Не приближается, но и не отстает.

Не Харальда ль конунга людишки преследуют кнорр?

Да вроде как не должны – все делалось в тайне.

«Рататоск», конечно, и с берега заметить могли, но у кого мог вызвать подозрения небольшой купеческий корабль?

После полудня парус пропал, и Эваранди успокоился.

Оглядев кнорр, он ухмыльнулся, прикрыв рот ладонью. Носовая палуба больше всего походила на лежбище тюленей – викинги лениво развалились кто где и вели неспешный разговор.

– У франков винишко хорошее, – разморенно проговорил Йодур-хевдинг. – Кислятина, правда, но они там чего придумали – нагревают белое вино, оно у них стекает по таким круглым штукам, вроде дисков. Вода, короче, уходит, а крепость прибавляется. Ну это как в «зимнем пиве», только там воду замораживают, а тут испаряют. И забористое же питье выходит! Пробирает до самых печенок! Мы как-то прихватили пару бочонков, когда монастырь тамошний на копье брали, так на всю лодью хватило! Упились влёжку!

– Пробовал-пробовал, – покивал Бьёрн Коротыш. – Ничего так, пить можно. А мы, когда в Энгланд ходили, тоже в один монастырь заглянули. У них там такой короб был, из меди склепанный. Монахи под ним огонь разводили и цедили чего-то по капле в сосуд. «Это у вас чего?» – спрашиваем. А те трясутся да крестятся. «Ишке бяха!»[23] – бормочут. Ну и тролль с вами, думаем. Бяха так бяха. Попробовали мы ту бяху… О-о! Как жидкий огонь в глотку пролился! И сугрев такой приятный, и сразу хмель в голову. А опосля второй ноги уже не идут…

– Ирландцы, они тоже такое варят, – проговорил Хродгейр. – Пиво из ячменя получается, а эта их «ишке» – изо ржи. И неплохо получается… А вот… Йодур, помнишь, как мы с русами в Севилью хаживали?

– А то! – хмыкнул Беловолосый. – Хорошие были времена… Молодые были, наглые. И куда только в нас влезало… Арабы-то сами не пьют, им вера не позволяет, а вот те, кто там Христу молится, это дело дюже уважают – виноград растят по всей земле Андалус[24] и делают из него херес. Чуть крепче «зимнего пива», но вкусненько.

– Народ, он питие любит, – сделал вывод Свейн Копыто. – Как еще кровь по жилкам разгонишь? Особливо зимой? Вот и пьем.

– Ха! Да если бы не пьянели с того пойла, кто бы его глотал? Согреться – это, само собой, здорово, да только для сугреву и одной чарки хватит за глаза, а мы все хлещем и хлещем! Без счету, только и орем: «Наливай!»

Викинги расхохотались.

– Эт-то верно! – воскликнул Берси Южанин. – Нам только давай!

Глянув вперед, он обнаружил прямо по курсу два корабля, что гребли навстречу. Им бы на запад держать, тогда и паруса поднять можно, так нет же, упорно макали весла в воду.

Судя по силуэту, приближались два таких же «торговца», как и «Рататоск».

– Ишь ты… – процедил Йодур. – Никак на нас нацелились.

– Похоже, – кивнул Кривой, выглянув из-за борта. – Помнится, они на заход солнца держали, под парусом шли.

– А тут нас приметили! Вдвоем-то на одного, чего ж не попытаться.

– Уроды, – вставил слово Константин.

– Они и есть, – буркнул Беловолосый. – Ну что? Раз не хотят по-хорошему, будем по-плохому. Брони вздеть! Вагн, мухой за оружием!

– Щас я!

Вагн расторопно нырнул в люк носовой полупалубы и вскорости подал наверх тяжелый кожаный мешок. В мешке звякало железо.

– Ульф! – крикнул Хродгейр кормщику. – А ты чего ждешь? Давай готовь своих. Хватит нам скучать, веселуха назрела!

Кривой с сожалением поглядел на мачту – у боевых кораблей она снималась, дабы не мешать сражению, но на кнорре торчала крепко.

– Ладно, тролль с ней… – проворчал херсир.

Все деловито готовились к бою.

«Двенадцать с половиной викингов!» – подумал Эваранди.

Себя он скромно посчитал одной второй истинного бойца. Среди этих матерых человечищ он может сравниться разве что с близняшками. Да и то…

Что у него за спиной? Исторические реконструкции?

А Вагн с Хаддом в реальных заварушках опыта набирались.

Есть же разница?

Плющ живо напялил на себя стеганку. В такой быстро взопреешь на солнце – это ж та же фуфайка, зато поддоспешник смягчит удар. Да и какой дурак станет носить кольчугу на голое тело? Именно что дурак. А мы не из таковских…

Кольчуга у него, конечно, была не самая завидная – обычная бирни[25], но хорошей работы, как бы не арабской.

Быстренько нацепив наручи, натянув на голову вязаную шапочку-нурманнку, Эваранди приладил шлем. Вот шлем у него хорош – с выкружками для глаз, с бармицей-натыльником, прикрывавшим шею, – и сталь отличная, хрен прорубишь такую.

Щита своего у Кости не было, и он подхватил один из запасных, что были сложены стопкой в носу, как огромные блины. Сколоченный из досок, оббитый кожей, вываренной в воске, щит оттягивал левую руку, но без него никуда. Даже если научен воберучь биться на мечах, как защитишься от удара секирой, скажем? Клинком ее хрен отведешь, а щитом – пожалуйста. Конечно, хороший удар боевым топором он вряд ли выдержит, но уж лучше пусть щит треснет, чем твой череп!

– Ты гляди! – ухмыльнулся Хродгейр, оборотясь единственным глазом к корме. – Бойцы! Громилы!

Гребцы Ульфа Меченого были упакованы на славу – на всех стальные шлемы, а не кожаные, как обычно водится у ополчения. Четверо в бирни, а Снеррир Мокрый и Эйрик Свинья щеголяли в полных хауберках[26].

«Кучеряво живете, однако!» У половины викингов страны Норэгр кольчуги передавались в наследство, от отца к сыну, ибо стоили немало. Как и мечи, впрочем.

Клинками тоже дорожили, и в любом хирде лишь двое-трое из десяти были вооружены ими, а остальные пользовались секирами или копьями. Однако в команде Ульфа Меченого все были при мечах. Крутой, однако, купец. Ухарь.

– Обходят, – спокойно сказал Беловолосый, наблюдая за встречными судами – большими одномачтовыми скулами. Такие лоханки для всего годились – могли по морю ходить, товары возить, могли по реке вверх подняться, а то обвешаться щитами, как взаправдашний драккар, и в поход двинуть.

Не у всякого ярла хватит средств на «длинный корабль» – за драккар надо выложить целое состояние, а вот скулу потянет любой вождь.

– Эсты вроде, – пригляделся Свейн.

– Хотят с обеих сторон зайти, – прокомментировал Коротыш.

– Бьёрн, – сказал Хродгейр негромко, – ступай на корму, поможешь, если что.

Коротыш кивнул, не заводя никчемных споров, и прошел к команде Ульфа, балансируя по кромке борта.

– Йодур, ты держишь правую сторону, я – левую. Со мной Копыто, Орм, Рауд, Берси и Вагн.

– Понял, – кивнул Беловолосый. – Эваранди, вы с Хаддом работаете в паре. Знаю, Хадд, что тебе удобнее с братом, но пора отвыкать. Учись срабатываться с любым – в походе мы все побратимы.

Хадд серьезно кивнул и тут же ухмыльнулся:

– А мы с Эваранди уже работали!

Костя улыбнулся, хоть и несколько нервно – близился бой. Настоящий морской бой. И было страшно.

Бесстрашный человек – это не тот, кто вовсе не испытывает страха, поскольку не боится умереть лишь дурак, а тот, у кого сила духа перебарывает темные позывы забиться поглубже в норку и не показываться.

Храбрец пересиливает дрожь и слабость, поступая наперекор боязливой плоти. Вот и Костя… того… пересиливал.

Но, если честно, смельчаком себя не считал. Да викинги и не задумывались особо над этими вещами – война была для них работой, тяжелой, грязной, но и доходной. Да и славу можно было добыть в бою. И не только.

Дружина – это сила, а сила – это власть. Хевдинг мог стать ярлом, а ярл – конунгом. И тогда бойцам его дружины тоже кое-что перепадало.

– Вперед не лезть, – цедил Хродгейр. – Пускай считают нас глупыми торгашами…

Плющ оглянулся и потянул меч из ножен.

В этом времени еще не докатились до пушек, а о древних баллистах, что стояли на палубах громадных римских декирем, давно забыли. Это потом, гораздо позже, будут сначала из орудий палить, расколачивая корабль противника ядрами, и лишь после такой «артподготовки» бросаться на абордаж.

А тут сразу – мечи к бою! – и вперед…

– Мечи к бою! – рявкнул Хродгейр.

Обе скулы зажали кнорр с бортов, полетели крючья, и эсты живо натянули лохматые веревки, стягивая кнорр и скулы в шатучий тримаран. Викинги спокойно ждали: пущай сперва доделают, потом и резать можно.

А вот команды обеих скул терпением не отличались – ревя и улюлюкая, они бросились на защитников «Рататоска».

Однако первый удар нанес Кривой, подрубая одному из молодчиков давно не мытую шею. Его сосед, сжимая обеими лапами секиру, шарахнулся с испугу, оступился и ляпнулся в воду. А корабли как раз сходились… «Секироносец» даже вякнуть не успел – его ребра хрустнули, а черепок лопнул, как горшок с простоквашей. Готов.

– Бе-ей! – орал, надсаживаясь, кормщик на скуле слева.

– Режь! – вторил ему рулевой на правой. – Руби!

Йодур был холоден и молчалив, но и дьявольски быстр. Он не орал, брызгая слюной, не потрясал мечом, а рубил им.

Эваранди и моргнуть не успел, как двое врагов уже пали к ногам Беловолосого. Некто худой, но жилистый, в одних штанах и босой перепрыгнул на нос кнорра.

Взмах его меча Костя отбил щитом и тут же сделал выпад. Ему помогло одно обстоятельство – в эту пору клинком рубили, а не кололи. Лезвие вошло жилистому под мышку, после чего Эваранди хорошенько приложил противника щитом.

Тот свалился за борт, цепляясь здоровой рукой за планшир, но не удержался, сорвался. Вынырнул, хапая воздух ртом.

Ничего, это ненадолго – с одной рукой далеко не уплывет. Да и доспех – приличное «грузило».

Краем глаза углядев стремительное движение, Плющ резко развернулся, и очень вовремя – прилетевшее копье он сбил щитом, уловив взглядом сразу двоих побратимов.

Гринольв Худоба полоснул острием меча, развалил очередному пирату брюхо и ударом ноги отправил его к рыбам. Торбранд Рыбарь сосредоточенно отбивался от наседавших на него двоих рубак.

Эваранди тут же шагнул на помощь.

Один из пиратов угрожал Рыбарю скрамасаксом в правой и кривым кинжалом в левой руке. С этой-то руки Плющ и зашел – кинжал лишь царапнул по щиту, зато Костин меч рубанул так, что и кожаный доспех рассек, и бок рассадил, из одной печенки делая две.

Торбранд, мимоходом улыбнувшись, развернулся лицом к очередному желающему сдать кровь, а Эваранди взглянул в сторону кормы.

Ульфа Меченого, наверное, ранило – что-то скривился кормщик. Парнишки его, хоть и пустили врага на палубу, но долго супостата не задерживали – били, резали, рубили, валили на доски или сразу перекидывали за борт, это уж как получится.

Бьёрн Коротыш орудовал мечом так ловко и быстро, что клинок почти и не виден был, мелькая как пропеллер. Только брызги красные летели в стороны.

Наши и «не наши» кричали одно и то же, но вражескую речь Константин не понимал: то были эсты, а может, и пруссы или еще какое племя. Однако перевода не требовалось, и так было понятно, что напавшие желали убивать и грабить.

Вот только недооценили то ли эсты, то ли пруссы противника – среди викингов даже «трехсотых» не заметно, а вот на скулах все рос и рос «груз 200».

Хродгейр Кривой и вовсе из оборонца переквалифицировался в агрессора – перескочив на палубу скулы, бил вражью силу, работая как безжалостная машина смерти. Его руки, облеченные в металл, мелькали будто шатуны, а меч без устали кромсал податливую плоть.

Вот его противник, ражий детина в мешковатом балахоне, подвязанном на поясе, моргнул, да так и не раскрыл глаз – лезвие чиркнуло по горлу, отворяя сонную артерию.

– Получи, зараза!

Обратным движением меча Хродгейр почти отсек правую руку следующему в очереди на умерщвление – полноватому мужичку с копной пегих волос. Тот выронил свой сакс, и калеку добил Вагн.

– Готов!

А Кривой, забавно вывернув голову, чтобы все видеть единственным глазом, развернулся к владельцу корабля – статус можно было опознать по богатым одеждам и роскошным сафьяновым сапогам.

– Пощади!

Купец бросил на палубу, к ногам Хродгейра, свой меч с серебряной инкрустацией – сдаюсь, мол, – но Кривой не разделял идеи гуманизма. Меч подрубил шею судовладельцу, почти отделив голову от тулова.

Йодуру пример херсира пришелся по нраву. Оскалившись так, что Костя мигом вспомнил плакат «Не влезай – убьет!», Беловолосый заработал мечом еще пуще и, прибив парочку нападавших, сам взял на абордаж скулу, что качалась справа по борту. Перепрыгнув на палубу, он завертелся волчком, выкашивая вокруг себя все живое.

Оглядевшись, Эваранди шагнул на кромку борта и перескочил на скулу. Йодуру попался очень юркий и прыткий супротивник. Шарахнувшись от широкого маха, он скакнул на шаг влево и слишком поздно заметил, что туда же спрыгнул Плющ. «Скакуну» не хватило доли секунды, чтобы изготовиться к защите – Костя с ходу пырнул его мечом, провернул клинок, выдернул и добавил рубящий удар для верности.

Повернулся – а уже все. Враги кончились. Всех порубали.

Беловолосый опустил меч, ухмыльнулся, а потом захохотал в голос.

– Ух, здорово! – завопил Хадд.

– Эй! – крикнул Хродгейр. – Убили кого?

– Да вроде живы все, – проворчал Берси, осматриваясь.

– Меня только подранили, – сморщился Ульф. – Бочину задели…

– Эйрик! Помоги перевязать.

– Промой, промой рану сначала!

– Ох, щиплет-то как…

– Прижечь бы.

– Да чистая вроде…

Константин, чувствуя слабость в ногах, вытер меч о рубаху убитого. Йодур уже очистил клинок и сунул его в ножны.

Внимательно оглядев место боя, он пнул одного из пиратов. Тот застонал, жалобно моля о помощи.

– У нас лекарей нет! – отрезал Беловолосый. И, достав нож из чехла у пирата за поясом, полоснул раненого по горлу. – Всем конец.

– Собираем оружие и ценности! – возвысил голос Хродгейр. – Бьёрн, что у них за товар?

– Пенька… Воска круги… Да и все.

– Воск заберём, а остальное сжечь.

Началось самое интересное для любого воина или пирата – шмон. Викинги и парни Ульфа, доказавшие, что бойцы они неплохие, наперегонки обыскивали убитых – срезали кошели, снимали шейные гривны и цепи, потрошили сундучки гребцов, куда были заныканы сбережения – монеты золотые и серебряные, а то и просто прутики из драгметалла.

Плющ не стал брезговать и снял с убитого им эста или прусса толстую золотую цепь. Крепко сжимая в пальцах добычу, сполоснул «ювелирку» в море.

– И точно… – проговорил Вагн, наклоняясь и полоща в воде массивный золотой крест, невесть где и когда снятый с попа или монаха.

Обчистив обе скулы, викинги взялись за кресало и добыли огонь. Вскоре из трюмов скул потянулся белый дым, затрещало пламя, и вот огонь уже вылез на палубу. Медленно расходясь по судам, он охватывал скамьи и одежду мертвецов, потом полез на мачты.

«Рататоск» поднял парус и стал удаляться от места «рандеву», а огонь все набирал и набирал силу. Уже не треск, а торжествующий рев разносился над морем, и скулы превращались в погребальные лодьи.

Когда они отдалились до самого горизонта, пламя попригасло, и лишь один дым шуровал к облакам. Наконец сгоревшие дотла корабли канули на дно, увлекаемые балластом. Только облако дыма расплывалось, пачкая небо.

– Хлипкие пираты пошли, – молвил лениво Беловолосый.

– Ну хоть размялись, – проворчал Хродгейр.

– Это да! А помнишь, как за нами гураб гонялся? Тогда еще, в Сёркланде[27]?

– А как же. Вот уж сцепились, так сцепились. Арабы визжат, железяками своими машут… А гураб, он же здоровенный, просто так не перепрыгнешь – если от воды считать, то борт выше моего роста получается.

– Мы тогда «кошки» закидывали, – подхватил Йодур, жмурясь, – и лезли по веревкам на палубу. Одни лезут, другие дротики мечут, чтобы арабы нам по головам не настучали. А на палубе уже попроще – руби себе да руби.

– Да-а… К ромеям просто так не подойдешь – ихние дромунды «греческий огонь» мечут. Спалят на хрен, ежели не увернешься.

– А мы их все равно били! – рассмеялся Кривой.

– А слыхал ли ты, херсир, о пиратах из Фризии? – сощурился Ульф.

– Из Фризии? – удивился Хродгейр. – Да какие из фризов пираты? Так, шелупонь одна… И на чем им ходить?

– На коггах! – ухмыльнулся Меченый, тут же кривясь – рана давала о себе знать.

– На коггах?! На этих бочках с парусом? Да ведь тюлень дохлый плывет быстрее когга!

– А вот! Ходят на этих самых коггах, да еще зовут себя «тиграми моря»!

– Вот нарочно схожу в те места, – пообещал Беловолосый, – погляжу на этих головорезов задрипанных, подправлю им челку!

– Да кого ж они грабят на своих коггах? Черепах?

– Ну ты скажешь тоже. Как же они черепаху-то догонят? В порт заходят. Ежели какое судно на якоре стоит, они его обгонят даже!

Отсмеявшись, викинги продолжили вечер воспоминаний, а Эваранди задумчиво смотрел на юго-запад.

Там, почти теряясь между морем и небом, белел давешний парус.

Эльвёр испытывала некую внутреннюю опустошенность. Исподволь вырос в душе этакий пузырь пустоты, заместил чувства, и девушка ощутила безразличие ко всему зримому миру.

Она больше не грустила, не кляла Харальда Косматого, с равнодушием встречая утро и провожая солнце вечером.

Возможно, она просто устала от переживаний? Выдохлась от каждодневного самоедства? Или смирилась-таки с уготованной ей судьбой?

Эльвёр усмехнулась. Ну уж нет!

Она нашарила то место на поясе, куда спрятала ножики, и сжала их. Живой она не достанется никому! Нет-нет, кончать с собой она не станет. Самовольный уход в мир теней – это удел трусов и слабаков.

Но вот если тот вельможа из Миклагарда возжелает порезвиться с нею на пуховых перинах, то потеряет много крови.

Истинного воина ее ножиком не взять, даже голого, а вот царедворца – запросто.

Эльвёр вздохнула. Сплошной туман впереди, ничего не ясно. И стоило ли готовить себя к сопротивлению там, в далеком Миклагарде? Вполне может статься, что все посольство Харальда-конунга сгинет по дороге, исчезнет без следа.

Дальний путь страшил – и манил. Какие чудовища встретятся им по дороге? Какие дикари поджидают в засадах?

Воины Эйнара долго и со вкусом рассуждали о встречах с лесными людьми, что живут в Гардах и выходят на берега рек и речушек, озер и проток пути «Из варяг в греки». Эти лесовики невидимы, а их стрелы метки.

Южнее, на великой реке Непре, живут робкие славины, этих бояться нечего, но земли их – узенькая полоска между лесом и степью. А вот в степи…

Там кочуют печенеги, племя кровожадное и воинственное. Печенеги пасут свой скот или угоняют его у хазар, с которыми соседствуют. Кочевники никого не боятся, они вольны как ветер и презирают оседлые народы за их тягу к земле, ибо пажити, даже обширные, всего лишь клочок необозримого пространства.

У печенегов нет лодей, но есть лошади – все кочевники отличные наездники, и это придает их набегам стремительность. Они налетают, как буря, убивают, грабят и рассеиваются по бесконечной степи.

Непр – река широкая, с берега до скейда не достанешь даже из лука. Но на середине пути находятся пороги, где свободно не проплывешь, а самая опасная гряда – Айфор. Там острые камни и стремнина, которую не одолеешь по воде, даже бичевой не проведешь суда, шагая по берегу и придерживая скейды за канаты. Приходится выволакивать суда на сушу и волочить целых шесть верст. И это самый опасный момент – почти все будут заняты тем, чтобы тянуть, толкать и удерживать скейды, перетаскивать груз, и лишь малое число людей удастся выделить в охрану.

И если в этот самый момент нападут печенеги…

Плохо будет. Сорок воинов – это сила, но они не устоят перед ордой. Кочевники сомнут викингов, одолеют числом…

…Скейд Пешехода с громким названием «Морской ястреб» приблизился, и Эйнар прокричал:

– По Вуоксе не пойдем, финны перекрыли реку, повалив сосны! Гаденыши… Двинем по Нюйе![28]

– Понял! – ответил Торир-кормщик, поводя рулевым веслом.

Оставляя пустынные берега Эйстланда по правому борту, караван проследовал к полноводной Нюйе.

Ее устье было разбито руслами и протоками на целую кучу островов, скалистых или болотистых. Текла река плавно, но мощно, и одних парусов стало не хватать – гребцы взялись за весла.

Дремучие сосновые леса подступали к самому берегу, и разглядеть, что или кто прячется за могучими стволами, было невозможно.

– Особо не высовывайтесь, – ворчливо сказал кормщик, обращаясь к гребцам, – здешние ингры[29] – народ злобный. Они сначала стреляют, а потом смотрят, стоило ли…

– Ой, медведь! – воскликнула одна из девушек.

– Где?

– Да вон! Стоит!

Косолапый стоял неподвижно, свесив передние лапы, и выглядел забавно. Насмотревшись на скейды с кноррами, он лениво повернулся и стал драть когти об дерево – кора так и летела ошметками.

Посольство медленно проследовало до самых порогов. Здесь большая часть народу сошла на берег, взявшись тащить корабли за канаты. Пока одни впрягались, другие сторожили.

Медленно, со скоростью неторопливо шагавших путников, караван двигался вдоль правого берега, держась в стороне от мели.

Река здесь разливалась вольно, на целый перестрел[30].

А сразу за порогами открылась небольшая крепостца, окруженная мощным частоколом, – это был форпост Гардарики. Тутошние бойцы, почти сплошь ингры, служили Рюрику-конунгу, оберегая пограничье.

Эйнар Пешеход являл собой потрясающе миролюбивого мужа. Когда ворота крепости открылись и навстречу викингам вышла пограничная стража, он лично поприветствовал их предводителя, самого кунингаса, как переиначили звание конунга в Ингерманланде.

Переговоры были коротки. Кунингас, обряженный в дорогую кольчугу, в шлеме, украшенном золотой насечкой, важно прошелся мимо причаливших скейдов. Оглядел их, покивал – и дал «добро».

И двинулся караван дальше, выгребая в озеро Нево[31].

Волна здесь была крутая, зато и простору хватало. Подняв паруса, корабли взяли курс на юго-восток, где крылось устье Олкоги.

Гребец, что ворочал веслом неподалеку от Эльвёр, покосился на девушку.

– Радуешься небось? – спросил он, шамкая.

– Чему? – буркнула дочь Освивра.

– Ну как же! Дальние страны увидишь, во дворце жить будешь… Самому ампиратору достанешься!

– Я не добыча, чтобы кому-то доставаться, – холодно сказала Эльвёр. Вспомнив одну из присказок Эваранди, она добавила: – А «ампиратора» этого я в гробу видала!

– Когда? – удивился весельщик.

– Не когда, а где. Это поговорка такая.

– А-а…

Девушка посмотрела на гребца. Тот уже пожилой был, лет за сорок человеку, и, видать, битый жизнью.

– А ты уже ходил в Миклагард?

Гребец усмехнулся довольно кривовато.

– Я там родился, девонька.

– Так ты ромей?

– Да бог его знает кто я… Отец мой, наверное, рыбаком был, выходил в Понт на ловлю… Понт Эвксинский – это то самое море, которое вы зовете Русским. Я только и помню, что лодку, рыбу, бородатого мужика, что сеть забрасывает… Арабы меня словили, а варяги, которые в охране базилевса служат, освободили… лет через пять после поимки. Я уже и язык родной забывать стал, и вот вернулся. А куда? Отец утонул вместе с лодкой, хижину нашу давно соседи разграбили, она потом сгорела. И что мне, подаяние просить? Так нищим просто так в Миклагарде не станешь, надо сначала заплатить тем людям, что верховодят над попрошайками, да и потом отдавать часть того, что выклянчишь. Не по мне это. Вот и напросился с варягами сюда, на север. Воины как раз возвращались до дому, плату щедрую получили от базилевса, товару всякого накупили. Вот и взяли меня. Так и вырос я в Альдейге, а потом как-то раз помог Ториру Лысому – толмачом поработал, – он и зазвал меня к себе. Платит хорошо, не обижает, чего еще надо?

Эльвёр усмехнулась:

– Чую, что этого мало тебе. Нужно что-то еще…

– Верно чуешь, – кивнул гребец. – Но тут сложно… Хочу, понимаешь, дожить свои дни в покое – и на родной земле. Еще бы знать, где она для меня… Константинополь, который вы зовете Миклагардом? Или Крит, куда меня арабы увезли? Альдейгьюборг, где вырос я и мой сын? Или Хедебю, где обретаюсь нынче, у Лысого на посылках? Знать бы…

– Ты – истинный ромей, – улыбнулась Эльвёр, – поскольку хитер. Все ты прекрасно знаешь. Ты хочешь вернуться на ту землю, где родился и сделал первые шаги.

Гребец ухмыльнулся:

– Может, и так, девонька!

– Как звать тебя?

– Николаем наречен. Это все, что я помню. Даже сказать, чей сын, не могу – имя отца ушло из моей памяти…

Девушка вздохнула:

– Я помню, как звали моего отца, но что в том толку, ведь его самого нет в живых.

Николай помотал головой:

– Ты неправа, девонька. Пока ты помнишь своего отца, он как бы жив, как бы рядом с тобой. И, быть может, даже помогает тебе незримо.

– Может, и так, – не стала спорить Эльвёр.

– Э-ге-гей! – разнесся трубный глас Эйнара. – Весла на воду! Прибавим ходу!

– Ходу так ходу… – прокряхтел Николай, берясь за весло.

День клонился к вечеру, когда караван вошел в устье мутной Олкоги и начал медленно выгребать против течения.

По первости на берегах поднимался лес, но затем он отошел, освобождая место для множества курганов, – под ними издавна хоронили местных конунгов, ярлов и просто храбрых воинов.

А вот река будто оживала, все больше судов появлялось на ней – широкие и емкие, как скулы, они везли дрова и золу, какие-то бочки, рыбу.

Мимо, направляясь к Нево, проследовал арабский зав с высоко поднятой кормой, где стоял нахуза, начальствующий над кораблем.

Эльвёр так долго ждала появления Альдейгьюборга, что прозевала сам момент. Город неторопливо распахивался перед нею.

Так же, как и Бирка, Альдейга открывалась к реке, окруженная крепостной стеной со стороны леса. Сваи, торчавшие из воды, красноречиво указывали на запрет – здесь причаливать нельзя.

А где можно? А можно напротив шумного Торга, что прикрыт сильной крепостью, рубленной из дуба. Ее черные стены из бревен в обхват внушали почтение.

У причалов не было свободного места, многие корабли стояли на реке, а их швартовы натягивались, повязанные на те самые сваи, что не подпускали суда к берегу.

Эйнар Пешеход поступил так же – мореходы с четырех скейдов накрутили канаты на мокрые столбы, вбитые в дно, а остальные караванщики швартовались уже к этим судам.

Единственный скейд – «Морской ястреб» – проследовал к пристани. По дороге Эйнар вытребовал, чтобы Эльвёр сопровождала его.

– К Рюрику-конунгу заявимся, – прогудел Пешеход, – поднесешь ему дары. И не зыркай на меня так! У Рюрика жена есть, и она ему дорога. Пошли.

Эйнар и сам принарядился – рубаха шелкова, штаны атласны, сапоги из сафьяну да с тиснением. Первый парень на деревне, как Эваранди говаривал.

Сойдя на берег, Пешеход поручил тащить ларец да шкатулку подручным, а сам шагал впереди.

Торг не слишком поразил Эльвёр – те же продавцы и покупатели, как везде, а вот сама Альдейга…

Дома здесь стояли громадные, подчас в два этажа, на мощных срубах, да и ворота такие, что и в крепости иметь не соромно. Но главное, что поражало, – улицы были замощены деревянными плахами. Ни луж, ни пыли.

В Сокнхейде не во всяком дому полы деревянные имелись, а здесь – целые улицы.

Жители не обращали внимания на Эйнара со свитой – и не таковских видали. Холопы, как и повсюду на севере, были стрижены и бегали, очень озабоченные. Мужики ходили степенно, рассуждая о ценах на мед или о какой иной надобности. Жены их тоже важничали, меряясь бусами да монистами, – у кого больше побрякивало на груди стеклянных «глазков» или продырявленных монет, у той и муж, и дом богаче.

А вот девки были куда шустрее, походя на своих сверстниц в Норэгр, только волосы они не распускали по плечам, а заплетали в косы – эта мужская привычка смешила Эльвёр.

Когда процессия выбралась за город, девушка удивилась: в лес они, что ли, собрались? А оказалось, что князьям, как тут частенько именовали званых конунгов, не полагалось жить в самом городе.

Рюрик Альдейгьюборгский со всею своей дружиной обитал в загородной крепости Бравлинсхов. Туда-то и держал путь Пешеход.

Дорога была короткой, а ворота Бравлинсхова распахнуты настежь. Дозорный поприветствовал Эйнара, узнал, «за каким лешим им занадобился конунг», и проводил делегацию в терем.

Рюрик сам вышел встречать гостей. Было ему далеко за сорок, но по наружности этого не скажешь, разве что седые пряди выдавали возраст.

Второй десяток лет правил Рюрик страной. Призвали его как раз в тот год, когда Эйрик, конунг свеев, напал на Альдейгу и всю спалил начисто. Варяги тогда дали сдачи свеям, мало кто из находников воротился до родных берегов.

Эльвёр и раньше спрашивала, отчего жители Гардов призывают конунгов со стороны. Оказалось, что это у них закон такой – дабы своим неповадно было. А то местные живо всех в оборот возьмут, как тот Харальд Косматый, а вот конунг призванный ничего-то и не может. Тому же Рюрику не позволено ни землю покупать, ни какое хозяйство в Альдейге иметь. Он должен Гарды от ворога защищать, за что ему платят щедро да почет оказывают.

И будь этим доволен.

До Рюрика в Альдейге правил Хакан, отец Ефанды и сын Бравлина. Хакана прозывали Гостомыслом, то бишь привечающим гостей. Тот и впрямь гостей любил, но вот незваных гонял.

Бравлин-конунг и вовсе страх наводил по всему морю Русскому, грабил города ромейские, не боясь ни Бога христианского, ни черта.

И отец Бравлина, Рёгнвальд Русский, которого местные живо перекрестили в Рогволта, такой же был, а сына своего назвал в честь победы в битве при Бровалле, где он поддержал конунга свеев Сигурда Метателя Колец, сражавшегося против данов во главе с Харальдом Боезубом.

А прадед Рогволта, зовомый Радбардом Гардским, побил самого Ивара Широкие Объятия, напавшего на западные пределы Гардов. Там Ивара и закопали…

Рюрик не отличался безбашенностью Бравлина, он больше походил на своего тестя – был осторожен, обдумывал каждый шаг, но уж, когда все становилось ясно, действовал решительно.

Сам Рюрик был из вендов, что облюбовали южный берег Восточного моря, которое в Гардах именовали Варяжским. И тут была прямая связь – именно из Вендланда пошли первые варяги, «люди моря». Варяги – это то же самое, что викинги. Воины и морские разбойники.

Викингом мог стать норег, или дан, или свей, а в братство варягов шли венды и русы. Говорят, они даже хазар принимают, но это редкость – не много найдется кочевников, готовых сменить седло на скамью гребца.

За десять минувших лет Рюрик прочно встал на всем пути от Нюйи до Непра, а когда он привел дружину в крепость Сюрнес, где сходились пути с запада – по Двине и с востока – по Оке, то стал владыкой всей Гардарики.

Азартные ярлы и князья, кунингасы и рейксы подзуживают Рюрика, зовут в поход на Кенугард, который местные жители кличут Киевом, а ромеи – Самбатасом.

Вот только Рюрик не торопится. Да, власть над Киевом расширила бы его владения, но что брать в том вшивом Кенугарде? Сало? Или жито?

Спору нет, хлебец с сальцем – штука вкусная, но это не та цель, к которой должен стремиться истинный конунг. Разве можно сравнить Кенугард с Альдейгьюборгом?

Каждый год в Альдейгу прибывают арабские купцы и оставляют на берегу Олкоги груды серебра. А за дирхемы можно купить все.

Много ли купишь за жито с салом? То-то и оно.

Нет, когда-то Кенугард, вернее, Самбат был местом весьма оживленным, ведь его основали сарматы, чтобы менять товар из степи на то, что дает лес.

Сарматов давно нет, а город остался. Правда, его завоевал один из самых видных варягов, Аскольд-сэконунг. Будучи при кораблях, да с дружиной, но без земли, Аскольд заявился в Киев и объявил себя новым правителем.

Что сталось со старым, история умалчивает. Наверное, помер.

Ныне Киевом правит Дир, но Рюрик не спешит слать туда варягов. Хотя один ход им был-таки сделан – южнее Кенугарда варяги выстроили крепость Витахольм[32]. Именно там останавливаются русские скедии, когда спускаются по Непру. А вот дальше к югу лежат земли опасные, и все они под властью печенегов.

– О чем задумалась, красна девица? – спросил Рюрик.

Эльвёр растерялась и сразу проговорила заученную фразу:

– Прими в дар от Харальда-конунга, владыки норегов.

И протянула правителю Гардов изящную шкатулку. Что в ней находилось, девушка не знала, но полагала, что нечто ценное, – ящичек был увесист.

– Благодарю, – улыбнулся Рюрик, принимая подарок, и сделал приглашающий жест: – Проходите, гости дорогие, отведайте моего угощенья.

Конунг провел Эйнара и Эльвёр в большую светлую палату, большие окна которой на зиму закладывались резными досками. Правда, близилось лето, и солнце заливало большой зал, освещая ковер на полу, лавки вдоль стен и большое кресло у дальней стены, отделанное слоновой костью и лазуритом. Это был трон.

Но Рюрик не стал восседать на нем, изображая царствующую особу, а отпер неприметную дверь.

Перешагнув порог вслед за Пешеходом, Эльвёр оказалась в комнате поменьше размерами, но гораздо более уютной.

Тут стоял большой стол, вокруг которого, по ромейскому обычаю, были расставлены деревянные кресла.

Усадив гостей, Рюрик велел накрывать.

Расторопные слуги принесли балык из осетра и громадное блюдо с дымящейся олениной, пироги с грибами и еще что-то в горшочках, в мисках и в кувшинах.

– Мед старый, девица-красавица, – балагурил хозяин, наливая дочери Освивра в кубок. – Голова ясности не теряет, а вот ноги идти отказываются!

– Я не буду усердствовать, – улыбнулась Эльвёр.

Она чувствовала симпатию, исходившую от Рюрика, – именно симпатию, а не обычную похоть. Хотя желание тоже проскальзывало в его взгляде. Ну так конунг далеко не стар, а Ефанда… Даже если супруга – прекраснейшая из женщин, это не избавляет мужчину от влечения.

– Куда путь держите, гости дорогие? – поинтересовался конунг.

– Мы – послы Харальда Прекрасноволосого, правителя Норэгр, – солидно измолвил Эйнар. – Он направил нас к владыке Миклагарда. Зная, что путь туда пролегает через земли Гардарики, мы явились приветствовать государя.

– Я не государь, – улыбнулся Рюрик. – Я всего лишь призван народом Гардов, дабы остерегать соседей, а когда надо, и доказывать право владычества мечом. Я выдам вам грамоту, чтобы мои люди не чинили вам препятствий. Но за Витахольмом… – Он развел руками. – Дальше только боги властны! И степняки.

– Мы справимся, – веско сказал Эйнар.

Не слушая Пешехода, конунг подмигнул Эльвёр.

– Не так страшны печенеги, как о них болтают. Просто будьте бдительны и зорки, всегда держите мечи под рукой. Не доверяйте тишине и безмятежности. Печенег, которого вы видите перед собой, опасен, но вдвое опасен тот кочевник, который невидим. Держите глаза открытыми, и все будет в порядке!

После теплого приема Эйнар возвращался на пристань, поглядывая на замкнувшуюся Эльвёр.

– А Рюрик, видать, принял тебя за мою жену или подругу. Может, и впрямь… А?

– Только попробуй! – мрачно вымолвила девушка.

Пешеход весело расхохотался…

«Рататоск» манил к себе всех любителей легкой поживы. Ох, не зря купцы объединяются в большие караваны – сообща легче отбиться от охочих до чужого добра.

Одинокий корабль будто вывеску нес на себе: «Я маленький и беззащитный!»

Однако «Рататоск» при ближайшем рассмотрении оказывался не приманкой, а ловушкой. Эсты уже убедились в этом.

Теперь, похоже, настал черед ижоры.

Ингры так и шастали по берегу, по реке. Кружили, не решаясь напасть.

Уже за невскими порогами (пограничная стража не стала задерживать кнорр, полагая наверное, что тот отбился от каравана) ижора собралась с духом – по речушке, что впадала в Неву, выскочили сразу четыре или пять длинных, узких лодок. На носу у каждой стояли копьеносцы, потрясающие своим оружием.

Лодки всей стаей кинулись на кнорр. Зря.

Дюжина викингов почти одновременно сами метнули копья. Ингров, что стояли на носу плавсредств, снесло в воду чередой попаданий, после чего кнорр вовсе не стал убегать, а полным ходом пошел на лодки и таранил переднюю крепким форштевнем, обитым зеленой бронзовой полосой.

Лодка, выстроенная едва ли не из коры, разломилась надвое, гребцы плюхнулись в воду, а «Рататоск» проследовал дальше, выплывая на простор озера Нево.

Йодур, правда, не хотел так быстро выходить из драки, но Хродгейр угомонил его. Впереди, дескать, еще много будет возможностей достать меч из ножен.

Беловолосый поворчал для порядку и сел за весло.

– Разбаловали их тут, – бурчал он, – распустили…

Вечерело, и Кривой стал подыскивать место для стоянки – идти ночью через Нево было просто глупо.

К матерому берегу приставать не стали, решили остановиться у маленького островка – нагромождения скал, каменные бока которых крошили неприхотливые сосны.

«Рататоск» привязали канатами к могучим корням и натянули шатер над палубой – в этих местах вполне мог пойти дождь, так, ни с того ни с сего.

Огонь развели между скал, чтобы не было видно с озера. Поставили треногу, подвесили котел, а Эйрик Свинья «сочинил» замечательную похлебку. Выяснилось, что прозвище свое он заработал за потрясающее умение готовить. Особенно ему удавалась тушеная свинина.

Сначала Эйрик очень гордился тем обстоятельством, что его зазывали на любой корабль, даже на длинный. Потом понял, что прожорливые команды просто нуждались в хорошем коке, и обиделся. Ушел к купцам, пристроившись к Ульфу Меченому.

Ульф, как и сам Эйрик, тоже в походы хаживал. Оттуда и вывез серебришко, которого хватило на постройку справного кнорра, – Меченый решил, что военная добыча чересчур уж зависит от удачи, а вот торговля и с покоем сопряжена, и достаток обеспечивает без кровопролития.

Жизнь показала, что он ошибался. Да, порой плавание проходило тихо и спокойно – привез товар, продал, купил другой, отвез обратно, сторговался, прибыль в кошель. Но иногда торговое дело больше всего походило на боевые действия – то пираты нападут, то какой-нибудь местный князек плату вздумает брать за проход по реке мимо его вшивых владений, то еще какая напасть.

А Ульф, если честно, только рад был тому, что до него долетало зловонное дыхание войны, – бывших викингов не бывает.

Меченый частенько скучал в своем большом доме, где и жена, и дети, и хозяйство. Мир и благодать.

А ему бы в поход…

Наверное, именно поэтому, из-за каприза своей натуры, Ульф и согласился отправиться в Миклагард. Для купца это было чистым безумием, зато как грели кровь будущие опасности, противостояние неведомому врагу!

– Да-а… – протянул Ульф, жмурясь у костра. Неловко повернувшись, он сморщился – неглубокая, но болезненная рана в боку беспокоила. – Отсюда сразу два великих пути начинаются – один в греки, а другой – в арабы. Дважды я по Итилю спускался – к булгарам, до хазар добирался, а однажды даже до Самарканда доходил. Кнорр оставил на Эйрика в Итиле – так хазары свою столицу называют, как реку, – а сам на верблюда пересел. Это зверь такой южный, чем-то на лошадь похож, только повыше, и с двумя горбами на спине. Замучился я на нем ехать! Верблюд ступает медленно, хорошо, если за день верст тридцать одолеешь. Ну или сорок. Правда, там же пески… Пустыня! Представляешь, Эваранди, – сплошной песок вокруг! Как море, а барханы, как волны…

– Сам не бывал, – улыбнулся Костя, – но слыхивал.

– Да-а… Сидишь на этом верблюде, а тебя так и качает, вперед-назад, вперед-назад! И жара… Купцов в караване много было – человек сто, и у каждого по десятку, по два этих верблюдов. Которые груз волокут, которые оседланы… А караванщик ведет всех от колодца к колодцу. Верблюду-то хорошо, он неделю может не пить, а я постоянно к бурдюку прикладывался. Ох и труден путь… То пески, то эти… как их… такыры. Ну это когда лужа высыхает, а корочка грязи растрескивается. Только в пустыне не лужи, а целые озера, что ли. А видал бы ты, чем питается верблюд! Колючкой! О, боги, да на нее смотреть страшно, тронешь – исколешься, там шипы – вот такенные. А верблюды ее жрут… Нет, ну понятно – в пустыне ничего больше и не растет почти. Жить захочешь, еще и не то съешь…

– А Самарканд – красивый?

– Да-а! На окраинах-то не очень – сплошь хижины из глины и заборы такие же, глиняные, пыль кругом. Прошел бы хороший дождь и размыл бы те дома, да только не бывает там дождей. Вся вода в реках, что с гор текут. А горы там высоченные! Я даже не поверил сперва, что бывают такие. А самаркандцы смеются только – это, говорят, не горы, а предгорья! Настоящие горы дальше, они так высоки, что на вершинах их никогда не тает снег. Так-то вот… Пустыня, главное, а рядом – вечные снега! А за теми горами лежит страна Индия…

– Как все далеко…

– И не говори. А в Самарканде самые красивые дома – это могилы. Они под куполами, а купола блестящей такой плиткой отделаны – голубой, зеленой, красной. И стены все узорами выложены, и полы. А воду в Самарканде покупают на развес. Даже ту, которая там по каналам на поля растекается, пропускают за плату. Зато уж, если тамошнюю землю водой напитать, все вырастет!

– Дыни лопал? – улыбнулся Эваранди.

– О-о! – закатил глаза Меченый.

Из полумрака возник Вагн и протянул Плющу миску с дымящимся варевом.

– Ульф, все готово. Эйрик зовет.

– Ага! – подхватился купец и закряхтел, прикладывая руку к ране. – Клятый эст!

– Твоего обидчика рыбы едят, – сказал Эваранди, – а вот ты идешь ужинать.

– Тоже верно…

Ульф с Вагном ушли, и Костя остался один. Он будет стоять в дозоре до двух ночи, потом его сменят. Еще один дозорный станет бдеть на кнорре.

Ингры злопамятны, могут и ночью пожаловать.

Некоторое время Эваранди слышал только стук ложки о миску. Да, Эйрик умеет готовить мясо! Да и каша ему удалась…

Потом лишь шум волн доносился да треск веток, сгоравших в костре. На огонь Костя старался не смотреть, а то переведешь взгляд в ночь и даже тени врага не увидишь.

