Эрвин Канн, когда-то известный всей галактике как Вычислитель, сумел всё же дойти до Счастливых Островов. И сытое одиночество на них стало едва ли не худшим наказанием. Могучий мозг требует задач, а для этого нужно вернуться к людям и снова перейти гибельное Саргассово болото. Только по силам ли такая задача даже Вычислителю? Появляется немало факторов, иногда — опасных, не укладывающихся в жёсткие рамки формул. Да и способность справляться с задачами отступает под угрозой смертельного риска… Но Эрвин Канн снова выберет самый неожиданный выход.
v 1.0 — создание fb2 — (On84ly)
От самых ног, от пузырящейся лужи, в которую ушли привязанные к ступням мокроступы, и до горизонта расстилалось то, из-за чего планету окрестили Хлябью. Ровное, но не гладкое, в кочках и пучках травянистых растений, кое-где покрытое лужами с застоявшейся вонючей водой, местами оборачивающееся откровенной трясиной, а местами вполне проходимое, но все равно прячущее под надежной, казалось бы, поверхностью из мертвых водорослей коварные «окна» гиблых топей, на западе, юге и севере болото плавно перетекало в небо сквозь прослойку дымки у горизонта. В штиль оно было тихим-тихим. Лопнет с бульканьем пузырь вонючего газа — и вновь тишина и спокойствие.
Тишина и вонь. Вонь и тишина.
Слушай. Обоняй. Вот оно, то, что сильнее тебя.
Саргассово болото, побежденное лишь раз и победившее своего победителя.
Горечь — да. Но зато ни гнева, ни страха. Болото выводит из себя лишь нетерпеливых, а пугает тех, кто еще не устал пугаться. И еще тех, кто не понимает, кто не принял для себя, не вбил в свои мозги незыблемый постулат: страх — твой первейший враг. Задави его в себе, забей, умни и утрамбуй до размеров разумного опасения, владей им, чтобы он не завладел тобой, а гнев вычеркни вообще, и тогда ты можешь быть уверен, что продержишься. Хотя бы какое-то время.
На этот раз Эрвин забрел в болото дальше, чем сам хотел. А пришлось: нужен был новый бич. Старый истрепался, подвял, стал похож на обыкновенную веревку и больше не резал плоть. И то странно, что он прошел с хозяином все Саргассово болото и продержался после этого целый год.
Но все со временем приходит в негодность: и вещи, и люди.
Лозу-бичевку, чье прячущееся в зыбуне корневище и было лучшим в мире бичом, удалось найти только на второй день. В сражении с корнем Эрвин едва не потерял кисть руки, но взял верх. Остро не хватало настоящего ножа. Если бы не куски обсидиана, подобранные в прошлом году на вулканическом острове, и не терпение, позволившее в конце концов изготовить из вулканического стекла приемлемое лезвие, лоза одолела бы человека. Да и против человека с каменным ножом у нее были кое-какие шансы. Против неопытного человека…
Эрвин знал повадки лозы. До болота — только в теории. На болоте он впервые взял лозу с помощью Кристи. Теперь он был один, но стал гораздо опытнее. Единственный, но точный бросок, быстрый рез — и обрубок корневища, брызжа зеленым соком, втянулся в зыбун, а обмякшая, не успевшая хлестнуть как следует лоза стала бичом, почти таким же хорошим, как прежний.
Сматывая оружие, Эрвин глухо засмеялся, и смех быстро перешел в кашель. Как все-таки быстро действует на человека Саргассово болото: не успел углубиться в него — уже выворачивает… Все потому, что не новичок, а организм, знакомый болоту, и оно уже знает, как заползти невидимкой внутрь, не станет вести долгую разведку, ринется сразу…
Страшно подумать, что оно сделает через неделю-другую с человеком, который однажды победил его. Вернее, какое-то время думал, что победил…
Самый простой вариант: вымотает до полусмерти, отберет силы, отнимет даже то жалкое оружие, которое удастся добыть или смастерить, заставит ползти, медленно умирая, вволю натешится моральной победой — и уже тогда сожрет. Может, съест само, как съело Кристи, а может, напустит охотников за чужой плотью. Одни змеи чего стоят…
Гористые вершины Счастливых островов висели на востоке над вечной дымкой, как спины невиданных животных. Когда-то они тянули, манили, вливали толику силы, которой уже вовсе не осталось в ползущем на восток человеке; влили — и он дополз. Теперь же Эрвин спешил к островам просто потому, что еще не чувствовал себя готовым к новой схватке с болотом. Да и глупо было бы возвращаться на материк той же дорогой.
Сначала много дней пути по зыбуну. Затем полынья, которая вряд ли когда-нибудь закрывается, слишком уж она широка для этого. За полыньей — Гнилая мель с ее одичавшими каннибалами. После Гнилой мели еще не меньше недели пути на запад до материка — и уже там кордон. Хватило бы и одного кордона…
Да и до него в одиночку не дойти никак. Даже до полыньи — и то вряд ли. Болото только на первый взгляд опасно лишь топями. Оно всегда обманывает. Можно идти два, три дня и не встретить никаких опасных тварей. Тут идущий расслабляется, начинает уделять больше внимания топям, забывая о тварях, а болото все еще не торопится пойти с козырной карты, выжидает. Терпения ему не занимать. А потом в самый неожиданный момент оно выставляет такой аргумент, о котором человек и позабыл давно. Хищники ползающие, бегающие, летающие, ждущие в засаде, плотоядные растения, плотоядные грибы…
Вчера за весь день не встретилось никого и ничего, если не считать нескольких хорошо заметных «окон» топи, которые Эрвин осторожно обошел. Так было и в прошлый раз, когда он, повинуясь безотчетному желанию, углубился в болото неведомо зачем и хорошо еще, что повернул назад, вовремя опомнившись. Так было и в позапрошлый раз, когда он шел с Большой земли, то есть не шел, а полз… Какая-то часть разума еще действовала и отмечала: вблизи Счастливых островов опасность резко уменьшается.
Быть может, змей, язычников и прочих тварей, охотнее прячущихся под болотным ковром, чем разгуливающим по нему, выедают еще более свирепые хищники, приходящие с открытого моря? Древние, исконные хищники планеты Хлябь, не привыкшие еще к человечине и не интересующиеся человеком?
Другой гипотезы не было, и Эрвин осторожно принял эту.
Ночь прошла в общем спокойно, если не считать странного колыхания зыбуна. Причину явления Эрвин не установил, худшие подозрения не оправдались, удалось даже немного подремать перед рассветом на куче гнилых водорослей. Утром, добыв себе новый бич, Эрвин сразу повернул на восток, рассчитывая достичь своего острова до заката.
Острова, где он блаженствовал. Отчаивался. Дичал. Сходил с ума, дико хохоча на все четыре луны сразу и на каждую в отдельности. Своего острова, который он мечтал покинуть навсегда — и не мог.
Нетрудно было перебраться лишь на соседний остров — но ведь везде одно и то же. Почти на каждом острове достаточно пищи и воды, всюду можно построить шалаш, а то и найти пещерку, попадаются минеральные источники, горячие ключи и удобные естественные углубления, заполненные целебной грязью. В лесах — непуганая доверчивая дичь, в полосе отлива — мелкие копошащиеся морские твари, выборочно пригодные в пищу, хищников нет… чего ж еще? Наверное, человек мог бы благоденствовать в этом спокойном сытом раю, если бы кто-нибудь ампутировал ему половину мозга.
Люди! Тому, кто всегда жил за их счет, пользуясь интеллектуальным превосходством над ними, не выжить в одиночку. Существование — это еще не жизнь. Воспаленный разум прикажет телу умереть. И лучше не просто так, а в борьбе. Затеять новую игру с минимальными шансами на победу, с заведомым поражением при одном-единственном незначительном промахе…
Только это и оставалось. С огромным трудом Эрвин сдержал безотчетный порыв проделать обратный путь на материк, идя строго на запад. Сдержал потому, что испугался: неужели он стал похож на тех людишек, что живут не разумом, а бессмысленными эмоциями? Должны были существовать и другие пути.
Найти их, выбрать наилучший, разработать план и осуществить его — это ли не достойная задача для лучшего мозга этой паршивой планеты?
Сегодня сделан еще один шаг в нужном направлении — добыт бич. Эрвин шел на восток. Самодельные плетенки из гибких прутьев, связанных полосками коры, ничем не уступающие прежним мокроступам, погружались в зыбун на полпяди, выдавливая черную пузырящуюся воду. Длинный шест Эрвин нес поперек. Попади он нынче на болото впервые — натерпелся бы страха. Но опыт есть опыт. Не приходилось и думать — глаза видели, ноги чувствовали упругое или не очень сопротивление болотного ковра, и каждый мускул тела сам реагировал как надо.
Шаг. Шаг. Чвак. Чвак. Левее. Теперь правее…
В полдень Эрвин сделал привал и выпил немного воды из самодельного бурдюка. Пришедшая с океана туча поглотила оранжевый блин солнца, заморосил дождь. Лужи кишели головастиками, здесь их некому было ловить. За десятилетия применения к преступникам изгнания в Саргассово болото никто из приговоренных не добрался сюда — если не считать одного человека. Даже Кристи погибла западнее этих мест…
Эрвин попытался вспомнить, как он сам одолел последний день пути до Счастливых островов, и не смог. Помнил только, что уже не шел, а полз то на карачках, то по-пластунски, но, наверное, не терял сознания, не то, пожалуй, захлебнулся бы. Сумеречным было сознание, но было. Должно быть, он извивался в грязи, как червь, выгадывал у болота метр за метром, помня цель, но не помня, зачем движется к ней… и дополз, хотя был готовой пищей для любого болотного хищника. Повезло. А впрочем, в лотерею может повезти только тому, кто купил лотерейный билет. В Саргассовом болоте он достается только умным и сильным.
Сильным духом прежде всего, а не телом. Тело — что? Оно в подчинении у головы. Если надо, мышцы будут работать, пока не откажут, а это довольно долгий срок. Первопричина поражения не в мышцах, а в головах. У Валентина было еще вдоволь сил, но запаниковал, заистерил — и погиб. И Хайме тоже. Лежать бы ему, а не бежать, тогда, глядишь, щупальце язычника прошло бы над ним. Чьи руки-ноги не слушаются головы, тому не видать лотерейного билета. Им нечем заплатить за него, они отроду нищие.
Щекотались головастики. Эрвин лежал прямо в луже, не обращая внимания ни на щекотку, ни на дождь. Сейчас он чувствовал себя частью болота, и это было неожиданно приятно. Конечно, днях этак в десяти пути от Счастливых островов эмоции были бы совсем другими, да и теперь разум не давал болоту обмануть человека фантомом безопасности. Но все же Эрвин чуть-чуть поблаженствовал.
Он знал, что в глубине души ему просто не хочется возвращаться на свой безопасный опостылевший остров.
Колыхание зыбуна вначале просто почудилось, но Эрвин привычно насторожился и медленно-медленно, стараясь в свою очередь не колыхнуть зыбун, встал на четвереньки. Показалось?.. Или на море разыгрался столь нешуточный шторм, что врывающиеся в проливы между островами волны заставляют колыхаться и поверхность болота?.. Возможно. Но более вероятно иное: глубоко под ковром из живых и гниющих переплетенных растений проснулся и начал медленное движение гигантский донный моллюск, неспроста прозванный язычником.
Раз начал шевелиться, то наверняка голодный.
— Сволочь, — очень тихо, но с большим чувством сказал Эрвин.
С некоторых пор он привык говорить вслух и находил в этом удовольствие.
Очень вовремя стих дождь. Ветра по-прежнему не было, головастики почему-то успокоились, и ничто не рябило лужи… ничто, кроме движения язычника.
Он двигался почти точно с востока на запад.
Как раз в направлении Эрвина.
Другой бы кинулся бежать, забыв о том, что беготня по болоту не приводит ни к чему хорошему. Забыв еще и о том, что встречаются язычники со щупальцем стометровой длины.
Эрвин остался на месте.
Все знают, что язычник слеп. На что ему глаза там, под зыбуном, в черной от торфа воде, не воде даже, а густой жиже? Язычник слеп, но чуток ко всякому движению на зыбуне. Он не почует неподвижного человека. Он просто проползет или проплывет под ним, протащит в мертвой жиже свое туловище прямо под добычей и останется ни с чем. Только бы не вздумал остановиться…
Зыбун перестал колыхаться. Лужи разгладились.
Черт…
Эрвин не шевелился, даже дышать стараясь через раз. Сделал ли язычник краткую остановку — или уже занял новую позицию для охоты?
Если первое, тогда ладно, можно и подождать, но плохо, если второе.
Медленно-медленно текли минуты.
— Ползи, — мысленно упрашивал Эрвин язычника, хоть и не знал, ползает ли тот по дну или плавает над ним. — Ползи, прошу тебя. Уползай. Зачем ты вообще заполз так близко к океану? Тут нет зверья, нет пищи. Или ты специально искал меня?..
Тишина. Лишь прожужжало возле уха насекомое, сделало круг и унеслось куда-то, не слишком заинтересовавшись человеком. За столетия освоения Хляби насекомые так и не привыкли кусать людей — зато крупные твари решили, что двуногая пришлая еда вполне годится для голодных желудков.
Ни звука. Ни движения.
Хуже всего было то, что Эрвин не знал, как близко язычник подобрался к нему: на двадцать метров или на двести? Достанет ли щупальцем, если вскочить и попытаться удрать? Большой язычник или маленький и какая в этом месте глубина?
Такая простая с виду задача, а неизвестных больше, чем уравнений.
И замер человек на карачках, ждет.
Его инструмент — интеллект? Умение точно подмечать, немедленно представлять в уме картину как математическую задачу и быстро вычислять? Мгновенно возникающие в уме формулы и системы уравнений?
Это так. Но главным инструментом для него всегда были люди. И тогда, когда он был юн и стремился изо всех сил покинуть ту дыру, где родился и провел детство, и тогда, когда он был тенью президента Сукхадарьяна, серой мышкой маяча на заднем плане, — люди оставались для него не только материалом, нуждающимся в сортировке и обработке, но и самим инструментом. Как правило, их нетрудно было заставить делать то, что нужно. Каждый требовал особого подхода, но это-то как раз и делало задачу интересной.
Она почти всегда была решаемой.
И совсем иное дело — противостоять тупой животной силе и животной же хитрости, порождению совсем иного мира, нежели родной человечеству мир. Тут волей-неволей и сам опустишься до животного уровня…
Ноги затекли. Эрвин медленно встал во весь рост.
Уползать по-пластунски — не решение. Язычник все равно почувствует колыхание зыбуна. Бежать не менее рискованно — не ровен час провалишься, и тогда щупальце найдет и схватит тебя. Уходить в нормальном темпе совсем глупо.
Отвлечь хищника — нечем.
Оставалось только ждать. Прошел час, и Эрвин осторожно присел на корточки. Туча ушла, солнце жарило, болото сочилось испарениями. По спине под грубой кожаной курткой текли ручейки пота. Еще час, ну два такого ожидания, и придется что-то предпринять. Не век же торчать на болоте. Надоевший остров вдруг показался родным и желанным. Думалось о том, что бревна, сложенные в яме, подожженные и присыпанные землей перед уходом, ко времени возвращения прогорят до золы и придется вновь добывать огонь трением — удовольствие маленькое, особенно по сырой погоде. Думалось и о том, что пора сшить новые мокасины, соединяя шкурки «зайцев» не лыком, как раньше, а жилками или тонкими кожаными шнурками. Особенно сладко думалось о горячем минеральном источнике — упасть в естественную ванну и отмокать…
Все это были поверхностные мысли, их, собственно, и мыслями считать не стоило. Вторым слоем, глубже и медленнее, текли мысли иные. Те самые, которые гнездились в голове с тех пор, как Эрвин раздумал сходить с ума и начал решать задачу о возвращении к людям. Не к тем, конечно, что прозябают на Гнилой мели…
Спустя полчаса Эрвин вновь поднялся, озабоченно поглядел на начавшее клониться к закату солнце. Если так пойдет дальше, то домой засветло не попасть. Но если язычник не просто решил передохнуть здесь, а выбрал новое место для засады? Он может проторчать тут в неподвижности несколько дней.
Настала пора решиться. Эрвин попробовал, насколько плотно примотан к концу шеста острый осколок обсидиана, и остался доволен. Подергал одежду, заткнул за пояс болтающуюся полу куртки. Оглянулся, ища свои почти затянувшиеся следы. Бежать следовало строго на запад, затем, оказавшись в безопасности, описать большой полукруг, и, обойдя язычника, вновь взять курс на восток. Глупо бегать по болоту, но шагов сто, наверное, можно, риск умеренный…
Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Затем сорвался с места.
И сразу же почувствовал, как бешено заходил под ногами зыбун. Язычник был тут, рядом, гораздо ближе, чем казалось.
Существуют игры, в которых всегда проигрывает нетерпеливый. Эрвин понял, что близок к проигрышу, еще до того, как позади него болотный ковер как бы взорвался. А когда из пробитой в зыбуне дыры вместе с клочьями водорослей и черной грязи взметнулось к небу громадное щупальце, он уже падал вперед, выгадав лишний шаг и умудрившись перевернуться в падении на спину.
Взвившийся «язык» донного хищника изогнулся, хлестнул низко над болотным ковром, задел и снес кочку. На лицо Эрвина упал шмат грязи. Обдало ветром — щупальце пронеслось совсем рядом, описало круг и выпрямилось, как лишенный ветвей ствол высоченного дерева. Оно оказалось не таким уж длинным, Эрвин видел язычников и покрупнее, но он все равно находился в пределах досягаемости щупальца. И уже ничего не просчитать, вся надежда только на везение. На глупое слепое везение…
Эрвин ненавидел такие моменты и знал, что именно ненависть к себе и всему миру помогает ему бороться со страхом. Животный ужас он ненавидел еще сильнее.
Не бежать, не ползти. Лежать, не шевелиться. Пусть щупальце уберется в зыбун, и тогда один резкий рывок даст нужный выигрыш расстояния. Четыре-пять хороших прыжков — и языкастая тварь уже не дотянется до жертвы.
Щупальце покачивалось, по нему, как по невиданной кишке, пробегали медленные волны. Оно не было бледно-лиловым, как щупальца всех виденных доселе Эрвином язычников, — оно имело лимонный цвет с поперечными светло-зелеными полосами. Круглым в сечении оно тоже не было — скорее уплощенным, как длинный-предлинный древесный лист или травинка, и по краям его шевелилась бахрома коротких отростков. Наверное, тут, ближе к краю болота, водились язычники другого вида…
«Но ведь не вегетарианцы же!» — подумал Эрвин, когда щупальце начало склоняться над ним. Человек лежал без движения, стараясь не дышать, и все-таки язычник точно знал, где добыча.
Эрвин осторожно потянул к себе шест, перехватил его поудобнее и выставил обсидиановым острием вперед. Широкое, отороченное шевелящейся бахромой щупальце нависло над ним. Эрвин видел, как мелкие отростки сами потянулись к добыче.
Но через мгновение он увидел и другое: щупальце имело глаза! Расположенные повдоль, крупные у корня щупальца и мелкие ближе к его концу, снабженные вертикальными кожистыми веками, блестящие, черные, как грязь, они осматривали лежащего человека, как показалось, с холодным равнодушием. Ну еще бы глаза такой твари выдали вожделение! Эмоции моллюсков, да еще неземных, так же далеки от понимания людьми, как далека от Хляби прародина человечества.
Щупальце все не падало на жертву, разве что немного склонилось над ней. Эрвин приготовился ткнуть копьем в глаз. Если точно попасть, если у язычника данного вида развитая нервная система, если его глаз хоть немного чувствителен к боли, то, возможно, удастся выиграть несколько мгновений, чтобы убежать. Малый шанс лучше, чем никакой. Всю свою жизнь Эрвин искренне презирал людей, сдающихся раньше времени. Чем они лучше кролика перед удавом?
Внезапная дрожь прошла по щупальцу, и, вместо того чтобы пасть на жертву, оно выпрямилось во весь гигантский рост. Казалось, на болоте сам собою воздвигся обелиск. «Сейчас хлестнет сверху вниз и прихлопнет», — решил Эрвин и ошибся. Со скоростью идущего вниз лифта щупальце втянулось в пробитую им дыру. Чавкнула грязь. Пологая волна мягко приподняла и опустила болотный ковер вместе с лежащим Эрвином.
Он не стал терять времени — вскочил и дал деру, но уже спустя десяток прыжков разумно перешел с бега на шаг. Все равно язычник теперь уже не достанет и не догонит… Интересно получилось. Интересно и очень странно…
Естественная радость боролась с недоумением: что это было? Описав, как и собирался, большой полукруг, вновь устремившись к востоку, где маячили вдали Счастливые острова, Эрвин в конце концов решил не думать пока о случившемся. Спасся — и ладно. До острова еще топать и топать, а поразмыслить над феноменом природы можно и там. Если этот феномен вообще стоит того, чтобы докапываться до его сути, а не просто принять как факт…
Искусственная тяжесть в коридорах рабочего общежития опять барахлила, меняясь непредсказуемым образом от стандартного одного «же» до семи процентов от стандартного значения, свойственных этому астероиду. Взрослые ходили с опаской, старики ругались, подверженные мигрени глотали снадобья. Хмурые ремонтники поднимали там и сям решетчатые полы, ныряли вниз, неспешно проверяя один гравитатор за другим, пытаясь найти причину рассогласования, и даже не огрызались на упреки и ядовитые шуточки. Мальчишка лет восьми, вприпрыжку бегущий по коридору, напротив, был на седьмом небе от счастья. Аж взвизгивал восторженно, взлетая к потолку, бегал по стенам и порой отваживался крутануть сальто.
— Шею себе не сверни, акробат, — проворчал попавшийся навстречу рабочий, разумно пробирающийся по стеночке, где стараниями неведомого инженерного гения были кое-как приварены металлические перила.
— Этот-то? — отозвался другой рабочий, бредущий в кильватер первому. — Этот шею не свернет. Шустрый мальчонка и с умом. Глянь — как кошка. Думаешь, он очень смелый?
— Почему смелый? Просто дурак.
— Наоборот, шибко умный. Если не уверен на сто процентов, то и не прыгнет. Он такой. Помнишь Густава Канна?
— Отчаянного-то? Угм.
— Ну так это его сын. Золотая голова. Далеко пойдет, если не остановят.
— Откуда пойдет — отсюда? — хмыкнул, не повернув головы, первый рабочий. — Ну, ты скажешь…
Мальчуган уже не слышал их разговора. Добравшись до места, где кольцевой коридор выходил из скалы на поверхность, он выждал малой тяжести и, подпрыгнув к потолку, завис там, вцепившись в окантовку верхнего иллюминатора (нижние были наглухо заварены после того, как один свихнувшийся шахтер попытался разбить их кувалдой). Сквозь многослойную стеклянно-полимерную склейку и осевший на ней слой минеральной пыли просматривалась безрадостная каменистая равнина с торчащими там и сям технологическими конструкциями и грудами мусора, а справа над равниной висел бурый, весь в тугих завихрениях ураганов, край Циклопа — крупнейшей газовой планеты этой системы.
Разнокалиберными серпиками рассыпались луны. Тускло блестящей саблей изогнулось кольцо. Там и сям в звездной черноте неспешно плыли сверкающие искорки — рудовозы. Раздвоенные тени скал распростерлись по равнине — левые тени погуще, правые послабее, чуть размытые. Двойное солнце системы не попадало в поле зрения, зато и не слепило.
Привычная картина. Но завораживающая.
Вновь вернулась стандартная тяжесть, висеть стало трудно, и мальчик спрыгнул на решетчатый пол. Побежал, увернувшись на ходу от электрокара.
— Мама! Ма-а-а-а-а-а-ма!..
Кричать начал, еще не достигнув двери своего бокса. Ворвался, чуть запыхавшись.
— Мам! Спроси меня, сколько будет триста шестьдесят девять умножить на девятьсот шестьдесят три.
Нестарая еще женщина, оторвавшись от штопанья детской курточки, подняла на сына отсутствующий взгляд. Очнувшись, вымученно улыбнулась, отчего морщинки вокруг глаз выступили резче, поправила седую прядь.
— Сколько?
— Триста пятьдесят пять тысяч триста сорок семь!
— А четыреста восемьдесят восемь умножить на восемьсот сорок четыре?
— Четыреста одиннадцать тысяч восемьсот семьдесят два! — не задумываясь, выпалил мальчик. — Хочешь проверить?
— И так верю. Ты молодец.
— Нет, ты проверь, проверь!
— Зачем? — Женщина вздохнула, и взгляд погас.
— Мам! Ну ма-а-ам! Ты чего? Опять? Не надо, мам…
Сейчас подскочит и начнет тормошить, подумала женщина, вновь заставляя себя жить осмысленно. Но на улыбку уже не хватило сил.
— Ты почему не в школе?
— А! Что там делать! — Сын махнул рукой. — Считать я умею лучше учителя, а зачем рудокопу остальное?
— Ты… ты хочешь стать рудокопом?
— Да, рудокопом на астероидах! Как отец!
«Боже, — подумала женщина. — И это все, чего он хочет? Считать умеет, но глуп, и кто знает, когда поумнеет? Господь вседержитель, пошли мне терпения!»
Когда она вновь заговорила, ее голос был таким, что сын поневоле начал слушать.
— Твой отец много лет мечтал увезти нас отсюда. Он так и погиб с этой мечтой — добровольно пошел на опасную, но денежную работу. Еще бы год, ну два… Теперь — начинай сначала… Запомни: если ты выберешь судьбу рудокопа, то твой отец играл в ненужную игру да и ты проиграл заранее. Ты должен учиться, сынок. Понимаешь? На свете есть другие планеты — чудесные, счастливые миры. Попасть туда непросто, но за это стоит бороться. За голубое небо, за мягкую траву под ногами, за водопады, срывающиеся с гор, за крики птиц, за теплое ласковое море…
«За ощущение превосходства над людьми, — добавил про себя Эрвин несколько лет спустя. — За красивые комбинации, за победы в таких играх, в которые отец не играл, за азарт, совсем не чуждый расчету, а дополняющий его как сладкий десерт…»
— Ты пьяный, что ли?
Эрвин знал, что Сукхадарьян не поверит ему. Но он не видел иного выхода.
— Прай должен быть устранен, — повторил он. — Лучше сейчас, чем через месяц. Лучше через месяц, чем через два. А через полгода будет поздно.
Наклонив бычью шею, устремив взгляд в столешницу, президент некоторое время пребывал в задумчивости.
— Ты думаешь… — изронил он наконец.
— Я уверен, — сказал Эрвин. — Если сделать это сейчас и аккуратно, никто не свяжет гибель Прая с политикой, тем более с интересами президента. Если и вылезет какой сумасшедший со своей версией, то все равно ничего не докажет. Именно сейчас ваш интерес в этом деле еще не просматривается. Напротив: личный траур, похороны по высшему разряду, возможно, обращение к народу…
— Да какой интерес! — рявкнул президент. — Нет никакого интереса! И никогда не было! Да я знаю Прая вот с таких лет! Чтобы Прай оказался иудой…
— Окажется, если не принять мер, — дерзко перебил Эрвин.
— Ты что, подсчитал это? — фыркнул президент.
— И очень тщательно.
— Хм, тщательно… Можешь показать расчеты?
— Они у меня здесь. — Эрвин коснулся головы. — Конечно, я могу перевести их на бумагу, только…
— Только — что? Я ничего не пойму — ты это хочешь сказать?
Эрвин смолчал, но вздох его был красноречив.
— Ладно… — пробурчал Сукхадарьян. — Верю. Не пойму. А вот что Прай готовит переворот — не верю! Не такой он человек. Что свою игру ведет — да, ведет, конечно, кто бы сомневался. Так это нормально! Всяк ведет свою игру, и ты тоже. Может, мне следовало бы тебя проверить на лояльность в первую голову, а?
— Сколько угодно. Я готов.
— «Сколько угодно»! Готов он… А вот почему мне не докладывали ничего, что свидетельствовало бы о нелояльности Прая, а?
— Причин две, — объяснил Эрвин. — Первая: он еще не предпринял никаких действий, дающих повод для обвинений в нелояльности. Он всего только вырос в опасную фигуру, а если представить его личность как набор параметров и внутренних алгоритмов, то… впрочем, я уже изложил это. О второй причине умолчу, она очевидна…
— Моя секретная служба работает плохо, так? — набычился президент.
— Наоборот, хорошо… Но на кого она работает?
Эрвин казался себе скарабеем, пытающимся расшатать и опрокинуть скалу. Забыв о математике, он объяснял ситуацию «на пальцах», чувствуя, что все равно выходит неубедительно. Логическую слабину Сукхадарьян ловил влет, не понимая, что логика не всегда сестра математике. Болезненно переживая неудачу, Эрвин предложил вместо устранения Прая дрянной паллиативный вариант, но и в этом потерпел неудачу.
Попыткой вразумить Сукхадарьяна он и сам цеплялся за соломинку и протягивал ее своему патрону. Надежда образумить босса все-таки существовала. Но единственный спасительный выход был отвергнут, и соломинка утонула. Остался мелкий сор.
За этот сор и цеплялся Эрвин, вначале пытаясь спасти президента, а потом уже себя, затем себя, а потом уже президента, и наконец только себя. Нельзя ведь спасти облеченного властью упрямого слепца. Верил он, видите ли, Праю, другу с самого раннего детства! На горшках рядом сидели!
Эрвин повел борьбу сам и имел бы некоторые шансы взять верх, не мешай ему Сукхадарьян. До самого конца бедняга так и не понял: у правила «президент не имеет друзей» не может быть никаких исключений.
Строго говоря, Сукхадарьян был плохим президентом…
Немногие знали об истинной роли Эрвина при нем, но Прай знал. И без математических моделей было ясно: Алоиз Прай достаточно мстителен, чтобы вместе с президентом прихлопнуть заодно и советника. Причем не исключено, что за советником он будет охотиться особенно старательно…
…На более развитых планетах космопорты, хотя и отнесенные в пустыни и неудобья подальше от городов, окружены по периметру силовым полем, в крайнем случае — забором со звукопоглощающими свойствами. Единственный космопорт Хляби имел ограду из заурядной железной сетки. Со стороны шоссе, ведущего от столицы, сетку разрывало громадное приземистое здание астровокзала. Собственно говоря, громадным оно было опять-таки по меркам Хляби.
На шоссе, а также на воздушной трассе над ним наблюдалось оживление, и было оно несколько одностороннего свойства. То и дело подъезжали и подлетали автобусы, наполненные нервными суетливыми людьми, и выглядели люди так, как будто убегали от цунами и еще не добежали до безопасного места. В обратный путь транспорт отправлялся наполненным едва на одну десятую своей вместимости, причем направляющиеся в столицу приезжие выглядели изрядно озадаченными. Почти все встревоженно вертели головами: туда ли мы прибыли, куда надо, и не ошиблись ли, выбрав Хлябь? Одно название чего стоит.
Как правило, люди ошибаются не в том, о чем думают как об ошибке. Сейчас они ошибались, забивая себе головы сомнениями. Спору нет: сутки назад ехать в столицу не стоило и даже несколько часов назад не стоило, но ведь жизнь подчас развивается по синусоиде. Нижняя точка пройдена — торопись, водитель! Не опоздать бы захватить самый пик. Да, в городе с утра немного постреляли, но утихла уже та стрельба. Ликование народа — это как раз то зрелище, на которое стоит посмотреть. И встречные кажут тебе не угрюмые морды, а радостные человеческие лица, исполненные самых лучших чувств, и сам проникаешься всеобщим счастьем, пропитываешься им, как губка. Разве у негодяев могут быть такие светящиеся лица? Мы победили, жизнь прекрасна! Даже приезжие в конце концов не сомневаются именно в своей, а не в чьей-то там победе.
Пусты окраины, зато на главной площади бурлит человеческое море. Кто и когда успел понаделать столько транспарантов? Из каких оранжерей и с каких клумб взялось разом столько цветов? Кто ударным порядком воздвиг трибуну перед официальным, скучнейшего вида зданием, уже, между прочим, украшенным какими-то гирляндами? Неважно. Плохие мысли, неправильные мысли, прочь их! Разве о том надо думать сейчас?
— Прай — наш президент! — ревет усиленный голос, взрывной волной покрывая всю площадь.
— …де-е-е-е-ент!.. — подхватывает толпа.
Скандируют упоенно. Прай-наш-пре-зи-дент-дент-дент! Эхо ошалело и мечется, ударяясь о стены и не зная, куда еще кинуться.
— Преступную клику Сукхадарьяна — под суд! — прокатывается взрывная волна.
— …у-у-у-у-уд! — воет площадь.
Кого-нибудь под суд — это всегда неплохо. Нравится. Особенно когда бывшего президента.
— На фонарь диктатора!
— Да-а-а-а-а-а!!!
— Уау!..
Волны бегут по толпе, в волнах качаются тысячи и тысячи. Народное счастье. Ликует народ. Шалые глаза, разинутые рты. Качка. Прихлынула глупая волна к стене — и кого-то уже задавили, кому-то уже не до ликования…
На трибуне, наскоро и варварски сколоченной из щитов, суетятся техники, налаживают аппаратуру, проверяют что-то в последний раз. С трибуны мелкая сошка из команды нового президента время от времени пускает в толпу взрывную волну лозунга. Ждут Прая. К трибуне сбоку притиснута съемочная группа — одна камера на треноге, другая, с антигравом, в вольном полете. Оператор играет сенсорами, гоняет ее туда-сюда над головами, выбирая лучший ракурс. Корреспондентка кричит в микрофон:
— …где, по самым скромным подсчетам, собралось не менее ста тысяч человек, связывающих свои надежды с приходом к власти движения, возглавляемого Алоизом Праем. Сюда пришли простые люди. Это митинг в поддержку нового курса и новой жизни. За всю историю Хляби еще ни один лидер не пользовался столь безграничным доверием народа…
Кто их считал — сто тысяч, не сто? Кто и по какой зашкалившей стрелке определил безграничность доверия? Кто вспомнит, что и свергнутый президент собирал когда-то на митингах не меньшие толпы?
Никому не хочется вспоминать. Напомнишь — береги зубы, вышибут, озлившись. Память, купированная, как собачьи уши. Не в этом ли человеческое счастье?
— Как нам только что стало известно, свергнутый президент Сукхадарьян в ожидании справедливого суда помещен под домашний арест. Почти все члены его преступной клики арестованы. Полиция, перешедшая на сторону народа, ведет поиск преступников, вольготно чувствовавших себя при прежней власти, а ныне пытающихся скрыться от справедливого возмездия… А вот и Алоиз Прай!..
Не гул на площади — рев восторга. Звуковая волна поглощает трибуну, куда легко взбегает плотный мужчина средних лет с усталым, но решительным лицом. Это Алоиз Прай. Он открыт. Он вызывает симпатию. Он улыбается. За таким человеком хочется пойти в огонь и в воду. Он — народный лидер, икона, столп. Он вновь улыбается — чуточку смущенно, чуточку снисходительно. Подходит к микрофону и пытается говорить, но площадь безумствует по-прежнему. Оцепление едва сдерживает людей, рвущихся к трибуне. Матери тянут к кумиру детей. Улыбающийся Прай картинно разводит руками — ну что, мол, тут поделаешь, — и, повинуясь этому жесту, неверно истолкованному шестерками, в воздух взмывают тысячи разноцветных шаров, умело спрятанных где-то и приготовленных явно для кульминации митинга.
— А-а-а-а-а-а-а!.. — восторженный рев тысяч глоток.
Техническая накладка? И ладно. Наплевать. Народ-то, народ — в восторге!..
В это самое время четыре угловатые летающие машины с камуфляжной раскраской, презрев все на свете воздушные транспортные коридоры, с ревом снижают скорость возле космопорта. Они летят двумя парами — одна сразу уходит в сторону стартовых столов, другая садится перед центральным входом астровокзала. На бетон выпрыгивают спецназовцы с офицером во главе. Среди них резко выделяется темноволосый моложавый человек в штатском. Он почти не отстает от военных, врывающихся в огромные двери.
Тяжелое дыхание — и ни одного членораздельного звука. Эти люди прекрасно знают, что им делать.
В первую очередь — поспешить.
Возможно, еще не поздно.
В громадном зале толпа прянула в стороны. Кто-то быстро спрятал лицо, кто-то заслонил собой ребенка. То ли беженцы, то ли не беженцы, сразу и не скажешь. Успеют на шаттл — так, пожалуй, беженцы. Не успеют — сами виноваты, раньше надо было уносить с Хляби ноги. Пока — в подвешенном состоянии. Но, конечно, не ждут от бегущих пятнистых вояк ничего хорошего.
Не пугайтесь, подвешенные, успокойтесь, служивым пока не до вас. Прокатившийся под сводами голос напоминает: идет регистрация на ближайший рейс. Сквозь громадные стекла виден взлетающий вдали шаттл — растущий ввысь обелиск огня с малой букашкой верхом на нем.
Офицер оттолкнул регистрирующегося пассажира.
— Полный список всех зарегистрировавшихся за последние сутки. По всем рейсам. Быстро.
При всей суетливости испуганный оператор оказался понятлив. Через несколько секунд на монитор было выведено требуемое — побежали длинные столбцы имен и фамилий.
— Эрвин Канн, — пытаясь отдышаться, бросил штатский. — Найти.
Еще несколько секунд — и выплыла информация. Указанный пассажир имеется. Каюта первого класса на лайнере «Королева Беатрис», стартовавшем с орбиты шесть часов назад.
Офицер отер пот.
— Шесть часов — все равно что двадцать. Поздравляю, мы его упустили.
Он говорил штатскому «мы» из чистой вежливости и на всякий случай. Мог бы сказать «вы».
— Возможно, упустили, а возможно, и нет, — ответил штатский.
Офицер промолчал. Он сам терпеть не мог проигрывать, но сейчас начал догадываться, что этот тип, назначенный командовать операцией, превосходит его в умении вырвать победу.
…Целую стену каюты первого класса на «Королеве Беатрис» занимал экран, включенный на внешний обзор, чистый и до того хорошего качества, что казалось, шагни — пройдешь насквозь и вывалишься кубарем в космос.
Эрвин сидел в кресле, обращенном к экрану. Глаза его были закрыты, он в очередной раз решал в уме задачу трех тел. Для более насущной мозговой работы, во-первых, гудела голова, а во-вторых, не было этой насущной работы.
Все, что можно решить и сделать, уже решено и сделано. Остаток — в воле случая.
Та неопределенность, которую можно попытаться свести к минимуму, но которую никогда не удается устранить до конца…
Решение задачи трех тел опять получилось банальным. Эрвин открыл глаза, пошевелил пальцем, и звезды на экране метнулись. Мячиком пролетела какая-то из лун. Экран показал планету.
Прибавив увеличение, Эрвин смотрел на нее, не в силах разобраться в смутных своих чувствах, да и не пытаясь сделать это. Голубовато-зеленый диск Хляби, на три четверти открытый солнечным лучам, висел перед ним, кутаясь в атмосферный тюль. Планета была повернута к наблюдателю единственным материком с невысокими горными хребтами на западе и юге, обширной, покрытой неисчислимым количеством озер равниной на севере и совсем уже огромной заболоченной низменностью на востоке, переходящей в морское болото. Зародившийся над океаном циклон лез на материк белым спрутом. Над южным промышленным районом проходила ближняя луна, и тень от нее бежала по планете.
Хлябь… Еще один этап жизни позади, и пройден он в целом удачно. Что дальше?
Предстоял выбор. Когда есть из чего выбирать, это хорошо. Еще лучше, когда для выбора есть время.
Миловидная стюардесса — на лайнере-громадине держали настоящих стюардесс! — вошла в каюту, толкая перед собой тележку с напитками.
— Вот ваш заказ, господин Канн.
— Благодарю. Поставьте на столик. Когда мы войдем в нуль-канал?
— Через шесть минут, господин Канн. Не стоит волноваться, вы ровным счетом ничего не почувствуете.
— Я знаю, спасибо.
Оставив на столике коньячную бутылку и пузатый бокал, стюардесса ушла. Эрвин взглянул на часы. Шесть минут. Пожалуй, можно уже не волноваться…
Он переключил экран на передний обзор. Наверное, камера была установлена где-нибудь на выносной штанге одной из кормовых консолей, потому что в разгорающееся лиловое зарево входа в нуль-канал зримо врезались сбоку впечатляющие конструкции «Королевы Беатрис». Зарево увеличивалось, наплывало. Приближалось мгновение, когда уже никакая внешняя или внутренняя сила не будет способна помешать лайнеру исчезнуть из этой точки Галактики.
Эрвин потянулся за бутылкой. Он решил сделать первый глоток как раз в тот момент, когда, по его расчетам, Прай уже никоим образом не сможет дотянуться до него.
Тут-то и ожил голос корабельной трансляции. Ровный и бодрый, он сулил большинству пассажиров всего лишь досадную потерю времени, но одному из них — крушение всех расчетов и, по всей видимости, физическую смерть.
— Внимание, говорит капитан. По техническим причинам мы вынуждены вернуться на орбиту планеты Хлябь. Никакой опасности нет. Повторяю: никакой опасности нет. Прошу всех оставаться на своих местах. Благодарю за понимание.
Успели… Ай да Прай!..
Эрвин вскочил, отшвырнув столик. Звякнуло стекло, но Эрвин уже не обращал внимания на чепуху. В два прыжка очутившись у настенного экрана, он с размаху припечатал к нему ладонь. Дождавшись подтверждения идентификации, запросил голосом доступ к судовой библиотеке.
— Какие разделы вас интересуют? — мягким голосом спросило электронное вместилище всего и вся.
— География и биология Хляби, — приказал ему Эрвин. — Восточное побережье. Саргассово болото. Флора и фауна. Сохранившиеся эндемичные виды….
Он не был настолько наивен, чтобы рассчитывать взять в заложники стюардессу и давить на капитана. Тот наверняка получил с Хляби инструкции, и вход в каюту заблокирован. Он останется заблокированным до тех пор, пока на борт не прибудут холуи Прая, которые раньше были холуями Сукхадарьяна…
Ничего не считать сейчас, только впитывать информацию! Беречь голову. Она понадобится позже, когда придется очень-очень быстро рассчитывать не только каждое слово, но и малое шевеление, чтобы остаться живым и получить приговор.
В том, каким он будет, Эрвин нисколько не сомневался.