С севера задул ветер, и сосны сразу ответили слитным шорохом.

Плющ нахмурился.

Он не знал толком, что ему делать, как освободить Эльвёр. В принципе, и вся команда Хродгейра знала не больше. Викинги рассчитывали на случай.

Беловолосый, когда услыхал извечный вопрос «что делать?», пожал плечами. «Откуда ж нам знать, – резонно заметил он, – как там все повернется? Ни один охотник не думает о том, как ему ловить зверя, все будет ясно в лесу».

Константин вздохнул. Все правильно, но…

Мысли в голове ворочались все туже, они будто густели.

Встав, Эваранди встряхнулся. Походил, набираясь бодрости.

Через час борьбы со сном Костя стал проигрывать. Зато и мысли всякие не одолевали.

Взошла луна. Она ярко светила в разрывах туч, то выбеливая траву и хвою, то нагоняя тень.

Темный силуэт чужака вырос за угасшим костром. Костя обомлел, не разумея, во сне это или наяву. Он пошарил рукой по колючей хвое, пытаясь нащупать сигнальный рожок, а чужак между тем замахнулся копьем, собираясь пригвоздить дозорного.

Неожиданно копейщик сильно вздрогнул, замычал от боли и рухнул ничком. В его широкой спине трепетало древко стрелы.

Рука Кости нащупала рожок, и непослушные губы выдули сиплый прерывистый звук. Этого было достаточно – часовой на кнорре живо поднял всех.

Шума и гама не было – все знали, что и как делать. И делали, не мешая друг другу.

Эваранди подбросил на угли ворох сухой травы, та вспыхнула, и в костер полетела охапка хвороста. Стреляющий треск горевших веток глушил шаги.

Костя отступил в тень, доставая меч, смотрел по сторонам – и ничего не понимал. Тот, кто едва не насадил его как жука на иголку, лежал мертвым, но кто стрелял? Дозорный с корабля?

Нет-нет, дежурить выпало Вагну, а стрелок из него никудышный.

Да еще с покачивавшегося кнорра, снизу вверх… Господи, о чем, вообще, речь? У Вагна и лука-то нет! Тогда кто?

Резкий голос Йодура послышался из-за скалы:

– Держи их!

– У них лодка!

– А у нас – дротики! Хадд!

– Попал, попал!

– Берси!

– Я его подстрелил. Того, что на корме сидел.

– А третий где? Там должен быть третий!

– Он здесь! – крикнул Костя. – Дохлый!

– Тогда – всё! – довольно сказал Хродгейр. Беловолосый поднялся к закутку, где горел костер, и небрежно перевернул труп.

– Ингерман, – буркнул он. – И кто его?

Йодур с удивлением повертел в руках длинную стрелу с граненым наконечником.

– Не наша, – вынес он вердикт. – Что ж они, своего порешили?

– Может, в темноте не заметили? – предположил Эваранди.

– Хм… Попали-то метко – в сердце… Свейн! Поди-ка сюда…

Копыто поднялся и принял в руки стрелу.

– Странно… – нахмурился он. – Стрела-то весинская. Веси-то чего тут делать?

– Ладно, – махнул рукою Беловолосый. – Кто нам не нужен, мы тех убрали. Пошли спать, Эваранди.

– Да я лучше здесь, у костра.

– Как хочешь, нам же места больше, хе-хе… Хвитсерк, твоя очередь. Перед рассветом тебя сменит Рауд.

И вот снова шум утих. Только костер потрескивает, сосны шуршат да волны плещут.

Плющ устроился на лапнике так, чтобы костер спину грел. Закрыл глаза, решив тщательно обдумать тайну стрелы, применяя метод дедукции. И уснул.

– Хватит дрыхнуть, – разбудил его добродушный и странно знакомый голос. – Подъем!

Костю подкинуло. Протерев глаза обеими руками, он вытаращился – напротив, по ту сторону костра, сидел Валерка Бородин и ухмылялся.

Он был во всем кожаном – сапоги, штаны, длинная рубаха, расшитая спереди речным жемчугом, с длинной бахромой по швам (это чтобы кожаная одежда быстрее высыхала после дождя).

Здорово отросшие волосы почти доставали плеч.

Рядом ухмылялся Хадд, хорошо помнивший Валерку – Роскви.

– Ты? – выдавил Костя.

– Я, – не стал скрывать Бородин и продолжил по-русски: – Что, решил, как герой-одиночка, не делиться славой?

– Не болтай ерунды, – пробурчал Эваранди. – У тебя, между прочим, жена и дите, и я меньше всего хотел бы сообщать им о том, как ты погиб смертью храбрых.

– Ну да, конечно. А о тебе плакать некому, и пусть никто не узнает, где могилка твоя. Дурак ты…

– Сам дурак. Это не твой ли парус маячил на горизонте?

– Мой, наверное. Мне дед помог, пристроил к одному нищему ярлу, Гутторму, что отправился за длинным рублем… э-э… то есть за плавленым эйриром[33] к Рюрику. Ну и я с ним.

– Фигня какая-то, – пробурчал Плющ. – Ты-то здесь!

– Да мы почти в одно время с вами пороги проходили. Ясно же, что вы где-то остановитесь. Ну не на берегу же! Поискали и нашли.

– На драккаре? – подивился Хадд. – У Гуттормаярла скейд.

– Да не, мы на лодку пересели.

– Ночью стрелял тоже ты?

– Не я! – расплылся в улыбке Валерка. – Линду.

– Кто-кто?

– Линду, говорю ж тебе. Он сам из весинов. Однажды в плен попал, и его продали в Бирке. А Гуттормярл купил. Ну и намаялся с ним. Линду семь раз сбегал, не хотел в трэлях ходить. Пока в дренги не приняли, не успокоился. А тут – родимая сторонка. Вот мы с ним и ушли по-английски. Лодку «заняли» у ижоры, что на вас напала. Там пара мертвяков лежала, мы их на бережок. Дротиком берестяной борт пробило, мы заплатку наклеили. Воду вычерпали – и вперед. Ваш кнорр едва разглядели, а потом смотрим – остров, и вы там кучкуетесь. Мы тоже причалили – с другой стороны. Огня не разводили, сидели тихонько. Линду тебя первым разглядел. Твой, спрашивает? Я из-за валуна выглянул – мой, говорю. Дрыхнет на посту.

– Да не дрых я…

– Ага! Так согнулся, что вот-вот в костер кувыркнешься. Не дрых он… А потом глядим, этот типаж нарисовался, с копьем. Ну Линду его снял, а тут и ты храпеть перестал… Знакомься – Линду!

Из кустов бесшумно, словно дух, вышел невысокий сухопарый мужчина лет тридцати с лишним. Как и Роскви, он был упакован в кожаные одежды, только волосы его были длиннее, заплетены в косицы и скреплены налобной повязкой.

Загар был необычен для лесного жителя, скитающегося в тени деревьев, а в остальном – обычное лицо для весина. Скуластое, с необычным – узковатым – разрезом глаз, оно впечатляло резкостью черт и бесстрастным выражением.

Подняв руку, приветствуя Костю, весин присел у костра.

– Люди-и! – послышался зычный голос Эйрика. – Жратва ждет!

Люди стали сбредаться, Эваранди тоже двинулся на запах, ведя за собою Бородина и Линду. Хадд побежал вперед – предупредить.

Йодур-хевдинг расплылся в улыбке, увидав друзей.

– Все в сборе! – обронил он, и достал черную стрелу, погубившую ингра, и спросил, обращаясь к Линду: – Твоя?

– Так, – ответил весин.

Беловолосый кивнул и сделал знак Эйрику. Тот отыскал еще две миски и наполнил их. На завтрак подавали рыбу, то ли тушеную, то ли вареную. Вкусную, главное.

– Я так понимаю, – проговорил Хродгейр, – что Роскви уже не выгнать. Ну если только не вместе с Эваранди.

– Так, – кивнул Валерка, расправляясь с рыбой.

– Что ж, лишние руки нам не помешают. Да и верный глаз твоего товарища – тоже.

– Ты как? – спросил Бородин весина.

Тот, выцедив из миски остаток крепкого бульона, сказал:

– Моя не женат, и в роду Линду похоронили. Моя – свободный воин.

– Ты в курсе того, куда мы идем и зачем? – прямо спросил Хродгейр.

– Твоя ищет смерти Эйнара Пешехода.

– Пойдешь с нами?

Линду подумал и кивнул:

– Моя с вами.

– Тогда грузимся – и вперед.

Попутный ветер довел кнорр под парусом до самой Альдейги. Костя смотрел, всматривался, но почти не замечал хоть чего-то знакомого.

Однажды он побывал в Старой Ладоге проездом, но то, что он застал сейчас, никак не отождествлялось с виденным тысячу с лишним лет тому вперед.

Скалы вроде бы торчали те же, но как их сравнить? Что он, помнит все изгибы каменных надолбов?

На мысу стояла крепость, рубленная из дуба. Много позже, в эпоху Господина Великого Новгорода, ее отстроят из камня, возведут пять мощных башен, а пока к реке выдвигался как бы деревянный «макет» будущей цитадели.

Городок стоял на возвышении, за обрывистым берегом, лишь кое-где скатывавшимся полого к воде, – там, поднятые на сваях, в ряд топились баньки. Однако причалить к этим фамильным храмам санитарии и гигиены не было возможности – крепкие сваи, вбитые в илистое дно, не подпускали корабли.

– Хрен десантируешься! – вывел Бородин.

Костя посмотрел на него и улыбнулся. С утра ему было стыдно – Валерка будто поймал его за нехорошим занятием, – а сейчас все как-то само собой разрешилось и устаканилось. И все стало ясно, и все стало легко.

Плющ еще дома, во Владивостоке, чувствовал некую занозу в душе. Да, он все верно говорил деду Антону… Кстати!

– Так это дед Антон тебе про Эльвёр рассказал?

– Да не-е… – протянул Бородин, жадно осматривая «достопримечательности». – Я тебе звонил, а ты все недоступен. А потом баба Лена звонила, в гости звала. Ну я и попросил, чтобы старому трубку дала. Спрашиваю, не звонил ли тебе Костян, а дед все мямлит чего-то. Я ему и говорю: «Колись, дед!» Ну и вот…

– Все с вами ясно…

Плющ вздохнул. А и вправду полегчало. Сейчас все правильно идет – они вдвоем. Вот только…

– И все-таки зря ты в это дело ввязался, – уперся Эваранди.

Бородин хмыкнул.

– Только не пугай меня больше, ладно? Ты что, думаешь, здесь и вправду жить опасней, чем у нас там, в будущем? Да ни фига! Я вон машину только осенью купил, а уже оцарапал. Какой-то гад на повороте подрезал. А знаешь, сколько таких шумахеров недоделанных носится по Городу[34]? Всмятку бьются! Да хорошо бы сами, а то ведь и других сшибают. Сам же знаешь! И это только на дороге. А экология тут какая! Дышать не передышать!

– Ты мне тут зубы не заговаривай, эколог фигов. В твоем безопасном будущем печенеги не водятся!

– Да мы, может, и не дойдем до степи. Умыкнем Эльвёр – и с концами.

– Дойдем, – буркнул Костя. – Посольство не должно попасть в Константинополь. Так Романус сказал.

– Вот оно что… – протянул Валерий. – Ну, в принципе, стимул есть – дорогого товару Пешеход тащит с собой немерено. Тому же Йодуру только скажи…

– Валер, у Эйнара полсотни викингов под рукой да еще столько же головорезов из купеческого сословия. Вон как у Меченого. Сотня!

– Всего-то? – с великолепным презрением фыркнул Роскви. – Слу-ушай… А из Константинополя как? Обратно шлепать? Бли-ин… Далеко. Долго, главное. Там только по Днепру вверх месяц идти. Бли-ин… Я у Верки надолго не отпрашивался…

– Не отпрашивался куда?

– За бонусами! Сказал, что опять в археологическую экспедицию собрался, как в тот раз.

– А-а… Так мы археологи… Вот оно чё…

– Ёрничай-ёрничай… А чего мне было говорить? Что в прошлое смотаюсь, в эпоху викингов, и обратно?

– Да ладно… Считать надо только путь до Константинополя. Там портал есть.

– Да?! Ну тогда все вообще отлично!

Плющ только головой покачал. Десантник! Что с него взять?

Какой там девиз у ВДВ? «Никто, кроме нас!» Во-во… Но в одном Валерка прав – экологические проблемы в этом мире начнутся очень не скоро. Здесь в любой лесной речке можно спокойно пить воду, а уж воздух… Воздух настолько чист, что даже безлунной ночью хватает одного звездного света, чтобы различить дорогу. Ну, если, конечно, облаков не нагнало.

– А ведь здесь Русь начиналась… – негромко сказал Роскви.

– Да-а… – протянул Костя.

Кнорр шел еле-еле под парусом, словно давая больше времени рассмотреть берега. Ну за рекой лес поднимался, темный, дремучий, а по эту сторону, что с правого борта, тянулись улицы, застроенные домами, доминами и домищами. Людей на улицах толклось немного, а вот на Торгу народу было полно – ряды лавок да лабазов тянулись с пристани до крепости.

– Базарный день! – хмыкнул Бородин.

– А ты заметил, что крепостной стены нету?

– А точно! Да не-е… С той стороны стоит, к лесу которая. Да и зачем? По обрывам карабкаться?

– Что-то я не помню обрывов в Старой Ладоге…

– Здрасте! А Волховскую ГЭС ты помнишь?

– Думаешь, они там – под водой?

– Ну да!

– Эй! – окликнул парочку Йодур. – Хватит болтать. На весла! Парус спустить!

Кнорр медленно вошел в неширокое устье Аладьоги. Экипаж догреб до самого моста, ведущего в крепость, и причалил.

Причалил в то самое время, когда ворота крепости растворились и на мост выехали конные, человек десять в дорогих доспехах.

– Рюрик небось, – проворчал Хродгейр.

«Рюрик!»

Костя с жадностью разглядывал летописного варяга. Мужик как мужик, изрядно поседелый. Усы свисают, как моржовые клыки, и взгляд… Вот-вот, именно что взгляд. Такой, если посмотрит – мигом по стойке «смирно» встанешь и руки по швам. Харизма!

Рюрик осадил коня и крикнул:

– Не славного ли Хродгейра я вижу?

– Его, конунг, – слегка поклонился Кривой.

– Зачем пожаловал?

– Про то не говорят на Торгу.

– Понял, – серьезно сказал конунг. – Коня Хродгейру! Едем, посидим да рассудим все по чести.

Кривой лишь оглянулся, и Йодур так же молча кивнул. Дескать, не волнуйся, все будет в лучшем виде.

Проводив глазами ускакавшее начальство, Беловолосый сказал добродушно:

– Я при корабле побуду, а вы погуляйте пока… До заката солнца.

Экипаж быстренько покинул корабль и растекся, разбежался, разошелся по улицам и переулкам…

Хвитсерк, сын Торира, долго бродил по Торгу, прицениваясь, хотя ничего покупать не собирался. Тоже ведь развлечение.

Выйдя к берегу на другом конце пристани, он удивился – у причала покачивался скейд Сиггфрёда Высоконогого.

Недоверчиво оглядев корабль, он нашарил глазами ухмылявшуюся рожу. Рассеченная бровь, свернутый нос…

– Сиггфрёд, что ли? Ну ты даешь!

– Признал наконец! – захохотал Высоконогий. – Здорово! А ты как сюда?

– Да вот… С купцом одним…

– А-а…

Сиггфрёд перескочил на гулкие доски причала.

– А я с Эйнаром Пешеходом! – пробасил он. – В самый Миклагард!

– С Эйнаром? – удивился Хвитсерк. – Так, я слыхал, он с посольством двинул до ромеев…

– Во-во! Истинная правда. Да отстали мы! Пока течь законопатили, пока весла новые выстругали… Ох и дерут здесь за новые весла! Ага… А Эйнар уже, наверное, Ильмер-озеро одолел. Вот догоняй его теперь… Слушай, а чего ты тогда от Пешехода ушел?

– А-а! – сморщился Хвитсерк. – Да там… Поганая история, короче. Мы, когда под Скирингссалем бились, огребли от тамошнего конунга. А Эйнар… Ну ты же знаешь, каков он!

– Так еще бы!

– Ну вот… Пешеход и брякни в горячке: «Трусы вы все!» Я сразу – хвать за меч! А хускарлы… Короче, ушел я.

– Поня-ятно… – затянул Сиггфрёд. – Зря, зря… Эйнар горяч, это правда, но он обид не помнит. Вообще! Ни тех, что нанесли ему, ни тех, в которых сам повинен. Понимаешь? Он до сих пор вспоминает и Оттара, и Олафа, и тебя. Ему невдомек, куда ты делся и почему. Понимаешь? Ну такой он человек, что ты скажешь!

Хвитсерк задумался.

– Может, возвернуться? – промямлил он. – В Сокнхейде ловить нечего, а Эйнар при самом Харальде…

– Так именно! – воскликнул Сиггфрёд. – Ты… это… бросай своего купца – и ко мне! Догоним Эйнара, и все будет как встарь! Ну?!

– Тут такая штука, Сиггфрёд, – решился сын Торира. – Купец, с которым я сюда… Короче, это Ульф Меченый. А с ним Хродгейр Кривой, Йодур Беловолосый и еще десяток нехилых вояк.

– И… что? – насторожился Высоконогий.

– Они задумали догнать Эйнара и отобрать у него одну наложницу – Эльвёр. Хродгейр – дядя ей.

– Вот оно чего… – Сиггфрёд остро глянул на Хвитсерка. – Дружище, тогда ты сможешь не просто вернуться к хирд к Эйнару, а и службу ему сослужить, да такую, что он тебя золотом наградит. Мы сейчас же снимаемся, будем догонять Пешехода, а ты… – Оглянувшись, Высоконогий зашептал сыну Торира на ухо незамысловатый план. – Понял?

– Понял!

– А в случае чего держи ушки на макушке: как услышишь крик чайки – ховайся!

– Я все понял.

Крепко пожав друг другу руку, бывшие побратимы разошлись.

Хродгейр появился где-то через час, и не один, а с каким-то парнем из местных, натуральным блондином, лет которому казалось под тридцатник.

Кривой был возбужден.

– Значит, так, – сказал он, энергично потирая руки. – Эйнар обгоняет нас дня на три всего, так что грести будем что есть сил.

Ульф Меченый взял подбородок в горсть:

– Если так, то Пешеход ныне к Ильмеру[35] подходит. Или… нет, наверное, он ныне пороги проходит и к озеру близок. На Верхнем волоке нам его точно не догнать, только после…

– А вот человек, ходивший по тем местам много раз! – сказал Хродгейр, указывая на своего спутника, неулыбчивого и молчаливого. – Это Халег Ведун, брат Ефанды!

«Олег Вещий!» – озарило Бородина.

Халег поклонился слегка честной компании и сказал:

– Верно, на волоках не разгонишься.

– И долго нам… того… волочиться? – осведомился Бьёрн Коротыш. – А путь каков?

– Путь долог. Из Ловати – в озеро Ужинское по болоту Волочинский Мох, оттуда – в озеро Узмень. Потом – озеро Усвят, по реке Усвяче в Двину, сразу в Касплю, а там Касплинский волок до самого Непра.

– Эйнар не торопится, – усмехнулся Йодур, – а вот мы здорово поработаем веслами на всех этих речках да речушках. Верно, Роскви?

– А то! – солидно измолвил Бородин.

Викинги рассмеялись, но необидно.

– Халег пойдет за нами на скедии, – сообщил Кривой. – Рюрик шлет его в Кенугард по делам, и с ним двенадцать мужей, сведущих в военном деле. Все они варяги и, если что, помогут нам.

Йодур кивнул довольно.

– И никто ничего не подумает, никто не свяжет нурманнов с варягами!

– Тогда готовимся и запасаемся, – подвел черту Хродгейр. – Отчаливаем с рассветом.

Бородин долго не мог уснуть. Как назло прямо.

Главное, и в Интермондиуме дрых, и в Сокнхейде сносно переночевал, даже на борту драккара спал – на голых досках, под коллективный храп полусотни вонючих мужиков.

А на «Рататоске» и места хватает, и кошма мягкая под бочок, вот только сна ни в одном глазу.

Хродгейр же, в точности как их старшина: «Рота, подъем!» И ты слетаешь с койки, мигом пакуешься и – бегом марш.

Валерий вздохнул. Все равно здорово.

Плохо, конечно, что он Верке наврал про археологов, про «грабителей могил»… А что было делать? Рассказать все как есть?

Так Вера – девочка умная, положительная, и все такое. До того материалистка, что даже в Бога не верит, а уж путешествия во времени и вовсе фантастикой считает.

Причем для нее фантастика – это нечто ребяческое, почти что детсадовское, над чем взрослому, умудренному жизнью человеку впору улыбаться – снисходительно и с долей насмешки.

Ну-ну, мол, чем бы дитя ни тешилось…

Разумеется, Валерию даже в голову не приходило высказаться по этому поводу. Ну, например, разъяснить молодой жене, что она сама напоминает ему важничающую девочку, которая играет в «большую тетю».

Господи, какая у Верки житейская состоятельность? Откуда?

Просто все молоденькие мамашки, стоит им родить, мигом набираются солидности и огромного самомнения, как будто во время беременности они познали некую истину.

Да нет, они даже умнее не становятся, такие же дуры, как были… Вера, конечно, не дура. Дурочка…

Валерий ухмыльнулся: а здорово он тогда старого расколол!

А то: «Не знаю… не знаю…» Видали мы таких «незнаек»!

Он прислушался. Скрип снастей, плеск речной волны – все эти звуки стали привычными и терялись для слуха. Уши улавливали все необычное.

Вот собака в городе затявкала, другая брехать начала. Взвизгнула. Наверное, полено долетело… А вот всплеск с реки – это рыба играет. Ловить рыбу в том Волхове – дело безнадежное, а тут ее полно, да здоровая такая!

Бородин покосился на Костю. Спит вроде. А может, притворяется. Это у Плюща метода такая – не ворочаться, когда сон не идет, а спокойно лежать и дожидаться дрёмы.

Валерий попытался представить себе весь этот мир, что окружал его, и сразу оторопь взяла. IX век на дворе!

Еще не покинули свои города индейцы майя, все так же складывают пирамиды. Ацтеки пока никому не ведомы, их Теночтитлан еще не выстроен, а вот Теотиуакан уже в упадке. В Азии…

Что там сейчас в Азии творится, Бородин не помнил. Халифат пока цветет и пахнет. В Китае вроде бы династия Тан. Или Сун?

Да какая разница! Он же не в Азии, а в Европе. Европа сраная…

Валерий раззевался – и заснул сном праведника.

…Отплывали в предрассветных сумерках, на ходу завтракая холодной олениной и ржаными лепешками. Запивали квасом – Эйрик целый бочонок приволок. Резкий был квасок, в меру сладкий.

Умывшись, Бородин утер лицо холстиной и занял место на корме. Местечко удобное – впереди него греб Хвитсерк, а за спиной – трюм, и никто не дышит в затылок, не кряхтит, не сопит.

Утро было прохладное, над Олкогой плыл туман, и противная сырость забиралась под кожаную рубаху.

Валерка к ней привык. А что? Простирнул, высушил, натянул. Ходи гуляй. Любая тканая вещь давно бы сносилась – и воняла.

К тому же холст или сукно шуршат в лесу, выдавая охотника.

– Весла на воду! – скомандовал Хродгейр. – И… раз!

Греби с узкими лопастями одновременно окунулись в воду, и «Рататоск», отдав швартовы, заскользил по реке, огибая крепость. Темные башни-вежи высились молчаливо и грозно.

За мысом отчаливала варяжская скедия – Халег Ведун стоял на носу и махнул рукою Кривому.

Загрюкали весла, и скедия, походя на гигантскую водомерку, медленно заскользила по гладкому плёсу. Но тишь да гладь были временными явлениями – через семь или восемь верст, за чередой сопок, на мысу по правому берегу показалась небольшая крепостца – форпост перед самыми порогами. А дальше скалистые берега поднимались отвесными стенами высотой с семиэтажный дом и образовывали настоящий каньон, где река не текла, а скакала по камням, пенясь и клокоча.

Но брод тут был.

– Сходим! – крикнул Хродгейр.

Мужички, которых нореги звали «форскарами» – работниками речных порогов, – уже поспешали к «Рататоску». Числом до полусотни, они потащили кнорр вверх по течению, гикая натужно и подбадривая друг друга.

А команда во главе с Кривым поднялась по выдолбленному в известняковом целике всходу наверх, где стоял большой храм Перуна-громовержца. Рядышком раскинулся большой поселок из крепких изб – коровье мычание, собачий лай, стук топоров не могли заглушить мерного грохотанья порогов.

За порогами викинги вернулись на борт кнорра, удерживаемого мужичками-работничками «на при вязи».

Но ненадолго – через семь верст вода закипела на следующей гряде порогов, уже не грохоча даже, а поднимая грубый рев.

– Сходим!

Уже добрая сотня мужиков, переступая в пенной воде, потянула кнорр – река неслась стрелою по огромным окатанным валунам.

За последней грядой – Велецким рубом – открылось Гостиное Поле.

Здесь купцов, одолевших пороги, устраивали на ночь, кормили, поили – только плати.

Кнорр одолел чуть ли не двадцать верст – обычный дневной переход, но время еще было. И «Рататоск» двинулся дальше.

Гребля выматывала настолько, что Бородин отупел.

Гребешь, гребешь, меняешься, привалишься к мачте, чтобы хоть малость отпустило утомление. И снова за это весло…

Можно сказать, Олкоги-Волхова Валерий и не видал. Одна лишь потная спина Хвитсерка качалась перед ним.

Запомнились только Пчевские пороги, потому как удалось отдохнуть – «форскары» тянули кнорр через все четыре гряды, усеянные камнями и обломками известняковых плит, а экипаж топал по берегу.

И снова: «Весла на воду!» И… раз! И… два! По плыли…

…Река вышла из узостей, потекла широким медленным разливом, достигая от края до края нескольких сот шагов. А вокруг стелилась низменная болотистая равнина, давнее обиталище чуди, чьи низкие землянки с соломенными крышами хоронились в лесу. Чудины промышляли охотой в прибрежных зарослях да сига волховского ловили.

В истоке своем Олкога была преширокой, выливаясь из Ильменя.

Крепость на месте будущего Новгорода уже была, звалась Городище. Гарнизон там стоял небольшой, следил за тем, чтобы купцов не шибко обижали, гонял по лесам разбойный люд.

Туман стоял плотный и волглый, но он таял под солнцем, замещаясь сухим теплом северного лета. Первыми из белесой рванины показались тесовые крыши, затем помаленьку проявились башни, рубленные из бревен, еще не успевших почернеть под дождями и снегом.

Зыбкая пелена стелилась по-над самой водою, выказывая черные мачты, качавшиеся ленивыми метрономами, а вот и лодьи открылись. Суда были большие, таким было трудно проходить даже волховские пороги, а уж отмели Ловати им точно не одолеть.

То была маленькая «эскадра», что следила за порядком на берегах Ильмерь-озера, куда переселялось все больше вендов из Старигарда, Ральсвика, Рерика, Йомсбурга, – теснили их саксы, напирали, выживали.

– Суши весла! – бодро скомандовал Хродгейр. – Паруса ставить!

Валерка со вздохом облегчения протащил весло сквозь лючок в борту и уложил на козлы. Уфф! Уморился.

Свежий ветер с севера натянул такелаж, надул полосатый парус, и заскользил кнорр по мелкой волне, плюхая и плеща, зажурчала рассекаемая вода. Хорошо!

Обнаружить неширокое устье Ловати было непросто, но рядом стояла невеликая крепостца – прочный сруб, окруженный частоколом, – и Ульф не промахнулся.

Ловать в эти вялотекущие времена была куда полноводнее, но и пороги речные никуда не делись – частенько приходилось сходить на берег и тянуть кнорр за канаты, благо Меченый переделал его на русский манер – укрепил киль, подшив крепкие плахи.

И теперь «Рататоск» то плыл на мелкой воде, то скребся килем по галечнику, стесывая помаленьку «набойки».

Берега то стелились сырыми низинами, то возносились крутыми обрывами, зарастая дубом, липой, сосной, рябиной. Река виляла, намывая мели, выставляя валуны-одиночки, бурля на перекатах, и тут не обойтись было без лоцмана, деревенского хитрована, что проводил кнорр по одному ему видимым копанкам в каменных косах, по глубокой воде в обход мелей.

Плату он брал скромную, зато и время берег, и корабельное имущество. Да и трудностей с устройством на ночлег не было – на расстоянии дневного перехода стояли малые крепостишки, где пара-другая длинных домов или покоев, как их еще называли, заключалась в квадрат частоколами из остреных бревен.

На второй день пути Ловать раздвинула свои края, мелея, а после там, где берег правый задирался песчаной кручей, поросшей сосняком, сделалась уже.

Внезапно закричала чайка – эти птицы обычно кружат над Ильмерем, редко залетая к Ловати.

И все бы ничего, но тут Хвитсерк резко крикнул:

– Щиты вверх!

Никто ничего не понял, но викинги – люди служивые, знающие цену приказу. Скажут тебе «Падай!», значит, рухни, ляг пластом. Не опустись, а именно упади, да хоть в грязь мордой.

Вот так и тут – команда живо расхватала щиты, прикрываясь ими, как зонтиками.

Костя тоже вскинул дощатый «зонт», повинуясь команде, а в следующую секунду сверху продолбили стрелы, глубоко вонзаясь в щит. Послышались стоны раненых.

Первым ответил Линду – он стоял, прижавшись к мачте, снаряжая лук, а после отшагнул, вскинув его, и выстрелил.

Эваранди глянул наверх – там, на обрыве, стояли в ряд несколько лучников и некто в кольчуге, потрясавший копьем. Метнуть его вниз он не успел – стрела вошла ему под бирни, снизу вверх, просекая нутро чуть ли не до горла.

Некто в кольчуге качнулся, теряя копье и равновесие, и покатился с обрыва вниз, перевертываясь в падении и раскидывая песок. Его так и вынесло, с разгону бросая в мелкую воду у берега.

Хродгейр, Бьёрн, Йодур и Эйрик дали сдачи чуть позже Линду, швырнув дротики. Еще двое скатились с обрыва, нелепо переваливаясь, – трупы иначе не умеют.

– Хадд! Берси! Гринольв! – рявкнул Беловолосый. – Эваранди! За мной!

По крутому, сыпучему склону Йодур забрался наверх, с ходу сбивая щитом замешкавшегося дренга. Тот не удержался и покатился вниз – прямо под меч Хадда.

– Получи!

Бешено суча ногами в текучем песке, Костя медленно забирался в гору. И вот травянистая кромка.

Последним усилием забросив тело на край обрыва, Плющ перекатился и вскочил на ноги.

Сердце тарахтело где-то у самого горла, ноги дрожали, но было не до того – сразу пятеро бойцов бросились в атаку.

Это были нурманны, их ни с кем не перепутаешь. Скорее всего, из засады ударили люди Эйнара Пешехода, а больше и некому.

Если бы Хвитсерк не всполошился вовремя, нападение удалось бы вполне – половину экипажа «Рататоска» перестреляли бы, а потом добили бы мечами тех, кто уцелел. И шито-крыто.

Второй фактор везения заключался в том, что среди устроивших засаду лишь половина числилась в хольдах – опытных бойцах-ветеранах, а остальные – дренги, «учащаяся молодежь». Правда, преподавали им лишь одну науку – побеждать, но молодь есть молодь.

Йодур связал боем двух викингов, еще парочка насела на Хадда с Костей, хватило вражья и на долю Берси с Гринольвом, а из-за сосен выбегали еще трое дюжих и ражих.

Тот, что кинулся на Плюща, был без щита – обеими руками он тискал длинную рукоятку секиры и махал ею с легкостью, размеренно, как маятник в часах с кукушкой. Тик-так, тик-так…

Щита своего Эваранди лишился на третьей секунде боя – подставив его под маховой пролет топора, он лишь добился того, что широкое лезвие раскололо доску, увязая в дереве и коже.

Тут же освободившись от щита, Костя сделал выпад. Викинга он достал, пырнул мечом куда-то в область селезенки, но неглубоко. Да и норег не долго ждал, пока его закалывать будут, – отскочил с рычанием. Уронил щит наземь, прижал ногой и выдернул секиру. Так и Плющ паузы не делал – успел нанести два рубящих удара. Второй удар викинг отбил окованной рукояткой секиры, а вот первый он пропустил – и чуть без ноги не остался.

Клинок подрубил колено. Боец мог и вовсе обезножеть, но толстая обмотка из кожаного ремня погасила туше[36].

Взревев, раненый нурманн бросился на Плюща, грозя покрошить в фарш, но свистнула меткая стрела и вошла викингу в глаз.

Все. Не жилец.

Отшагнув от секироносца, Эваранди оглянулся на мгновение, не упуская из виду троицу из леса, кивнул спокойному Линду и приметил, как за корни потрепанной ветром сосны, что росла на самом краю, цепляются сучковатые пальцы Хродгейра.

Вымахнув на травку, Кривой тут же выхватил меч и бросился на врага.

– Там еще! – крикнул он.

Эваранди в этот момент склонился над поверженным врагом, сжимавшим секиру холодевшими пальцами, и вытащил у него из ножен здоровенный кинжал, прямой и острый, похожий на те, которыми любят форсить кавказцы.

Сжав кинжал в левой руке, Костя лишь теперь глянул вниз, на реку. В мелкой воде кипел бой – еще четверо викингов ударили с противоположного берега, закидав кнорр копьями. Кому-то там очень не повезло – наконечник вылез со спины, продрав кожаный доспех. Не дай бог…

А, нет, вон Валерка! Скачет по берегу с железякой в руке!

В следующее мгновение бой разгорелся с новой силой, настигая Константина. Один из тех, что явился из леса, с забавными рыжими косичками, торчавшими из-под шлема, обошел Хродгейра, намереваясь достать Кривого со спины, но в горячке не заметил молодого дренга. Или заметил, но не обратил внимания. А зря.

Эваранди кинулся на помощь Хродгейру. Рыжий молниеносно отмахнулся мечом, но удар пришелся на кинжал. «Ножик» Костя не удержал левой рукой и тут же скрестил клинок, стиснутый правой, с мечом рыжего.

Эваранди в тот момент ни о чем не думал. Он все делал правильно, прикрывал спину командиру, вот только жить ему оставалось едва ли секунду, ибо его владение мечом убого в сравнении с мастерством викинга с косичками. Тот его уделает на «раз»…

У Кости кишки словно смерзлись в ледяной ком, мир притух, даже звуки пропали. Все замедлилось.

Плющ четко видел ледяные синие глаза рыжего, что смотрели на него в упор из-под круглого шлема, и жесткие складки вокруг рта, и то, как меч викинга, сверкнув на солнце крылышком стрекозы, дописывает короткую дугу. А его-то меч почти не движется!

Тут все звуки вернулись, будто кто включил громкость. Прорезался зловещий шелест рассекаемого лезвием воздуха – и Хродгейр мгновенно развернулся, поражая рыжего в бедро. Эваранди мельком увидел единственный глаз Кривого, горевший темным огнем, застывшую кривую усмешку – и отшагнул, пропуская мимо лица сталь разящую.

Рука сама довела меч, острый кончик распорол рыжему бочину, а в следующее мгновение Хродгейр саданул викингу по яйцам, того скрючило, и клинок Кривого отчикал рыжую косицу, растворяя сонную артерию. Кровь, гонимая мощным сердцем, забила фонтанчиком, окропляя доспех.

– Спа… сибо! – выдохнул Эваранди.

Кривой лишь ухмыльнулся мимоходом, разворачиваясь к очередному рубаке.

Йодур к этому моменту уже уделал одного из своих противников и вплотную занимался вторым. Линду стоял открыто, как на соревнованиях, и выпускал стрелу за стрелой. Викинг, которого весин обстреливал, поймал две стрелы на щит, третью отбил мечом, а вот от четвертой не уберегся – граненое бронебойное жало пронзило кольчугу и вошло в грудь, накалывая сердце.

Викинг уронил щит и меч, после чего рухнул сам. Готов.

– Вниз! – гаркнул Хродгейр, помогая Йодуру уделать вражину.

Эваранди подхватил оброненный кинжал и спрыгнул с обрыва – мягкий песок принял его.

Бой у кнорра продолжался, команда Ульфа сражалась по колено, а то и по пояс в воде. Это лишало маневра, река не позволяла двигаться быстро и резко, но то же самое испытывал враг.

По всему видать, у напавших вышла нестыковка – им бы сообща ударить, и сверху, с обрыва, и с того берега, одновременно.

Да вот замешкались – и дали лишний шанс Хродгейру.

Костя пробежал мимо Валерки, деловито обтиравшего меч о штаны мертвяка, сшитые из настоящей парчи, и обогнул убитого Гюрдира – этот греб на корме, напротив Бородина, только у другого борта.

Мигом оценив диспозицию, Эваранди сунул меч в одни ножны, свои, кинжал – в другие, заимствованные, схватился за борт и подтянулся. Выбравшись на палубу «Рататоска», он разбежался в два шага и прыгнул в реку, обрушиваясь на плечи одного из вражин, наседавшего на Хвитсерка.

Плечи викинга выдержали тяжесть в восемьдесят кило, упавших сверху, а вот ноги не устояли – нурманн свалился в воду, а в следующее мгновение Костя, обхвативший его нечесаную голову двумя руками, резко крутанул ее.

Мокрого хруста, о котором читал, он не услыхал, что немудрено в шуме и гаме, а вот викинг обмяк. И, по всей видимости, воду испортил – из-за травмы, не совместимой с жизнью, расслабился сфинктер.

Выхватив меч и отплевываясь, Эваранди зашел с тылу здоровенному детине, что с ожесточением орудовал скрамасаксом, кроя Меченого. Получив от Ульфа несколько ран, он истекал кровью, но упрямо наседал.

Почувствовав, что сзади кто-то есть, детина совершил последнюю в своей недолгой жизни ошибку – оглянулся. И его буйна головушка тут же упала на грудь, держась на одном лоскуте кожи.

Меченый широко улыбнулся Косте, подмигнул и, мощно раздвигая воду, подобрался к двоим, бившимся с Бьёрном Коротышом и Вагном.

Эваранди двинулся туда же, но припоздал – поднимая пенные буруны, выдвинулся Йодур, с ходу уделывая вражину, что донимал Коротыша.

Еще пара секунд – и Бьёрн доконал второго.

Все. Враги кончились.

Люди не сразу это осознали, не сразу перешли от войны к миру – все глубоко дышали, кровь у всех бурлила, накачанная адреналином, а глаза так и шарили вокруг: где враг? А нету!

Истребили.

Медленно выдохнув, Хродгейр сказал:

– Собираем оружие, брони. И ищем судно! Не пешком же они сюда пришли.

Эваранди двинулся с Ульфом на поиски вражеской посудины – собирать трофеи ему было неинтересно. Пускай лучше Роскви поохотится за бонусами, а ему и кинжала довольно. Тем более что ножик не простой – сталь отменная, а рукоятка откована из какого-то темного металла, изображая разъяренную львицу.

Третьим к «поисковикам» присоединился Линду.

– Давайте живее, – сказал на ходу Меченый, – а то, боюсь, те, кто сторожит лодку, или что у них там, захотят смыться!

– Хрен уйдут… – пробурчал Костя и подумал вслух: – Стоянка должна быть где-то недалеко!

Они почесали вдоль берега, но никаких затонов или проток не обнаружили.

– Стой! – поднял руку Линду. – Твоя посмотри.

Меченый пригляделся. Берег тут был низменный, топкий, заросший камышом и высокой травой. Полоса камышей была узка, даже маленький паузок в ней не скроешь, тем более большую лодку, но вот траву пересекал не слишком явный, но читаемый след – словно бревно проволокли. Или лодку.

– Туда! – сказал Ульф.

Осторожно углубившись в прибрежные заросли, шагов через десять Эваранди ощутил под ногами влагу. Это было маленькое озерцо в окружении деревьев. Наполовину спущенный в воду, стоял ушкуй – большая крепкая лодка с изображением медведя на носу.

В ушкуе понуро сидел совсем молоденький дренг. Бесшумно выйдя из хилого ельника, Линду поднял лук. Стрела была положена, но тетиву весин пока не натягивал.

– Привет! – весело сказал Ульф.

Дренг аж взвился от чужого голоса. Не удержался и свалился за борт.

Подскочив в два прыжка, Меченый выудил «стража» и приставил лезвие меча к его кадыкастому горлу:

– Звать как, дружок?

– У-ульф-хам… – просипел тот.

– Ты поглянь! Почти тезки! Ты тут один скучаешь?

– Д-да…

– Точно? Или проверить?

– Т-точно!

– Моя смотреть, – спокойно проговорил Линду. – Никого.

– Вот и ладушки, – проворковал Ульф, неласково улыбаясь. – Когда вас Эйнар послал?

– Позавчера, когда посланец прибыл.

– Какой посланец?

– Н-не знаю, кто-то из местных. Финн какой-то. Он на ихней лодчонке, которая из бересты, приплыл и грамотку Пешеходу отдал. А Эйнар и говорит: погоня за нами, Хродгейр Кривой на охоту вышел, голову мою снять хочет. Дескать, Сиггфрёд весточку шлет из Альдейги.

– Сиггфрёд? Высоконогий, что ли?

– Он самый! Его скейд чинился в Альдейге, почему Высоконогий и отстал. Эйнар велел Сиггфрёду доделать все как надо и догонять караван.

– Вон оно что… И велел вам засаду устроить…

– Ага!

Ульфхам робко улыбался. Видать, надеялся, что все ему простят и живым отпустят. Зря надеялся.

Косте хорошо было видно, как Меченый завел руку за спину, где у него висел нож в чехольчике, вооружился и сделал резкое движение.

Дренг издал долгий сипящий звук, оседая в воду, а Ульф мягко улыбнулся ему, провернул нож, поразивший печенку, и сказал:

– Передавай привет старушке Хель[37]!

Бородину было стыдно за свои «куркульские» замашки, но он ничего не мог с собой поделать. Да и не хотел особо.

Ну нравились если ему «бонусы»! Он же не грабил кого, а собирал трофеи. А что с бою взято, то свято! Так-то.

Хорошего оружия, по-настоящему ценного, у «засадников» не водилось, а те несколько мечей, что удалось собрать, были дешевыми поделками.

Хороша ли сталь, тут проверяли просто – брали клинок двумя руками, клали на голову и оттягивали вниз, сгибая меч дугой. Если он после этого распрямлялся – хорошее изделие, а когда сгибался буквой «Г»… Ну «г», оно и есть «г».

При тутошних технологиях отковать хороший клинок стоило великих трудов и немалого мастерства. Недаром так ценилась дамасская сталь, которая на самом-то деле вывозилась из Индии, арабы лишь продавали ее в Дамаске, куя мечи из той самой стали «вуц», секрет которой так и не раскрыл никто.

А здешним кузнецам можно было только посочувствовать – из чего им-то мечи ковать? У металлургов тутошних не получалось даже железо выплавить нормально, температуру не могли поднять до потребного уровня. И получалась крица – получугун. Недожелезо, которое приходилось молотом охаживать, чтобы из губчатой крицы жидкий шлак выплескивался. Та еще работенка.

Зато с бонусами – все как надо! Золото большого жара не требует, и «ювелирка» получается – высший класс. Только что каменья драгоценные здесь гранить не принято, их, наоборот, сглаживают, округлыми делают.

Валерий украдкой полюбовался увесистой пекторалью, украшенной обкатанными рубинами, изумрудами и сапфирами, круглыми и овальными. И еще пяток золотых монет в загашнике.

Неплохо для начала!

Собрав трофеи, выбрали лучшее, то, что можно себе взять или продать на торгу. А тут и Ульф вернулся, за ним Костя шагал и Линду.

– Сиггфрёд Высоконогий за нами следует! – громко сказал Меченый. – Его скейд отстал от посольства, чинился в Альдейгьюборге, а тут мы! Вот Сиггфрёд и послал весточку.

– Ага! – каркнул Хродгейр. – Поня-ятно…

– Ничего вам не понятно! – вдруг парировал Хвитсерк. Резко бледнея, он оглядел всех: – Это я рассказал о вас Сиггфрёду. Подумал, что… а вдруг Эйнар обратно меня возьмет в хирд? А Высоконогий и говорит: ты, дескать, как двинем по Ловати, слушай. Как услышишь крик чайки – прячься!