…Он все-таки успел добраться до своего острова засветло, избежав второй ночевки на болоте, и славно выспался в шалаше. На следующий день налетел шторм, повалил несколько деревьев поблизости от шалаша и потрепал сам шалаш. Эрвин отсиделся в яме, а когда шторм стал стихать, выбрался на восточный берег. Волны еще рушились на пляж с грозным шумом, но стихия, по сути, уже размахивала кулаками после драки. Океан катил валы, ибо что же еще он может катить? Ветер норовил повалить человеческую букашку, рвал с волн пену, швырял ее на пляж и в морду. С его точки зрения, ничего лучшего морда не заслуживала. Плевок пены угодил прямо в глаз. Эрвин плюнул в ответ.
Когда-то он избегал подобных бесполезных действий. Теперь ему было все равно.
Далеко от моря, куда уже не мог добраться слабеющий прибой, валялась на боку толстая рыбина длиной чуть поболее Эрвина. На всякий случай Эрвин ударом бича снес ей голову, затем откромсал кусок мяса со стороны спинки и унес, чтобы закоптить. Вкус рыбы ему не понравился: есть можно, но не более того. Как ни надоели жареные «зайцы», они вкуснее.
В животе бурчало. Кое-как поправив шалаш, Эрвин лег на моховую подстилку и занялся тем, чем занимался вот уже год, — размышлениями и расчетами. До сих пор они оставались бесплодными, что выбивало почву из-под ног, но сейчас добавился новый фактор: язычник, который не напал. Язычник нового вида…
Не исключено, что вообще нового, еще не известного биологам Хляби.
И что тут удивительного? Саргассово болото отведено правительством для приговоренных преступников, а не для ученых. Кого на этой планете вообще интересует наука? Сведения о болоте стары и, ясное дело, неполны.
Еще на борту «Королевы Беатрис», возвращавшейся на орбиту Хляби, Эрвин внимательно, хотя и быстро, просмотрел все имеющиеся в «читалке» файлы, касающиеся местной флоры и фауны. Обыкновенный лиловый язычник в них фигурировал — с рисунками и стереоснимками, — но не было язычника с уплощенным поперечно-полосатым щупальцем, снабженным отростками и глазами. Сомнительно, чтобы эта тварь заплыла из океана, — в болоте вода преснее, грязнее и практически не содержит кислорода. Да и вряд ли Эрвин, будучи советником президента и поневоле закачавший в свой мозг тьму-тьмущую сведений о планете, не знал бы о столь крупном обитателе океана.
Значит, эта тварь все-таки чисто болотная…
А с болотом еще придется иметь дело.
Иначе никак. Какими еще путями можно попасть на материк? Только воздухом и водой. Первое нереально. Второе заманчиво только с виду. Эрвин прекрасно помнил внезапно вынырнувшие из пучины челюсти, мигом перекусившие самодельную корявую пирогу, на которой он в прошлом году путешествовал от острова к острову. Такой инструмент в два счета искрошит любое деревянное судно, какое только сумеет построить человек. Кто раз увидел эти челюсти, тот потребует себе не плот, а броненосец.
А кроме того, между крайними островами архипелага и материковым берегом достаточно большое расстояние что на севере, что на юге, — раза в три больше, чем самый широкий пролив между островами. Недаром край болота выгнут там гигантскими подковами в сторону материка — размыло штормами…
Нет, лучше уж идти по болоту. Взять его на севере или на юге, где материк ближе и нет кордонов.
Чисто теоретически существовала еще одна возможность: об Эрвине вспомнят на Большой земле. Год назад Алоиз Прай взял власть и, надо думать, удерживает ее до сих пор… Чтобы развлечься, Эрвин считал разные варианты и убеждался: если Прай не полный осел, то он еще президент. Более того: он еще не столкнулся с действительно серьезными проблемами, когда пан или пропал.
А Прай не осел…
Незнание входящих раздражало. Конечно, если на материке случилась природная катастрофа, или ряд крупных технологических аварий, или метрополия потребовала от Хляби чрезмерных жертв во благо Лиги, или случилось еще какое-нибудь бедствие, то кресло под Праем должно зашататься. Вот тогда-то Прай может вспомнить о некоем советнике, который, между прочим, настойчиво советовал своему патрону по-тихому убрать Прая… Но все это лирика, эмоции. Искушенный политик оперирует категориями сиюминутной пользы, не беря в расчет личные симпатии-антипатии, а если он держит в уме еще и долговременную пользу, то уже тянет на политика не просто искушенного, а прямо-таки мудрого. До переворота Прай был мелок, цепок, хитер и злопамятен, однако с тех пор мог профессионально подрасти…
Ну идиотское же было решение — вернуть «Королеву Беатрис» только для того, чтобы свести личные счеты с вредным противником! Пусть бы катился к чертовой матери, все равно он стал уже безопасен. Мудрый политик сразу понял бы: раз советник президента сбежал еще до переворота, то его личная преданность боссу имеет свои границы. Ничего она уже не стоит, проще говоря. И мудрый политик постарался бы перетянуть ценного человека на свою сторону, включить его в команду, воспользоваться им как безотказным универсальным инструментом…
Куда там! Год назад Прай был свирепым грызуном, а никак не мудрым политиком.
Ну а теперь?
Личность Прая давно уже была разложена Эрвином на параметры. Был учтен предположительный дрейф личностных качеств. Эрвин рассчитал несколько вариантов с разными вводными, и результаты подчас выходили самые противоположные. Система оказалась очень уж чувствительной к малым возмущениям.
Оставался самый надежный критерий: практика. Никто не ищет бывшего советника бывшего президента — значит, он не нужен президенту нынешнему. Не нужен ни для того, чтобы использовать, ни для того, чтобы удивиться его живучестью и на сей раз погубить наверняка. А через пять лет никто и искать его не будет, потому что люди столько не живут — даже на Счастливых островах.
А еще потому, что Прай, по всей видимости, недооценивал своего противника и вряд ли даже гипотетически мог предположить, что Эрвин выжил. Мелким людишкам нестерпима мысль, что кто-то может оказаться способнее их.
Но если Прай и вправду изменился? Власть меняет…
Э! Что гадать попусту! Пусть гадают гадалки, а вычислитель должен вычислять.
Хоть что-то.
Иначе он сойдет с ума. Уже пытался, не хочется повторять.
Итак, дано… то, что дано. На помощь извне рассчитывать не стоит.
Требуется: самостоятельно вернуться в мир людей еще не старым, относительно здоровым и желательно не в самом низшем социальном ранге.
Теорема Канна — вот как Эрвин назвал то, что у него получилось. Он дал теореме свою фамилию, во-первых, потому что сам сформулировал и доказал ее, а во-вторых, потому что надо же было как-то назвать ее. Условие теоремы заняло бы не один десяток страниц мелкого шрифта, вслед за чем фигурировали два чеканных утверждения:
1. Данная задача имеет решение.
2. Чтобы решить ее, нужно больше одного человека.
Эрвин нашел четыре доказательства своей теоремы, очень громоздких и, по правде говоря, небесспорных. Он занимался этим, убивая время. Даже кретин понял бы, что настоящее доказательство теоремы Канна — только практическое. Слишком уж много неопределенности в исходных данных, да и все равно никто не оценит математические выкладки.
Больше одного человека! Этим все сказано. Это и есть настоящий приговор. Скотина Прай добился своего.
— Да, — бормотал Эрвин завывающему ветру, — я человек, покуда один. Я только человек и могу ровно столько, сколько положено человеку. То есть не могу спастись. Страдать — это да, это могу, это у меня получается не хуже, чем у любого другого…
Желудок взбунтовался. До следующего дня Эрвин ничего не ел и положил себе зарок не есть никакой морской рыбы. К утру он почувствовал себя лучше.
Шторм утих, с моря тянул ровный бриз. Временами в разрывы облаков вклинивалось солнце. Хорошая погода.
Что потянуло Эрвина к болоту, он и сам не понял. Усевшись на пригорке, он гадал, в каком месте выполз на берег год назад. Вон в том? Или в этом, где полоса песка?.. Не вспомнить. Был невменяем, ничего не помнил и не соображал, кроме одного: ползти, ползти… Как червь безмозглый. Спасибо, что хоть не потерял направление…
Где-нибудь между островами шторм, возможно, и потрепал край болота, но здесь оно было таким же, как всегда: бескрайним, незыблемым и смертельно опасным. Незыблемая зыбь, незыблемая хлябь… Склонный к метафорам человек наделил бы его тупой хитростью вечно голодного зверя, с бесконечным терпением ждущего в засаде, но Эрвин знал цену метафорам. Воистину острова скорее слились бы воедино, а болото пересохло, прежде чем вычислитель начал бы тратить время на подобную чепуху.
Он не испугался и не удивился, когда прямо напротив него болотный ковер вдруг вспучился куполом. Язычник, конечно. Что-то много их стало. Или это тот самый?
Медленно придвигаясь к берегу, купол заметно рос в высоту. Для страха не было оснований: очень скоро язычник не сможет двигаться дальше, там слишком мелко для него, и щупальцем до пригорка он никак не достанет. Последнему дураку было бы понятно, что по суше эти порождения болота двигаться не могут.
Так, застрял… Нет, еще придвинулся… Под вспучившимся зыбуном шла тяжелая борьба, и Эрвин не понимал ее смысла. Может, язычник желает отложить яйца или выметать икру там, где помельче? На нерест пошел?
До берега язычнику оставалось метров сорок, когда купол наконец прорвался на вершине, но не опал, как обычно, а просто слегка осел. Знакомое поперечно-полосатое щупальце привычно выстрелило вверх и сразу же, изогнувшись, потянулось к берегу.
— Не достанешь, — сказал ему Эрвин.
Но язычник, похоже, так не думал. Он еще немного придвинулся к берегу, и Эрвин с уважением подумал, какая же сила, помноженная на алчность, нужна ему для этого, а полосатое щупальце изобразило на конце этакий крючок. И этим крючком болотная тварь начертала на узкой полосе песка между водорослями и травой:
«ЕДА».
— Что? — Немногим удавалось привести Эрвина в растерянность, но тупому болотному хищнику удалось. — Ты… что?..
Щупальце выпрямилось. На песке осталось грубо начертанное короткое слово.
— Это ты мне? — не без сарказма, много раз выручавшего его в острые моменты, спросил Эрвин. — Я тебе еда?
Щупальце молчало. Многочисленные влажные глаза на нем безучастно смотрели на Эрвина. Пришла догадка:
— Ты просишь еды? Ты? У меня?
По-видимому, оснащенное глазами щупальце не было оснащено голосовыми связками. Эрвин еще поразмыслил.
— Ладно, — крикнул он, — принесу.
В этом месте остров не отличался шириной, и уже через час Эрвин снова был у болота, таща волоком безголовую рыбину, несколько объеденную мелкими морскими падальщиками, но все еще тяжеленную. Щупальце было на месте, только втянулось в зыбун наполовину.
— Эй! — крикнул ему Эрвин. — Рыбу любишь?
Пришлось подойти поближе. Шагов за пять до песчаной полосы Эрвин поднатужился и с громким выдохом вытолкнул рыбину на песок. Вытолкнув — бросился бежать. Грамотный язычник вполне мог изобрести хитрость, чтобы заполучить разом рыбину и человека.
Обошлось. С безопасного расстояния Эрвин увидел, как лимонно-зеленое полосатое щупальце дотянулось до рыбьей туши, обвило ее и утащило в пробитую в зыбуне дыру. Поймать двуногую добычу оно не попыталось.
— Ты для того меня оставил живым, чтобы я тебя кормил? — спросил Эрвин. — Этого не обещаю.
Медленно-медленно купол отползал от берега, уменьшаясь в росте, пока не исчез совсем. Эрвин подождал немного, но больше ничего не произошло, и чутье подсказывало: не произойдет. Язычник занят пищеварением.
Эрвин побрел не к шалашу, а к океану, причем нарочно кружным путем. Впервые за многие месяцы его мозг получил настоящую задачу, и теорема Канна, возможно, дала трещину. Все это еще предстояло как следует обмозговать и рассчитать то, что можно рассчитать, имея в своем распоряжении вполне фантастическую реальность вместо алгоритмизируемых фактов. Едва не споткнувшись о глупого «зайца», Эрвин даже не подумал убить его для еды. Остров был безопасен, и Эрвин не делал ошибки, не замечая дороги. В него словно вновь закачали выпущенный воздух. Задача! Настоящая задача, которая при грамотном решении приведет к спасению! А главное, не надо решать ее мгновенно, есть время!
Собственно, рабочую гипотезу можно построить и принять уже сейчас…
Океан гнал к берегу мелкие барашки. Поперек барашков, всего-навсего шагах в ста от острова, течение несло на юг вырванное бог весть где могучее коряво-разлапистое дерево. Ритмично, как заведенные, покачивались на мелкой волне голые ветви, голые корни… и еще что-то. Эрвин напряг зрение.
Человек?.. Бессильно лежащий на стволе человек?!
Да! Человек!!!
— Закон кучи, — пробормотал потрясенный Эрвин. — События происходят там, где их и без того много.
Только сумасшедший немедленно кинулся бы к дрейфующему дереву вплавь, а Эрвин еще не сошел с ума. Те связанные бревна, заменившие погибшую пирогу, на которых он некогда вернулся домой после большого путешествия по островам, давно уже занесло песком. Течение гнало дерево к тупому песчаному мысу. Эрвин добежал до мыса гораздо раньше.
И очень скоро понял: течение протащит дерево мимо. Но близко к оконечности мыса, близко…
Приходилось рисковать. Ругая себя последними словами за то, что не взял с собой на берег никакого инструмента, Эрвин выломал в лесу большую ветку с листвой. За неимением лучшего весла сойдет и такое. В точно рассчитанный момент он вошел в воду и поплыл. Мешала ветка, зато придавало сил воспоминание о челюстях обитателей моря.
Какие-то тени бродили в глубине, пугая. Эрвин выбивался из сил. Самый жуткий момент наступил, когда он не сумел выдернуть себя из воды на ствол дерева одним рывком: померещилось, что вот-вот последует второй рывок — вниз, в чью-то пасть. Но обошлось. Вторая попытка вышла удачнее, а сломанный ноготь — чепуха… Эрвин отдышался, унял бешено колотящееся сердце и только тогда осмотрел и ощупал лежащего на мокром дереве человека. Вот будет номер, если он окажется мертвым…
Человек был жив. Правда, без сознания. Это был крупный рыжеватый мужчина выше Эрвина на полголовы и вдвое шире его в талии. Пульс прощупывался, дыхание ощущалось, и наплевать, что по лицу и волосатой груди, не прикрытой обрывками рубахи, ползают мелкие козявки. Они безвредны.
Теперь надо было грести дурацкой веткой, грести что есть силы. С великим трудом Эрвин развернул дерево комлем к мысу и исступленно принялся за работу. Эх, было бы настоящее весло! Казалось, мыс совсем не приближается, плывет себе мимо… Но вот дерево чуть заметно вздрогнуло и начало медленно поворачиваться кроной к югу — село на мель.
Дальнейшее было делом техники. Спустя час Эрвин уже поил спасенного пресной водой, успев смотаться в лагерь за бурдюком и к ближайшему источнику. А спустя два часа спасенный настолько пришел в себя, что попытался говорить.
— Дикарь, — первое, что услышал Эрвин о себе, вслед за чем спасенный начал дергаться и лихорадочно шарить по песку вокруг себя, без сомнения, в надежде найти дубину или камень и дорого продать свою жизнь.
— Сам таким станешь, дай срок, — успокоил Эрвин. — Как тебя зовут?
В ответ незнакомец только вытаращил глаза, как будто не ожидал услышать от своего спасителя членораздельную и притом понятную речь. Как будто на Хляби когда-либо существовали туземцы, да еще человекообразные!
— А ты… кто? — выдохнул он, но шарить руками вокруг себя перестал.
— Живу я тут, — объяснил Эрвин. — Место хорошее, безопасное и сытное, с благами цивилизации только есть проблемы… Меня зовут… Густав. А тебя?
— Иванов.
— Замечательно. Тебе не нужна моя фамилия, мне не нужно твое имя. Все, что тебе нужно, это поесть и отлежаться. Идти сможешь?
Иванов смог — с помощью Эрвина. Правда, при подъеме в распадок, где стоял шалаш и куда Эрвин взбегал шутя, пришлось раз десять отдыхать. Тяжел был Иванов, а в конце пути просто обвис, заставив своего спасителя потрудиться как следует.
Уложив Иванова на подстилку в шалаше, Эрвин отправился на охоту. Местные «зайцы» за год не поумнели, и не прошло часа, как на палке над разожженным костерком жарилась ободранная тушка, нашпигованная острыми травами и кислыми ягодами. Иванов спал. Эрвин следил, чтобы жаркое подрумянивалось равномерно, размышляя о том, что его заставило назваться именем отца. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы назваться Эрвином Канном, — но почему Густав?.. А потому только, что это имя не забыть, не перепутать. Надо быть честным с самим собой: поизносился бывший лучший мозг планеты за это время, прошлись по нему жестким наждаком болото и одиночество на острове — вот и лезет с подсказками подсознание, предлагает себя в спасители…
Рано. Еще рано. Интеллект еще не угас и теперь, надо надеяться, уже не угаснет.
Когда обед был готов, Эрвин накормил и напоил Иванова, после чего тот завалился в шалаш и захрапел. Выживет. Для себя Эрвин натаскал мха и решил ночевать под открытым небом. Но прежде чем стемнело, он добыл еще трех «зайцев», накрепко связал их тушки корой, чтобы появляющиеся иногда над островом летучие твари могли лишь рвать мясо, но не сумели унести его, и оставил добычу на песке возле болота.
Утром он за ногу вытянул Иванова из шалаша. Тот мычал со сна и пробовал лягаться. Оказавшись снаружи, вытаращил глаза.
— Ты чего?
— Пришел в себя? Вот и хорошо, — сказал Эрвин. — Запомни, это мой шалаш. Хочешь и дальше спать в удобстве — построй себе свой. Хочешь принять горячую ванну — я покажу где. Но не свинячить. Это мой остров, и я здесь главный. Не нравится — проваливай.
— Ты чего, чего… — бормотал Иванов. — Охренел, да? Ладно, ладно, остров твой. Дальше что?
— Дальше ты мне расскажешь, кто ты такой и как попал сюда. И не врать.
— Я пассажир, — быстро сказал Иванов. — Морской круиз. Несчастный случай.
— Судно затонуло?
— Ага…
— А родом ты откуда?
— С южного побережья.
— Первое предупреждение, — сказал Эрвин. — Вранья мне не надо. Ты не уроженец Хляби, акцент выдает. Это раз. Приплыл с севера, это два. Проложить туда круизный маршрут — верный способ прогореть, там же нет ничего интересного. Ты контрабандист. Опустился с товаром на Сковородку, так?
Эрвин мог бы указать еще с полдесятка признаков лжи, но предпочел быть кратким.
Иванов поморщился, покряхтел — видно, решал, как лучше ответить.
— Ну, контрабандист, — нехотя сознался он. — Не, ну а что? Ты полицейский, что ли?
— Я кое-что знаю. Плавучий терминал, впоследствии названный Сковородкой, строился при тайном участии правительства Хляби. Торговля — дело почтенное, и у нас это понимают. Этой планете нужны кое-какие товары, попадающие под запрет. Ловят и наказывают только самых непонятливых и неудачливых. Закладывать тебя я не стану, потому что незачем да и некому. Какой груз ты сопровождал?
— Микрореакторы для антигравов и еще кое-какую мелочь…
— Какую именно мелочь? Оружие? Наркотики?
— Ни боже мой… Лекарства, косметика и частные посылки. Я не знаю, что в них.
— Ладно. Рассказывай дальше.
— Ну вот… Вышел на палубу в шторм, поскользнулся, ну и… Орал, орал — никто не услышал. Думал, утону. Сколько времени барахтался, не помню. Потом дерево подвернулось…
Эрвин резко ударил Иванова по лицу раскрытой ладонью.
— Второе предупреждение…
Иванов с ревом кинулся на него. Он был тяжелее и сильнее Эрвина, но Эрвин намного превосходил его ловкостью. До бича и обсидиановых ножей дело не дошло — хватило одной подножки и болевого приема. Потом Эрвин возил Иванова физиономией по земле, а тот пытался орать и выплевывал лесной сор.
— Я человек очень чувствительный, — сказал Эрвин, когда противник перестал сопротивляться и был отпущен. — Не терплю лжи, такая уж у меня слабость, привыкай. Третье предупреждение тебе совсем не понравится. Да ты садись, садись…
Иванов, сопя, сел.
— Как ты понял? — глухо спросил он.
— Врать надо уметь, а ты не умеешь. Сковородка дрейфует в северной среднеширотной циркуляции, никогда не покидая ее пределов. Там бы ты и остался, если бы выпал с борта в воду. Тебя принесло сюда северное прибрежное течение, и ты провел на дереве никак не более десяти-двенадцати дней. Ты сопровождал груз на материк, и уже в прибрежных водах что-то случилось… Что?
И без того красный Иванов сделался багровым.
— Убью его…
— Того, кто столкнул тебя за борт? — осведомился Эрвин. — Коммерческие интересы или личная месть?
— Коммерческие…
— Конкурент, да? Впрочем, мне плевать, это твое дело. А что думаешь делать дальше?
— Сказал уже: убью его! — прорычал Иванов.
— Ну-ну. Похвальное намерение. А как?
— Доберусь до материка или до Сковородки — уж я найду как!
Прежде чем как следует озадачить собеседника, Эрвин выдержал паузу.
— Ты знаешь, что это Счастливые острова?
— Ну допустим, — буркнул Иванов.
— Допускать мы ничего не будем. Знаешь или нет?
— Ну знаю…
— На Счастливых островах должны жить счастливые люди, — сказал Эрвин. — Вот я и есть счастливый человек. Приговорен к счастью. А еще я самый свободный человек на Хляби. К свободе я тоже приговорен. Доступно?
— Не понимаю.
— Чего тут не понять. Я дошел сюда, а ты доплыл. Обоим повезло. Оба свободны и счастливы.
Иванов заворочался.
— Издеваешься?
— Обрисовываю положение. Чтобы дошло. Тебя будут искать?
— Нет, наверное…
— Логично. Упавший за борт считается утонувшим. Или съеденным. Да спасатели сюда, наверное, и не сунулись бы. Это же Счастливые острова, проклятое место.
— Проклятое?
— Проклятое, потому что оно для таких, как я. Что ж ты так туго соображаешь? Думаешь, почему тут спокойно, тихо, жить можно, а цивилизации никакой нет? Да потому, что это не Земля, не Терра, не Твердь и даже не Прокна какая-нибудь, а захолустная планета. На Счастливые острова цивилизация не придет. Ты да я — вот и вся цивилизация. Отсюда нет выхода. Дошло наконец?
Эрвин не надеялся, что дошло. До таких, как Иванов, доходит медленно. Тем нужнее было форсировать этот процесс.
— Сюда никто не пристает? — недоверчиво спросил Иванов.
— Абсолютно.
— Даже рыбаки?
— Съедобные виды рыб водятся на Хляби только в полярных широтах. Я пробовал здешнюю рыбу. Тебе не советую.
— А воздушное сообщение?
— У тебя глаза есть, нет? — усмехнулся Эрвин. — Видишь, во что я одет? Видишь, в каком жилище живу? Какое такое сообщение? О чем ты?
— Я думал… только ты не обижайся… я сначала подумал, что ты дикарь.
— Изгнанник, — холодно поправил Эрвин. — Впрочем, разницы никакой. На материке меня не ждет ничего хорошего, так что думай сам, как выбраться. Мне-то не резон.
Неширокий лоб Иванова собрался в складки. И без математики любому стало бы понятно, что происходит под этим лбом: недоверие и поиск вариантов поведения. Примитивный неумный хитрец вообразил, что его водят за нос. Строго говоря, он не был далек от истины, но не знал и не мог знать, в чем она заключается.
— Значит, никак отсюда не выбраться? — спросил Иванов после продолжительной паузы.
— Никак. Точнее сказать, риск гораздо выше, чем желательно разумному человеку.
— А ты-то как сюда попал?
— Пешком по болоту. Я же приговоренный, забыл?
— Но ведь дошел?
— Один. Вначале нас было десять. — Эрвин критически оглядел Иванова. — Ты не дойдешь.
— Почему?!
— Знаю. Опыт.
— Может, поделишься?
Сказано было с иронией, и Эрвин грустно улыбнулся в ответ.
— Ты слишком тяжел, — сказал он. — Молчи, не перебивай… Допустим, ты сядешь на диету и станешь ежедневно по десять раз взбегать вон на ту гору и обратно. Ладно, похудеешь. Но чтобы выжить в Саргассовом болоте, этого мало.
— Ты же вроде выжил…
— Не перебивай, говорю. Я — не ты. Я уникум. — Согнутым пальцем Эрвин постучал себя по лбу. — Вот это мне помогло. Чуть-чуть не помогло еще одному человеку, но… не сложилось. Глупая случайность. Я остался жив только потому, что у меня хорошая голова. Наверное, лучшая на этой планете.
Иногда полезнее всего не врать. Даже чаще, чем принято думать. Тогда при всей правдивости сойдешь за великого хитреца. Люди подозрительны, они всегда выдумают не то, что есть на самом деле. Ведь и несчастная Кристи не поверила, что Эрвин — вычислитель…
Он оставил Иванова переваривать полученные сведения, а сам пошел к болоту. Трупики «зайцев» по-прежнему лежали на песке, еще не обнаруженные ни крылатыми тварями, ни язычником. К возвращению Эрвина у Иванова был готов новый глупый план.
— Построим плот и поплывем по течению! Оно само нас доставит. Что там на юге за островами — мыс?
— Материковый мыс, — признал Эрвин. — Но как раз там прибрежное течение круто поворачивает в океан. Береговая линия идет от оконечности мыса на юго-запад, а течение — на юго-восток. Там оно сливается с экваториальным течением.
— Ну? — спросил Иванов с надеждой.
— Если мы не сумеем причалить к мысу, а скорее всего не сумеем, то попадем в экваториальную циркуляцию — и через год или два кем-нибудь будет найден плот с двумя скелетами. Как ты собираешься управлять плотом?
— Грести будем! Парус поставим!
— Ты видел, какие твари живут в этом океане? Нет? Конечно, нет, иначе стал бы их пищей. Тебе повезло. А я видел, как одна тварь перекусила мою пирогу. Плот нам понадобится большой и очень крепкий. Допустим, мы сумеем построить его и спустить на воду. Грести на таком монстре бесполезно. Парус… из чего ты сделаешь парус? Из вот таких шкурок? Или из травы сплетешь?
— Да хоть из травы… — Иванов несколько увял.
— Допустим. Но вода в бурдюках быстро протухнет, копченые «зайцы» тоже. Тебе по нутру смерть от голода и жажды? Мне — нет.
— Ничего не протухнет, если взять пищу и воду на последнем острове — а там сразу к мысу…
— Течение, дурья твоя голова! Ты что, слушать не умеешь? Нас унесет в океан. Займись-ка лучше шалашом.
Он оставил Иванова строить шалаш и предаваться фантазиям, а сам на всякий случай сделал обход острова. Особенно пристально вглядывался в океан — но тот катил мелкую волну, и ничего в нем не было, кроме волн. Как всегда.
Зато со стороны болота произошли изменения. Водорослевого бугра, свидетельствующего о присутствии язычника, не наблюдалось, но связанные «зайцы» исчезли, а на песке появились коряво начертанные буквы:
«ЕЩЕ ЕДЫ».
Еще? Эрвину стало весело. Был на острове один голодный желудок, теперь стало два и плюс еще язычник, который лопает за десятерых. Грамотный и, видимо, разумный язычник… Ладно, экосистема выдержит. Еды ему? Будет ему еда.
Пришлось лезть на подошву горы, где в каменных ваннах пузырилась горячая грязь и воняло сероводородом. В глубокой сухой ложбине копилась углекислота. Однажды в приступе отчаяния Эрвин едва не спустился туда, чтобы там и остаться. Теперь он спустился вниз, задержав дыхание, быстро схватил за лапы двух мертвых «зайцев» и одну крылатую тварь и столь же проворно выбрался из углекислотной ловушки. Сам бы он не стал есть такую пищу, но язычнику, наверное, все равно. Язычники не привередливы.
Он оставил корм на прежнем месте. Язычник не показывался. Занять мозг расчетами не удалось — случившееся поддавалось обобщению лишь на уровне зыбких гипотез. Одна из них, та самая, в которую было труднее всего поверить, казалась самой интригующей.
— Как может быть, что на этих островах вообще никто не живет?! — бушевал и не верил Иванов. — Видел я вашу Хлябь, видел материк. Дерьмо планета. Дерьмо материк. Тут же лучше! Во, гляди, какая красота! Сознайся: врешь ведь, а?
Примитивный разум всегда основывается на здравом смысле. Мол, люди всегда ищут местечко получше, так почему же архипелаг не населен? Быть такого не может!
— Я побывал на всех островах, — убеждал Эрвин. — На самом северном когда-то был полигон, теперь там все насквозь проржавело. Людей нет. Людей здесь вообще нет, только мы. Скажу больше: других людей здесь и не будет.
— Врешь ведь…
— Больше пятидесяти лет назад группа геофизиков на службе правительства доказала геологическую нестабильность этой островной гряды, — ленивым голосом просвещал Эрвин. — Будут большие катаклизмы, цепная реакция вулканических извержений и мощных землетрясений. Когда — никто не знает, может, в следующем столетии, может, завтра. Одно извержение я сам видел. Думал — начинается… Правительство не только не намерено осваивать Счастливые острова, но даже собирается мало-помалу эвакуировать прибрежные поселки. Точнее, собиралось при прежнем президенте; теперь — не знаю. Когда жахнет, тут не останется ничего живого. Возможна волна, этакое болотное цунами. Никто не знает, на что это будет похоже, но лучше бы этого не видеть. Впрочем, тут и без волны проблем хватит… Некоторые острова, если не все, погрузятся в море. На что годится такой архипелаг? Только служить приманкой для приговоренных к изгнанию, чтобы они шли на восток, а не слонялись у кордона, заставляя охрану тратить время на их отстрел… Понятно?
Иванов ему надоел, но тут уж ничего нельзя было поделать. Целую неделю он то бушевал, то ныл, то вновь принимался упрашивать Эрвина приняться за постройку плота. Плот ему, как же… Эрвин скрыл главную причину своего отказа. Вообще-то шанс достичь на плоту материкового мыса не был нулевым, он даже был довольно заметным, и если что смущало, так это напарник. Все это уже было — полынья, переправа на плавучем острове, голод и безделье, которое подчас хуже голода… Валентин был тряпкой, его долго можно было держать в повиновении простым давлением, но и он не выдержал. Иванов столь же глуп, но менее зависим, он впадет в буйство раньше. Просто от ничегонеделания. И тогда течение уж точно пронесет плот мимо мыса, потому что одному не справиться…
Нет. Только болото. Следовало лишь добиться, чтобы инициатива исходила от Иванова. Как раз выдалось несколько погожих деньков подряд. Эрвин напоказ купался в полосе прибоя, с деланым удовольствием загорал на теплых скалах и каждый день изобретал новые способы готовить жаркое. Много спал или делал вид, что спит. С увлечением чинил одежду и обувь. Ну просто человек, смирившийся с отшельничеством и даже в нем нашедший приятные стороны!.. Он отлично видел, что раздражает Иванова.
Однажды приснился кошмар: Эрвин находился на неведомой планете в неведомом городе, наполненном миллионами людей, каждый из которых рассчитывал свои действия точнее, чем он. Разумеется, он тут же попал впросак, затем был облапошен и, проснувшись, обрадовался, что в яви все иначе. Со снами Эрвин ничего не мог поделать.
— Ну а зимой тут как, не холодно? — спрашивал Иванов, и Эрвин понимал, что он спрашивает на всякий случай. — Не мерзнешь?
— Один раз снег шел, но недолго, — припомнил Эрвин. — Можно спать и у костра. Настоящих зим тут не бывает, разве что далеко на севере…
— Слышь, Густав… А за что тебя приговорили?
— За то, что хорошо считаю.
— Не понял.
— Чего тут не понять? Лучше расскажи, что там делается на Большой земле. Прай все еще у власти?
— Прай? Кто это?
— Ну, ты и собеседник… Президент Хляби!
— А-а… — протянул Иванов. — Вроде да. Да какая мне разница, кто тут у вас президент! Я с президентом веду дела, что ли?
— Логично. — Эрвин подбросил еще дровишек в костер и перевернул жарящуюся на палке тушку «зайца». Если это тупоумное животное — не «заяц», а Иванов — не слыхало об Алоизе Прае, то где уж ему знать об Эрвине Канне! Тем лучше. — Полагаю, о судьбе Сукхадарьяна ты тоже ничего не слыхал?
— Кто он, этот твой Дарьян?
— Неважно… А ты чего насвинячил перед шалашом? Приберись.
— Когда захочу, тогда и приберусь, — был ответ.
— Правильно. Только так и надо. Но захочешь ты прямо сейчас. Веришь?
Иванов посмотрел на Эрвина, подумал и угрюмо кивнул.
С этого дня Эрвин шпынял его за малейшую небрежность. Заставил перестроить шалаш и сменить подстилку. Из-за брошенной в кусты кости случилась короткая драка. Эрвин отделался ссадиной на скуле, а сбитый с ног Иванов запросил пощады, ощутив кожей шеи холод обсидианового ножа.
— Не делай больше так, — душевно посоветовал ему Эрвин. — Меня многие пытались убить. Куда тебе до них. Уж поверь, я знаю.
— И где они? — просипел отпущенный с миром Иванов.
— Почти все умерли. Один жив.
Прошло больше времени, чем рассчитывал Эрвин, прежде чем Иванов вернулся к теме:
— И кто он, тот, который жив?
— Какая теперь разница? — пожал плечами Эрвин. — Он на материке.
— Неужели не хочешь посчитаться с гадом?
Не нужно было быть большим психологом, чтобы понять: Иванов охотнее назвал бы гадом Эрвина.
— Хочу или не хочу — тебя не касается. Сгоняй-ка за водой, да и дровишек заодно принеси. А не нравятся мои порядки — седлай бревно и плыви на соседний остров.
Но Иванов не хотел на соседний остров. Он хотел на Большую землю.
Правда, еще недостаточно хотел.
Эрвин стал избегать разговоров. Он охотился, готовил еду, увлеченно мездрил и дубил «заячьи» шкурки, кроил себе новые мокасины и вообще имел вид хозяйственного домоседа. Сумасшествие больше не грозило ему, а некоторое отупение вполне вписывалось в образ.
— Ты странный, — сказал однажды Иванов. — Сколько, говоришь, времени ты провел тут один? Другой бы на твоем месте весь на словесный понос изошел, а ты молчишь. Поболтать с тобой невозможно.
— Зачем и о чем? — осведомился Эрвин.
— Да так, — Иванов несколько растерялся, — о всяком. Да хоть бы и ни о чем — все равно удовольствие.
— Ни о чем лучше молчать.
Каждый день Эрвин ходил к болоту. Удушенные газом «зайцы» и крылатая тварь исчезли, но язычник больше не появлялся. Не появлялось и новых надписей на песке. Когда Иванов осторожно выразился в том смысле, что готов попытаться дойти до материка по болоту, Эрвин взял его на экскурсию, прихватив с собой бич. Все четыре луны сияли в небе бледными серпиками, начинался прилив, и болото ползло на сушу. Иванов прошел по зыбуну шагов пятьдесят, прежде чем провалился по пояс и забарахтался с воплями о помощи. Эрвин вытянул его и довел до острова, у самого берега искрошив бичом в лапшу очень кстати выскользнувшую из зыбуна небольшую змею. Первая экскурсия прошла успешно: Иванов перепугался, но не настолько, чтобы смириться, а как раз в той степени, чтобы отнестись к болоту с уважением.
— Мокроступы на ноги, — раз, — внушал Эрвин. — Плюс несколько пар в запас. Чем больше, тем лучше. Длинный шест — два. Есть еще много нужных мелочей, в Саргассовом болоте ни одна мелочь не бывает лишней, но эти две — основные. Твой вес — главная проблема. Будем сгонять.
— Начнем прямо завтра?
— Прямо сегодня. Ну-ка бери ноги в руки и бегом на ту гору.
Иванов повиновался беспрекословно — видно, рад был, что Эрвин поддается.
До темноты Эрвин гонял его на гору еще трижды; погнал бы и в четвертый раз, но у Иванова уже заплетались ноги, а глаза лезли прочь из орбит. Не хватало еще, чтобы он покалечился на спуске… Зато на следующий день Эрвин загонял Иванова так, что у того не осталось сил даже поужинать — завалился в шалаш и тут же захрапел с присвистом.
Утром Эрвин растолкал его ни свет ни заря.
— Поднимайся. На гору — марш! Два раза до завтрака.
Иванов вылез из шалаша со стенаниями, перешедшими в проклятия.
— Мышцы болят? — участливо осведомился Эрвин.
— А то не болят, что ли?
— Это еще не боль. Бегом на гору.
В качестве завтрака Иванов получил горсть ягод и сколько угодно воды, в то время как Эрвин уписывал холодную «зайчатину». Затем отправились в «кругосветку», обойдя остров по периметру. Эрвин шел быстро и привалов не делал. Иванов бурчал, но старался не отставать. Перед обедом Эрвин снова и снова гонял его на гору и обратно. И на обед Иванов получил те же ягоды.
— Давай еще, — кивнул Эрвин в сторону горы, когда последняя ягода канула в ивановский желудок.
— Погоди… Я не отдохнул…
— Если тебе надо отдыхать, то тебе не надо на Большую землю. Либо — либо.
Иванов, кряхтя, подчинился. На сей раз Эрвин побежал трусцой рядом с ним, в начале подъема стремительно ушел вперед и, не сильно запыхавшись, был на вершине задолго до грузного напарника.
— Дней через десять еще раз попробуем. Если сумеешь не отстать от меня, толк, может, и будет.
— Через десять дне-е-ей?! — возопил Иванов.
— Я слишком щедр, — вслух укорил себя Эрвин и даже головой покачал. — Куда тебе через десять. Живот болтается, по коленям бьет. Через двадцать.
К вечеру Иванов едва передвигался и с трудом сжевал маленький кусочек мяса, предложенный ему Эрвином сверх скудной порции ягод. Ночью Эрвина будили вопли и проклятия: Иванов то и дело выскакивал из шалаша и плясал, борясь с судорогой икроножных мышц. Утром Эрвин вновь погнал его на гору.
— Не хитрить! Увижу, что перешел на шаг, — сбегаешь туда и обратно лишних три раза.
С каждым днем Иванов все больше превращался в отупевшее животное. Тропа к вершине горы, когда-то едва заметная, теперь резко выделялась на зеленом фоне. Эрвин удвоил бдительность: от животных с человеческим мозгом рано или поздно жди беды.
На шестой день тренировок Иванов споткнулся на спуске, покатился кубарем и сильно рассадил колено. Эрвин помог ему добраться до минеральных ванн.
— Отмокай, отдыхай. Ты неплохо поработал.
Он лгал. Кой черт неплохо! Но разве можно требовать невозможного?
Все равно пора было сделать паузу: еще день-два — и спортсмен набросился бы на своего тренера с первым подвернувшимся под руку камнем.
Минеральные ванны, горячая целебная грязь и некоторое увеличение рациона пошли болящему на пользу: опухоль на колене спала. На третий день Иванов уже передвигался самостоятельно, хоть и прихрамывал.
— Завтра продолжим, — сказал ему Эрвин.
— Ты чего? — обиделся Иванов. — Нога же болит!
— Потерпишь.
— Издеваешься, да?
— Издеваться над тобой болото будет, да и надо мной тоже. Учти, лето кончается, скоро погода начнет портиться. Станет довольно прохладно, а мы к тому же пойдем на север. Конечно, холод можно и потерпеть, это наименьшая наша проблема, но зачем добавлять малую проблему к большой?
— Что еще за большая проблема? Трясина?
— Зверье, — сказал Эрвин. — От донных моллюсков до хищных грибов. С некоторыми видами я знаком, а некоторых еще и в глаза не видел. Что ты знаешь о мускулозубых?
— Как?..
— Мускулозубые, — повторил Эрвин. — Один скелет и одно чучело есть в столичном зоомузее. Болотные хищники, перепонки на пальцах. Челюсти длинные, зубы острые, как бритва, и сходятся-расходятся наподобие ножниц. Могут отстричь тебе ползадницы, прежде чем ты почувствуешь боль.
— Но тебе они не попадались?
— Нет. Они водятся севернее. Вроде бы. Сведения не очень точны, но я склонен им верить.
— Тогда, может, пойдем на юг?
— Там свои проблемы. Вообще чем теплее, тем больше в природе экологических ниш для всякого зверья и тем меньше наши шансы. Предпочитаю северный маршрут.
Иванов понурился и некоторое время скверно ругался. Немного успокоившись, спросил:
— А что самое худшее на болоте?
— Усталость. Она накапливается, и ты перестаешь замечать опасность, устаешь поминутно бояться… и болото это терпит. До тех пор, пока тебе не покажется, что ты дойдешь. Тогда оно наносит удар. Если мимо — нанесет второй. Только обычно оно не промахивается.
— Ты так говоришь, как будто болото — живое существо, — хмыкнул Иванов.
— Я этого не сказал, — молвил Эрвин, помедлив с ответом. — Скорее нет, чем да, хотя, по правде говоря, это никому не известно. Но тебе лучше считать его живым хотя бы из психологических соображений, понятно?
— Нет.
— Потом поймешь. Молиться умеешь?
— Да.
— Это хорошо. Некоторым помогает.
— Тебе помогло?
— Мне не надо.
Назавтра Эрвин, погнав Иванова на гору, занялся снаряжением. Свой шест он нашел еще вполне пригодным, а для напарника выстрогал другой, потратив на это больше времени, чем думал. Остаток дня ушел на обработку обсидиана — следовало вооружить напарника хоть чем-нибудь. Вечером Эрвин наведался к песчаному пляжику у болота.
Пусто. Добыв трех «зайцев» и наскоро ободрав тушки, Эрвин положил их на прежнее место и крупно начертал на песке: «Кто ты?» Шкурки унес для поделок. Иванов ныл и держался за колено.
— Сколько раз поднялся на гору? — грозно спросил Эрвин.
— Пять…
— Не надо мне врать, я же предупреждал. Не дошло?
— Ну, три…
— Точнее, два. С завтрашнего дня начнем бегать вместе. И в гору, и с горы, и вокруг острова.
— Подгонять меня будешь? — окрысился Иванов.
— Обязательно. Дрыном. Специально для тебя найду дрын с колючками. А кроме того, мне тоже надо тренироваться. Заплыл я тут жирком…
— Ха! Каким же ты был раньше?
— Каким был, таким уже не буду, — отрезал Эрвин. — А буду жилистым, невкусным — и живым.
По-видимому, именно последнее слово подействовало на Иванова как надо: три дня подряд он стонал, рычал, ругался, отплевывался, обливался потом, но бегал в гору и с горы как заведенный. Дрын получил отставку и полетел в кусты.
Тушки «зайцев» исчезли на следующий же день. Эрвин постоял у болота, глядя на ответную надпись. В ней было четыре буквы. Только четыре.
Иванов делал успехи. Колено зажило. Конечно, он все еще отставал от Эрвина как на равнине, так и при подъеме в гору, но отставал уже не так безнадежно. Все еще выпирающий животик уменьшился в объеме, и теперь Эрвин уже не острил, что он бьет-де по коленям. Шесты-пики, бурдюки для воды с лямками для ношения на спине, по две пары запасных мокроступов — все это было готово. Оставалось лишь добрать физическую форму. Поджимала близящаяся осень: пусть зимы на Хляби мягкие, но на болоте и летом-то совсем не жарко…
Пять-семь дней тренировок — во столько времени оценивал Эрвин минимально необходимую работу. Затем сутки отдыха — и вперед.
— Гляди, — указывал он рукой с вершины горы. — Вон тот остров видишь? Да-да, который в дымке. Для этого времени года сегодня неплохая видимость. Тот остров — наша первая цель. В прошлый раз я переплыл туда на пироге, теперь мы пойдем пешком. Углубимся в болото, сделаем крюк. Если нам очень повезет, дойдем за сутки, а только я бы на везение не рассчитывал. Суток двое-трое. Кстати, начнешь понимать, что такое Саргассово болото. На том острове мы отдыхаем, пополняем запасы провизии и точно таким же манером движемся к следующему. И так далее. От предпоследнего острова забираем к северо-западу и рвем напрямик к материку. Что скажешь?
— Тебе виднее, — уклончиво отвечал Иванов.
— Мне-то виднее, но если у тебя есть возражения, я хочу услышать их сейчас… Нет возражений? Гляди, как бы я не напомнил тебе, что у тебя была возможность поспорить… Все-таки нет? Тогда за мной, и не зевай на спуске!
— А вон там что такое? — спросил вдруг Иванов.
— Где?
— Вон там. — Иванов указал на темное облачко в небе над болотом. — Птицы?
Вначале Эрвин фыркнул: этот контрабандист даже не знал, что птиц на Хляби не существует — их место в небе занимают крылатые твари, отчасти похожие на доисторических земных птерозавров. Тоже, кстати, умеющие по-птичьи собираться в стаи. Но, приглядевшись, он ощутил укол досады: Иванов раньше него заметил то, на что следовало обратить внимание.
Да, стая. Крылатые твари. Если не серые, а черные, с режущими кромками крыльев, то со стороны людей очень опрометчиво маячить двумя столбами на голой вершине…
Но почему стая? Откуда, куда, зачем?
На Хляби не существовало перелетных видов летающих позвоночных. Были лишь кочующие насекомые, и во время своих скитаний по островной дуге Эрвин попал один раз в огромную стаю хрупких созданий с прозрачными крылышками, щекочущими усиками и изумрудными глазами. Целый день продолжалась насекомая метель, пока не расточилась без остатка. Стая унеслась на юг. Но то были насекомые… строго говоря, даже не насекомые в изначальном, земном биологическом определении, а малые автохтоны Хляби, закованные в хитин, безвредные и бессмысленные. Может, опять они?..
Иванов что-то бубнил — Эрвин не слушал его. Рыхлое темное облачко приближалось, росло, в нем различалось суматошное движение, и было уже ясно, что это не насекомые. Значит, черные крылатые твари… Самое время было уйти вниз под защиту деревьев, и Эрвин уже сделал движение, чтобы начать спуск с горы, как вдруг в облачке сверкнуло, что-то мелкое выпало из него, и облачко распалось.
Только на мгновение. Чтобы собраться вновь. Сверкнуло еще раз.
— Вниз! — закричал Эрвин. — Бегом!
Он понял, что это такое.
Зато не понял Иванов — пришлось, обернувшись на бегу, рявкнуть на непонятливого. Но и тогда тот не слишком поспешил — берег, как видно, ногу. Придурок. Какая может быть нога, когда голова на кону!
— Сюда! — позвал Эрвин из густых зарослей, когда Иванов трусил мимо. — Сюда давай, живо! Да прячься же!
С этим увальнем зла не хватало. Можно заставить его сбросить живот и нарастить мускулы, но и жилистый увалень все равно останется увальнем.
Иванов грузно вломился в кусты.
— Ты чего?
— На болоте ты тоже будешь так себя вести? — зло спросил Эрвин. — Валяй. Хищники будут рады.
— Нет, а чего?..
— «Чего»! — передразнил Эрвин. — Того, что это дрон — знаешь, надеюсь, что это такое? Наше счастье, что на него набросились эти крылатые бестии. Дали ему занятие — отбиваться от них, а нам дали шанс удрать. Теперь не шевелись, сиди тихо. Может, и пронесет.
Иванов замолчал — наверное, осмысливал информацию.
— Тебя, что ли, ищут? — спросил он минут через пять с некоторым уважением в голосе.
— Хотел бы я знать… Может, и меня. Очень вероятно. Зачем — вопрос второй, но рисковать попусту я не желаю.
— Ха. А зачем? Ты важная персона?
— Был ею. Возможно, одному гаду кажется, что он еще не свел со мной счеты. Ставлю три к одному, что это так. Он не думает, что я дошел до Счастливых островов, но на всякий случай решил проверить. Или кто-то из его окружения. Тебя как ненужного свидетеля тоже не оставят в живых. Молчи…
Медленно текли минуты. Человек, наученный болотом бесконечному терпению, мог не шевелиться часами. Иванов был сработан из иного теста: крутил головой, чесался, шумно вздыхал. Не самый лучший человеческий материал, хотя спасибо и за такой. Эрвин сознавал, что есть в этом и плюс: не так жалко будет жертвовать ущербным материалом…
Сквозь листву Эрвин мог видеть несколько малых кусочков неба. Дрона не наблюдалось, но дрон был где-то здесь. Наверняка он уже обнаружил тропинку, протоптанную к вершине горы, и теперь соображал своим электронным интеллектом, кем могла быть протоптана эта тропинка. А чего тут соображать? И ребенок разобрался бы. Зверье имеет привычку протаптывать тропинки к водопою, а не к вершинам.
Наверху шваркнуло — наверное, дрон продолжал отбиваться от настырных «птеродактилей». Смолкло. Лишь качались тонкие ветви и шуршала листва под морским бризом. Затем сверху послышалось слабое гудение — дрон завис над вершиной. Еще несколько мгновений — и гудение усилилось.
Дрон летел над тропинкой.
Казалось, сердце колотится чересчур громко. А еще громче дышал Иванов, но хоть перестал шевелиться, и на том спасибо.
Гудение остановилось прямо над головой. Нет, сместилось чуть ниже по склону… Опять остановилось…
Что-то прошуршало в кустах — наверное, один из вездесущих «зайцев». И сейчас же шваркнуло — дрон выбросил молнию. Полетели комья земли и камешки, завоняло дымом. Дрон промелькнул разлапистой каракатицей в кусочке неба среди листвы и ушел ниже. Гудение понемногу смолкло.
Эрвин на четвереньках выбрался из кустов. Пригибаясь, стараясь держаться в полосе дыма от горящего куста, помчался к вершине, перевалил ее и устремился в лес на склоне с той стороны. Он не оглядывался на Иванова и ничего не командовал ему, но слышал, что тот держится позади и даже не очень сопит. Ну и ладно…
Спустившись с горы, они бежали к северо-западной оконечности острова. Нужно было спешить, пока дрон не вернулся. Добравшись до дикого хаоса остроконечных скал и валунов, скрытых под древесными кронами, Эрвин указал Иванову на щель под наклонной скалой и первым нырнул в нее.
Под скалой открылась обширная темная полость.
Отдышались.
— Мое убежище, — пояснил Эрвин, не дожидаясь вопроса. — Хороша пещерка? Как раз на такой случай.
— А за тобой и правда охотятся, — сказал Иванов с уважением.
— Я думал, ты не заметишь…
— Чего тут не заметить — как дрон зверушку прикончил ни за что ни про что? Слепой бы заметил…
— Не обижайся, — сказал Эрвин. — Лучше уясни: теперь мы с тобой уже точно в одной связке, охота идет за обоими. Ситуация типа «спасайся, кто может». Дрон, он такой — сначала убьет, а потом уже посмотрит, кого поджарил. Наше счастье, что тепловизор у него никакой… я думаю, «птеродактили» повредили его. И от них, оказывается, бывает польза. Значит, ночью этот дрон мало на что годен…
— Дождемся ночи, — согласился Иванов.
— А потом что?
— Вернемся в лагерь.
Эрвин посмотрел на него как на слабоумного.
— Ты самоубийца? Я — нет.
— А что? Если потихоньку…
— Наши шалаши уже обнаружены, будь спокоен. Обнаружены и идентифицированы как творения человеческих рук. Сейчас дрон начнет прочесывать остров — думаю, по спирали и сначала не очень тщательно. Не сглупим, так не заметит. А на ночь он вернется к шалашам и станет ждать нас.
— Так что же нам делать?
— Уходить с началом ночи.
— В болото?! — Глаза Иванова расширились.
— Если больше некуда, то зачем спрашивать?
— Без снаряжения?
Эрвин вздохнул.
— Придется бросить. Шесты — не проблема, вырубим здесь. Бурдюков жаль, но обойдемся. Будем пить болотную воду, не подохнем. Один нож у меня всегда с собой. — Эрвин показал заостренный обломок обсидиана. — Бич тоже. Мокроступы сплетем здесь, пока не стемнело. Тут недалеко растет хорошая лоза. Ты не ходи, шумишь очень, я сам схожу…
Но он никуда не пошел. И час, и два он ждал, требуя от Иванова не шуметь, а если разговаривать, то поменьше и только шепотом, — и дождался. Тихое гудение возникло как бы ниоткуда, приблизилось, покружилось, удалилось, вновь приблизилось и наконец унеслось куда-то.
Эрвин вздохнул и пополз вон из пещеры.
Он вернулся через час, таща два нетолстых древесных ствола, охапку прутьев и кусок черного обсидиана. Бросил стволики перед Ивановым, сунул ему в руку каменный нож.
— Сними кору.
Сам занялся мокроступами. Прутьев хватило на три пары. Сделанные наскоро, безобразные, скрепленные полосками кожи, отрезанными от куртки Эрвина, полосками ткани от штанов Иванова и лыком, они вызвали бы скепсис у любого, кто не знаком с Саргассовым болотом.
Кто слишком высокомерен, чтобы понять: лучше хоть что-то, чем ничего…
Впрочем, мокроступы получились не хуже тех, что когда-то плелись осужденными на берегу возле кордона. Даже лучше. Опыт — незаменимая вещь.
Ударяя куском диабаза по обсидиану, Эрвин прислушивался в промежутках между ударами: не уловит ли слух приближающееся гудение дрона? Слух ничего не улавливал, что подтверждало расчеты. Зато Иванов выразил недовольство:
— Тебе, значит, можно шуметь, да?
— По необходимости, — объяснил Эрвин, откладывая в сторону длинный острый осколок. — Технология такая. Ашельская культура. До мустьерской мне никогда не подняться, а ашельская — вот она.
— Чего? — спросил Иванов.
— От теоретических знаний бывает польза, вот чего. Правда, мастерить каменные наконечники теория не очень помогает… Ты заметил форму дрона?
— Чего? — повторил Иванов. — А, нет.
— Центральный шар с четырьмя штангами и малыми шарами на концах штанг. Похоже на школьную модель молекулы метана. Это автономный дрон модели «умник», корявая местная разработка. Но для поиска таких, как мы, он годится лучше всего. Искусственный интеллект, да… Но обмануть его можно.
— Стуча по камню? — съязвил Иванов.
— Что дрон делает сейчас? — спросил Эрвин.
— А я почем знаю?
— Тут нечего знать. Он не обнаружил меня, зато обнаружил наш лагерь. По двум однотипным шалашам он понял, что нас двое. По чадящему костерку он понял, что мы где-то неподалеку, во всяком случае на острове. Беглый поиск не принес результатов. Тут возможны две тактики. Первая — немедленно начать более тщательное исследование острова; вторая — затаиться возле лагеря и ждать нашего возвращения. Остров довольно велик, поэтому дрон выбрал вторую тактику. Очень вероятно, что перед закатом он еще раз облетит остров по периметру, держась над болотом, чтобы уничтожить нас, если мы удрали с острова засветло, или напугать, если мы собираемся это сделать. Может, постреляет по болоту для острастки. С человеческой психологией он знаком, будь уверен.
— Думаешь, он уверен, что мы испугаемся? — спросил Иванов.
— Многие бы испугались. Но он не уверен. И тем не менее ставлю десять к одному, что ночью дрон не станет летать над болотом. Тепловизор у него поврежден, спасибо тем милым пташкам, а ночь нас ждет довольно темная: до полуночи будет светить только одна луна, причем самая тусклая. Потом… потом станет светлее. Но дрон знает, что за одну ночь мы не доберемся ни до острова на севере, ни до острова на юге. С рассветом он начнет поиск по спирали и найдет нас.
— Почему по спирали?
— Я так думаю. Может, ошибаюсь. Если дрон достаточно умен, чтобы просчитать наши действия, то он поймет наш путь. Разумных вариантов всего два: к южному соседнему острову или к северному. Если он возьмет в расчет и безумные варианты, то в этом наше счастье. Если нет, то первым делом проверит оба маршрута. Если начнет с нашего, то шансов у нас нет. Если не с нашего… то их тоже немного. Но есть. Будем надеяться на нашу скорость, на туман, на чудо.
Иванов поежился.
— Может, лучше остаться? Спрячемся, а?.. Или все равно найдет?
— Если не найдет, но заподозрит, что мы все еще на острове, то сообщит на материк. И тогда с материка прилетит ракета. Выжжет тут все до последней козявки. Оставайся, я не против.
— Но я не готов… — пробормотал Иванов.
— Боишься болота? Правильно, бойся.
— Я не боюсь, но… ты не ошибся?
— Я редко ошибаюсь.
Иванов умолк. Хмурился, думал. Ясно было, что с ним еще будут проблемы, но не раньше, чем он испугается болота сильнее, чем дрона. Но ночью… ночью лучше, чем днем. Не видно этого бескрайнего ужаса — вот и не так страшно. Не страшнее, чем пробираться ощупью через большую незнакомую комнату, разве что сыро и прохладно. Работают иллюзии, и человек тешится ими. К тому же придется почти бежать, а бег — это работа. Кто работает так, что пар валит, тот слишком занят, чтобы струсить до оцепенения.
— И все-таки кто ты? — спросил Иванов.
— Не видишь? — усмехнулся Эрвин. — Пещерный человек. Как стемнеет, стану удирающим пещерным человеком.
— Может, хватит болтать? — возмутился Иванов. — Ты все понял. Я спросил, кем ты был на материке до того, как схлопотал «вышку». Ты сказал: важной шишкой. А точнее? Может, скажешь, наконец?
— Не скажу.
Иванов помолчал.
— Мне не надо знать, так ты считаешь?
— Это знание тебе не поможет.
— Трудно доверять человеку, который что-то скрывает, — высказал мнение Иванов.
— А ты не доверяй, — посоветовал Эрвин. — Разве я сказал, что мне можно доверять? Можешь вообще отделиться. Разве мы обязаны идти парой? Все равно у нас нет веревки… Что ж не уходишь? Страшно?
— Не без этого, — согласился Иванов.
— Тогда слушай и запоминай. Пойдем вдвоем. Как начнет темнеть, так и выйдем. Не шуметь, не сопеть, не топать, не ломать ветки, смотреть под ноги, дышать через раз. Рискнем. Первые полчаса будет еще достаточно светло — осмотришься на болоте, только не ори, если провалишься, а раскидывай руки и ложись животом на шест. Вытяну. Я иду первым, потому что я легче, ты идешь вторым, дистанция пять шагов. Двигаться строго за мной, но по возможности не след в след. Все, что я велю, выполнять беспрекословно, не спрашивая, почему да зачем. Причина понятна?
— Да, но…
— Значит, непонятна. Объясняю главную причину: ты не знаешь Саргассова болота, а я прошел его целиком с запада на восток. Мне оно не в новинку. Что-нибудь еще непонятно?
Иванов помолчал, повздыхал, пожевал губами и решился:
— Только одно: зачем я тебе нужен, если ты такой опытный и легкий?
— Дурья голова! Один проваливается — другой вытягивает его из топи. Вдвоем безопаснее. Имей это в виду на случай, если я провалюсь. Но ты провалишься первым. Вот тогда наглядно увидишь, как надо вытягивать.
— Почему это я обязательно провалюсь первым? — с ноткой обиды в голосе спросил Иванов.
— Потому что так и будет, — отрезал Эрвин.
Он почти закончил приматывать ко второму шесту обсидиановый наконечник, как вдруг замер, уставив к потолку пещерки указательный палец. Сделал Иванову знак не шуметь.
Сквозь шум листвы на вечернем ветерке донеслось слабое гудение. Дрон летал над болотом. Шваркнуло раз и другой. Затем еще раз, но уже дальше.
Иванов с уважением посмотрел на Эрвина. Тот легонько усмехнулся.
В пещерке заметно темнело. Выждав еще немного, Эрвин пополз к выходу, прихватив мокроступы и осторожно волоча шест. Иванов двинулся следом, очень стараясь не производить шума. Получалось так себе.
До края болота добрались без происшествий. Усевшись на камень, Эрвин привязал к своим ступням плетенки так, чтобы Иванов видел и учился.
— А если завязка порвется? — с опаской спросил Иванов, дергая ремешки.
— Не должна.
— А если провалишься — потеряешь мокроступ?
— Бывало, что и теряли.
— Тогда как же…
— Потеря мокроступа — это только потеря мокроступа, — терпеливо объяснил Эрвин. — У нас есть запасная пара. Одну пару можно и потерять. Уверяю тебя, потеря жизни гораздо неприятнее.
— Да я догадываюсь, — буркнул Иванов.
— Тогда не болтай зря. Готов?.. Ну, двинулись. Не отставать и на пятки не наступать. Повторяю: держись за мной в пяти шагах, след в след не иди, но в общем делай то же, что и я, если не поступит особой команды. Все понял?
— Чего тут не понять, — глухо пробасил Иванов.
Эрвин посмотрел на него с сомнением.
Маленькая голубоватая луна — самая дальняя и самая тусклая — стояла в зените, одним своим видом навевая холод, но Эрвину было жарко. Только великий фантазер мог бы рассчитывать затемно добраться по болоту до соседнего острова, и все же скорость в эту ночь решала все. Ни пищи, ни воды с собой, ни неповоротливого ящика, ползущего позади на веревке, ни рюкзачка за спиной — только шесты. Эрвин почти бежал, осознанно идя на риск и все же сохраняя разумный баланс между скоростью и безопасностью. Иначе мог бы и быстрее. Позади тяжело дышал Иванов. За полночи он провалился только один раз, в самом начале, и выбрался при помощи Эрвина, умудрившись не потерять мокроступы.
Даже не заорал, что было странно. То ли научился схватывать главное на лету, то ли просто везунчик, то ли сообщил о себе меньше, чем хотел бы знать Эрвин.
Не беда. Можно посчитать.
Он это и делал. Сразу три расчета велись в голове одновременно, не считая того, который управлял движением по зыбуну. Два из них были умеренно сложными — третий выматывал и не сулил результата.
В конце концов Эрвин усилием воли отложил его в сторону.
Бродячее облачко набежало на луну. Исчезли тени. Эрвин остановился и выпрямился, поводя носом, как охотничья собака. Колол глаза звездный свет, такой странный в ночном небе Саргассова болота и такой яркий в непривычно безоблачную ночь. Далеко на севере поднялись над плоским горизонтом сполохи полярного сияния, вытянулись красно-зелеными перьями, поиграли немного и сгинули. Сразу два метеора прочертили небо, летя по одной траектории, как ведущий и ведомый. Левее приметной группы из пяти ярких звезд проступила клочковатая туманность — остаток древнего взрыва сверхновой. Когда взорвалась та звезда, на Хляби еще не было людей, да и на человеческой прародине — Земле — жили лишь троглодиты. Когда она взорвалась, все в мире было не так, и семь звезд созвездия Фурии занимали иные положения на небе. А Саргассово болото существовало уже тогда, и точно так же копошились в лужах головастики, и охотились на них пугливые создания с перепончатыми лапами, сами служа пищей для змей, и вызревали под болотным ковром газово-грязевые нарывы, и язычники дырявили ковер копьями щупалец, стараясь настичь убегающую пищу… И летали над болотом крылатые бестии — черные и серые.
Все уже было.
Лишь дроны, охотящиеся на человека, до сей поры еще не летали над болотом. Все на свете когда-нибудь случается впервые. Обыкновенный индивид утешится этой сентенцией и еще будет думать, что сказал нечто умное, — вычислитель же примет этот и любой другой факт как параметр.
— Отдохнем? — тяжко дыша, спросил Иванов.
— Пять минут.
— Не мало?
— Плохое место, — объяснил Эрвин. — Что-то тут не так… Не пойму — темно.
— Опасно?
— Тут везде опасно.
Он кожей осязал то, чего по малому опыту не мог еще чувствовать Иванов. Чуть-чуть колыхался зыбун, как будто под ним шло некое движение, — да так оно и было, но далеко и вроде пока не критично… Некая тень прошла мимо, и она не была тенью от сгущения в закрывшем луну облачке. Звуки… Странные звуки почти за пределом слышимости, их ощущаешь не ушами, а всем настороженным телом, и самонадеянный новичок скажет: у страха глаза велики, тишина вокруг, одна только тишина, нет никаких звуков…
А они есть.
Пять минут кончились. Иванов захрипел, закашлял, сплюнул.
— Слышь, Густав… Сколько мы прошли, как думаешь?
— А чем ты меряешь? Если километрами, то зря.
— Долями меряю! Треть пути прошли, нет?
— Меньше четверти.
— Так мало?
— Ты же видел соседние острова, сам должен соображать.
— Так чего же мы стоим?
— Стоим, потому что я так решил, — сказал Эрвин. И Иванов в темноте хмыкнул иронически, но ничего не сказал.
Маленькая голубая луна выглянула из-за облака. Над восточным горизонтом слегка посветлело: там готовилась взойти еще одна луна, тоже маленькая, красноватая, ближайшая к планете. К концу ночи она обгонит голубую и сядет первой.
— Ага, — удовлетворенно сказал Эрвин и указал рукой. — Видишь? Вон там.
— Ничего не вижу, — ответил Иванов. — Болото и болото. Может, пойдем уже? Холодно становится.
— Вон те кочки видишь?
— Ну.
— Я уже встречал такие кочки. Правда, тогда это было днем… Там грибы.
— Съедобные? — хмыкнул Иванов.
— Это мы для них съедобны. Учти, если тебя коснется хоть один гиф, я вряд ли смогу тебе помочь. Держись за мной, идем в обход.
Он заложил широкий крюк. Как назло, зыбун стал менее надежным, вынуждая двигаться со скоростью черепахи, а один раз пришлось перебираться по шестам через полосу явной трясины. Дважды нога Эрвина уходила в топь, и оба раза он выбрался сам, крикнув Иванову, чтобы тот не подходил. Когда опасное место осталось позади, красная луна уже стояла высоко и понемногу догоняла голубую.
— Тебе… уже приходилось… ходить по болоту… ночью? — задыхаясь, спросил Иванов, когда пришло время очередной короткой передышки.
— Немного. И я никогда не ставил рекордов скорости.
— Сейчас-то ставишь… Отчаянный ты человек.
— Можешь дождаться утра здесь, — предложил Эрвин, — а заодно и дрона.
— Не все ли равно, где его ждать? — уныло проговорил Иванов. — Ведь мы не успеем добраться до острова ночью?
— Не успеем, и ты это знал.
— Я не думал, что будет так тяжело…
— Легко бывает только мертвым и сумасшедшим. Я бывал близок и к тому, и к другому. Мне не понравилось.
— Так-то оно так, но…
— Я вижу, тебе поболтать захотелось, — перебил Эрвин. — Зря. Береги дыхание.
Он вновь ощутил колыхание зыбуна — более слабое, чем в прошлый раз, но все же довольно явственное. Красная луна, почти догнавшая голубую, казалась налитой кровью. Небольшая змея, глянцево отсвечивая багровым и голубым, проползла, стремительно извиваясь, в стороне и ушла в зыбун, не напав. Кто-то невидимый громко прошлепал по лужам в стороне, звуки удалялись к западу и постепенно стихли.
Болото жило. Оно присматривалось к двуногим существам, забравшимся далековато от спасительной суши, и осмысливало их вторжение. Так казалось. Эрвин знал всю лживость построенных на ощущениях скоропалительных выводов.
Третья луна — обычно бледно-желтая, но сейчас рыжая, как кирпич, — наполовину высунулась из-за горизонта, и тени от нее протянулись так далеко, как будто хотели достать до материка. Стало еще светлее.
— Пора…
Эрвин сразу взял быстрый темп. Позади пыхтел Иванов и держался лучше, чем можно было от него ожидать. Сторонний наблюдатель, если вообразить, что он мог бы здесь находиться, решил бы, наверное, что безжалостные тренировки и скуднейший паек на острове плюс естественный страх сделали свое дело… Простительная ошибка для праздного зеваки.
Скоро Эрвин повернул прямо на север, а еще спустя час взял курс на северо-северо-восток. Ясной ночью ничто не мешало ориентироваться по звездам. Роль Полярной на Хляби исполняла приметная оптическая двойная в ручке созвездия Тесака. Если бы еще не приходилось выбирать дорогу, удлиняя путь…
Э! Все равно за ночь не дойти, рассвет настигнет раньше. Что может быть глупее почти безнадежной гонки?
Только одно: сдаться сразу.
Рассвет забрезжил, когда красная луна далеко обогнала голубую и клонилась к закату, а большая бледно-желтая вскарабкалась в небо довольно высоко, утратив кирпичный оттенок. Измученный Иванов хрипел и стонал. Наверняка он давно мечтал о хотя бы пятиминутном отдыхе, злясь, что Эрвин такой двужильный, но пока не жаловался вслух и не делал глупостей. Звезды меркли и гасли одна за одной, луны бледнели. Светало.
Сорвав с плеча бич, Эрвин одним свистящим ударом располовинил крупную змею, то ли выбирающую момент для нападения, то ли просто любопытную. Оба куска шлепнулись в грязь, бешено извиваясь. К одному из них тут же присосалась другая змея, поменьше. Обрубки еще дергались, когда Эрвин и Иванов ушли далеко вперед.
— Шест… — просипел Эрвин, все-таки остановившись, повернувшись к своему спутнику и глотая воздух.
Иванов немедленно упал на одно колено, как подрубленный, и принялся кашлять и харкать. Остановку он принял за разрешение расслабиться.
— Шест, — повторил Эрвин.
— Что шест?.. — вымучил Иванов, обретая дар речи.
— Зачем ты воткнул его? Он что тебе — флагшток? Он твое спасение, если топь начнет засасывать тебя. Выдерни и держи горизонтально. Устал держать — просто положи перед собой.
— Ты всегда такой дотошный? — спросил Иванов, но приказание исполнил.
— В Саргассовом болоте нет ничего важнее мелочей, — сказал Эрвин. — Упустил одну, только одну мелочь — и погиб. Я видел, как это бывает. Снаряжение — это совсем не мелочь, а у нас вдобавок его почти нет, так что это не мелочь в квадрате.
— Да я уже понял…
— Еще не понял, раз дурака валяешь. Но поймешь.
«Если сегодня удастся выжить», — добавил Эрвин про себя, но вслух этого не произнес. Вдохнул несколько раз полной грудью и сам раскашлялся. Вот же болото… тварь подлая, неукротимая, упорная в намерениях… Не спешит… Знает, что возьмет свое если не так, то иначе…
Вот-вот должно было взойти солнце. С близкого моря на болото полз реденький туманчик, слишком неубедительный, чтобы послужить укрытием. Уже сейчас справа-сзади угадывался силуэт покинутого острова, а прямо по курсу — ближайшего северного. Эрвин прекрасно понимал: когда встанет солнце, даже это жалкое подобие тумана растает за час. Погода днем ожидается хорошая, видимость отличная. Не будет низких, касающихся брюхом болота туч с нудным дождем, не будет дымки, не будет в атмосфере вообще ничего, что могло бы помешать дрону. А пройдено всего-то… нет, если честно, пройдено больше половины пути, но много ли с того толку?
— Вперед! — приказал он, на ходу подставляя в формулы новые коэффициенты и твердо зная, что не станет делиться с Ивановым результатами расчетов. Такие результаты никому не понравятся.
Далеко слева заработал грязевой гейзер, побесился с минуту и опал. Не очень скоро до слуха донесся его рев — долгий, тоскливый, похожий на бессмысленный мык безнадежно завязшего в трясине животного. В положенный срок взошло расплывчатое, дрожащее в испарениях солнце. Дрона пока не было видно.
Прошел, наверное, час, и вожделенный остров резче выступил из тающего тумана, но, казалось, совсем не приблизился. Зато взгляд Эрвина, при каждой возможности пробегающий по размытому горизонту, нащупал впереди некую темную точку. И очень захотелось ускорить шаг, хотя некуда уже было ускорять. Быстрых ходоков болото еще терпит — с бегунами расправляется решительно и навсегда.
Иванов громко пыхтел позади. Один раз вскрикнул и разразился бранной тирадой — ступил не туда, куда следовало, но успел среагировать, не провалился… Эрвин лишь мельком взглянул на него через плечо, а заодно и на небо за ним.
Дрон пока не появлялся.
В том, что он появится, не было и тени сомнения. Вопрос жизни и смерти: когда? И как же бесит, что такая сложная штука, как жизнь вообще и жизнь человека в частности, зависит порой от простейших вещей и событий, которые невозможно предугадать! Правда, ничего с этим не поделаешь, а потому и беситься глупо. Дрон уже ищет, это ясно, но как он организовал поиск? Станет ли еще раз осматривать остров — тщательно, куст за кустом, пещерку за пещеркой? Маловероятно, но возможно… Принял ли он в расчет, что искомый объект мог попытаться ночью уплыть в океан на бревне? Неизвестно. Если нет и если дрон решил сперва проверить северное направление, то ждать его можно с минуты на минуту. Если да, то есть если дрон старателен, туповат и не склонен к риску, то он почти наверняка начнет поиск по раскручивающейся спирали, что даст некоторый резерв времени…
Все равно недостаточный, конечно.
Сопящий Иванов — и тот ни при чем. Не так уж много времени отняла его неумелость. Меньше, чем ожидалось. Некого винить. Просто так уж сложилось.
Точка впереди росла в размерах и вскоре разделилась на две. Левая осталась точкой, а правая вытянулась в короткую черточку. Зыбун, как всегда, прогибался под тяжестью людей, но держал неплохо, и Эрвин ускорил шаг.
— Погоди! — донеслось сзади.
— Ну? — Эрвин нетерпеливо повернулся к Иванову.
— Постой, говорю… Мокроступ с ноги вот-вот свалится.
— Перевязывай и догоняй, — бросил Эрвин, не сбавив шага.
Иванов грубо выругался и начал копаться с завязками. Он и впрямь догнал Эрвина — когда тот уже стоял перед двумя объектами, найти которые в Саргассовом болоте он ожидал меньше всего. Особенно тот, что справа.
— Ну и ну, — только и пробормотал он, качая головой.
Это было судно, древнее побитое небольшое судно, заброшенное в болото небывалым штормом, может быть, лет пятьдесят назад, проржавевшее до дыр, но не затонувшее, а застрявшее здесь и вросшее в болото как часть его. Сильно накренившись на правый борт, оно таращилось в небо задраенными, покрытыми зеленой плесенью иллюминаторами, и неведомое растение, похожее на сплетенный косичкой пучок лоз, оплело его от форштевня до рубки. Сухие плети того же растения взобрались на короткую погнутую мачту с искалеченной антенной радиолокатора.
А левый объект был верхней частью громадного панциря крабоподобного существа, издохшего здесь, вероятно, в те самые времена, когда потерпело бедствие судно. При желании легко было вообразить, как разбуженная штормом и вторжением суденышка тварь явилась на пиршество и одного за другим перетаскала уцелевших моряков в свою пасть, после чего подохла от непривычного состава пищевых белков… И как потом саму тварь мало-помалу выпотрошили обитатели болота, оставив лишь несъедобный панцирь.
А остров… да, он приблизился. Но не настолько, чтобы рассчитывать на спасение. Даже меньше, чем нужно, чтобы надеяться.
— Дальше не пойдем, — сказал Эрвин Иванову.
— Как?.. — оторопел Иванов. — Совсем?..
Всякому другому Эрвин посоветовал бы не казаться глупее, чем он есть. Но этому сказал только:
— До ночи.
Чтобы забраться в панцирь дохлой твари, пришлось погружаться в болото по самые уши. Свой шест Эрвин предварительно притопил под бревноподобной конечностью псевдокраба, обросшей какой-то мочалоподобной гадостью, а шест Иванова отнес к суденышку и прислонил к борту. Пошарил в болотной жиже под панцирем твари и нащупал дыру с осклизлыми краями. После чего показал пример, первым забравшись в панцирь, и втащил за собой покрытого вонючей жижей отплевывающегося Иванова.
— Ждать будем здесь, — сказал он.
Внутри панциря стояла жижа, как в полузатонувшей подводной лодке, и в этой жиже приходилось сидеть. Пахло сыростью и гнилью. Всего лишь пахло, а не воняло. Плоть твари давно сожрали болотные обитатели, и теперь, по-видимому, медленно-медленно гнил сам панцирь.
— Задохнемся, — уверенно определил Иванов. — И потом, не видно же ни хрена…
Эрвин без толку поковырял панцирь обсидиановым осколком, постучал там и сям.
— Так я и думал: хитин на костяном каркасе. Сейчас найду слабое место…
Новая попытка принесла результат: сквозь проделанную дырку размером с монету хлынул свет.
— Мне тоже сделай, — попросил Иванов.
— Одного наблюдателя вполне достаточно, — возразил Эрвин.
— Зато свежего воздуха недостаточно… А, понимаю! Боишься, что я начну дергаться, когда увижу дрона?
— Уверен, что не начнешь?
— Уверен.
Качнув в сомнении головой, Эрвин проковырял отверстие и для Иванова.
— Запомни: что бы ты ни увидел, молчи и не паникуй. Даже если дрон шваркнет прямо по панцирю. Нас тут нет, понятно?
— Панцирь не выдержит, если дрон по нему шваркнет, — возразил Иванов.
— Тогда тем более не дергайся. Какой смысл?
Иванов тихо зашептал что-то неразборчивое — возможно, молился.
Эрвин не смог бы ответить на вопрос, верит ли он в бога, и посчитал бы глупым сам вопрос. Бог, если он существовал, не мешал считать, а больше ничего от него и не требовалось. Что до молитв, то Эрвин повидал достаточно людей, усердно молившихся о спасении — как правило, телесном, а не духовном, — и тем не менее погибших самым жалким образом. Бог мог существовать где угодно, но его не было в мире Эрвина. А молитвы… что ж, они годятся как формулы самовнушения для тех, кто в них нуждается. Они похожи на инструмент, используемый не по назначению, но все же приносящий пользу.
Где-то очень далеко сверкнуло. Грозы не было и не могло быть, а значит, либо прорвался пузырь самовоспламеняющегося газа, либо дрон атаковал какой-то объект. Может быть, на него опять напали местные птерозавры?
Хотелось в это верить.
А еще вновь колыхнулся зыбун, и колыхнулся еще и еще раз. Опять, как ночью.
Но сильнее.
Эрвин задремал, сидя на корточках в тухлой холодной жиже, а когда проснулся, понял, что позволил себе спать недопустимо долго — не менее получаса. Оглянувшись на Иванова, он увидел страх в его глазах. И сейчас же слух уловил ровное гудение дрона.
Он был виден и в дырочку — матовый оливково-зеленый полуметровый шар с четырьмя торчащими из него штангами и меньшими шарами на их концах; и впрямь ни дать ни взять школьная модель молекулы метана. Дрон приближался.
Завис, выбирая. По-видимому, полузатонувшее судно показалось ему более перспективной целью, и дрон ушел из поля зрения. Эрвин медленно попятился, а Иванов не успел: ярчайшая вспышка ударила в смотровые отверстия. Сейчас же ударило и по ушам. Панцирь крабоподобной твари вздрогнул и, кажется, чуть-чуть погрузился в болото. Иванов замычал.
— Тише! — прошипел ему Эрвин.
Обеими руками Иванов зажал себе рот. Закивал: понимаю, мол, — а в выпученных глазах ничего, кроме страха.
Контуженый слух вновь уловил гудение — приближающееся, нетерпеливое… Дрон был рядом. Парил в воздухе, плыл по испарениям болота, раздумывая электронными мозгами: потратить на старую дохлятину еще один заряд или не потратить?
Зыбун колыхнулся с такой силой, что Эрвин, не усидев на корточках, опрокинулся на спину. Панцирь твари подбросило, как на волне, и Эрвин, барахтаясь в гнилой жиже, понял, что на самом деле это и была волна. Только одно существо в Саргассовом болоте могло поднять такую волну…
А потом с треском отломилось что-то — наверное, конечность «краба», — и панцирь, кренясь, стал тонуть.
— За мной! — завопил Эрвин, рыбкой ныряя в проход.
Глупая ловкость тела решала сейчас все. Застрял, зацепился мокроступом, потерял ориентацию в черной от торфяной взвеси воде — и пропал что с молитвой, что без. Руки цеплялись за тонущий панцирь, пальцы скользили по гнилому хитину, но Эрвин знал, где верх, где низ, и надеялся, что не утонет. Здесь не было трясины — только толща мертвой воды под водорослевым ковром.
И когда, отфыркиваясь и отплевываясь, Эрвин вынырнул у края полыньи, он еще успел увидеть финал короткой схватки: на поверхности болота лежал дрон, полупогрузившись в зыбун, лежал себе и слабо искрился, жалкий, как всякий сбитый летательный аппарат, а над ним нависало поперечно-полосатое лимонно-зеленое щупальце язычника. Ударило — и вбило дрон в зыбун. Брызнула грязь, полетели ошметки гнилых водорослей, побежала мощная волна.
И сейчас же Эрвин окунулся с головой, едва успев набрать в грудь порцию воздуха — кто-то вцепился в лодыжку и настойчиво потянул вниз.
Иванов, конечно. И не хотел он никого топить, а мечтал только вынырнуть на поверхность. Извернувшись, Эрвин попытался схватить Иванова за волосы, промахнулся, поймал за воротник и изо всех сил дернул вверх, погрузившись сам. Яростно заработал руками и ногами. Всплыл.
Иванов уже карабкался на прогибающийся зыбун, цепляясь руками за водоросли и мох. Сорвался — глаза безумные, рот врастопырку… Эрвин выполз на болотный ковер немного в стороне, чтобы не попасть под бестолковые руки барахтающегося, и, утвердившись, помог выбраться Иванову.
Мышцы, ловкость, опыт… Все это было бесценно и все работало, но удивительнее всего было то, что сработал расчет — тот самый, который никак не удавался ночью и был отложен. Расчет в общем-то на чудо. Расчет, которого не было бы, не прочитай Эрвин несколько дней назад на полоске песка у болота всего четыре коряво начертанных буквы:
«Я КРИ».
На большее язычника не хватило, но для понимания большего и не требовалось. Строго говоря, понимание пришло еще раньше, а корявые буквы на песке были лишь подтверждением. Язычник иного вида…
Язычник, о существовании которого в библиотеке «Королевы Беатрис» имелись лишь неподтвержденные полуфантастические данные да две-три гипотезы, высказанные маргиналами ученого мира Хляби и дружно осмеянные.
Язычник, склонный к симбиозу. Не прожорливая безмозглая тварь, лопающая всех, кого поймала, а донный моллюск, избравший иную жизненную стратегию, согласный кормить более мозговитое существо в обмен на преимущества развитого мозга.
И даже оставляющий этому мозгу немало его личного, человеческого.
Наверное, ему не жалко…
Ужасно заорал Иванов, заметив нависшее сверху щупальце. Эрвин стоял на ногах, а Иванов успел подняться лишь на карачки и, кажется, готовился дать деру прямо на четырех костях. Что есть человек, потерявший голову? Просто суетливый кусок мяса, звериная сыть, чья-то законная добыча.
Этого язычника?
— Нет, не надо! — закричал Эрвин, махая руками. — Нет, Кристи, нет!
Поперечно-полосатое щупальце покачивалось над ним, два ряда темных глаз смотрели влажно и холодно.
— Я прочитал! — кричал Эрвин. — Я знаю! Но… нет! Нет!
Щупальце оттолкнуло его в сторону. Иванов дернулся было бежать, но сейчас же завяз по колено и вновь упал на карачки.
— Не надо! — крикнул Эрвин, бросаясь между щупальцем и Ивановым. — Пойми, это опасно! Смертельно опасно для тебя! Поищи другую еду!
Услышал его язычник или нет, но щупальце выпрямилось, как мачта. Из такого положения оно обычно падало на жертву, оглушая или убивая ее, прежде чем схватить. Так мухобойка бьет муху.
Но оно не ударило, а убралось вниз под зыбун.
— Спасибо, — прошептал Эрвин. Он чувствовал себя обессиленным, как будто трое суток подряд рубил дрова. — Спасибо тебе, Кри…
Иванов опомнился и, выдрав ногу, с воем побежал прочь.
— Значит, ты советуешь мне не противиться законопроекту? — брюзгливо осведомился Дхавал Сукхадарьян, внимательно оглядывая Эрвина с ног до головы. — Любопытно. Сигурдссон утверждал, что ты не дурак, а я сомневаюсь… Кстати, почему он рекомендовал мне тебя, как ты думаешь?