Все молчали. Одни от неожиданности, другие от неверия.

– Сиггфрёд мне горшочек передал с «каменным маслом», – глухо проговорил сын Торира. – Говорит, вдруг будет возможность такая. Выставят тебя в дозор, а ты головню из костра возьми, облей корму или нос, да и подожги. Вспыхнет так, что хрен затушишь. А мы тебя подберем…

Хвитсерк смолк. Голову он не повесил, смотрел прямо, правда мимо, куда-то на дальние горизонты устремив взгляд. Тишина стояла такая, что Валерий впервые расслышал еле слышное журчание воды.

– А чего ж не пожег? – хмуро осведомился Кривой.

– Тошно стало, – буркнул сын Торира. – Что было у меня с Эйнаром, то прошло, а вы свои. И надо паскудой быть, чтобы… вот так… Короче, делайте со мной что хотите! Ваша воля.

В толпе зароптали, стали переговариваться, а потом Ульф шагнул вперед.

– Я тебя, Хвитсерк, – сказал он серьезно, – знаю как храброго и умелого воина. А то, что ты искал где лучше… Что ж в том худого? Вот только в предателях я тебя числить не собираюсь. Если бы ты нас не предупредил, многие бы полегли. И я это помню.

– Я не виню тебя, Хвитсерк, – спокойно проговорил Хродгейр. – Да, ты совершил большую ошибку, но вовремя опомнился. Ежели бы ты поступил так, как сговаривался с Высоконогим, Эйнар тебя наверняка вернул бы к себе, еще и золотишка бы отсыпал – за верную службу. А ты то золото променял на дружбу. Стало быть, в самом тебе гнильцы нет, а что было – прошло. Это не значит, что ты прощен. Нет. Сослужишь службу мне, нам, и все будет забыто.

– Я согласен! – выдохнул сын Торира.

– Вроде как варяги жалуют. – Йодур глянул на север из-под руки.

– А не Сиггфрёд? – Кривой прищурил свой глаз.

– Не-е… Евойного «Черного лебедя» я мигом распознаю – черный верх, белый низ… Халег Ведун это, его скейд.

– Русы говорят – скедия.

– Один хрен…

Завидев «Рататоск», варяги заработали веслами энергичнее, а когда подплыли, сошли на берег, перемешались с викингами – многие тут были знакомы, бывало, что и в походы вместе хаживали.

Халег Ведун только головой покачал, узнав о засаде.

– Да-а… – протянул он, потирая щеку, да так, что челюсть выпятилась. – Так что? Вдогон двинем?

– А зачем? – усмехнулся Хродгейр. – Место здесь хорошее, испробованное… «Черного лебедя» встречал?

Халег кивнул.

– Обошли мы его на Ильмерь-озере. Досюда дойдет только завтра с утра. Не ночью же плыть.

– А ничего, мы подождем!

– Что задумал, Хродгейр?

– А ты считай. Эйнар вышел на четырех скейдах – кнорры я не считаю. Один из скейдов – это «Черный лебедь». Ежели мы этой птичке все перышки вырвем, у Пешехода останется только три скейда!

– Я тебя понял… – протянул Ведун.

– Поможешь? – прямо спросил Кривой.

– Для того и послан, – улыбнулся Халег.

И викинг крепко пожал руку варягу.

Все приуготовления закончили до темноты. И «Рататоск», и «Рарог», скедию Ведуна, отвели дальше по течению, за поворот, благо Ловать была щедра на извивы.

Убитых «киллеров» собрали наверху, веревками притянув к соснам, чтоб не падали. Еще и копья привязали к мертвым рукам.

Смотришь с берега – полное впечатление, что живые стоят.

Неподалеку от кнорра и скедии, ставших на якоря, собрали огромную кучу валежника – если запалить, будет полное впечатление, что «Рататоск» горит, побитый и обобранный.

А близняшек и Роскви послали вниз по течению – они должны были сообщить о приближении «Черного лебедя».

Удалившись на добрую версту, дозорные устроились в удобном местечке, где река поворачивала, открывая прямой участок русла.

– Хорошо видать! – ухмыльнулся Хадд.

– Ага! – жизнерадостно согласился Вагн.

Бородин подумал, что этим двоим и коллектив ни к чему, им и так хорошо – живут себе, припеваючи дуэтом, и не парятся.

Расслышав шаги за спиной, Валерка оглянулся – и растянул рот до ушей. Их догонял Костя.

– Меня Йодур послал! – сказал Плющ. – Говорит, две парочки лучше, чем полторы!

– Эт точно! – охотно согласился Роскви.

Они долго молчали, думая каждый о своем, а потом Костя сказал:

– Знаешь, я как-то не воспринимаю это время. Мне все кажется, что вокруг меня какой-то спектакль затеяли.

– Угу. Из жизни варягов! И викингов. У меня та же фигня. Это все мозг чудит, боится, что мы чокнемся!

– Есть с чего.

– И я о том же. Гляди, что надыбал!

– Бонусы? Правильно! Пора тебе дачу купить.

– Фигушки! Только огорода мне и не хватало. Слушай, а что дальше-то?

– В смысле?

– Ну вот мы освободим Эльвёр, и ты с ней… Что? Женишься?

Плющ вздохнул:

– Знать бы… Из Константинополя мы уйдем в Интермондиум. А дальше… Да тролль его знает! Жениться… Не чувствую я в себе особого позыва к семейной жизни, понимаешь? Да и потом где свадьбу устраивать? В Сокнхейде? Не спорю, Хродгейр расстарается, выделят нам покои… И что? Мне туда, в смысле – сюда, на всю жизнь переселяться? Я вообще-то программист, а тут если что и хакают, так чужие головы. «Хэ-эк!» – и башка долой. В принципе, знаешь, я всегда хотел сходить в такой вот поход, мечта такая была дурная. И вот…

– Сбыча мечт.

– Во-во… Но постоянно в походах пропадать… Да ну на фиг! А медицина? Это мы там, у себя, врачей ругаем, а здесь их вообще нет! Живут тут несколько настоящих знахарей, так где ж их найдешь, если приспичит? А ведь еще и дети бывают! И чтоб Эльвёр рожала не в роддоме, а в бане…

– А что? Традиция верная – если баньку протопить, ни одна зараза не выживет!

– Ага… Вот второго заведешь когда, присоветуй Верке в бане рожать.

– Да не-е… Она меня прибьет тогда.

– Во-во… А Эльвёр к нам тащить… Ты представляешь, что с нею будет в XXI веке? Есть такое мудреное выражение – «когнитивный диссонанс».

Валерка усмехнулся.

– Дед Антон говорит: «Люблю красивые, но непонятные слова!» Слыхивали мы про такие штуки. И про «футурошок» в курсе. Да только у тебя и выбора-то нет, Костян! Так уж лучше ее к нам. А насчет этого… диссонанса… Не парился бы ты! Эльвёр, может, только рада будет всем нашенским чудесам. И тебя сразу зауважает. Вон, дескать, с богом Телефоном напрямую общается. Бог Кондиционер делает ему прохладно в душный день, а зимой его греет бог Конвектор! А потом я подъеду на самобеглой колеснице… «Хонда» называется.

– Иди ты… Тут продумать надо все.

– «Думай, думай, голова!» – как дед Антон говорит.

– Идут, идут! – крикнул Вагн.

– Тише ты! – шикнул на него Хадд. – Где?

– Вона! Показался только что.

Роскви выглянул из-за дерева. Речка за поворотом уходила в перспективу, и там, в самой дальней точке, зачернел корабль. Парус у него был в сине-белую полоску.

– Я побежал? – сказал Вагн.

– Погоди, – осадил его брат. – Надо убедиться, что это «Черный лебедь».

Вглядывались все, пока глаза не заболели.

– Там такое страшилище на форштевне, – сказал Роскви, – что больше на дракона смахивает, чем на лебедя…

– Он это! – уверенно заявил Хадд. – Вон видите? Отметина на левой скуле! Хвитсерк про такую говорил.

– Я побежал!

– Побежим вместе. Роскви! Вы тут побудьте. Прибежите, когда «Черный лебедь» в поворот войдет.

– Лады.

Близняшки умотали, а Валерка оценил расстояние до скейда. Не скоро доплывет.

– Слу-ушай… – протянул он с очень серьезным видом. – А чего ты бонусы не копишь?

– Зачем это? – подозрительно спросил Костя.

– А мунд за невесту?

– Да иди ты! Нашелся тут… ревнитель традиций.

– А как же? Духовные скрепы, и все такое…

Если честно, Бородин прятал за трепом беспокойство. Скоро бой, а человек внезапно смертен. Это хорошо, когда чувствуешь на шее приятную тяжесть пекторали и прикидываешь, на что ее потратишь. Вот только стрела тоже дурой бывает. Тюкнет тебя, и – ага. Летальный исход.

Валерка поморщился. Подобные мысли доставали его и в Чечне, и тогда, в Сокнхейде, и сейчас то же самое.

Человек – животина мозговитая и оттого очень самоуверенная. Тварь сия полагает, что весь мир вращается вокруг нее, не признавая того, что она всего лишь погадка белковой жизни, исчезающая малая величина.

И вот это многоклеточное начинает планировать свое житие, загадывать на годы вперед, хотя никто ему, многоклеточному, не дал гарантии на существование даже в текущие сутки.

Нормальные зверюги и птахи живут сейчас, для них нету завтра, а вот извращенный человечий разум обожает даже не то что мечтать о будущем, а рассчитывать бытие, этот крошечный промельк в череде геологических эпох…

– Подходит, – сказал Костя напряженно.

– Побежали? – выдавил улыбку Бородин.

– Побежали!

Место, где молодчики Пешехода устроили засаду, называлось Велесов Затон. И его было не узнать.

Ни следа не осталось от былого сражения – тишь да гладь.

Только победители выстроились на обрыве, готовясь встречать Сиггфрёда. Лучников да копейщиков, варягов и викингов скрывала высокая трава – они лежали, готовясь встать на колено и спустить тетиву или метнуть копье.

На противоположном берегу росли раскидистые дубы, и на их могучих сучьях в обхват тоже устроились стрелки, а чтобы листва и ветки не мешали им, лишнюю зелень выстригли, выпилив, вырезав живые амбразуры.

Все затаились, а мертвые ожили будто. У них шевелились руки с копьями – это лежавшие лучники двигали их за древки.

Когда знаешь, что на круче мертвецы стоят, выглядит это жутко. А для Высоконогого – всего лишь кукольный спектакль…

– Вижу, – негромко сказал Плющ.

– Где? А-а… А чё это за шум?

– Поют, наверное…

Костя глянул в другую сторону – там поднимался густой дым. Это горел валежник, изображая пылающий кнорр.

И вот «Черный лебедь», изящный в хищности своих линий, выплыл на стрежень. Гребцы взревели, заголосили, приветствуя товарищей, – те «ответили» чужими голосами.

На край вышел Хвитсерк и завопил:

– Здрав будь, Высоконогий! Мы победили!

Рев на скейде поднялся еще выше, и воины повалили на берег. Было их человек двадцать, не меньше.

– А вот сам Хродгейр! – крикнул сын Торира, выводя поникшего Кривого, полуголого, в одних штанах, со связанными руками. – Он твой, Сиггфрёд!

И тут жалкий, униженный Кривой выхватил копье из рук Хвитсерка и с силою метнул его, поражая Высоконогого в грудь.

Это был сигнал.

Моментально защелкали десятки луков. Тут же посвист стрел был перекрыт гудением копий и дротиков.

Бойцы Высоконогого умирали один за другим. Когда первый шок прошел, никто из них уже не думал о сопротивлении – выжившие искали спасения, но его не было.

С низкого берега, противоположного обрывистому, засели вместе с другими варягами трое хазар и двое савиров[38], вооруженные мощными степными луками. Они били так, что сносили человека с места, пробивая грудину насквозь.

Валерий поймал себя на том, что сдерживает дыхание, будто погрузился в воду, и задышал.

Дикое неистовство, с каким уничтожался экипаж «Черного лебедя», будоражило нервы, напрягало сильнейшим позывом бить и убивать.

Роскви стискивал рукоятку меча, готовясь броситься в атаку, но Беловолосый осаживал особо прытких:

– Не балуй! Сначала – стрелы. Занадобимся – выйдем.

– Артподготовка, – шепнул Костя.

Бородин вымученно улыбнулся.

Четверть часа длился бой, вернее побоище. Объединенная команда викингов и варягов перебила всех людей Эйнара.

И вот на берег вышел Хродгейр, задирая меч кверху. Победа!

– Ура-а! – не сдержался Валерка.

Варяги его поняли по-своему и заорали, славя морскую богиню[39]:

– Ран! Ра-ан!

Переплыв Ловать на ушкуе, команды с обоих берегов соединились.

– Все собрать! – распоряжался Кривой. – Мертвяков под обрыв, засыпем их песком! Быстро, быстро!

Роскви с энтузиазмом подхватил богато одетого викинга, прикидывая, что его серебряный наруч чересчур велик. А вот шейная гривна из крученого золота – как раз его размерчик…

Ульф Меченый вместе с Эваранди и близняшками первым поднялся на скейд. Сразу нашлись и другие желающие пересчитать чужую наличность.

Костя вскоре спустился, передав Валерию толстую золотую цепь:

– Держи бонус!

– Ты опять за свое? А сам?

Эваранди сунул ему под нос руку, на пальце которой красовался перстень с настоящим бриллиантом. Огранка была странной, да и вообще перстень отдавал глубокой древностью.

– Здоровенный какой… Сто карат, не меньше!

Костя поднес перстень к глазам:

– Думаешь? На что похож?

– Вроде жук…

– Не вроде, а точно. Это скарабей. А тут видишь? По ободку? Иероглифы. Древний Египет, не хухры-мухры!

– Эваранди! Роскви! Ко мне! Надо оттащить эту падаль…

Провозились до полудня, а потом подкопали верх обрыва, и вся масса песка ухнула вниз, хороня врагов, разложенных в ряд. Голые, окровавленные тела валялись мерзкой кучей, и теперь сырой песок скрыл с глаз отвратительное зрелище.

«Черному лебедю» тоже не повезло – всей толпой его отвели в тот самый затон, где Ульфхам стерег ушкуй, и подняли на борт пять мертвых тел – Гюрдира, Одди и Хавгрима из парней Меченого да варягов Ингоря и Фроутана, схлопотавших-таки стрелы от прытких лучников из команды Сиггфрёда.

Вперед вышел Хвитсерк. Криво улыбаясь, он вынес горшок с нефтью, откупорил его и разлил содержимое по палубе скейда. Все присутствующие на похоронах запалили факелы и вместе подожгли чужой корабль, превращая его в погребальную ладью.

Огонь разгорался неохотно, но стоило ему испробовать «каменного масла», как пламя распространилось по всей палубе и загудело, заревело, завыло, поедая корабль и обращая героев в дым, устремившийся к небесным чертогам Вальхаллы…

Чем ближе к истоку, тем меньше делалась Ловать – сближались берега, мелело дно. Идти под парусом не получалось – широкое ветрило задевало деревья, а то и откосы. Шли на веслах, а лоцман из местных волоковых мужиков указывал копанки – узкие каналы, углублявшие русло, мало заметные под слоем воды.

Так и добрались до волока – водораздельного болота Волочинский Мох. Здесь большая копанка, тянувшаяся две версты, соединяла глубокие верховые ручьи и цепь водянистых «окон» в единую полосу, проходимую даже в жаркие месяцы, – влаги хватало.

По обе стороны волока лежали прочные мостки из сплоченных бревен. По ним лениво ступали воловьи упряжки, тянувшие за канаты кнорры, да скейды.

Со скоростью гуляющего человека весь караван переместился за десять верст в озеро Ужаны. Оттуда – в озеро Узмень. Потом корабли вошли в озеро Усвят. По реке Усвяче вышли на простор Двины, а оттуда сразу в реку Касплю, тоже полноводную, на которой можно было и паруса поднять.

Тут был настоящий перекресток – одни корабли подходили с севера, от Ильмера, а другие шли с запада, поднимаясь по Двине, уходя или на юг, к Непру, либо на восток, к Мелинеску[40], как его именовали ромеи, к славному граду Сюрнесу.

А с востока, по Оке, приходили булгары и арабы. Торжище было не меньше, чем в Альдейге, да как бы не больше. Одних курганов над могилами варягов насчитывалось тысячи.

…И вот остался последний волок – Касплинский.

Речная волна лизала два громадных бревна, полого уходивших под воду. Бревна блестели, смазанные жиром.

– Пошли, пошли! – крикнул Эйнар с палубы «Морского ястреба».

Натянулись канаты, мужики забегали вокруг громадного ворота, наваливаясь на рукоятки, потащили разгруженный кнорр. Команда лишь удерживала корабль, направляя его килем между бревен. Скрипя и визжа, кнорр въехал на всход, перевалился грузно и медленно повлекся по путям из парных бревен, гулко отзываясь на стыки.

Телеги с грузом тронулись следом. На одной из подвод сидели в рядок наложницы. Эльвёр устроилась с краю.

Мимо прошагали Хунди Рыжий и Оттар Гром.

– Сиггфрёд так и не появился, – пробурчал Хунди. – Три дня прождали, и все зря.

– Может, не там ждали? – подал мысль Оттар.

– А где? Мимо Усвята не пройдешь, другого пути просто нету. Ну, ежели на совсем уж малых лодчонках, тогда да, так ведь «Черный лебедь» – не скула мелкая!

– Эт точно… А вот меня вовсе не Высоконогий беспокоит, а Сигурд Суровый. Пятый день пошел, а его нет. Засада – дело нехитрое всяко-разно. Вернуться должен был еще дня три назад.

– Может, Сигурд напал на «Черного лебедя»?

– Да ну, дурость какая! Что ему, повылазило, что ли? Да и не позволил бы Высоконогий такого непотребства… А, ерунду говорим! Не могли наши промеж собою передраться. Чай, не дети малые.

– Так нету ж их! Ни того ни другого. Считай, две дюжины воинов – и нету!

Эльвёр эти вести оживили. Она почувствовала злую радость – чуть ли не половина Эйнарова воинства сгинула! Может, они и не пропали насовсем, не погибли, а просто задержались? Но Хунди прав – заблудиться на волоках нельзя, разве что дураку распоследнему, так Сиггфрёд – опытный волчара. Хитер, как лиса, и подл, как хорек.

Оттар что-то про засаду толковал… А на кого засада-то? Неужто идут за Эйнаром?! Ну да! Ну конечно же! Иначе с чего бы Пешеходу слать десяток Сигурда в обратный путь? Вот он для чего увел своих бойцов… В засаде сидеть.

Нет, точно – идет кто-то по следу Эйнара!

Эльвёр улыбнулась и тут же прижала ладони к лицу, чтобы не заметили. Впрочем, ни Хунди, ни Оттар не смотрели в ее сторону. Они вообще не замечали наложниц. Для них девушки были товаром, а с какой стати им товар замечать? На месте, не порчен – и ладно. А товар все слышит, думает – и надеется…

– Осаживай, осаживай! – кричали викинги, шагавшие по сторонам кнорра и придерживавшие его за борта.

– Перецепляй канат! Оба, оба!

Прочнейшие канаты, плетенные из воловьей кожи, перевязали на другой ворот, и тот закрутился, толкаемый десятком волоковых. Ось барабана была смазана, и канат наматывался без скрипа, лишь дерево гудело.

Провожая глазами Хунди с Оттаром, Эльвёр задумалась. Как бы ей повыспросить подробности? У кого бы узнать?

Что там стряслось с людьми Сигурда, никто не знает, но для чего-то ж их послали? Для чего? И почему?

Девушка стала перебирать по памяти молодчиков Эйнара, сразу отбросив купцов и их людишек – Пешеход не станет доверять секреты торгашам. Да и не всякий воин знает о них – Эйнар всегда был малость наособицу от хирда.

Так кого бы ей попытать? И как? Извечное женское решение Эльвёр сразу же себе запретила – отдаваться за тайные сведения она не станет. Слишком уж противно.

Тогда как? Споить, может? Ага…

Бочонок крепкого напитка, доставленный из далекого Скотланда, лежит на соседней телеге. Ухитить его будет несложно. Но тогда действовать надо именно сейчас, пока не пройден волок. Потом ей никто не позволит просто так подойти и предложить выпить. Ныне же воины сами ходят вокруг да мимо.

Удачный момент! Его никак нельзя упустить.

Эльвёр спрыгнула с подводы и пошла пешком, шагая рядом. Воины даже не глядели на нее – в Гардах они и вовсе перестали сторожить девушек. Куда тем бежать?

Так далеко от родных мест они могут стать лишь рабынями, а то и вовсе большой игрушкой на одну ночь для каких-нибудь лихих людей. Те наиграются, пуская «куклу» по кругу, натешатся, а утром прирежут и дальше пойдут.

И никто их не накажет, даже слова худого не скажет. Чужие, они и есть чужие – вне закона.

Потому будущие наложницы сами жались поближе к викингам. Плохо, конечно, быть живым товаром, но неживым – куда как хуже.

Сдерживая шаг, дочь Освивра оказалась у той самой подводы, что была нагружена дарами императору. Вон он, жбанчик, в крепкой веревочной сетке. Теперь остается только вечера дождаться.

Волок закончится завтра, ближе к вечеру, когда караван проследует речкой Катынь, и следующая стоянка будет уже на Непре. Надо поторапливаться.

Солнце село, и викинги из хирда Эйнара Пешехода забегали. Укрепляли корабли, замершие на путях, – подбивали столбы, привязывали канаты к вбитым в землю кольям, распрягали лошадей, тащивших телеги с грузом. Бойцы, выбранные для кухонных дел, разжигали костры, благо дров хватало – их заготавливали волоковые мужики. Другие ставили шатры – небо было ясное, тепло, дожди не ожидаются, но лучше ночевать под крышей, пускай даже матерчатой.

Походив, поглядев, Эльвёр выбрала жертву. Ею стал Рёгнвальд Разрушитель, человек нелегкой и нелепой судьбы.

Послужив у ярла из Стьернсванфьорда, он разругался с ним и ушел к финнам, что жили далеко на севере. Особо не разбогател и вернулся, осев в Сокнхейде. Сходил в поход с Хьельдом-конунгом, и показалось ему, что Хьельд не столь крут, как другие. Подался к Гунульфу-с-Красным-Щитом, сэконунгу, которого разбили в прошлом году. Разбил тот самый Хьельд-конунг.

Многие из воинов Гунульфа запросились тогда к Хьельду, и он принял их к себе, а вот Рёгнвальд счел для себя лучшим пойти служить Эйнару Пешеходу.

Эйнар не слишком приближал Разрушителя – не за что было уважать этого «летуна», который не отличался преданностью. Но все же Рёгнвальд бойцом был опытным и всегда в курсе событий. Даже тогда, когда никто его не звал на военные советы, он пристраивался-таки поближе к Эйнару.

И все же Разрушитель чувствовал себя чужим в хирде, где все были знакомы друг с другом чуть ли не с детства. А он пришлый и особого почтения ни у кого не вызывал.

Рёгнвальд чуял такое к себе отношение, переживал, злился – и заливал горе пивом покрепче да вином заморским, став большим охотником до пития. Хлебнешь изрядно – и будто бы вырастаешь, становишься значимей, чем ты есть.

И все тебя любят, и ты к ним милостив…

…Разрушитель стоял в дозоре в самом конце каравана и восседал на вороте с пухлой бухтой кожаного каната. Неподалеку горел костер, отпугивавший комаров да мошку.

Лениво обмахивая себя веткой, Рёгнвальд смотрел куда-то вдаль, на заход солнца, где догорала багровая полоса заката.

– Рёгнвальд, это ты? – позвала Эльвёр.

Викинг встрепенулся.

– Кто тут? – сурово осведомился он, опуская ладонь на рукоятку меча.

– Я это, Эльвёр.

– А-а… Чего забыла-то? Или дёру дать решила? Хе-хе…

– Да куда ж тут бежать? В лес, к зверям диким?

– Эт точно что некуда!

– Рёгнвальд, – притворно вздохнула дочь Освивра, – беда случилась…

– Какая такая беда? Помер кто? Так то не беда!

– И впрямь помер, только давно. Гуту знаешь? Девушка из Себорга.

– Ну. Видал. А чего с ней?

– С ней ничего. А вот отец ее помер недавно. Гуте сообщили поздно, и она тотчас же устроила поминки – так у них полагается. Приходят гости и поминают усопшего добрым словом. И надо обязательно выпить – трижды.

– Правильный обычай! – одобрительно кивнул Разрушитель.

– Ага! А у нас как раз жбанчик треснул, протекать стал, вот мы его и решили распить, поминая. Девчонки там всех угощают. А меня сюда послали.

Рёгнвальд очень оживился:

– Ага! Помянуть, говоришь? Помянем! Мы закон понимаем, а обычай, он и есть главнейший закон. Наливай!

Разрушитель подставил свою деревянную чашку, и Эльвёр щедро плеснула зелья из Скотланда. Рёгнвальд попробовал, задохнулся, закашлялся, но утер слезы и выцедил всю емкость досуха.

– Ох… Вот это ничего себе… Ох и крепка! Так ты говоришь, трижды?

– Так полагается. Ой, а закусить я ничего не принесла!

– Пустяки! – утешил ее Разрушитель. – Щас сообразим!

Язык у него начал заплетаться, да и у жестов появилась пьяная размашистость.

Заедая вчерашней лепешкой с салом, Рёгнвальд вдохновенно болтал:

– Обычай – это закон! Да-а! А как же? Обычай-то все помнят. Конечно! Вот и поступают обычно… По обычаю. Ага… Отец у нее помер… Мало ли… Отцы, они у всех помирают рано или поздно. Ага… Твой-то жив? Звать как?

– Освивр. Убили его в прошлом году.

Эльвёр поневоле всхлипнула, не притворяясь нисколько. Разрушитель тоже погрустнел, сказал, добавляя в голос хмельной печали:

– Всех нас ждет Хельхейм или Валгалла. Это уж кому как! Освивр… Освивр… Что-то знакомое…

– Он был кормщиком у Андотта-кузнеца.

– Да ну?! Наливай!

После второй Рёгнвальда развезло.

– П-помню я его, Ос-свивра этого… – проговорил он. – Ага… Сидел бы, не рыпался, ничего бы с ним не случилось… А он полез – и я его мечом – р-раз! И готово. И готов! Хе-хе-хе…

Эльвёр заледенела от его слов.

– Это сделал ты? – спросила она нарочито равнодушным тоном.

– Я! – гордо сказал Разрушитель и ударил себя кулаком в грудь. – Загорелый такой был, борода черная, а на левой руке – змея синяя. Или змий… Ха-ха-ха!

У девушки не осталось сомнений – Рёгнвальд описал ее отца. Эльвёр испытала глубочайшее отвращение к убийце, и вся идея о выкачивании сведений показалась ей глупой. Но нет, начатое надо было довести до конца.

– Рёгнвальд, – спросила она с напускной ласковостью, – тебя, наверное, сам Эйнар зазывает на советы?

Разрушитель выпрямился:

– Да к-куда ж он без-з-з меня? Сам-то не скумекает ничего, а я ему под… подсказываю. Ага…

– Ух ты! – неумеренно восхитилась девушка. – А Сигурда Сурового тоже ты послал? В засаду?

– А то кто же? К-конечно, я! Я ему гов-в… говорю ему: Сигурд, бери своих и дуй в засаду. Хродгейра побьешь – и назад!

Сердце у Эльвёр заколотилось.

– Да ну… – протянула она. – Что здесь Кривому-то делать?

Рёгнвальд оскорбился:

– Ха! Что делать! Хродгейр давно с Эйнаром на ножах. Сам-то побоялся, понял, что в одиночку с Эйнаром не справится… Ну с нами, то есть со мной и этим… Пешеходом. И Йодура с собой прихватил!

– Беловолосого?

– Ага… Только – тсс! – Разрушитель сделал строгое лицо. – Никому! Потому как тайна!

– Конечно, конечно! Мы же с тобой понимаем…

Разрушитель сидел и покачивался, осоловело глядя на огонь:

– Н-наливай…

Эльвёр тут же исполнила приказ. Рёгнвальд еле удержал посуду, выпил, пролив половину, – и мягко завалился набок.

– Полежу пока… – пробормотал он. – Эйнару скажи, чтоб… И вообще…

Вскоре Разрушитель засопел, погружаясь, как в омут, в сон.

Эльвёр постояла, посмотрела на него, осторожно положила бочонок на траву и достала спрятанный ножик.

Однажды клиночек уже помог ей разрезать сетку, связывавшую жбан. Теперь он сгодится снова.

Ступая на цыпочках, девушка подошла поближе к распластавшемуся викингу. Тот лежал, откинув голову и задрав в темное небо клочкастую бородку.

Крепко сжав ножичек, Эльвёр затаила дыхание, а затем одним движением вонзила свое оружие в горло Рёгнвальда и рванула на себя. Отточенный нож развалил глотку и откупорил вены.

Разрушитель забился, замычал, но лишь черная кровь струйками текла из страшной раны.

Эльвёр поспешно отступила, боясь забрызгаться. Викинг страшно захрипел, заклекотал, но с разрезанным горлом долго не живут. Последний вздрог… Все. Мертв.

– Да провалишься ты к Хель! – прошептала девушка.

Эйнар Пешеход был очень зол, когда утром ему донесли об убитом Рёгнвальде Разрушителе. Вряд ли ярл сильно расстраивался из-за смерти «летуна», его бесил сам факт того, что убийца смог незаметно подкрасться, зарезать и уйти безнаказанным.

Версию того, что Рёгнвальда прикончил кто-то из его людей, он даже не рассматривал.

Впрочем, Пешеход быстро успокоился, выместив гнев на подручных.

– Хунди! Олав! Фроди! Хальвдан! – трубно взревел он.

Названные сбежались.

– Я не спрашиваю вас, почему враг свободно вырезает дозорных, – прорычал он, – но мне интересно знать, кто это был? Где следопыты? Спят?

Эльвёр находилась совсем рядом, по ту сторону шатра, собирая крапиву – пора было голову мыть, – и замерла. Показаться на глаза Эйнару она не хотела в любом случае, а вот послушать, о чем будут говорить хевдинги, – очень даже…

– Следопыты на месте, ярл, – спокойно доложил Хальвдан Молчун, – но толку? Там все затоптано, ведь Рёгнвальд стоял в дозоре прямо у ворота.

– Мы осмотрелись вокруг, – вставил Фроди Белый. – Никаких следов лежки нету. Если враг и подошел, то по мосткам. Местных винить я бы не стал – те, кто работает на волоках, держатся за свое место. Работа тут тяжелая, но доходная. А убийство гостя… Нет, на это местные не пошли бы никогда.

– Интересно, что у Рёгнвальда ничего не пропало, – прогудел Хунди Рыжий. – Ни меч, ни пара динаров за поясом. Это был не грабитель, тут скорее месть… Или нас хотят вырезать по одному!

– Вот именно! – с силой сказал Эйнар. – Вырезать! А не наши ли «друзья» постарались? А? Мы, считай, неделю потеряли, дожидаясь то Сиггфрёда, то Сигурда, но их нет! Если отряд Хродгейра покончил с ними, то мы – его следующая цель. Разве не так?

Фроди хмуро покачал головой.

– Никто не знает, куда они запропастились, – только боги. В любом случае им хватило бы и пары дней, чтобы догнать нас. А их нет и нет. Может, и впрямь у нас на хвосте люди Хродгейра! Кто ж знает… Тогда почему они убили одного Рёгнвальда?

– Может, поспрашивать его хотели? – высказался Олав Мореход.

– Кто же так спрашивает? – хмыкнул Хунди. – И вы забыли о бочонке. Рёгнвальд был пьян, как свинья, объевшаяся ягод из-под наливки!

– Но кто-то ж его прирезал!

– Ну да…

– Может, отправим десяток Фроди? Пускай вернутся назад, поищут наших врагов, и…

– Хватит! – резко сказал Эйнар. – Я уже услал Сигурда. Где он? А если считать его отряд вместе с командой «Черного лебедя», это треть всего нашего хирда! Ушлем мы Фроди, и останется нас половина. Нет уж, хватит с нас! Лоцман тутошний еще здесь?

– Здесь, ярл.

– Зови.

Лоцман, что проводил караван, явился сейчас же, покашлял деликатно – мол, туточки я, чего желаете?

– Как звать тебя? – спросил Пешеход.

– Альмасом кличут, сыном Илитвера, – ответил лоцман. – Из ультинов[41] мы.

Альмас сверкал на солнце гладким черепом – ультины брили головы по древнему фракийскому обычаю, оставляя оселедец – единственный клок волос, свисающий до плеча, а усы у сына Илитвера опускались на грудь двумя пушистыми змейками.

– Местный ты?

– Нет, наши роды живут далеко на юге, у Днестра, на берегу моря. Я один тут.

– Так, а кто тут в округе-то? По Непру?

– Да всякие тут живут. Криве хватает, но они дальше к западу. Галинды[42]… Они севернее. Ближе всех – колбяги[43].

– Кол-бьяги?

– Можно и так, – смиренно ответил Альмас.

– Народ храбрый?

– Да не очень… Варяги, когда по Непру спускаются, ловят их частенько, чтобы продать на невольничьих рынках в Тавриде, а то и в самом Царьграде.

– Царьград?

– Миклагард, по-вашему.

– А-а… Ага… Выходит, они варягов не любят?

– Терпеть не могут!

– Ага… Покажешь дорогу к селению этих самых кол-бьягов?

– А… зачем?

– Не бойся, не за рабами идем. Хочу кол… бягам работенку одну предложить. За плату.

– У-у… За плату они тебе чего хошь сделают!

– Тогда собираемся. Поведешь нас, Альмас!

– А-а…

– За плату!

Викинги расхохотались. Когда лоцман отошел, Хунди спросил с нескрываемым восхищением:

– Ты хочешь напустить на Хродгейра колбягов?

– А чего ж? – хмыкнул Эйнар, приходя в хорошее расположение духа. – За плату же!

И викинги расхохотались, очень довольные собой.

Эльвёр, не чувствуя, как жжется крапива, на цыпочках отошла. Она узнала, что хотела.

Волоковые мужики довели кнорры и скейды посольства до устья Катыни, где она вливалась в не слишком широкий Непр. Здесь, в верховьях, великая река лишь копила силу, вбирая в себя влагу притоков, прирастая мелкими речушками.

Сюрнес располагался пятью верстами восточнее, за дебрями катынского леса, но и здесь, на конце касплинского волока, было людно.

Три корабля – датский кнорр и парочка арабских фелюг – ожидала очереди на проход касплинским волоком. Стоило каравану выйти в Непр, как очередные, один за другим, втянулись в устье Катыни.

А посольство повернуло вверх по течению, направляясь к Сюрнесу.

Эльвёр, сидя у борта на товарах, находилась чуть ниже загребавшего Николая, но и ей все хорошо было видно. На берегах пасся скот, а дремучий лес почти не подходил к воде. Зато за плетнями зеленели огороды, а за крепкими частоколами стояли избы. По наезженной дороге ехала телега, запряженная крупной лошадью, – распустив длинную гриву, животина ступала шагом, без труда таща повозку с огромной копной свежего сена. Возница лежал на самом верху и, похоже, спал.

«Морской ястреб» повернул к берегу. Подойдя к пристани, гребцы затормозили веслами, и Альмас что-то спросил у лодочника. Тот выслушал и махнул рукой на восток.

Там, не доходя версты до Сюрнеса, прямо под деревьями расположились дома, не похожие на обычные избы или покои, – это были землянки, над которыми возводился совсем невысокий сруб – ниже роста человека.

Эйнар сошел на пристань вдвоем с Альмасом. К ним неторопливо приблизились местные.

– Николай, это колбяги? – спросила Эльвёр.

– Что ты, девонька, это криве. Они сами не местные и живут далеко на западе, вместе с пруссами. Замучили их там жрецы-криве. Слышишь, как звучит похоже? Их так и зовут в честь тех, кому они кланяются, кого слушают, кому дань платят. Самые неуемные сбежали в Гарды, здесь – воля.

– А о чем они говорят, ты понимаешь?

– Альмас… Так… Он им предлагает… А-а! Пакость предлагает устроить варягам. Не понял… Каким варягам?

– Я слышала, что за нами варяги идут, хотят Эйнара прижучить. Ну они не совсем варяги… Даже совсем не варяги, а вовсе нореги.

– А-а, вон оно что… Ну правильно тогда. Вот Пешеход и хочет их науськать на этих… варягов, которые нореги. И денежки еще сулит. Ишь, заулыбались!

– Они что, не любят варягов?

– Да им без разницы! Криве, они и есть криве. Будут резать тех, кого скажут, лишь бы плата шла.

Сколько монет отсчитал Эйнар, дочь Освивра не разглядела, но криве остались довольны. Облачившись в кожаные панцири и мохнатые безрукавки, вооружившись луками, топорами и копьями, они расселись по десятку хазарских остроносых каюков и погребли вниз по течению. Человек тридцать их было, точно.

– Знать, занервничал Пешеход, – хихикнул Николай.

«Морской ястреб» прошел невдалеке, и Эльвёр увидела Эйнара, стоявшего на корме. Сложив руки на груди, он смотрел вслед уплывавшим лодкам и мрачно улыбался. Радовался, видать, что чужими руками пакостей наделает…

Сюрнес с каждым гребком делался все ближе, раскидываясь все шире. Весь правый берег Днепра был застроен «покоями» и срубами, хотя тут даже юрты стояли. Отдельные дома и даже целые кварталы обносились высокими заборами, а вот сам город крепостной стены не имел. Да и кого тут было опасаться?

Длинные корабли сюда точно не пожалуют, и конница хазар не доскачет, а малым дружинам Сюрнес не взять – тут много народу, всегда оружного и готового дать бой.

Многие уже пробовали взять под свою руку богатый город, да только не вышло ничего. Ни у хазарского кагана, ни у криве-кривейте, главного жреца, под началом которого служили не только всякие оракулы и слуги богов, но и витингсы, обученные воины.

Варяги побили и витингсов, и воинов-каткулдукчи, приплывших сюда из самого Итиля[44]. Рюрик посадил в Сюрнесе своего херсира, и тот живо навел порядок – никому не было дозволено безобразничать на пути «Из варяг в греки»! А купцы обожают порядок и закон – их тогда не так грабят…

По сути, весь берег вдоль города служил пристанью. У множества бревенчатых вымолов покачивались суда из разных стран, а торговцы сходились сразу на нескольких торжищах, то и дело переходя от одного рынка к другому. Шум и гам стоял такой, что было похоже, будто весь тутошний народ истошно орал.

Останавливаться надолго Эйнар не стал. Закупив свежей провизии, сменяв кое-что по мелочи, купцы, что плыли с Пешеходом, отпустили экипажи «погулять», но недолго – едва солнце перевалило за полдень, посольство двинулось вниз по Непру.

Оставив по правому борту устье Катыни, кнорры и скейды двинулись дальше. Река Непр как будто стала немного шире, чем у Сюрнеса, или это Эльвёр только казалось. Берега расходились недалеко, шагов на сотню или даже меньше. Пологие травянистые склоны покрывались дубравами, изредка открывая тенистые поляны, а то и обширные луга.

Шли так больше недели, останавливаясь на ночь то на пустом берегу, то в деревне, готовой приютить речников за умеренную плату. До селения Тормейсо, этакого хевдинга у криве, с которыми сговорился Эйнар, было еще далеко.

Караван сначала шел на запад, по течению реки, потом Непр повернул на юг, спустились еще на пару сотен верст, а преследователей все не видать. Пешеход уже беспокоиться начал, не зря ли он затеял смертоубийство бойцов Хродгейра? За него-то уже денежки плачены! А где он сам, вражина этакий?

И вот, верст за семьсот от Сюрнеса, когда уже был близок Кенугард, разведчики, оставленные Эйнаром с вечера, догнали караван. Отдышались после гребли и доложили: идет Хродгейр! На кнорре «Рататоск», а с ним – или просто за ним – следует варяжский скейд. Пешеход сразу успокоился, повеселел даже…

…Солнце уже садилось, когда из камышей выскользнул каюк с двумя криве. Один из них встал и сказал на ломаном северном языке:

– Меня звать Бойтонор, сын Амалиса. Наши готовы, Эйнар-ярл. Мы встретим твоих врагов, когда те заночуют, и перебьем всех.

– Чего ты орешь на весь Непр? – недовольно пробурчал Пешеход.

Бойтонор махнул рукой:

– Вокруг никого, Эйнар-ярл.

– Ладно, действуйте.

Криве поклонился и сел. Лодка заскользила, обгоняя караван, и с ходу нырнула в камыши.

Дочь Освивра тоскливо огляделась. Гребцы собрались в две кучки на носу и на корме, болтали о своем, смеялись и закусывали, отрезая ножами шматики от кусков вареного мяса.

Их не интересовали ни криве, ни коварные планы ярла – парус двигал кнорр на запад, по течению реки, и гребцы отдыхали. Один кормщик был при деле, шевеля рулевым веслом, опущенным в воду с правого борта.

Наложницы, по всей видимости, дрыхли или просто лежали, укрывшись овчинным одеялом, и терпеливо ждали, когда их сведут на берег, чтобы переночевать, а спозаранку приведут обратно.

Николай покинул гребцов и приблизился к трюму. Сел на край, привалившись к своей скамье, и свесил ноги, упираясь пятками в бочонок.

– Хочешь? – предложил он Эльвёр кусок мяса.

Девушка помотала головой, тогда Николай съел мяско сам.

– А ярл-то наш, а? – проговорил он с набитым ртом и подмигнул заговорщицки. – Видать, не решился в догонялки играть с этими… ну, кто у него там во врагах?

– Хродгейр, – вымолвила дочь Освивра.

– Это какой Хродгейр? – заинтересовался ромей. – Я их троих знаю. Ну как знаю… Слыхал.

– Хродгейр Кривой.

– Ого! Серьезный мужик.

– Он мой дядя, – решилась Эльвёр, – и хочет освободить меня. – Неожиданно для самой себя, девушка взмолилась: – Николай! Я тебя очень прошу, помоги мне!

– Да я разве против, девонька? – растерялся Николай. – А чего надо-то?

Дочь Освивра придвинулась поближе и прошептала:

– Надо предупредить Хродгейра о криве! Я слышала, как Эйнар говорил с Фроди и другими, и знаю, что Хродгейр плывет за нами на кнорре Ульфа Меченого, купца из Сокнхейда. А у Меченого, кроме больших скул, только один кнорр имеется – это «Рататоск». Он такой… темно-синий сверху, а снизу – белый. И парус тоже в белую и синюю полоску, как на драккарах. Ты его сразу узнаешь! Если… Если решишь помочь мне!

Ромей задумался, и Эльвёр затараторила с жаром:

– Я свободная женщина, люди Харальда похитили меня, конунг шлет меня в Миклагард, просто чтобы отомстить за то, что я ему отказала!

– Ну и задачку ты мне задала… – молвил Николай. Нахмурившись, он тряхнул головой: – Ладно! Что я теряю? И – молчок!

Тут как раз сосед ромея, что греб с другого борта, вернулся к себе на скамью и пристроился подремать. А Эльвёр крепко сжимала кулачки, надеясь и трепеща: только бы все удалось!

Поздно вечером, когда караван причалил у деревни, жители которой промышляли тем, что принимали на постой купцов, местные рыбаки недосчитались одной лодки. А гребцы с кнорра не заметили, что один из них пропал.

«О боги, помогите Николаю! – заклинала Эльвёр. – И ты, распятый бог, – он молится тебе, я знаю! – ты тоже помоги ему!»

– Где мы, у Жлобина? – спросил Бородин, укладывая весло сушиться.

– Скажешь тоже, у Жлобина! – фыркнул Плющ. – Жлобино твое лет через восемьсот возникнет только. Мы где-то к западу от Гомеля…

– Скажешь тоже, от Гомеля! – парировал Валерка. – Гомель твой лет через восемьсот появится только. Кстати, Гомель не на Днепре стоит, а на каком-то из его притоков, не помню на каком. Понял?

Заключительное слово он произнес с ударением на последний слог.

– Зачем тогда спрашиваешь, если знаешь? – пробурчал Эваранди.

– Проверял, как хорошо ты знаешь географию, реконструктор ты наш исторический. Пока что на «троечку». Ладно-ладно! На «три с плюсом».

– Ой, а сам-то?