— Не думаю, — ответил Эрвин. — Знаю. Я его попросил.
— И он вот так просто согласился отдать своего человека? Ценного человека, а? Или ценность несколько преувеличена?
Президент Хляби принадлежал к тому типу боссов, которые обожают дополнять прямые вопросы пронзительным взглядом, и Эрвин знал это. Взгляд — ну что взгляд? В мире людей не бывает василисков, и все эти приемчики годятся лишь для тех, кто боится. А не хочешь бояться — считай варианты и знай, чем кончится каждый. Знал Эрвин и то, что первый его разговор с президентом с высокой вероятностью окончится положительно, но этот разговор еще надо было провести.
— Он полагает, что на посту советника президента я буду ему полезен, — сказал Эрвин.
Сукхадарьян расхохотался.
— А ты сам как полагаешь?
— Я буду полезен вам. И Сигурдссон будет полезен вам, но только не в роли публичной фигуры. У него это плохо получается. Лучше передвинуть его на менее заметный, но более важный пост.
— А-а… — протянул Сукхадарьян и несколько раз кивнул. — Понятно. С Сигурдссоном ты, может, и прав. А я было подумал: вот пришел гаденыш и топит своего бывшего благодетеля… Впрочем, ты, может, и сейчас топишь, только аккуратно, нет?
— Я просто считаю.
— Да-да, наслышан о твоем феномене. Так что насчет законопроекта о реформе налогообложения внешнего товарооборота?
— Выгоднее принять его.
— Думаешь, это успокоит оппозицию?
— Наоборот, раззадорит. Мы заманим их в ловушку. Упрощая, скажу: кое-кто решит, что правительство теряет бразды. С вероятностью восемьдесят семь процентов еще до конца года в парламент поступит законопроект о беспошлинной торговле с Твердью и планетами Унии. После этого мы проделаем следующую комбинацию… — В немногих словах Эрвин обрисовал суть комбинации. — В итоге вы получаете полную поддержку Лиги, ваши противники идут под суд как последние шкурники и обиралы, и оппозиция даже не пикнет, когда вы заморозите закон о реформе налогообложения.
— А рейтинг? — спросил Сукхадарьян, с интересом глядя на Эрвина.
— Первоначально снизится, — признал тот, — но вновь вырастет, чуть только народ почувствует, что на самом деле вы в оппозиции к Лиге. Мы осторожно дадим ему это понять. Затем предстоит еще одна комбинация — уже с руководством Лиги. Там тоже понимают: национальный лидер недолго пробудет таковым, если не будет фрондерствовать, а силовое решение — это всегда на крайний случай. Морковка свободы — очень красивая морковка.
— А народ — тот осел, который вечно идет за нею? — рассмеялся президент. — Негуманно отбирать у ребенка игрушку, не так ли?
— Прежде всего — вредно…
После того разговора президент оставил Эрвина при себе, а Сигурдссон получил новый пост — и потерял его спустя год. Бедняга так и не понял, что в кадровом решении президента, подсказанном ему опять-таки Эрвином, не было ничего личного — просто голый математический расчет. Хотя — почему бедняга? Эмигрировал, остался жив-здоров… Уцелел ли бы он при перевороте Прая — еще бог весть. Совсем не бедняга!
Никакого укола совести Эрвин не ощутил ни тогда, ни впоследствии, но совсем не потому, что был политиком. Он им не был.
Он был вычислителем.
С тем же интересом он мог бы вычислять что угодно — хоть прочность турбинных лопаток, хоть давление в геологических пластах. Была бы интересна задача, имелось бы достаточно данных…
Их не хватило для расчета поведения язычника, управляемого мозгом Кристи.
Но их более чем хватало для Иванова.
Достичь острова успели часа за два до заката — уйма времени, чтобы добыть себе пищу, найти пресную воду и кое-как устроиться на ночлег. Сырое мясо «зайца» чуть было не полезло из Иванова обратно.
— Глотай по чуть-чуть и делай перерывы, — посоветовал ему Эрвин. — Водой запивай. Можно еще заедать ягодами, но не перестарайся. Понос будет.
Иванов издавал нечленораздельные звуки. Эрвин оставил его в покое — сам оклемается.
Не было ни сил, ни желания искать подходящие сухие ветки, строгать палочку и пытаться вытереть огонь. Не было даже сил отмыть с тела грязь. Нагребли под себя листьев и мха и отключились.
С первым лучом солнца Эрвин проснулся, чувствуя себя выспавшимся, и растолкал Иванова.
— Сегодня идем дальше.
— Уйди…
— Могу и один уйти, — сказал Эрвин. — Только при этом мои шансы серьезно уменьшатся, а у тебя их и вовсе не будет. Разве что останешься тут робинзонить. Хочешь?
— Ты тупой, что ли? — возопил, продирая глаза, Иванов. — Я не в том смысле «уйди»…
— Да я понял. Ты готов идти дальше?
— А что, обязательно надо идти сегодня?
— Обязательно.
— Ну… готов.
— Тогда проверь свои мокроступы и сплети еще одну пару. Сможешь? А я немного прогуляюсь.
Он исчез в лесу, прежде чем Иванов успел наговорить каких-нибудь совершенно излишних слов. Нашел в долине ручья заводь и с наслаждением помылся. Он помнил этот остров — небольшой и в целом довольно уютный, но без горячих источников. На протяжении жизни профессиональная память подводила Эрвина столь редко, что эти случаи можно было пересчитать по пальцам, и каждый случай был вопиющим безобразием. Вот и сейчас Эрвин шел туда, куда подсказывала ему память.
В тесной лощине, где лоза-убийца, душащая деревья, заплела целую рощу, он долго выбирал подходящую тонкую лиану и наконец срезал то, что показалось ему пригодным. В качестве страховочной веревки лиана не годилась, но этого от нее и не требовалось. Смотав приобретение и найдя на осыпи подходящий небольшой камень, Эрвин вернулся к Иванову.
Тот как раз заканчивал второй мокроступ — с виду вполне надежный. Напарник Эрвина уж точно не был неумейкой. Другой бы подумал, что он быстро учится, и возрадовался сдуру.
— Это чего? — спросил умейка, уставившись на лиану.
— Ты видишь, — лаконично ответил Эрвин.
— А-а, веревка. Понял. Вещь.
Эрвин молча привязывал камень к концу лианы.
— Ну вот, — сказал Иванов, — закончил. Вроде ничего. Глянешь?
— Примерь.
Иванов споро привязал к ступням мокроступы.
— Встань, походи немного… Ага, вижу. Норма. Теперь еще шесты новые сделать, и можно идти.
— А чего это у тебя?
— Одно полезное приспособление, — пояснил Эрвин. — Показать, как оно работает? Гляди.
Отпустив на метр конец лианы с привязанным камнем, он раскрутил его над головой, понемногу отпуская. Иванов втянул голову в плечи, когда камень с жужжанием пронесся над его макушкой, и, кажется, хотел что-то сказать, но в этот момент Эрвин подался вперед. Захлестнув ноги Иванова, лиана несколько раз обвилась вокруг них. Сейчас же последовал рывок — и туловище упало на лесной сор, взбрыкнув спутанными ногами.
Эрвин немедленно наступил на запястье руки, тянущейся к карману за осколком обсидиана.
— Не дергайся, — сказал он. — Возможно, я не убью тебя. Но ты должен сказать, и на этот раз без вранья, зачем я понадобился Лю Цаоши.
— Сойди с руки, — спокойно попросил Иванов.
— Что, больно?
— Если я скажу, что да, то ты скажешь, что можешь и больнее. Тогда даже не знаю, что я с тобой сделаю. Сойди и развяжи меня. Я расскажу.
— Я слушаю.
— С руки-то сойди, а? Больно ведь.
— Могу и больнее, — усмехнулся Эрвин, но сошел. — Нет, ты уж полежи, не вставай. Говорить ты можешь и лежа.
— Ладно, — проворчал Иванов. — Чего уж теперь, раз ты такой догадливый… А кстати! Раз уж ты такой догадливый, то должен и сам знать, для чего ты понадобился Большому Лю. Знаешь ведь?
— Хочу услышать это от тебя.
— Услышишь, услышишь… Он хочет тебя в свою команду. Считай, что это его слова и что я уполномочен пригласить тебя, Густав-Эрвин. Я так понимаю, ты не против?
— Маскарад зачем? — спросил Эрвин, отступая на шаг и давая возможность Иванову распутать ноги. — Проверка квалификации?
— Ага… Вдруг ты чокнулся на своем острове? От одиночества с людьми всякое бывает.
— Как определили остров? Дым моего костра, спутниковое слежение, тепловизор высокого разрешения?
— Ага…
— Как отличили костровой дым от вулканического, а человека от животного?
— А этот вопрос не ко мне. Он к научникам.
— Почему решили, что это именно я?
Иванов развеселился.
— Слушай, ну ты даешь… Кто бы еще мог перейти пешком Саргассово болото? Это был ты, конечно. Или, может, ты Эрвин, да не тот? Не Эрвин Канн? Не рассказывай сказок. Мы знали, что ты получил «вышку» и отправился в болото. Со временем решили проверить острова, все по очереди. Нашли одного человека. Ну и кем он мог быть, по-твоему? Кем угодно, что ли?
— Как тебя высадили?
— Через Сковородку, тут я не соврал. Потом морем…
— До этого самого острова, — продолжил Эрвин. — Здесь забросили на берег трос, доволокли до воды сухое дерево, и ты поплыл… Дня два небось терпел?
— Два! А четыре не хочешь? И шторм в довесок?
— Понятно…
— Что, неубедителен был? — забеспокоился Иванов.
— Не сказал бы. Первый этап был разыгран гладко.
— А когда ты меня расшифровал?
— Не сразу, — сознался Эрвин. — Но заподозрил уже на второй день.
— Как?
— Нюансики. Детали. Долго рассказывать. И потом, ты все равно не поймешь моей математики. Плюс самая обыкновенная привычка видеть. Когда мы с тобой в первый раз подрались — помнишь? — я уже твердо знал, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Трудно скрыть спецподготовку — она вбита в рефлексы, а у нормального человека они плохо контролируются мозгом. Нужен высший класс актерской игры, чтобы, умея драться, изобразить, будто не умеешь. Но ты очень старался.
Иванов виртуозно выругался.
— Ты ведь не думал, что можешь долго меня обманывать? — спросил Эрвин. — Конечно, не думал. Ты только хотел убедиться, что вычислитель по-прежнему в форме. Для того тебя и послали, чтобы понять, стоит ли игра свеч. Ну и, само собой, для того, чтобы уговорить меня послужить Лю Цаоши. Да с радостью! Куда я денусь! Там у вас об этом не подумали, нет?
— Подумали…
— И все-таки не подобрали сразу, прислали тебя посмотреть, на что еще годен Эрвин Канн… Ну? Посмотрел?
— Посмотрел, — кивнул Иванов.
— Гожусь?
— Не то слово.
— Тогда я имею вопрос: почему мы еще здесь, а не на орбите? Где у тебя передатчик — в челюстной кости, что ли? Или просто в зубе?
— Да уж не в заднице…
— Рад слышать. Так в чем дело?
Иванов тихонько зарычал.
— Сам не пойму, — зло бросил он. — Наши давно должны были забрать нас обоих. Наши беседы пишутся и отсылаются… не боись, в сжатом виде, через неравные промежутки времени и в особой кодировке. Их никто не должен был прочесть.
— Может, все-таки прочли, раз прислали дрона?
— Ты сам в это не веришь, — возразил Иванов. — Если бы прочли, то действовали бы иначе. Куда резче бы действовали. Хлоп — и мокрое место. Нет, это совпадение. Непредвиденное обстоятельство. И вообще я поначалу думал, что это наш дрон. Думал, наши решили внести коррективы в план операции — напугать и посмотреть, как ты выкрутишься. Потом уже понял, что игра пошла серьезная. Думал, хана нам обоим, а у тебя, оказывается, был козырь в рукаве. Дрессированный язычник — это круто. Как смог, а?
— А вот это тебя не касается, — сказал Эрвин, глядя Иванову прямо в глаза. — Совсем. Вбей это себе в подкорку: не касается. Вернешься — доложишь, а пока скажи спасибо тому язычнику и забудь о нем. Рассчитывать нам придется только на себя, ясно?
— Как скажешь, — осклабился Иванов.
— Уже сказал. Ничего не изменилось: я командую, ты подчиняешься. Еще скажу, что это в твоих интересах, если ты сам еще не понял. Иди вырежи два шеста…
Иванов удалился, хмыкнув себе под нос. Эрвин забрался на скалу, нависающую над болотом. Было позднее утро, оранжевое солнце тускло светило сквозь дымку, а с моря на болото медленно, но уверенно наползал облачный кисель. Вчера бы такую погоду… Или хорошо то, что хорошо кончается?
Спаслись. Чудом, но спаслись. Расчет, который измучил Эрвина, но так и не дался, теперь можно было отбросить. Да, Кристи вопреки всему выжила, если только симбиоз с донным моллюском попадает под человеческое понятие о жизни. Она пленница, но ее можно назвать почти главной в этом симбиозе. Да, именно почти… Ей приходится считаться с потребностями громоздкого тела язычника, а потребность у него только одна: жрать! Неудивительно, что в компенсацию за проделанный за беглецами путь она собиралась скормить своему симбионту Иванова…
Однако не скормила. То ли снизошла к просьбе, то ли к словам об опасности. Действительно, язычник ведь может поменять симбионта, утилизировав прежнего, если новый лучше… Чего Кристи добивается — свободы, конечно? Молит о ней единственного близкого человека, не умея сказать? Что ж, человек это поймет. Уже понял. Но он бессилен. Ему нечем убить язычника, а главное, вместе с ним погибнет и Кристи. Язычника не вытащишь на берег, чтобы аккуратно освободить пленницу, она просто утонет.
Где сейчас находился поперечно-полосатый, понять было невозможно. Не отправился ли в обратный путь? Может, у донных моллюсков существует территориальность? Или, может быть, Кристи высунула из зыбуна кончик щупальца и наблюдает сейчас хотя бы одной парой глаз за человеком, на которого не перестает надеяться?
Уже зная, что он все понял.
Возможно — догадываясь, что надеется напрасно…
В зарослях трещал и сквернословил Иванов. Предоставив ему и дальше заниматься тем же, Эрвин спустился со скалы и, пригнувшись, как ищейка, побежал к ручью. Найдя водопой, он пошел по «заячьей» тропинке и вернулся с четырьмя тушками еще до того, как Иванов смог предъявить два изготовленных шеста. На ровной плите, наклонно уходящей в болото, Эрвин оставил добычу, жалея о том, что не может написать слово «спасибо».
Впрочем, и так понятно. Даже лучше, подумал он, что на берегу нет песка и нет возможности оставить послание. Что, кроме «спасибо», можно сказать Кристи? Обнадежить? Но чем?
— Пошли, — сказал он Иванову, приняв от него шест. — Нет, погоди…
Он понял, что не настроил себя на новый переход. Мышцы должны работать, а голове полагается быть чистой, ясной и радостно-готовой к немедленному и быстрому обсчету всех вариантов. С мышцами было все в порядке, зато в голове поселилась мутная горечь, и никак не удавалось выскрести ее и выбросить вон. Сдаешь, вычислитель?
Сдаю, признался себе Эрвин.
Вместе с горечью он ощущал испуг, и то не был естественный страх перед болотом. Страшно было обнаружить в себе человека. Самого обыкновенного.
Незащищенного и жалкого.
Половина лица Иванова, с любопытством смотрящего на Эрвина и ждущего команды, внезапно окрасилась багровым. Там, откуда пришли путники, на утонувшем в дымке острове, так долго служившем Эрвину пристанищем и домом родным, бесновалось пламя. Полыхнули отсветами тучи. Спустя минуту донесся не то гул, не то шелест, похожий на вздох. «Зайцы» покинутого людьми клочка суши недолго радовались отсутствию двуногих хищников — островной биоценоз перестал существовать.
Теперь шли медленно, и не только потому, что дождь размыл зыбун — Эрвин боялся потерять направление. До самого вечера никто не нападал на путников, как будто в дурную погоду все хищники болота лишились аппетита. Однако с того было не легче. Перед тем как начало темнеть, слева вдруг начал неторопливо вспучиваться бугор, и Эрвин, приказав Иванову ложиться на шест, лег сам. Конечно, это был не язычник, протыкающий болотный ковер гораздо быстрее, а метановый пузырь. Когда прорвало, колыхнулся зыбун, а в воздух взлетели тонны гнилых водорослей и клейкой грязи — взлетели, чтобы спустя несколько секунд посыпаться на людей сверху. Кто-то отчаянно запищал в пелене дождя, но кто это был, осталось неизвестным. Возможно, зверь. Возможно, хищное растение вроде того, что ранило Марию. Вновь продолжив движение, Эрвин взял курс подальше от этого писка.
Иванов держался неплохо — провалился только трижды, в то время как Эрвин — дважды. Каждый потерял по мокроступу, и в дело пошли запасные. Но видно было, что Иванов устал.
Как назло, под ногами запузырилась такая каша, что остановись только — затянет даже с шестом. Двигаться, двигаться! Выдирая ноги. Не стоять! Терпеть! Дойти!..
И дошли. Час ли, два ли боролись с топью — кто знает? Несущественная информация. Существенно то, что болотный ковер вновь стал упруго пружинить под ногами. Эрвин проткнул его шестом, дна не нашел, но выглядел приободрившимся.
— Теперь смотри в оба, — сказал он, объявив короткий привал и дав Иванову время слегка отдышаться.
— На что смотреть?
— На скалу. Где-то недалеко должна быть скала, если только мы не сильно взяли к западу. Я видел эту скалу издали, когда плавал на пироге. Вполне подходящее место для ночлега.
— До следующего острова, значит, сегодня не дойдем?
— Дойдем завтра. Остров — молодой вулканический конус, все время курится. Запашок там… Зато обсидиан есть.
— Дичи нет?
— Вообще ничего съедобного.
— Возможно, ты не заметил, но я последнее время недоедал, — сказал Иванов.
— Привыкай к подножному корму. — Эрвин пошарил в ближайшей луже и предъявил Иванову на ладони двух извивающихся головастиков. — Будешь?
— Ты что, с ума сошел?
— Ну, как хочешь.
Отправив головастиков в рот, он заглотнул их, не жуя, наблюдая на грязном лице Иванова смесь любопытства с гадливостью.
— И как оно? — спросил тот.
— Не блаженствую. Зато наловишь еще раз десять по столько — и сыт. Что у тебя была за подготовка — без курса выживания, что ли?
— Был курс, только давно, — сказал Иванов. — На Тверди.
Эрвин фыркнул.
— Это не курс, а санаторий. Твердь — почти Земля. Что поймал, то и съел, половина того, что растет и бегает, годится в пищу.
— Если сам не сгодишься в пищу лесному коту. Сунуть бы тебя в тамошние джунгли…
— Выжил бы, если бы не погиб сразу. Я хорошо считаю, а значит, быстро учусь.
— Да я уже понял… Я просто так.
Эрвин не стал развивать тему. Упоминание о Тверди неприятно царапнуло. Кристи была родом с Тверди…
Вместо слов он вытянул руку, указывая направление.
— Туда? — спросил Иванов. — Ты уверен?
Не дождавшись ответа, он заспешил следом. И когда из пелены дождя проступили контуры остроконечной, похожей на клык скалы, он даже не стал допытываться у Эрвина, вело ли его чутье или вел расчет.
На верхушке каменного зуба не хватило бы ровного места и на то, чтобы стоять на одной ноге, зато у подножия скалы нашлась тесная полочка — как раз для двоих, если тесно сидя. Эрвин побродил перед ней, потыкал шестом в зыбун.
— Годится. Тут мель, язычник не достанет. Если только не очень крупный.
— А спать как? — поинтересовался Иванов, ерзая задом по площадке.
— Разве ты не выспался?
— Предпочитаю спать каждую ночь.
— Я тоже, — через силу ухмыльнулся Эрвин. — Не знаю только, как довести до сведения болота наши предпочтения. Не подскажешь?
— Юмор у тебя плоский, — буркнул Иванов.
Эрвин смолчал. Что толку просвещать новичка о том, что Саргассово болото может сделать с человеком? Сам поймет. Юмор — это очень хорошо, плоский он или объемный. Это безошибочный индикатор: болото только-только начало работать над жертвой. Все еще впереди.
Дождь не прекратился и после заката, да и заката как такового не было: сумрак плавно перелился в темноту. Иванов ерзал и скреб себя пятерней до тех пор, пока Эрвин не осведомился, не чесотка ли у него.
— Оцарапался. Наверное, о панцирь той твари, когда вылезал из него. Бок саднит и голень.
— Потерпи до острова. Попробуй поспать.
— Все хотел спросить, — сказал Иванов. — Не хочешь — не отвечай, но мне любопытно… Эти твои способности — они тебе дают что-нибудь, кроме профессии и этой… ну, востребованности?
— Конечно. Они дают важную, но нерадостную вещь. Понимание.
— И что же ты понял?
— Многое.
— Может, поделишься?
— Например: мир состоит из великой сложности и столь же великой простоты. Эти две крайности не правят миром — они и есть мир. Так называемые нормальные люди воображают, что истина скрыта не в простоте и не в сложности, а где-то посередине, что она непроста, но логична и готова открыться им, если усердно думать. Это заблуждение. Мир как он есть слишком груб и жесток для них и точно так же непостижим. Все люди строят иллюзии. Самый прожженный рационалист — и тот наивный мечтатель. Я — нет. Никогда не подгонял «требуется вычислить» под «хочу, чтобы было так, а не иначе», понятно?
— Ну… более или менее. В тебе правда нет никаких электронных добавок?
— Правда.
— Ладно, я просто так спросил… Вообще-то я читал твое досье. Необычное такое…
— Могу себе представить…
— Не видел его, значит? С твоими-то способностями — и не видел?
— Мне незачем.
— А, ну да, ну да…
— Не заговаривай мне зубы, — сказал Эрвин. — Как там твой канал связи со штабом Большого Лю? Или еще одно непредвиденное обстоятельство?
— Не знаю… По идее, нас слышат.
— Замечательно. Значит, ты не уверен? А экстренный канал связи у тебя есть?
— Я уже раз десять попросил забрать нас отсюда, — сознался Иванов. — Понятия не имею, что там случилось…
— Ответ был?
— Этот канал односторонний…
Эрвин мысленно вздохнул. Похоже было, что в штабе Лю дорожат Ивановым не более, чем мальчиком на побегушках. Но… кем тогда считают там Эрвина Канна?
— Тогда расскажи мне о том, что в мире делается, — сказал Эрвин. — Теперь ведь тебе можно. Как там Прай?
— Торгует планетой, как все до него, — хмыкнул Иванов. — Сидит пока прочно. Но рейтинги падают.
— А Сукхадарьян?
— Умер год назад. Сердечная недостаточность.
— Понятно.
Эрвин зевнул, поежился и сделал вид, что спит. Спать и вправду хотелось, но не настолько, чтобы уснуть сидя на камне под холодным дождем. Иванов грел бок, сопел и почесывался. Потом вроде уснул, поскольку перестал шевелиться и засвистел носом.
Эрвин размышлял. Ясно было, что Иванов не врет — иначе бы он уже попался на лжи, — но почему тогда не видно никаких признаков тайной спасательной операции? Объяснений могло быть несколько: от «в штабе Лю полагают, что еще рано» через «операция пошла нештатно» до «Лю Цаоши получил более интересное предложение». Последний вариант заслуживал подробного рассмотрения.
Разбить задачу на части, представить систему отношений банды, которая у власти, с бандой, которая в оппозиции, в виде системы нелинейных уравнений, подставить наиболее вероятные коэффициенты, получить решение, использовать полученные результаты как параметры для следующего расчета и так далее, и так далее… Привычное занятие не мешало течь мыслям. Ты хотел Игры, вычислитель? Вот она, играй. Ставка тебе известна, а что до условий, то разве кто-нибудь обещал тебе комфорт?
Иванов всхрапнул и навалился сильнее, потеснив Эрвина. Дождевая вода, стекающая струйкой по скале, полилась ручейком под куртку. Злобно рассмеявшись, Эрвин толкнул Иванова — тот забормотал, но не проснулся.
Все правильно! Пусть сырость и холод. Зато Игра!
На острове он вел бессмысленную и бесцельную жизнь. Она была ничуть не лучше той жизни, какую ведут миллионы человеческих существ на Хляби и десятки миллиардов подобных же существ в Галактике. Жить, чтобы только жить, коротать свой век в погоне за простыми человеческими радостями и в попытке убежать от горестей — какой в том смысл? Игра — вот что делает жизнью насекомое прозябание. Игра с силами природы или с другими игроками — конкретика в общем-то неважна. Просто-напросто человеку необходима Игра.
Другой бы назвал Игру как-нибудь иначе. Эрвин называл ее Игрой.
На Счастливых островах Игры не было.
С появлением Иванова проклюнулся шанс начать ее хотя бы в упрощенном, примитивном варианте.
С появлением дрона Игра пошла уже по-взрослому.
Эрвину казалось, что тревога, усталость, холод отступают перед радостным возбуждением: он снова в Игре! Козыри у противника, но могло быть хуже, да и вообще так ли уж это важно для игрока высокого класса? В Игре, где правила не прописаны, не бывает ни гарантированных выигрышей, ни гарантированных проигрышей.
А значит, шансы есть. Рано бросать на стол карты рубашкой вверх.
Он старался не думать о Кристи, выжившей вопреки всему, чтобы стать симбионтом и частью кошмарного создания. Спасла — спасибо, а что еще? Разве можно что-то сделать, кроме как подкормить язычника в знак сочувствия и благодарности?
Ничего тут не рассчитаешь, не решишь и не выполнишь. Задача, вероятно, не имеющая решения.
И не самая срочная — это уж наверняка.
Будь ты хоть железным, тренируй хоть с пеленок волю и терпение, а если коротаешь ночь на холодной скале под нескончаемым дождем, то будь уверен: к утру измучишься сильнее, чем был измучен вечером. Ночь никуда не торопилась и, казалось, не собирается кончиться никогда. Иванов злил то храпом, то шевелением, то стонами в дреме. Иногда Эрвин ненадолго проваливался в подобие сна, просыпался от холода, стучал зубами, кашлял, ежился, старался плотнее запахнуться в куртку и вновь пытался уснуть. Изредка это получалось.
За час до рассвета дождь ослабел, хотя и не прекратился. В болоте вспыхнул крохотный алый огонек, задрожал и погас было, но сейчас же загорелся вновь. За ним — еще один. Третий… Десятый… И еще, и еще… Огоньков становилось все больше, и они двигались. На первый взгляд — хаотично, но если присмотреться, то видно было, что некоторые из них избегают соседства с другими, а иные, напротив, льнут друг к другу, сами складываясь в причудливые движущиеся узоры. И еще видно было, но опять-таки если хорошенько присмотреться, что огоньки мало-помалу стягиваются к скале.
На сей раз Эрвин не просто оттолкнул навалившегося Иванова, но и хорошенько потряс его за плечи. Тот замычал и невнятно выругался.
— Подъем! — крикнул Эрвин ему в ухо. — Глаза продери. Видишь?…
— Что за… — Иванов на мгновение затруднился с подбором подходящего слова, но тут же подобрал его, и очень грязное.
— Не знаю, — сказал Эрвин. — Я о таком не слышал и не читал. Возможно, что-то безопасное вроде земных светлячков… Ты бывал на Земле?
— Дважды.
— А я ни разу. О светлячках только читал. Они красивые?
— Не знаю, не видел.
— А что видел?
— Города и один раз пляж. Всюду толпы.
— Немного же ты видел… Ну вот что: я не собираюсь проверять, безопасны эти огоньки или нет. Не нравится мне, что они к нам льнут. Надо уходить.
Они прошли меж алых узоров, и огоньки реагировали на людей, пытаясь подобраться поближе, как любопытные щенки. Одного из «светлячков» Эрвин подцепил концом шеста, но огонек сразу погас. Что это было, так и осталось неизвестным.
Раскисшее болото угнетало ночью, угнетало оно и в любое другое время суток. Дождь моросил без отдыха. Когда начало светать, Эрвин не без труда определил направление на восток и порадовался тому, что в общем и целом не сильно сбился с пути. Но прошел всего час, и небо над головой приобрело равномерно-серый цвет, а дождь усилился. Прошел еще час, и Эрвин понял, что, возможно, потерял направление. Но не было способа определиться, и нельзя было останавливаться.
Дождь прекратился только к вечеру, облака подтаяли, оставив дымку, и солнце проступило в ней мутным пятном. Видимость сразу улучшилась. Два ложных солнечных пятна по бокам основного поиграли цветами радуги и исчезли. Потянул легкий ветерок.
— Сегодня будем спать на твердом и лежа, — обнадежил Эрвин и целую минуту не мог откашляться.
Иванов ответил глухим мычанием — уже давно он брел за Эрвином только потому, что тот шел и шел вперед, и, наверное, он уже не понимал, зачем надо идти все дальше по этому прогибающемуся, хрюкающему пузырящейся жижей, норовящему разойтись под ногами болотному ковру. Скорее всего, он упал бы и не пожелал встать, не маячь перед глазами спина Эрвина. Вероятно, он ненавидел эту спину, как заключенный ненавидит решетки своей камеры. Знакомо… Все это уже было с другими людьми, и те люди умерли, потому что лишь тупо терпели, как животные, когда жизненно необходимо было не отключать мозги. А те, кто не пожелал терпеть и не придумал ничего лучшего, чем взбунтоваться, умерли еще раньше.
— Если не ошибаюсь, мы прошли мимо того острова, о котором я говорил, — очень внятно и неторопливо, как ребенку, сказал Эрвин, остановившись и пристально глядя на своего спутника. — Значит, пойдем к следующему. Он рядом и он лучше. Там будет отдых. Долгий отдых, понимаешь? Держись, не отставай…
Невдалеке с подветренной стороны прорвался небольшой пузырь газа, вспучилось и забулькало, завоняло тухлятиной. Гнойник планеты, думал Эрвин, тщательно выбирая, куда поставить ногу. Все Саргассово болото — гнойник. И люди, конечно, нашли ему применение! Гноить людей — это очень по-человечески. Спроси любого: кого бы ты хотел сгноить? — он ответит без задержки, сначала назовет одну-две фамилии, потом выдаст целый список, и если мечты каждого воплотить в жизнь, на планете никого не останется. Глупцы. Миллионы простодушных глупцов, кое-как управляемых такими же, только более корыстными глупцами!
Что там говорил Иванов — толпы на Земле? Все относительно. Эрвин знал, что население прародины человечества уменьшается уже не первое столетие, и не потому, что планета не резиновая, а люди якобы вдруг поумнели. Люди вообще не умнеют, они приспосабливаются к обстоятельствам. Как только появилась возможность вывести демографические излишки на землеподобные планеты, колонисты показали такие темпы размножения, что могли бы поспорить с кроликами или плесенью. И каждый раз на новом месте все начиналось сызнова, и всегда колонисты ненавидели метрополию — сперва Землю, потом Терру, административный центр Лиги Свободных Миров. И всегда позволяли руководить собой горлопанам без чести и совести, и всегда бывали обмануты, и всегда суетились по-дурацки, забыв, что на дураках воду возят. Порой Эрвин испытывал чисто человеческое удивление, считая его атавизмом: неужели люди в массе своей не видят того, что само лезет в глаза, и не умеют сложить два и два? Но удивление проходило и атавизм прятался, когда математика подтверждала: да, не видят и не умеют. Сухие, как песок в пустыне, выкладки лишь казались ехидными. Они ими не были.
Можно ли винить математику только за то, что она существует?
Но если не ее, то кого? Себя?
Это как-то не по-человечески.
Остров был велик. Венчал его слабо курящийся вулканический конус, до половины заросший молодым лесом. Старые, давно остывшие лавовые потоки протянулись и в болото, и в океан, сделав остров смахивающим в плане на изувеченную каракатицу. На забравшийся в болото корявый язык лавового потока и наткнулись путники в темноте безлунной и беззвездной ночи, когда Эрвин уже всерьез нервничал. Но остров был на месте, и лавовый поток вывел куда надо.
Удивительно, но здесь тоже водились «зайцы». Эрвин никогда не видел этих вкусных и полезных зверьков на болоте, однако приходилось принять, что они способны не только к объеданию островной растительности и к бессмысленному лупанью доверчивыми глазами, но и к экспансии. Как бы иначе зверьки оказались на этом острове, после того как лет двадцать назад вулкан выжег вокруг себя все живое?
Жизнь — хрупкая штука. Но очень упорная.
Оба уснули сразу, чуть только вместо нагромождений застывшей лавы под ногами зашуршала палая листва. Гнилая и мокрая? Плевать. Воняет сернистым газом и сероводородом? Плевать. Жестко? Тоже плевать. Какие еще койки, гамаки и перины нужны, кто станет мечтать о них, когда у обоих нет сил, а у одного уже и воли?
Утро выдалось солнечным — хоть в этом свезло. Эрвин спал чуть ли не до полудня и был разбужен Ивановым.
— Нас бросили, — угрюмо проговорил тот. — Теперь мне окончательно ясно. Они просто бросили нас.
— Конечно, — ответил Эрвин. — У Большого Лю изменились планы. Это бывает. Он дал команду прервать операцию. Тебя списали, а я теперь и вовсе не в счет.
— Суки! — с чувством сказал Иванов. — Падлы! Скоты!
— Что ж ты выбрал себе таких хозяев?.. Ладно, не заводись. По-моему, они люди как люди, игроки средней силы. В общем примерно такие же, как в команде Прая. Купить Лю вряд ли удалось бы — значит, на него надавили. Может, взяли в заложники кого-то из родни, но скорее всего поставили под удар бизнес. Насколько я помню, часть его предприятий находится на Хляби — очень удобно для шантажа. Поздравляю, в команде Лю есть «крот».
— Об операции знал крайне ограниченный круг лиц…
— Это тебе так сказали?.. Впрочем, возможно. Значит, «крота» надо искать в ближайшем окружении Большого Лю. Ничего удивительного: Лю хитер, но глуп.
— Это Лю-то глуп?!
— Не сомневайся. Был бы он мудрым, не прервал бы операцию. Спас бы меня, вербанул бы в свою команду — а куда бы я делся? — и через пять лет стал бы пожизненным президентом с чрезвычайными полномочиями. Умный игрок ставит все на кон в точно рассчитанный момент. Только глупец держит синицу в руке, когда есть возможность схватить журавля в небе. Лю предпочел состорожничать. Его выбор, его беда.
— А наша? — возопил Иванов. — У нас не беда, что ли?!
— У нас — неприятности.
— Я заметил! Делать-то нам что теперь?!
— Отдыхать, набираться сил и думать, как отсюда выбраться, — пожал плечами Эрвин.
Оставив Иванова переваривать эту мысль, он отправился вспомнить места, однажды уже виденные, места, где год назад на этом острове, как и на любом другом, он искал следы человеческого присутствия и не нашел. Вернулся он ближе к вечеру с тушкой «зайца» и двумя обработанными палочками для добывания огня. Тушку бросил Иванову, палочки пристроил на солнечное место — пусть просохнут.
Иванов кромсал мясо с отвращением и жадностью. Любопытно было смотреть на борьбу этих двух начал, отражающуюся на его физиономии.
— Погоди есть сырое, — сказал Эрвин. — Тут неподалеку горячие источники. Можно сварить.
Только на пути к источникам Эрвин заметил, что Иванов хромает.
— Что такое?
— Болит…
— Показывай.
На пядь выше правой лодыжки красовался позавчерашний порез — чепуховый и нестрашный позавчера, требующий внимания вчера и пугающий сегодня. Ранка разрослась и нагноилась, кожа вокруг нее приобрела синеватый оттенок, нога распухла. Просто поразительно, насколько быстро работает болото…
— Ничего серьезного, — солгал Эрвин. — Ванны, покой, хорошая еда, чистая повязка — и как рукой снимет.
В долине горячих источников воняло особенно отвратно, зато и источники были почти любой температуры и почти на любой вкус — только выбирай. Свистел пар, булькали и плевались грязевые озерки, «дышала» бурлящая вода в каменных котлах. Тушку «зайца» Эрвин опустил в клокочущую яму, окутанную облаком пара, и повлек Иванова к желтой от наслоений серы расселине. Потрогал воду рукой.
— Градусов сорок пять… Горячо, но не сваришься. Снимай штаны.
Иванов дико заорал, опустив распухшую ногу в источник, и вырвался бы из рук, не крикни ему Эрвин в самое ухо: «Терпи!» Тогда врачуемый зарычал и принялся сквернословить. Пузырилась вода, воняло тухлым яйцом, Иванов дергался и излагал мирозданию свое мнение о нем. Когда экзекуция кончилась, Эрвин оторвал от штанины полосу ткани, наскоро простирнул ее и подержал, привязав к палке, в другом источнике — столь же вонючем, но кипящем.
— Перевяжи.
Выбравшись из вонючей долины, съели вареного «зайца» — только за ушами пищало. А потом Иванов бережно ощупал ногу, помрачнел и вновь заявил:
— Они нас бросили.
— Да ну? — поднял бровь Эрвин. — Ай, какая новость! Я и не знал.
— В рыло хочешь?
— А что, это поможет? Нас тут же подберут?
— Заткнулся бы ты лучше…
— Могу и заткнуться. — Эрвин лег на спину и заложил руки за голову, всем своим видом давая понять, что намерен вздремнуть после обеда.
— Ты привык к болоту и вдобавок умник, — злобно проговорил Иванов. — Ну как же — вычислитель! Дикарь-дикарь, а мозги, как у компьютера. Такие, как ты, и в аду сумеют устроиться… будут там совершенствовать логистику: этих грешников — сюда, эту смолу — туда… Ты-то не пропадешь. А меня за что бросили тут гнить?
— Неправильный вопрос, — сказал Эрвин, позевывая.
— Ну так подскажи мне правильный! — заорал Иванов.
— Уже подсказал. Но ты не умеешь слушать.
— Валяй, скажи еще раз. Я послушаю!
— Правильный вопрос только один: как нам выбраться отсюда? — меланхолично промолвил Эрвин. — Причем рассчитывая только на свои силы. По сути, мы сейчас в том же положении, в каком были, когда отправились в болото. Значит, и общий план остается в основном прежним: лечим твою ногу и движемся дальше. К северу от нас лежат шесть островов. Мы доходим до пятого и от него движемся на северо-запад к материку. Это самая опасная часть пути. Доберемся до материка — выживем. Кордонного невода на том участке берега нет, разве что патрули. Свои обиды и вообще все эмоции оставь здесь, с собой не бери, они убьют тебя. Ясна задача?
— А если еще один дрон?!
— Тогда прячемся. Но это вряд ли. Девяносто девять из ста: дрон был послан кем-то из команды Прая вопреки его прямому приказу. Прай злопамятен и не слишком умен, но в простых комбинациях не ошибается. Зачем ему было шантажировать Лю, если он желал попросту разделаться с Эрвином Канном? Нет, он тоже хочет завербовать Эрвина Канна в свою команду и резонно полагает, что Эрвин Канн согласится сотрудничать с ним и будет служить не за страх, а за совесть, поскольку что же еще ему остается делать? Но эта идея, как видно, не пришлась по душе кое-кому из приближенных Прая. Я даже догадываюсь, кому именно. Дрон и взрыв острова — его рук дело.
— Гляжу, очень тебя там любят, — пробурчал Иванов.
— Чисто деловой подход. Окажись я в команде Прая — быть мне в скором времени вторым по влиянию человеком на Хляби. Кому это понравится?
— И ты пойдешь на это?
Тут только Эрвин перестал смотреть на кроны деревьев и взглянул Иванову в лицо.
— Ты тоже. Тебя предали, и ты предашь. Око за око. Это даже не предательство, а просто симметричный ответ. Ты служишь за деньги и карьеру, это же видно. При чем тут преданность идее и лично вождю? Да и нет у Лю каких-либо сногсшибательных идей. Разве можно сказать народу: ребята, при самой самоотверженной вашей работе и при самом лучшем руководстве вы еще сто лет будете жить бедно и завидовать даже твердианам? Электорат завоевывается обещанием пряника, а не кнута, это аксиома. Люди живут здесь и сейчас, им нет дела до праправнуков… Прай точно такой же. Тебя не убьют, потому что я об этом попрошу. Ты станешь полезен Праю как источник сведений о команде его соперника. Не сглупишь, так выдвинешься. На кого в команде Лю ты работал, если не секрет?
— На Уолтера Стаббинса.
— Как же, знаю. Хваткий парень. Лю — необычный китаец, ему плевать, какого племени человек, был бы полезен. Значит, Стаббинс тебя и нанял?
Иванов посопел.
— Ну, можно и так сказать. Обещал денег и новый уровень доверия, как мне было отказаться? Я ведь с простых волонтеров начинал, кричалки на митингах орал, толпу раскачивал, оплата сдельная. Потом Стаббинс меня заметил, под себя взял… Нет, тут только тот отказался бы, кто сам себе враг. Риск, да… Но я и раньше, бывало, рисковал…
— Так сильно ты еще не рисковал.
Иванов гладил перевязанную ногу, шептал ругательства, думал.
— А тебе не приходит в умную твою голову, — сказал он наконец, — что это наши устраивают нам проверку? Прогнемся мы под Прая или не прогнемся?
— Нет, — отверг Эрвин. — Для Лю и его штаба это слишком сложная схема.
— Ты так думаешь?
— Это не мысли. Это расчет.
До ночи он успел и подремать немного, и добыть еще одного «зайца», и построить шалаш на двоих для защиты от дождя, и еще раз сводить Иванова к сероводородной ванне. Опухоль на ноге не уменьшилась, но вроде и не увеличилась. Покачав головой, Эрвин велел напарнику держать ногу в источнике столько, сколько терпится, и еще немного сверх того. Орать, если нужно, во всю силу легких, но держать.
Вынуть, отдохнуть, отдышаться — и снова…
Ночь прошла тихо. Шуршали в кустах какие-то ночные зверьки, мелкие и наверняка не опасные. Поднялся было ветер, пошелестел листвой и сразу утомился. Глухо урчало под землей, и почва временами вздрагивала, зато была теплой, как нагретый солнцем песок или тело женщины. Посвистывал в соседней долине пар, побулькивала грязь. Где-то поодаль взревел, как сотня взбесившихся паровозов, гейзер и утихомирился до следующего извержения. Природа острова была занята своими делами и пугала не всерьез.
Утром Эрвин велел Иванову размотать повязку, помрачнел и целый час стучал куском базальта по куску обсидиана, пока не получил ланцетовидный осколок с бритвенно-острым краем.
— Это видишь? — показал он изделие Иванову.
— Ну?
— А это видишь? — Эрвин извлек из-за спины вторую руку с зажатой в ней узловатой дубинкой.
— Ты это, не дури, — сказал Иванов. — В прошлый раз я ведь только изображал неумейку, и ты это понял…
— То было в прошлый раз. А сейчас ты не сможешь нормально двигаться. У тебя внутренний гнойник. По-моему, не очень глубокий, но оставлять его нельзя. Знаешь ведь, что надо делать? Вариантов только два: либо ты сам вскрываешь абсцесс, либо это делаю я, предварительно отключив тебя. Что выберешь?
— Сам справлюсь, — процедил Иванов, подумав и поскрипев зубами. — Дубинку-то убери и поди прогуляйся. Отключит он меня, анестезиолог какой…
— Выше колена жгут наложи, не забудь.
— Без тебя разберусь.
— Зови, если что.
Эрвин отошел, но не слишком далеко. Справится ли напарник — или искромсает себя без толку? Или вообще не решится на глубокий надрез, пожалев бесценный свой организм? Он ведь не медик. Вероятнее всего, этот Иванов лет двадцать назад служил рядовым в не очень крутых спецвойсках, не принимавших участия в серьезных операциях. Чему-то обучен, что-то еще помнит, но ведь не более…
Почему Стаббинс выбрал именно его? Пожалуй, не вопрос… Другой бы рискнул довериться наемнику, но всегда лучше предпочесть своего человека. Нашли среди своих лучшего из худших, посулили сладкий пирожок, предложили проявить себя…
Иванов ужасно заорал. Эрвин невольно поморщился. Он был доволен, что Иванов выбрал в хирурги себя самого, Эрвин был вычислителем, а не хирургом, да и резать себя самому легче — была бы решимость выжить во что бы то ни стало… Но воображение подсказывало, какую муку терпит сейчас Иванов, и самого заставляло страдальчески морщиться.
А кто сказал, что от излишка воображения бывает только польза?
Иванов орал. Когда крики стихли, Эрвин поспешил к нему: уж не довел ли себя напарник до обморока? Но нет — бледный, взъерошенный, покрытый каплями пота Иванов пребывал в сознании, дыша, как после десятикилометрового пробега, а по прелым листьям были разбрызганы кровь и гной.
— Хорошо, — кивнул Эрвин. — Двигаться можешь? Давай я помогу.
— Куда еще?
— Туда же, куда вчера. Обеззаразить. Придется еще потерпеть.
Издав рычание, Иванов поискал глазами, чем бы запустить в Эрвина. Не нашел.
— Надо, — сказал Эрвин. — Понимаешь, надо.
— Сам знаю, что надо… Помоги встать.
Как часто любому из нас приходится делать то, что не хочется!
Иногда — то, что причиняет сильную боль или долгие мучения.
Не надо? Но ведь хуже будет. Может, стоит потерпеть?
Безусловно. И каждый прекрасно знает это в теории, а многие даже на практике. Терпи, человече, скрипи зубами! Господь терпел и нам велел. Все правильно. Но как же не хочется обрекать себя на муки, да что там — подчас просто на неудобство, чтобы получить награду, будь то новая должность или новая жизнь! А то и просто жизнь.
Она ведь хороша. Дышать, смотреть на мир, слышать его звуки, чувствовать его обонянием и кожей, пробовать на вкус пищу, какова бы она ни была, — разве плохо? И не чудесно ли надеяться на лучшее? Среди приговоренных к высшей мере на Хляби очень мало самоубийц. Служивым у кордонного невода почти никогда не приходится, ругаясь, прибирать фрагменты тел осужденных, бросившихся на невод. Нет, они покорно идут в болото, питая кое-какие надежды, и никто не видит, как болото глотает их вместе с надеждами.
Потому что одной надежды мало. Те, кто сравнивает жизнь с лотереей, самые отъявленные лентяи и неумейки на свете.
— Тебе только шестнадцать, — сказала Эрвину мама.
— У меня есть рабочая лицензия, — возразил Эрвин.
— На работу в шахтах или на поверхности. Зачем ты пошел на курсы гарпунеров?
— В космосе интереснее. Да и лишние деньги нам не помешают.
— Разве нам не хватает?
— Хватает — на прозябание. Не ты ли говорила, что отец мечтал вытащить нас из этой дыры?
— Даже он не рискнул пойти в гарпунеры! Ты знаешь, сколько они в среднем живут?
— А знаешь, сколько они зарабатывают?
Мама заплакала. Давно остались в прошлом те времена, когда она могла воздействовать на сына словами, но слезы как аргумент пока еще работали. Что слова? Разве балбес, переросший мать, начавший бриться и уже заглянувший любопытства ради почти во все злачные места шахтерского поселка, станет кушать все ту же надоевшую бурду? Он уже достаточно взрослый.
Слезы матери — другое дело.
— Ну что ты, мам, — заговорил Эрвин. — Это же только курсы. До двадцати одного года меня в гарпунеры не возьмут, а до восемнадцати не выпустят в космос даже с инструктором. А знаешь, какие там инструкторы? Все до одного старые пеньки и перестраховщики. Не переживай ты так. Они на окладе и жить хотят.
— А ты не хочешь? У меня только один сын!
— Ну так я же и говорю: мне еще пять лет до настоящего гарпунера. Пока только теория и тренажер. Получу вторую специальность — что, плохо? И потом, обучение бесплатное, зато экзамен жестокий. Капсулу еще не всякому доверят. А не захочу подписывать контракт — ну и не подпишу, они там только утрутся. Гарпунер, который слишком себе на уме или с дрожью в коленках, им самим не нужен…
— Знаю. Им нужен отчаянный и глупый. А обо мне ты подумал?
— Ну какой я отчаянный, ма? И какой глупый? Ну подумай, а?
Конечно, он не успокоил маму, но переспорить сумел. Ведь для мамы лучше, когда ее сын посещает вечерние занятия, вместо того чтобы слоняться по дешевым пивнушкам и грязным борделям. Конечно, маме не следовало знать, что Эрвин уже четырежды выходил в космос в двухместной капсуле с инструктором и готовился к первому самостоятельному поиску в астероидном поясе. Правила — правилами, а не нарушать их скучно и порой вредно. Эрвину пришлось потрудиться головой, чтобы быть допущенным. Учебные капсулы были старьем, аппаратура, случалось, глючила, что порой раздражало. А когда удавалось справиться — восхищало. В бригаде заметили, что Эрвин работает не в полную силу, докопались до правды и стали обзывать самоубийцей. Один только бригадир попал в точку, назвав шустрого паренька карьеристом. Он понял, что к чему.
В семнадцать лет Эрвин уже управлял капсулой не хуже инструктора, но гораздо смелее. В астероидном поясе роилось бесчисленное множество обломков древних планетоидов в диапазоне от булыжника до горы. При рождении эта система нахваталась тяжелого вещества, выброшенного близкой сверхновой, и обломки неудавшихся планетоидов обнажили рудные тела. На крупнейшем астероиде велась шахтная добыча — мелкие осколки гарпунили и буксировали к орбитальному перерабатывающему комплексу, обращающемуся, естественно, вне астероидного пояса. Работа гарпунера требовала безупречного глазомера, безукоризненного знания матчасти, большого хладнокровия и еще большей отваги.
Поди разбери еще, содержит ли вращающийся угловатый обломок размером с многоквартирный дом фрагмент рудной жилы! Можно довериться приборам, но можно и дополнить их своими глазами, если набраться смелости и подойти поближе.
Математика всегда была для Эрвина развлечением, но теперь он начал усиленно изучать те ее разделы, которые считал полезными для выживания. И все же однажды он едва не погиб. Расчет был верен, но не все в нем удалось учесть. Умение быстро считать не гарантировало жизни — оно просто увеличивало шансы.
Мама, конечно, все узнала — но не сразу, а лишь тогда, когда сам Эрвин счел это допустимым.
— Все в порядке, ма. Скоро я перестану заниматься этим.
— Как скоро? Когда?
— Скоро. Правда-правда. Обещаю. Веришь?
Само собой, Эрвин работал гарпунером вовсе не для того, чтобы однажды разбиться о шальную космическую каменюку. Мама могла бы и понять!
Куда там! Родителям вечно кажется, что они умнее детей. У них всегда припасены «нужные» слова. Сын может быть гениален, но он же еще так молод, так опрометчив!
И невдомек им, что бывает на свете гениальность, не допускающая опрометчивости. Став лучшим гарпунером системы, Эрвин удивил и огорчил начальство, отказавшись подписать долгосрочный контракт и заявив, что намерен теперь найти работу в области логистики.
— Чего? Снабженец? А образование у тебя есть?
— Будет.
— Да ты никак в менеджеры метишь? Для этого скачешь туда-сюда? Изучаешь производство?
— Угадали.
В системе не приветствовали молодых да ранних, тем более местных. Менеджерами становились сынки богатеньких родителей с благополучных планет. Чуть легче было оттого, что астероидный пояс — не то место, о котором грезят в сладких снах. Лучшие сюда не попадали. Это давало шанс местному, не обделенному талантом и трудоспособностью. Чтобы начальство послало неумытого местного дерьмоеда на учебу, чтобы рассматривало его как будущего управленца, требовалось создать о себе определенное впечатление. Эрвин и создавал его. Есть перспективный кадр, которому явно тесно в его рамках. Лояльный, но малость шебутной, потому как неприлично молод. Может, пойти ему навстречу? Наверху могут оценить: вот какие кадры мы выращиваем, не даем пропасть талантам! И делу польза.
Плюс еще триста тридцать три нюанса из области профессиональных и межличностных отношений…
Начальник же отдела логистики был рад сплавить Эрвина подальше и дал ему роскошную рекомендацию, дурак. Он-то успел вообразить, что не по годам прыткий юнец метит на его место. С его точки зрения, для таких фантазий имелись основания: логистическая схема, разработанная Эрвином-юнцом, впоследствии вызывала у Эрвина-мужчины то мучительную неловкость, то беззлобный смех, но, ей-ей, она была лучше существующей схемы! Впрочем, в дело она все равно не пошла. Напыщенный кретин сплавил Эрвина, даже не потрудившись украсть его работу.
Эрвину было все равно — лишь бы вырваться. Учеба за счет горнодобывающей корпорации предполагала небольшую стипендию и доставку к месту учебы за счет той же корпорации. Эрвин легко подписал контракт с кабальными обязательствами.
Он не собирался возвращаться. При необходимости был готов жить нелегалом, обоснованно подозревая, что это не понадобится. Выход должен найтись, и он найдется. Лазейки есть везде.
— Я вытащу тебя отсюда, — сказал он маме. — Подожди несколько месяцев, максимум год. Я пришлю денег, и ты улетишь.
— Куда? — вымученно улыбнулась мама. Она уже плохо понимала, что происходит.
— Туда, где я тебя встречу. Там голубое небо, мягкая трава под ногами, водопады, срывающиеся с гор, крики птиц, теплое ласковое море… Ты не забыла? Я помню.
Он сдержал обещание и переправил маму на Новую Бенгалию — не самый роскошный, но вполне уютный мир. Там она и умерла через полгода от пустячной инфекции, полная гордости за сына и непонимания, зачем теперь жить. Для себя? Она разучилась этому.
Практическая польза и благо — вообще разные понятия. Они совпадают реже, чем принято думать.
Лишь в самых простых с виду ситуациях, которые кажутся прозрачными и очевидными, а на деле труднее всего просчитываются, польза и благо — одно и то же.
Ну почти.
Прошло три дня. Иванов хромал, но мог самостоятельно передвигаться. Дважды в день он стонал и рычал, опуская ногу в горячую сероводородную воду, а Эрвин следил за тем, чтобы пациент не манкировал процедурами. Опухоль на ноге не уменьшилась, но и не увеличивалась, однако кожа вокруг разреза с каждым днем приобретала все более синюшный оттенок. Иванов пытался бодриться, хотя понимал, наверное, что дело плохо.
Еще лучше это понимал Эрвин. На третий день вечером он сказал:
— Надо идти дальше.
— Первоначальный план? — морщась, спросил Иванов.
— Верно. Сам видишь: лечение сероводородом не панацея. Тебя могут спасти только в хорошей клинике. Ждать здесь бессмысленно. Я не могу просчитать, прилетят за нами от Прая или не прилетят. Слишком много неопределенностей. От Большого Лю, наверное, уже не прилетят. Здесь нет врача и медикаментов, зато есть миазмы от болота. Утешать тебя сказками я не намерен: пройдет неделя, самое большее две, и ты не сможешь двигаться. Выступаем завтра утром.
— А если за нами все-таки прилетят? — спросил Прай.
— Тогда нас найдут не здесь, а где-нибудь в другом месте, только и всего, — сказал Эрвин. — Можешь быть уверен: поисковики получат приказ в лепешку расшибиться, а найти. Само собой, в том случае, если вообще поступит такой приказ… Иначе кто станет искать? Надо идти. Мы ничего не теряем, устанем только.
— У меня ведь не гангрена, нет? — впервые спросил Иванов, и, как ни старался, голос его дрогнул.
— Думаю, нет, — покривил душой Эрвин. — Но будет. Идем ли мы на материк, сидим ли здесь — будет обязательно. Это только вопрос времени, а время у нас пока есть. О ноге не переживай, в крайнем случае тебе сделают отличный биопротез. Нога — это еще не весь ты. До утра подумай, я тебя не тороплю…
В этот день он сумел добыть огонь верчением подсохшей на солнце палочки с лучковым приводом и от пуза накормил Иванова жареной «зайчатиной» да еще закоптил мяса про запас. Старые мокроступы — починены, новые — сплетены, шесты перестали быть просто шестами, а превратились в пики с острейшими обсидиановыми наконечниками, одежда и обувь приведены в относительный порядок, имеется кое-какая полезная мелочь, приготовлены даже сухие щепки на растопку…
Чего ж еще надо?
Только решимости достичь цели во что бы то ни стало. Напарник не имел ее в достаточном количестве.
— А если я не пойду, тогда что? — прямо спросил Иванов.
— Тогда уже не тебе, а мне придется думать, — ответил Эрвин. — Возможно, что-нибудь и надумаю. Не исключено, что пойду один.
— Ну-ну. А дойдешь?
— Попытаюсь.
— Бросишь меня?
— Это ты бросишь меня. У одного на болоте меньше шансов, чем у двоих, ты ведь это и сам уже понял?
— А здесь?
— А здесь, похоже, вообще шансов нет… Ладно, соврал. Они пока есть, но ничтожные. И тают с каждым днем. Здесь комфортнее, но где комфорт, а где жизнь?
Можно было не уговаривать, а силой заставить Иванова идти, и он пошел бы — но как долго длилось бы его послушание? Некоторых людей не столкнуть с убеждения, что они лучше всех знают, как им быть, и личный опыт ничему их не учит, не говоря уже об опыте бывалых людей. Пусть такие фрукты сами дозревают до правильного решения.
Оставив напарника дозревать, Эрвин долго бродил вдоль берега болота. Здесь не было песчаных отмелей, затапливаемых в прилив, и намеков на пляжики — одни скалы и камни. Может быть, Кристи смогла дать знать о себе, сложив на берегу хотя бы пирамидку из камней?
Не было пирамидки. Зато появилось странное ощущение, когда человек не знает, радоваться ему или огорчаться. Кристи, Кристи… Без нее было плохо. А с нею было бы хорошо? Если на секунду предположить, что в человеческих силах переиграть все заново?
Допустим, она тогда дошла бы до острова… Могла бы дойти. То, что произошло, в общем-то случайность. Дошла бы — и что тогда? Бурная радость и блаженство среди относительного изобилия вдвоем с любимым волей-неволей, поскольку единственным, мужчиной?
Да. Поначалу. Потом начались бы ссоры, а далее — тут и считать не надо, без того ясно — на влюбленную пару опустилось бы тоскливое равнодушие. Вне мира людей счастье для двоих кратковременно, и двое сами не поняли бы, когда и почему счастье сменилось отвращением. Наверное, разделились бы, живя на разных концах острова, изредка встречаясь ради совокупления — и опять врозь, и тоска… Тоска поодиночке и тоска вдвоем, просто тоска и тоска с надоевшими приправами. Что подать вам на первое, что на второе и как насчет десерта? Какой вид тоски вы предпочитаете в это время дня?
Тут только один по-настоящему интересный вопрос: кто раньше сошел бы с ума?
Кристи?
Ой, не факт. У женщин есть неожиданные резервы.
Порой они умели удивлять даже его, Эрвина Канна. Удивила мама, внезапно угаснув, когда он уже работал на правительство Новой Бенгалии и жизнь налаживалась. Удивила Кристи, да так, что мурашки по коже. Хотя, наверное, язычник не оставил ей выбора — где ему знать о выборе, моллюску безмозглому…
Нет, так не годится, подумал Эрвин. Мысли о Кристи — долой. Не время.
Он карабкался вверх по склону вулкана, взбираясь все выше и думая, что Иванова придется гнать по болоту силой — и завтра, и послезавтра, и вообще сколько продержится. Теперь он пойдет впереди, пусть только попробует вякнуть что-нибудь против, а замешкается — кольнуть его для начала пикой в мягкое место. Ради его же пользы. Пусть орет и бесится, пусть стресс, так даже лучше, вброс адреналина повышает иммунитет. Да, придется бросить Иванова, если он не сможет идти, и это будет печально, потому что кого же тогда поставить между собой и ожидаемой опасностью? Лучше бы он продержался до последнего острова, а в идеале — до материка. Игра будет честной, потому что Иванов понимает, что нужно от него вычислителю, а главное, она будет честной потому, что тут нет злодеев. Удастся сохранить напарнику жизнь — ну и замечательно. Просто прекрасно!
Неужели кто-то хотел смерти Марии, Джоба и даже мелкого гаденыша Хайме? Кто желал смерти упрямому фанатику Яну, который остался на Гнилой Мели и наверняка уже трижды мертв? Никто. Так уж вышло. А разве мечтал Эрвин о том, чтобы Кристи провалилась в трясину?.. Нет, стоп, не надо о Кристи… Задача поставлена, надо лишь оглядеться с высоты, наметить путь, произвести первичный обсчет…
Он карабкался вверх по старому лавовому потоку, ощущая под собой тепло и подрагивание камня. Гора жила, и людям не стоило здесь задерживаться. Остров дал отдых, подкормил — ну, спасибо ему. Самое главное еще впереди.
Наконец он вскарабкался достаточно высоко, чтобы осмотреть северную и западную части острова. Видимость была пристойная, и наметанным глазом Эрвин сразу определил как наивыгоднейшее место начала нового отрезка пути, так и наивыгоднейшее направление движения на начальном этапе. Перебраться на ту сторону острова лучше было бы уже сегодня…
Боковым зрением он уловил нечто иное и, повернув голову, издал неслышный стон. В полукилометре от берега над болотом покачивалось щупальце язычника.
Поперечно-полосатое.
— Это ты? — прошептал Эрвин, не в силах отвести глаз. — Добралась… Кристи, зачем?..
Он не мог ей помочь. Насколько проще было бы считать Кристи погибшей окончательно и бесповоротно! Что он теперь может, ну что? Пожалуй, лишь накормить язычника, хоть как-то компенсировав его энергозатраты на передвижение, но ведь и только…
Спустившись в долину, он убивал «зайцев» со свирепостью и сноровкой беспощадного хищника. Одного за другим он подбивал их камнем и приканчивал дубинкой, а доверчивые непуганые зверьки всякий раз лишь отбегали немного в сторону, глядя на убийцу влажными наивными глазами. Эрвин убивал, пока не устал, и с трудом доволок груду связанных тушек до берега. Здесь он запалил дымный костерок и, вскарабкавшись на корявый лавовый утес, показал себя.
— Поешь, — шептал он, чувствуя странное: то ли радость, то ли первые признаки сумасшествия. — Смотри, я принес тебе еду. Видишь, где положил? Глубина у берега вроде большая, ты достанешь…
Щупальце язычника покачалось и втянулось в болото — донный моллюск начал движение к пище.
Пять дней спустя оба были еще живы и значительно продвинулись на север. За первые сутки добрались до следующего острова, на следующий день всего за несколько часов перебрались на соседний, где Эрвин показал свой старый лагерь и скрепя сердце позволил устроить дневку, во-первых, потому что Иванов просил об этом, а во-вторых, следующий переход обещал быть самым долгим и трудным переходом между островами. Так оно и вышло. Еще повезло, что дождь был слабым и не размыл зыбун, а хищники не пытались пожрать двуногую добычу. Одна лишь небольшая змея присосалась было к больной ноге Иванова, попортила штанину и отвалилась сама. Эрвин тут же проткнул ее пикой. Дальше пошли дрянные места, и на берег очередного клочка суши вышли не два человека, а два шатающихся полупокойника, с ног до головы перемазанных болотной грязью.
И вновь пришлось целый день отдыхать и приводить в порядок себя и снаряжение.
Остров был изобильным, но скучным. Большая вулканическая кальдера полностью заросла лесом, а отсутствие горячих источников говорило о том, что ярость подземной стихии давно улеглась в этой части островной цепи. Разумеется, здесь в изобилии водились «зайцы» и в дополнение к ним травоядные меньших размеров, похожие на крыс с толстыми хвостами, но охота на тех и других не сводилась к «подходи и бей» — дичь держалась с известной осторожностью.
— Это ты в прошлый раз напугал их, что ли? — выпершил Иванов, когда Эрвин вернулся со скудной добычей и не слишком скоро.
— В прошлый раз было то же самое, — пояснил Эрвин. — Думаю, мы тут не единственные хищники.
— А кто еще?
— Возможно, приходят с болота.
— Ты же вроде говорил, что болотные твари не лезут на сушу?
— Каких я видел — те не лезут. А этих не видел.
Ночью в лесу слышались шорохи и визг. Кто-то охотился, кто-то спасался. Эрвин спал вполглаза. Наутро он бегло взглянул на уже не синюю, а черную кожу вокруг раны на ноге Иванова, распухшей уже выше колена, бодро кивнул, изображая, что все в порядке, и указал направление.
— Опять я впереди? — обиженным голосом спросил Иванов.
— Уж будь так любезен.
— Я все хотел спросить: когда ты шел с другими приговоренными, ты точно так же ставил их впереди? Одного за другим, верно? Их девять было?
— И что? — спросил Эрвин.
— Ничего. Просто мне стало понятно, почему ты дошел, а они нет.
— Тебе это стало понятно не сегодня. Впрочем, если хочешь, я могу пойти первым. Но тебе это не понравится.
— Почему это? — насторожился Иванов.
— Потому что ты слаб. — Голос Эрвина стал жестким. — Если тебя не подгонять, ты вообще не сдвинешься с места. Тебе могут помочь только на материке, а ты больше ноешь, чем работаешь. Мы не идем, а тащимся. Если я пойду первым, то не стану тебя ждать. Не хочешь жить — твое дело, но при чем тут я?
— Значит, бросишь меня?
— Не сомневайся.
Это подействовало. В течение нескольких часов Иванов только сопел, кряхтел, постанывал, но хромал и хромал по зыбуну как заведенный, а Эрвин в очередной раз отметил странность: почему-то как раз вот такие — кровь с молоком — мясистые крепыши, почти всегда уверенные в себе, теряют всю эту уверенность и киснут, стоит лишь поставить их в ситуацию, когда проигрыш вероятнее выигрыша. Когда безопасно, они корчат из себя если не хозяев жизни, то уж как минимум старших приказчиков. Как правило, они неумны, не то поменяли бы имидж. Они очень самодовольны, если прикрыты спереди, сзади, с боков, сверху и снизу. За ними нужен пригляд в опасной ситуации, а в безнадежной они просто жалки… Но мысль была ненужная, считать тут было нечего, и Эрвин сосредоточился на насущном. Мокроступы размеренно чавкали, болотный ковер прогибался, но держал, змеи не атаковали, один раз налетела откуда-то туча лезущей в глаза мошкары, но была снесена ветром с моря, и только усталость неотвратимо накапливалась, как всегда, и Иванов опять сбавлял темп, вынуждая Эрвина перехватить пику и кольнуть напарника в выпуклую ягодицу…
Солнце висело в дымке рыжей кляксой. Час проходил за часом, а острова все не было видно. Попался опасный кочкарник, вынудив уклониться к западу, и встретилась широкая борозда, пропаханная в болотном ковре неведомо кем. Словно кто-то большой, но мягкий, вроде голого слизня, прополз по зыбуну неизвестно куда и с какой целью. Рыжая клякса спускалась к горизонту. Перед закатом немного прояснилось, и смутно, как водяные знаки на бумаге, открылись вершины островов.
— Стой, — сказал Эрвин. — Так я и думал: мы немного сбились с пути. Отдых пять минут. Можешь сесть.
Иванов не сел — повалился на зыбун, выбив пискнувшую струйку воды.
— Остров справа видишь? — указал Эрвин. — Это тот, куда мы шли и уже должны были дойти. Но промахнулись. А вон тот впереди — следующий. Он дальше от нас. Если пойдем к тому, что справа, дойдем поздно ночью. Это в теории, а как на практике — не знаю. Если пойдем вперед — придется ночевать на болоте.
Иванов глухо застонал.
— Зато тот остров — предпоследний в островной цепи, — продолжал Эрвин. — Помнишь, что я тебе говорил? К материку надо идти наискосок от предпоследнего острова, а не от последнего. На острове устроим дневку, можно даже две, отдохнем и подготовимся.
— Сдохну я… — высипел Иванов, щупая распухшую ногу.
— Не сдохнешь, если перестанешь ныть. Ты мне потом еще спасибо скажешь, а пока расслабься и дыши глубже.
Для примера Эрвин и сам попытался вдохнуть полной грудью, отчего мучительно раскашлялся. Ему показалось, что оба легких вот-вот выскочат наружу. Он бы, пожалуй, и не стал возражать — такая внутри сидела боль. И помочь некому, а Иванов только раздражает, но его надо беречь…
Они шли до самой ночи и еще часть ее, пока на небе светила самая крупная луна. Потом дрожали в полудреме — спина к спине. Когда восток побледнел, они побрели дальше. За ночь на болото лег туман, в нем растаяли острова, но Эрвин уверял, что точно знает направление.
— К полудню будем на месте, — сказал он в ответ на очередную жалобную тираду Иванова. — Если пойдем тем же темпом.
«И если ничего не случится», — добавил он про себя.
И ничего не случилось — не встретилось ни язычников, ни змей, ни хищных грибов, ни хищных растений, и ни одной крылатой твари не появилось в прояснившемся небе; ничего не случилось, если не считать того, что к острову подойти не удалось. Между ним и краем болота простиралась стометровая полоса жидкой грязи, как будто стадо земноводных титанов резвилось здесь, перемешивая в кашу мертвые водоросли, живые водоросли и торфяную взвесь. В жиже побулькивало. Удивительно, но край болотного ковра был цел и сносно держал вес человека — как в насмешку. Стоишь, мол, не тонешь? Вот и постой, посмотри на сушу…
— Плавать умеешь? — спросил Эрвин.
— Угу.
— Лучше бы не умел — меньше соблазна. Я видел, чем кончаются заплывы в полыньях. Давай двигай. Направление — вон.
До вечера Эрвин гнал Иванова на север вдоль полыньи в надежде на то, что она когда-нибудь кончится. Береговая линия постепенно загибалась к востоку, и вместе с нею загибалась полоса грязи. Наконец Эрвин дал команду «стоп».
— Нет смысла идти дальше. Эта грязь до самого океана.
Иванов просто повалился. Слов у него не было, сил тоже. Эрвин присел рядом на кочку, предварительно потыкав в нее шестом.
— Однажды мы переплыли громадную полынью на плавучем острове, — поведал он, отдышавшись. — Сами вырезали этот остров. Но тогда нас было четверо, и у каждого был настоящий нож.
Иванов только замычал. Потом судорожно вдохнул и начал кашлять.
— Зато тогда мы почти уже загибались, — продолжил Эрвин, дождавшись паузы в кашле. — Все четверо, да. Много дней питались одними головастиками, да и тех почти не было. Водоросли жевали. Некоторые из нас были готовы сдаться, а перед тем натворить глупостей. Но мы справились.
Иванов болезненно застонал.
— И теперь справимся, — сказал Эрвин уверенно. — Можно пойти к последнему острову, но делать там нечего, только время терять. Лучше прямо сейчас взять курс на материк. Дней пять-шесть пути, я думаю. Ничего еще не пропало.
— Нога… — жалобно простонал Иванов. — Она гниет. Это инфекционная гангрена, я знаю.
— Ты прав, нога, пожалуй, пропала. Но нога — это еще не весь ты. Правильно себя поведешь, так потом не пожалеешь. Дашь утечку, что потерял конечность в Саргассовом болоте, но победил его, — и внимание женщин тебе обеспечено. На шею вешаться будут.
— Пошел ты… — Иванов четко сказал куда.
— Грубо, — укорил Эрвин. — Но я рад: можешь ругаться — значит, можешь и двигаться. Мы дойдем. Ладно, отдыхай пока.
Иванов с хрипом дышал через рот, стонал и временами заходился в кашле. Откашлялся и Эрвин, сплюнув мокроту. Черт, подумал он, как же люди живут на Гнилой Мели? Понятно, что живут они там недолго, включая самых выносливых и сытых вроде главарей людоедских банд, но ведь некоторые, вероятно, выдерживают по нескольку лет! А вокруг песчаных островков и тростниковых зарослей только гнилая жижа, и воздух там отравлен гнилью, и нет свежего морского бриза, как на Счастливых островах, и уж конечно нет горячих минеральных источников… Он мог бы приблизительно подсчитать шансы, скажем, Лейлы дожить до сегодняшнего дня, но впервые за много дней ему не хотелось рассчитывать сложные варианты. Предстояло решить задачу грубую и примитивную. Имеется всего один попутчик — значит, его надо беречь во что бы то ни стало, даже ценой серьезного риска, и подставить вместо себя только в пиковой ситуации. Просто и грубо. Настолько просто, что Иванов прекрасно понимает этот расклад. Чего тут не понять.
— Ты видел спутниковые снимки этой части болота? — спросил Эрвин.
— Только карту. А ты?
— Тоже. То есть видел и снимки, но с низким разрешением и сквозь перистые облака. Там мало что видно. Хороших снимков Саргассова болота, по-моему, вообще не существует. Карта тоже никакая. В теории отсюда до материка болото как болото, без сюрпризов. Островов нет, но могут быть мели. Хорошо, если будут. Открытой воды вроде бы тоже нет, но на практике может быть по-всякому. Болото — оно ведь тоже меняется.
— И что? — спросил Иванов.
— Разговариваю… Хочешь, чтобы я помолчал?
— Да хоть молчи, хоть кричи! Наплевать мне на твои разговоры!
— Плевать, значит, уже можешь, — ухмыльнулся Эрвин. — А идти? Нет? Ну, тогда даю тебе еще десять минут.
Он дал даже двадцать: пусть напарник, поняв это, отложит глупый и ненужный, но ожидаемый бунт. А на двадцать первой минуте заставил Иванова взгромоздиться на ноги и указал направление.
Им посчастливилось: набрели на поросший кустами кочкарник, и кочки вели себя смирно, сколь Эрвин ни швырял в них комьями грязи и ни тыкал шестом. Им посчастливилось даже дважды, потому что кочкарник попался в сумерках, а не днем, когда Эрвин наверняка приказал бы продолжать движение. И посчастливилось еще раз, поскольку щепки и мох для растопки не отсырели, а верчение палки в углублении другой палки дало не только дымок, но и огонь. Если несчастья обычно идут полосами, то и удачи порой склонны кучковаться.
Кусты больше дымили, чем горели, но все-таки это было топливо, у огня удалось согреть руки, и дым, от которого надрывно кашляли оба, тоже грел. А еще наломанные ветки позволили соорудить хоть какую-то прокладку между собой и болотной сыростью.
— Повезло, — в третий раз проговорил Эрвин на тот случай, если Иванов не проникся. — Каждый бы раз так на болоте ночевать и полынью долой — половина приговоренных добиралась бы до Счастливых островов, не меньше.
— Оно тебе надо? — пробурчал Иванов, бережно ощупывая больную ногу. Кажется, он пытался определить, продолжает ли она опухать, и Эрвину хотелось сказать, что куда там, давно уже пошла следующая стадия. Если ампутировать ногу, то в самое ближайшее время и гораздо выше колена.
— Оно мне не надо. Никогда не любил давку.
— Всех твоих «зайцев» сожрали бы…
— А потом принялись бы жрать друг друга, — подхватил Эрвин. — Сначала в переносном, а потом, глядишь, и в прямом смысле. Это люди. Это то, что у них получается само собой, даже стараться не надо. Некоторым это пришлось бы по душе, им вовек не понять, что сочувствие и взаимопомощь тоже содержат рациональное зерно, а другие принялись бы ныть, что с ними поступили несправедливо…
Иванов пристально посмотрел на него слезящимися глазами.
— Меня имеешь в виду? Я не ною.
— И прекрасно! — подхватил Эрвин. — Вот и продолжай в том же духе. Лучше думай не о болоте, а о том, что нас ждет на материке. На северном берегу редкие поселки, редкие и бедные. Огородники и рудокопы-одиночки на брошенных месторождениях. То и дело объявляется очередная шайка и начинает собирать с них дань. На помощь местных я бы не рассчитывал — народец жалкий, озлобленный и трусоватый. Кордонного невода вдоль болота там нет, но берег худо-бедно патрулируется. Наиболее реальная наша надежда — попасться на глаза патрулю и не быть застреленными, но это я беру на себя.
Теперь Иванов смотрел на Эрвина с недоверием. Напарника можно было понять: о чем одетый в шкуры дикарь с грязными сосульками вместо шевелюры и бороды собирается беседовать с теми, кто брезглив, нагл от безнаказанности и кому куда как просто нажать на спусковой крючок? Но Эрвин, судя по тону, знал, о чем говорит.
Может быть, Иванову и пришла в голову мысль, что Эрвин нарочно толкует о далеких проблемах, чтобы отвлечь спутника от проблем ближайших, но он никак не возразил. А Эрвин сменил тему:
— Твой передатчик какого действия — пишет все подряд и время от времени сбрасывает на спутник? Насколько я понимаю, не через равные промежутки времени, а по мере накопления?
— Угу.
— Значит, Большой Лю, или кто там за него, знает, что мы все поняли и идем сдаваться Праю. Никаких попыток найти нас тайным образом и вывезти отсюда Лю не предпринял — родной бизнес дороже. Это понятно. Любопытно другое: Лю до сих пор не отдал Праю частоты и способы кодировки. Если бы отдал, нас бы уже вывезли на материк. Тут есть несколько интересных возможностей…
Эрвин надолго замолчал. Моргал слезящимися от дыма глазами, кашлял, ворочался на подстеленных ветках — и молчал.
— Ну? — спросил уставший ждать Иванов.
— Что «ну»? Я считаю. Успокойся, я не стану выбивать тебе твой зуб с передатчиком. Не мешай. Хочешь спать — спи. Первое дежурство — мое.
Говорить правду почти так же легко, как лгать, а порой и легче. Особенно когда эта правда имеет некоторый психотерапевтический эффект. Если солдат любит понимать свой маневр, то и пусть понимает… то, что способен понять. Не успел Эрвин поудобнее устроиться у чадящего костерка, как Иванов уже спал и во сне храпел даже громче, чем стонал.
Часа за два до рассвета Эрвин растолкал его и оставил на дежурстве, а сам мгновенно заснул. Проснувшись — обнаружил, что солнце стоит уже высоко, а Иванов спит сном младенца.
Ругать его? Надавать по морде? Хорошо бы, да не в коня корм. Растолкав спящего, Эрвин молча разделил пополам остатки «зайчатины».
— Вперед. Жевать будем на ходу.
Солнце светило сквозь легкую дымку, и бескрайняя гладь болота с пробегающими по ней тенями от мелких облачков казалась обманчиво-приветливой. Справа очень долго — так долго, что надоел, — маячил туманный силуэт последнего острова, но мало-помалу он все же отодвинулся назад, а после полудня и вовсе растаял в болотных испарениях. Две крылатые твари долго кружили в вышине и в конце концов улетели, решив, как видно, что бредущие по болоту существа пока не похожи на падаль. Один раз шагах в пятидесяти слева без видимой цели из зыбуна выпрыгнула высоко вверх здоровеннейшая — метра на два — змея и бешено извивалась в воздухе, прежде чем шлепнуться обратно. Осталось неизвестным, с чего бы змее пришла в голову фантазия прыгать и кто ее там гонял, но Эрвин на всякий случай заложил крюк. Зыбун прогибался, но выглядел надежным, участки топей обходились без труда. Несмотря на поздний выход, отмахали порядочно. Иванов приободрился и хромал не сильнее вчерашнего, а о жалобах и неповиновении просто забыл. По-видимому, и впрямь поверил, что за пять суток можно достичь материка.
Да, можно было бы… Если бы болото было таким, каким его хотят видеть люди, а не таким, каково оно есть.
Солнце клонилось к закату, когда Эрвин ткнул тупым концом пики бредущего — глаза в зыбун — Иванова.
— Стой.
— Ночевать будем? — сразу оживился тот.
— Ночевать — рано. Не заслужили еще. Помолчи. Что-то не так… там, впереди.
— Что еще не так?
— Тихо, говорю… Звуки. Слышишь?
— Люди? — встрепенулся Иванов.
— Нет. Кто угодно, только не люди. Зверье…
Теперь уже оба явственно слышали многоногий чавкающий топот, сливающийся в сплошной гул. Иванов попятился, а Эрвин, выставив перед собой пику, встал справа от него. Прошло немного времени, и из дымки показалось стадо хрупких животных, похожих на лань с перепончатыми лапами вместо копыт. Стадо двигалось стремительно, напоминая кавалерийскую лаву, некоторые животные пытались броситься в сторону, но сзади и с боков стадо преследовали приземистые серые твари, каждая вдвое крупнее «лани». Загонная охота… Перед людьми стадо разделилось надвое, пытаясь обтечь их с двух сторон.
Первое же животное, ринувшееся, потеряв голову, прямо на людей, Эрвин принял на пику. Стряхнул агонизирующую добычу, с радостью узнав в ней то самое животное, которое он сумел когда-то убить, чтобы поддержать себя и Кристи. Тогда он еще надеялся, что Кристи дойдет…
Ужасно заорал Иванов и замахал руками, пытаясь напугать ополоумевших перепончатолапых… Глупец. Страшны не эти хрупкие создания, страшны те, кто охотится на них…
Переложив пику в левую руку, Эрвин размотал бич. Шагнул вперед.
— Спину мне прикрой!
Не услышал ничего в ответ и мысленно выругался. Где служил этот тип, в каком таком спецназе? Библиотекарем в учебном центре?
Ополоумевшая «лань» метнулась в сторону из-под самого острия пики, и в ту же секунду на спину жертвы обрушился хищник. Одним движением челюстей перервав ей нетолстую шею, он вмял бьющуюся добычу в зыбун и внимательно посмотрел на Эрвина. Оскалился, присел перед прыжком…
Бич встретил хищника в воздухе, рассек ему морду, но не остановил. Едва успев уклониться от удара когтистых лап, Эрвин вновь обрушил бич на круп зверя. Тот взревел и вскинулся на задние лапы. Навис над людьми. Зря: обсидиановое острие глубоко вошло ему в брюхо.
Эрвин вырвал пику, и хищник отпрянул. Он не понимал, что умрет, и вовсе не хотел умирать, но странные двуногие внезапно перестали интересовать его как добыча. Зверь покрутился на месте, разбрызгивая кровь, метнулся было в сторону пробежавшей мимо «лани», как велел ему инстинкт, и вдруг просто исчез. Казалось, само болото разверзло пасть и в одно мгновение поглотило зверя. Раздался звук «ап!» — и громадная пасть закрылась, и разгладился бугор, очень похожий на вспученный болотный ковер, но не являющийся им… Эрвин подхватил убитое перепончатолапое.
— Не стоим! — крикнул он. — Уходим, быстро! Вон туда!
Преследуемое стадо уже давно скрылось в дымке над болотом, а они все еще спешили поскорее уйти подальше от страшного места. На ходу — почти на бегу — Эрвин порой тыкал перед собой пикой. Только когда дыхание обоих стало учащенным, а Иванов сильнее захромал, Эрвин рискнул остановиться.
— Уф-ф! — сказал он с веселым удивлением. — Спаслись, надо же… Знаешь, кто это был?
— Ты о ком? — кашляя и отплевываясь, выпершил Иванов.
— О проглоте. Те звери, что преследовали стадо, просто мускулозубые, форфикуладонты, я тебе о них говорил. Видел, как у них челюсти работают? Форфикула — это ножницы по-латыни. Вжик — и голова прочь. Но эти-то хоть известны, а проглот — это нечто! Сказать по правде, я думал, что все упоминания об этом звере — просто фольклор. Ошибался. Великолепный подстерегающий хищник, замечательная мимикрия. А пасть? Ты видел пасть?
— Еще бы, — буркнул Иванов. — Не слепой.
Оба помолчали, восстанавливая дыхание.
— Теперь я понимаю, почему это животное не описано зоологами, — сказал после паузы Эрвин. — Кто мог описать, тот просто не выжил. Вот и некому описывать. Что ж, на то оно и Саргассово болото…
Иванов не слушал — глаза его постепенно округлялись, а заросшее грязное лицо приняло обиженное выражение.
— Это что же? — плаксиво выкрикнул он. — Еще и это? Мало нам змей, язычников, грибов и прочей нечисти, зубастиков этих твоих, — так теперь еще иди и жди, что тебя просто сглотнут, как червяка?! Так, что ли?..
Эрвин только вздохнул.
Никому не нравится, когда его глотают, словно червяка.
Особенно человеку.
С какой стати допотопная тварь, у которой мозг-то с ноготок, дерзает покушаться на человеческую плоть? Почему проглот и прочие примитивные гады Хляби не желают знать свое подчиненное место? Или человек не высшая форма жизни на этой планете?