Хродгейр в это время, сменив Ульфа на месте кормщика, правил к берегу. Местные не прятались, прекрасно разбираясь в обводах кораблей. Кнорр – посудина купеческая, стало быть, бояться нечего. Здесь и варягов не боялись особо – те не шалили в гардских землях. Вот южнее, у Киева или выше, вполне могли – там Гардарики кончалась, и властвовал один закон – закон меча. А у варягов он всегда был при себе, они носили его в ножнах…

– Говори ты, – проворчал Хродгейр.

– Люди добрые! – воззвал Ульф на местном наречии. – Не проходил ли тут караван из четырех кнорров и трех скейдов?

– Как же, проходил давеча, – степенно ответил осанистый дедок, двумя руками держась за посох. – Вчерась видали его. На полдень[45] отправился.

– Спасибо, дед!

Старикан покивал только, разочарованный, что затеянная было беседа так быстро оборвалась.

«Рататоск» вернулся на середину реки. Парус лениво колыхнулся, ловя ветер, и надулся, понес корабль.

Хродгейр, передав кормило Ульфу, обратился ко всей команде:

– Ежели случится чего и кому-то из нас доведется отстать, пусть не ждет, а пробирается к Кенугарду – там наша конечная остановка. Будем ждать тех, кто жив.

Команда дружно закивала – поняли, мол, прониклись.

– Близко уже… – пробормотал Костя.

– И что? – осведомился Валерий. – Будем резать, будем бить?

– Ну уж нет! До боестолкновения доводить нельзя, мне Эльвёр живая нужна.

– Тогда надо спецназ вызывать. Шутка.

Константин, ворочая в уме тяжкие думы, одним из первых заметил лодку, приближавшуюся с юга. Единственный ее гребец орудовал веслом то с одного, то с другого борта, направляя утлый челн вверх по течению.

Запыхавшись, он привстал на колени и крикнул одышливо:

– «Рататоск»?

– Он самый, – ответил херсир, восседавший у кормила.

– А ты небось Хродгейр Кривой?

– Он самый, – повторил Хродгейр. – Ты-то кто?

Одинокий гребец подплыл к самому борту и уцепился за канат:

– Фу-у… Меня послала Эльвёр, дочь Освивра!

Костя подскочил к борту:

– Как она? С ней все в порядке?

– Жива-здорова!

Кривой скомандовал:

– Цепляй лодку и залезай.

Нежданный гость закинул канат на палубу кнорра, и Хвитсерк мигом примотал конец.

– Руку давай!

Перевалившись через высокий борт, визитер чуть не рухнул на палубу.

– Ну я и греб! – сказал он, отпыхиваясь. – Умотала меня дорожка… Меня зовут Николай, я сам из ромеев, но всю жизнь у варягов. Потом вот у норегов из Каупанга. До места я – гребец, а на месте – толмач. Ну и носильщик, знамо дело. Тем и живу. Так вот. Когда мы до Днепра добрались, Эйнар беспокоиться начал: где, мол, скейд Сиггфрёда, да куда девался отряд Сигурда Сурового?

– В аду они, – серьезно ответил Эваранди. – Все.

– Здорово, – впечатлился Николай. – Эйнар того и боялся. Потому, наверное, и решил натравить на вас целую банду местных криве – человек тридцать на каюках. Это лодки такие, хазарские вроде, каждая на четверых гребцов. Так вот. Они могут напасть на вас уже этой ночью…

– Понятное дело, – проворчал Йодур. – Не днем же. На свету будет видно, как их трупы по Непру сносит.

Команда рассмеялась.

– Главным у них Тормейсо, а с ним Мексуно, сын Яйгелло, – продолжил ромей. – Криве будут незаметно преследовать вас, а ночью, когда вы встанете на ночлег, перережут спящими. Опыт у них в этом деле большой.

– Слыхивали, слыхивали… – проговорил Хродгейр. – Ладно, спасибо, Николай. Отдыхай пока, а потом, если что, сядешь за весло вместо Одди. Убили его.

– Благодарю, херсир. Возвращаться мне не с руки.

– Эт точно! – хмыкнул Беловолосый. – Врежет тебе Эйнар «красного орла», и всего делов.

– Все там будем, – пожал плечами Николай.

– Эльвёр стерегут? – спросил Костя.

– Еще как! На волоках посвободнее было, но там и бежать-то некуда. К тем же криве угодишь, или к галиндам, или еще к кому. А нынче наложниц охраняют так, словно они из чистого золота сделаны. Мне-то затеряться легко было, за гребцами никто не следит, а девушек под охраной свели на берег, заперли и сторожа выставили. Так вот.

– А куда ты все время смотришь?

– Да за вами вроде варяги следуют…

– Они не за нами, они – с нами.

– Да? Ну тогда совсем хорошо!

И Николай привычным жестом нащупал крестик под рубахой.

Свежий ветер гнал «Рататоск» до самого вечера. Первый каюк викинги обнаружили еще засветло – парочка криве в кожаных безрукавках поверх рубах гребла не спеша и даже голов не поворачивала в сторону кнорра.

– Мы, типа, не местные, – негромко съехидничал Бородин.

Сопровождая «Рататоск» версты две, каюк пристал к берегу, но тут же каюк нумер два отчалил от маленького островка, намытого посреди реки.

– Как гребут, а? Передали нас по эстафете.

Плющ хмуро глядел вслед криве. Подошел Йодур и хлопнул его по плечу.

– Готовьтесь, – сказал он. – Местечко тут есть одно, Меченый бывал, знает. Высадимся все как надо… Халег Ведун в курсе, остановится выше, чтобы нам не мешать и криве не спугнуть. А действовать будем так…

Место для стоянки было хорошее – поляна с выходом к реке, окруженная лесом. «Рататоск» загнали в небольшую промоину и всей толпой стали разбивать лагерь.

Развели костер, сварили похлебку, больше похожую на жаркое, поели, хохоча, громко перекликаясь, резвясь.

Это был спектакль для криве – самые зоркие из викингов разглядели в потемках три или четыре каюка, таившихся у противоположного берега.

Если бы Николай не предупредил вовремя, их никто бы и не заметил, а вот, когда знали, что высматривать, тут же и увидели.

Криве пока лишь подкрадывались, скользя на каюках у противоположной стороны реки, занимая дальние рубежи, следя за ярким огнем костра, вслушиваясь в звучание доносившихся голосов.

А команда Хродгейра в это время исполняла по пунктам немудреный план – пока одни пили да куролесили, другие деловито набивали мешки травой и ветками.

И вот голоса стали стихать – викинги «уморились».

Один за другим они «укладывались спать», позируя «зрителям» у того берега. Викинги и вправду ложились – и медленно отползали, оставляя после себя мешки, закутанные в одеяла. С течением времени на поляне оставалось все меньше народу и все больше чучел.

Настал момент, когда возле костра задержался всего один человек – Хадд. Он устроился в громадном дупле и держал «на привязи» чучело, изображавшее часового, – это пугало, набитое травой, не лежало, а «сидело» возле огня. Издали похоже было, что дозорный дремлет, клоня голову в шлеме.

Шлем был настоящий, и даже кольчуга – старая, правда, но почти целая. В отсветах тускнеющего пламени она переливалась рыбьей чешуей.

Викинги расползлись и затаились. Несмотря на свое добродушное чванство, они прислушались к совету Роскви – измазали, как он, лица сажей.

«Бледное лицо видно в темноте», – сказал Валерка, после чего натянул на кольчугу старую рубаху, испачкав ее в грязи да понатыкав веточек. Замерев у дерева, Бородин словно растворился, исчез.

Костя не рискнул вставать во весь рост – он залег на толстом суку, что нависал над тропинкой на высоте человеческого роста. Мелковатые криве пройдут под ним и даже не заметят. Если пройдут – дорожек тут хватает.

Все замерло, даже ветер стих, отчего не шелестела листва.

Уловив движение, Плющ замертвел. Тень скользнула под ним, потом другая – криве устраивали облаву на викингов, не ведая, что сами окажутся дичью.

В тишине едва слышно тренькнула тетива. Нет, сработали два лука – пара стрел вонзилась в чучело дозорного, и Плющ порадовался смекалке Вагна, сунувшего в мешок старый дырявый парус. Стрела застряла в нем, дрожа оперением. Была б там трава, она бы насквозь пробила «стража».

Хадд дернул за веревку слишком сильно, отчего чучело едва не упало в костер. Он тут же оттащил его – издали это было похоже на конвульсии. И тишина…

И в этом безмолвии смутные фигуры криве показались из зарослей. Сжимая в руках короткие охотничьи копья, они прокрались к «спящим» и одновременно ударили, пришпиливая «заказанных викингов».

А вот теперь защелкали тугие русские и степные луки. Криве, в отличие от чучел, издавали вопли страха и боли.

Викинги покинули свои захоронки и стали сжимать кольцо, пуская в ход дротики, а там, где мешала листва, шагали бойцы, вооруженные мечами.

Плющ, заметив, как одна из теней шарахнулась обратно, тотчас спрыгнул на тропу.

– Куда?

Меча при нем не было, почти все схоронившиеся «охотники на охотников», имели с собой ножи и кинжалы. Костя держал в руке тот самый «кавказский» кинжал, что добыл в Велесовом Затоне.

Белеющее лицо сразу выдало чужака, и Плющ ударил – коротко, без замаха.

– П-перкунас… – прохрипел криве и рухнул к костиным ногам.

Константин поспешил на помощь своим.

Где именно он совершил ошибку, Эваранди так и не понял. В темноте, которую почти не рассеивал огонь костра, плохо было видно, куда идти.

Наверное, надо было обогнуть огромный, в три обхвата, дуб не со стороны реки, а правее. Левее же обнаружился замшелый валун.

Плющ сместился еще ближе к реке – и его повязали буквально мигом. Накинули петлю, затянули рывком, разоружили, кляп в рот.

Грубые, сильные руки подхватили Костю и аккуратно, чтобы не шуметь, уложили в лодку. Заплескали весла, каюк отдалился от берега – и Эваранди замычал от стыда и бессильной ярости.

Пинок и сиплый голос, прошипевший нечто непонятное, но энергичное вроде «Заткнись!», вынудили Плюща исполнить приказ «чертова прибалта».

В плен попадают на время, а вот умирают навсегда.

Костя лежал в носу каюка, перед ним гнулись спины двух гребцов, а третий из криве, седой, уже в возрасте, занимал место на корме, зорко поглядывая на пленника. Костин кинжал висел у него на поясе.

Гребцы работали веслами весь остаток ночи и выдохлись. Рубахи у них были мокрые, а движения уже обрели вялость.

– И чего вы так надрываетесь? – сказал Эваранди с насмешкой в голосе. – Все равно не удерете, наши вас найдут. Отрежут ваши глупые головы и насадят на колья.

Он говорил на северном языке, понятном викингам и немного русам. Костя не надеялся на взаимопонимание и больше налегал не на слова, а на эмоции, чтобы задеть побольнее тех, кто его пленил. А чем еще он мог ответить?

Получалось у него вполне прочувствованно – сидящий на корме дернулся. Видать, разумел неродную речь.

– Молчать! – прошипел он. – Из-за таких, как ты, погибли наши товарищи!

Эваранди едва не рассмеялся – седой выговаривал слова северного наречия с привычным для его слуха прибалтийским акцентом.

– Сдохли? – скривил он губы. – Так им и надо! Это не мы на вас подло напали, на спящих, а вы! Вот и получите, что причитается.

– Мне очень хочется убить тебя, – ощерился седой, – но я сдержусь. У Эйнара Пешехода это получится куда лучше! Вот уж где умелец! Ты скоро ознакомишься с его искусством причинять медленную смерть!

– Ах, вот оно что… – протянул Костя. – Так это меня надо наказать? Это я виноват в том, что вы вели себя как последние ничтожества? – Шипение в ответ. – А можно членораздельно? – хладнокровно спросил Эваранди. – Тебя как звать, шипун?

Костя словно заразился от викингов, подцепил их великолепную уверенность и презрение к смерти. Скорее всего, причиной его наглого поведения послужил стресс и бессонная ночь, но Плющ все равно наслаждался тем, что бросал вызов врагу.

– Я – Тормейсо из рода Оленя! – со смешной надменностью сказал седой.

– Вылитый олень! – ухмыльнулся Эваранди.

Тормейсо нахмурился, но ассоциация, известная Косте, никак не затронула старого криве.

Внезапно седой напрягся, он даже привстал и каркнул нечто повелительное гребцам. Те повиновались, стали загребать поживее, а Эваранди извернулся, выглядывая над бортом.

Впереди показался целый караван судов – кнорры и скейды были причалены к бревенчатым вымолам и покачивались на тихой воде. Народу на берегу было мало – рано еще, рассвет едва забрезжил над дальним лесом, зачерняя кроны.

Заря высветляла небо, прогоняя сумрак и гася последние звезды. Когда криве дотянули-таки каюк до стоянки, алый краешек солнца показался над курчавым дубняком.

Лодка глухо тюкнула по мосткам, и Тормейсо ловко выбрался на пристань, накинул канат на гладкий столб, отполированный швартовами.

– Кто такие? – пробасил голос, басистый и гулкий.

– Я – Тормейсо из рода Оленя, – с пафосом представился криве, – а это наш пленник. Он – один из тех, кто стал врагом Эйнару-ярлу.

Костя неторопливо сел, поднялся на ноги и выбрался на причал.

Бегство или сопротивление были бы сейчас делом абсолютно безнадежным. Все будет, но во благовремении.

Встречали криве два огромных викинга в полном боевом снаряжении. Поодаль, на просторной поляне, стояли шатры. Ближе к берегу серели бревенчатые срубы, крытые дерном. Низкая дверца одного из них отворилась, и наружу вышли несколько девушек.

Костя сразу узнал Эльвёр. Сердце его заколотилось, как сумасшедшее. Ага! Все-таки ты втюрился, Эваранди!

Дочь Освивра неприязненно оглядела криве, и тут ее взгляд пересекся с Костиным.

«Лишь бы не выдала себя…» – мелькнуло у Плюща.

Эльвёр быстро прижала ладони ко рту и щекам, чтобы не вскрикнуть, но глаза девушки засияли так, что куда там заре.

Костя незаметно улыбнулся дочери Освивра и подмигнул.

Дескать, все путем! Прорвемся.

Тут из шатра выбрался сам Эйнар Пешеход. Порты заправлены в сапоги с вычурными нашивками, рубаха шелковая. Красава.

Эваранди никогда не видел Эйнара, но все приметы сходились.

Слегка побритая горилла. Шварценеггер рядом с Эйнаром покажется задохликом.

Степенно приблизившись, ярл мельком глянул на Константина, перевел взгляд на Тормейсо.

– Ну? – буркнул он.

– Твоих врагов, о Эйнар, оказалось слишком много, – зажурчал криве. – Они перебили почти всех моих бойцов. Но одного из них мы захватили в плен!

Помрачневший Пешеход глянул в упор на Костю и усмехнулся:

– Так вот каков мой враг!

Плющ пожал плечами. Из шатров выходили все новые и новые воины, купцы, слуги, и неожиданно Костя узнал в одном из них давнего, хоть и случайного, знакомца. И решил сыграть на этом.

– О чем ты, ярл? – спокойно спросил Плющ. – Да я тебя вижу впервые в жизни! Зачем мне враждовать с тобой?

– Ты из отряда Хродгейра Кривого?

– Ну да. А разве это преступление? Мне платят, я служу. Раньше я ходил на драккаре Гунульфа-С-Красным-Щитом… О-о! Да вот же Одд Бирюк! Мы с ним тягали одно весло!

Эйнар всем туловищем развернулся к толпе воинов.

– Это правда? Ты его знаешь, Бирюк?

– Знаю, ярл, – проворчал Одд, – это Эваранди, и он говорит правду. Только после гибели Гунульфа-сэконунга я прибился к Харальду, а другие остались в Сокнхейде. Хёгни Рыжий Змей жив?

– Жив-здоров, – усмехнулся Костя. – Хьельд-конунг сделал его кормщиком длинного корабля.

Разобравшись, Пешеход сделал небрежный жест в сторону криве: проваливайте, мол. Тормейсо, униженно кланяясь, отступил к вымолу, досадуя, что награда ему не светит, но тут раздался недовольный голос Кости:

– Эй! Ты куда, великий воин, победитель хворых старушек и укротитель котят? Верни мой нож!

Викинги загоготали в голос. Обращение с криве, которых они презирали, как и всяких пособников-холуев, им понравилось, да и поведение Эваранди импонировало этим головорезам.

Мало этому «врагу», что его живым оставили, так он еще что-то требует!

Тормейсо побледнел, сжал кулаки, но под упорным взглядом Эйнара увял и швырнул ножны с кинжалом к ногам Плюща. Пешеход поднял их, уже не обращая внимания на криве, и внимательно разглядел кинжал.

Костя похолодел и едва не замычал от отчаяния. Господи, какой же он дурак! Идиот просто! Опасения его тотчас же подтвердились.

– По-моему, – пробасил Эйнар, – этот кинжал принадлежал Вагбранду Весельчаку. Ты его украл, Эваранди?

Костя вскинул голову:

– Я снял его с убитого мною воина, ярл, – отчеканил он.

Пешеход хмыкнул:

– А какие уши были у этого воина?

Эваранди нахмурился:

– У него не было мочек.

Викинги закивали – да, мол, опознание произошло.

Пешеход покачал кинжал в громадной лапище и пророкотал:

– Повернись спиной, Эваранди.

Костя повернулся, чуя, как в животе бабочки порхают. Щас как всадит клинок…

Лезвие кинжала скользнуло ниже, одним махом перерезая веревки, которыми были стянуты Костины руки.

– Держи, – сказал Эйнар, протягивая Плющу кинжал в ножнах. – Весельчак был нелучшим воином и слишком жадным, чтобы стать настоящим другом. Не думаю, что кто-нибудь вызовет тебя на поединок, чтобы отомстить за смерть Вагбранда. Ступай на во-он тот кнорр, Эваранди. Прошлой ночью у нас пропал один из гребцов. Займешь его место.

– Да, ярл, – сказал Костя и повесил кинжал на пояс.

Это было сущим мучением – он тягал весло, сидя спиною к Эльвёр. Девушка находилась совсем рядом, в компании товарок по несчастью. Если бы Костя обернулся, то смог бы дотянуться до ее плеча. Нельзя!

Ни в коем случае нельзя дать понять, что они с Эльвёр знают друг друга. Это сразу вызовет подозрения.

Да тут и так все подозрительно! Почему Эйнар не отыгрался на нем? Ладно, допустим, он великодушен, хотя натравил же этих долбаных криве на экипаж «Рататоска»!

А почему Пешеход оставил его при себе? Ну тут тоже можно найти простое объяснение – ярл лишился многих, так почему бы не восполнить потери? Тут понятие «свой-чужой» имеет немного иное значение, чем в его времени.

Если воин уходит от одного конунга к другому, то это не предатель. Просто человек ищет местечко потеплее.

Вон тот же Хёгни Рыжий Змей. Служил Гунульфу-сэконунгу? Служил. Разбили сэконунга – ушел к тому, кто победил его. Тут еще и мистическая составляющая. Считается, что хорошему конунгу покровительствуют боги. Они шлют ему удачу, и если уж ты попал в его хирд, то милость богов коснется и тебя.

Тогда, в битве при Сокнхейде, всем стало ясно, что боги отвернулись от Гунульфа-С-Красным-Щитом. Служить сэконунгу стало невыгодно, глупо и попросту опасно – боги мстительны. Наказывая Гунульфа, они могут обратить свой гнев и на тех, кто рядом с сэконунгом.

Костя поморщился. Вряд ли Эйнар потому оставил его при себе, что захотел переманить. Мол, если боги на стороне Хродгейра – а иначе как объяснить его победы? – то некая толика благодати досталась и Эваранди.

Да ну, глупости какие! Хотя… Господи, да кто ж их знает, этих средневековых? Каждому времени свои закидоны…

Ветерок задувал так себе, слабенький. Парус то полоскал, то обвисал вовсе, и Торир-кормщик приказал спустить его.

– Весла на воду!

Костя сноровисто просунул весло в лючок, ухватился и, попадая в такт общему движению, загреб.

Кнорр, на котором он греб, перевозил не только наложниц, но и другие подарки императору. Груз на нем воистину был драгоценным.

Наверное, именно поэтому кнорр, нареченный, кстати, «Тангрисниром», следовал не в арьергарде, вынужденный догонять более быстроходные скейды, а в середине колонны. Кораблик, в принципе, был ходкий, и скейды равнялись по нему.

Лишь посудина самого Эйнара, названная «Морским ястребом», не имела определенного места в строю – скейд то вырывался вперед, то притормаживал и опять нагонял.

Сейчас «Морской ястреб» следовал вдоль каравана – Пешеход словно проверял, все ли на месте.

А Плющ все греб и думал. Поведение Эйнара-ярла все равно казалось ему подозрительным – просто он не понимал сути происходящего. Возможно, ему что-то известно о нем и Эльвёр? Но откуда? Нет, какие-то вести до него дойти вполне могли, хотя бы от самой девушки.

С чего бы ей скрывать имя своего возлюбленного? Дабы пощадить чувства Косматого? Ну и что из этого?

Допустим, Эйнар знал о нем. И что? Вот словили его криве, подвели под светлы ярловы очи, и подумал Пешеход: а проверю-ка я этого любовничка…

Костя поморщился. Отдает конспирологическими бреднями.

С другой стороны, вполне себе логическая цепочка прорисовывается. Эйнар не то что пытать, а и убить его не приказал. Напротив, он возвращает ему оружие и садит гребцом на «Тангриснир». Подводит к Эльвёр? Хочет убедиться, что новоявленный женишок не сбежит, ухватив невесту в охапку?

Допустим, но снова вертится на языке тупой вопрос: «И что?»

Нет, лучше так: «И чё?»

Зачем Эйнару все эти дурацкие игры? Да кто ему эта Эльвёр? Обидела она Харальда-конунга? Чудненько. Вот пусть конунг с нею и разбирается. Пешеходу главное – к императору попасть, дары поднести, в послы выйти. А там и связями обрастет, богатеть начнет, власти прибавится.

Конечно, дары для посольства важны, тут так принято. Это не просто взятка, это визитка – богатый подарок как бы намекает на сильную власть, способную подати собирать – и выделить из них малую долю на представление императору.

Однако смазливых девок кто хошь привести способен, даже европейцы: инквизиция, что пожжет красавиц, попортив при этом наследственность, появится только в начале XIII века.

Так что как раз наложницы – самый дешевый дар, им и пожертвовать можно.

Тут Костя рассердился на себя: господи, о чем он вообще думает? Мысли должны быть совсем в другую сторону направлены – как ему разрулить создавшуюся ситуацию?

Неважно, лелеет Эйнар коварные планы насчет него или не лелеет. Главное – как ему по-тихому покинуть Пешехода вместе с Эльвёр?

В это время поднялся ветер, и Торир скомандовал ставить парус.

Вернув весло на козлы сохнуть, Плющ сел вполоборота к Эльвёр, и та, делая вид, что просто пробирается под нижней шкаториной паруса, спросила негромко:

– Ты за мной?

– Да!

И вопрос, и ответ прозвучали по-русски, так что, если и был бы тайный слушатель, то он ничего бы не понял. Да, в принципе, никто и не слышал секундных переговоров.

Освиврдоттур расцвела, а у Кости все думки смешались.

Рассказывать, что в плен он угодил не с тайной мыслью, а просто по глупости, не стоило. Пусть девочке передастся хоть малая часть уверенности.

О побеге Плющ думал с самого начала – просто вариантов было несколько. Можно было так и плыть до самого Константинополя, где и сбежать к порталу. Самый тупой вариант.

Можно было дождаться, пока подоспеют Хродгейр со товарищи. Самый трусливый вариант.

Остается одно: самому взять на себя ответственность и нести ее, покряхтывая от натуги.

Куда именно направиться, Костя уже решил – вниз по Днепру. Люди Эйнара если и бросятся в погоню, то кинутся вверх по течению, логично полагая, что беглецы подадутся навстречу своим. Вот как раз и нужно сделать нелогичный ход.

Вопрос номер два: как бежать? По воде или по суше?

По суше вроде бы проще – отошел на цыпочках и почесал. Но далеко ли убежишь ночью? Одолеть в темноте поляну легко, но в лесу не очень-то и побегаешь. Лоб разбить или ногу сломать – это легче легкого. А болото по пути? А река?

Значит, по воде?

У каждого кнорра, да и у половины скейдов за кормой тащился небольшой паузок или каюк – эти лодки сами приплыли намедни. В одной из них даже обнаружился мертвый криве. Видать, сил заползти в каюк хватило, а дальше – все.

Костя усмехнулся – готовый план. Осталось его осуществить.

Вот только спешить не следовало. Бойцам Эйнара и гребцам Торира надо дать время привыкнуть к нему, а ему – примелькаться. Заодно и вызнать, как у них тут все устроено: сколько человек охраняют корабли на стоянке, сколько сторожат девушек, много ли дозорных выставляют.

Поэтому, когда представился случай, Костя шепнул Эльвёр:

– Завтра. Будь у самых дверей.

– Буду!

Поздно вечером суда каравана отшвартовались у пристани, к которой выходила не деревня, а богатая усадьба: несколько домов с пристройками, амбарами и прочим хозяйством окружал высокий частокол.

Здесь проживал крепкий хозяин – Чагод Шатун. Отец его был из варягов, а мать из колбягов. Говорят, тот варяг словил девицу в деревне «кулпингов», чтобы продать ее в Царьграде, да влюбился по дороге.

И так бывает – ехал с невольницей, вернулся с невестой.

У Чагода подросли шестеро сыновей, половина из них уже переженились, жили с отцом, так что было кому защищать усадьбу – по сути, крепость.

А Шатун не зря у самого берега поселился – купцов привечал, через них и товар сбывал да самих караванщиков потчевал за звонкую монету. Раскрутился, короче.

Эйнара Чагод сам встречать вышел, поприветствовал, в дом позвал выпить-закусить. Пешеход с приближенными не отказался, а остальные несли службу заведенным порядком.

Девушек-наложниц отвели в амбар, куда вскоре занесли пропитание. Лишь один воин сопровождал девиц, он же и охрану нес.

Товары перенесли на склад – еще один сторож. Двое охранников остались при кораблях – это было самое ценное имущество.

Бойцов покормили без изысков, но вкусно и сытно.

Погуляв по усадьбе, Костя выбрался к пристани, прошел к кораблям. Стражи скучающе глянули на него и отвернулись.

Тут и один из дренгов подошел, принес сторожам котелок с варевом да кувшин с питьем.

Покрутившись по причалу, Эваранди вернулся за ворота.

Собаки по усадьбе бегали здоровенные, но добродушные. Они не лаяли, но однажды Костя заметил, как один из псов насторожился, глядя в сторону леса, – видать, зверя какого почуял.

Шерсть на загривке у собаки дыбом встала, а утроба родила глухое рычание. Да-а… Не позавидуешь тому волку, который осмелится забраться в здешнюю овчарню, – так серого порвут, что из его дырявой шкуры и шапку не сошьешь.

Думая о своем, Плющ забрел в дальний угол владений Чагода и оказался у маленькой избушки, на пороге которой сидела древняя старушонка. Вероятно, приживалка.

– Что ищешь, касатик? – вкрадчиво спросила она. – Травку тебе каку сыскать противу хвори али зелье?

– Зелье? – механически повторил Костя.

– Зелье приворотное, снотворное, всякое. Сыпанешь одного – человек поживет с недельку, да и помрет, – старая ведьма хихикнула. – Другое девке подсыпешь, так она с истомы-то извертится вся, а подойдешь к ней – сама из рубахи выпрыгнет.

– Обойдусь. – Плющ подумал и сказал: – А вот снотворного… Дай-ка мне его.

– Сейчас, милок, сей момент…

Бабка засуетилась, сунулась в избушку свою, поклацала чем-то, погремела, пошуршала и вышла с маленьким сосудиком, резаным из дерева.

– Один дирхем с тебя, милок.

В поясе Костя и дирхемы носил, и даже пару динаров, так что заплатил.

– Держи, милок.

– А как принимать-то, ежели не спится?

– Нацеди капельку в воду, да и выпей. Не бойся, не воняет и вкуса в нем нету. Тут зелья много, ежели все вылить и сразу – десять человек уснут на всю ночь, не добудишься.

– Ага… Ну спасибо, бабушка.

– Ступай с миром…

Оглянувшись, Костя убедился, что избушка бабкина вовсе не на курьих ногах…

Подъем скомандовали рано утром. Сходив к реке умыться, Костя натянул рубаху и двинул трапезничать.

Он был бодр и полон сил, хотя спал всего часа три-четыре. Всегда с ним так на новом месте – сон долго не идет.

После завтрака – каши с подливкой да местной вариации на тему сбитня – гребцы потянулись на пристань. Воины уже таскали подарки посольские, потом вывели девушек.

Первым отчалил «Морской ястреб», потом еще один скейд, потом кнорры. Последними к отплывавшим кораблям каравана пристроился скейд «Ворон ветра».

С Эльвёр удалось лишь переглянуться украдкой, но и это грело.

Утро было тихим, ясным, поэтому суда шли на веслах.

Костя греб и гадал, куда Хродгейр подевался. Если даже Кривой с Беловолосым отказались от преследования, то Роскви…

Стоп. А что – Роскви? Откуда Валерке знать, что его друг Костян гребет на кнорре Пешехода? Ох…

И потянулся день. Пока гребли, время летело быстро, но к полудню стал задувать ветер, и корабли пошли под парусами. И часы с минутами остановились будто.

Солнце висело в небе, как привязанное, нехотя склоняясь к закату. Светило еще не скрылось за горизонтом, когда Эйнар скомандовал искать приметы деревни на берегу.

Пристанью селение не обзавелось пока, и срубы белели свежим деревом. Как вскоре выяснилось, это была не совсем деревня, а что-то вроде фактории – сюда местные охотники несли шкурки бобровые и прочие «дары природы» в обмен на хлеб-соль, ткань, горшки, ножи, наконечники для стрел и прочий ширпотреб.

Купцы тут проживали боевые, никому спуску не давали. Завелись как-то днепровские пираты, так торгаши не стали дожидаться подхода дружины из Сюрнеса или из Витахольма – сами переловили речных разбойников да скормили рыбам.

Дела у купцов на фактории шли неплохо – скупая задешево те же наконечники, откованные деревенскими кузнецами, они меняли их на шкурки бобра или куницы. Не соболя, конечно, не горностаи, а все ж меха знатные, в Херсонесе за них хорошую цену давали.

Берег у фактории был приглубый, так что можно было подводить корабли к самой кромке и цеплять за колья.

Стояли долго, пока не стемнело, – у Эйнара были какие-то свои интересы в фактории, вот он их и улаживал, и лишь потом все пришло в движение.

Стали разгружать кнорры на ночь, перенося на хранение самый ценный груз. Все тот же воин, что и раньше, увел девушек. Двое остались сторожить корабли.

Костя выдохнул – время пошло. Слоняясь у ворот, он перехватил дренга, что нес еду охранникам.

– Иди поешь, – сказал он ворчливо, – сам донесу.

– Ага! – обрадовался дренг, торопясь обратно к столу.

Оглянувшись, Плющ достал зелье и щедро плеснул сонного зелья в кувшин с пивом. Приятного аппетита – и спокойной ночи.

Выйдя на бережок, где сидели стражи, он опустил котелок на травку, а кувшин передал одному из «секьюрити».

– Ага! – обрадовался тот. – А Ивар где?

– Приспичило ему.

– А-а… Бывает.

Костя удалился, но ждать не стал – зелья еще хватало. Прогулявшись к месту трапезы, он присел с краю длинного стола и слегка закусил, хотя кусок в горло не лез. Напротив грыз мосол Одд Бирюк.

Подхватив полупустой кувшинчик, Плющ пробормотал:

– Пойду пивка добавлю.

Бирюк кивнул, не отвлекаясь от своего увлекательного занятия.

И вправду долив черпачок свежесваренного пива, Эваранди направился к приземистому амбару, где держали девиц.

Сторож был хмур.

– Чего тебе?

– Пива хочешь?

– Спрашиваешь!

– Держи, а то мне столько не одолеть.

– Хе-хе…

Охранник мигом подобрел и, присев у сруба, выхлебал сразу полкувшинчика.

– А-ах… – крякнул он. – Свеженькое!

Костя скромно удалился. Выйдя на берег, он убедился, что «бабка-ёжка» знает толк в зельях – оба стража сидели на травке, прислонясь к стволу дуба, и дрыхли. Тот, что слева, похрапывал, его сосед справа посапывал. Готовы.

Плющ был сильно напряжен. Следили ли за ним или все его подозрения сродни паранойе, неважно. Сейчас каждое ненужное свидание, даже одно слово может все испортить. А будет ли второй шанс?

Кусая губу от нетерпения, Эваранди выбрался к амбару.

Процесс шел как надо – охранник уже клевал носом, тиская пустой кувшин. Поерзав лениво, он устроился поудобней, почти лег, и вскоре ему уже что-то снилось – нога в сапоге дернулась.

Выждав мучительные десять минут, Костя приблизился к дверям амбара. Страж крепко спал.

Бесшумно отодвинув деревянный засов, Плющ позвал шепотом:

– Эльвёр!

Уловив движение, он отворил дверь пошире. Дочь Освивра выскользнула наружу, изящно изогнувшись.

Дверь Костя запирать не стал, надеясь, что девушки воспользуются шансом и сбегут – это здорово помогло бы им с Эльвёр, запутав следы.

Данное рассуждение тяжелило Костину совесть, ибо, по его понятиям, благородный воин должен был не только освободить всех томящихся узниц, но и вывести их к своим. Однако суровые законы реала утверждали со всей категоричностью: «малинник» тебя свяжет по рукам и ногам.

Ломануться всей толпой нехитро, а потом что? Нет уж, пусть он лучше прослывет жестоким, но его цель – это Эльвёр, а ее «сокамерниц» пусть спасает кто-нибудь другой. Поглупее.

И поблагороднее.

Эльвёр на мгновение прижалась к нему, унимая муки совести.

– Милый, милый Эваранди!

Костя быстро чмокнул девушку в щечку и шепнул:

– Пошли!

Его современница наверняка бы стала интересоваться, куда именно он собрался ее вести, начала бы предлагать свои варианты, спорить.

А вот старое доброе Средневековье этого не позволяло, здесь женщины думали как женщины и не вмешивались в дела мужчин.

Нет, за всех женщин расписываться, пожалуй, не стоит, ведь взялись же потом откуда-то всякие феминистки…

Пользуясь темнотой, Эваранди провел Эльвёр к берегу, и по сходням взошел на палубу кнорра. Это был не «Тангриснир», а другой корабль, но разницы нет, лишь бы попасть на прицепленный каюк.

Спрыгнув в каюк первым, Костя помог спуститься Эльвёр и тут же отвязал канат, удерживавший лодку. Именно отвязал – пускай думают, что расслабился узел, и каюк унесло течением…

А лодку как раз подхватило и понесло, Эваранди лишь разок оттолкнулся веслом от борта кнорра. Удивительно, но напряжение покинуло его, а нервы успокоились.

Холодная решимость переполняла Костю. Перед викингами Эйнара он чист, ибо ничего не украл чужого – взял свою Эльвёр и позаимствовал каюк, принадлежавший какому-то криве.

Был еще кусок сыра в плотном мешочке, вяленое мясо, резанное полосками, половина каравая и небольшой полупустой бурдючок с вином, закупоренный деревянной пробкой.

Вино, разумеется, было не местным, скорее всего, из Тавриды.

Плющ усмехнулся: он и это не украл, а заработал за два дня гребли. Все по-честному!

Костя оглянулся. Факторию уже было не видать, только огни костров и факелов мерцали за деревьями. Потом и они пропали.

– Эваранди… – простонала девушка.

Костя ощутил у себя на шее гладкие руки девушки, и услада холодком прошла по спине. Он обернулся и обнял Эльвёр.

– Эваранди…

Плющ сдавил пальцами девичью грудь, и тут же почувствовал, как нежные пальчики скользнули у него по животу, ниже, еще ниже… Коснулись, огладили, сжали…

– Эльвёр…

Когда викинги напали на криве, возбужденно дырявивших копьями мешки с травой, те сначала ничего не поняли. Увлеклись. Они попросту не видели, не заметили, что на них самих напали и чинят умертвия.

Криве стали бить по одному, а когда те опомнились, почуяли некий непорядок, было уже поздно. «Прибалты» закричали, заметались, но куда там… У викингов не забалуешь.

Решил сыграть в любимую игру хольдов и дренгов? Валяй. Но помни, что играть тебе придется по правилам этих самых хольдов и дренгов.

Жестким правилам.

Сыграли с разгромным счетом – шайка криве оставила вокруг костра больше двадцати трупов, а у викингов даже ни одного раненого! Но вот один боец пропал. Эваранди.

Именно пропал. Следопыты нашли его следы, увидели тех, кого Эваранди убил, а потом…

А потом Эваранди кинулся на убегавших криве, когда те отплывали на лодке, или же сами криве набросились на Костю. Дальше – непонятки. Если Эваранди убили, то на воде. Однако ныряльщики никого не нашли на дне вблизи поляны. Труп Эваранди не могло унести течением – кольчуга утянет под воду.

Это приободрило Валерку. По всему выходило, что Костян угодил в плен. Вопрос: куда ушел каюк с пленником?

Хродгейр недолго думал и послал кнорр вниз по течению.

Во-первых, по дороге. Во-вторых, там проживал старый знакомец Йодура Беловолосого – Чагод Шатун. В молодости они немало покуролесили, сражаясь бок о бок в дальних морских походах, а ныне Чагод осел, пацанов наплодил, завел себе настоящий грэнд[46] на берегу Непра. Лет двадцать они с Йодуром точно не виделись, но боевое братство – крепкая штука, куда прочнее родства.

Грэнд Чагода приятно удивил Йодура.

– О как! – хмыкнул он, оглядывая ладный частокол, из-за которого выглядывали добротные крыши… не изб даже, а… как их называют русы? Теремов!

Чагод вышел встречать одинокий корабль и взревел, как истинный медведь-шатун, углядев Беловолосого. Йодур спрыгнул на берег, и Чагод облапил старого товарища, стал тискать его и лупить по гулкой спине.

– Старый сивый тролль! – трубно ревел он. – Где ж ты пропадал столько зим?

– От тебя прятался, бешеный морж! – сипел Беловолосый. – Боялся, что придушишь!

– Га-га-га!

Когда Шатун малость притомился выражать радость встречи, к нему шагнул Хродгейр.

– У нас пропал молодой воин, зовут его Эваранди. Не встречал ли ты его? Следопыты говорят, что его взяли в плен криве…

– А-а! – воскликнул Чагод, будто вспомнив о чем-то.

Развернувшись, он велел привести какого-то Тайдо.

– Тайдо, сын Гинтовта, – тоже из криве, но не разбойник, а трудяга, – объяснил Шатун. – Давеча он рассказывал интересный случай… Да вот и сам Тайдо!

Светловолосый криве в заношенной и чиненой, но чистенькой рубахе, остановился, робея перед целым отрядом викингов.

– Тайдо! Подь сюды. Расскажи нам про того воина, что привез старый Тормейсо.

Сын Гинтовта приободрился.

– Это было в деревне Верхоталье, что выше по течению, – начал он повествование. – У пристани стояли корабли Эйнара Пешехода, уже готовясь отплыть. И тут приплыл Тормейсо на каюке, с ним были братья Конис и Бераусто. Они вывели на причал связанного воина, молодого, то ли из урман[47], то ли из варягов. Тормейсо пожаловался Эйнару, что викинги побили его бойцов, но одного они таки пленили. Эйнар стал расспрашивать воина, и тот сказал, что зовут его Эваранди и что он служил у Гунульфа-сэконунга, а какой-то Бирюк подтвердил это…

– Одд Бирюк! – не выдержал Валерка. – Все точно!

Тайдо досказал историю, и Хродгейр ухмыльнулся.

– Беловолосый, как думаешь, когда Эваранди сбежит?

Йодур задумался, а после тряхнул патлами волос.

– Завтра вечером, – сказал он уверенно.

– Спорим, что сегодня?

– Спорим!

– На что?

– На динар!

– Идет!

Кнорр не особо задержался – Чагод до того вдохновился встречей со старым боевым товарищем, что решил тряхнуть стариной и отправиться в поход с Йодуром.

Хродгейр, ясное дело, препятствий тому не чинил, а Шатун, оставив грэнд на старшего сына, взял с собой среднего – Инегельда.

И уж неведомо, какой из них радовался больше.

Разумеется, провизии на «Рататоск» приволокли столько, что впору еще один кнорр грузить.

Насколько видел Валерий, папаша не особо «воспитывал» Инегельда. Отдав его под руку Йодура, Чагод вообще перестал обращать внимание на «кровинушку» – воин должен слушаться командира, а не отца.

Отплыли спозаранку.

Днепр, он же Непр, обретал помалу приметы величавости – все набирал и набирал силы, ширился, впитывая воду с необъятных просторов. Деревушки на берегу попадались все чаще – власть Рюрика и его посадников доставала даже до этих мест, пришлый народ селился на пока еще ничейных землях, а исконные хозяева – племена охотников – уходили в далекие леса.

Испокон веку в Поднепровье проживали венеды. Их родичи, переселившиеся на южный берег Восточного моря, сократили имя свое до энергичного «венды» (так его произносили даны и нореги). Греки времен Перикла прозывали их энетами, нынешние ромеи и арабы именовали венедов антами.

Венеды приноровились к чужакам за многие века. Их дремотное житие да старинный уклад не отторгали инородцев, а растворяли их в местных. Лесные жители, венеды, понемножку распахивали угодья в полосе лесостепи, напрямки соседствуя со степняками, только народ в степи менялся. Жили-были там кимры, они же киммерийцы, да куда-то подевались. Их место заняли скифы-сколоты.

И с этими венеды роднились, отдавая своих синеоких дочерей черноглазым кочевникам.

Ушли скифы, пришли сарматы. Всякое бывало – и набеги случались, и прочие обиды, но потом все равно мирились.

На берегу Днепра – Данаприса по-сарматски, – под Лысой горой сам собой сложился торг – сюда сарматы привозили кожи, сыры, кошмы и прочий нехитрый степной товар, меняя на хлеб, на горшки, на изделия кузнецов.

Место это назвали Самбат.

А потом прихлынули гунны. Это был союз довольно-таки продвинутых племен, способных строить города. И они их таки строили, обживали, растили детей, вели хозяйство, однако бродяжья закваска порой выдавала такой сильный позыв, что племена срывались с насиженных мест и, все сокрушая на своем пути, шли дальше на запад.

Венедов гунны почти не тронули, кочевников не интересовали деревушки – их манил захиревший, но все еще златокипящий Рим. Но жили на Днепре и другие чужаки, пришедшие с севера, – готы. Лет за двести до гуннов они переселились на Днепр, теснимые предками норегов и свеев, огляделись и решили, что новые земли вполне подходящи для жития.

Пришельцы были народом хулиганистым и не дураки подраться. Венеды натерпелись с ними, но время прошло, и ужились как-то.

Правда, готскому вождю Эрманариху все не сиделось на месте, и решил он однажды прогуляться по волокам на самый север, захотелось ему поугнетать тамошних русов, из земель которых поступали роскошные меха. Ну русы и есть русы – так наподдали наглым захватчикам, что те не знали, куда деваться.

Не стали готы больше связываться с ними и от греха подальше переселились в Тавриду. Правда, не все, а, скажем, треть. Другую треть увлекли с собой гунны, соблазнив римскими сокровищами, а вот два готских племени, тервинги и гревтунги, остались в Поднепровье жить-поживать да добра наживать.

Ну к ним-то венеды привыкли уже, своими считали, хоть и не всегда разумели, о чем болбочут эти готы.

Только венеды вздохнули спокойно, проводив гуннов, как оказалось, что не вся орда ушла на запад – одно из гуннских племен, племя славинов, решило задержаться на Днепре.

Главное, родичи их подались с гуннами дальше, за Дунай, а эти остались. Нравится нам здесь, заявили их вожди. И прописались.

Венеды, правда, быстро успокоились – славины оказались народцем смирным. С готами местными они быстро столковались – прозвали их по-своему, полянами да древлянами[48], и успокоились на этом.

Нагрянули из степи авары – стерпели славины. Завладели степью хазары, наложили дань – понесли безропотно.

Ныне в Диком поле насчитывалось два хозяина: хазарский каган был уверен, что это он владыка степи до самого Днепра, а печенеги ему дули показывали да пасли свои табуны на обильном разнотравье.