И трудно порой понять: допотопная тварь действует по велению голода и праву силы, больше ничего. Отбрось вредные заблуждения, человек: здесь ты не более чем звено пищевой цепи. Ну а то, что твой ужас неминуемой смерти сильнее, чем у примитивных существ, благодаря крупному и развитому мозгу, никого не волнует. Сам виноват: зачем тебе такой мозг?
Дано: легенда оказалась правдой, в болоте существует подстерегающий хищник, именуемый проглотом, блестящий мастер маскировки. Он малоподвижен, но, возможно, способен на короткий бросок. Как избежать знакомства с его пищеварительной системой?
Вглядываться. Тыкать шестом в подозрительные места. Ежесекундно быть готовым к действию. Только это.
Поможет ли?
Очень далеко не факт. Впереди не увеселительная прогулка. Усталость доведет до безразличия, монотонность притупит чувства, и это при том, что даже свежий человек, судя по всему, может в трех шагах не заметить затаившегося проглота. Значит — судьба. Или — или. Опять везение или невезение и никакой полезной математики.
Иванов наотрез отказался торить путь. Эрвин ничего не сказал и до темноты шел первым, держась протоптанной стадом дороги. Ужина не было, завтрака тоже. Переночевали лежа на шестах, причем Иванов опять заснул в свое дежурство. На рассвете Эрвин выдернул из-под него свой шест, справил в стороне малую нужду и, не слушая ругательств напарника, не оглядываясь на него, взвалил на плечо тушку «лани» и побрел на северо-запад. Оставленная стадом широкая полоса была еще вполне различима. Если в ее пределах и прятались другие проглоты, то теоретически они сейчас должны были быть сыты и неактивны.
Теория — хорошая вещь. Если она правильна.
Иванов догнал Эрвина не скоро — ныл позади, ругался, кричал, что не по-товарищески бросать компаньона, умолял подождать, — но все-таки догнал. Тогда Эрвин остановился, обернувшись к нему.
— Ступай вперед.
Иванов тут же сделал шаг назад.
— Опять я, да? Наживка я тебе? Наживка?
Начал слезливо, а кончил с угрозой в голосе. Эрвин со вздохом бросил под ноги лишнее, снял с плеча смотанный бич.
— Ты пойдешь первым в любом случае. Со мной или без меня — решай сейчас и окончательно. Не хочешь подчиняться — расходимся прямо сейчас, и не советую тащиться за мною: это действует мне на нервы и будет пресечено. Что скажешь?
Иванов молчал, набычившись.
— Долго ждать не стану, — поторопил Эрвин. — Ты решил?
— Ладно, — пробубнил Иванов. — Я пойду…
— Тогда вперед. Путь стада видишь?
— Ага.
— По нему и двигай.
Шли молча, да и о чем разговаривать? Поначалу Иванов хромал сильнее обычного, но потом то ли втянулся, то ли просто понял, что будить в Эрвине жалость — напрасный труд. Встретили останки двух «ланей», доедаемые шевелящимися клубками змей. Держась низко над болотом, стороной прошло гонимое ветром розовое облачко то ли мелких насекомых, то ли каких-то семян, с виду безвредное, и не испытали желания познакомиться с ним поближе. В полдень Эрвин распорядился устроить привал и выпотрошил вчерашнюю добычу, зашвырнув подальше ком требухи.
— Надо было раньше догадаться сделать это, — сказал он. — Зря лишний вес тащил.
Иванов не ответил. Плохой признак. Принял из рук Эрвина вырезанный из спинной части «лани» кусок сырого мяса и принялся меланхолично жевать.
— Жаль, соли нет, — сказал, глядя на него, Эрвин.
Молчание.
— И много сразу нельзя — понос будет.
Ни звука в ответ.
— А так мясо как мясо. Ну, сырое… Зато много лучше, чем ничего. И куда лучше головастиков.
Иванов молча жевал, устремив ничего не выражающий взгляд в сторону выброшенной требухи, к которой уже успела присосаться невесть откуда взявшаяся змея.
Сегодня, понял Эрвин. Это случится сегодня.
— Мы очень хорошо идем, — сделал он последнюю попытку. — Может, дойдем даже раньше, чем думаем.
Иванов опять не ответил. Эрвин вытер руки о мох, встал.
— Пошли…
Тем же порядком двинулись дальше. Прошел час, и протоптанная животными полоса ушла влево, а горизонт впереди окрасился в белесые тона.
— Прямо, — скомандовал Эрвин. — Поглядим, что там такое. Налево нет смысла — болотное зверье никогда не выходит на берег…
И снова Иванов подчинился без рассуждений, как изувеченный, но все еще действующий со скрипом механизм.
Машину, выработавшую свой ресурс, утилизируют. Человеку в таких случаях полагаются отдых и лечение. Не будет ему ни того, ни другого… Негде взять. Эрвин считал. Из самой дурной ситуации можно извлечь хоть капельку пользы.
Под ногами зачавкало сильнее. Уже видно было, что впереди до самого горизонта расстилается поверхность воды, но то была не настоящая полынья глубиной до самого дна заболоченного моря, а грязная взвесь из торфа и клочьев мертвых водорослей. Эрвин проткнул зыбун пикой, вогнал ее почти до конца и, как обычно, не нашел дна.
— Посмотрим, что будет дальше. Вперед.
Сначала грязной воды было по щиколотку, но очень скоро стало по колено. При каждом шаге нога по-прежнему ощущала пружинистость болотного ковра, только здесь он почему-то опустился ниже уровня болотной жижи. Быть может, это уже не ковер, не настоящий зыбун, а донные осадки, покрытые спутанным ковром водорослей?
Эрвин повторил эксперимент и вновь не нашел дна.
А через минуту провалился Иванов, и на сей раз чуть не утонули оба. Потом, кое-как выбравшись и вернувшись назад, привязывали к ступням новые мокроступы взамен потерянных и пытались обсушиться.
Иванов все делал правильно. Только молчал.
— Животные все-таки лучше знают, где бегать, — недовольно проговорил Эрвин. — Эту жижу нам придется обойти, там дальше точно трясина. Возможно, мы с самого начала взяли больше на север, чем на запад…
Иванов упрямо молчал. Чавкая мокроступами, двинулись на запад в обход и шли долго, а в одном месте даже вынуждены были свернуть на юг, чтобы обойти залив грязного озера. Погода портилась, начал моросить мелкий дождик. Такая морось может висеть над болотом сутками, сводя людей с ума.
Нет такого безбожника, которому хоть раз в жизни не хотелось помолиться с надеждой быть услышанным. Ну что стоило бы создателю Вселенной изменить в ней один-единственный микроскопический штришок и открыть проход на север! Или придать сил двум измученным людям…
Иванову — особенно.
Но где там… Эрвин ясно видел: напарник сломался. Он еще хромает по привычке, но уже ни на что не надеется. Скоро это кончится тем, чем всегда кончается. Мясистые не столь выносливы, как жилистые, а этот — мясистый… даже сейчас. А ведь порой верилось, что даже Иванов может дойти до материка!
«А я? — спросил себя Эрвин. — Я дойду?»
И выругал себя за глупый вопрос. Конечно, да. Теперь уже есть хороший шанс, гораздо лучший, чем был в прошлый раз. Теперь уже можно попытаться дойти и в одиночку с надеждой на успех. Пройдено больше, чем осталось…
Раскисаешь, вычислитель?
Ненужные мысли в голову лезут, молиться хочется?
Потерпишь и без молитв!
И выживешь благодаря этому терпению…
Вычислитель должен вычислять, а не предаваться бесплодным занятиям. Если он человек, то только с приставкой «сверх». Все еще будет, а будет то, что было. Работа на корпорацию, потом на другую корпорацию, потом на одного политика, на другого политика, на Сукхадарьяна, в перспективе работа на Прая… все это лишь ступени вверх. Ссылка в болото — эпизод, о котором будет приятно вспомнить в старости. Прай хитер и подл, но Эрвин Канн нужен ему. Прай знает, чего можно ждать от Эрвина Канна, и примет меры, но проиграет. Обыгрывать хитрецов — одно удовольствие. Все они недооценивают Эрвина Канна. И хватит с него этой пропащей помоечной планеты, пора шагать на следующую ступень. К пятидесяти годам Эрвин Канн заберется столь высоко, что сможет управлять политикой Лиги, и всю вторую половину жизни он будет этим заниматься. А если вдруг заскучает оттого, что взбираться выше уже некуда, то несомненно что-нибудь придумает…
Левая нога вдруг ушла в топь, но Эрвин удержался на правой. Присел, опираясь на шест, и аккуратно вытянул ногу, не потеряв мокроступа. Зло рассмеялся, стряхнул с пальцев грязь, отер влагу с лица и бороды. Осмотрелся. По-прежнему моросило. Где-то за облачными слоями уползало за горизонт солнце, но где конкретно — неизвестно. Все же казалось, что край грязного озера мало-помалу уклоняется к северу. То, что надо.
А еще шагах в ста справа нарисовался островок. Маленький, размером не больше палисадника при стандартном загородном доме, он возвышался над водой аж на полметра. Кусты! На нем росли кусты! А это скорее всего означало, что островок настоящий, а не спина какого-нибудь громоздкого плотоядного гада. И пусть растопка кончилась, а ветки кустов безобразно сыры, пусть огня не добыть никакими стараниями, но если нет идеального места для ночлега, то надо соглашаться и на неидеальное…
— Стоп! — скомандовал Эрвин. — Островок видишь? Туда.
Укол совести был мгновенно подавлен. Если поддаться вполне справедливому желанию сменить наконец Иванова в роли первопроходца и если влезешь в трясину — Иванов уже не спасет. Даже не попытается. А вот Эрвин был готов прийти на помощь напарнику, и не так уж важно — из благородства или эгоизма. Если действия одни и те же, то кому какое дело до мотивации?
Пока прошли сто шагов, почти стемнело. Ужас, а не путь. Гнилая жижа сначала доставала до колена, потом и до пояса. Вокруг двух обессиленных людей важно и смрадно лопались пузыри газа. Зато островок среди топей сулил хоть какую-то надежду на безопасность. Он был упруг и надежен, этот островок, и всякому голодному зверю, кроме язычника, пришлось бы сначала преодолеть топкий пролив… ну а язычник — это уже судьба.
Наверное, в этих местах водятся уже другие язычники, подумал Эрвин. Те, прежние…
Отчаянно слипались глаза. Упасть бы и заснуть до утра, наплевав на все известные и неизвестные сюрпризы болота, и на то, что Иванов тоже будет дрыхнуть…
Хотя нет. Дрыхнуть он не будет.
Одного взгляда на напарника хватило, чтобы сонливость сняло рукой. Иванов не мог спать. Он вообще теперь мог только одно. Вот он — край, у каждого он свой. Иванов дошел до своего края.
Теперь он лежал на боку, выставив распухшую ногу в грязной рванине, и хрипло дышал, глядя в никуда. Потом надолго зашелся булькающим кашлем. Затем глухо проговорил, обращаясь к болоту:
— Надо было строить плот…
Готово, понял Эрвин. Начинается.
— Мы бы уже умерли, — возразил он, потому что надо было что-то сказать и приблизить неизбежное. — Ну, или умирали бы от жажды.
— Разве здесь мы не умираем?
— Еще нет.
— Ах, ну да! Как же я забыл: ты у нас вычислитель, ты все просчитал, ты-то не умрешь. Умру только я. Чуешь? Думаешь, это трясина воняет? Это нога моя воняет.
— Это болото, — сказал Эрвин.
Иванов не слушал его.
— Я даже сгнить не успею! — продолжал он, постепенно повышая голос. — Тут и останусь, скрюченный и дохлый! Стану падалью, звериным кормом, а ты — о, ты-то пойдешь дальше! Перешагнешь через меня и пойдешь…
— Ты просто не хочешь жить, — равнодушно перебил Эрвин.
— Что ты сказал? — взвизгнул Иванов. — Почему это?
— Если бы хотел, то платил бы за жизнь настоящую цену.
Даже в полутьме и под слоем грязи было заметно, как побагровел Иванов.
— За какую такую жизнь? — заорал он, обведя рукой вокруг себя и, по-видимому, имея в виду топи вокруг островка. — Это что, жизнь? Может, гадов всяких жрать — жизнь? Сказочки твои слушать — жизнь? А без ноги — тоже жизнь? Мне ведь ногу отрежут, когда я отсюда выберусь! — В истерике он не заметил противоречия. — А я не хочу, ты понял? Может, я не сверхчеловек и не гений, как некоторые, но вы мне мое подайте, только то, на что я имею право, большего не прошу!
— Это ты кому? — полюбопытствовал Эрвин, чуть изменив позу, чтобы сразу вскочить на ноги.
— Тебе!
— А, ну конечно. Это я тебя загнал в болото и не даю никаких прав и благ. Кто же еще.
Сарказм может успокоить, может и раздразнить. Иванов, казалось, вообще его не уловил. Очень возможно, что так оно и было на самом деле. Иванову уже не требовались внешние раздражители, он заводил себя сам — из последних сил и в последний раз.
Так уже было с Валентином. Последняя истерика без цели и смысла — только для того, чтобы не умереть безмолвно и покорно. Претит им, видите ли, мысль сдаться тихо, пошуметь напоследок хочется. Как будто это что-то изменит. Ну какая разница болоту, с истерикой или без истерики прекратит в нем свое существование человеческая букашка?
Так… Подобрал пику. Делает вид, будто просто так. Эх, дурачок, дурачок… С болотом бы тебе сражаться, а еще лучше с самим собой — а ты на кого сейчас полезешь? На того, кто дотащил тебя до этого места, не дал сгинуть раньше? Нашел врага…
Впрочем, все давно предсказано и просчитано. «Если я умру, то почему кто-то другой должен жить?» — не самый логичный, но очень распространенный образ мыслей и действий.
— На! — выхаркнул Иванов, и стремительный выпад показал, что в нем еще осталось достаточно силы, чтобы насадить на пику ненавидимого везунчика.
Эрвин не без труда уклонился от летящего в живот обсидиана, но дальше все пошло легко и предсказуемо. Рвануть пику на себя, затем основанием ладони — точно в лоб…
Выпустив оружие, Иванов упал на спину. Вскрикнул, зарычал, вскочил. Кинулся на Эрвина с голыми руками, забыв обо всем, — олицетворенная ярость в образе грязного дикаря.
Тупым концом пики — снова в лоб. Полежи, остынь.
Иванов помычал немного и замер. Он был жив, но ему предстояло умереть в эту ночь. Хуже того, ему предстояло умереть без всякого смысла. Разве что чудо…
И зачем полез в драку? Неужели воображал, что такой, как он, в принципе способен застать врасплох Эрвина Канна? Это почти никогда не удавалось и настоящим противникам, не то что Иванову…
Хотя, конечно, ни на что он не надеялся.
Эрвин оглянулся. Морось прекратилась, в разрывы нижнего слоя облаков проникал размытый верхним облачным слоем свет какой-то из лун. Булькнул газовый пузырь, и опять стало очень тихо. Стоя в пяти шагах от Иванова, Эрвин отчетливо слышал его дыхание. И еще — не в пяти шагах, а гораздо дальше и гораздо слабее, — он услышал шлепанье чьих-то крупных лап по мелкой воде.
Услышав, подумал: а не придется ли без всякого смысла умереть обоим в ближайшие час-два?
Шлеп. Шлеп. Шлеп. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Шлеп.
Пауза. И снова шлеп-шлеп-шлеп…
В темноте зверь был невидим, но Эрвин отчетливо представлял себе, как почуявший добычу хищник исследует мелководье грязного озера — удастся пройти к острову или нет?
Конечно, удастся. Людям и то удалось, а ведь у них нет ни перепонок на лапах, ни полезных рефлексов, выработанных мириадами поколений предков, обитавших в болоте и только в болоте.
Шлеп. Шлеп.
Как всегда, не вовремя. Пятью минутами раньше — и была еще вероятность, что Иванов хоть на время придет в разум. Хоть слабая, а помощь. Но ты много хочешь, человек, и в непомерности твоих вожделений твоя слабина. Жизнь была бы сплошным праздником, если бы всё и всегда в ней происходило своевременно.
Шлеп… Шлеп-шлеп-шлеп…
Эрвин не дышал, вслушиваясь в ночные звуки. Зверь был не один. Пара. Они ведь разнополые, эти твари с зубами, похожими на непомерно увеличенную машинку для стрижки. Не было сомнений: раз уж до островка добрались люди, то и эти доберутся. Спешить им некуда: знают, что добыча не убежит.
Два хищника еще так-сяк, можно попробовать отбиться. Хуже, если набегут еще.
И ни огня, ни настоящего оружия. Положеньице…
Швырнуть им тушку «лани», пусть подавятся?
Разумеется.
А если они и тогда не уймутся?
Ответ лежал в трех шагах, дышал и постанывал. И был такой ответ на редкость противен.
Сделай это, сказал сам себе Эрвин. Отдай им Иванова. Все равно ведь не жилец. Все равно он больше ни на что не годен. Спихни его в воду.
С болота донеслась серия коротких звуков, непривычных уху. Словно затявкала помесь свиньи с бензопилой. И снова: шлеп-шлеп.
Теперь ближе.
Очень своевременно посветлело: нижний слой облаков, провисший почти до поверхности болота, то ли ушел, гонимый ветерком, то ли рассосался. Хоть что-то вовремя! Гнойное пятно луны отражалось в гнилой воде, и всюду была гниль, а что не было гнилью, то несло смерть. Два зверя медленно приближались к островку, держась гуськом друг за другом, первому из них вода доходила до брюха, и кривлялась луна в бегущих от зверя мелких волнах. Эрвин видел лишь две тени, зато сам был хорошо заметен хищникам. Вскинув длинную морду, первый из них издал все тот же режуще-тявкающий звук. Второй ответил глуше и спокойнее, что, надо думать, означало: не торопись, мол, и меня не торопи, наше от нас не уйдет.
Разумеется, не уйдет. Некуда уходить. А насчет «нашего» вопрос спорный…
У атакуемого с воды, тем более с воды, разлившейся поверх болотной топи, есть некоторые шансы. Хищник, пусть и с перепонками на лапах, не покажет все, на что он способен. Бич — в правую руку, пику — в левую. Запасная пика воткнута рядом, нет надобности нагибаться за ней. «Лань» лежит поблизости, но это тот пряник, перед которым твари обязательно должны попробовать кнута. Иначе они охамеют.
В пяти шагах от островка зверь остановился. Присел на передние лапы, погрузив грудь в воду, показал зубы.
— Подружку ждешь, один не решаешься? — сказал ему Эрвин. — Мужчина, тоже мне…
Зверь издал утробное рычание и, казалось, рыком ответил на подначку. Зверь был прав, осторожничая, а прав среди зверей тот, кто окажется сильнее в конечном итоге. Среди людей, впрочем, тоже, только сила у них измеряется по-другому.
Добыча не бежала, что озадачивало зверя. Поджидая самку, самец широко разинул пасть и подвигал туда-сюда треугольными лезвиями зубов. Действительно, как ножницы…
— Мускулозубый, значит? — продолжал Эрвин. — Зачем тебе такие зубы? И чем ты расплатился за них? Надо полагать, челюсти у тебя слабые, да и шея тоже, верно?
Второй зверь поравнялся с первым. Оба двинулись вперед одновременно — не ринулись, что было бы глупо в топи, а осторожно приближались.
Зато ринулся вперед Эрвин, ринулся со всей стремительностью, на какую еще был способен. Правому зверю — удар бича, левому — удар пикой в морду.
Звери отпрянули, озадаченные. Правый рычаще затявкал, словно подавился, левый завыл. Такого в практике болотных хищников еще не случалось: эта добыча не просто оборонялась — она пыталась нападать!
Эрвин понимал: одного урока им будет мало. Хватит ли двух — тоже вопрос. Человек-счетчик может рассчитать что угодно, если он владеет математическим аппаратом, и найдет решение, если оно вообще существует, — но кто и когда занимался на Хляби созданием математического аппарата, описывающего поведение малоизученных болотных тварей? Кому до них есть дело?
Топча кусты, Эрвин отступил на шаг, и вновь звери медленно двинулись вперед. Теперь они вели себя куда осторожнее, и острие пики лишь скользнуло по морде левого, а правый успел отпрянуть, не попав под удар бича. Спокойнее, сказал себе Эрвин. Им нужен предметный урок, они еще не получили его. Пусть получат.
Он все еще чувствовал себя сильным. Да, Саргассово болото высасывает человека, как паук муху, превращает его в несчастного задохлика с дрожащими коленями и раздираемыми кашлем легкими. Да, болото не дает ему как следует выспаться и поесть, оно давит на психику, оскорбляя все органы чувств, и сводит с ума, — но почему хищники вообразили, что эта добыча стоит усилий и риска? Они ошибаются, только еще не поняли своей ошибки. Когда поймут — кинуть им мясо, отвяжутся.
Шли минуты, а звери еще ни на что не решились. Отступать они явно не собирались, но и не атаковали. Хлестнув бичом по воде, Эрвин заорал, запрыгал и даже поколотил себя в грудь, как бабуин, — никакого эффекта. Мускулозубые понимали только реальную боль. Иногда они обменивались тявкающими звуками, и Эрвин дорого бы дал, чтобы понять их значение. Звери не знали, как нападать на человека, а человек не знал, как прогнать их. Эх, биологи, экологи и этологи Хляби, пропади вы пропадом с вашим единственным скелетом форфикуладонта в столичном музее! Где ваши ученые труды, касающиеся различных аспектов поведения мускулозубых? И где вы сами, и кому, положа руку на сердце, вы нужны в такой замызганной дыре, как Хлябь?!
За спиной хрипло простонал Иванов но, судя по всему, не пришел в себя. Ладно. Эрвин переминался с ноги на ногу. Мокроступы он отвязал, чуть только услышал шлепанье лап по воде, и теперь мог бегать и прыгать по островку как вздумается. В кожаных мокасинах на островке сподручнее, а в топи что в мокроступах, что так — все едино, съедят. На то они и болотные звери.
Возможно, был смысл пожертвовать одной из пик, метнув ее в ближайшего зверя. Эрвин обдумал эту мысль и отверг ее, рассматривая в свете луны грубую и, наверное, толстую шкуру на загривке и боках форфикуладонта. Вот если бы зверь подставил брюхо…
Ага, жди… Как раз этого форфикуладонты делать не собирались. Левый тявкнул два раза, и правый тявкнул в ответ. Тогда левый немного отступил и медленно двинулся вокруг островка, а правый остался на месте.
Надо же, догадались, подумал Эрвин. И часа не прошло, как сообразили взять в кольцо… Теперь все решала скорость действий и точный выбор момента. Пусть положение аховое, пусть завтрашний день не обещает быть лучше вчерашнего и вообще может не наступить для Эрвина Канна, но как же приятны мысли, в которых есть хоть какой-то математический расчет, пусть даже самый простенький!
У хищников тоже был расчет — на то, что жертва будет стоять на месте.
Ошибочный расчет. Эрвин прыгнул вперед, угодив правой ногой в топь, но достал зверя и пикой, и бичом. Хорошо достал — форфикуладонт завертелся на месте, разбрызгивая грязь. Теперь жизнь Эрвина зависела от того, успеет ли он выбраться на островок раньше, чем второй зверь нападет на него сзади.
Вцепившись в жесткую траву на краю островка, Эрвин буквально вырвал себя из топи. Как раз хватило времени упредить прыжок второго зверя. Дважды тонко пропел бич, и зверь вскинулся на задние лапы. Эрвину не хватило мгновения, чтобы развернуть пику и всадить обсидиановый наконечник в брюхо твари. Но он попытался.
Случается, что «поздно» хуже, чем «никогда». В момент удара форфикуладонт уже падал на передние лапы. Удар пришелся зверю в плечо, а в следующее мгновение челюсти сомкнулись на древке, и в руках у Эрвина осталась обыкновенная палка. Секунда, понадобившаяся зверю, чтобы выдернуть из раны обломок пики, стала для Эрвина спасением. Бич свистел и свистел. После второго удара хищник уже не думал о нападении; после четвертого, пришедшегося по морде, — отступил в топь, огласив болото воем.
Сейчас бы вновь атаковать первого зверя, показать ему, кто тут настоящий хищник, а кто может из хищника стать жертвой, — но не было сил. Эрвин тяжело дышал, руки дрожали, подступал приступ кашля, и хуже всего было то, что форфикуладонты это видели. Любой хищник на любой планете превосходно знает, что усталая и больная жертва — очень хорошая, желанная жертва.
А признаки усталости универсальны, их ни с чем не спутаешь.
Бросить, что ли, зверям мясо?
Нет еще. Рано.
Эрвин щелкнул бичом перед носом самца, и тот попятился, озадаченно тявкнув. Самка вернулась и присоединилась к самцу. Раздувшись, чтобы не погрузиться в топь, эти звери лежали в грязной жиже наподобие двух гигантских лягушек. Они явно приготовились ждать. Чего?
Того, что жертва рано или поздно ослабеет? Вряд ли. Скорее — что луна опять скроется в облаках и жертве придется отбиваться наугад.
Слой низкой облачности или густой туман над болотом — это запросто, надежда не беспочвенна. Пока же над головой сияло звездами дивное небо, и малиново-зеленое знамя полярного сияния развевалось над северным горизонтом. Было даже красиво, вот только болото воняло, и воняли звери, вонял гангренозной ногой не приходящий в сознание Иванов, вонял сам Эрвин. Всюду вонь. Даже не верилось, что Саргассово болото возникло само по себе, без участия человека…
Зато человек нашел ему единственное, с его точки зрения, разумное применение.
Большая луна начинала клониться к закату, на востоке появилась вторая — красноватая. Четыре тени от двух зверей легли на воду. Полярное сияние раскинуло алые перья до самого зенита. Далеко-далеко на юге медленно чертил огненный след идущий на посадку шаттл. Шальной метеор чиркнул по небу.
Шло время, а звери не двигались, и это озадачивало. Неужели они решили ждать рассвета? С рассветом шансы человека увеличатся, да еще Иванов может прийти в себя. Вдруг у него от удара в лоб чуток прояснилось в голове?
Ночь далеко перевалила за половину, когда далеко на болоте раздался уже знакомый Эрвину слабый тявкающий звук. Самец моментально вскинул башку и тявкнул в ответ. Эрвин шепотом выругался: самый худший сценарий, который был просчитан наравне с прочими и о котором совсем не хотелось думать, сейчас перестанет быть предположением и станет печальной явью. Эта пара хищников ждала не абы чего — убедившись на опыте, что без серьезной драки жертву не взять, форфикуладонты ожидали подкрепления.
Через несколько минут послышалось характерное шлепанье перепонок по воде, и зверей стало четверо. Вожак второй пары издал несколько тявкающих звуков, на что самец первой пары ответил смесью рыка и шипения: мы, мол, были здесь первыми и останемся ими, хотите охотиться с нами — извольте играть по правилам.
Снова тявканье. Вторая пара попятилась. Но прежде чем она двинулась в обход островка, Эрвин схватил тушку «лани» и изо всех швырнул ее второй паре мускулозубых.
Клацнули челюсти — самец из первой пары попытался схватить мясо в полете. Тушка шлепнулась перед вторым самцом, сейчас же притопившим ее лапой и оскалившимся. А затем произошло то, на что и рассчитывал Эрвин, поступая так, как поступил бы всякий умный человек, даже не будучи вычислителем: разбрызгивая грязь, первый самец налетел на второго.
Топь взбурлила.
Первобытные твари дрались, но дрались только самцы, а самки лишь наблюдали за боем, иногда тявкая. Хуже того, даже не очень внимательный наблюдатель заметил бы: мускулозубые бились головами и хвостами, полосовали друг другу морды когтистыми перепончатыми лапами, но ни один из них ни разу не пустил в ход страшные челюсти. Эта драка не решала, кому жить, а кому умереть.
— Да, вы не люди, — пробормотал Эрвин.
Он осмотрел укороченный зверем шест, достал из подобия внутреннего кармана листообразный осколок обсидиана, подумал и не стал крепить одно к другому. Пика Иванова была еще цела, а этому осколку лучше поработать ножом, чем наконечником. Хотя… шансов все равно почти нет. Можно отбиться от одного зверя, можно драться даже с двумя, если не позволять им напасть одновременно, но один человек против четырех форфикуладонтов ничего не стоит. Он просто пища, и жить ему осталось ровно столько, сколько решат звери с зубами-ножницами. Интересно, когда такие вот ножницы отделяют голову от тела — это очень больно?
Внезапно Эрвин осознал, что его мозг не ведет сейчас никаких расчетов, и это было так неожиданно, что даже захотелось засмеяться от минутной растерянности. Логически ситуация была прозрачнее некуда: ну чего тут считать, и так все ясно, — но где тот мозг, который подчиняется только логике? Даже мозг Эрвина Канна таковым не был. И он, оказывается, сохранил способность удивляться…
Жалобно простонал Иванов. Да-да, надо отдать зверям Иванова, все равно он без пяти минут мертвец. Это самое логичное, более того, единственное решение. Это все-таки лучше, чем самому жрать человечину, и никто не осудит.
Никто даже не узнает. Пропал Иванов в болоте — что ж, не он первый, не он последний. Весьма возможно, что мяса Иванова хватит этой четверке хищников, чтобы нажраться от пуза, и второй человек будет спасен, если только эти звери не имеют волчьей привычки резать всех подряд. И если их по-прежнему будет только четверо…
Эрвин попытался прикинуть в уме вероятность того, что до утра сюда не заявятся новые голодные твари, и не смог. Пусто-пусто было в голове, ясно и пусто. Ни головоломных формул, ни колонок цифр. И совсем не было страха.
Кончился вычислитель? Сгорел и ни на что не годен?
Кажется, да.
А что делают со сгоревшим счетным устройством?
Вот именно.
А если счетное устройство — живое? Тем хуже для него. Кому оно нужно, исключая себя? Да и себе-то, откровенно говоря, не шибко нужно. Что хорошего быть низведенным до уровня обыкновенных человеков? Разве это жизнь?
Тем временем драка в болотной грязи кончилась ничьей. Звери потявкали друг на друга, после чего тушка «лани» была деловито искромсана на части, и каждому из четверки досталось по куску вывалянного в грязи мяса. Просто удивительно, как ловко зубы форфикуладонтов резали плоть и тонкие кости! Глотки тоже отличались повышенной пропускной способностью: не прошло и минуты, как трапеза была окончена. «Лань» исчезла вообще.
Эрвин встал над телом Иванова, щелкнул бичом и рассмеялся прямо в звериные морды. Ну что, готовы? Вам ведь мало, вы не насытились и на четверть, верно? Я здесь, я жду.
…Полчаса спустя он был еще жив, а один из хищников издыхал у края островка, в корчах мешая с грязью свои вывалившиеся внутренности, в то время как трое других сидели в ряд, молча наблюдая за агонией собрата. Один из них лишился глаза, но успел перекусить бич, и теперь у Эрвина остались только осколки обсидиана да два обгрызенных шеста. К счастью, форфикуладонты в количестве более двух плохо умели координировать свои действия, иначе Эрвин был бы уже мертв. Он вертелся ужом и метался по островку, то отмахиваясь шестом от одного зверя, то суя обсидиановый нож в морду второму, то хлеща бичом третьего, и не подпустил хищников к Иванову, при этом умудрившись ни разу не подставить спину. Даже удивительно, как это могло получиться, — но получилось. Впрочем, это уже не имело большого значения.
Кровь текла по предплечью и по ноге. Зубы форфикуладонтов только царапнули руку и бедро, их убийственные стригущие челюсти ни разу не сомкнулись на теле, но и этого было достаточно. Плюс множество мелких ран от когтей. Если звери нападут еще раз, от них уже не отбиться. Если они догадаются выждать полчаса-час — тоже конец и притом без драки, потому что любой человек с такими ранами за это время впадет в беспамятство от кровопотери. И даже если болотные хищники сей момент уберутся восвояси, это все равно конец. Раненому одиночке не одолеть болото, оно сожрет его, как многих других.
Издыхающий зверь дернулся несколько раз, вытянулся и замер. Другой подошел к нему, негромко тявкнул и вдруг заскулил совершенно по-собачьи. Подвыли и два других зверя, а потом все трое, потеряв интерес к убитому, уставились на двух людей — полуживого и полумертвого.
— Своих не жрете? — Эрвин горько рассмеялся. — Вам нужен я? Ну, кто первый?
Сейчас бы напасть самому — возможно, удалось бы прогнать упорных в намерениях мускулозубых, — но с чем напасть? С голыми руками? С палкой? С обсидиановым подобием ножа, способным рассечь шкуру зверя только на брюхе?
Эрвин сделал только один шаг вперед, встав между хищниками и еще дышащим Ивановым. Почему-то он считал важным до последнего мига не подпустить врага к умирающему. Кровавая луна светила ему в лицо, а позади колыхалось зеленое полотнище полярного сияния. Он механически отметил, что небо на востоке, кажется, начало бледнеть, и оскалился в усмешке. Ему не увидеть рассвета.
И пусть. Никто не скажет, что он сдался. Он всего лишь перестал быть вычислителем, а значит, ему придется покинуть этот мир как обыкновенному человеку. Печальная, но не самая плохая участь. Это — возвращение Эрвина Канна. Презирая людей, чьи действия так легко поддавались расчету, он всю жизнь был одинок и, оказывается, страдал от добровольного одиночества. Правда, только сейчас осмелился признаться себе в этом.
Поздно? Нет, сказал он себе, отметив, что на этот раз звери двинулись на него все разом, — пока жив, ничего не поздно…
Правому — наотмашь шестом по морде. Левый увернулся, и сейчас же прыгнул тот, что был посередине. Эрвин успел присесть, взяв шест поперек, принял шестом шею зверя, оттолкнулся ногами и, кувырнувшись, оказался сверху. Зверь щелкал пастью и бил лапами, от одежды Эрвина летели клочья, но он уже не думал ни о боли, ни о двух других мускулозубых. Только бы успеть! И он успел, схватив правой рукой за верхнюю крокодилью челюсть, а левой за нижнюю, изо всех сил рвануть их в стороны. Сухой треск доказал правоту предположения о слабых челюстных мышцах форфикуладонтов, тут же почти над ухом злобно тявкнул другой зверь, а дальше произошло непредвиденное. Зубы-ножницы, готовые вгрызться в человеческое тело, так и не вгрызлись. Большая тень закрыла луну, с неба ударили беззвучные молнии, и Эрвин, теряя сознание, не понял, видит ли он наяву флаер среднего класса «Стриж» или воображение играет шутки с умирающим.
Потолок был серым. Наверное, когда-то он сиял белизной, но те времена давным-давно принадлежали истории. Очнувшись, Эрвин понял, во-первых, что он жив, во-вторых, что он находится в некоем допотопном лечебном учреждении, а в-третьих, что еще ничего, оказывается, не кончено. И это было удивительно.
Спасение пришло в последнюю минуту. Как в сказке. Хотя… бывают ведь в жизни аномалии. Некоторые из них даже приятны.
Сделав такое умозаключение, он снова уснул, ни о чем не думая. Еще будет время подумать. Кто жив, у того всегда есть сколько-нибудь времени.
Снилась всякая дрянь: пузырящаяся грязь, гангренозные головы, лопочущие зловещую чепуху, ножницы с зубами и прокатный стан, куда вместо стального листа засовывали Эрвина Канна. И только напоследок пришло иного рода сновидение: белый-белый мир без верха и низа, без звуков и запахов, без зверья и людей, целый огромный мир для одного человека. И то, что наяву ужаснуло бы, во сне показалось удивительно приятным.
Вновь проснувшись, Эрвин первым делом попытался понять, где он находится. Скосил глаза на обшарпанное медицинское оборудование. Так… И впрямь допотопный госпиталь, скорее даже медотсек с переоборудованной из обычного помещения больничной палатой для особых случаев. Но где? Неужели на материке?
Сомнительно…
Чесалось тело в двадцати местах разом. Там, где когти хищников оставили раны, красовались нашлепки регенераторов, под ними и зудело. Пахло медикаментами, металлом, пластиком и немножко морем. Через примерно равные промежутки времени кровать едва заметно вздрагивала.
Понятно… Волны бьют.
С местонахождением удалось определиться: плавучий терминал для малых космических судов, прозванный Сковородкой. Перевалочная база для контрабанды из негласно одобренного правительством списка товаров и порт для приема или отправки лиц, чье появление на публике нежелательно. Почти каждая слаборазвитая планета имеет нечто подобное, и в Лиге об этом прекрасно осведомлены, но терпят, зная: в ответ на претензии президент вассальной планеты немедленно начнет ныть, что-де правительство не в силах контролировать всю территорию планеты, и требовать субсидий. Вечная и порой очень эффективная игра в дурачка.
Ввозных и вывозных пошлин здесь не брали, зато за счет платы за взлет, посадку, хранение товара и переброску его на материк плавучий терминал имел собственную инфраструктуру, включая медпункт. Администрация, якобы независимая, была на содержании у секретной службы президента. Значит, все-таки вытащить Эрвина из болота приказал Прай?..
Наивный человек так бы и подумал, недоумевая: почему он доставлен на Сковородку, а не прямо на материк? Неужели спасенный был настолько плох, что требовалось везти его куда поближе? Вряд ли. К тому же у «Стрижа» очень приличная скорость…
Нет, скорее всего Прай тут ни при чем.
Свободной от трубок рукой Эрвин провел по подбородку и черепу, круглому, как бильярдный шар. Он был не только тщательно отмыт, но выбрит наголо. Борода тоже исчезла. Надо думать, сегодняшний Эрвин Канн разительно отличался как от вчерашнего дикаря, так и от бывшего советника президента Сукхадарьяна. Не нужно и маскировки.
Но если не Прай, то кто?
Слишком часто служба безопасности играет в свои собственные игры. Поэтому их всегда минимум две. Но жгучий интерес обеих к обретению живого и действующего Эрвина Канна не просматривался у обеих. Эрвин оставил эту версию в тылу и перешел к следующей.
Все-таки Большой Лю?
Маловероятно. То есть спасательная операция могла осуществляться с его благосклонного молчания, однако никак не по прямому приказу. Значит… Уолтер Стаббинс на свой страх и риск?
Похоже.
Даже очень похоже. Эрвин мысленно усмехнулся: пусть вычислитель в нем уснул, и, возможно, навеки, зато применение метода исключения дает подчас неплохие результаты. Нужно быть хотя бы по минимуму подготовленным к первому разговору…
Зная приблизительно водоизмещение и габариты Сковородки, Эрвин попытался для примера решить в уме элементарную задачу: определить мощность, необходимую для удержания плавучего терминала на месте вопреки океанической циркуляции течений, — и спустя минуту сдался. Формулы гидродинамики уплывали за горизонт, цифры не желали подвергаться алгебраическим действиям, промежуточные результаты рассыпались в прах, даже не возникнув. Память просто отказывалась удерживать такой — нарочито малый! — массив данных, а мозг не мог обработать даже то, что удержано. Конец тебе, вычислитель… Спекся. Сгорел.
И кому ты такой теперь нужен?
Никому, если не считать самого себя… и еще одного человека.
Со скрипом откатилась в сторону дверь, вошел некто. Сел на стул возле койки. Над Эрвином склонилась лисья физиономия — маленькие темные глазки, длинный тонкий нос без горбинки и скошенный подбородок.
— Ну-с, как мы себя чувствуем?
Голос был приятный, обволакивающий.
— У медиков спросите, — огрызнулся Эрвин. — Вы ведь не медик.
— Как вы поняли? — улыбнулся лисьелицый. — Вычислили?
— Зачем? Сразу видно.
— Точно, не медик. Меня зовут Андонис Ламбракис, это я вытащил вас из болота. — Визитер помолчал. — Вы не испытываете благодарности?
— Испытываю, испытываю, — сказал Эрвин. — Тронут до глубины души. Молоток, наверное, тоже благодарен, когда его берут в руку, чтобы бить по гвоздю. Давайте-ка без церемоний: над Саргассовым болотом пилоты боятся летать, а вы полетели. Не надо врать, будто из сострадания. Я вам понадобился и не собираюсь изображать, будто я этого не знаю. Чего хочет от меня Уолтер Стаббинс — работы и лояльности? Будет ему и то и другое. Если придем к соглашению.
— О! — Лисья физиономия Ламбракиса изобразила удовольствие. — Прекрасно, что вы все так хорошо понимаете. Успели вычислить, да? Ну конечно, о чем я спрашиваю! Наслышан, наслышан о ваших способностях…
— Да какие там способности! Я не в форме.
— Охотно верю и тем сильнее восхищаюсь. И вы по-прежнему знаете себе цену, несмотря на все, что вам пришлось пережить. Что ж, это неплохо…
— Ближе к делу, — буркнул Эрвин. — Жить я буду, это я уже понял. А как долго проваляюсь? Что это? — показал он на трубочку, идущую к вене на локтевом сгибе.
— Частичное переливание ради восполнения кровопотери, гемодиализ на случай заражения крови, иммуноактиваторы, ну и питательный коктейль, конечно. Жить вы будете. Фельдшер сказал, что регенерация идет успешно, от ваших ран даже шрамов не останется. Завтра вы сможете встать с постели.
— Рад слышать. На орбите у вас, как я понимаю, корабль. Как вы собираетесь доставить меня на него?
Ответ был ожидаемым:
— Выдадим вас за Петрова. Комплекция, правда, не та, ну да ничего, он тут мало светился…
— Петров? — переспросил Эрвин.
— Ну да. Человек, которого мы посылали за вами.
— Он представился мне как Иванов.
Ламбракис захихикал.
— Да, та еще фантазия: Иванов, Петров… Только не рассказывайте мне, что вы с самого начала не поняли, что он назвался вымышленной фамилией.
— Какая разница? Это не сыграло никакой роли. Значит, этот Иванов-Петров…
— Мертв, — жестко сказал Ламбракис. — Мне неприятно об этом говорить, но вы защищали труп. Не стыдитесь, я же понимаю, в каком вы были состоянии… Тут нечего стыдиться. Мы оставили тело на месте — пришлось торопиться. Кроме того, он оказался ренегатом.
— В отличие от меня, — ухмыльнулся Эрвин, — я ведь никому не служил и еще не служу.