Но взоры венедов, готов, славинов и прочих устремлялись вовсе не в степь, а в сторону темных лесов севера – там пробуждалась русь. Племя воинственное, безбашенное, неистовое, оно все чаще заявляло о себе, овладевая громадными просторами.

«Русские викинги» – варяги – строили крепости на главных путях в греки да в арабы, обкладывали данью черемисов и арису[49], мещеру и мурому, мерю и весь, водь и чудь, ижору, карел, бьярмов, галиндов, криве, и прочих, и прочих, и прочих.

Русы правили жестко, но не опускались до бессмысленной жестокости, не истребили ни одного племени, пусть даже те и были против их владычества. Ничего, ухмылялись варяги, стерпится – слюбится!

Не слюбится? Ничего, переживем как-нибудь. Лишь бы подати платили вовремя…

И шли всякие кнезы, рейксы, кунингасы да кугыжи на поклон к русам, ибо, взимая дань, они брали местных под свою защиту. А ворога бить русы умели, их меча отведали многие – варяжские лодьи наведывались в Персию и Ширван, споря с самим Халифатом, нападали на грады и веси Ромейской империи, в страхе держали городища пруссов, ливов и эстов, добираясь даже до жарких земель Андалусии.

Великая сила копилась на севере, и чуяли славины, что приходит их черед. Варяги уже утвердились в Витахольме, а это на тридцать верст южнее Киева.

Киевом славины назвали небольшой городишко, что будто сам по себе вырос рядом с Самбатом. Назван он был в честь Кия, одного из вождей гуннской поры.

Варяги прозывали того предводителя славинов Киуном, а сам город – Кенугардом.

Лет десять тому назад, когда в Альдейгьюборге правил Хакан-конунг, сын Бравлина, прозванный Гостомыслом, один из бояр его, Аскольд-сэконунг, вознамерился овладеть Кенугардом.

Оно и понятно, старость не радость, а у Аскольда, как у всякого сэконунга, «морского короля», была дружина, были корабли, а вот земель – увы. Вот и вознамерился старинушка Аскольд прибрать к рукам городишко на Непре.

Взял без боя – просто высадился да постучал в ворота. Киевляне связываться не стали, впустили варягов. Аскольд первым делом зарезал тамошнего князька, забыв даже спросить, как того звать, и сам сел на трон.

А славинам так даже лучше было, ведь Аскольд первым делом хазар прогнал, а тудуна ихнего, сборщика податей и наместника кагана, утопил. Хазары повозмущались было, но войну затевать не стали – русы не славины, долго терпеть не станут, сдачи дадут.

И вот уже год, как помер сэконунг. Власть в Кенугарде перешла к Диру – этот полукровка, сын варяга и славинки, с молоком матери впитал хитрозадость ее родного племени.

Дир и с варягами заигрывал, и с хазарами, и с печенегами, шатало его, крутило флюгером, но политика «и вашим и нашим» – провальная. Можно огрести и от тех и от этих.

Терпение кончалось и у Рюрика-конунга, и у кагана…

…То ли казалось так Валерке, то ли и вправду потеплела вода в Днепре, а только он как следует искупался. Викинги могли и в Неве плескаться, народец был закаленный, а вот Бородин терпеть не мог лезть в холодную воду.

Открыл он купальный сезон вечером того дня, когда «Рататоск» с «Рарогом» прибыли в факторию – ромейские купцы именовали ее эмпорием.

Торгаши сразу вышли жаловаться Халегу Ведуну на некультурного Эйнара Пешехода. Ярл побывал на фактории позавчера.

Рано утром он вышел на берег и увидал, что сторожа, которым поручили охрану кораблей, мирно спят. Ни одно судно не пропало, только каюк отвязался.

Пешеход отпинал охранников, и на том бы все и закончилось, однако у амбара, где были заперты девушки-наложницы, дрых еще один страж.

Это Эйнара взбесило.

Выяснив, что девушки разбежались и одновременно исчез недавно принятый дренг Эваранди, ярл испытал горячее желание передушить хотя бы пяток человек.

А тут к нему купцы пожаловали со своими дурацкими претензиями – дескать, за постой платить полагается да за угощение. Ну вот Эйнар и угостил их – зуботычинами на первое, тумаками на второе и пинками на десерт.

Халег Ведун мужественно выслушал жалобы, не улыбнулся даже, а Йодур обернулся к Хродгейру.

– Гони динар! – ухмыльнулся он.

– Твоя взяла… – проворчал Кривой.

Никаких официальных границ у Киева с Гардарики не было, и никаких договоров о том, что, скажем, по этому притоку Днепра слева наши земли, а справа ваши, тоже не существовало.

Аскольду это было не нужно, а Дир, судя по всему, не слишком понимал, о чем речь. Ему все казалось, что русы – это что-то очень далекое, в полуночных краях затерянное.

Дир велел именовать себя великим князем киевским, и ему того было довольно.

Костя постоянно взглядывал на Эльвёр, что уютно устроилась на корме, не забывая высматривать погоню. Вряд ли, конечно, Эйнар вздумает их преследовать – слишком много чести, но догнать – вполне. Грести на четырехвесельном каюке одному было очень неудобно, лодку не слишком-то и разгонишь, а на кораблях посольства гребут парни здоровые. Рано или поздно опередят, а когда сравняются, попросят ласково: «Ляг на животик, Эварандушка, мы тебе сейчас ребрышки… того… отчикаем, вывернем, выкрутим, да легкие твои вытащим – заделаем тебе, Эварандик, „красного орёлика“!»

Поэтому Плющ еще и на берег поглядывал, искал место удобное.

И пополудни, кажется, нашел.

Это была обширная луговина, обрамленная лесом. На траве пасся табунок лошадей, а с краю стояло несколько изб, окруженных непременным частоколом.

Костя решительно повернул к берегу. Высадившись, он помог сойти девушке, а потом схватился за канат и оттащил каюк в камыши – ни с земли не видать, ни с воды.

Оглядевшись, он зашагал к частоколу.

– Мы дальше пешком пойдем? – оживленно сказала Эльвёр, догоняя его.

– Поедем, – улыбнулся Плющ.

Стучаться в гулкие ворота не пришлось, одна из воротин будто сама открылась, и со двора выглянул мужичок со встрепанными волосами, в которых запуталась солома, а в бороде застряли крошки. Лет ему было… за тридцать точно.

– Ищешь кого? – вкрадчиво спросил он.

Точно срисовав Эваранди, он задал вопрос на дикой смеси старорусского[50] и старонорвежского.

– Ищу хозяина этих лошадей, – спокойно ответил Костя.

– Я хозяин.

– Мне нужны две лошади, желательно мерины, приученные ходить под седлом. Седла тоже будут не лишними. Если найдется иноходец, плачу сверху.

Коневод облизнул и без того слюнявые губы.

– Лошади нонче стоят дорого… – протянул он.

– Даю два динара и десять дирхемов[51].

Лицо у коневода порозовело.

– Четыре динара! – выпалил он.

– Хорошо. Только вместе с седлами.

– Тогда пять!

– Тогда три.

– Ладно, четыре… И десять дирхемов.

– По рукам. Как зовут хоть?

– Меня-то? Хурта я, сын Пелга. А прозвали Лошадником.

– Оно и видно.

Хурта подхватил волосяной аркан и вышел на луг, порядком истоптанный копытами. Изгородь, окружавшая его, не поражала высотой, но небольшой табунок удерживала.

– Выбирай! – ухмыльнулся коневод.

В лошадях Костя особо не разбирался, но отличить плохую лошадь от хорошей мог. Тем более что ему требовались не скакуны породистые, а выносливые лошадки.

– Вон того гнедка, – сказал Плющ. – И… вороного. Вон что с краю.

– Это иноходец. Сколько сверху дашь?

– Двадцать дирхемов.

– Идет!

Ловко раскрутив аркан, Хурта набросил его на шею гнедого. Конь сначала дернулся, но быстро присмирел. Выведя его за ворота, коневод набросил на него узду и передал повод Косте.

Эваранди погладил коневью морду и скормил животине сухарик соленый. Гнедок схрумкал. Подружились.

Вороного иноходца знакомили с Эльвёр.

– Иноходец скачет плавно, без тряски, – сказал Плющ, – тебе как раз.

– А как же я в платье? – забеспокоилась девушка.

– Хурта, а у тебя лишние штаны найдутся?

Тот почесал в затылке, отряхивая солому:

– Есть шаровары хазарские. Как раз будут.

– Тащи!

– А-а…

– Десять дирхемов.

– Ага!

Шаровары были широкие и почти новые, хоть и с «пузырями» на коленях. Костя одобрительно кивнул, ему пришла умная идея в голову – переодеть Эльвёр юношей.

Груди, конечно, не очень-то и спрячешь, они у Эльвёр выдающиеся в обоих смыслах, но просторные одежды скроют их.

Седла у Хурты нашлись тоже хазарские, а кочевники знали в них толк – пастуху в степи прежде всего нужно удобное седло, поскольку он весь день верхом. Хорошая покупка, короче.

Оседлав гнедка, Эваранди затянул подпругу, стараясь, чтобы не внатяг, затем подхватил седло для вороного и устроил его на спину коня.

Сначала Костя увидел промельк испуга в глазах Эльвёр, а в следующее мгновение прянул в сторону, бросая ладонь на рукоятку кинжала и оборачиваясь.

Хурта замахивался коротким охотничьи копьем, схватив древко обеими руками и тараща глаза.

Продолжая разворот, Эваранди отбил копье вверх и сделал выпад. Острый кинжал погрузился в жилистое тело сына Пелга, проскальзывая между ребер. Пробитое сердце трепыхнулось и замерло.

– Жадность фраера сгубила… – пробормотал Костя, выдергивая нож и отшагивая.

Мертвый Хурта рухнул на траву.

– Он увидел твои динары, – сказала Эльвёр дрожащим голосом.

– И я о том же, – кивнул Костя.

Присев, он вернул свои монеты.

– Дурак, нашел кого грабить. Тут тех динаров-то…

Эваранди мимоходом полюбовался египетским перстнем. Криве его не сняли, потому как не знали цены каменьям.

Быстро обыскав дом, Плющ обнаружил целые кучи одежд. Возможно, Хурта не раз проделывал фокус, который с ним не удался?

Подумав, Костя взял себе просторную льняную рубаху, крашенную в синий цвет, и для Эльвёр подобрал такую же.

– Переодевайся.

Не чинясь, девушка стащила с себя платье и натянула шаровары, заправив в них нижнюю рубаху. Синюю надела сверху.

Раздобыв среди тряпья пару забавных войлочных шапок кульком, Костя нахлобучил одну из них себе на голову, другая досталась Эльвёр.

Эваранди видел подобные головные уборы на исторических реконструкциях, их носили кочевники – то ли хазары, то ли печенеги, а уже от них эта мода перешла к славинам.

«Замаскируемся!»

Съестного в доме нашлось не много, но на двоих было вполне довольно.

Добрых полчаса Костя пытался заарканить еще пару лошадей, ничего у него не получалось, и тогда он решил действовать не лассо, а добрым словом. Подзывая животин, Плющ приманивал их хлебцами, макнутыми в мед, и непарнокопытные охотно брали вкусняшки.

Выбрав пару лошадей, Костя навьючил их сумами, набрав овса, воды, провизии, тонких кошм (сойдут за одеяла).

Эльвёр в это время потихоньку каталась на воронке, осваиваясь в роли кавалерист-девицы.

– Поехали!

Ведя в поводу вьючных лошадей, Эваранди и Эльвёр направили гнедого с вороным на юг, вдоль правого берега Непра.

Роскви, как мог, высматривал друга по берегу Непра, но мало что примечал. Оставалось надеяться, что загаданная встреча в Кенугарде-Киеве все-таки случится.

Приходилось лишь гадать, как Эваранди станет добираться до «конечной остановки» – по воде или посуху. Зная Костину предприимчивость, Валерка не слишком беспокоился о путях, знать бы только, что с Костяном все в порядке.

Наблюдения за берегом длились весь день и захватили утро следующего, а к полудню викинги подгребали к Кенугарду. Днепр разлился привольно, словно раздвигая берега. Вода, слитая со всей Русской равнины, текла плавно, величественно даже, обнажая намывные островки, низкие и голые, сплошной ил да песок.

Славины называли их «выспами» – выспевающими островками. Вот продержится высп хоть пару половодий, зарастет ивняком, покроется лопухом да мать-и-мачехой, тогда станут величать его отоком. А уж когда лесок примется на отоке – все, можно уже и назвать как-нибудь. Созрел остров, выспел.

Почему-то именно здесь, на границе леса и степи, холмы по берегу Днепра в рост пошли, напоминая если не горы, то сопки, заросшие сосняком да дубняком, чащами грабов, буковыми лесками.

Бородин приблизительно помнил карту древнего Киева – видел макет в историческом музее. Вопрос: как совместить воспоминание с действительностью?

Впереди виднелись две солидные возвышенности – одна называлась просто Горой, с большой буквы, расклиненная оврагами и промоинами, лесом заросшая, почти необжитая – с краю только тронутая деревушкой с частоколом вокруг, а другая, что ближе к берегу Днепра, – Замковой горой. На ее плоской вершине и располагался Самбат – ядро будущего Киева времен Владимира Красное Солнышко и Ярослава Мудрого.

«Рататоск» и «Рарог» спустили паруса и на веслах вошли в затон Почайны. Слева открылся Подол – обширная низина, лишь наполовину заросшая лесом, а там, где деревья были сведены, пестрели делянки да огородики, замкнутые от бродячей скотины плетнями. Прячась в тень каштанов, стояли славинские хатки-мазанки из саманного кирпича, крытые прелой соломой, хоронились ниже травы землянки – похоже было, что обычные избушки потонули в болоте, одни крыши остались.

Подол ничем не был огорожен от реки, даже частоколом, только неглубокий ров, да не слишком-то впечатлявший вал защищали славинов от нашествия тех же кочевников.

Низина подольская примыкала к лесистым горкам, чьи кручи опадали неглубокими распадками, и именно туда уводила единственная дорога – Боричев ток. Уходя на подъем, она меняла имя на Боричев увоз.

Начинаясь от самой пристани, Боричев ток стал первой и пока единственной улицей, сухой и пыльной, с коновязями и изгрызенными поилками. Вдоль улицы выстроились в два ряда беленые хаты и амбары, длинные и низкие избы, крытые на два ската снопами из камыша, густо смазанного глиной, овины и приземистые конюшни.

Народу хватало. Кто на огородах вкалывал, согнувшись в три погибели, кто торговал, устроившись прямо на гулких мостках, а кто у причалов смолил крепкие, но тяжелые насады – долбленки метров двадцати в длину, с бортами, наращенными из досок.

Тут же разгружались широкие, неповоротливые учаны и легкие струги – привезли соленую рыбу, воловьи кожи, свернутые увесистыми рулонами, зерно в корзинах и мед в больших кувшинах-корчагах.

Поодаль важно прохаживались славинские воины – в длинных кольчугах, в островерхих шлемах византийской работы, с копьями и миндалевидными щитами.

У викингов и варягов они вызывали одинаковые чувства – презрение и насмешку. Не тот воин, что носит доспех, а тот, кто и бездоспешным врага одолеет.

Сойдя на берег, Хродгейр дал указание:

– Гуляем, смотрим, ищем Эваранди.

Северяне, дивясь жаркому дню и буйной зелени, разбрелись, благо чиновной братией князь киевский пока еще не обзавелся.

В Альдейге или Сюрнесе к гостям сразу бы тиуны подошли, мыто стребовали за проезд – да за провоз. В Миклагарде и того пуще – там целая орава мытарей запросит и за стоянку, и за то, и за это.

А в Кенугарде царила вольница.

Валерий хотел сперва сам пройтись, полюбопытствовать, что здесь да как, но тут Свенельд Счастливый и Лидул Ушлятый[52] позвали Роскви с собой.

– Я тут четыре раза бывал, – похвастался Свенельд, – все знаю!

– Ну, пошли тогда, – согласился Бородин.

– Эй, подождите нас! – крикнули со скедии.

Грузной трусцой троицу догнали Фарлоф Железная Рука, Либиар Речник, Рулав Дровосек, Гуда Печник и Руалд Соколиный Глаз.

Варяги были похожи, хоть и были разными. Руалд выделялся худобой, а Либиар был упитан не в меру. Фарлоф надевал подшлемник на голову, обритую наголо, пренебрегая древним верованием в силу, заключенную в волосах, а Рулав распускал светлые волосы по плечам. Свенельд был коренаст, Лидул превосходил всех ростом.

Различий хватало, но всех спутников Валерия сближали полная уверенность в себе и в товарище. От них исходило впечатление холодной, опасной силы, оно реяло незримой аурой, но всякий, кто хотел нажить неприятности, сразу же ощущал ее.

Никто из варягов не был напряжен, не бдел, готовясь вступить в бой. Наоборот, они выглядели как веселые собутыльники, ищущие, чего б им еще выпить горячительного.

Чудилось, они совсем не обращали внимания на окружающих, были раскованны и даже рассеянны, но в том-то и крылся «высший пилотаж» – быть готовым в любое мгновение отразить удар, но до последнего пренебрегать прямой и явной угрозой. Как бы пренебрегать.

Шутить, мимоходом отслеживая пути отхода, мельком определяя самых опасных в толпе, мигом оборачиваясь из балабола-насмешника в грозного воина, сладить с которым будет непросто даже пятерым.

– А эти даже не чешутся, – сказал Либиар, хмыкая. – Как Аскольд порешил тудуна, так и все на этом. Будто у хазар другого не найдется! Пришлют и посадят местным на шею…

– Им не до этого, – серьезно сказал Руалд, – они репу пропалывают.

– Во-во…

– А девки у славинов ничего так, – заметил Свенельд.

– Кому что! – хохотнул Гуда.

– Куда двигаем?

– Да тут где-то одно местечко было, там хорошее пивко варили. И раки у них здоровенные!

– Это дело!

Перспектива выпить и закусить вдохновила и Бородина. Но Валерка, отслеживая возможное появление Кости, стал примечать некоторые странности.

Проскакал всадник, оружный и беспокойный. Потом еще один.

Тетки на базаре оживленно зашушукались, подхватились и вразвалочку домой потопали.

Трое здешних бойцов, закинув щиты на спину, шли, оглядываясь и заметно нервничая. Атмосфера стала накаляться, а Роскви понять не мог, что, собственно, происходит.

Варяги смолкли, тоже почуяв непорядок.

Улица опустела, и послышался топот копыт. Три всадника в полном боевом выехали из какого-то кривоколенного проулка. Варяги молча расступились, давая проезд конникам, но те остановились, и старший, который гарцевал посередине, привстал на стременах.

– Бросай сброю! – заорал он. – Живо!

– А не пойти ли тебе в задницу, служивый? – вежливо поинтересовался Свенельд, развязывая тесемки на ножнах[53].

Всадник не сдержался и бросил коня на варяга. Свенельд мягко отскочил в сторону, выхватывая меч, а Роскви, не задумываясь, вооружился ножом.

Нырнув под копье, он чиркнул острым лезвием по подпруге, и та лопнула. Седло тут же съехало набок и рухнуло в пыль вместе с седоком, нелепо взмахнувшим руками.

Гуда тут же «подшутил» еще над одним кавалеристом, чей конь перетаптывался рядом, – выбил его ногу из стремени, да и «помог» спешиться. Конник заорал, теряя равновесие, и кувыркнулся наземь рядом с начальством.

Оставшийся третий решил не связываться, осадил коня, поворотил, да и ускакал. За подмогой, видать.

Старший уже вспрыгивал из положения лежа, да так и застыл в полуприседе – кончик меча Свенельда щекотал его нос.

– Ты чего так возбудился, служивый? – ласково спросил варяг. – Али мы тебе не любы? Идем себе, никого не трогаем… Чего пристали-то? Не слышу!

Резкий тон заставил конника дернуться. Мешая во взгляде испуг и ненависть, он ответил:

– Не велено пускать варягов на Гору.

– А чего мы там забыли? На хрен она нам сдалась, ваша Гора?

– Рюрик послал вас убить князя Дира!

Свенельд сплюнул и убрал меч:

– Дурак ты, и князь твой – дурило.

Оглянувшись, Счастливый сказал:

– Двигаем к кораблю, ребята!

Но было уже поздно – по Боричеву току уже приближался десяток конных, еще столько же выезжали справа и слева, протиснувшись узкими переулками. Окружили.

– За мной! – крикнул Свенельд, с размаху вынося плетеную дверь и скрываясь в недрах какого-то сарая, забитого старыми седлами да рваной сбруей.

Валерка бросился следом, перескакивая через дырявые корзины, и вынесся через дверь напротив в небольшой садочек. Конник с гиканьем направил скакуна, тот почти перепрыгнул тын, задевая его задними ногами, и сверзился на грядки. Всадник вылетел из седла.

Тут же над плетнем возник лучник, оттягивая тетиву, но швырковый нож, пущенный Либиаром, вошел стрелку в глаз по самое колечко. А ты не балуй!

– Гуда!

Печник на бегу сорвал со стонущего конника саадак – колчан со стрелами и лук в комплекте. Два в одном.

– Уходим!

Валерка оглянулся. Варяги выбегали из сарая шорника, а славины уже ухали, топорами прорубая плетеный тын.

– Чтоб вас… – ругался Фарлоф.

– Отдохнули, называется! – пробурчал Лидул, делая ноги.

– Зато размялись! – обронил Рулав. – Роскви! Чего стоишь?

– Морду хочу набить!

– Кому?

– Да мне без разницы!

– Лошадей не обижай!

Валерий дождался, когда из сарая полезет пехота, и от души врезал пяткой тому, что лез первым. Второй повалился по принципу домино, а третий ужом проскользнул и тут же нарвался на прямой в челюсть – аж развернуло его. А ты не лезь!

Заржали кони, и Бородин помчался за варягами. Когда он перепрыгнул плетень, то увидел лишь замыкавшего – это был Свенельд, и он махал рукой – быстрее, мол.

Валерий припустил, чуя за спиной нараставший топот.

– Куда теперь?

– Не знаю! Гуда знает!

– К реке?

– Туда никак!

Обежав покосившийся амбар с большими бочками по углам – меры противопожарной безопасности, – Бородин вырвался к большой недостроенной избе, что занимала пригорок, обрывавшийся к речке Глубочице.

Изба была сложена из толстых бревен, возвышаясь на четыре венца. Уже и оконные проемы намечены были и место под крыльцо.

– Сюда! – крикнул Гуда, высовываясь из-за верхнего венца.

Он тут же спрятался, и вовремя – в бревно воткнулась стрела, дрожа оперением.

Роскви добежал, подпрыгнул, ожидая стрелу в мягкое место, не дождался и перекатился за стену. Тем же манером спрыгнул Свенельд.

– Все живы-здоровы? – осведомился он.

– Да мы только начали… – прогудел Фарлоф, пробуя тетиву трофейного лука. – Хорош…

– Хазарский, – заявил Либиар со знанием дела. – Тугой.

– Да уж.

– Сейчас проверим…

Наложив стрелу, Железная Рука поставил ногу на поперечную балку, напрягся, выпрямился и выстрелил.

Тетива прогудела басовой струной.

Фарлоф опустился, довольно пробасив:

– Вошла по самое перо!

– Стрел маловато будет, – озаботился Гуда.

– Да это ладно, – отмахнулся Свенельд. – Другое плохо – щитов мы не взяли. Эти как пойдут навесом…

– Чё это не взяли? Прихватили мы парочку.

– И я один.

Роскви обошел «крепость». Крепкий фундамент, насухую сложенный из камней, был ему по пояс, бревенчатые стены скрывали с головой даже рослого Лидула.

Все были вооружены, однако мечи – это для ближнего боя, а луков было всего три да еще два копья. Слабенький арсенал, чтобы осаду держать.

Валерий присел, выглядывая в маленькое оконце-продых. Славины скакали кругом, пешие прятались за деревьями, но в атаку идти никто не спешил.

– Чего там? – склонился к нему Свенельд.

– Кружат.

– Гаденыши… Фарлоф! Займешь во-он тот угол. В оконце поглядывай. Ежели кто приблизится, шагов на десять хотя бы, – снимай!

– Ага!

– Гуда, ты с луком будешь?

– Не, пусть лучше Дровосек. Он метче.

– Рулав, тогда ты. Вон с того проема.

– Стрел маловато, десяток всего…

– Роскви, ты как с луком? Сладишь?

– Да не-е… Я в рукопашке только.

– Я буду, – сказал Руалд, вооружаясь луком, усиленным оленьими жилками да костяными накладками. И как только тетива выдерживает…

– Зашевелились! – крикнул Фарлоф.

Тут же выглянув, удерживаясь на одной ноге, он выстрелил и скрылся.

– Попал!

Свенельд не удержался – подхватил одно из копий и, вспрыгнув на верхний венец, с силою метнул его. Когда он соскакивал, долетевшая стрела чиркнула Счастливого по шлему.

Счастливый!

– Попал?

– А то!

Валерка присел у оконца.

– Отходят!

– Еще бы они не отошли… Роскви, подь сюды.

Бородин приблизился к Свенельду. Варяг стоял хмурый, покусывая губу.

– Долго мы не продержимся, – сказал он с неохотой. – Роскви, надо бежать за подмогой.

– Понял, – кивнул Валерка.

– Не понял ты… Бежать придется без оружия. Ну разве что с ножом. И без броней. Иначе сразу поймут, кто ты есть.

– Да понял я, Свенельд! Справлюсь.

– Тогда так. Мы тебя на ремнях спустим, где обрыв. Там места порядком. По круче вниз – и к Почайне. Ну давай!

– Есть!

– Что есть? – не понял Свенельд.

– Да это у нас, в дружине прежней, так отвечать было принято. Как получаешь приказ, сразу: «Есть!» И бегом выполнять.

– Эт правильно. Ну, начали!

Из воинских поясов варяги сцепили нечто вроде каната. Лидул с Гудой страховали, а Валерий, поснимав с себя кольчугу с поддоспешником и перевязь с мечом, перемахнул по гладкому бревну. Легко-то как! Не давит доспех, не оттягивает.

Повиснув над краем обрыва, Бородин отпустил ремень и спрыгнул. Голоса славинов доносились до него, но никто не появлялся – лучники были на страже.

Осторожно спустившись по сыпучему обрыву на скалу, выпиравшую из шумливой Глубочицы, Роскви спрыгнул вниз, на узкую полоску пляжа – мокрый песок погасил удар.

– Десантник я али не десантник? – прокряхтел Бородин.

И побежал.

Костя точно не знал, сколько им еще ехать до Кенугарда, который позже привыкнут называть Киевом. Может, день. Может, два. Или неделю.

Да, он когда-то (когда-то! Тысячу лет спустя!) проплывал по этим местам, вот только за века берега изменились, надо сказать.

Достаточно того, что в будущем и вовсе нету никакого Днепра – в русле этой реки разлилось аж три водохранилища, от столицы бывшей УССР до Запорожья.

Сколько войн прокатилось через Днепр, сколько бунтов, революций и прочих великих потрясений. Не узнать стало реку.

И хорошо, что Хродгейр ни разу не вспомнил, не напомнил ни разу, как Эваранди в запале обещал ему проводником стать.

Я-де этот Непр как свою ладонь знаю! Брехун…

Костя повернулся в седле, посмотрел на Эльвёр, похожую на смазливого юношу, и улыбнулся. Девушка ответила ему улыбкой ослепительной радости.

А Плющ подумал, что если ему придет в голову фантазия жениться, то лучшей невесты он не найдет…

– Не устала?

– Не-а! Ты не представляешь, как теперь дышится легко! Свободно!

Костя подъехал ближе и погладил девушку по руке.

– Все будет хорошо, – уверил он ее. Или себя?..

Высматривать «Рататоск» он давно перестал – прибрежная дорога петляла, то выводя к реке, то уводя в лес, порой огибая холм, застивший Днепр.

Одна надежда оставалась, что его дождутся в Кенугарде.

Дав шенкелей коняке, Костя прибавил ходу. Вьючные лошади шли в поводу, послушные и неторопливые.

Плющ вспомнил Хранителя и улыбнулся. Тогда, в Интермондиуме, у него реально не было терпения, и даже пейзажи далекого-предалекого будущего не убавили привычку спешить.

Просто в его родном веке любой путь, даже полет на самолете, воспринимается как потеря времени. Человек в дороге словно откладывает жизнь на потом и нудится в скучном ожидании.

А здесь люди не устраивают перерывов в жизни, они продолжают жить и в пути. Потому и не торопятся. Да и странно было бы спешить поскорее жизнь прожить.

Вот только изменить привычку очень сложно, надо сперва полностью погрузиться в здешний мир, врасти в него, понять тутошнюю жизнь… Да нет, при чем тут понимание? Ее просто нужно принять, жить, как тут живут, и все.

Пришельцу из будущего сделать это нелегко, лично ему это удалось буквально на днях. Тут ведь никакие усилия воли или мантры не помогут, нужно просто существовать. Как все.

И постепенно, очень постепенно «дерзкие порывы» угасают, ты перерождаешься, мысли начинают течь плавно, появляется некая размеренность. И вот тогда вдруг оказывается, что времени хватает на все, что его очень много, а впереди и вовсе бесконечность.

Не то что в будущем, когда глядишь за окно – господи, июнь уже! А ведь недавно совсем Новый год справляли…

Костя поглядел, как удлинялись тени, и решил, что пора искать место для ночлега.

Ему повезло – сооружать шалаш или нечто в этом роде не пришлось. Набитая тропа, по которой они ехали, на ближайшей поляне разделилась аж на три дорожки, самая натоптанная из которых взбегала на холм с плоской вершиной. Здесь росли невысокие деревья, сплошь молодые, в рост человека, и явно посаженные.

Тропинка вывела к монументальной ограде из огромных валунов, которые кольцом окружали маленький дворик, посреди которого стояла крепкая изба.

Рубленная из дуба, под добротной крышей из деревянных плашек, она не имела окон. Дверей тоже не было – просто низковатый проем. Внутри странной избы было пусто и тихо, никого и ничего, даже пыли на полу.

– Гляди! – сказала Эльвёр, спешившись. – У них пол из досок!

– У кого «у них»? – улыбнулся Костя.

– Не знаю… Ну кто-то же здесь живет!

– Хм. Может, и живет…

Плющ обошел всю избу, потопал по лесинам, которыми неведомый плотник выложил пол, оглядел потолок. Вернее, не потолок, а крышу изнутри – балки, стропила, ряды деревяшек. Кровля была основательной – ни капли не просачивалось на пол, хотя ночью прошел дождь.

Правда, Эваранди удивляло отсутствие не окон и дверей, а печи. Это казалось невозможным – в этом времени печь была уважаема, ее ставили в лучшем – «красном» – углу, как обиталище огня, тепла и света. А тут не то что печки – даже обычного очага посередке не наблюдалось, и дымогон наверху не дырявил крышу. Странно.

Наверное, из-за близости Эльвёр Костя подрастерял обычную свою осторожность. Нет, дом показался ему подозрительным, но он отмахнулся от юрких мыслишек – просто глупо ночевать в лесу, в сыром шалаше, когда тут сухо и от ветра защита. И от дождя.

Расседлав коней, Плющ пустил их пастись, а нехитрый скарб затащил под крышу. На полу спать будет жестко, поэтому он наломал охапку веток – будет как импровизированная перина. А сверху одеяло.

Темнело, но Костя не стал разжигать костер. Четвероногих хищников огонь, может, и отпугнет, но вполне способен приманить двуногих.

К тому же лошади дадут знать, если станет приближаться чужой, человек или зверь, – у скакунов чутье не хуже, чем у собак.

В потемках поужинали остатками лепешек и копченого осетра, раздобытых у бедного рыбака накануне. Тот, наверное, впервые в жизни держал в руках настоящий серебряный дирхем.

– А здесь тепло… – негромко сказала Эльвёр.

– Лето, – откликнулся Костя.

– Не-ет… Наше лето – холодное. То дождь пойдет, то туманом все заволокет. А здесь даже ливень и тот теплый!

– Юг, – по-прежнему лапидарно сказал Плющ.

– А мы теперь – в Кенугард?

– Ага.

– А Кенугард большой?

– Да какое там… Пара вшивых деревушек.

– А Миклагард? Ты говорил, что мы туда поедем.

– Надо поехать. Миклагард большой, даже очень. Альдейгу видела?

– Ну да.

– Так там тысяча человек живет или чуток побольше. А в Миклагарде – пятьсот тысяч! Там столько же народу, сколько в пяти сотнях Альдейгьюборгов.

Эльвёр замотала головой:

– Не могу себе представить такое число! Оно слишком велико! А ты там был?

– В Миклагарде? Нет, там я не был, но жил в других городах, тоже очень больших. Там, откуда я пришел, таких городов много. А ты бы хотела побывать в моем мире?

– Да! – выдохнула девушка. – Если с тобой, то хоть в Йотунхейм[54]!

Эльвёр прижалась к Косте, ее руки залезли ему под рубаху…

Через несколько минут одежда была скинута и разбросана, а гулкую избу наполнило горячее дыхание и сладкие стоны.

Ночью Плющ несколько раз вставал, обходил избу кругом, проверял лошадей. Все было тихо и спокойно.

Совершив последний обход перед рассветом, часа в четыре, он вернулся к Эльвёр, прижался и заснул.

Разбудили его лошади. Встрепенувшись, Костя сел, протер глаза и прислушался. Да нет, не приснилось ему – фыркал конь.

Мигом натянув рубаху и обувшись, он тихонько поднялся – и замер. На пороге избы замерли два седобородых деда в длинных, ниже колена, рубахах. Холщовые порты были обмотаны онучами, на ногах лапти. Лица дедов были суровы.

Тот старикан, что стоял слева, негромко стукнул посохом с набалдашником из черепа младенца и строго сказал:

– Почто святилище осквернил?

Эваранди растерялся. Дед говорил на каком-то суржике, мешая древнерусский со славинским, и Костя, для пущего понимания, ответил на той же словарной смеси:

– Святилище? Простите, мы не знали, что это не простой дом. Мы только переночевали тут.

– Трапезничали, – вытянул палец второй дед, – и блудили!

Эваранди хотел было ответить в резком тоне, но его опередил первый дед.

– Мы лишь слуги Семаргла[55],– молвил он, – и прощения будешь просить не у нас, а у бога. Будет Семаргл милостив – останешься жив, а ежели не простит он вины твоей, примешь смерть лютую!

Дед стукнул посохом покрепче, и тут же за спинами жрецов возникли добры молодцы в кожаных доспехах. На поясах у них мечей не было – лишь метательные топорики да здоровенные тесаки. Молодцев было шестеро, один другого шире, и Плющ понял, что сопротивляться бесполезно.

Можно, конечно, устроить показательную резню и пасть смертью храбрых, бросив Эльвёр на растерзание, но так нельзя.

– На коней, – велел один из молодчиков. – Попробуете бежать – стрела догонит.

Костя сжал зубы и молча стал седлать лошадей.

Второй раз в плену! Не слишком ли? А дураком не надо быть.

Он оглянулся на девушку.

Эльвёр не слишком напугалась, ей даже любопытно было.

– Поехали!

«Осквернителей» под конвоем вывели из храма. Дальше путь лежал по тропе, ведущей на юг. Трое добрых молодцев ехали впереди, двое позади, а один рядом с Костей.

Можно было, конечно, направить коня в заросли и скрыться, но парочка за спиной выпустит две меткие стрелы. Да и чаща такова, что не проедешь, впору прорубаться.

– А мы куда едем? – осведомился Плющ.

Конвойный покосился на него и снизошел до ответа:

– В Киев.

«В Киев – это хорошо! – подумал Эваранди. – По дороге…»

Обрыв помалу спадал, и вскоре Роскви взобрался наверх, попадая в дубовую рощу, зеленую и светлую, трава как ковер. Минуя просеку, он увидал в сходившейся перспективе ту самую избу, что стала крепостью для варягов.

Славины кучковались в сторонке, не решаясь на штурм. Валерий сразу ускорил шаг, переходя на бег. Среди дубов разносилось мощное хрюканье – стадо розовых кабанчиков усиленно рылось в шуршавшей листве, отыскивая желуди.

Едва не споткнувшись об взвизгнувшего поросенка, Бородин рванул напрямую к Почайне. Перед ним тут же вырос плетеный тын.

Поминая нехорошими словами бестолковых огородников, Валерий сделал крюк и выбрался к нескольким домишкам, поставленным вразброс.

Несмотря на хорошую погоду и солнце, кривые улочки и тупички между халупами напоминали месиво из грязи и навоза. Похоже, что скотина гуляла тут постоянно, – ни травинки, сплошь черная слякоть.

И не дома – хижины. Низенькие развалюхи, крытые прелой соломой. Было такое ощущение, что солома горит, – отовсюду лез вонючий дым. Это топились печки по-черному.

То есть мало им грязи снаружи, надо еще сажу и копоть развести внутри. Обитатели этих средневековых трущоб были нечесаны, дефилировали в живописном тряпье, и весь их безрадостный, неухоженный вид навевал тоску и уныние.

А совсем рядом, по ту сторону ручья, берега которого были истоптаны копытами и колесами телег, стояли другие дома – тоже бедненькие, но какие-то опрятные, что ли, ладные даже.

Здесь хозяева не «чинили» забор подручным материалом, затыкая дыры ветками – нет, они все делали аккуратно, не ленясь. А еще дальше, ближе к пристани, жилища и вовсе вырастали – на каменных фундаментах, высокие, под тесовыми крышами. Окошки, правда, были малюсенькие, затянутые листочками слюды, но и это выглядело богато на фоне хижин.

Около пристани шастали бойцы-славины, и Бородин решил не переть напролом. Пробежав узкой щелью между двумя большими домами, чьи стены были обмазаны растрескавшейся глиной (видать, против возгорания), он выбрался в район, где теснились рыбацкие сараи, воняло рыбой, а на шестах сохли сети, поблескивая чешуйками.

«Рататоск» стоял на рейде, пришвартованный к крепкому колу, вбитому в глинистое дно, – легкое течение оттягивало кнорр к Днепру. А «Рарог» покачивался у причала.

Было заметно, что славины со своими щитами, круглыми сверху, суженными книзу, реяли неподалеку, вроде как блокируя скедию.

Или стоя на стреме, готовые учинить арест или досмотр.

Вообще, ситуация была дурацкая.

Даже если представить себе, что Рюрик решил сжить со свету Дира, то зачем для этого слать скедию и дюжину человек? Убийца должен явиться к «великому князю» в одиночку и незаметно.

А скедию не заметить трудно. Опять-таки, для того, чтобы затеять заварушку, дюжины варягов маловато будет.

И выходило так, что местные настолько напуганы русами, что всю дружину готовы выставить против дюжины гридней.

«Респект и уважуха!»

Роскви обогнул сарай и спокойно направился к причалу.

– Эй! – донесся крик. – Ты куды, отрок?

– Куды надо, – буркнул Валерий, ускоряясь.

Халег Ведун находился на борту и, увидав Бородина, издали поинтересовался:

– Чего такого случилось? Где наши?

Валерий не стал повышать голос. Приблизившись, он затараторил:

– Кто-то пустил слух, будто варяги прибыли, чтобы сжить со свету князя Дира. Местные погнались за нами, мы укрылись в недостроенной избе – это вон там, по Боричеву току и за рощей. Свенельд послал меня за подмогой. Наши-то все при мечах, но у них всего три лука, а стрел мало. Их там окружили человек тридцать конных и пеших. На приступ идти не решаются пока, но если пойдут, нашим точно несдобровать.

– Понятно… – выцедил Халег. – Могу спорить, что слух пущен Эйнаром Пешеходом, – этот посол драный буквально вчера отплыл на юг, а перед этим, говорят, побывал у Дира. Ладно. Карл! Отплываем!

Карл Вилобородый не стал задавать лишних вопросов, а сноровисто отдал швартовы. На «Рароге» находились всего пятеро человек вместе с Ведуном. Валерий стал шестым.

– Давай за весло, – велел ему Халег.

– Ага!

В четыре весла скедию отвели от пристани.

– Гребем к «Рататоску»!

На кнорре народу было побольше, а у борта покачивался струг – это экипаж, погуляв на берегу, вернулся с гостинцами, чтобы догулять со своими.

– Хродгейр!

Кривой был на месте. Привстав, он удивленно глянул на «Рарог»:

– Тут я!

– Хродгейр, – уже спокойней повторил Халег, – выручай! Моих парней окружили славины, боятся, что мы ихнего князя зарежем…

– Эйнар сбрехал! – вставил Бородин.

– Ага… – затянул Хродгейр. – Вопроса нет, выручим. Вы нам помогли, мы вам. А как же? Эй, на весла! Бьёрн, швартовы!

– Понял!

– Гребем до Глубочицы, попробуем подняться по ней хоть немного.

– Речка узкая, – сказал Халег, – но полноводная.

– Щиты поближе, луки тоже. Вперед!

Викинги и варяги загребли почти одновременно, и оба корабля устремились вперед. Славины на берегу сперва застыли, соображая, куда же направятся скедия с кнорром, а сообразив, забегали.

У Валерия создалось впечатление, что бойцы из князевой дружины не знали толком, что же им делать.

Истребить врага? А как, если вражина сопротивляется и не хочет, чтобы его истребили? До того не хочет, что готов сам тебя истребить! Стра-ашно…

В этом отношении славины напоминали европейцев – те тоже, едва завидят норманнов, сразу бегут и молятся. Не верят они, что это вообще возможно – победить страшных «людей с севера».

Между тем оба корабля свернули в устье Глубочицы и стали подниматься вверх по течению.

– Ульф! – гаркнул Кривой. – Берешь двоих и отводите кнорр в Почайну! Остальные – за мной!

Гребцы перекинули весла на берег, и викинги сбежали по ним, спрыгивая на мокрый песок.

Примерно ту же команду отдал и Халег Ведун. В итоге скедия и кнорр стали потихоньку сплавляться по реке кормой, а полтора десятка воинов организовала «сборную по фехтованию» и рванули вверх по косогору.

Валерка поспешал, несясь в первых рядах. Ему очень хотелось узнать, не припоздал ли он с подкреплением. Все ли живы-здоровы?

Отряд северян, русов и норегов вперемежку, выбежал из рощи без шума и воинственных криков. Держа мечи и секиры наготове, «сборная» ударила в тыл славинам, не слишком церемонясь с нанесением увечий и травм, несовместимых с жизнью.

– Мечи к бою! Руби!

Конные славины, надо отдать им должное, попытались было оказать сопротивление, наехали с копьями, но тут свое веское слово сказали лучники Свенельда – три стрелы сорвались с тетив и ударили в спину кавалеристам. Те поняли намек и ретировались, оставив пеших отдуваться.

И пехота храбро бросилась вперед, на врага. Мечей у славинских пехотинцев не было – или секиры, или кривые сабли хазарские, широкие, больше похожие на арабские скимитары.

Йодур первым открыл счет, рубанув славина по ноге. Тот попытался прикрыться щитом, да не вышло – меч Беловолосого подрубил край щита и кожаный понож. Обезножить противника не получилось, но вывести из боя – вполне.

На Йодура тут же накинулись двое с полумечами-полусаблями, и клинок Беловолосого замелькал, запорхал, отдаваясь частым звоном.

Хадд и Вагн тоже бросились парой, щелкнул лук Линду, бросая грузного славина в пыль.

– Клином стройся! – рявкнул Хродгейр.

Кривой с Беловолосым составили острие клина, за ними встали Халег Ведун, Тилен, Турберн Железнобокий и Вуефаст, потом шестеро викингов – Валерий занял место с краю, рядом шагал Линду со своим убийственным луком.

– Вперед!

Славины выстроились хлипкой стеной, но клин легко развалил строй надвое. Все, дрогнула пехота.

Бородин взмахнул мечом, подскочивший славин щитом отбил удар, открывая бок. И Вуефаст, тоже шагавший с краю, моментально этим воспользовался, загоняя кинжал в славинскую печенку. Готов.

– Берси! Слева!

– Помоги Гринольву.

– Стрела?

– Задела чуток…

– Рубим, братие, рубим!

Неприятель быстро понял, что на остриё клина лучше не кидаться, но и на флангах кусались…

Оставляя пятерых убитыми, славины живо отступили. Однако «сборная» лишь разогрелась – воины хотели ха-арошей драки!

Бородин и сам горел желанием вломить славинам как следует, хотя бы за то, что гоняли его, как паршивого зайца.

Поозиравшись, Валерка вылупил зоркие глаза – прямо на перекресток выезжала целая процессия – шестеро бойцов в кожаных латах, верхом на конях одной и той же серой масти и… Костян! И девчонка с ним!