— Вот именно, с вас и взятки гладки. Ну, отдыхайте пока…
Ламбракис ушел, и Эрвин перевел дух. Обошлось — его не раскусили. Он угадал, и он нужен, на него делает ставку Уолтер Стаббинс, правая рука Большого Лю. Скорее всего, для публики разыгран демонстративный разрыв между Лю и Стаббинсом, и Лю таким образом вывел — или попытался вывести — из-под удара свои предприятия на Хляби…
Когда нельзя считать, остается только думать, и Эрвин думал. Полтора года назад Стаббинс имел некоторый вес лишь постольку, поскольку был влиятелен Лю Цаоши, — ну а сейчас?
Информации не было — лишь штришки и детальки. Иванов, который на самом деле Петров, работал на Стаббинса, как и Ламбракис. Иванов был отправлен к изгнаннику действительно ради проверки на месте: не свихнулся ли вычислитель от борьбы с болотом и одиночества на острове. Уж если мешать исполнению приговора суда, попадая под серьезную статью, то уж точно не ради полоумного. «Расколовшись» под нажимом Эрвина, Иванов ничего не рассказал о разрыве между Стаббинсом и Лю, а значит, разрыв произошел позднее. Насколько фиктивен этот разрыв — вот вопрос. Кто прочит себя в хозяева вычислителя, не зная, что тот спекся, — Стаббинс или сам Лю?
Можно подождать, пока Ламбракис сам не проговорится, но как поддержать имидж вычислителя, если не делать вид, что вычислил сам и то, и это, и еще вон то?
Штришки, детальки, догадки… И вот важнейший штрих: почему помощь подоспела в последний момент? Слишком много времени заняла подготовка спасательной операции, слишком поздно Стаббинс дал отмашку? Возможно, хотя и маловероятно. Вероятнее другое: решение начать спасательную операцию поступило лишь тогда, когда сумма плюсов перевесила сумму минусов, — а каковы здесь возможные минусы?
Предприятия Лю Цаоши, что же еще. Значит, началось с того, что Большому Лю дали понять: не покушайся на чужое, худо будет, — и тот покорно поднял лапки. Для вида. Тем временем Праем, или руководством его личной секретной службы, или Министерством безопасности (сейчас это не суть важно, хотя второе или третье гораздо вероятнее) была предпринята серьезная попытка уничтожить Эрвина Канна, чтобы ни у кого больше не текли слюнки на этакое сокровище. Но передатчик Иванова работал, и Лю знал, что Эрвин жив.
Знал — и осторожничал.
И лишь когда Эрвин стал защищать Иванова, незадолго перед тем попытавшегося убить его, бесполезного умирающего Иванова, и не отдал его зверью — тогда и только тогда последовала команда: спасать! Почему?
Эрвин тихонько засмеялся. Знания и логика за полчаса привели к ответу, который он не мог, как прежде, в одну минуту получить расчетами. Свою команду Большой Лю подбирал из людей самых разных племен, но принцип подбора всегда основывался на конфуцианских добродетелях и безусловном подчинении нижестоящих вышестоящим. Заподозренному — только заподозренному! — в нелояльности — у Лю всегда были обеспечены большие неприятности. Эрвин не был связан никакими обязательствами, зато Иванов открыто выразил готовность изменить команде ради личного спасения — и был брошен на болоте то ли и впрямь уже мертвым, то ли еще живым. Собаке, мол, и смерть собачья. Зато Эрвин, этот ходячий арифмометр, вопреки сложившемуся мнению о нем показал себя, черт побери, верным товарищем и командным игроком. Спасать такого! Привлечь такого! Вербануть в команду! Несмотря на риск! Распоряжение поступило от Стаббинса, но он, вне всякого сомнения, выполнял все указания Лю…
Спастись не благодаря способности вычислять, а благодаря ее утрате — такого еще не бывало… Эрвин беззвучно смеялся, глядя в серый потолок.
Через час или около того явился старый толстый фельдшер и освободил выздоравливающего от трубок и регенераторных нашлепок. Эрвин не стал задавать ему вопросов, и фельдшер тоже не проронил ни слова. Надо полагать, ему хорошо заплатили, а правило «меньше знаешь — крепче спишь» чрезвычайно полезно для тех, кому не по силам Большая Игра и кто понимает это.
Ламбракис сам принес обед, и не судки с камбуза, а тюбики и колбы для питания в невесомости. Надо полагать, избегая лишнего внимания персонала Сковородки, взял их со своего шаттла. Суп-пюре из моллюсков с каперсами и твердианскими пряностями улетел в рот мгновенно. Блаженство было таким острым, что Эрвин на время позабыл, какими словами сам он крыл космическую пищу, работая гарпунером среди астероидов.
— Не так быстро, — забеспокоился Ламбракис. — Поперхнетесь.
Чрезвычайным усилием воли Эрвин заставил себя отложить ненадолго в сторону тюбик с протертыми фрикадельками.
— Как вы собираетесь вывезти меня отсюда? — спросил он. — В грузовом трюме, конечно?
— В ящике из-под провизии, если вы не против.
— Мне не привыкать, что меня рассматривают как провизию… Сколько человек на Сковородке участвуют в операции?
— Двое помимо меня. Пилот и местный фельдшер.
Эрвин помолчал, изображая мыслительную деятельность. Краем глаза заметил, с каким почтением смотрит на него Ламбракис. Ну как же — вычислитель вычисляет!
— Должно получиться, — сказал Эрвин, легонько кивнув. — Но портачить не рекомендуется. Фельдшер, кажется, не из болтливых, а пилота я не видел.
— Надежный парень, — уверил Ламбракис. — Это он сажал флаер, пока я отстреливал зверей. Сами знаете, не каждый согласится летать над Саргассовым болотом даже днем, а уж ночью…
— Тем лучше. И… когда смываемся?
— Завтра. Одежду я приготовил. Кажется, она не совсем по росту, но лучше ходить в такой, чем нагишом, вы согласны? Двигаться можете уверенно?
Эрвин поерзал на койке. Нигде ничего не болело.
— Да.
— Тогда никаких проблем. В нужный момент — о нем договоримся позже — транспортер притормозит возле медблока, первый ящик от кабины — ваш. У вас будет три-четыре секунды, чтобы пробежать десять метров и забраться в него. Об остальном не беспокойтесь. Как только поднимемся на антиграве, я к вам спущусь. Разгон вы проведете в кресле, как полагается.
— Отличная мысль, — одобрил Эрвин. — Нагло, но в меру. Должно сработать.
— Мое имя Андонис, — похвастался Ламбракис. — Оно означает «неоценимый». Раз уж родители снабдили меня таким именем, приходится соответствовать, хе-хе.
— У вас получается. Но я хочу знать еще кое-что. Давеча вы сказали, что, забирая меня с болота, вам пришлось торопиться. Почему, собственно? Набежала стая зверья?
— Это не зверье, — сказал Ламбракис. — Хотя, может, и зверье, не знаю. Нет, наверное, все-таки зверье… щупальца такие… до неба. Как высунулись шагах в ста он нас, так я и понял, что задерживаться тут, пожалуй, не стоит. Даже стрелять по ним не стал…
— Правильно, что не стали… Так, значит, два щупальца? Точно?
— Ну, до двух-то я считать умею. — Ламбракис усмехнулся.
— Еще один вопрос. Какого цвета были щупальца?
Ламбракис чуть было не всплеснул руками, но остановил себя, сообразив, видимо, что вычислитель не просто так задает странные вопросы. Ему зачем-то надо это знать.
— Вообще-то ночь была, — пробормотал он. — Чуть-чуть светало, но в общем еще ночь. Лунная, правда… Нет, насчет цвета ничего не скажу.
— А форма? — продолжал допытываться Эрвин. — Это животное называется язычником, их тут два вида… Щупальце в сечении круглое или уплощенное? С бахромой отростков по краям или без?
Лисье личико Ламбракиса сморщилось, как будто лиса из эзоповой басни добралась-таки до винограда, а он и впрямь оказался кислым.
— Вроде была какая-то бахрома или еще что-то… Погодите… Да, точно была! Одно щупальце спроецировалось на луну, и были на нем мелкие отростки!
— Уверены?
— Видел, как вас вижу!.. Это имеет значение?
— Любая мелочь имеет значение, — важно сказал Эрвин, и Ламбракис замолчал, снедаемый любопытством, но так и не осмелился поинтересоваться сутью вопросов вычислителя.
Почему два щупальца?.. Как только Ламбракис ушел, забрав с собой пустые тюбики, Эрвин откинулся на подушку, закрыл глаза и попытался найти ответ. Он знал, что ответ просто так не дастся, а вернее всего — ответов будет несколько, выбирай.
Выбрал неправильно — плати за ошибку. Никто, кроме тебя, в ней не виноват.
Но ведь можно и не выбирать! Можно улететь к чертовой матери с Хляби, никогда больше не увидеть Саргассова болота, встретиться со Стаббинсом, сломаться на первой же проверке и то ли долгие годы работать на дядю мелкой, лишенной всякого влияния сошкой, то ли быть вышвырнутым на дно жизни без денег, жилья и работы. Конечно, последнее все-таки лучше, чем в благополучном дикарстве дожить до старости на одном из Счастливых островов, и много лучше турпоходов по болоту…
И все же это не жизнь.
Мог ли язычник, в какой-то степени управляемый Кристи, догнать путников?
Да, если двигался безостановочно. Разумеется, ему надо время от времени отдыхать и питаться, он подстерегающий хищник, а не марафонец, — но разве знал он, беря в симбионты существо с развитым мозгом, на что способна женщина в исступлении? Бедный донный моллюск…
Но второй?..
Случайность?
Возможно. Строго говоря, оба язычника могут быть никак не связаны с бедной Кристи, мало ли язычников в болотных глубинах…
Была, однако, и другая возможность. Обдумывая ее, Эрвин незаметно отключился, подчиняясь требовавшему сна организму, и был разбужен толстым фельдшером, принесшим ужин — все те же тюбики.
— Ваш друг зайдет позже, — только и сказал эскулап в ответ на вопросительный взгляд, и Эрвин принялся за еду.
Ламбракис заглянул в палату поздно вечером. Под мышкой он держал сверток.
— Завтра в одиннадцать тридцать, — сообщил он. — Возьмите часы. На фельдшера не надейтесь — свое дело он сделал, а дальше ничего не видел, ничего не знает… Вот одежда, в ней вы будете смахивать на медика. Обувь тоже там. Советую вам размять мышцы, только не перетрудитесь и не покидайте этот отсек. В одиннадцать двадцать пять вы выходите, поворачиваете налево, затем направо до двери с малым иллюминатором. Стойте там, пока поблизости не остановится транспортер. Он красный и немного облезлый. В кабине будет сидеть чернявый парень в желтой майке. Дальше делаете так, как мы договорились. Помните?
— Конечно. Но…
— Я что-то упустил? — забеспокоился Ламбракис.
— Безусловно, — сказал Эрвин. — Есть одна закавыка, нюансик такой. Вы вытащили меня из болота вовсе не из милосердия, а потому что я нужен Стаббинсу. Для той же цели вы намерены увезти меня с этой планеты. Мы даже обговорили детали. Но вы так и не спросили меня, хочу ли я лететь.
Только одно мгновение лисья физиономия Ламбракиса выражала растерянность, но сейчас же закаменела, как у мелкого хищника, готового к любому повороту событий.
— Неужели не хотите?
— Я ничего не знаю об условиях.
— Поверьте, останетесь довольны, — пообещал Ламбракис.
— Одно условие я имею прямо сейчас, — продолжал Эрвин, как бы не слыша собеседника. — Если вы выполните его, то прочие мои требования могут быть значительно снижены. Если не готовы, то я никуда не лечу… Только не надо грозить выдать меня людям Прая. Вы этого не сделаете, скорее убьете. Но тогда останетесь ни с чем.
Ламбракис думал, сжав губы в ниточку.
— Ладно, — сказал он, — слушаю ваше условие.
— Я намерен задержаться на Хляби еще на несколько дней. Мне нужно судно небольшого тоннажа и обязательно с мощной лебедкой. Нужны вы и ваш пилот, сколько бы ни стоила его храбрость. Автоматический экспедиционный реаниматор в исправном состоянии и полностью заряженный. Оружие: три ручных лучемета как минимум. Тросы, крюки и прочее, что можно найти на складе и довести до ума в мастерской. Полагаю, все это можно достать здесь, на Сковородке.
— Не знаю… — Ламбракис пребывал в растерянности.
— Найдете, — без тени сомнения сказал Эрвин, — иначе какой же вы, к черту, Неоценимый? Свяжитесь со Стаббинсом, у вас ведь есть связь, и скажите ему, что если дело выгорит, то я его должник. И ваш тоже. Последнее можете Стаббинсу не говорить.
Ламбракис даже не улыбнулся шутке. Молчал, обдумывая перспективу.
— Язычника поймать хотите? — спросил он после раздумья.
— Точно.
— Без оружия вы никак не обойдетесь?
— Либо вы мне доверяете, либо уж тогда сразу переходите к плану «Б». Что там у вас для меня предусмотрено? Наркотик в вену и тушкой на орбиту?
— А реаниматор вам зачем?
— Сами увидите, если все получится. И вот еще что: вам придется вытащить с Хляби не только меня, но и еще одного человека. Справитесь? Если да, то и я вас не забуду, когда выпадет случай.
— Кто этот человек? — спросил, насторожившись, Ламбракис.
— Женщина, — ответил Эрвин. — Просто женщина.
Судно называлось «Эсмеральда», хотя название «Квазимодо» подошло бы ему куда больше. Неведомый корабел, спроектировавший эту посудину несколько десятилетий назад, в последнюю очередь думал о красоте линий и оптимальной крейсерской скорости. Зато о грузовместимости, прочности и мореходности он подумал как надо. За пять десятков лет ни полярные льды, ни морские чудовища, ни тайфуны не сумели утопить «Эсмеральду», хотя не раз пытались и раздавить, и переломить, и швырнуть на какой-нибудь особенно острый скальный зуб. Шкипер уверял, будто бы девять лет назад, когда «Эсмеральда» попала в «глаз» совсем уж невероятного урагана, судно перевернулось кверху килем, но благополучно выправилось, и приводил в доказательство отпечатки чьих-то грязных подошв на потолке рубки. Наверное, врал, но судно и в самом деле было крепкое. Ламбракис уверял, что выбрал самое лучшее из того, что можно было найти за короткое время. В качестве аргумента он указывал на новенький и не самый дешевый комплект автоматического управления ходом: дескать, на развалюху такое не поставят, смысла нет.
Пожалуй, он был прав. Облазив трюмы от бимсов до льял и изрядно выпачкавшись, Эрвин убедился в прочности набора и отсутствии кое-как исправленных повреждений. Грязнуха «Эсмеральда» вполне годилась для задуманного дела. Возможно, она была чуть великовата, но с этим недостатком Эрвин легко примирился: все-таки не катер, как можно было ожидать. Не поскупился Ламбракис. А грязь… ну что грязь? Можно и потерпеть. Чистыми бывают только лед и пламя, но человек жить в них не может. Зато при всей грязи и уродливости судно несло целых две грузовых стрелы, не считая мощных лебедок на брашпилях. Последние лет двадцать «Эсмеральда» вместе с полудюжиной подобных же страшилищ курсировала между Сковородкой и восточным побережьем, возя с молчаливого одобрения правительства контрабандные грузы, без которых отсталая планета навеки останется в аутсайдерах и которые, по правде сказать, не очень-то помогают ей поменять статус на более высокий, но все-таки позволяют не опуститься еще ниже.
Сейчас на судне находилось четверо людей; из обычной судовой команды — только шкипер. Настоявший на этом Ламбракис опасался распространения информации. Сколько «неоценимый» заплатил шкиперу за фрахт и работу, сколько приплатил «за страх», сколько надбавил за молчание — о том Эрвин не спрашивал.
Полузаконная, а то и вовсе незаконная работа порождает порой удивительные типы. Шкипер был колоритной фигурой — ростом на голову выше других, узкоплечий и настолько тощий, что казалось, самый незначительный бриз может сдуть его за борт. Он носил грубую брезентовую куртку, без тени смущения утверждая, что эта семейная реликвия много столетий назад принадлежала его далекому пращуру-китобою с Земли, и выцветшую заплатанную треуголку с остатками плюмажа, без которой (по его же словам) ни один уважающий себя китобой не отправлялся на промысел. Эрвин промолчал, сдержав улыбку, а Ламбракису и пилоту «Стрижа» было наплевать. Сдержанная реакция слушателей не остановила шкипера, он то хвастался, то молол чепуху, а когда не молол, то пыхтел трубкой, каковую набивал сушеными гифами грибов с подпольных плантаций Прокны, блаженствовал, пуская изо рта дым и слюни, и производил впечатление человека, доживающего последние часы. Ламбракис, правда, уверял, что шкипер находится в таком состоянии последние лет десять, превосходно себя чувствует и переселяться в лучший мир не планирует… Все равно казалось, что шкипер вот-вот свалится и перестанет жить.
Эрвину пришлось признать в нем профессионала, когда у второго, считая с севера, острова шкипер, указав на узкую полосу жидкой грязи между сушей и нетронутым болотным ковром, уточнил: «Сюда?» — и после утвердительного ответа ювелирно ввел «Эсмеральду» в грязный канал, ни разу даже не царапнув днищем.
— Пусть курит хоть свои носки и болтает что хочет, — шепнул Эрвин хмурому Ламбракису. — Я таких повидал: запрети ему вести себя по-своему — надуется.
— Терпения с ним нет, — пожаловался Ламбракис. За те трое суток, что «Эсмеральда» шла от Сковородки к архипелагу, шкипер успел расшатать ему нервы.
Пилот установленного на баке флаера, напротив, относился к шкиперу с абсолютным спокойствием, как и, наверное, ко всему на свете. Невысокий и щуплый, он походил бы на подростка, если бы не пробивающаяся в волосах седина. За минувшие дни Эрвин только и узнал о нем, что зовут его Рамон, что на Хляби у него семья и что семья будет рада тем деньгам, которые он уже заработал и еще заработает. Разговоров он не избегал, но отвечал односложно, предпочитая коротать время в молчании, и очень много возился с флаером, вдумчиво и без спешки перебирая его потроха. Казалось бы, при такой комплекции человеку логичнее быть холериком, ан нет — флегматик чистейшей воды.
Следуя каналом, обогнули северный мыс. Отсюда не было видно океана, и пахло здесь совсем по-другому. За время, проведенное на Сковородке, Эрвин отвык от приторно-гнилостного запаха болота. Пришлось привыкать вновь, и на второй день он уже не обращал внимания на вонь, а на третий попросту не чувствовал ее.
Швартовы завели на берег, зацепив носовой за ствол исполинского дерева, а кормовой за каменный клык, подтянули судно к острову и посадили «Эсмеральду» на песчаную мель. Побродив с дубинкой по острову, Эрвин притащил целую связку «зайцев». Одну тушку он отдал шкиперу, непременно желавшему попробовать местную дичь в тушеном виде, а пять других тушек обвязал вокруг крюка о четырех растопыренных жалах. В прошлой жизни этот крюк был якорем мелкой, не крупнее катера посудины, а теперь, отчищенный от ржавчины и хорошенько заточенный, стал крюком для ловли язычника на наживку.
Наживленный «зайцами» крюк с волочащимся за ним тросом затащили флаером на болото, оставили там и стали ждать. На второй день крюк прорвал своей тяжестью болотный ковер, и пришлось тащить его на судно грузовой стрелой, отмывать из шланга и вновь забрасывать. Шкипер плясал на крыше рубки, улюлюкал и махал треуголкой.
На третий день появились змеи.
Эрвин поднялся на флаере с Рамоном. Он палил из лучемета до тех пор, пока не поджарил последнюю, как ему казалось, змею, и наслаждался, убивая гнусных тварей. Тем не менее наживка оказалась попорченной, а на следующее утро вообще никуда не годилась.
Повторили все с самого начала и стали ждать.
Солнце, хоть и осеннее, пекло, как на курорте. Эрвин вспоминал Новую Бенгалию с ее почти земной сменой времен года и не знал, радоваться ему жарким дням или огорчаться. По хорошей погоде по зыбуну, который не норовит каждую секунду расползтись под ногами, даже Иванову, пожалуй, удалось бы достичь материка, а дальше… вычислитель придумал бы, что делать дальше.
Но нет Иванова. Нет уже и вычислителя, и не скажешь, во благо палит оранжевое солнце или во вред. Эрвин и сейчас понимал, как подступиться к задаче, но не мог ее решить и страдал от безделья. Оставалось только глядеть и глядеть на наживку, глядеть до рези в глазах, слушая в десятый раз, как примостившийся рядом шкипер, старательно набивая трубку инопланетной наркотой, рассказывает историю про рейс к Корявому мысу и ныне покойного судового кота Юшку, да будут к нему благосклонны кошки в кошачьем раю.
— …ветер два балла, вест-норд-вест, волна три балла, но крутая, как на мелководье бывает, бушприт твою в буссоль. Бац в борт. Бац. Бац. А у меня пассажирка была, негабаритный груз сопровождала, Патрицией звали. Стерва первый сорт, где только таких делают? Во-от… Шасть ко мне в рубку: шторм, говорит, мне дурно, поворачивай по ветру. Я ей так ласково: с чего бы? Нормально, говорю, идем, смойся отсюда, мачту тебе в зад, зелень подкильная. Во-от… Куда там — раскалилась, аж шипит. Грозить вздумала, а тут ей Юшка ка-ак под ноги подвернется! И волна в борт — бац! Бац! Во-от…
Один раз этот рассказ о славной победе кота над стервой еще можно было выслушать. Но не десять!
Эрвин не находил себе места, не мог это скрыть и еще больше нервничал, видя, как Ламбракис внимательно присматривается к нему. Язычник все не шел и не шел на приманку. Наскоро смастерив плетенки на ноги, Эрвин часами топтался по зыбуну — ничего не помогало. По поводу дымного костра вышла перебранка: Ламбракис шипел, что это демаскировка. Костер все же был разожжен и поддерживался двое суток, но все без толку. Кристи не реагировала на сигнал.
— Могу дать еще сутки, — тусклым голосом сказал Ламбракис. — Мне жаль, но Стаббинс теряет терпение. Это его слово, не мое.
— Он не хочет получить старательного и абсолютно лояльного соратника? — поинтересовался Эрвин.
— Договаривайтесь со Стаббинсом, — отрезал «неоценимый».
— Мне нужно хотя бы трое суток.
— Договаривайтесь со Стаббинсом…
Нетрудно было догадаться, что по истечении суток Эрвин будет доставлен к Стаббинсу хотя бы и силой. И ясно было, что скрывать утрату уникальных способностей удастся очень недолго. Чутье подсказывало: Ламбракис уже сомневается. Нужен результат.
Конечно, можно было попытаться сбежать и начать все сначала…
Нет, решил Эрвин. Это на самый крайний случай.
Где ты, Кристи? Где моллюск, который принадлежит тебе, как и ты принадлежишь ему? Может быть, ты больше не в силах гонять его туда-сюда по дну болота?
«Клюнуло» в полдень. Бугор вздулся не так мощно, как раньше, но исправно прорвался на вершине, и в небо устремилось щупальце, и было оно лимонно-желтым с поперечными светло-зелеными полосами, бахромой отростков по краям и точками глаз. Какое-то не очень длинное щупальце, да и бугор невыразительный, но, возможно, в том месте глубина, яма на дне…
Щупальце ударило по наживке и в два счета уволокло ее вниз вместе с крючком и разматывающимся тросом. «Подсекай!» — закричал Эрвин шкиперу, и тот, в один миг выпав из сомнамбулического состояния, вынул изо рта трубку с зельем и кинулся к пульту управления грузовой стрелой…
Дернуло так, что стрела крякнула и заскрипела, а «Эсмеральда» дала крен. Задрожали тросы. В лесу на острове затрещало дерево. Барабан лебедки дернулся раз, другой и начал с натугой вращаться, вытягивая трос. Попалась тварь! Эрвин отметил, что Ламбракис достал ручной лучемет, а Рамон проворно карабкается на крышу рубки, где установлен такой ган, что им при желании можно потопить и судно. Теперь оставалось лишь молиться неведомым силам, просить бога, провидение, случай, да кого угодно: только бы выдержали тросы… Должны выдержать, их специально выбирали… Только бы не сломалось дерево, не раскрошилась скала, только бы «Эсмеральду» не сорвало со швартовов… Нет, не должно… Только бы «неоценимый» и пилот не стали с испугу палить куда попало… Оба проинструктированы, но все же…
— Ого-го! — орал, выпучив глаза, шкипер. — Тянем рыбку! Тянем!
Тот, кого он назвал рыбкой, вдруг дернул и уперся так, что барабан лебедки перестал вращаться. Но нет, потихоньку пошел вновь… пошел!
Шагах в сорока от борта вырос бугор и сейчас же лопнул. Взметнулось полосатое щупальце, высоко взлетели комья грязи. Показалось и само тело язычника — огромное, скользкое, мертвенно-бледное, как кожа покойника. Ошметки болотного ковра скатывались по нему и шлепались в грязь. Дрожал трос, выл двигатель лебедки. Крен судна увеличился. Извивающийся «язык» чудовища ощупал фальшборт и полез на палубу. «Бегите!» — закричал Ламбракис.
Бежать не было необходимости: «неоценимый» уже стрелял, а мгновением позже лучемет Рамона отделил от язычника его «язык». Гигантское щупальце немного подергалось, обмякло и сползло за борт. Отростки на нем еще шевелились, а темные, как дно болота, глаза, казалось, смотрели на Эрвина с немым укором.
Язычник показал меньшие щупальца — гладкие и безглазые. Скорее ложноножки, чем хватательные конечности. Моллюск еще сопротивлялся, еще дергался, норовя сорваться с крюка, но был подтянут к самому борту. «Эсмеральда» накренилась чуточку сильнее. В лесу с шумом упало дерево, но теперь это уже не имело значения.
— Не стрелять! — крикнул Эрвин.
Рамон повиновался. Ламбракис тоже перестал палить, но держал оружие на изготовку и вид имел самый серьезный — ни дать ни взять лис, защищающий свою нору. Не приходилось сомневаться, что он выстрелит при малейших признаках опасности для своего подопечного.
— Я сам, — сказал Эрвин.
Только теперь он достал свой лучемет. Делить с кем-то ответственность? Ну уж извините!
Забегая то с одной стороны твари, то с другой, опасно перегибаясь через фальшборт, он отстреливал ложноножки до тех пор, пока язычник не превратился в огромный вздрагивающий обрубок. Тогда вновь заработала лебедка, и подтянула умирающего гиганта к самому фальшборту.
— Выше! — кричал Эрвин. — Еще выше! Вира!
За округлым телом язычника потянулись из болота какие-то наросты, похожие на виноградные грозди. Вдруг коротко ухнуло. То ли издыхающий язычник бурно испражнился, то ли внутри него внезапно лопнул какой-то бурдюк, покрывший жидкую грязь желтой пеной, а только в нос ударила такая вонь, что Ламбракис с протестующим воплем кинулся на бак, Рамон полез на мачту, а шкипер заперся в рубке. Боясь потерять сознание, Эрвин кромсал и кромсал чудовище, строгая его с боков до тех пор, пока мог задерживать дыхание. Отбежав, вдохнул свежего воздуха. Закашлялся. Вдохнув еще, бросился останавливать лебедку и поворачивать стрелу…
Груда зловонной плоти лежала частью на палубе, частью на крышке трюмного люка — уже не грозный донный моллюск, а жалкий его огрызок. Наверное, внутри него имелось какое-то подобие хрящевого скелета, не то студенистая масса попросту растеклась бы от носа до кормы. Круглое, как у кальмара, ротовое отверстие, было плотно сжато, острые зубы почти перетерли сверхпрочный трос. А в промежутке между ротовым отверстием и гроздьями слабо дергалось, пытаясь освободиться, оплетенное какими-то нитями совсем другое существо, настолько же чужеродное язычнику, насколько жизнь противоположна смерти.
Не Кристи. И даже не человек.
Это была «лань» — одно из тех пугливых животных, какие служат пищей любому болотному хищнику, включая человека, если тому очень уж повезет. Это была всего-навсего «лань».
Симбионт.
Пришлось вновь отбежать к наветренному борту продышаться, и этим дело не кончилось — Эрвина стошнило. Когда он, утирая глаза, вернулся, животное уже наполовину освободилось из плена. Некоторые нити рвались, другие, не сильно вросшие в плоть, попросту отваливались. Увидев Эрвина, «лань» задрожала, издала короткий жалобный звук и удвоила усилия.
— Вот как, значит, — сказал Эрвин, присев на корточки. — Дышишь… Это хорошо, что ты можешь дышать. Ну-ну, не бойся меня, не обижу…
Он не помогал животному. Пусть, пусть выпутывается само. Пусть выпутается и покажет, что осталось жизнеспособным, это очень важно. Но почему легкие «лани» не залиты по самую гортань черной торфяной водой?
Вычислитель, возможно, нашел бы точный ответ — Эрвину пришлось довольствоваться догадкой. Симбионт не вдыхает — он только выдыхает. Кислородом его снабжает язычник, но он-то откуда берет кислород? Под болотным ковром его нет. Ответ может быть только один: опять симбионты. Вот эти гроздья, скорее всего, битком набиты микроорганизмами, жрущими то ли метан, то ли еще какую-нибудь дрянь и выделяющими кислород как отход жизнедеятельности. Что одним яд, то другим дыхание. Это ж какая, однако, должна быть у них биохимия, чтобы продуцировать кислород без фотосинтеза! С ума сойти… Но живое гораздо на выдумки, природа изощрена в хитростях. Она всегда находит выход.
А ведь этак и реаниматор, пожалуй, не понадобится…
Животное вскочило на тонкие ноги — и сразу рухнуло. Забилось, бестолково лягая воздух перепонками на пальцах. Ну-ну, остынь, животинка. Не все сразу. Мышцы отвыкли от работы, кости обеднели кальцием, координация нарушена… Это пройдет, пройдет…
Из-за угла рубки показался Ламбракис. Шел, закрывая рот и нос платком, и целился то в груду плоти язычника, то в «лань».
— Не надо стрелять! — крикнул ему Эрвин. — Опасности нет!
— Зато вонь есть, — прогундел сквозь платок Ламбракис. — Теперь-то можно сбросить эту мерзость за борт?
— Можно.
Туша поехала вверх, в сторону и повисла на тросе за бортом. Ламбракис пережег выстрелом трос. Взметнулась грязь.
Рамон спускался с мачты. Что-то орал шкипер, не покидая рубки. Сообразив, что его никто не слышит, он распахнул дверь, но сейчас же скривился от вони и, к счастью, замолк. Брезгливо ступая по изгаженной палубе, «неоценимый» приблизился к Эрвину. Поддернув штаны, сел на корточки рядышком.
— Ну и как? — спросил он.
— Это не тот язычник, — процедил Эрвин.
— Вижу. И что теперь?
— Это вообще еще детеныш… Тот, что нужен мне, крупнее.
— Я спрашиваю, что теперь, — повторил Ламбракис. — У нас нет времени.
— Вы дали мне сутки, — напомнил Эрвин. — Они еще не прошли.
Ламбракис тяжело вздохнул, изображая участие.
— Осталось десять часов, и они ничего не решат. Надо перебраться на другое место, подальше от этой тухлятины. Надо опять крепить судно к берегу. Надо ладить новую снасть… Может, не станем зря тратить время?
— Я прошу у вас еще одни сутки, — глухо проговорил Эрвин. — Только одни сутки, не больше. Не съест же вас Стаббинс в самом деле.
— Съесть не съест, а шею намылит, — сказал Ламбракис и для чего-то встал. А когда Эрвин вновь взглянул на него, то первым делом увидел направленное на него оружие. — А ну-ка бросьте свою игрушку на палубу.
— Дурные это шутки, — сказал Эрвин, косясь на лучемет.
— Возможно, возможно… — Ламбракис отошел на два шага, делая бессмысленным любую попытку обезоружить его. — Бросьте свой лучемет, я сказал, и подтолкните его ко мне. Выполняйте, не то мне придется доставить Стаббинсу порченый товар. Вот так, вот и молодец… — Отбросив ногой лучемет Эрвина в сторону, «неоценимый» рассмеялся коротко и зло. — Впрочем, вы и так порченый товар, если я не ошибаюсь. Мой должник, вы сказали? Я бы с голоду помер, если бы мне так долги отдавали…
— О чем вы?
— Неужели все-таки ошибаюсь? — Ламбракис откровенно глумился. — Суперумник перемудрил сам себя, ну надо же! Хотя… эх, была не была, я могу дать еще одни сутки. Считайте, что ваша взяла, — но только при одном условии.
— Ну? — резко спросил Эрвин, догадываясь и холодея. — Что еще за условие?
— Совсем простое. Вы прямо сейчас ответите мне на один вопрос.
— Слушаю!
— Сколько будет шестьсот восемьдесят девять умножить на девятьсот восемьдесят шесть?
Эрвин угрюмо сидел на крыше рубки, свесив ноги на запад. Безоружный, получивший совет не глупить, предупрежденный на всякий случай, что настроенный на Рамона флаер угнать не удастся, подавленный, он смотрел вниз, где тощий, как глист, шкипер поливал палубу из брандспойта. Вода журчала в шпигатах, унося кровь и слизь донного моллюска. Когда струя ударила в «лань», та неожиданно вскочила на ноги и совершила феноменальный прыжок через фальшборт. Эрвин следил за тем, как, выбиваясь из сил, животное медленно одолело полосу грязи, как оперлось передними лапами о край болотного ковра, долго примеривалось и вдруг одним рывком вытянуло себя из жидкого на зыбкое. Помотало головой на тонкой шее, крикнуло что-то, шарахнулось от крупной змеи, спешащей к останкам язычника, — и прыжками унеслось прочь. Если кому-то повезло в этом деле, так это только «лани»…
Хотя и это спорный вопрос. Возможно, будь «лани» разумными, у них почиталось бы за счастье попасть в симбионты к язычнику?
Нет, вряд ли. Зачем бы тогда Кристи гонять свою зверюгу по болоту за Эрвином? В память о былом?
Просто жить — это еще не счастье. Кристи мечтала об освобождении. Ведь Эрвин такой умный, верный и сильный, он что-нибудь придумает!
Не придумал. И тогда она придумала сама — отсюда и второй язычник рядом с ней. Язычник для Эрвина.
Он понял это еще на Сковородке. И знал, что не хочет таких опытов над собой, и хотел обойтись без крайностей…
Не вышло.
Ламбракис. Проницательная скотина. Понаблюдал — и понял.
— Так или иначе, а я тебя вывезу с Хляби, — сказал «неоценимый», отбросив всякий политес. — Сиди и не дергайся. Пусть Стаббинс решает, стоишь ли ты того, чтобы тебя использовать, а я умываю руки.
— Значит, тебе уже не нужна моя протекция? — В Эрвине проснулась ирония.
— Твоя? Не смеши.
— Мой дар может восстановиться. А с ним и положение…
— Раньше тебя в гроб положат. — Ламбракис не захотел больше разговаривать.
Тяжело не быть вычислителем… Черепаха без панциря или бритый еж — вот что такое обыкновенный человек. Ценен только своими знаниями, но из-за них же и опасен. Выдоить и утилизировать.
«Эсмеральда» шла грязным проливом кормой вперед, удерживаемая автоматикой на том же курсе, каким залезла в пролив. Большие комья грязи затягивало под днище, рубило винтами на малые комья и выбрасывало перед форштевнем. Шкипер настоял, чтобы пассажиры оставались пока на судне, — наверное, страшно ему было представить себя один на один с Саргассовым болотом… Как ни медленно шло судно, а еще полчаса — и оно выберется в открытое море, а там Ламбракис не станет медлить. Шкипер и один как-нибудь доведет «Эсмеральду» до Сковородки. К этому времени Эрвин Канн, хоть тушкой, хоть чучелом, будет доставлен на орбиту, где Уолтер Стаббинс решит его судьбу. Вряд ли она будет завидной…
Эрвин не слушал, как шкипер ругается с Ламбракисом из-за помятого фальшборта и потерянного троса. Он вспоминал себя на Новой Бенгалии — молодого, самоуверенного, отлично представляющего себе свои блистательные перспективы и работающего именно в этом направлении. Удача следовала за удачей, и он уже видел свой «потолок» на этой скучной планете, знал, что через несколько лет достигнет его, и понимал, что этого обидно мало. Его занимал вопрос, с какой ступеньки соскочить и куда. Земля и подчиненные ей планеты не рассматривались в принципе — у них все было в прошлом, Уния Двенадцати Миров также клонилась к упадку, зато Лига еще не достигла апогея своего могущества. Значит, на Терру? Обыкновенный честолюбец так и сделал бы, самонадеянно мечтая распихать локтями толпы таких же молодых честолюбцев, каков он сам, но Эрвин презирал торопливость в важных расчетах. Перебраться на могущественнейшую планету Лиги, не потеряв ни одной ступени карьеры и не упершись лбом в бетонную стену, следовало с подходящей стартовой площадки. Новая Бенгалия для этого не годилась. Нужен был другой мир, не самый благополучный, недовольный метрополией, а главное, возглавляемый другим политиком — хитрым, смелым, решительным и фрондирующим. Поднять такого человека повыше, подняться вместе с ним самому — и ждать предложения с Терры. Предложат. Лигой правят не дураки, а прагматики. Терра всегда старалась переманить к себе наиболее талантливых карьеристов с периферии. Кто ж не знает, что абсолютная преданность встречается только в рыцарских романах?
За талантами тянутся посредственности, нередко обходя и топя талантливых. Так всегда было и всегда будет. Одна из вечных историй успеха и неуспеха, вожделений и зависти, жизни и смерти. Банальная в общем-то история, неинтересная…
Эрвин думал о Джанни Риццо.
…В тот раз они встретились на входе в бар «Зеленая сколопендра» — Эрвин и Джанни, особь альфа и особь бета в одной стае. Тогда Джанни лишь начинал понимать, что такое Эрвин Канн, но понял уже достаточно, чтобы держаться за ним в кильватере, и был настолько умен, что всячески скрывал это от посторонних. «Сколопендра» славилась демократичностью царивших в ней нравов и кухней, но не дешевизной. Вечером накануне уик-энда здесь можно было встретить и компанию служащих невысокого ранга, и одетого, как чучело, туриста, и лощеного типа с ранними залысинами и юной любовницей, глядящего сквозь людей как бы сонными глазами, и вообще кого угодно из числа тех, кто мог заплатить за приятный вечерок и был пропущен ментодетектором агрессии на входе. Свободный столик нашелся шагах в десяти от стойки. Заказали по коктейлю того же названия, что заведение.
— Давненько я тебя здесь не видел, — сказал Джанни, рассматривая вертлявую многоногую тварь в своем стакане. Коллоидный фантом вел себя как настоящая сколопендра, вовсю шевелил лапками, извивался, бросался на стеклянные стенки и соскальзывал вниз. Можно было подумать, что Джанни обращается не к Эрвину, а к фальшивому членистоногому, судьба которого — раствориться в коктейле минуты через три.
Тварь в стакане Эрвина вышла менее удачной, шевелилась вяло и смахивала скорее на морской огурец. Эрвин размешал ее трубочкой и не ответил.
— Неважно выглядишь, — продолжал Джанни, внимательно разглядывая Эрвина и на сей раз адресуясь явно к нему. — В гроб себя загонишь.
— Только не себя. — Эрвин осторожно потянул через трубочку коктейль и ничего не выразил на лице.
— А… Ну, не спрашиваю, кого. Все равно ведь не скажешь. Надеюсь, не меня?
— Пока никого.
— Что так?
— Лишние хлопоты. Не тот еще уровень.
— Тогда чем ты занят? Иногда ведь и отдохнуть не вредно…
— Видишь — отдыхаю.
— Гениям тоже надо расслабляться, а?
Эрвин опять смолчал. Пососав трубочку, Джанни оглядел бар, задержав взгляд на группе девушек перед стойкой, и вновь обратился к Эрвину:
— Кое-кто называет тебя выскочкой.
— Только кое-кто или многие? — Эрвин поднял бровь.
— Ну… пожалуй, многие, — признал Джанни.
— Имеют право.
— Прости, дружище, но ведь всем известно, что ты вылез из дыры… Только не обижайся.
— Ошибаешься, — холодно сказал Эрвин.
— То есть?
— Я не вылезал из дыры — я из нее вырвался. Как пуля. И уж конечно, не для того, чтобы остановиться в полете.
Джанни помолчал, подумал и решил не развивать эту тему.
— Болтают, будто ты ходишь на университетские лекции как вольнослушатель, — проговорил он.
— Устаревшая информация. Уже не хожу.
— Надоело?
— Самому быстрее. Лекции — для дебилов. Профессор два часа толчет воду в ступе. Сам давно мохом зарос, ошибки лепит. Я указал на одну — слово за слово, скандал вышел. Другой бы на его месте спасибо сказал, а этот велел не пускать меня на лекции. Оно и к лучшему.
— Экономика? — заинтересовался Джанни. — Теория управления?
— Прикладная математика.
— Ну, это одно и то же.
— Конечно. Как жидкость вообще и этот коктейль. — Эрвин не отрывался от трубочки, пока не опустошил стакан наполовину. — М-м, вкусно.
— Не могу поверить, что ты сам не захотел устроить тот скандал, — заявил Джанни. — Ты ведь все просчитываешь, а свое поведение в особенности. Как это называется… забыл…
— Нормативный анализ.
— Вот-вот, он самый! Скажешь, скандал вышел случайно?
— Не скажу.
Собеседник Эрвина помолчал. Вздохнул.
— Ладно, сдаюсь. Из тебя ведь не вытянешь, зачем это тебе понадобилось… И все-таки ты выглядишь плохо.
— Ничего удивительного, — согласился Эрвин. — Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что человек вообще не создан для мыслительной работы. Вот тут у него, — он постучал себя по лбу согнутым пальцем, — не тот инструмент. Любое устройство будет выглядеть неважно, если эксплуатировать его не по регламенту. Нам бы еще по веткам прыгать, а мы прыгаем с планеты на планету, лезем куда-то… Почему? А так уж устроены — с врожденным дефектом. Мним о себе больше, чем следует. Пупы Галактики! Распространяться вширь — это мы можем, хотя и плесень на это способна.
— Зачем же обязательно скакать по веткам, — возразил Джанни. — А если, к примеру, фермерствовать?
— Не вижу разницы, — высокомерно ответил Эрвин.
— Значит, ты эксплуатируешь свое устройство не по регламенту для того, чтобы относиться к себе адекватно?