– Кривой! – выпалил Роскви. – Вон Эваранди! И Эльвёр! Их славины ведут!

Хродгейр довольно осклабился.

– Всыпем славинам, братие? – обратился к варягам Халег.

– Любо! – заценили варяги.

И северяне бросились на врага…

Костя порядком устал, да и Эльвёр выглядела утомленной. Поэтому прибытие в Киев-Кенугард прошло для Плюща смазанно, без эмоций. Ну прибыли и прибыли. Подумаешь…

Почайну конвой и подконвойные пересекли в узком месте, по шаткому понтонному мосту – просто здешние умельцы сколотили несколько крепких плотов да связали их вместе.

Кони ступали боязливо по неустойчивой переправе, но дошагали до другого берега без проблем.

Старший из конвоиров, которого звали Мал, повернулся к Косте и торжественно сказал:

– Скоро ты будешь явлен пред очи Семаргла! – и добавил обычным тоном: – Храм вон на той горе.

Плющ сразу заулыбался, чем немало подивил Мала. Он же не знал, что «кощун» радовался не скорому свиданию с божеством, а виду на Почайну, где медленно дрейфовали «Рататоск» и «Рарог».

Уходят, что ли? Да нет, людей на палубах совсем мало. Наверное, просто отводят корабли на другую стоянку, а весь народ гуляет на берегу. Свидеться бы еще с этим народом…

В крайнем случае можно оставить Эльвёр, а самому рвануть за подмогой. Костя об этом уже пошептался с девушкой ночью, на привале, и дочь Освивра согласна.

Вот только он не согласен. Ну не лежит у него душа ко всяким новым расставаниям! Хватит уже, нарасставались.

Кавалькада выбралась к Глубочице, как назвал эту речку Мал, проехала вверх до горбатого мостика – на противоположном берегу поднимался обрыв, но в одном месте кручу рассекал овраг. Туда-то и выходил мосток.

Он скрипел и трясся, но выдержал. По сырой балке, увязая в хрустящей гальке, кони поднялись наверх, и Мал свернул к недостроенной избе на пригорке, выглядевшей как форт.

В это самое время, огибая «форт», проскакали несколько конников, замыкавший обронил миндалевидный щит с намалеванным змием, но даже не оглянулся.

А потом появились догоняющие: Хродгейр, Йодур, Валерка…

– Наши! – закричала Эльвёр.

Конвойные забеспокоились, завертели головами, не зная, куда ж им податься, и лишь потом схватились за свои тесаки. Но было поздно – варяги не стали обзываться издали или стрелять из луков.

Не снижая скорости, они накинулись на служек Семаргла, щедро раздавая тычки и пинки, – двоих или троих конвоиров мигом стащили на землю и отметелили. Мал и помощник его, Свирид, попытались оказать сопротивление, и тогда их попросту зарезали.

– Здорово! – заорал Бородин. – Как жизнь?

– Да вот опять в полон взяли! – облегченно воскликнул Плющ. – Заночевали в пустой избе, а эти говорят – кощун! Это не приют, а святилище!

– Здравствуй, племяшка! – расплылся в улыбке Хродгейр.

– Здравствуй, здравствуй, дядечка! – завопила Эльвёр. – Как же я рада тебя видеть!

Заметно было, что варяги с викингами не успокоились, им надо было выплеснуть адреналин.

– Хродгейр, – возбужденно сказал Валерий, – князя Дира напугал Эйнар. Эйнара нет, но есть Дир, который и наслал на нас всех этих вояк.

– А Роскви прав, – проговорил Халег Ведун, тряпкой обтирая лезвие меча. – Надо найти этого Дира да спросить, какого… этого… ему надо.

– А заодно и виру стребовать! – тряхнул волосами Йодур.

Хродгейр задумчиво почесал в затылке:

– И где нам его искать, этого князька?

– Вон там, – указал Костя, – на Замковой горе! Туда ведет Боричев ток.

– Вперед! – гаркнул Хродгейр. Затем, бросив взгляд на безхозных лошадей, добавил: – По коням!

Варяги, как и викинги, не были хорошими кавалеристами. Если они и пользовались конями, то лишь для того, чтобы доехать до места битвы, а там спешиться – и вступить бой.

Северяне, проживая в краю озер и рек, лесов и скал, не могли стать конниками. Они были тяжелой пехотой – лучшей в мире, за что их и ценили те же ромеи, набирая в личную гвардию императора-базилевса.

Костя уже не чувствовал усталости, ему было хорошо и легко. Кругом свои, эти в обиду не дадут – сами кого хочешь обидят.

Ближе к горам Боричев ток сужался, а дома по сторонам его попадались все реже. Лишь за деревьями смутно проглядывали какие-то делянки да грядки.

На подъем пошел уже Боричев увоз. Замковая гора не поражала высотой, особенно тех, кто вырос во фьордах. Вот и крепость показалась.

Стены ее были устроены самым распространенным образом – строились два частокола, и пространство между ними забивалось камнями и глиной. Получалось весьма прочное укрепление – тараном такую точно не возьмешь, уж больно упруга.

Таран… Таран…

Образ стенобитной машины не зря мелькал в воображении Кости – он, как и все, прекрасно видел ворота крепости. Их поспешно запирали. Правда, мост, перекинутый через ров, спалить уже не поспевали.

– Стойте! – крикнул Плющ.

– Чего еще? – недовольно спросил Йодур, оборачиваясь.

– Так мы крепость не возьмем. Или проситься станем? «Откройте, дяденьки! Мы вас не тронем!» Вон! – указал Костя на поворот дороги.

Там лежали штабеля бревен, обкорнанных, с вырубленными чашами. Сюда бы плотницкую артель, и можно собирать сторожевую башню – передовой дозор. Фундамент был уже готов.

Рядом стояли мощные дроги. Видать, на них доставляли бревна.

– Таран надо сделать! – внес предложение Эваранди. – Соберем избушку без передней стенки, прямо на дрогах, а внутри подвесим бревно побольше. И постучимся!

Беловолосый расхохотался:

– Да! Тогда точно откроют! Эй! Вылазьте!

Из-за штабелей выглянули бородатые мужики с обручами на головах – чтобы волосы не падали на глаза. Их было пятеро, и все боязливо поглядывали на опасных гостей.

– Плотники? – спросил Халег.

Мужики закивали одновременно, выглядело это потешно.

– Ставлю задачу, – продолжил Ведун и объяснил артельным, что от них требуется.

Те переглянулись.

– Плачу серебром, – увесисто добавил варяг.

Плотники истово закивали: согласные мы!

Пока мальчишка-подмастерье пригонял волов, мужички живенько собирали избушку на дрогах. Выходила она невысокой, всего какой-то метр, но дроги представляли собой плоскую платформу, сколоченную из бруса, да не сплошняком, а в виде решетки – бревна удержат, и ладно.

Так что штурмующие будут стоять на земле, между колес, прикрытые сверху срубом, и раскачивать таран.

Крышу избушки соорудили из тех же бревен в один накат.

Железных цепей не было, поэтому бревно тарана подвесили на кожаных ремнях.

– Должон выдержать, – оценил Беловолосый.

– На один раз хватит, – согласился Ведун.

Солнце перевалило за полдень, когда плотники вчерне закончили работу – сруб получился неказистый, но прочный.

Что и требовалось доказать.

– Танк! – сказал Бородин, любуясь осадным орудием.

– Колотушка, – улыбнулся Эваранди.

– Молодцы! – бодро сказал Халег, оделяя плотников дирхемами. – Запрягай!

Волов поставили мордами к дрогам, чему животины очень удивились, но помычали и успокоились.

К тарану приставили близняшек, Хвитсерка, Рауда и Эйрика Свинью.

– Вперед!

Тяжелая конструкция дрогнула и покатилась. Было видно, как ворочаются толстые колеса, сплоченные из досок, и семенят ноги «таранщиков». Эйрик дергал за поводья, заворачивая волов в нужную сторону.

Бойцы наверху воротной башни забеспокоились, даже пару стрел выпустили, но вреда никому не причинили.

Повозка медленно наехала на мост и подкатилась к самым воротам. Тут же ударил таран – ворота ответили гулом.

Раскачали как следует, ударили…

– Треснули! – воскликнул Беловолосый, сжимая кулаки.

– Да целые вроде… – засомневался Хродгейр.

– Треснули, говорю тебе!

После очередного удара и впрямь донесся треск ломаемого дерева. Защитники крепости перевалили за парапет большую деревянную колоду. Та рухнула на сруб, но плотники поработали на совесть – выдержала избушка.

И тут лучник с башни выстрелил, целясь в волов. Стрела угодила быку в заднюю часть спины. Животное взревело и ринулось вперед. Напор был так силен, что дроги с ходу распахнули ворота, сломав запорный брус.

– Мечи к бою! – заорал Хродгейр.

– Вперед! – вторил ему Халег.

Маленький отряд ворвался во двор. Линду загодя снял лучника на башне. По лестнице со стены сбежали трое защитничков, размахивая секирами. Занося свое убойное оружие, троица вломилась в строй викингов с варягами.

Вернее, надумала вломиться, дабы учинить мочилово, но «сборная» мигом расступилась перед славинами, и те по инерции пролетели несколько шагов, обрушивая секиры в пустоту. А Бьёрн, Руалд, Фарлоф и Йодур, Торбранд и Орм тут же сошлись, уделывая секироносцев.

Тем уже поспешала подмога – человек десять с копьями, саблями, мечами набросились на «агрессоров», вломившихся в цитадель. Эти оказались покрепче – пятерым северянам досталось сполна, хотя тяжелых ран не было.

Линду с Либиаром и Лютом не участвовали в схватке – они заняли место на лестнице, что уводила на башню, и оттуда отстреливали неприятеля.

Вот могутный славин накинулся на Хадда, только что вылезшего из осадного орудия, легко отбил щитом меч близняшки, с грохотом прижал его руку с клинком к бревенчатой стене, готовясь нанести последний удар…

Стрела вошла ему под лопатку, граненым жалом вонзаясь между колечек доспеха и обрывая пульс. Бледный Хадд салютовал мечом весину и бросился в гущу схватки.

Либиар долго выцеливал свою жертву, то натягивая тетиву, то приспуская – постоянно мешали свои, заслоняя врага телами. Но вот возник просвет, возник на мгновение, однако Речник не упустил его – стрела, выпущенная из мощного степного лука, снесла славина, роняя того на редкую вытоптанную травку.

Напротив ворот, по ту сторону двора, возвышался терем в два этажа – когда-то его занимал хазарский тудун, а потом заселился Аскольд. Резное крыльцо, к которому вела широкая лестница, было поднято на толстых столбах выше человеческого роста. На него выходила широкая дверь и два стрельчатых окна, не заделанных ничем, кроме занавесок из вощеной ткани.

В щелку как раз кто-то выглянул, и Либиар не сдержал позыва – стрела ушла в окошко, прошивая завесу.

Хродгейр, посверкивая единственным глазом, рубился с малорослым, но очень юрким славином, явно степных кровей, о чем говорила смуглая кожа и разрез глаз. Тот ни на миг не останавливался, метался, подпрыгивая и приседая, даже перебрасывал свой меч с руки на руку.

На этом-то «цирке» Кривой и подловил его. На ничтожную долю секунды, потребную на «перелет», клинок оказался в воздухе. Тогда-то по нему и пробил «вдоводел» Хродгейра. С коротким лязгом меч улетел в сторону. Обратным движением клинка Кривой хотел от души рубануть живчика, да тот невероятным вывертом ушел, перекатился, подхватывая меч, и снова бросился в бой.

Такого супротивника стоило уважить достойной смертью.

Хродгейр целую минуту выдерживал натиск верткого, пока, наконец, не подловил его на крошечной ошибке. Но ее хватило – остро наточенный кончик меча распорол славину живот. А в следующую секунду, описав пируэт, меч опустился, усекая шею.

– Ты неплохо бился, – проворчал Кривой, отдавая дань уважения павшему от его руки.

А вот Йодур не заморачивался – рубил коротко или на «длинную руку», отрабатывая новый для него прием – выпад с колющим ударом. Викинги, в отличие от римлян, практически никогда не использовали меч как оружие колющее. Всегда как рубящее.

Однако Эваранди сумел доказать Беловолосому, что острие убивает не хуже лезвия. Конечно, ветераны редко прислушиваются к молодняку, но Йодур никогда не упускал возможности обучиться чему-нибудь новому.

Он и в Андалусии, когда грабил тамошних арабов, почерпнул кое-что, пленный меченосец поделился с ним опытом, что избавило его от смерти или рабства.

Бородин осторожничал, для него даже славины были опасными соперниками. Он действовал в стиле «злой собаки» – подскочит, ударит, отпрыгнет. Правда, иногда он «разбавлял» фехтование приемами рукопашного боя – то по колену противника треснет окованным носком сапога, то подсечку сделает, а то и просто ткнет в морду кулаком, да так, что соперник выпадает в осадок.

Костя пару раз оглянулся за ворота, беспокоясь за Эльвёр, но быстро понял, что вертеть головой в бою вредно для здоровья – так ее и отсечь могут.

Признаться, он частенько сравнивал себя с Валеркой, ревниво оценивая успехи Бородина. Это подстегивало.

Плотный славин, заросший черным волосом до самых глаз, наседал на него, злобно щерясь.

– Я т-те покажу, – пыхтел Плющ, отмахиваясь, – бандеровец хренов!

Свой меч он оставил на кнорре еще, готовясь к бою с криве. Кинжал служители Семаргла не изъяли – Костя держал его в левой. А правой он сжимал трофейный хазарский меч, кривой предок сабли.

И вот, блокировав им славинский клинок, Эваранди пырнул неприятеля кинжалом. Того проняло…

В какой-то момент бой сместился к терему и произошел перелом – славины дрогнули, стали отступать, уже не пытаясь нападать, а лишь обороняясь. И обратились в бегство.

Но двор не опустел. Викинги с варягами и сами изумились, обнаружив, что между ними и теремом выстроились конники.

Сильные лошади несли на мордах кованые маски, их крупы покрывали плотные кожаные попоны, в которых и стрела могла завязнуть, а в седлах восседали витязи – тяжелая конница.

Каждый из витязей был упакован в длинную кольчугу, колени и локти прикрывались наколенниками и налокотниками, а грудь защищал дополнительный панцирь из фигурных стальных пластин. Головы всадников украшали шеломы с пучками конского волоса, а лица закрывали кованые личины с прорезями для глаз.

Витязи сидели, набычившись, наклонив в сторону «сборной» тяжелые длинные копья. Последний рубеж обороны.

Северян они не шибко напугали.

Не опуская глаз, Халег наклонился над убитым славином, обтер меч о его рубаху, бросил клинок в ножны. Сделал два шага вперед и остановился, уперев руки в боки.

– Эй, княже! – гаркнул он. – Выходи! Разговор есть.

К Ведуну приблизился Кривой, тоже опуская меч в ножны.

За входом в терем послышалось множественное движение, после чего на крыльцо вышли два мордоворота, а уже за их широченными спинами возник великий князь.

Дир, несмотря на жаркую погоду, явился народу в расшитом кафтане, отороченном мехом, и в собольей шапке – положение обязывало.

Лицо у князя киевского было круглым и губастым, бородка лопаткой аккуратно подстрижена. Выпуклые глазки, словно от страха сбежавшиеся к курносому носу, лишали Дира не только величественного образа, но и мужской привлекательности.

И только голос у князя был хорош – густой, сочный баритон.

– Зачем вы пришли, – проговорил Дир, – и чего вы хотите?

Халег коротко поклонился, соблюдая нормы этикета.

– Здрав будь, князь! – сказал он. – Я послан Рюриком-конунгом, дабы исполнить давнюю договоренность – выстроить крепость Вусегард в шестнадцати верстах от Киева, выше по Днепру. Аскольд сам добивался того, чтобы Рюрик взял на себя такую заботу, поскольку Вусегард встанет на высоком холме как раз напротив переправы через Днепр и первым будет принимать на себя удар со стороны тех же печенегов или хазар. Однако, прибыв в Киев, мы встретили хозяев не гостеприимных, а кровожадных, алчущих нашей погибели.

– Не торопись с ответом, князь, – добавил Хродгейр. – Нас уже просветили, что это ты послал воинов, дабы истребить наших побратимов. Ты поверил сплетне о том, что варяги жаждут пролить твою кровь, для чего и явились в Кенугард. Эту ложь нашептал тебе Эйнар Пешеход – вот тот, кого я действительно хотел убить! Он обманул тебя, чтобы погубить нас чужими руками. Что ж, ему это едва не удалось.

Костя улыбнулся. А Хродгейр, оказывается, неплохой дипломат – он дал князю подсказку, как вывернуться из скверной ситуации, сохранив при этом лицо. И Дир ухватился-таки за спасительную выручалочку.

– Приходится признать, – сказал он, – что Эйнар-ярл оказался обычным обманщиком. Признаю свою ошибку. Я выплачу виру тем, кто пострадал от недоразумения. А Рюрик-конунг пускай будет уверен в моем расположении к нему. Договор о строительстве крепости Вышгород остается в силе, я сегодня же распоряжусь, чтобы собрали охочих людей, каменщиков и плотников, дровосеков и прочих. Ступайте с миром.

Халег и Хродгейр поклонились и отступили к своим. Витязи медленно подняли копья вверх, словно шлагбаумы, и северяне покинули крепость.

– Думаешь, сдержит слово Дир? – ворчливо спросил Йодур.

Халег кивнул:

– Сдержит. Хотя бы для того, чтобы не прослыть лжецом или человеком, не верным слову. С таким князем никто не станет уговариваться.

– Ну тогда ладно… Эваранди! Ну что? Нашли мы Эльвёр! Возвращаемся.

Сердце у Кости забилось. Он прекрасно помнил задание, данное ему Хранителем, и хотел его исполнить в точности. Даже варианты прикидывал. Пускай, к примеру, Хродгейр со всеми возвращается домой и забирает с собой Эльвёр, а он отправится дальше на юг.

Но в этом варианте крылись две трудности. Во-первых, пройти весь путь до Константинополя в одиночку невозможно – сто раз убьют. К тому же требовалось не достичь столицы Ромейской империи, что само по себе задача та еще, а уничтожить по дороге Эйнара Пешехода и его команду. Посольство не должно было добраться до императора, а помешать этому могла лишь другая команда, не слабее.

А во-вторых… М-да. Не хотелось ему разлучаться с Эльвёр.

Вот так. И что делать? Как заставить Кривого передумать?

– Хродгейр, – сказал Плющ глухим от волнения голосом, – так мы позволим уйти Эйнару? Не отомстив за все те пакости, которые он нам сделал?

Кривой нахмурился, ничего не сказал, только на Йодура глянул.

– А знаешь, какая для Пешехода может быть самая сильная, самая больная для него месть? – Эваранди оглядел заинтересовавшихся викингов. – На том самом кнорре «Тангриснир», что вез девчонок-наложниц, в том числе Эльвёр… у него трюм полон сокровищ! Там и моржовые клыки, и меха соболей, и целый сундук с побрякушками, отобранными у монахов, – крестами золотыми с каменьями, драгоценными окладами икон, кубками из кованого золота, усыпанными жемчугами, да и просто монетами. И серебра полно! Они все это везут в дар императору ромеев, послами себя вообразили. А я вот смысла не вижу отдавать все эти богатства какому-то императору! И оставлять их у Эйнара тоже смысла нет!

– Ты предлагаешь их отобрать? – сощурил глаз Хродгейр.

– Да! Золото – это золото, а бивни или меха можно продать прямо в Миклагарде, там за них дадут настоящую цену. Да и на «Рататоске» полно товару – тот же воск ромеи раскупят мигом, они из них свечки лепят.

Ульф Меченый с надеждой глянул на Кривого.

– Обидно как-то… – промямлил он. – Столько верст отмахали, осталось Непр пройти да море…

– Непр! – фыркнул Йодур. – Непр по степи пойдет, а степь…

Беловолосый не стал продолжать, чтобы не подумали, будто его кочевники страшат.

Хродгейр пожал плечами:

– Да я разве против? Просто у Эйнара три скейда осталось, у него бойцов все еще больше, чем у нас. И это не славины какие-нибудь…

– Дядя! – прозвенел вдруг голосок Эльвёр. – У Пешехода был такой боец – Рёгнвальд Разрушитель. Он сам признался, что зарубил моего отца. И тогда я убила Рёгнвальда! Споила его и зарезала вот этим! – Девушка показала метательный ножик, обмотанный тесьмой.

Беловолосый хмыкнул и покачал головой:

– Ей-ей, мужики, не знаю, как вам, а мне стыдно. Коли уж девчонка режет Эйнаровых вояк, то мы и подавно справимся! Как мыслишь, Бьёрн?

– Если мы продолжим поход, – спокойно проговорил Коротыш, – это будет угодно Одину. Пусть даже и погибнем мы, что ж, это будет славная гибель! А если боги даруют нам победу, мы вернемся домой богачами.

Хродгейр выслушал всех и потер бровь над потерянным глазом.

– Тролль с вами… – проворчал он. Расправил плечи и оскалился: – На Миклагард!

Все радостно заорали.

– Только Эльвёр останется здесь, – твердо заявил Кривой.

– В Киеве? – нахмурился Костя.

– В Вусегарде, с варягами. Халег за нею присмотрит. И не спорь! Проходить пороги и для здорового мужика – тягота великая, а для девчонки и подавно. А ежели мы сцепимся с Эйнаром? Куда Эльвёр прятать?

Эваранди склонил голову:

– Ты прав, Кривой. Какие могут быть споры? Эльвёр останется здесь…

Когда служки Семаргла вели его в Киев, Костя миновал этот высокий холм над Днепром, где нынче копошились землекопы. Пара заостренных осокоревых столбов уже была вкопана, уходя в жирный чернозем на треть. Потом зароют параллельный частокол, а промежуток засыпят каменюками, дресвой, гравием. И вый дет стена Вышгорода, как славины переиначили Вусегард.

Эваранди поглядел на восточный берег. Там было пусто – не реяли бунчуки печенежской орды, не копошились хазары, надувая бурдюки и мастеря из них плоты для переправы. Степь хранила тишину и спокойствие.

– Жалко, что варяги тут остаются, – проговорил Костя.

– Ты жалеешь обо всех сразу, – ухмыльнулся Роскви, – или только об одной молодой особе?

Плющ вздохнул. Когда Хродгейр настоял на том, чтобы Эльвёр оставалась под охраной Халега Ведуна, Костя обошелся без протестов. С одной стороны, ему было жалко расставаться с девушкой, с другой – он полностью поддерживал ее дядю: на днепровских порогах, где в любую секунду можно получить стрелу в спину, его племяннице не место. Да и самой Эльвёр меньше всего хотелось стать наложницей жирного вонючего хана или бека, чтобы всю жизнь доить кобылиц и доедать лепешки со стола господина.

И, как ни стыдно было в этом признаться, Плющ ощутил облегчение. Да, в мечтах он заносился до женитьбы и прочих дел, но…

Если ему приспичит жениться, лучше будет поступить по обычаю, то есть явиться к Хродгейру, как ближайшему родственнику Эльвёр, и поднести ему мунд за невесту. Девушка должна почувствовать себя законной женой. Стало быть, следует в точности придерживаться ритуала – это очень важно для людей из этого времени. Уж такова их жизнь.

Костя вздохнул, но без грусти. То, что он думал о ритуале, – совершенно правильно, но… Ему кажется, что Эльвёр действительно его любит. Это тем более ценно, поскольку ее сверстницы в Сокнхейде – весьма рациональные особы. Для них муж – это источник богатства, человек, который станет осыпать их жемчугами, привезенными из походов. И надо, чтобы он обзавелся большим домом, и землями, и целой толпой рабов, и чтобы жена богача-героя была полновластной хозяйкой, гордо таская на поясе тяжелую связку ключей от амбаров, овинов, кладовых и прочих слагаемых достойной жизни.

А вот Эльвёр не такая – в ней есть тяга к романтике, которой не знают во фьордах. Викинги не ходят за море, чтобы увидеть дальние земли, у них иная задача – грабить народ на тех землях, и чтобы добыча была поделена по справедливости.

Плющ опять вздохнул. Вчера они попрощались с Эльвёр. Всю ночь прощались… Девушка сказала, что не будет его провожать, а то расплачется и станет некрасивой.

– Кое-кто из варягов отправится с нами, – перебил его мысли Валерий. – Свенельд, Лидул, Турберн и этот… как его…

– Лют, – подсказал Костя.

– Во-во! Он самый. Что-то я еще хотел сказать… Забыл… А-а! Те девчонки нашлись, ну которых ты выпустил. Тора, Гудрун и… и еще одна… Гейра… Гейла…

– Гейрлауг.

– Во-во! Она самая. Так что Эльвёр скучно не будет.

Вздохнув в который раз, Эваранди сказал:

– Ладно, пошли. Отплываем скоро.

Народу на «Рататоске» прибавилось. Дружно помахав провожающим, они отвалили от новенького причала Вусегарда, и ветер с севера выдул парус, погоняя кнорр.

Костя долго высматривал знакомую фигурку на берегу, однажды ему показалось, что он видит Эльвёр, но кто знает? Может, и она стояла. В любом случае, он ее никогда не забудет, а вот увидит ли?

Бог весть… Затеряться среди чужих пространств и времен – это так просто…

От печальных размышлений и душевных терзаний здорово отвлекла гребля. Ветер неожиданно стих, и Хродгейр бодро скомандовал:

– Весла на воду! И… раз! И… два!

Ближе к полудню справа показался Кенугард. Прополз мимо, удаляясь, и пропал. Тридцатью верстами ниже по течению стояла крепость Витахольм, но туда заходить не стали. Зачем?

Продуктов набрали – ну просто завались, все в сборе.

Вперед, и с песней.

Кнорр шел ходко – опять задул попутный ветер, и «Рататоск» понесло в юго-восточном направлении, куда тек Днепр. Если бы река проложила русло напрямик, от Киева к морю, то путь сократился бы вдвое, но вода нашла дорогу вкругаля, изгибаясь колоссальной дугой по степи.

Витахольм стал последним оплотом оседлости, дальше тянулся пустынный простор, куда землепашцы боялись соваться, а кочевники проживали врозь, их юрты были раскиданы по степи, не терпя близкого соседства. Печенеги говаривали: «Моим глазам больно, если я вижу чью-то юрту на краю неба».

Да оно и понятно – выпас скота в степи требует простора, даже несколько больших стад, пасущихся рядом, выедят всю траву с корнем. Потому скотину и перегоняют постоянно, потому и кочуют скотоводы.

Правый высокий берег тянулся цепочками холмов да кручами, рассеченными балками. Левый, пологий, тянулся вдаль, но не плоско, а с почти незаметными уклонами, словно невысокие холмы растянули по горизонтали.

У самой воды шуршали камыш и тростник да развесистый краснотал, в глубину отступали бересклеты и вязы, липа попадалась, высовывались острые верхушки тополей, а еще выше росли дубы.

Степь тянулась и справа, но за высотами берега она не давалась глазам. Зато слева – простор! Лишь кое-где взгляд натыкался на кусты боярышника, а дальше – широчайший разлив муравы.

Трава вымахивала высоко, она могла скрыть лошадь до самого седла. На зеленом фоне голубели поля незабудок, колыхались белые перья ковыля. Июнь. Месяц Ягнят, как викинги считают.

Пока «Рататоск» плыл, никто особо не опасался нападения печенегов, но вот на ночь приходилось подходить к берегу на стоянку: река не море, в темноте не поплаваешь, даже ориентируясь по звездам.

Несколько ночей подряд команде везло – вовремя попадались островки, к которым можно было пристать, и даже дрова не приходилось рубить – Днепр сам «наносил» кучи плавника.

Пару-тройку раз приставали к правому берегу, хоронясь в устьях оврагов, где, как правило, бежали чистые ручьи, а дозорные бдели наверху. Однако за все дни пути ни вблизи, ни вдали не попадались конники.

Было видно, как по степным просторам бредут стада диких туров, правда уже не такие многочисленные, как в древности, – степняки, невзирая на свою нежную привязанность к конине, буйволятину тоже уважали.

На десятый день пути впереди вовремя замаячил остров, заросший дубняком. К нему и пристали.

Множество кострищ, заботливо обложенных камнями, свидетельствовало о «популярности» клочка суши – многие, следуя вверх или вниз по Днепру, останавливались здесь.

Еще днем викинги не удержались и высадились на левом берегу – поохотиться. Часа два они пропадали и вернулись, волоча за собой добычу – молодую турицу.

Вот она-то и стала ужином – в тушеном и жареном виде.

Ну, насколько приятным выдался вечер, настолько любопытным было утро.

Все уже собрались в путь, позавтракав холодным мясом и чем-то вроде компота из вареных ягод и трав, собранных Турберном.

Он-то и приметил странный корабль, что приближался с севера. Это был скейд, на его треснувшей мачте полоскались обрывки паруса, а сам корабль рыскал по курсу, кренясь на левый борт.

Вблизи оказалось, что нос скейда был размочален в щепки, словно на полной скорости судно налетело на скалу. Да так оно, наверное, и произошло, вот только рассказать об этом было некому – ни единого человечка не видать на борту.

– «Летучий голландец», – пробормотал Костя.

– Кто-кто? – заинтересовался Хродгейр.

– Да это легенда такая, о капитане, проклятом… богами.

– Вечером расскажешь.

– Обязательно.

– Эй, все на борт! Надо глянуть, что это такое к нам плывет.

Собрались быстро, отчалили и обождали пару минут, пока дрейфующий скейд приблизится настолько, что его можно будет притянуть абордажными крючьями.

– Да-а… – только и вымолвил Йодур, шагнув через борт на палубу «летучего голландца».

Роскви присвистнул. Повсюду на палубе лежали мертвецы, сраженные несколькими стрелами подряд, а один труп, смердевший у мачты, и вовсе походил на подушечку для иголок – пять стрел торчало у него из груди и живота.

– Я знаю его, – сказал Костя, сглотнув, – это Одд Бирюк.

– А мне знаком корабль, – хмуро проговорил Беловолосый. – Это «Ворон ветра».

– Точно! – крикнул Хадд, сдирая мешковину с носовой фигуры. – Они ее еще и повернули, чтобы не пугать духов степи!

– В степи не духи опасные, – сказал Линду, выдирая стрелу, – а живые люди. Моя знать – это стрела орды Сары-Кулбай. Большой орда, сильный.

– Не понимаю, – озаботился Хродгейр, – почему они плыли с севера? Мы что, обогнали Эйнара?

– Это вряд ли, – мотнул головой Йодур. – Похоже, что эти отбились от каравана или рассорились с Пешеходом. Отбились или ушли, да и нарвались на печенегов. Тут семеро, но я не вижу Фроди Белого, а это его скейд.

– Надо полагать, – сказал Бьёрн Коротыш, – печенеги напали, когда корабль стоял у берега. Фроди, скорее всего, подстрелили на земле.

– Похоже, – кивнул Хродгейр, – а печенеги до того разозлились, что перестреляли всех на борту, кто сумел уйти. Только выжить им не удалось. Ну что ж, парни, им не повезло, зато нам везет – с Эйнаром осталось два скейда!

Эваранди со всеми вместе обыскал скейд. Викинги перенесли на «Рататоск» все оружие и брони. Ну и в сундучках кое-что нашлось. Косте досталась витая золотая цепь – «новый русский» обзавидовался бы.

– Запаливай, – пробурчал Хродгейр. – Починить скейд не получится, а для этих, – он кивнул на мертвецов, – выйдет погребение. Хоть и не наши, а просто так бросать негоже. Огня!

Эйрик Свинья разворошил костер, набрал на пласт коры углей и перенес их на палубу «Ворона ветра». Викинги побросали туда же охапки веток. Завились дымки, затрещали первые робкие огоньки.

– Уходим, – буркнул Кривой, – загорелось вроде.

«Рататоск» плавно отошел от безымянного островка. Горящий скейд сплавлялся следом, словно пытаясь нагнать собрата, но огонь все пуще пылал, все жаднее и крепче раскидывал жгучие объятия.

И вот пламя охватило весь корабль, закрутилось дымным смерчем, унося души павших воинов. Вроде и валькирии замелькали…

– Парус ставить!

По ветру кнорр побежал веселее, волны, расходившиеся от острого носа, зажурчали веселее.

– Эй, Эваранди! – окликнул Костю Хродгейр. – Ты обещал рассказать про «летучего голландца»! Кто это, вообще?

– Голландцы? Ну это те же фризы. В общем… Один тамошний… кормщик, а звали его Дюк, слыл большим грешником. Вечно он поступал наперекор богам и людям. Как-то Дюк проплыл мимо тонущего корабля и не помог никому из терпевших крушение. Вот такой был человек. И вот однажды отплыл он из одного южного порта. Взял груз и двух пассажиров, молодую пару. Дюку приглянулась девушка, и он зарезал ее суженого. Молоденькая вдова бросилась за борт. Вскоре начался сильный шторм, команда умоляла Дюка переждать непогоду в укромной бухте, но кормщик всех послал и поклялся, что никто из них не сойдет на землю, пока не прибудут в свой порт. Даже если им придется плыть до самого Рагнарёка[56].

И тут с небес раздался громовой голос: «Да будет так – плыви!»

Так кормщик Дюк навлек на себя страшное проклятие. С тех давних пор его корабль-призрак бороздит моря, обреченный на вечные скитания. Старое, полусгнившее судно с рваными черными парусами не тонет и не может пристать к берегу. Команда корабля-призрака давно превратилась в скелетов с ошметками плоти на костях, в рваной одежде, но не может упокоиться – Вальхалла для них закрыта, и даже Хельхейм отвергает их. Вот такой был «летучий голландец»… Говорят, что встретить его на пути – к несчастью, ведь Дюк не переменился – как был мерзавцем, так им и остался. А иногда он принимает в команду новичков с затонувших кораблей… Мне кажется, что Эйнар вполне подойдет кормщику Дюку!

– Когда мы его потопим! – осклабился Хродгейр.

Непр нес свои воды на юго-восток, все ширясь, набираясь мощи. Там, где впадала Самарь, великая река заворачивала на юг. Приближались пороги.

– Мачту снять! – приказал Ульф Меченый.

Экипаж дружно опустил на палубу рей, замотал его в парус, уложил мачту, а после викинги и варяги поскидывали с себя одежду – сухим не останется никто.

– Готовимся!

Впереди показался довольно большой скалистый остров, выступавший посередине реки. Его северная оконечность словно разрезала Непр надвое – белая пена бурлила, а брызги вставали стеной.

Константин напрягся, крепче сжимая весло. Грести не понадобится, тормозить впору – течение увлекало кнорр на стремнину, и его ход рос сам по себе.

Сейчас очень многое зависело от кормщика, от его глазомера и скорости реакции – Непр, зажатый между островом и берегом, несся бешеным потоком, упруго обтекая черные мокрые скалы, выглядывавшие из воды. Налетишь на такую – дальше обломки поплывут.

Это был Эссупи, первый из порогов и далеко не самый опасный и пугающий. Умеренный шум реки, складывающийся из множественного плеска, сместился в область низкого гула.

Вода словно уплотнилась, вспучиваясь гладкими буграми. «Рататоск» не плыл уже, а скользил по округлым перекатам.

– С правого!

Заложив руль, Ульф удерживал его, а кнорр замедленно, неохотно подчинился, уходя в сторону от мокрого бока утеса, вылизанного волнами до блеска. Костя и все гребцы с правого борта изготовились, поднимая весла, чтобы оттолкнуться от скалы.

Поглядев вперед, Эваранди сглотнул всухую – Днепр тек наклонно. Вода под небольшим углом стекала по скальному основанию, лишь кое-где обтекая каменные «лбы» выступов, распускаясь за ними белыми «усами» бурунов.

Отталкиваться не пришлось – кормщик провел «Рататоск» мимо скал. Спустившись «с горки», Костя перевел дух. Глянул на Валерку – тот ответил ухмылкой. Десантура, блин…

Скатившаяся с Эссупи вода шумела изрядно, хотя угрожающий гул и затих. Но надвигалась новая напасть – близился порог Хольмефосс.

По нему река прокатывалась пологими водопадами – зеленая вода взбивалась набело, переваливаясь через скалы, бурлила, била в небо фонтанами, лишь в паре мест не напарываясь на камни.

Вот по такой-то протоке и одолели Хольмефосс, проскользнули мимо черных утесов, блестевших как антрацит.

Костя выдохнул и лишь теперь понял, что вымок весь, с макушки до пяток. Влага с волос стекала по лицу.

Утеревшись тыльной стороной ладони, Эваранди снова ухватился за рукоять весла, всем ёкающим нутром ощущая зыбкость, – качало как в шторм на море.

Только кнорр кончил переваливаться, как раздалась команда:

– К берегу! Гьялланде!

Порог Гьялланде преодолевали, шествуя по воде, то бишь по дну реки. Оно тут проступало близко к поверхности, так что тугое течение толкало под коленки. Лишь изредка кое-где приходилось погружаться по пояс.

– Надень, – сказал Йодур, протягивая Косте пару разношенных сапог, не иначе снятых с кого-то на «Вороне ветра». – А то ноги рассадишь.

– Спасибо.

Стараясь не думать о бывшем хозяине обувки, Эваранди натянул на ноги мягкие сапожки.

– Весла в руки!

Бородин перепрыгнул через борт, поднимая брызги, и довольно высказался:

– Тепленькая пошла!

– Толкаем, толкаем! – прикрикнул Ульф, оставшийся на месте кормщика.

Команда уперлась веслами в борта и стала толкать, то удерживая корабль, чтобы тот не развернуло, то направляя между камней. Пару раз дно кнорра гулко отозвалось, касаясь камней, но пронесло.

– Линду! Лют! Луки в руки – и наверх! Высматривайте печенежек этих.

– Моя идти, – кивнул весин.

– Глядите в оба, а сами не кажитесь, – добавил Турберн. – Если печенеги нападут, то верхом, но их разведчики ползают аки змии.

– Моя будет глядеть.

Отплевываясь, Костя представил себе картину – толпа голых мужиков, безоружных, с веслами в руках, топают по мелководью, и тут над небольшим пригорком, скрывающим степь, вдруг вздыбливаются кони, и их всадники, улюлюкая, спускают тетивы…

На фиг, на фиг…

Отмель кончилась, Костя шагал по пояс в воде, одолевая несжимаемую жидкость.

– Выходим! – разнесся приказ. – Готовимся. Айфор проходить будем.

Вот про этот порог Эваранди был наслышан. Ну как наслышан – читал. Это был самый грозный изо всех днепровских порогов и самый опасный, поскольку был непроходим.

Айфор – «Адский порог» – состоял аж из двенадцати каменных гряд. И лав тут хватало, и забор, и скал. Днепр, протекая по каменному ложу, на Айфоре ревел и грохотал, в воздухе висела водяная пыль, напоминая редкий туман.

Колбяги, что отваживались иной раз сходить «за море», в Херсонес, звали этот порог Неясытью, то бишь Ненасытцем. Говорящее название…

Одолеть Айфор на плаву пытались только дураки – их кости давно рассеяны по омутам, что ниже по течению. Порог обходили посуху – именно поэтому на пути из варяг в греки использовали лишь небольшие суда, вес которых был под силу команде.

Шесть верст, шесть тысяч больших шагов – ровно столько надо было волочить корабль «в объезд». Для этого пользовались теми приспособами, которые ромеями звались колесами.

Это были катки – дубовые колоды, посередке у которых выдалбливали канавку. Корабль выталкивали из воды, накатывая на колоду, килем в борозду. Подставляли следующую колоду, потом еще одну, и еще – глядишь, уже весь корабль катится посуху.

Схема проста и понятна на вид, но вот, когда берешься ее воплощать в реале, сразу возникают сложности…

Подогнав «Рататоск» к левому берегу, Ульф тоже спрыгнул на песок. Подошел вразвалочку к старым каткам, уложенным под склоном невысокого обрывчика и даже прикрытым от солнца старым дырявым парусом, оглядел их, ощупал.

– Этот треснул, – вынес он вердикт, – на дрова его. А этот подгнивает… И его в огонь. Гринольв! Тащите парочку катков!

«Колеса» были общие, никто специально не таскал с собой тяжелые обрубки, но следили тщательно, постоянно подвозили новые, на замену, иначе однажды просто не сможешь обойти Айфор.

Катки было принято складывать в одни и те же места – ниже и выше порога, так повелось еще с первых странников, обошедших Айфор-Неясыть.

– Все в воду! Толкаем!

Руками и ногами разгладив дно у берега, экипаж ухватился за борта, потащил кнорр к земле. Костя, Турберн, Валерка и Свенельд толкали корабль в корму.

– С разбегу! Взялись! И-и… Раз!

– Ух! – выдохнули северяне, разгоняя кнорр.

С третьего раза «Рататоск» выехал на плотный песок. Близняшки тут же подставили каток.

– Навались!

Дюжина мужиков напряглась, выталкивая корабль.

– И… раз! И… два!

– Ух!

Скрипя песком, киль прокрутил каток, кнорр навис над пляжем мокрым носом, с которого капала вода. И еще один каток загрюкал.

Теперь одна команда, побольше числом, тянула суд но за канаты, а та, которая поменьше, удерживала «Рататоск» в равновесии, следя за тем, чтобы кнорр не опрокинулся набок.

«Тянем-потянем… – вертелось в голове у Кости. – Тянем-потянем… Вытянули репку!»

Викинги и варяги, тяжело дыша и утирая пот, собрались вокруг кнорра. Тот стоял на ровном киле, подпертый веслами.

– Фу-у… – выдохнул Бородин, массируя бицепсы. – Вот же ж бегемотина!

– Да уж…

Костя обернулся в сторону степи. Отлогий берег, песчаный, усыпанный галькой и ракушками, тянулся далеко, а в ширину раздавался шагов на тридцать, задираясь невысоким, в рост человека, обрывчиком, по кромке которого курчавилась трава. Туда, сверкая голыми задницами, устремились Линду с Лютом. Поднявшись по промоине, дозорные канули в высокую траву. Злаки шли разливами, махая метелками под порывами ветра.

И тишина…

– Отдышались? – буркнул Беловолосый. – Тогда поехали. Близняшки, Роскви и Эваранди! Будете таскать катки. Свенельд, Бьёрн, Эйрик и ты, Лидул, смените их через тысячу шагов. Хвитсерк, оттащи весла во-он до того бугра – и назад. Все. Взялись!

Команда схватилась за борта, а Хвитсерк быстренько собрал весла. Оттащить всю охапку разом он бы не смог, справился в два захода и присоединился к «держателям и толкателям».

Толкать кнорр, одновременно удерживая его, было куда легче, чем вытаскивать из реки, но сил это физическое упражнение отнимало изрядно. Напрягалось все тело – ноги с усилием семенили, а руки, плечи, спина, пресс тужились, толкая массивный корабельный корпус, не позволяя ему завалиться при этом.

– Пихай!

– Дай я перехвачусь… Ух!

– Ух!

– Упрись, Коротыш!

– А я что делаю?

– Лапами песок загребаешь!

– Не болтать! Толкать!

– Ух!

– Рыбарь, ты бы сместился чуть… Во! А то мне упереться некуда…

– Близняшки, не спать!

Костя с Валерием тоже подхватили каток и потащили его, перебегая вдоль левого борта, чтобы не сталкиваться с двойняшками, таскавшими «колеса» справа.

Форштевень медленно, толчками, наезжал, грозя раздавить Плюща. Расплющить.

– Ставим? – нетерпеливо спросил Бородин.

– Погоди… Давай!

Разом сунув каток под киль, они убедились, что тот прокручивается, продвигает корабль, и побежали за следующим. А уже подоспели Вагн с Хаддом.

Корма отдалилась, киль съехал с последнего катка.

– Хватай!

Подцепив увесистый обрубок, смахивавший на грубую катушку, Эваранди с Роскви потащили его к носу.

– Суй!

– Сую! Разом! Оп!

– Готово!

И за новой…

Пока кнорр отволокли за тысячу шагов, Костя до того набегался, что дышал запалено, как собака, только что язык не свесил.

– Смена! Подпорки!

Пока одни держали, другие живо подхватили весла, подпирая «Рататоск». А справа ревел и грохотал Айфор. Вода на грядах и лавах металась, разбиваясь о скалы, острые как клинок. Поземкой стелилась водяная пыль, среди камней кружили водовороты.

– Передохнём!

Костя рухнул на песок. Сердце колотилось, легкие разрывались, и уже ничего не хотелось. Миклагард… Константинополь…

Да хоть Царьград! По фигу…

– Попейте, – велел Хродгейр, первым подавая пример.

Отхлебнув тепловатой водицы из бурдюка, Костя отдышался и даже почувствовал прилив сил.

Йодур встал, потянулся – чудовищные мышцы взбугрились – и выдохнул:

– Пошли!

Теперь Эваранди, плечом удерживая кнорр, ступал, зарываясь в песок, толкал, пихал корабль.

Десять шагов. Сто шагов. Девятьсот девяносто девять… Тысяча… Что?

– Подпорки! Передохнём… Как дыхалку уймете, всем одеться, обуться, брони вздеть и быть при оружии.

На подгибавшихся ногах Костя сходил к реке и обмыл лицо, руки, шею. Полегчало. Но отдых был недолог…

– Взялись!

После пятой тысячи шагов Хродгейр дал всем отдохнуть подольше. Посидели, полежали, водички попили.

Волочить кнорр в кольчуге весом с полпуда было куда труднее, чем голым, но удобства стоило отставить – рядом со степью надо всегда помнить о смерти.

Беловолосый уже хотел было отмашку дать, как вдруг раздался резкий свист – это дозорные предупреждали о приближении печенегов.

– Все за кнорр! – гаркнул Хродгейр. – Подпереть не забудьте!

Уперев весла в плотный, слежавшийся песок, команда укрепила корабль и скрылась за ним.

Через обрыв перекатился Линду, дважды подняв обе руки – отряд кочевников насчитывал двадцать сабель. Вскоре появился и Лют.

Оба лучника бежали голышом, напоминая сильно повзрослевших купидонов.

– Дротики, копья разобрать! – процедил Йодур. – Кто с луками – бить прицельно! За кем будет первый удар, за тем и победа.

И вот они появились – печенеги. На невзрачных степных лошадках, коротконогих и мохнатых, привычных добывать траву из-под снега, кочевники не особенно испугали Костю.

Вся сила печенегов – в их числе. Двадцать всадников – возможно, это личная дружина какого-нибудь бека, хевдинга по-северному. Он рыщет по степи, ближе к реке, ибо ценит всякие заморские цацки, которые из Кустантиниды везут румы[57].

Однако нельзя презирать врага только за то, что он пьет кумыс, а не скир. Если викинги или варяги – лучшая в мире тяжелая пехота, то легкая кавалерия номер один – это печенеги.

С воем и улюлюканьем «эскадрон» вылетел из устья неприметного овражка. Две стрелы, пущенные сгоряча, угодили в борт корабля.

Экипаж тут же ответил – дротики и копья полетели навстречу конникам. Те, что были пущены руками Хродгейра, Свенельда и Йодура, поразили трех всадников насмерть, пробивая кожаные панцири, остальные только ранили или вовсе летели мимо.

– А-а-а-о-о-у-у-у! – завыли кочевники.

Дико заржала лошадь, в шею которой впился дротик, встала на дыбы, и тут же ее хозяин схлопотал стрелу от Линду. Готов.

Костя был не мастак по копьеметанию. Он наверняка попал бы, но тут печенег, выбранный им жертвой, вскинул щит из лозы, и копье пробило плетенку.

Сразу не повезло Вагну – едва он выглянул, натягивая лук, как три стрелы разом поразили добра молодца.

– Не-ет! – заорал Хадд и рванулся, но Эваранди осадил его.

– Приказа не было! – рявкнул он, и близняшка увял.

– Мечи к бою! – крикнул Хродгейр. – Вперед!

Северяне, покидая свое убежище, ринулись в атаку.

– Это вон тот пустил первую стрелу в брата! – завопил Хадд, указывая мечом на плотного кочевника в одних желтых шароварах да в шлеме-наплешнике. И ничего больше: ни рубахи, ни доспеха, только какой-то амулет болтался на волосатой груди печенега, подвешенный на шнурке.

Гикая и свистя, кочевник спрятал лук в саадак и выхватил саблю, намереваясь раскроить череп Беловолосому.

Не тут-то было. Йодур, вооружившись секирой, отбил клинок, шагнул вбок, пригнулся и, махнув своим страшным оружием, начисто отрубил печенегу ногу и рассек коневью шкуру.

Ступня осталась в стремени, а печенег, заорав, теряя опору, свалился с седла, вот только не смог выдернуть здоровую ногу из стремени. Его конь, продолжая ржать от страха и боли, ускакал, волоча хозяина по песку, по камням, по зарослям кустарника.

Хадд бросился в самую гущу, сражаясь с остервенением и лишний раз доказывая, что превосходство конного над пешим – мнимое.

Отражая щитом сабельные удары, близняшка поднырнул и вспорол коню брюхо. Забрызганный кровью, Хадд отпрыгнул, как раз успевая нанести решающий удар печенегу, рухнувшему вместе с конем.

– Получи!

Костя избрал другую тактику – ему было жалко лошадей. Для начала он подставился под удар печенега-копейщика, держа в руке щит и не касаясь меча.

Тяжелое длинное копье мелькнуло, как молния, вонзаясь в каком-то сантиметре от Плюща – в песок. Волосы у Эваранди на затылке шевельнулись, но было не до переживаний.

– Щас я тебя…

Схватившись за ископище, Костя дернул со всей мочи. Печенег выпустил копье из рук, боясь свалиться с седла, и тут же поднял коня на дыбы, чтобы обрушить его на противника. Эваранди отшагнул вбок, переворачивая копье, и прободал всаднику живот.

Испуганный конь сам встал на дыбки, помогая Плющу выдернуть копье.

– Что, получил, морда печенежская?

Нанести еще один удар не получилось – следующий в очереди резко склонился к самой конской гриве, и наконечник скользнул вдоль спины, чиркая по панцирю из кожи.

– Кидай! – крикнул Свейн Копыто.

Костя кинул, Свейн поймал, перехватился, увернулся от волосяного аркана и воткнул копье в спину печенегу.

– Кабан на вертеле! – захохотал он, а в следующую секунду то ли шальная, то ли меткая стрела пронизала ему шею.

Копыто страшно заклекотал, харкая кровью, упал на колени и умер.

Мимо пробежал Турберн, мимоходом хлопнул Костю по плечу и вдруг взвился в воздух.

В следующую секунду Железнобокий оказался на коне, присевшем от натуги, за спиной всадника, схватился за бунчук на его шлеме, чтобы не упасть, и чиркнул мечом по горлу.

Избавившись от конника, Турберн пересел в седло, схватил поводья и направил коня на парочку кочевников, яростно наседавших на Хродгейра со Свенельдом, сражавшихся спина к спине. Свенельд, бившийся воберучь, отбил левым мечом окровавленную саблю и сразу добавил правым, разрубая печенегу бедро до самой кости. Кочевник заверещал и тут же заработал выпад слева – укол под мышку. Обливаясь кровью, вражина повис в седле.

– Костян! Слева!

Эваранди, развернувшись на месте, встретился взглядом с печенегом. Тот был без коня, видно потерял в бою. Шагал он, прихрамывая, но щерился вполне красноречиво, отводя саблю.

Костя двинулся к нему, перебрасывая щит со спины на левую руку. В правой он держал меч.

В памяти мелькнули его фесты, где он, реконструктор, бился с такими же пацанами, оживлявшими дела давно минувших дней.

А секунду спустя мысли смыло, будто волна адреналина захлестнула Костю, и весь мир сузился до маленького пятачка, где решался вопрос жизни и смерти.

Печенег был рубака опытный, вот только навыки кавалериста пешему не годились. Кочевник выглядел примерно так же, как викинг в седле, – протрюхать пару верст способен, а биться верхом – увы.

Приняв на щит удар саблей, Костя рубанул сам, не добиваясь поражения, а приучая противника к своему стилю боя.

Печенег, хэкая, махнул наотмашь слева, справа, встречая то щит, то клинок. То грюканье, то звон.

А в следующую секунду Плющ резко изменил тактику – нанес не рубящий, как ждал печенег, а колющий удар. Выпад прошел.

Вражина поник, упал на колени и завалился набок.

Все. Отвоевался.

Оглянувшись, Костя с изумлением заметил, что бой закончился. Печенеги полегли все, кроме двух, удиравших верхом, прижавшись к самым холкам. Не ушли – стрелы были быстрее.

Затих топот коней, уносивших трупы, и сразу проявилось шумное кипение Айфора за спиной.

– Они Вагна убили, – пробормотал Хадд.

– Свейн тоже погиб, – глухо проговорил Йодур. – И Торбранд.

– Ранен кто? – вскинул голову Хродгейр.

– Пустяки… – проворчал Беловолосый. – Заживет.

Оглянувшись, он подозвал молодняк: Эваранди, Роскви и Хадда:

– Хватайте весла и старый парус. Сделаете носилки, утащите наших мертвых до того места, где катки уложены.

Молодежь кивнула в унисон, обтянула парусом несколько весел, уложила обоих павших и понесла. Хадд держал спереди, Костя с Валеркой – сзади. Было тяжело, но перетаскивание тел по очереди заняло бы больше времени, а ведь нужно еще помочь на волоке.

Осталась последняя тысяча шагов.

Убитых печенегов обыскали как следует, и оказалось, что один из них лишь притворялся мертвецом. Раненный не слишком тяжело, он был залит чужой кровью.

Сначала его просто хотели добить: языка кочевников никто из «сборной» не ведал. Но выяснилось, что Турберн немного говорил по-печенежски. Понимал, правда, с пятого на десятое, но общий смысл уловить мог.

Пленный поведал много интересного. Звали его Мурзай, сын Халила, и был он беком. Зимой он отгонял свои стада ближе к морю, а к лету возвращался, чтобы табуны лошадей и отары овец вдоволь похрупали травки. Ну и пока пастухи следили за скотом, бек с дружиной шастал у Днепра в надежде поживиться.

А примерно неделю назад к его белой юрте вышел «человек моря». Такого еще не бывало, и Мурзай не позволил своим воинам убить пришельца.

А тот объяснил, что он не в гости явился, а как посланник.

Дескать, по Великой реке сплавляется великий хан Айнар, прозванный Пешеходом. Уж такой он богатырь, что ни один конь не удержит его.

И предлагает хан Айнар сделку. За ним якобы устремились убийцы и воры на единственном захудалом кораблике, вот и надо порешить их одноглазого предводителя, помощника его с белыми волосами, а также молодого воина Аваранда.

Хан будет ждать у крарийской переправы, и когда бек принесет ему головы этих троих, то Айнар заплатит за них золотом.

Бек согласился, тем более что посланник передал ему три золотые монеты в счет будущей оплаты, пообещав, что у Крария выдаст монеты горстями.

Несколько дней Мурзай выслеживал корабль одноглазого, даже из-за него ромейскую хеландию упустил, и вот дождался.

Правда, Айнар не уточнил, голову какого именно молодого воина следовало представить, поэтому бек решил извести всех молодых парней, что плыли с одноглазым. Не получилось.

Вышло так, что извели самих наемных убийц.

Хродгейр заколол Мурзая и поморщился.

– Не знаю, почему я считал Эйнара воином, – проговорил он. – Ярл оказался подлым, как трэль, что подговаривает таких же, как он, напакостить хозяину. Когда мы встретимся с Пешеходом, я лично пущу его гнилую кровь. Собираем оружие и трогаемся! Хотя… Вот что… Эй, собираем коней! Всех, которые не разбежались! «Хан Айнар» будет ждать Мурзая на крарийской переправе? Вот туда мы и отправим человек шесть-семь. Свенельд! Поведешь. Только переоденетесь в печенегов!

Свенельд и еще трое воинов вскочили в седла – кони спокойно паслись, обходя трупы, – кочевая выучка.

Собрали семь оседланных лошадей и четырех вьючных.

– Роскви, – сказал Свенельд, – как перетащим кнорр, со мной пойдешь.

– Ага!

Покидав на палубу клинки печенегов, как правило неплохого качества, поредевший экипаж занял свои места – кто тянуть, кто толкать.

– Взялись! – скомандовал Йодур, и кнорр со скрипом двинулся вперед.

Валерке с Костей снова досталось перетаскивать катки, но было и облегчение – волок близился к концу. Правда, радости было мало – мысли о погибших мешали.

Свейна или Торбранда Плющ знал мало, а вот Вагн ему всегда нравился – парень был простодушный, веселый, добрый даже, что в понятиях викингов являлось недостатком. И Хадда было жалко – он потерял не просто друга, а брата.

– Каток подставляй!

– Готово!

– Разом – взяли! Еще – взяли!

– Идет! Наехали!

– Тяни!

– Толкай!

– Удерживай, удерживай!

– Да ровно пошел, чего ты?

И вот Костя подкладывает последний каток. Все, дальше вода.

Айфор пройден.

Спустить кнорр на воду было гораздо легче, нежели переть его на сушу. Да еще Беловолосый поторапливал:

– Живее, живее, а то еще какой бек нагрянет!

Подняв на борт тела павших, варяги и викинги расселись по своим скамьям.

Вяло загребая, подобрались к порогу Варуфорс, образовывавшему большую заводь, но течения тут ходили такие, что казалось, корабль сам несся по спокойной с виду реке.

Когда показался порог Леанти, все разом углядели разбитый корабль, засевший на камнях. Это был кнорр, ему проломило весь левый борт, разнесло на щепочки. И случилось это намедни – дерево не посерело от дождей. Хотя корабли на порогах, если и застревают крепко, то лишь до ледохода. Когда масса льдин, скрипя и шурша, сплавляется по реке, ни одно судно не выдержит их натиска – даже самый прочный корпус разотрет, как зерно в жерновах.

– Это кнорр Эйнара! – возбужденно крикнул Бьёрн. – Боги наказали ярла!

Хродгейр, усмехаясь, оглядел разбитый корабль.

– Жаль, что они сняли весь груз. Ну да ладно… Вот цена гнилости – мы еще не встретились с Пешеходом, а он уже потерял два корабля!

– Три! А «Черный лебедь»?

– Ха! Сравнил! Там мы сами постарались, а здесь… Как это Николай говаривал?

– Божий промысел! – важно подсказал ромей.

– Во-во! Он самый и есть. Свенельд! Бери своих и двигай к переправе. Мы подойдем водой!

– Понял! Ну, молодцы, обряжаемся!

Валерка выбрал себе шаровары, не заляпанные кровью, и натянул их прямо поверх своих штанов. С кольчугой он расстался не без удовольствия, потому как мало радости таскать на себе эти вериги, да еще в летний день.

Правда, печенежский панцирь из турьей кожи тоже весил немало, но хоть не калился на солнце. Нахлобучив шлем-наплешник с султаном из конского хвоста, Валерка угольком зачернил себе усы, отросшие за время похода.

– Похож на кочевника? – спросил он Костю.

– Вылитый!

– То-то.

– По коням!

– Ну давай… – пробормотал Эваранди.

– Все путем! – уверил его Роскви. – Прорвемся!

И маленький отряд поскакал по берегу, обгоняя дрейфовавший кнорр.

Последний из порогов назывался Струкун, то бишь «Порожек» – проходить его после Айфора и прочих страхолюдных препон было одно удовольствие.

То и дело поглядывая на Струкун, Бородин скакал вслед за Свенельдом. Рядом со Счастливым ехал Турберн в живописном наряде печенежского бека и с бунчуком в левой руке – это был шест, на котором вместо привычного Валерке знамени развевался буйволиный хвост и пара конских.

Рядом с Бородиным ехали Лют и Линду, лучшие стрелки, а замыкающими поспешали Бьёрн, Гринольв и Хадд.

Понемногу в поле зрения попадал перевоз Крария. Берега реки в этом месте сближались, открывая степные пейзажи, а дно иной раз проглядывало – здесь был брод и разливался плёс.

Наверное, Косте и другим, кто сейчас греб на кнорре, такая перемена – от рева порогов до спокойного сверкания на солнце, тихой глади – показалась бы разительной, но Роскви высматривал иное.

– Вон корабль! – крикнул он.

– Вижу! – сказал Свенельд.

У берега покачивался кнорр.

– Когда приблизимся, – предупредил Турберн, – разговаривать только по-печенежски!

– Здрасте! – удивился Роскви. – А кто ж его знает?

– Да никто! Потому и говорите так, чтобы нореги думали, будто мы печенеги!

– А-а… Это можно!

Приблизившись, Свенельд скривился.

– Так я и знал! – сказал он. – Эйнара тут нет. Вон тот, что стоит на носу… Бьёрн, это, случайно, не Хунди Рыжий?

– Он самый. Та еще сволочь.

– Все, молчок! Команда стрелкам – «Шакро итыл»!

– Понято.

Выехав на берег, Свенельд прокричал:

– Хан Айнар! Кары сабай!

И помотал мешком, из которого сочилась кровь. Там и в самом деле лежали отрезанные головы – только не тех, кого заказал Пешеход, а печенегов.

На кнорре загребли, и скоро нос корабля ткнулся в берег. За веслами сидело человек десять.

– Принесли, значит? – ощерился Хунди.

– Бамбарбия, – серьезно ответил Роскви. Подумал и добавил: – Кергуду.

– О как! – подивился Рыжий и спрыгнул на песок. Приблизился вразвалочку, держа руку на мече, и кивнул на мешок: – Покажь!

Свенельд опорожнил мешок, головы покатились по пляжу, песок налипал на кровь.

– Шакро итыл! – хищно улыбнулся варяг.

В то же мгновение тренькнули тетивы луков. Три стрелы ушли, гвоздя гребцов на кнорре. На близком расстоянии, почти в упор, промах допустить было просто стыдно.

А Линду с Лютом, словно наперегонки, уже накладывали по второй стреле. Бьёрн от них отставал – когда весин выпустил третью по счету стрелу, он лишь тянулся за второй.

Тем не менее шестерых гребцов смерть не миновала. Да и Хунди сплоховал – разглядывая отрубленные головы, он отвлекся на мгновение, но и этого кратчайшего мига Свенельду хватило, чтобы взмахом сабли почти отсечь Рыжему правую руку у самого плеча.

Хунди отпрянул, рыча. Неловко, левой рукой, выхватил меч, но Свенельд уже был на земле. Викинг крутанулся, падая на одно колено, и ударил так, словно траву скашивал.

Варяг легко подпрыгнул, уберегая ноги, и обрушил клинок на голову Хунди, снося тому лицо. Обратным движением разрубил Рыжему горло.

Валерка с Хаддом тоже спешились, спрыгивая прямо в воду, и буквально взлетели на палубу кнорра. Несколько человек еще пытались уйти, но это были не викинги, а купеческие охранники.

Хадд с наслаждением зарубил одного из них, раненного стрелой.

– Это тебе за Вагна!

У Бородина душа не лежала к изничтожению безоружных, вот только уговаривать совесть быть податливей ему не пришлось – все, кто сидел за веслами на кнорре, были вооружены и жаждали его крови.

Бородатый мужик с длинными сосульками грязных волос вскочил на скамью, сжимая в руках два длинных ножа, больше похожих на пару коротких мечей, и набросился на Валерия, кроя воздух клинками.

Роскви выставил печенежский щит, плетенный из лозы и обшитый буйволиной шкурой. Задубелая кожа стала твердой, как доска, но гораздо прочнее дерева.

Бородин мрачно улыбнулся, отбивая очередной наскок бородача, – к сабле, которую Валерка сжимал в руках, он привык гораздо лучше, чем к мечу. Дед-казак учил его биться как раз на шашках, и те давние штудии никуда не делись.

Отступив до борта, Роскви провел два молниеносных удара, слившихся в одно движение, – отрубил бородатому левую руку вместе с ножом и тут же распорол шею.

Вот тебе и кровь, хоть умойся ею…

Еще один гребец, видать ополоумев, схватился не за сакс, висевший у него на поясе, а за весло. Так он и помер, держа весло в руках, как канатоходец шест. С разрубленным горлом долго не живут.

А тут и Бьёрн присоединился. Минута – и в живых остались только «печенеги».

– Э! Э-э! – закричал Свенельд. – Одного хоть оставьте!

– А тут еще один живой, – доложил Коротыш. – Поспрашивать?

– Ну да! Пускай скажет, где Эйнар да когда их ожидает.

– Слыхал вопрос? – склонился Бьёрн над раненым гребцом, очень бледным парнем с фантастическим носом. – Выкладывай ответ.

Носатый, прикладывая руку к боку, прошептал несколько слов.

– На Хортице, говорит, ждет! – озвучил Коротыш. – У той пристани, что ближе к храму Хорса! Завтра – последний день! Все?

– Все! – кивнул Счастливый.

И Бьёрн добил носатого.

– Этих куда? – поинтересовался Хадд, пихая ногой остывающее тело. – В реку?

– Зачем? – пожал плечами Свенельд, вертя в руках бунчук, переданный ему Турберном, словно не зная, выкидывать его или погодить. – Еще приплывут раньше нашего. Стаскиваем на землю! Здесь найдется кому хоронить…

Он кивнул на стаю ворон, вившихся в воздухе, и осекся – на пригорок выехал небольшой отряд печенегов. Настоящих.

Увидав издалека, что «свои» уже потрошат добычу, они вскинули бунчук, приветствуя бека. Свенельд не растерялся, тотчас поднял свой.

Печенеги покрутились и отъехали.

– Вот это ничего себе… – пробормотал Роскви.

– Здорово, – согласился Турберн. – Не-е, погожу я выбрасывать ихнюю одёжу! Щас пороги только в ней проходить буду!

Все рассмеялись, снимая напряжение.

– Вроде наши идут, – пригляделся Хадд.

– Точно! «Рататоск» спускается!

– Будем встречать, – ухмыльнулся Свенельд.

Хродгейр внимательно осмотрел захваченный кнорр.

– Не новый, – вынес он вердикт, – но еще походит. Думал я приспособить его на манер погребальной ладьи, чтобы наши ушли в Вальхаллу с почетом, да вот живых жальче… Йодур, как мыслишь, если мы на этой лоханке подберемся к Эйнару, заметит он подвох?

Беловолосый почесал в затылке.

– А смысл? – пожал он плечами. – Гляди! Сверху кнорр так же темен, как и «Рататоск», и снизу краска похожа, только что посветлее. Что на этом подбираться, что на нашем – один черт.

– Вообще-то да, – неохотно согласился Кривой. – Что ж тогда, жечь?

– Хродгейр, – подал голос Костя, – а если сжечь с толком?

– Это как?

– В наших родных местах, вон Роскви знает, делают иногда такие брандеры – берут ненужный корабль, набивают его ветками, смолой, всем, что горит, и направляют на судно противника. Те, кто подводит брандер чуть ли не к борту вражеского корабля, рискуют сильно, зато, когда они подожгут этот самый брандер, и тот столкнется, скажем, со скейдом Эйнара, то сгорят оба!

– Это мне нравится! – оживился Турберн, обожавший всякие новинки в деле уничтожения себе подобных.

– Неплохо, – согласился Йодур.

– Может сработать, – кивнул Хродгейр. – И польза выйдет! А нашим запалим костер на Хортице. Героям там самое место. Тогда собираем ветки, тростник, сухую траву – и поживее!

Уж чего-чего, а травы в степи хватало. Местами сухого бурьяна было столько, что он не давал пробиться молодой поросли.

Травой и сухим тростником забили весь трюм трофейного кнорра, там же нашелся горшок смолы – для починки в пути. Горшок разогрели на костре и хорошенько пролили смолой плавник – выбеленные водой сучья и ветки, которые Днепр выносил на берега с каждым половодьем.

Плавник и сухостой, что нашелся в редких рощицах вдоль берега, уложили поплотнее, поверх травы, с горкой. И на носу кучу нагромоздили, и на корме.

Управлять брандером было можно, вот только грести – вряд ли. Горючий материал не оставил места гребцам. Так что пошел кнорр под парусом. Его повел сам Йодур, а с собой он взял Эваранди и Роскви – эта парочка должна была следить за парусом.

– Инициатива наказуема! – ухмыльнулся Валерий.

– Плавали – знаем! – высокомерно заявил Костя. – Страшно?

– Да не-е… Интересно!

Костя чувствовал себя странно. С одной стороны, ему льстил выбор Йодура – хевдинг за просто так никому не делал поблажек и никого не выделял. А то, что Беловолосый позвал за собой на опасное дело именно их с Валеркой, было объявлением респекта.

Уж такова у викингов логика – чем тяжелее и губительней акция, тем она почетнее. В принципе, все верно, война бывает разная. Один всю Великую Отечественную на складе в тылу просидел, а другой Берлин брал. Кто в почете? То-то и оно.

Само собой, назойливые мыслишки Плюща тоже не покидали. Одна думка так и крутилась в голове на манер заезженной пластинки: «…Погиб смертью храбрых… Погиб смертью храбрых…»

Ничего удивительного или возмутительного – вопрос о мере трусости и храбрости в человеке очень сложен. Заставить себя не бояться вовсе – не получится, да и зачем? Страх – надежный сигнализатор. Люди пугаются, ощущая опасность, поэтому бояться – это нормально.

Смельчак тоже испытывает страх, но тут вся фишка в том, что он сильнее своего испуга. Страшно идти в атаку, а он шагает под пули или, как здесь, под стрелы и дротики.

Нельзя поддаваться страху, надо лишь учитывать боязнь, помнить об опасности – и делать то, что должен.

Только все эти рассуждения – чистая теория. Тут главное – не забояться на практике…

Солнце уже клонилось к западу, когда оба кнорра наконец отплыли. Идти пришлось недолго, вскоре завиднелся остров Хортица.

Островок был не маленьким, вытягиваясь в длину миль на пятнадцать. Живописный, он поражал своим многообразием, словно этот клочок суши ставил своей задачей угодить всем – тут и песчаные пляжи имелись, и крутые скалы, и лес, и дол, и балки. Плескались озера, журчали ручьи, а зверья было как в хорошем заповеднике.

Да это и был заповедник – именно сюда прибывали ромеи для торга со степняками, называя Хортицу островом Святого Григория, и здесь одним из правил был запрет на охоту и войну. Попросту говоря, на торг прибывали без оружия.

Варяги тоже чтили здешние законы, хотя не мнили Святого Григория покровителем острова. Они куда больше почитали Хорса, бога солнца, в честь которого и была названа Хортица.

Подплывая, Хродгейр с Йодуром затеяли почти что богословскую дискуссию о том, имеют ли они право биться с Эйнаром в этом месте, и пришли к консенсусу – воевать на земле Хортицы они не станут, это грех великий, а сживать со свету Эйнарово посольство на воде никто не запрещал.

Варяги с викингами сразу повеселели. Хоть одни поклонялись Перуну, а другие Одину, общего между ними было куда больше.

Того же Одина под именем Водана чтили и русы, а Перун, как утверждали древние легенды, это сарматский Торум, бог неба. Тут все еще туже переплеталось, поскольку сарматов числили в своих предках и русы, и предки норегов.[58] Торум – Тор… Вот вам и связь!

– Вижу! – негромко сказал Йодур, вглядываясь в приближающийся остров. – Вон она, храмовая пристань! Все тут.

Костя всмотрелся – на фоне белого песка покачивались два скейда и пара кнорров – все, что осталось от каравана Пешехода.

– Целимся между скейдов, – велел Беловолосый. – Роскви, горшок не забыл?

– Никак нет! – по-строевому ответил Бородин. – Угли красные, факелы просмолены. Все готово, хевдинг!

– С парусом, если что, поработаете. Только шустро! А как скажу: «Прыгать!» – то сигайте без разговоров и плывите к берегу! Ясно?

– Так точно!

Костя улыбнулся, хоть и малость нервно. Он нисколько не раскаивался, что подсказал Хродгейру насчет брандера, просто исполнить эту идею было задачей непростой.

«На дело» они пошли в одних портках, даже рубахи сняли, чтобы плылось легче, а уж брони и подавно. Ни мечей, ни даже ножей – только щиты. Щит и от стрел защитит, да и на воде поддержит, как спасательный круг.

Особой суматохи на скейдах Плющ не заметил. Он мог насчитать с десяток человек, но никакой повышенной боеготовности не наблюдалось.

– Эваранди! Приспусти правый шкот!

– Есть! – браво ответил Костя.

Кнорр пошел ровнее. Только бы ветер не переменился…

Плющ глянул за корму – «Рататоск» был далековато. Нагруженный легкими деревяшками брандер по чти не погружался в воду и шел быстрее кнорра с грузом и командой.

Надо полагать, бойцы Эйнара не тревожились особо – если они и видели «Рататоск», которого закрывал брандер, то особого беспокойства он не вызывал – ведь передний кнорр был из посольских. Стало быть, все шло штатно.

Ветер, будто желая помочь, задул сильнее, и Йодур проворчал одобрительно:

– Начали, Роскви! Поджигай!

Бородин сунул в горшок с углями факел. Тот затрещал и занялся. Подождав, пока тот разгорится, Валерка поджег от него еще парочку факелов и передал их Косте.

– Я на нос, – сказал Плющ.

– Давай.

Пробравшись по краю палубы и нырнув под парус, Костя сунул факел в загодя проделанную «норку» – трава сразу загорелась, пламя загудело, словно жалуясь, что его придавили сучья, но тут же затрещал тростник и сухие ветки, воспламеняя плавник, сдобренный смолою.

Костя было испугался, что огонь подпалит парус, но быстро успокоился – пристань была уже близко, а разгон они набрали неплохой. Лишь бы только Йодур не «сбил прицел»…

Обратно на корму Эваранди едва пробился – пламя гудело неслабое, жар валил как из топки. На пристани уже догадывались, что происходит нечто недоброе, но опыт ничего не подсказывал.

А огонь разгорался все пуще. Запылал парус, затрещала мачта, пошли лопаться штаги и прочие снасти. Пламя бушевало такой силы, что погребальной лодье впору.

– Прыгайте! – гаркнул Йодур, тиская рулевое весло.

Не раздумывая, Костя нырнул за борт, а когда всплыл, увидал рядом отплевывавшегося Валерку.

Брандер удалялся. На берегу забегали, замахали руками, но было поздно – полыхающий кнорр втесался между двумя кораблями Эйнара.

Костя моргнул, а Йодура уже нет, все скрылось в дыму и пламени.

– К берегу! – крикнул Бородин.

– Давай!

Когда они, мокрые, выползли на берег, брандер сделал свое дело – посольские скейд и кнорр загорелись разом.

Солнце уже село, и в наступавших потемках бушевавшее пламя выделялось ярче и резче.

– Что засмотрелись? – послышалось ворчание.

Костя радостно ухмыльнулся – Йодур выходил из воды, как пародия на водяного.

– Мы уж думали – все!

– Еще чего… Чего Хродгейр медлит? Уйдут же!

– Попались! – заорал незнакомый голос. – Стенульф, здесь они!

Пара викингов выбежала из-за кряжистых дубов. Даже без броней и оружия они выглядели несокрушимыми.

– Никто, кроме нас! – хохотнул Бородин и вышел вперед.

Мордатый Стенульф загоготал, увидав Роскви, и нанес ему сокрушительный удар кулаком, способный и телка свалить.

Бородин отпрянул, подпрыгнул и в прыжке ударил викинга пяткой в грудь.

– Х-ха! – выдохнул Стенульф, падая навзничь.

Его напарник, вытянув обе руки, кинулся к Валерке, собираясь смять, раздавить, кости переломать. Бородин нанес викингу удар носком сапога в висок, и тот упал ничком.

Роскви тут же согнулся, припадая на колено, и локтем перебил вражине шейные позвонки. Йодур метнулся к мычавшему Стенульфу и со всей дури ударил ребром ладони, разбивая противнику горло.

– Готов! А ты горазд драться, Роскви. Надо как-нибудь тебя подучить…

– Меня?! – вылупился Бородин, намечая улыбку.

Беловолосый исчез. Он двигался настолько быстро, что шаги его были смазаны. В долю секунды оказавшись рядом, Йодур несильно ткнул Валерку пальцем, твердым, как зубило, в живот.

Бородин задохнулся, а Беловолосый ответил:

– Тебя. Ладно, двинули…

Пробравшись к пристани, они застали пожар в самом разгаре. Брандер уже прогорал и тонул, зато подожженные скейд и кнорр разгорались, охваченные пламенем от носа до кормы.

– Ушли, гады!

«Рататоск» подгребал к пристани, подальше от горящих кораблей, и воины, собравшиеся на его палубе, могли лишний раз убедиться, что Эйнар верен себе, – «Морской сокол» и «Тангриснир» не приняли боя. Они снялись и поспешно уходили вниз по течению, бросив товарищей с подожженных кораблей.

Около половины «погорельцев» успели вскочить на палубу отходивших скейда и кнорра, а остальные замешкались – и попали под раздачу.

Экипаж «Рататоска» был зол, поэтому пренебрег всякими табу и высадился на пристань. Да и как биться на воде, если корабли горма горят?

Воины Эйнара оказались посмелее предводителя, они стойко приняли удар судьбы, то бишь удары мечей да секир. Сопротивлялись бойцы отчаянно, прекрасно понимая, что пленных не будет. Да и какой истинный воин станет молить о пощаде?

Хродгейр сцепился с Лейфом Тихоней, одним из ближников Эйнара, – ярл и его бросил. Лейф сражался с ожесточением смертника, деваться ему было некуда, разве что захватывать какую-нибудь ромейскую кубару или хеландию и на ней ворочаться до дому. Или догонять ярла, чтобы поговорить с ним по-мужски, вызвать на хольмганг и рассчитаться за все и за всех.

Хродгейр, чтобы прекратить обмен ударами, подставился Лейфу, и тот повелся на уловку – совершил выпад. И тут же лишился мускулистой десницы, даже тяжелая серебряная спираль, что обвивала руку на манер поруча, не спасла.

Сверкнуло лезвие, окрашенное кровью, и раскроило лицо Тихони, да так, что замаралось мозговой жидкостью.

Свенельд тоже отличился – вступил в поединок сразу с тремя бойцами. Те, похоже, плохо соображали, поскольку навалились на варяга всем скопом, мешая друг другу. Наверное, поэтому Свенельд заколол того, что мялся в серединке. Оставшейся парочке стало посвободней, щит Счастливого, держась на одном ободе, не выдержал и развалился, но тут же и тому викингу, что махал клинком слева, резко поплохело – в спину вошло копье.

Правого Свенельд уделал сам.

Бой с самого начала распался на дуэли, победу в которых одерживал, как правило, экипаж «Рататоска». Лишь однажды случилось исключение – Люта зарубили двое данов.

Тех едва на куски не порезали, но Люта уже было не вернуть.

Мгновенно вспыхнувший бой не менее стремительно угасал.

…Скейд и кнорр скрывались за южной оконечностью острова.

– Догоним – поубиваю всех! – кипятился Хвитсерк.

– Поздно догонять, – сказал Хродгейр. – Стемнеет скоро, а ночь нынче безлунная. Двинем завтра с утра.

Константин подумал, что обвинять Эйнара в трусости было бы неверно: в этом времени никто не мог стать ярлом «по блату». В ярлы выходили лучшие воины, а иначе эти скандинавские «графья» остались бы без дружин – какой боец пойдет на службу к недотепе, у которого есть связи, но руки, пардон, из задницы растут?

Пешеход, по всей видимости, следовал своей стратегии: главное – добраться до Миклагарда самому и передать императору хотя бы основную часть даров от Косматого.

Ради этого он жертвовал своими людьми и уходил, пока те бились насмерть. Некрасиво? Зато эффективно.

– Заливай, заливай!

– Ведра где?

– Лови!

Экипаж попытался затушить пожар, черпая воду, причем все внимание было оказано кнорру. Скейд – боевой корабль, а вот дорогой груз наверняка на торговом.

Огонь кое-как сбили и груз спасли – обгорелые сундучки сохранили в целости золотые и серебряные монеты, слитки и прутки, кубки и церковную утварь. Моржовые клыки лежали ниже и ничуть не пострадали – нагрелись только.

Команда «Рататоска» дружно взревела – не зря они почти весь Непр шли по пятам за Эйнаром, не зря терпели боль! Золото уврачует лучше любого лекарства.

– Это всего лишь часть, – быстро сказал Эваранди, боясь, что северяне удовольствуются перепавшей им добычей и откажутся от преследования Эйнара, – на «Тангриснире» куда больше сокровищ.

– Никуда они от нас не денутся, – уверенно сказал Хродгейр. – Некуда им деваться! Мы тут кое-кого поспрошали, – херсир небрежно повел рукой в сторону убиенных, – «Морской ястреб» основательно приложило на порогах. Швы потекли, скейд нужно чинить, иначе им плохо придется. В шторм так и вовсе – воды будет затекать больше, чем они успеют вычерпывать. Свенельд! Ты спускался по Непру, скажи – где Эйнар сможет задержаться?

– На берегу – нигде, – ответил Счастливый. – Только на острове, а таких два. Ближний – это остров Борисфен, который славины переиначили в Березань, а ромеи посвятили Святому Элевферию. Борисфен лежит в устье Непра, но вряд ли Эйнар решится там останавливаться, хотя проверить нужно обязательно. Скорей всего, он направится к острову Левке – тот лежит на море.

– Туда и нам путь держать! – кивнул Хродгейр и построжел. – А теперь позаботимся о павших.

Закат был великолепен – багровые, желтые, оранжевые полотнища на полнеба. И на этом фоне впечатляюще выделялся храм бога солнца – шестиугольное строение с остроконечной крышей, уложенной плитками шифера.

За раздернутыми занавесями виднелось само святилище – несколько костров, разожженных по кругу, бросали отсветы на статую Хорса, истукана, прижимавшего к пузу солнечный диск из золота.

К капищу вели грубоватые каменные ступени, на них недвижимо стояли жрецы – трое стариканов в белых одеждах, с непременными посохами в руках.

Хродгейр храбро вышел к ним и поклонился, испрашивая позволения совершить траурный обряд, дополнив слова подношением.

Старцы милостиво кивнули и даже выделили пузырек с ароматным маслом, пообещав, что их слуги принесут к месту сожжения факелы, запаленные от негаснущего огня храмовых костров.

Место для кремации находилось чуток севернее, на скалистой оконечности Хортицы. Там имелась гладкая круглая площадка, уже не раз опаленная погребальным огнем.

– Дров нынче много, – усмехнулся Йодур. – Займемся!

Корпус полусожженного кнорра порубили быстро, вдесятером. Добавили плавника и хвороста из лесу, и получилась уже не куча даже, а настоящая гора дров.

На самый верх уложили Свейна, Торбранда и Вагна. Их тела, уже тронутые тлением, обрядили в белые одежды, обмазав лица благовонным маслом.

Жрецы не подвели – в потемках показались трое служек, несущих факелы. Их приняли Хродгейр, Свенельд и Хадд.

Священному огню пришлось по вкусу нагромождение дров, он перекинулся, затрещал хворостом, разгораясь, жадно охватывая шершавые стволы плавника, источенные камнями и песком.

Костер запылал ярко и могуче, поднимаясь в небо слепящими клубами, закручиваясь пламенными вихрями. Треск уже не был слышен, теряясь в громовом гуле огня.

Тела героев сгорали, возносясь с дымом к небесным чертогам Вальхаллы.

Подъем скомандовали очень рано, до рассвета. Костя, сонный и вялый, сходил к ручью, что падал с камня в реку, совсем рядом с пристанью, и умылся. Холодная вода хорошо освежила, проясняя сознание, выгоняя остатки сна, возвращая в явь.

– Все на борт! – скомандовал Хродгейр. – Пожуем в дороге…

Экипаж был довольно бодр – ценный груз, что занял место в маленькой загородке под носовой полупалубой, грел их души.

А если они до конца уделают Эйнара, то разбогатеют весьма основательно – и на крепкий дом хватит, и на хозяйство. И на мунд за невесту останется. Стимул – великое дело.

Валерка тоже радовался – его домовитая натура горячо поддерживала и одобряла «раскулачивание» Пешехода.

Костя спокойнее относился к «бонусам». Хотя, чего греха таить, тяжесть «побрякушек» была ему приятна. Но в данный момент, в это самое утро, спокойствие шло не от предвкушения добычи.

Хродгейр продолжал погоню, и это было главным. А Кривой не из тех, кто даст улизнуть врагу или зверю на охоте. Этот, уж коли вцепится, то не выпустит, пока не доконает.

Скрылась за кормой Хортица, по сторонам распахнулся Великий Луг – днепровская пойма, настоящее царство пернатых. Безбрежные плавни уходили, казалось, в бесконечность. Прорезанные массой проток, они перемежались с болотами, озерами, бобровыми запрудами, плавневыми дубняками, клочками степи, и отовсюду доносилось кряканье, писк, щебет. Иногда разжиревшая щука, хватающая птенца, пугала птиц, и громадные стаи пеликанов, бакланов и прочих птахов поднимались в небо, настоящими тучами застя солнце.

– А они не скрылись в плавнях? – нахмурился Йодур, оглядывая шуршавший простор.

– Вряд ли, – флегматично ответил Хродгейр. – Да и что это даст Эйнару? Мы же сможем его запереть на Непре! И будем дожидаться, пока он сам на нас выйдет. Нет, не станет Пешеход задерживаться. Он не успокоится, пока не попадет в Миклагард.

– А нам по дороге! – хохотнул Беловолосый.

Вечером к берегу не приставали, хотя бы потому, что было неясно, где же он, этот берег: на Великом Лугу понятие «суша» было расплывчатым – в обоих смыслах.

Кнорр загнали в камыши и бросили якорь. Натянули тент над палубой и улеглись, кто где мог. Птицы спать не мешали, в темноте их неутихавший гомон смолк, как будто все бесчисленные стаи снялись с места и улетели прочь.

А ранним-ранним утром, когда рассвет только намечался, «Рататоск» снова вышел в путь.

Несколько дней подряд житие не святого Константина наполняли скука и скученность. Непр давно уже катил свои обильные воды на юго-запад, завершая великую дугу по степи.

Река делалась все шире и шире, разрастаясь лиманом и солонея.

Остров Березань осмотрели из чувства долга, никого не нашли, но стоянку обнаружили-таки. Кострище было тщательно забросано песком, все следы прометены пучками веток, но следопытов такими детскими уловками не обманешь.

Угли погасли, но не остыли – «Морской сокол» и «Тангриснир» опережали «Рататоск» меньше чем на день!

От нетерпения Хродгейр приказал гребцам «помочь» парусу. Ходу прибавилось.

Кнорр долго шел на траверзе Гилеи[59], заросшей березами, дубами, осинами, ольшаником. В давние времена в этих местах шумела священная роща Гекаты. С тех пор не менялось лишь одно – обилие оленей, медведей и кабанов.

Охотиться здесь некому было, и зверье процветало.

Следующим утром «Рататоск» вышел в Русское море, на синий простор шумнокипящего Понта Эвксинского.

Кнорр был не шибко быстроходен, но пять-шесть узлов[60] кораблик выдавал-таки. Весь день Хродгейр продолжал держать курс на юго-запад, словно по привычке.

Море привело викингов и варягов в равное умиротворение. Река – это узость, на ней корабль словно пес на привязи. А в море – воля! Здесь тебя ничто не держит и, если кормщик – человек бывалый и знающий, то проведет кнорр и днем, сверяясь с солнцем, и ночью, счисляя свой путь по звездам.

И ветра подскажут путь, и течения, и даже соленость воды.

Солнце закатилось, но парус надувался по-прежнему. Кнорр без устали скользил по волнам, кланяясь большим валам.

На море опустилась ночь, зажглись звезды, складываясь в созвездия. Большая Телега, Палец Аурвандиля, Глаза Тьяцци, Прялка Фригг…[61]

Костя устроился поспать в удобном месте – на скатке запасного паруса. И даже подушка была – моток кожаного каната. Жесткая, конечно, подушечка, но Плющ давно уже перестал обращать внимание на подобные мелочи.

Еще когда они вышли из Сокнхейда, он беспокоился, выдержит ли его городской организм качку. Выдержал, морской болезнью не страдал, хотя на Балтике, пардон, на Восточном море, качало изрядно.

На Русском море кнорр валяло не меньше, но это как в люльке – тебя качают, и ты засыпаешь. Единственное, что мешало, – это сырость. Влага на любом паруснике была повсюду, скрыться от нее было нельзя.

Викингам даже проще было – они не ведали, что это такое – сырые простыни. И объяснять им суть Плющ не рискнул бы – засмеют.

Конечно, и рубахи мокрели. Так, а ветер на что? Обвеет и высушит.

Костя вздохнул, вспомнив Эльвёр. С нее все началось, а теперь девушка далеко, очень далеко. И возвратиться обратно в Вусегард непросто – сорок дней требуется кораблю, чтобы подняться вверх по Непру.

Самое же паршивое заключалось в том, что он и не знал толком, любит или не любит. Ему было хорошо с нею, да, но достаточно ли упругой попы и стройных ножек для того, чтобы признать: «Люблю!»?

Влечение, вожделение – это все присутствует в нем даже сейчас, он томится по гладкому телу Эльвёр, но именно что – телу. А с душой как быть? Классики приучили его, что в любви куда важней духовная компонента. А есть ли она?

И не придумывает ли он себе проблему? Разве влюбленный человек рассуждает о своем чувстве? Сидит такой Ромео и вычисляет степень привязанности к Джульетте…

Любовь, она или есть, или ее нет. Вот только как это понять, если он еще не испытывал «амурных страданий»?

Помучив себя размышлизмами, Костя наконец-то заснул.

Спал беспробудно, а встал ото сна после дружеского тычка Бородина.

– Подъем! – буркнул Роскви. – Эта скоро появится… как ее… розовоперстая Эос.

– Нашелся тут, поклонник творчества Гомера… – пробрюзжал Плющ.

Спать хотелось ужасно. Да еще пригрелся так, а вокруг темно, и даже храпа не слыхать, его плеск волн заглушал.

– Подходим? – хрипло, со сна, спросил Йодур.

– Вроде как… – ответил Хродгейр, сменивший Ульфа за рулевым веслом. – Хадд! У тебя глаза молодые, шагай на нос, высматривай берег.

– Понял!

– Если мы подойдем на рассвете, – стал рассуждать вслух Беловолосый, – то можем застать Эйнара врасплох.

– Если он там.

– А где? Куда ему еще податься? К Тавриде? Так там хазары…

Костя промыл глаза, проморгался, утерся рукавом и поглядел.

Прямо по курсу расстилалась мгла, и было не понять, где кончается море и начинается небо – мутный горизонт терялся в потемках, и все сливалось в первозданный хаос.

Восток выделился серым призрачным светом, предваряя восход, и этого предутреннего сияния хватило, чтобы разделить воду и небеса.

– Земля! – крикнул Хадд. – Вижу землю!

– Прямо?

– Левее бери!

«Рататоск» чуток сменил курс, вот тут-то и Костя приметил темную полоску, что едва-едва кривила горизонт. Земля. Остров Левке.

Как его только не называли – и Левке, и Фидониси, и Змеиным!

Богиня Фетида, по преданию, подняла остров со дна моря для своего сына Ахилла.

Древние эллины послушно посвятили остров Ахиллу и даже возвели в его честь большой храм. Мореходы, что водили свои корабли из Афин в Ольвию, обязательно заходили на остров, дабы поклониться герою, – именно здесь находилась его могила.

Левке обрывался в море скалистыми склонами где в два человеческих роста, а где и выше мачт. Подойти к берегу можно было лишь с севера, туда-то кнорр и направился.

Восток все светлел, обещая скорый восход, но желание Йодура – застать Эйнара врасплох – не исполнилось. Подойдя ближе к берегу, экипаж «Рататоска» увидал, как скейд «Морской ястреб» отчаливает от полуразрушенной пристани.

– Догнать! – взревел Беловолосый.

– Тише, тише, – угомонил его Хродгейр. – Догоним. Куда он от нас денется! Но сначала – кнорр!

– Ты прав, – проворчал Йодур.

– К берегу!

– Не подвох ли? – шибко почесал голову Беловолосый. – Что ж это они «Тангриснир» бросили? Может, все оттуда сняли да перетащили на скейд?

– А как? И куда им все добро девать? Под скамьи?

– Тоже верно… Ну тогда к берегу!

Эваранди с волнением следил за уходившим скейдом. «Морской ястреб» сидел в воде глубоко, но вряд ли за счет сокровищ. Хотя, наверное, часть посольских даров перенесли-таки на скейд.

Обернувшись к Кривому, Костя сказал:

– На кнорре хоть и купцы с охраной, а не воины, но их нельзя оставлять в живых – станут болтать о тех, кто извел посольство.

Хродгейр кивнул:

– Это верно. Посольство должно исчезнуть.

– И мы им в этом поможем! – хохотнул Бьёрн.

«Морской ястреб» уже скрылся за скалами, когда «Рататоск» причалил прямо к борту «Тангриснира».

Еще на подходе Костя видел экипаж – торгаши бежали наперегонки с охранниками. Видимо, не надеялись устоять в морском бою.

– Роскви! Бьёрн! Ульф! И ты, Эйрик. Остаетесь здесь. Все просмотрите, проверьте, не подрубили ли эти днище. В общем, разберитесь! А мы будем чистить остров.

Эваранди перепрыгнул на палубу «Тангриснира», заметив мимоходом, что кожаный полог с трюма сдернут, кое-где тюки вскрыты – видимо, славное купечество, сбегая, кое-что «прихватизировало», надеясь уцелеть.

Ну-ну, надейтесь-надейтесь…

Остров зарос невысокой травой, как где-нибудь в степи, да кустарником. Сплошных зарослей не было, лишь отдельно стоявшие кипарисы ракетировали в небо прилизанными веретенами.

– Хадд! Поднимайся на холм. Оттуда все видно, будешь нам указывать.

Было заметно, что Хадду эта перспектива не по нутру пришлась, но спорить он не стал – полез на высоту. И сразу же указал на скалы, что дыбились слева от «карательного» отряда Хродгейра.

Викинги с варягами бросились туда и застали милую картину – два немолодых уже мужика в грязных рубахах дрались, перетягивая большой моржовый клык, пинались, лягались, ругались.

Йодур утихомирил обоих придурков – махнул мечом, подрубая затылок одному из них. Его противник упал на спину, вырвав бивень из слабеющих рук. Клинок Беловолосого тут же покончил с лежачим – острие вошло тому в горло, обрывая пульс.

– Готов! Двигаем дальше.

Костя первым перевалил небольшую возвышенность и очутился перед храмом Ахилла. Он был выстроен в лучших традициях Эллады – на террасе из блоков известняка высились ряды стройных каннелюрованных колонн, поддерживавших крышу с фронтоном.

Неизвестно, чем древние зодчие ее покрывали, но ныне даже следа от кровли не осталось – храм просвечивался солнцем насквозь.

– Туда!

Костя, Кривой, Йодур и Ульф поднялись по ступеням и миновали вход-наос. На постаменте высилась мраморная статуя Ахилла Пелида с обломышем копья и треснувшим щитом.

Дожди и ветер немало попортили изваяние, но впечатление от него все еще исходило сильное.

В дальнем углу святилища прятались четверо, кто с мечом, кто с небольшой секиркой, один с копьецом.

– Что вам надо? – взвизгнул копьеносец.

– Ничего, – хладнокровно ответил Хродгейр.

Его визави не совладал с нервами и бросился на Кривого, выставив копье.

– А-а-а!

Хродгейр в манере тореадора уклонился, перехватился за ископище и обрушил меч на голову копейщику. Без шлема, та раскололась, как арбуз.

А Эваранди было попросту стыдно – он мешкал, ожидая, пока его товарищи сделают всю грязную работу, поскольку назвать боем это избиение нельзя было. Они высадились на остров не как воины, а как каратели.

С другой стороны, совесть тоже надо иметь – экипаж «Рататоска» выполнял задание, данное ему Хранителем. Боясь, что совесть совсем его загрызет, Костя прибавил шагу.

Тут же один из торгашей с секирой сам бросился на него. Плющ отшагнул, коротким взмахом клинка отнимая жизнь.

А вот Ульфу достался парниша умелый – он не только успешно отбивался от Меченого, но и напирал, легко орудуя ромейской спатой.

Йодур не стал дожидаться конца поединка – метнул нож, засевший в шее умельца. Четвертого уделал Хродгейр.

– Ищем дальше, – деловито сказал он, вытирая лезвие о рубаху убитого.

Дальше была небольшая рощица лохматых туй, где прятался сам купец, белый от ужаса, трясущийся так, что зубы у него стучали, губы шлепали, и ничего членораздельного он не издавал.

– Привет! – улыбнулся ему Йодур.

– Ва-ва-ва… – ответил купец. Молниеносное движение клинка – и торгаш на всю жизнь излечился от страха.

Обойдя весь остров, «каратели» вернулись к стоянке, где обнаружили еще два трупа.

– Со страху напали! – хохотнул Бьёрн. – Не знали, куда деваться!

– Но мы одного допросили, – добавил Роскви. – Он сказал, что их всего одиннадцать осталось, когда Эйнар ушел. Они почему остались-то – кормщик ихний сбежал с ярлом! И пару сундучков прихватил. Пешеход вроде как тоже хапнул, что смог унести.

– То-то скейд так осел, – хмыкнул Хродгейр. – Одиннадцать, говоришь… Мы скольких порешили, да вы тут… Ага… Выходит, что еще двое где-то прячутся.

– Так осталось тут чего? – не выдержал Беловолосый.

Бородин молча отступил и поднял крышку небольшого, но увесистого сундука.

Тусклое, маслянистое сияние золота ослепило глаза северян. Кубки, цепи, гривны, кресты, монеты, пекторали, перстни…

– Неплохо, – промурлыкал Хродгейр, – очень даже неплохо… Так, быстро обходим остров, кончаем с этой парочкой – и за Эйнаром! Если этот йотун недоделанный сумеет удрать, он вполне может заложить нас Косматому, и тогда не миновать войны – Харальд спалит Сокнхейд. Все это золото достанется нам, и мы поделим добычу честно, но никто никогда не должен узнать, где мы его взяли. Клянитесь!

– Клянемся секирой Перуна! – прогудели варяги.

– Да постигнет нас гнев Одноглазого! – сказали викинги вразнобой.

– За дело!

Левке был невелик, так что двоих недобитков на шли быстро – устроили облаву и вышли к пещерке, куда оба «опасных свидетеля» и забились.

Жалости особой Костя не испытывал – все по правилам. Поэтому, когда один из свидетелей внезапно вспорхнул, подпрыгивая с места, и дал деру, Плющ рефлекторно выхватил меч и достал беглеца, разрубая ему бок.

– Во! – довольно кивнул Хродгейр. – А то бегай за ними…

У Кости же в этот момент мысли были тоже далеки от идей гуманизма – он думал, что только в фильмах-боевиках мечи рубят легко и просто, расчленяя хомо сапиенса вдоль и поперек. На самом-то деле организм человеческий весьма прочен, походя на сучковатое полено, которое замучишься колоть.

Даже хорошо отточенный меч из качественной стали требует приложения немалой силы, чтобы сечь до смерти…

Плющ даже головой покачал: да, братец, совершил ты, что называется, погружение! Воспринял и правила здешние, и нравы.

А как еще?

Зарубив последнего из несчастных, Кривой распорядился:

– Йодур, ты поведешь «Тангриснир». Бери половину воинов – и отходим. День только начался, нагоним Эйнара и покончим с ярлом!

Каждый из кнорров облегчился, неся на себе не слишком большую команду, поэтому оба корабля скользили по волнам, выдавая неплохой ход.

А вот о «Морском ястребе» сказать того же было нельзя – скейд был перегружен не только золотыми цацками, но и людьми. С одной стороны, это давало выигрыш – можно было сменять гребцов, но уж больно глубоко погрузился корабль.

Три дренга постоянно откачивали воду из трюма. Ну как откачивали… Один зачерпывал, другой принимал ведро и поднимал наверх, третий выливал за борт. И черпать приходилось в темпе – море просилось на борт, сочась между досок. Разболтался скейд.

А чем глубже погружался корабль, тем больший напор воды, ее сопротивление, нужно было преодолеть. И поэтому скейд, куда более быстроходный, чем кнорр, сравнялся в скорости с «Рататоском».

Эваранди попал на «Тангриснир», под командование Йодура, и напрямую участвовал в гонке – тягал весло, прибавляя кораблю хода.

– Зажмем Эйнара с двух сторон, – проговаривал Беловолосый, выполняя работу загребного, – и ударим! Линду! Кончай грести, а то руки будут трястись.

– Моя немного погребет, – не согласился весин.

– Вот промахнись мне только…

– Моя не промахнись.

Плющ иногда оборачивался, чтобы глянуть вперед, и с радостью убеждался, что дистанция между кноррами и скейдом сокращается. И весь день впереди!

Правда, грести весь день не получится – силы истощатся часа за три-четыре. Потому-то и спешил Йодур – чем быстрее они нагонят Эйнара, тем свежее будут воины. Измочаленные греблей, бойцы просто не смогут достойно биться.

– И… раз! И… два!

Помог ветер – внезапно посвежев, он выдул паруса кнорров, и те сразу побежали шибче. А вот скейду дуновения помогли не слишком – «Тангриснир» и «Рататоск» приблизились настолько, что своими парусами стали отбирать ветер у «Морского ястреба».

Со скейда прилетели первые стрелы, но щиты по бортам пока защищали гребцов. Линду не отвечал, только собирал вражеский боеприпас – пригодится. Стрелять из лука навесом имеет смысл тогда, когда лучников целый отряд. Выпустишь тридцать стрел зараз – обязательно в кого-нибудь угодишь.

Йодур сменил рулевого и хищно улыбался, замечая, как медленно, но верно сокращается расстояние между кноррами и скейдом. Не уйти Эйнару!

– Лучникам приготовиться!

На скейде тоже поняли, что бегством им не спастись, и готовились к бою. Стрелы, выпущенные с «Морского ястреба», то и дело тюкали о палубу «Тангриснира», протыкали парус, но это лишь наполняло душу Эваранди мрачным торжеством – растрата содержимого колчанов говорила о многом. Прежде всего, о том, что на скейде обстановка сложилась крайне нервозная. Бойцов там не меньше, чем на кноррах, но когда ты удираешь, а тебя догоняют, сразу становится ясно, за кем правда, за кем победа.

Конечно, далеко не все, уходящие от погони, слабее своего противника, и шанс одержать верх у них есть. Отчего же тогда стрелки на «Морском ястребе» так несдержанны?

Линду, скрытый от врага в самом носу, между бортами, сходившимися к острому форштевню, наложил первую стрелу. Привычной ухваткой взяв лук, он привстал, мгновенно вскидывая свое оружие, выпустил стрелу и сел. Мгновение спустя в борт ударили две стрелы. Весин чуть улыбнулся.

Переместившись ближе к мачте, он снова поднялся. Выстрелил, тут же наложил вторую стрелу, выпустил и ее. Причем так быстро, что Костя за то же время вряд ли успел бы послать и одну-единственную оперенную хворостину.

– Ну как? – спросил Йодур.

Весин поднял три пальца. Сколько стрел, столько и попаданий.

– Дротики готовь! Копья!

Кнорры стали обходить скейд, сближаясь с ним борт о борт. Крики и ругань с «Морского ястреба» доносились очень хорошо.

Йодур презрительно скривился – даже мачту не уложили! Эйнар не хочет биться – он жаждет уйти. Приходится вступать в сражение под парусом, что не очень удобно.

Вся команда замерла в ожидании, прикрытая щитами. Копье, пущенное со скейда, угодило в щит Роскви, пробивая доски насквозь.

Бородин, матерясь, сбросил его с руки. Тут же подхватив пару дротиков, он по очереди метнул их. И уже целый град острых колющих предметов полетел в обе стороны.

Крики отмечали попадания.

– Крючья!

«Кошки» полетели с «Рататоска» и «Тангриснира», цепляясь крючьями за борта. Веревки мгновенно натянулись, смыкая три корабля в одно место для битвы, но и Йодур, и Хродгейр не стали дожидаться полной «стыковки» – они перепрыгнули на палубу скейда, издавая победные кличи.

И с «Морского ястреба» тоже скакнули трое. Один сразу угодил на копье Эйрика, другой некстати поскользнулся и заработал обухом секиры от Свенельда, а третий, полуголый, изображавший берсерка, запрыгал по лавкам «Тангриснира», рыча и пуская слюни.

Костя, не думая, ослабил хватку на щите и метнул его. Щит полетел ребром, подбивая «берсерку» ногу. Тот упал, но сразу же вскочил, нанося страшную рану Снериру Мокрому.

И тут Плющ совершил явную глупость – он сделал выпад, прокалывая «берсерку» бочину. Вернее, это Костя так думал, что прокалывает. На самом деле полуголый извернулся, и кончик его меча мелькнул на расстоянии ладони от Костиного носа.

«Берсерком» тут же занялся Свенельд, спасая Эваранди, а Плющ, глубоко дыша от выплеска адреналина, осознал вдруг, что ему только что едва не явилась старуха с косой.

Он что, дурак? Бросаться на опытного викинга! Насколько этот полуголый тип перевоплотился в медведя, неясно, но то, что у него хватает умений на десятерых Эваранди, ясно без доказательств.

Кто ему Мокрый? Да никто! Но Снерир – один из тех, кто бился рядом с ним, бился за него. Снерир – свой, и никому не позволено убивать его.

Так Костя совершил второе открытие за день – испытал драгоценное чувство товарищества.

Свенельд подловил берсерка – тот стал хромать, щит, брошенный Костей, здорово повредил ему ногу, – и Счастливый воспользовался этим обстоятельством. Полуголый утратил известную толику подвижности и пропустил один удар. Он почти ушел от него, отделываясь глубокой бороздой на груди, которая почти не кровенила – признак берсерка! – но варяг не испытывал большого почтения перед раздетыми безумцами, грызущими щиты и нагнетающими в себе ярость.

Почти танцуя, перепрыгивая со скамьи на скамью, он наносил берсерку легкие раны, едва дотягиваясь, удерживаясь на зыбкой грани. И вот лезвие чиркнуло берсерка по животу, распарывая мышцы и выпуская кишки.

Полуголый с изумлением глянул на сизые внутренности, и это был последний взгляд в его жизни – короткий рубящий удар рассек берсерку шею до кости, вскрывая вены и сонную артерию.

Тут уж никакое колдовство, никакие заговоры помочь не могли – жизнь стремительно покидала полуголого, утекая вместе с кровью.

Все. Готов.

Костя оглянулся, сжимая в руке меч. В эти мгновения он чувствовал какую-то опьяняющую радость, что бодрила и возбуждала. Он, студент-отличник, упивался дракой!

Это было третье открытие.

Ему было не видно, что творится на палубе «Рататоска», а на скейде творилось самое настоящее мочилово, иначе не скажешь.

Все румы были залиты кровью, скользили под ногами. Костя ясно видел чью-то отрубленную кисть, потом Йодур ударил своего противника кулаком, в котором был зажат меч, и переступил, носком сапога сбрасывая обрубок.

Вражина, получив по зубам, качнулся, и Беловолосый тут же воспользовался мечом по прямому назначению – коротким рубящим движением ударил в шею.

Вскочил на агонизирующее тело, нанес секущий удар сверху вниз, отбивая чей-то клинок, заехал этому кому-то ногой и спрыгнул на палубу, уберегаясь от стригущего маха сбоку, – секира пронеслась там, где недавно трепетали на ветру белые волосы.

Удар с оборота достиг цели, а секира припоздала – пока погасишь инерцию, пока разгонишь!

– Руби, Хадд!

– Сзади!

– Вижу!

– Меч мне!

– Держи!

– Поймал! На-а!

– Бьёрн, я иду! Держись!

– Эйрик!

– Здесь я!

– Помоги…

– Щас! Куда прешь, зараза?

– Получи!

– Готов?

– Готов!

– Врежь ему от меня!

– Один…

– Сдохни!

– Один, я иду к тебе…

– Вот мразь! Чуть руку мне не оттяпал!

– Берегись!

– Да что он ко мне пристал!

– Роскви, сюда!

– Я здесь!

– Удерживай этого.

– Есть!

Хродгейр, мимоходом подрубив бок одуревшему хускарлу, сошелся в поединке, которого так долго ждал, – его противником стал сам Эйнар Пешеход, здоровенный детина, выделявшийся ростом и шириной плеч даже среди норегов, ребят огромных.

Шлем на ярле был обычным, а вот доспех выделялся продвинутостью – обычный кожаный панцирь был обшит спереди толстыми стальными пластинами, квадратными и прямоугольными, складывавшимися в латную «мозаику», защищавшую грудь и живот. Металлические бляхи были наклепаны на плечи, свисая еще неведомыми в этом времени эполетами, на локти, прикрывали спину этаким паркетом. А на ноги Эйнар натянул ноговицы – тяжелые кольчужные чулки, подвязанные к поясу. Вся броня тянула пуда на полтора, но Пешеход, похоже, не слишком замечал тяжесть лат.

Кривой, видя такое дело, усмехнулся презрительно.

– Что ты, как черепаха, забился в панцирь? – спросил он. – Боишься, что я тебя оттуда выковыряю? Правильно боишься…

– Тебе не понять, презренный! – пророкотал Эйнар-ярл.

– Ах, какие слова мы знаем!

Сделав требовательный жест, Хродгейр поймал брошенную ему секиру, не слишком большую, но с топорищем, окованным стальными кольцами – не перерубишь.

Боевой топор – страшное оружие в умелых руках. Секира, она и есть секира, массы у нее побольше, чем у меча. Остановить после замаха трудно и разогнать нелегко. Приходится постоянно держать секиру «на махе», она должна всегда двигаться – так легче ударить самому или отвести выпад противника.

И боевой топор заиграл в руках Кривого, он описывал дуги и сплетал восьмерки, бросая солнечные зайчики начищенным лезвием.

Эйнар ринулся первым, с грубым горловым клекотом обрушивая тяжелый – по росту – полуторный меч. Но Хродгейр только казался медлительным; когда надо, он двигался очень даже живо.

Уйдя из-под удара, Кривой крутанул секиру, задевая бок ярла, где сходились края доспеха, стянутые завязками. Одна из них лопнула, пропуская лезвие секиры. Побежала струйка крови, но это была всего лишь царапина – стальные пластины не позволили нанести глубокую рану.

Эйнар ударил наискосок, но меч жалобно лязгнул, отведенный обухом. Кривой сделал мгновенный выпад, целясь острым концом секиры, и прорезал-таки щель между пластинами на животе. Ярл тотчас же ответил, нанося высокий удар, но Хродгейра спас печенежский шлем с конским хвостом – это было вовсе не украшение, вроде плюмажа, а защита. Конский волос крепок, и меч скользнул по хвосту, подрезав отдельные волосины, но не коснувшись шеи, и ушел за спину Кривому.

А херсир вовсе не дожидался, когда ярл закончит свое упражнение, и совершил, казалось бы, недопустимое – спрыгнул с рума, оказываясь ниже Эйнара, и с короткого замаха ударил снизу вверх – секира вошла Пешеходу под панцирь, разрезая пояс и проникая в утробу.

Пояс лопнул, и увесистые ноговицы свалились, опутывая ярлу ноги. Эйнар качнулся, взмахивая мечом, и обязательно удержал бы равновесие, но Хродгейр был против – сверкнувшая секира ударила Пешехода в необъятную грудь.

Ярл отшагнул, запнулся и полетел за борт. Тяжелое железо мигом утянуло Эйнара на глубину – только белое запрокинутое лицо Пешехода мелькнуло под водой – и разошлась волна.

Впрочем, не все воины ярла заметили гибель предводителя – они продолжали сражаться, просто защищая свои жизни.

Костя метнулся на помощь Валерке, на которого наседал сопевший и сипевший разбитым носом викинг. Бородин не продержался бы и пяти секунд, но рядом с ним работал мечом Хадд, отвлекая на себя часть внимания норманна. А тот, несмотря на солидную комплекцию, бился как кот, совершая множество молниеносных движений, среди которых не было ни одного лишнего.

«Третьим будешь?» – мелькнула у Плюща сакраментальная фразочка. «Буду!»

Он с разбегу нанес сопевшему укол в область печени, но кольчуга выдержала, зато викинг рассердился и отмахнул мечом, стремясь поразить «третьего лишнего». Всего лишь на мгновение приоткрывшись, викинг дал возможность Роскви подсечь себе ногу, да хорошо так, задевая кость. Брызнула кровь, и викинг заорал благим матом, завертелся чертовой мельницей, напоминая Косте медведя, которого достают лайки.

И все же втроем «лайки» доконали «косолапого» – удары Роскви, Хадда и Эваранди напоминали укусы, каждый из которых был не смертелен, хоть и болезнен, но стая почти всегда одолеет одиночку. Истекая кровью, викинг сильно сдал, движения его замедлились, сознание угасало, и вот Костя нанес решающий укол в горло.

Харкая кровью, сопевший мягко повалился на колени, страшно улыбнулся, пуская черные струйки, и рухнул, раскидывая руки.

– Хорош был, бычара, – сказал Бородин, отпыхиваясь.

– Хорош, – согласился Эваранди.

Йодур, проходя мимо, одобрительно хлопнул Костю по плечу и словно разбудил его. Плющ с изумлением огляделся, замечая, что воины «закругляются», прекращая боевые действия, – все, извели вражью силу. Хвитсерк, хромая, ходил по палубе «Морского ястреба» и добивал раненых. Ему помогали Эйрик и Ульф.

Йодур приблизился к Кривому и сказал, хмурясь:

– Мы потеряли Орма, Хальвдана и Акуна.

Хродгейр замедленно кивнул.

– Убитых врагов – в море, – распорядился он, – пускай составят компанию своему ярлу. Груз и трофеи перетащить на кнорры. Погибших уложить на палубу скейда, пусть он станет им погребальной ладьей.

Так и поступили.

Опустошенный и спокойный, Костя смотрел за корму, где пылал «Морской ястреб». Вот и еще одна страница жизни перелистнута, еще несколько товарищей покинули Срединный мир.

В Вальхалле их ждут погибшие герои, они станут биться и охотиться, а затем пировать. Таково суровое счастье тех, кого уносят на своих крыльях валькирии.

В стороне, за дрожащим муаром жаркого воздуха, показался двухмачтовый корабль с косыми парусами.

– Дромунд[62], что ли? – солидно заметил Роскви.

– Нет, – пригляделся Йодур, – это хеландия, грузовая посудина. Ну, что? Доволен?

Костя слегка вздрогнул – неужто Беловолосый знает о его задании? Фу ты, глупость какая…

– Доволен, – искренне признался Плющ.

Йодур расхохотался и зычно скомандовал:

– Поднять паруса!

Море приобрело цвет размытого сапфира, теплынь заставила варягов и викингов разоблачиться до штанов. Все были босиком и воняли изрядно, хотя и купались постоянно.

– Что это за вода? – фыркал Свенельд, влезая на борт. – Теплая, будто кто ее в котелке подогрел. Не освежиться, ничего…

Черные дельфины весело прыгали прямо по курсу, а иные плыли рядом, словно сопровождая кнорры.

Пришло время, и впереди зазеленел берег, пошел волнистой линией. А вот и Босфор нарисовался…

Костя счастливо вздохнул.

Все тревоги, все страхи и заботы отлетели, забылись, перестали быть. Впереди их ждали лишь радость и удовольствие.

Золота в трюмах хватит на всех, тем более что экипаж сократился. Конечно, жаль погибших ребят, но у северян память короткая.

Да, дескать, был такой Орм Мясоед, так что ж? Он нынче пирует в чертогах Вальхаллы и с улыбкой глядит вниз, на нас. Что ему злато-серебро, когда Мясоед сидит за одним столом с героями и богами?

Черный дромон с громадным расшитым стягом, изображавшим Богородицу, важно прошел встречным курсом. Блекло-пурпурные паруса были свернуты на косых рю[63], два ряда весел размеренно опускались, загребая воду и толкая корабль вперед.

– Костян! – придушенно воскликнул Бородин. – Это же Византия! Настоящая!

Плющ только улыбнулся. Он был совершенно спокоен, придя в полное равновесие с собой и миром. И благожелательно, с легким любопытством познавшего истину, наблюдал, как перед ним развертываются картины одна другой краше.

Берега Босфора поросли буйной глянцевой зеленью, из разлива которой иногда выглядывали могучие крепости, стерегущие подходы к «отцу городов» и «оку вселенной» – Константинополю.

Сила парусов, влекущая кнорры, сопряглась с мощью течения, увлекавшего суда в глубину пролива.

И вот он открылся, вожделенный Миклагард!

За серой лентой могучих башен и стен пучились семь холмов, утопавшие в зелени садов и кипарисовых рощ. Дома, дворцы и храмы великого города белели мрамором, блестели золотой и краснели обычной черепицей.

А над всею столицей империи доминировала рукотворная гора – храм Святой Софии.

– Красота-то какая! – выразился Валерий. – Лепота!

Кнорры, огибая Галату и Перу, вошли в пределы Золотого Рога.

Слева тянулась стена Юстиниана, а вся полоса берега перед этой старой линией обороны была застроена – здесь теснились приземистые амбары и склады, дымились кузни, сохли рыбачьи сети. Сотни корабелов копошились на верфях, снуя по желтым свежеоструганным костякам будущих кораблей.

У гранитных причалов покачивались крутобокие хеландии и селандеры, распластанные галеи и кургузые венецианские нефы.

А народу было столько, что варяги с викингами, привыкшие к малолюдству, только глаза таращили. Купцы, поденщики-мистии, чиновники, солдаты, проститутки, грузчики, расхристанные матросы и капитаны-навклиры в строгих черных накидках-сагиях, особы духовного звания и заезжие варвары – вся эта толпа сновала по порту, орала, ругалась, сговаривалась, торговалась…

Верблюды и ослики, лошади верховые и запряженные в скрипучие телеги тоже добавляли шума, а стены перехлестывал гомон константинопольских улиц.

Хродгейр свистом подозвал Йодура, приближаясь к борту «Рататоска». Два кнорра двигались почти впритирку, и голос Кривого был хорошо слышен.

– Други, – сказал Хродгейр, – не след нам сразу подаваться до дому. Пускай там все уляжется, пускай Косматый свыкнется с мыслью, что посольство его сгинуло по пути. Нам бы год отсидеться, а здесь мы сможем еще и заработать – император с радостью берет таких, как мы, в свою личную охрану… Как ее?

– Этерия, – подсказал Костя.

– Во-во, она самая. Отслужим годик, и каждому из вас император выдаст по тридцать эйриров золота[64]! – Экипажи зашумели, оживляясь. – Согласны?

– Да-а! – заорало воинство.

Еще бы им быть несогласными – ничего не делая, получить такую-то награду! Любо!

Хродгейр довольно кивнул.

– Свенельд! Куда нам?

– Дальше! В самый конец Золотого Рога!

Кнорры добрались до моста Каллиника, что был перекинут через залив напротив башни Анемы и Деревянных ворот. Кормчие завели «Рататоск» и «Тангриснир» в тихую гавань, куда выходил монастырь Мамантис Августа, названного так в честь великомученика Маманда.

Монастырь размещался в уютном предместье, среди садов и виноградников. Именно здесь надлежало пребывать русским купцам и послам.

– Бывал я здесь! – ухмыльнулся Свенельд. – Мы дворец этот Святой Мамой звали! Ха-ха-ха!

На пристани их уже поджидали мытари – коммеркиарии и лигитарии. Свенельд, державший в памяти тутошние налоги, отсчитал коммеркиариям положенную сумму серебром, и те выдали ему целый пучок свинцовых печатей – за право причаливания, за право разгрузки, за использование казенной пристани, за пользование императорскими складами для хранения корабельных снастей, за право стоянки на рейде… «Все включено».

Монахи, готовые разместить опасных гостей, озадачились сперва просьбой Свенельда, но полопотали-полопотали и послали шустрого инока за магистром Никифором Комнином.

Ну, пока суть да дело, варяги с викингами перетащили на императорский склад все свое добро, включая ценности. Покупатели на моржовые клыки да на меха нашлись сразу. Да что нашлись – набежали!

Купцы мигом расхватали редкий товар и заплатили золотом. Северяне растерялись даже, очень уж все быстро произошло, да и золота им привалило столько, сколько они в жизни в руках не держали и даже издалека не видали.

Роскви и Эваранди, как молодым дренгам, полагалось по одной доле из общей добычи, но и эти «дольки» были весьма и весьма щедрыми – несколько кило червонного золота в одни руки!

А тут и магистр явился – этакий пузатенький живчик в длинной красной рубахе-скарамангии, подпоясанной золотым ремнем, в наброшенном на плечи черном плаще-хламиде с вышитым на левом поле золотым орлом и украшенном серебряными бубенцами. Представившись Никифором Комнином, он осведомился у «архонта Корогета», в чем имеется надобность.

Узнав, что прибывшие варанги хотят послужить императору, Комнин едва не расшаркался – видать, надобность в истинных воинах была немалой.

– Вам повезло, – сладко улыбнулся магистр, – ибо я являюсь этериархом, то бишь командую средней этерией, куда мы набираем храбрейших воинов, а варанги – известные бойцы. Условия знаете?

– Три литры золота! – выпалил Свенельд.

– Каждому, – веско добавил Турберн.

– Согласен! – залучился Комнин. – В таком случае не будем терять времени, а отправимся в путь. Я проведу вас к Дому Варвара, где вы станете на постой и будете жить все время вашей службы.

Каждый из варангов нагрузился и оружием, и золотом, и отряд пошагал вслед за непосредственным начальством.

Пройдя мостом Каллиника, варанги миновали ближайшие ворота – стража молча повиновалась знаку магистра – и двинулись по широкой улице, застроенной высокими каменными домами.

– Это ж как там жить-то, – пробормотал Хадд, задирая голову, – на вышине такой… А забираться как?

– По лестнице, – улыбнулся Костя.

– Не-е… Лучше я к земле поближе!

Комнин обернулся и заговорил тоном пожестче, уже как с подчиненными:

– Первый месяц вас не допустят к Наивеличайшему – будете нести охранение снаружи: у входа во дворец, у выходов в парк, на Ипподром, во храм. Если же вы будете смирны и послушны, если вас не заметят в пьянстве и буйностях, то вам доверят охрану опочивальни базилевса, личных покоев императрицы, дворца великого логофета и Золотой палаты. Вам также будет вменено в обязанность сопровождать всюду его величество во время его выездов за пределы Священных палат.

– Сопроводим, – благодушно ответил Свенельд, – чего там…

Дойдя до перекрестка, варанги вышли на центральную улицу Константинополя – великолепную Месу.

По обе стороны очень широкой Месы тянулись колоннады портиков, защищавших пеших от дождя и солнца.

Варанги были потрясены величием города, но виду не подавали. Молча, каменея лицами, они шагали мимо цистерны Аспара, куда вливалось столько воды, что можно было год поить всю Альдейгу, и еще бы осталось; мимо пышных храмов, мимо беломраморных дворцов под крышами из золоченой бронзы, под двойною аркадой акведука Валента, прямо к старой стене Константина.

Миновав ворота Сатурнина, пройдя обширную площадь – форум Аркадия, с огромной колонной посередине, Никифор Комнин привел отряд к Дому Варвара – большому особняку с колоннами по фасаду и тонкими башенками по углам, стоявшему в глубине двора, засаженного кипарисами.

– Казарма! – ухмыльнулся Бородин.

– Похоже, – наметил улыбку Плющ.

Варанги сразу разошлись по дому, стали «забивать» себе места, а тут и еще один отряд объявился – старожилов, так сказать, варягов из Хинугарда. Быть бы драке, да старший у хинугардцев – Гомол, сын Труана, – оказался знакомцем Свенельда.

В итоге все побратались. Да и что варангам делить? Литры золота достанутся каждому, тут с этим строго – не дай бог, прознают наемники, что базилевс может их «кинуть», кто тогда пойдет на службу в среднюю этерию? Кому охранять царственных особ? Местным гвардейцам-иканатам в посеребренных латах да с перьями на шлемах? Так любой варанг уделает десяток таких «петухов» и даже не запыхается.

К вечеру у Кости разболелась голова – и от выпитого, и от обилия впечатлений. Так что легли пораньше.

С утра началась служба, варангов провели в Священные палаты, как тут назывался дворец базилевса. Почему во множественном числе? Да потому, что дворцов этих было немало – целый комплекс. По бесконечным залам и галереям с утра до вечера бродили десять тысяч придворных, слуг и рабов – больше, чем в Париже этой поры!

Прошел день, минул другой. Константин помнил прекрасно, где находится портал, и даже сходил проверить, там ли. Портал был на месте, просто уходить вот так вот сразу не хотелось. Когда еще удастся посмотреть на улицы и дома настоящего Константинополя!

Но вечером третьего дня Плющ пихнул задумчивого Бородина и сказал:

– А не пора ли домой?

Роскви мигом ожил:

– Пора! Только попрощаться надо с мужиками.

– А мы не сейчас. Давай прямо с утра? Гостинцев купим…

– Точно! – загорелся Валерий. – Я на Месе такие печенюшки видал – объедение! Верка такие любит.

– А мелкая?

– А мелкой рано еще.

– Жестокий папа.

– Не жестокий, а справедливый! Ну ладно, завтра так завтра.

Наутро Эваранди и Роскви спустились в вестибул – что-то вроде холла – и подошли к Хродгейру. Тот как раз облачался, натягивал поддоспешник.

– Архонт Карагет, – обратился к нему Костя с легкой улыбкой, – нам с Роскви пора уходить.

– Куда? – удивился Кривой.

– К себе домой. Ты не волнуйся, он не на севере, люди Косматого нас не увидят.

Хродгейр кивнул и усмехнулся.

– Я так до сих пор и не понял, Эваранди, откуда ты приходишь, – мягко проговорил он, – и не стану об этом спрашивать. Но помни – и ты, и Роскви, – что в моей дружине всегда найдется местечко для вас.

– Мы не забудем, херсир.

Варанги обступили «гостей из будущего» и стали прощаться. Свенельд просто руку Косте пожал, Хадд сказал: «Бывай!», а Йодур пробасил: «Ежели что, то до будущей осени мы тута».

Друзья подхватили свои манатки и покинули Дом Варвара. Не торопясь, пошагали по Месе, направляясь в сторону Святой Софии. По дороге Валерка накупил сладостей да пару перстенечков. «Византийской работы!» – сказал он, улыбаясь.

С форума Августеон, куда выходили и Священные палаты, и Святая София, Костя свернул на Халкопрачийскую улицу, ведущую к площади Стратегион и дальше, к воротам Урбикия. Неприметная часовня с большой медной иконой Святого Николая стояла в сторонке, окруженная кипарисами.

– Сюда, – сказал Костя, сворачивая к часовне.

Внутри было тихо и пусто. Внезапно Плющ насторожился, уловив чье-то присутствие. И тут же из-за мраморной колонны вышел Эйнар Пешеход.

Это было невозможно, но вот же он!

Огромный человечище был без броней, в простой рубахе и портках, заправленных в сапоги, – так ходили матросы или поденщики.

– Ну вот и свиделись, – пророкотал ярл.

– Ты восстал из мертвых? – хладнокровно спросил Плющ. – Забавно… Как же тебя отпустила старушка Хель?

Эйнар осклабился и вытащил большой нож из самодельных ножен, крепко, но коряво сшитых из кожи.

– Вот что меня спасло, – покрутил он клиночек. – Завязки я распорол и скинул панцирь. И шлем ушел на дно, и ноговицы, и даже мой меч, мой любимый меч… Когда я вынырнул, никто меня не заметил даже, и я, проклиная всех вас, поплыл на запад. Боги были благосклонны – я встретил хеландию, ромеи подобрали меня, они любят спасать во имя своего бога. И я поклялся, что изведу всех вас, начиная с самых слабых и кончая Хродгейром. О-о, его я убью с особенным старанием!

– У тебя уже была возможность это сделать, – усмехнулся Костя, – и не одна, однако ты оказался то ли дураком, то ли трусом, и все просрал. Ты хочешь нас извести? Что ж, понятное желание. Вот только ни Хродгейра, ни Йодура, ни даже малыша Хадда ты не убьешь.

– Это еще почему?

– Потому что сегодня ты умрешь, Эйнар, недостойный звания ярла. Сдохнешь вот в этой часовне!

У Кости было два выхода: метнуться к двери, выскочить и бежать, или напасть. Он напал.

Язык еще договаривал оскорбления в адрес Пешехода, а рука уже скользнула к мечу. Со змеиным шипением клинок покинул ножны, и Костя сделал выпад. Укол!

Похоже, Эйнар не ожидал, что дренги осмелятся противостоять ему – в самую последнюю секунду тесак отбил меч, но уже сверкнул клинок Роскви, распарывая рубаху – и кожу.

Пешеход взревел, бросаясь на Костю, но тот уклонился от боя, скрываясь за колонной. Эйнар бросился следом, и Плющ неожиданно для себя самого улыбнулся – ситуация напомнила ему смешной мультик, где двое гоняются друг за другом вокруг столба.

Совершив третий оборот вокруг колонны, Костя резко остановился, разворачиваясь и вонзая меч в рыхлый живот Эйнара. Ответный удар был молниеносен, Плюща спасло вмешательство Валерки, который подпрыгнул и с криком «Ки-а-а!», ударил ярла обеими ногами в могутное плечо.

Эйнара здорово приложило головой о колонну, и тогда Костя повторил свой прием – воткнул меч в область печенки. Вытащить клинок он уже не поспевал, поскольку тесак уже падал сверху маленькой гильотиной, – Плющ единым махом бросился на пол и перекатился.

Пешеход, пуча глаза, махнул ножом по воздуху, теряя равновесие, и упал на плиты пола – острие Костиного меча вышло из спины Эйнара, прорвав рубаху.

Великан замычал, заскреб скрюченными пальцами по полу, но лужа крови, что расплывалась под ним, все росла. Напрягшись в последний раз, Пешеход сник, словно сдулся.

– Все, – выдохнул Бородин. – Готов!

– Похоже.

Костя до сих пор не верил, что это его меч убил Пешехода. Наверное, все же ярл был ненастоящий, а блатной. Истинного воина ему не погубить. Ни в жисть.

– Пошли? – молвил он.

– А меч?

– Не хочу, – мотнул головой Костя. – Противно.

– Ну и хрен с ним. Пошли!

Плющ зашел за колонны, где в стене имелась глубокая ниша. Уж как в Интермондиуме различались Регуляторы, неведомо, но стена в нише растаяла, образуя арку.

Бородин быстро юркнул первым, Плющ шагнул за ним.

Все. Конечная.

Спустившись вниз, в Срединный зал Башни, Костя увидал Хранителя Романуса, шагавшего им навстречу.

– Задание выполнено, Хранитель, – доложил Плющ.

Покинув Интермондиум, Костя словно в третий раз перенесся в другой мир. Здесь начинался апрель, таяли последние снега, ветер с моря дул сырой и зябкий.

Все было необычно – машины, пролетавшие по шоссе, многоэтажки на склоне сопки, «рога» Золотого моста. Такое впечатление, что вернулось одно тело, а душа еще долго будет перетекать из прошлого сюда, в настоящее.

Придется привыкать.

Плющ оглянулся на Бородина. Везет человеку!

Никаких рефлексий – идет себе, бубнит что-то… Наверное, бонусы высчитывает. А на плече – рюкзачок с гостинцами. Сейчас отправится на автовокзал и уедет в свой Уссурийск, где его ждут жена и дочка…

– Ни фига мы разжились! – радостно воскликнул Валерка. – Хватит, чтобы дом большой построить за городом!

– Да у тебя там на три дома хватит.

– Ха! У меня! У тебя вон один перстенек на два лимона баксов завесил!

– Это я на старость коплю, – улыбнулся Костя.

Поймав такси, они доехали до автовокзала на Второй Речке. Как раз «микрик» подкатил, и водитель стал бодро выкрикивать:

– До Уссурийска! До Уссурийска!

– Ага! – обрадовался Валерий и «забил» место на переднем сиденье. – Ну давай! И чтоб больше один в прошлое не шастал. Понял?

– Понял, – улыбнулся Костя. – Верочке привет передавай.

– Обязательно!

Уловив, что настроение друга скатывается до плохого и еще ниже, до паршивого, Бородин серьезно сказал:

– Никуда твоя Эльвёр не денется, понял? Ты все равно не смог бы ее взять с собой в Миклагард. Ну ты представь себе только – девушка на «Рататоске»! Фигня полная!

– Да я понимаю… Ладно, садись иди, а то твое место займут. Печенюшки не потерял?

– Угостить?

– Веру будешь угощать. И малой дай попробовать, не будь жадиной.

Помахав другу на прощание, Костя побрел на остановку автобуса – как раз подходил 23-й номер.

«Доеду до Семеновской, – подумал Плющ, – заскочу в кондитерку, к чаю чего-нибудь возьму…»

Его все не отпускало сравнение: Валерка едет к любимой женщине, домой, предвкушает встречу, а он возвращается в пустую квартиру, где его никто не ждет…

Вздохнув, он сел в автобус.

«Все путем, Эваранди. Прорвемся!»