— И для этого тоже… Слушай, очень хорошая жидкость. — Эрвин со скворчанием всосал остатки коктейля. — Надо еще взять. И хватит обо мне.
Взяли еще по «сколопендре». Джанни откровенно разглядывал стайку девушек у стойки. Эрвин рассматривал коллоидную многоножку в своем стакане, тихонько хихикал, и можно было предположить: сию минуту он что-то рассчитал в уме, и суетливые движения многоножки подтверждают правильность расчета.
— Тогда давай о девчонках, — предложил Джанни. — Кстати, у тебя в роду не было итальянцев?
— Понятия не имею.
— Уверен, что не было. А я чистокровный. Я без женщины долго не могу, больной делаюсь. Видишь вон тех у стойки? Что скажешь о них?
Эрвин с минуту разглядывал девушек. Заметив, что на них обращают внимание, те зашептались и захихикали.
— Вторая справа, — сказал наконец Эрвин. — Та, что с каштановыми кудряшками. Из расчета минимизации суммарных потерь — она. Вероятность ошибки не более двух процентов.
Джанни сделал разочарованное лицо.
— Она самая некрасивая…
— И вдобавок шлюшка. Никаких хлопот. Угости ее выпивкой, и она твоя.
— Ты высчитываешь то, что и без расчетов ясно.
— В девяти случаях из десяти так оно и есть, — признал Эрвин. — Но десятый случай всякий раз убеждает меня в том, что мой метод эффективнее. У тебя просто недопонимание. Попробуй сформулировать то, что тебе на самом деле надо.
— Я думал, ты посоветуешь мне оптимальную стратегию…
— Оптимальная стратегия в этой игре — вообще не играть в нее.
— Ты забыл, что я итальянец.
— Ладно. Какую бы девчонку ты хотел? Ту блондинку, что посередине?
— Неплоха, верно?
— Смотри, как она держится. Это особь альфа в женской стае. Она прекрасно знает себе цену, хоть и ошибается. Эта не станет торговать собой в розницу — только оптом. Допустим, ты готов пойти на серьезные отношения. Но взгляни трезво: сейчас ты можешь предложить ей только свое будущее, и можно надеяться, что она на это согласится. Но она же тебе его и испортит. Вы оба останетесь в проигрыше.
— Ты ее знаешь, что ли? — недоверчиво спросил Джанни.
— Я ее вижу, — отрезал Эрвин.
— В первый раз?
— Угадал.
— И уже успел рассчитать? Как?
— Детальки, штришочки — это параметры для расчета. Их достаточно. Был бы математический аппарат. А он есть.
— Говоришь, можно надеяться, что согласится? — оживился Джанни.
— При оптимальной стратегии вероятность тридцать один с половиной процент. И даже тридцать три, если ты причешешься и перестанешь вертеться. Но если она согласится сопровождать тебя, то только на Терру. Ей нужно все и сразу. Такие не ждут. Притом она не командный игрок и не пожертвует для тебя ничем, полагая, что с самца довольно права пользования ее телом.
— Почему бы и не на Терру? Я и сам подумывал…
— Хлябь, — сказал вдруг Эрвин. Позднее он много раз клял себя за то, что позволил алкоголю развязать себе язык при Джанни Риццо.
— Что? — не понял Джанни.
— Хлябь. Планета Лиги. Ты можешь остаться здесь, можешь мечтать о Терре, а я переберусь на Хлябь.
— А холодный компресс на голову тебе не поставить? Это дыра.
— И Новая Бенгалия — дыра. Только благоустроенная. Хорошее место, чтобы доживать остаток жизни, когда уже понимаешь, что все позади и ничего не изменить. Здесь все довольны, хотя, если копнуть, никто не доволен. А круто повернуть руль — кишка тонка. Так и живут, небо коптят.
— А Терра?
— Ждали тебя там, как же…
Может, Джанни Риццо и был чистокровным итальянцем, но о девчонках в этот вечер он больше не вспоминал. Он заказал еще два коктейля. А когда пришло время, заказал себе билет на Хлябь.
Следовало ли насторожиться? Пожалуй, нет. Поначалу — точно нет. Риццо был мелкой фигурой без свойств человека-переключателя и человека-катализатора, от него почти ничего не зависело. Мозг Эрвина занимали игроки куда большего калибра. Работая на Сигурдссона, а затем на Сукхадарьяна, ему приходилось держать в уме многое и многих. С кем вступить в союз, от кого дистанцироваться, кого приручить, а кому нанести внезапный удар. И когда его нанести. Выигрывает тот, кто видит дальше и играет на опережение.
Джанни тоже делал карьеру и порой фигурировал в расчетах Эрвина — всегда как мелкая, почти ничего не определяющая величина. Но когда на поверхность всплывают киты, вместе с ними из глубины поднимаются и рачки, прикрепившиеся к китовой коже.
Только, в отличие от рачков, людишки-прилипалы вовсю стараются доказать свою полезность. Если бы не Джанни Риццо, «Королева Беатрис» двадцать раз успела бы войти в нуль-канал, прежде чем кто-нибудь вспомнил об Эрвине Канне…
— Смотри! — заорал вдруг Рамон.
За кормой уже показалась океанская гладь. «Эсмеральде» осталось не более пяти минут, чтобы выбраться на простор.
Именно сейчас из-за мыса медленно и бесшумно, держась низко над водой, показался раскрашенный в камуфляж десантный флаер типа «апперкот». А чтобы у людей, находящихся на палубе «Эсмеральды», не возникло желания геройствовать, над головами, перемахнув остров, прошел второй раскрашенный «апперкот», снизился с разворотом и уставился на судно всеми стволами.
Шевельнулся даже Эрвин, в то время как шкипер проворно убежал в рубку и заперся там, Ламбракис сделал несколько бестолковых движений, а Рамон после секундной растерянности потянулся было к кобуре, но сразу передумал, замер и поместил обе руки на затылок. Если и встречаются люди, готовые сопротивляться в подобных обстоятельствах, то их справедливо называют самоубийцами.
Из второго флаера ударила прямая, как спица, молния, и лучемет на крыше рубки перестал существовать. Первая десантная машина приблизилась вплотную к борту и зависла. Из провала, открывшегося на месте отъехавшей в сторону бронедверцы, выбрался моложавый темноволосый человек, одетый так, будто собирался не в Саргассово болото, а на прием к премьер-министру.
Прямо из флаера он шагнул на фальшборт, а оттуда ловко спрыгнул на палубу. Покрутив носом, поморщился и сообщил:
— Ну и воняет тут у вас… Привет, Эрвин! Рад тебя видеть.
— Привет, Джанни, — отозвался Эрвин.
— Здорово тебя оболванили, прямо шар, а не голова… Посиди пока там, и без глупостей. Что до вас, господа, то мне придется прервать вашу увлекательную зоологическую экспедицию. Задерживать вас мы не станем, возвращайтесь на Сковородку. Передавайте мои наилучшие Уолтеру Стаббинсу. А вашего эксперта по фауне Саргассова болота я забираю с собой. Надеюсь, нет возражений?
— От него никакого толку, — осмелился пробормотать Ламбракис, исподлобья сверля глазами Джанни Риццо.
— Ась? — переспросил тот. — Не слышу!
— Он потерял свои способности! — Ламбракис даже хохотнул. — Эрвин Канн теперь никто, пустышка! Ноль без палочки! Хочешь забрать его? Забирай! На здоровье! Праю привет!
— Говоришь, потерял способности? — Джанни с юмором посмотрел на Ламбракиса и подмигнул Эрвину. — Проверим. Ты-то зачем хотел увезти его?
— Мне один черт. Я исполнитель!
Джанни расхохотался.
— А я еще и думаю немножко. Плохо же ты знаешь Эрвина Канна! Ну вот что, парни, давайте-ка без глупостей. Одно ненужное шевеление — и вы горелое мясо. Гвардейцы президента стрелять умеют. А ты, дружище, полезай во флаер, да смотри осторожнее, не споткнись… Вот так… вот так…
Крепкие руки втащили Эрвина внутрь флаера, кинули на жесткое сиденье. Мгновение — и на запястьях защелкнулись наручники, прикрепленные цепью к какой-то скобе. Секундой позже появился Риццо, уселся напротив. Выдохнул, довольно осклабился. Флаер сразу пошел вверх — наверное, вид болотного ковра с близкого расстояния нервировал пилота.
Внутри сидело человек десять в полной амуниции — гвардейцы… Уже не те, что отказались защищать бывшего президента, — другие. Тем дали по тридцать сребреников и хорошего пинка под зад. Правильно сделали. Если римские кесари соглашались править, полностью завися от жадной и продажной преторианской сволочи, то это их кесаревы проблемы; Алоиз Прай не стал бы драться за призрак власти. Пусть призраки интересуют медиумов — человеку практическому нужно что-то более вещественное.
Заложило уши от набора высоты. Эрвин сглотнул.
— Не боись, — сказал Риццо, тоже глотая слюну, и потрепал Эрвина по плечу. Стало противно. — Теперь нечего бояться. Не будешь ослом, так Прай простит тебе старые прегрешения… А, что я говорю! Ты ведь ослом быть не умеешь.
— Еще как умею, — возразил Эрвин.
— Да? — Джанни ухмыльнулся. — Это ново. Достойно занесения в анналы. Сеанс самоуничижения. Значит, ты больше не умник?
— Бывают и умные ослы.
— Ты не из них. Не рассказывай мне басен.
Желудок прыгнул вверх — флаер тряхнуло в воздушной яме. В иллюминаторе пронеслась клубящаяся белесая муть и пропала.
— Дрон был твой? — спросил Эрвин.
— Моего шефа, — охотно ответил Джанни. — Бывшего шефа. Теперь я вместо него.
— Вот как? Поздравляю… Насколько я понял, первыми меня обнаружили все-таки люди Большого Лю. Очень скоро информация стала известна тебе — ладно, твоему шефу — через «крота» в его команде…
— И ты еще называешь себя ослом? — весело осведомился Джанни.
— Саргассово болото прекрасно лечит зазнайство… Между прочим, тебе сказали чистую правду: как вычислитель я теперь ни на что не годен.
— Да что ты говоришь? Я прямо потрясен.
— Говорю правду. Меня рвали звери… и я их рвал. Может, адреналиновый шторм виноват, может, кровопотеря. Словом, у меня профессиональная непригодность, Прай тебе спасибо не скажет…
— Допустим. И что же мне с тобой делать?
— Тебе решать. По-моему, лучше всего высадить меня где-нибудь на болоте, а еще лучше на острове. Последнее будет честнее: все-таки до Счастливых островов я дошел.
Джанни расхохотался.
— В дурачка решил со мной сыграть? Высадить — чтобы тебя опять подобрал тот хитромордый? Тогда уж лучше выбросить тебя с трех тысяч метров, чтобы не достался никому. Нравится тебе такая перспектива?
— Мне все равно.
— Правда?
Джанни только мигнул — и грубые руки подняли Эрвина на ноги. Щелкнул замок на цепи. Флаер снизил скорость, а бронедверца отъехала вбок. Те же руки, схватив Эрвина за шиворот, наполовину высунули его из чрева флаера.
Холодный ветер ударил в лицо. Эрвин отвернулся, чтобы не задохнуться. Внизу в разрывах облаков проплывало Саргассово болото — буро-зеленое, однообразное, — и не видно было, что оно проплывает, казалось, стоит на месте. Иди, беги, лети, что хочешь делай — а не вырвешься из болота. Оно везде и навсегда. Ты думал, что спасся от него, достигнув Счастливых островов? Ты ошибся.
И дальше будет то же болото, будет при любом раскладе. Допустим, Прай проявит несвойственное ему великодушие, допустим даже, что способность быстро производить в уме сложные вычисления лишь затаилась на время и вернется, — что тогда? Работать на Прая, как работал на Сукхадарьяна? И то и другое — болото…
Плюс фактор в виде Джанни Риццо. Этот опасен, во-первых, потому что не простит сделанное ему добро, а во-вторых, потому что считает Эрвина Канна опасным. И Джанни, конечно, будет не одинок в намерении помешать возвращению в колоду уже битой, казалось бы, карты.
Есть еще более веселый вариант: убедившись в бесполезности Эрвина, Прай уничтожит его и без стараний Риццо. Зная характер нынешнего президента и то, что приговор не отменен, можно предположить, что Прай не прикажет шлепнуть ненужного человека по-тихому, а вновь посадит его в тюремный автобус с очередной партией осужденных к «вышке» и предложит прогуляться к Счастливым островам еще раз…
Только не это, подумал Эрвин. Второй раз я не выдержу.
Он успел подмерзнуть, прежде чем его втащили обратно и вернули в первоначальное положение. Постараться не стучать зубами — только это и оставалось.
— Не говори больше, что тебе все равно, — душевно посоветовал Джанни.
— Не буду, — отозвался Эрвин.
— Так-то лучше. И не говори, что разучился считать.
— Но это правда.
— Повторить урок?
— Не стоит. — Эрвин поежился. — Там холодно, но не страшно. Там только холодно.
— Не веришь, что я избавлюсь от тебя? — прищурился Джанни.
— Ты уже сделал бы это, если бы имел возможность. Теперь — затруднительно. Вон сколько свидетелей. Прай тебе не простит.
— Правильно не веришь. Хотя зачем тебе верить? Ты знаешь. Ты у нас все знаешь, обо всем подумал, собрал все данные, все рассчитал, все нити опять будут у тебя, если не сглупишь… Но ты не сглупишь. Слушай, как бы сделать, чтобы ты поскользнулся прямо в кабинете президента и свернул себе шею?
— Тебе виднее, как остаться ни при чем.
Разговор, вначале тягостный, начал забавлять Эрвина. Риццо боялся его, и боялся всерьез. А что если принять условия игры, изобразить перед Праем раскаяние, ему понравится, и выказать желание работать? Можно какое-то время водить за нос и Прая, и Риццо, и вообще всех… Не очень долгое время, но его, по идее, хватит, чтобы получить свободу передвижения…
И что потом?
Скрыться. Убраться как можно дальше и залечь на дно. Нет других вариантов.
— А помнишь Новую Бенгалию? — спросил Джанни. — Нашу с тобой болтовню в «Зеленой сколопендре» помнишь, а? Мы ведь друзьями были…
— Кем-кем? Я что-то плохо слышу.
— Ладно — приятелями. Друзей-то у тебя никогда не было. Но ты тогда дал мне хорошую мысль насчет Хляби, а у меня хватило ума отнестись к идее всерьез. Видишь — преуспеваю.
— Вижу. Носишься туда-сюда по свистку, как бобик.
— Тут особый случай, — любезно пояснил Джанни. — И не надо пытаться вывести меня из себя, не выйдет. Можно подумать, я не знаю, на какие уловки способен Эрвин Канн! Ты делаешь и говоришь только то, что тщательно рассчитал.
— Тогда почему я не прихлопнул тебя незадолго до переворота? — спросил Эрвин.
— Возможно, не принимал всерьез… Нет, не то! Ты просто не успел. Угадал?
— Неважно. Но вот тебе еще вопрос: почему я сижу тут прикованный и лечу в столицу, если мне этого не хочется?
— А разве тебе этого не хочется? — засмеялся Джанни. — Только учти, людям Стаббинса я тебя не отдам, лучше убью. С учетом этой информации — все равно не хочется? А что тебе остается? Разве тебе хочется назад в болото, как ты просил?
— Да, — сказал Эрвин.
— Врешь. Набиваешь цену. Смотри не переиграй.
— Ты очаровательно наивен.
Джанни угрюмо замолчал. Он был озадачен, и Эрвин видел это. Тут была бы возможна игра — но как играть, не имея при себе ни одного козыря?
«Только одним путем, — услышал Эрвин внутри себя свой собственный голос. — Заставить противника ошибаться раз за разом».
Как?
Подумай.
Не считай в уме, ты этого не можешь. Ты даже не в силах найти экстремум функции в шестимерном пространстве. Ну и не играй на том поле, где ты слаб. Просто думай.
Задача упрощается, если твой противник боится тебя. А он боится. Боится проиграть, боится оказаться простаком. Он напряжен и недоверчив. Будь иначе, он не отринул бы с порога версию бессилия своего врага.
И еще — он бы с радостью избавился от него. Если бы мог.
— По-видимому, я очень нужен Праю, — сказал Эрвин.
На сей раз Риццо промолчал. Эрвин и не нуждался в ответе. Прай недоверчив, он не станет использовать вычислителя, пока не убедится в его преданности новому хозяину. Как ни изображай бурное счастье по поводу спасения и возвращения в цивилизованный мир, одного этого мало. Прай станет присматриваться. За это время он так или иначе убедится, что вычислитель спекся, перегорел и непригоден к использованию. Разве что как источник устаревшей и вряд ли уже актуальной информации…
Думай сейчас. Партия против Прая будет гораздо труднее. Совсем не факт, что тебе удастся ее выиграть.
Насчет источника информации — это, пожалуй, мысль…
Можно не сомневаться: Риццо тщательно изучил — конечно, в меру своих ограниченных способностей — объект под названием «Эрвин Канн». Чем прежде всего был характерен этот объект помимо своего уникального дара?
Он почти никогда не лгал. Прямая ложь — оружие слабого и не очень умного игрока, она годится как стратегия в скоротечной игре, но ведет к проигрышу при игре многоходовой. Ложь просто не нужна, когда можно умолчать или сказать часть правды.
Джанни это знает — и Джанни поверит. Посомневается, помучается, но поверит, что Эрвин не лжет, потому что поверить в обратное труднее. И еще одно: если Эрвин Канн скажет А, то при всей истинности этого высказывания он, по мнению Джанни, будет стремиться к действию, вытекающему не из А, а из Б, эквивалентному минус А. Следовательно, самому Джанни нужно действовать, исходя из А. Он не поверил только тому, что Эрвин Канн больше не вычислитель, но он поверит всему остальному — и поймается на ложь.
При том непременном условии, что ложная информация будет достаточно ошеломляющей и не чересчур фантастической.
Эрвин зевнул. Потянулся было посмотреть в иллюминатор, привстал даже, но немедленно получил тычок в грудь от ближайшего гвардейца и вновь плюхнулся на сиденье.
— На запад летим, как я понимаю? — безмятежно спросил он. — Прямым курсом в столицу?
— А ты бы куда хотел? — буркнул в ответ Джанни.
— Ну, я бы многого хотел, — заявил Эрвин. — В частности, я хотел бы знать, где сейчас находится Андонис Ламбракис.
— Кто такой?
— Тот хитромордый, у которого ты меня отнял. Ты даже имени его не удосужился узнать? Ставлю пять против одного, что он сейчас на северном острове.
— Это где полигон был?
— Точно, — кивнул Эрвин. — Мне до сих пор жаль, что я не побывал там при Сукхадарьяне. Интересное было местечко… Оно и сейчас еще не лишено интереса.
Наблюдая чуть заметную игру лицевых мышц собеседника, Эрвин наслаждался и не скрывал этого.
— Выкладывай, — потребовал Джанни.
— Пожалуйста. Корпорация «Империум» — помнишь ее банкротство? — проводила там работы по созданию туннельного оружия. Самые-самые первые шаги вроде создания искусственной сингулярности поперечником в один протон. В дальнейшем работы планировалось перенести куда-нибудь в самую глухую дыру Галактики, чтобы некому было удивляться взрывам планет. На звезды-то Сукхадарьян не замахивался — ему было нужно противопланетное оружие…
— Чепуха, — не очень убежденно сказал Джанни, — он бы никогда не осмелился. Вторжение с Терры последовало бы немедленно, сам должен понимать. Стоило произойти малейшей утечке информации…
— Она и произошла, — пояснил Эрвин. — Сукхадарьян среагировал вовремя… не без моей подсказки. Всю вину свалили на физиков и куратора проекта, научные материалы и оборудование уничтожили, персонал эвакуировали, кое-кто схлопотал «вышку», корпорацию подвели под банкротство, на Терре получили заверения и сделали вид, будто ничего вообще не было, — короче, дело удалось замять. Так думал президент, так думал и я, пока сам не схлопотал «вышку». Хлопотать мне тогда пришлось много… — Эрвин засмеялся.
— Дальше!
— Могу и дальше. На Гнилой Мели — знаешь такую, нет? Ну конечно, где тебе знать… Там я встретил одного человека. Он был физиком и работал в том проекте, а теперь он Марк Вонючка, если еще жив. Очень он был доволен, что Сукхадарьяна свергли, и знал, кто я такой, и не желал мне ничего хорошего… Вообще был настроен против любой власти. Знал бы он, что я дойду до Счастливых островов, так, наверное, промолчал бы, но он не верил в это — и рассказал… Мол, не все документы уничтожены, кое-что припрятано там же, на полигоне. Рассказал даже, где и в каком виде. Эти кристаллы с записью — бомба под любую власть, смотря, разумеется, по тому, кто их найдет и как подаст…
— Ты разболтал о них Ламбракису? — закричал Джанни.
— Конечно, — улыбнулся Эрвин. — Только не разболтал, а чистосердечно рассказал. Я же был обязан ему спасением. Во что мы превратимся, если не станем платить добром за добро? Только… — Эрвин улыбнулся еще шире, — есть нюанс… год назад я сам побывал на северном острове и перепрятал коробочку с кристаллами. Об этом я предпочел умолчать. Ламбракису придется вызывать на подмогу людей и обыскивать весь остров. Рано или поздно найдут, хотя и потрудятся. Я оставил там кое-какие подсказки, умному достаточно.
Джанни размышлял целую минуту. Слышно было, как два гвардейца возле пилотской кабины вполголоса обмениваются мнениями о том, как лучше распорядиться завтрашней увольнительной, и как тихонько, но надоедливо свистит воздух, обтекая тело флаера. С каждой секундой — все дальше от Счастливых островов, от заброшенного полигона… Опустив веки, Эрвин думал о Кристи, вспоминал о той сумасшедшей любви на болоте — и улыбался. Отдельным удовольствием было понимать, что Джанни не только истолкует эту улыбку, как задумано, но и порядком взбесится.
— Стой! — заорал вдруг Джанни. — Поворачивай! Пилот, я к тебе обращаюсь! Курс на северный остров, скорость максимальная! Жми!
— Первые умные слова, какие слышу от тебя, — лениво прокомментировал Эрвин, приподняв веки. Немедленно навалилась тяжесть — флаер вошел в крутой вираж.
— Умные, глупые… Плевать. Почему раньше не сказал?!
— А ты спрашивал?
Джанни посопел. Перегрузка кончилась, зато свист воздуха усилился — пилот погнал флаер назад.
— Если мы опоздали, плохо тебе придется, — пообещал Джанни спустя несколько минут. — А если ты водишь меня за нос, то совсем плохо, обещаю.
— Считай эти документы моим первым подарком Праю, а заодно и тебе, — сказал Эрвин и отвернулся.
…Теперь можно было перейти на шаг и даже отдышаться. Позади остался безумный спуск с горы, хаос глыб застывшей лавы, осыпи, заросли колючек у подошвы горы. Позади остался бег, при котором чуть ли не каждый прыжок угрожал падением на камни с более чем вероятными переломами рук, ног и ребер. Теперь пускай ищут…
Пологий склон уходил в приползший с болота туман. Там рос лес, и верхушки отдельных лесных гигантов возвышались над морем тумана, как островки. Эрвин сориентировался по солнцу и запомнил направление на запад. В данный момент он сильнее боялся заблудиться, чем вновь угодить в лапы гвардейцев.
— А ведь не поймаете, — сказал он вслух и зло рассмеялся, когда туман принял его в свои объятия, обволок и утопил в себе. Где Эрвин Канн? Кто-кто? Повторите. Нет такого.
Крайний северный остров выделялся среди своих собратьев, во-первых, тем, что вулкан, торчащий конусом близ его южного берега, считался неактивным, а во-вторых, своими размерами. На старых лавовых потоках давным-давно вырос густой лес, а северная часть острова, где жидкая лава когда-то вылилась из трещины и застыла, не найдя пути ни к морю, ни к болоту, была в свое время превращена в армейский полигон. В свое время там и правда испытывались кое-какие системы вооружений, в том числе и попадающие под запрет, но Эрвин совершенно определенно знал, что ни Сукхадарьян, ни его предшественники не замахивались на создание столь убойной во всех смыслах штуки, как туннельная бомба. Может быть, Джанни и не поверил в нее до конца, но он точно знал, что бывшему советнику президента известно очень многое.
И решил проверить немедленно.
Его проблемы.
В той, прошлой жизни Эрвин затруднился бы ответить, спроси его кто-нибудь, как он относится к людям. Наверное, немножко презирал, немножко жалел, не забывая притом, что каждый из них не более чем набор констант и функций. Человеческая психология поддается алгоритмизации, а что до рассудочной деятельности, то люди занимаются ею сравнительно редко. Как можно не презирать таких существ и не жалеть их?
Разумеется, в свободное от рассудочной деятельности время.
Его всегда было мало у Эрвина Канна. Он и сейчас мыслил рассудочно, вовсе не собираясь уподобляться загнанному зверю. Туман? Это прекрасно. Гвардейцы президента не ищейки, чтобы брать след, и вряд ли Джанни догадался захватить с собой соответствующую аппаратуру. При таком тумане даже барражирующий над островом зонд с тепловизором вряд ли засечет тепловое пятно от человеческого тела.
И уж подавно Риццо не сразу догадается, куда направляется беглец.
О чем первым делом подумает Джанни? О том же, о чем подумал бы любой, у кого в голове больше одной извилины: Большой Лю через Стаббинса и Ламбракиса сумел предложить Эрвину больше, чем намеревался предложить Прай. Или же Эрвин своим непостижимым математическим умом без всякого подкупа вычислил, что Лю когда-нибудь свалит Прая… Или то и другое сразу.
Ах, как Джанни клянет себя сейчас! Наверняка потерял свое показное спокойствие, рвет и мечет. Жаль, нельзя посмотреть на это.
Усыпляя бдительность гвардейцев, Эрвин вначале вел себя образцово. Указал удобное место посадки. Показал обветшавшие здания казарм и лабораторий, ржавые конструкции чего-то такого, о чем сам не имел никакого понятия. Рассказал, где именно были якобы спрятаны якобы найденные им записи…
И повел.
На гору. Шли более часа, продираясь через колючки и пугая живность, — сначала через молодой лес, потом через старый лес, потом начался подъем… Джанни ругался: мол, зачем устраивать турпоходы, когда можно долететь до места за пять минут? Эрвин возражал: он способен найти свою ухоронку, только в точности повторив свой путь годичной давности и ориентируясь по одному ему известным приметам. Да и туман наползает. Что хорошего в том, чтобы разбить флаер при посадке?
Он завел Риццо и гвардейцев в узкое ущелье — трещину в древнем базальте, расширенную дождевыми потоками. Эрвин был здесь, когда год назад обыскивал остров, тщетно пытаясь найти уже не живых людей — он потерял эту надежду, — а хотя бы следы их недавнего пребывания. Теперь он вел свою свиту в единственное место, где мог оторваться от нее.
В незапамятные времена огромная глыба базальта скатилась сверху и застряла, заперев конец ущелья. Под глыбой был лаз, достаточный для не очень толстого человека и достижимый для того, кто способен вскарабкаться к нему по базальтовым уступам. Прежде чем Риццо сообразил послать вперед кого-нибудь, Эрвин уже карабкался вверх. Втянув себя на руках в лаз, он бодро прокричал, что теперь осталось идти совсем немного, после чего раскачал и обрушил меньшую глыбу, закупорившую дыру. Год назад он видел, что глыба еле держится, и запомнил это по привычке запоминать все, что хотя бы теоретически может пригодиться в будущем.
А переход от теории к практике никогда не был для него проблемой.
Он знал, что пять, если не десять минут осатаневшие гвардейцы будут пытаться выбраться из ущелья либо по-альпинистски, либо расколов глыбу лучеметами, либо вызвав по радио флаер. Этого времени должно было хватить, чтобы окончательно оторваться.
Его хватило.
Даже без опустившегося на лес тумана Эрвин имел хорошие шансы покинуть остров незамеченным. В тумане он мог чувствовать себя в безопасности.
Что делает сейчас Джанни? Вызывает с материка подкрепление? Спецтехнику? Собак? Что бы он ни предпринял, он уже проиграл — и в первую очередь потому, что ему и в голову не придет, что умник-разумник Эрвин Канн изберет самый безумный план действий.
О чем он думал? О том, что Эрвин вновь будет стремиться занять место советника, рассчитывая со временем стать кукловодом? Вот и ошибка: Эрвину Канну, господа, надоели вы все, его воротит от вас и ваших игр. Он отвык от вас, вы больше не нужны ему.
Уж лучше бы Прай отправил сюда не Риццо, претендующего на известную самостоятельность мыслей и действий, а самого тупого солдафона, для которого важнее всего исполнить поручение в точности! Солдафон бы не купился на уловку, он сперва доставил бы на материк вычислителя, хоть работоспособного, хоть поломанного, и уж тогда доложил бы о странных речах доставленного. Эрвин хихикнул. Все-таки Прай не умеет грамотно использовать людей…
Туман укутал лес, как будто боялся, что тот замерзнет. Эрвин спотыкался о корни и камни. В пяти шагах еще различались стволы лесных великанов; в десяти шагах пропадали и они. Один раз сверху донесся протяжный свист рассекаемого воздуха — над туманом барражировал флаер. Людям порой нравится предаваться бессмысленным занятиям…
Эрвин вышел к болоту не там, где рассчитывал, но это не имело большого значения. Был отлив, на берегу гнили водоросли. Знакомый запах, знакомый вид… Ну что, гниющая язва планеты, прорва ненасытная, сволочь алчная, поиграем еще разок? В поддавки, но только умные поддавки?
Тонкое сухое деревце, сломанное в лесу, — вот и шест. А лозняка не встретилось, и мокроступов не будет. Можно поискать лозняк на берегу, но лучше поскорее убраться с острова. На болоте шест важнее плетенок на ногах.
Хуже, что нет даже подобия ножа.
Зато не голоден, худо-бедно восстановил силы и легок, поскольку не успел отъесться. Что еще надо?
Только капельку везения, чтобы встретить двух язычников с поперечно-полосатыми щупальцами. Не одного, а сразу двух.
Как раз потому, что в норме они одиночные животные.
Ночь застигла его уже далеко от острова — во всяком случае, он надеялся на то, что не очень сбился с курса в тумане. Один раз пришлось потерять уйму времени, обходя топь, но в целом зыбун казался надежным. Эрвин шел на запад, немного забирая к северу, — туда, где он дрался с мускулозубыми, защищая несчастного Иванова, и где Ламбракис, если верить ему, видел два поднявшихся из болота щупальца. Вряд ли он врал, зачем ему было врать?
Эрвин шел бы и ночью, но туман не пропускал даже лунного света. Пришлось найти кочку, сидеть и ждать в кромешной темноте. Какая-то мелкая тварь, но, конечно, не змея, пребольно укусила в зад, и Эрвин, перебравшись на другое место, подложил под ступни шест, присел на корточки, съежился, сунул ладони под мышки и стал ждать утра, как ждал уже много раз. Наверное, он был самым терпеливым человеком на планете, а если и не был им раньше, то стал таковым в Саргассовом болоте.
Мысль ничуть не грела. Как бы ни был терпелив человек, болото еще терпеливее. Оно терпит даже нетерпеливых… какое-то время. Человеку есть чему поучиться у болота.
Но первая ночь всегда самая тяжелая. Сиди, жди рассвета, не дергайся, потому что это опасное занятие, не шуми, не колыхай зыбун, лови ухом каждый шорох и не спи, потому что все равно не заснешь, даже не задремлешь. Для этого ты еще не вымотан как следует. Просто жди, дрожи и стучи зубами. Хочешь — пой в уме песни, какие знаешь, хочешь — перечисляй обитаемые планеты или римских цезарей, можешь даже попытаться решить в уме простенькую систему дифференциальных уравнений, да только все равно ни черта не выйдет. Терпи, понемногу сходя с ума, убивай время любым способом, кроме самых идиотских. И обрадуешься рассвету, как будто в нем твое спасение.
Туман выпал росой еще затемно, две мутные луны дали свет, и Эрвин двинулся дальше, ориентируясь по лунам и радуясь тому, что накануне не очень сбился с курса. Где-то слева важно лопались пузыри газа, но далеко, не страшно. Теперь все решала скорость. Риццо не станет сидеть без дела, а обнаружить беглеца в болоте — только вопрос времени. Когда рассвело, Эрвин отмахал уже порядочное расстояние.
И опять пришлось плутать, выбирая мало-мальски надежный путь среди «окон» топи, увязать по колено и выше, ложиться в жижу на шест и медленно, как занозу, вытягивать себя из трясины, и вновь Эрвину удалось выбраться на надежный зыбун, прогибающийся, но не рвущийся под тяжестью тела. В полдень пошли знакомые места — широкая полоса, протоптанная стадом «ланей», выделялась еще довольно явственно. Эрвин вышел к ней под острым углом, пересек и направился дальше, спрямляя путь и стараясь не думать о мускулозубых.
Он думал о Джанни. Теперь, после побега, расклад кардинально поменялся. Риццо скорее уничтожит беглеца, чем попытается взять его живым. Теперь у него карт-бланш, и перед Праем он оправдается. Вперед!
Прошло не более часа, и он понял, что решение спрямить путь было ошибкой. Зверье знало, где бегать. Надежный с виду болотный ковер прорвался столь же легко, как лопается мыльный пузырь, и Эрвин сразу провалился по грудь. Если бы не шест, то ухнул бы сразу с головой.
Шест… шест держал. Пока. Эрвин замер, опираясь на него и раскинутые руки. Попавший в ловушку не должен суетиться, ловушка того и ждет. Если уж крепко влип, не дергайся. Оцени свои шансы холодной головой, осторожно попробуй то и это.
Такова теория. Хорошо выдумывать теории тому, кто не ощущает на себе эту медленную, но властную силу, влекущую вниз, кто не видит, как постепенно погружается в зыбун шест, кто не представляет себе во всех подробностях, как трясина мало-помалу засосет его и болотная грязь хлынет в бессмысленно кричащий рот!.. Теория справедлива, но не всесильна. Бывают обстоятельства сильнее любых теорий.
Спустя минуту Эрвин понял: дела плохи. Еще минута — и «плохи» обратились в «хуже некуда». Он понял, что ему не вырваться.
Лишь дети верят в чудеса — разумный человек оперирует категориями стохастичности и вероятности. Не в силах подсчитать вероятность спасения, но зная, что очень-очень малая величина все же больше нуля, он борется до конца и изредка побеждает.
Изредка.
Вот уж прекрасное слово для самоутешения! Интересно, многим ли оно помогло?
Оставалось только ждать. Пройдет четверть часа, полчаса, максимум час — и болото сглотнет еще одного человека. Слишком долго он играл с ним и выигрывал, пора и честь знать. Расчетливый игрок всегда побеждает соблазн сделать еще одну, самую последнюю ставку.
Что ж, Эрвин Канн уйдет в небытие с клеймом нерасчетливого игрока. Это даже не насмешка судьбы — так оно и должно быть. Все равно Прай, поняв, что вычислитель с прилагательным «бывший» не может быть ему полезен, уберет его по-тихому. Если раньше это не сделает Джанни Риццо…
Эрвин не знал, сколько прошло времени. Казалось, вечность. Трясина не спешила, он погрузился только по подмышки. Когда зыбун не выдержит давления шеста, процесс пойдет быстро. Кружилась перед лицом мошкара. Она не кусалась, на Хляби не было кусачих насекомых, но одна мошка залетела в глаз, и это было неприятно. Как будто не было других неприятностей!
А когда сравнительно недалеко — наверное, в полукилометре — из болота поднялось и встало вертикально поперечно-полосатое лимонно-зеленое щупальце, Эрвин в первую минуту отнесся к нему как к постороннему и не очень интересному явлению природы. Эка невидаль в Саргассовом болоте — язычник!
Но тотчас рядом поднялось второе щупальце, повыше. Оно извивалось, как будто язычника здорово пнули там, в мертвой глубине, и Эрвин вдруг понял, что, наверное, так оно и было на самом деле.
— Так это ты… — прошептал он, как всякий, кто видит чудо и не может по природной недоверчивости принять его как данность. — Ты нашла меня. Все-таки нашла… Искал я, а нашла ты…
Он понял, что, может быть, будет жить. Как — второй вопрос. Но жить.
Еще никогда в жизни Эрвин так яростно не сдерживал рвущееся наружу желание закричать, замахать руками, привлекая к себе внимание, отчего, разумеется, сразу утонул бы. Когда оба щупальца втянулись в зыбун, он едва не завыл. Был он замечен или нет?
Он чувствовал, что сильно прогнувшийся болотный ковер вот-вот будет продавлен шестом. Непрочный ковер, не многовековой, а восстановившийся после нарушения, тонкий, притворяющийся надежным, заманивающий простаков… Сколько еще удастся продержаться на поверхности? Немного, счет идет в лучшем случае на минуты…
Взорвав зыбун, оба щупальца поднялись над болотом уже гораздо ближе, покачались и спрятались. Теперь Эрвин всем телом ощущал движение трясины. Сквозь торфяную взвесь, сквозь грязь к нему медленно, но упорно и неостановимо двигалось то, что могло оказаться смертью, жизнью или перерождением.
По логике — не смертью. Но это если верна гипотеза…
Всегда можно придумать другую гипотезу. Отличная забава для мозга, разучившегося считать.
А можно ничего не придумывать и просто надеяться.
Эрвин почувствовал, что шест продавил-таки зыбкую преграду. Оставалось лишь держаться на руках, погрузившись до подмышек. Только не барахтаться, ни в коем случае не барахтаться…
Почудился далекий свист, с каким летит на дозвуке флаер. Игра воображения… Или все-таки нет?
Тонкий зыбун прорвался сразу, не успев вспучиться горбом, и над Эрвином нависло поперечно-полосатое щупальце. Темные глаза, расположенные вдоль него попарно, глянцево блестели, ничего не выражая. Эрвин вдруг понял, что Кристи может не узнать его, одетого в чужое и обритого наголо.
— Это я! — закричал он, попытавшись помахать рукой и сразу провалившись по уши. — Кристи, это я!
Пришлось вдохнуть столько воздуха, сколько поместилось в легких, потому что спустя секунду грязная жижа залила рот, нос и глаза. Трясина потянула вниз, но что-то схватило Эрвина поперек тела, сдавило и еще более решительно потянуло вверх. Далеко внизу мелькнуло болото, ребра сдавило еще раз — и Эрвин понял, что один язычник передает его другому. И вдруг развороченный зыбун стал приближаться с пугающей скоростью — помедленнее свободного падения, побыстрее спуска в скоростном лифте.
Выдохнуть, наскоро вдохнуть еще раз и задержать дыхание — только это и успел сделать Эрвин, прежде чем был утянут донным моллюском вниз, в холодное, черное и неизведанное.
Ощущения были не из приятных. Что-то холодное и донельзя противное плотно заткнуло ему нос и рот, какие-то штуки щекотно ползали по всему телу. Заложило уши от быстрого погружения. Что-то вроде пиявки присосалось к тому месту, где шея переходит в затылок. Какие-то путы примотали руки к телу и оплели ноги, мешая брыкаться, позволяя лишь слабо дергаться, что не возбраняется добыче. Еще одна пиявка. И еще…
Начались муки удушья. Эрвин несомненно захлебнулся бы торфяной жижей, не будь его нос и рот заткнуты чем-то холодным, эластичным и живым. Легкие пылали, как набитые горящими угольями. Краем угасающего сознания Эрвин осознал, что еще жив, что рядом ворочается какое-то другое, чужеродное существо, что между ними идет какой-то выбор, — но вся эта суета уже нисколько не интересовала его.
Потом сознание угасло, и муки кончились.
А над участком перемешанного в кашу болотного ковра, разумно держась на достаточной высоте, нарезал круги флаер типа «апперкот», и красномордый сержант президентской гвардии докладывал в микрофон:
— Нет, это не то. Здесь просто болотное зверье… Продолжаю поиск…
Странно: он увидел маму, какой она была до Новой Бенгалии. Не ту растолстевшую пожилую женщину, неожиданно получившую больше, чем мечтала, потерявшую цель и оттого капризную, раздражительную и порой раздражающую, а ту маму, что имела в жизни только цель и непослушного сына, то ли оболтуса, то ли гения. «Здравствуй, мама», — попытался выговорить Эрвин и, к своему удивлению, выговорил.
«Здравствуй, сынок».
«Что случилось, мама? Я тоже умер?»
«Почему тоже? Разве я мертвая? Подойди ко мне. Возьми меня за руку и убедись: я живая. Хочешь, спрошу тебя, сколько будет семьсот девяносто шесть умножить на шестьсот семьдесят девять?»
«Я не знаю. Я разучился считать в уме».
«Будто бы! Ты опять шутишь…»
«Оставим эту тему, мама. Как ты живешь? Не надо ли тебе чего?»
«Что мне сделается. Живу… Ты-то как? Добился, чего хотел?»
«Разве всего добьешься? Наверное, я хотел слишком многого».
Он хотел еще сказать «хотел поднять камень не по себе и надорвался», и смолчал, потому что знал: мама огорчится. Но мама вдруг куда-то исчезла, мир стал однотонно-серым, скучным, как тюремная камера, и Эрвин не мог понять, куда все пропало и как вернуть это вновь. Но у тюремной камеры есть хотя бы стены, а здесь не было даже стен — только бесконечно-серое пространство во все стороны и мертво зависший в нем человек. Хотелось что-то делать, но не было точки приложения сил. Какой-то шепот временами доносился извне, и был он тих, а слова непонятны. Потом смолк и шепот.
Прошла вечность.
Может быть, не совсем вечность, но около того. Вечность ведь не может кончиться, а эта кончилась.
И снова шепот, но уже понятный:
«Эрвин! Эрвин Канн! Ты здесь?»
«Здесь», — ответил он, вновь удивившись тому, что ему удалось выговорить это слово с первой попытки.
«Наконец-то! Давай приходи в себя. Пора уже».
Теперь уже не шепот, а внятный голос. Эрвин даже знал — чей.
«Что пора?» — спросил он, понимая, что не издает ни звука.
«Пора просыпаться. Ты долго спал».
«Как долго?»
«Как я, наверное. Я тут не очень обращаю внимание на календарь. Недели три, а то и больше. Ты чувствуешь свое тело?»
Никакого тела Эрвин не чувствовал. Стать бесплотным духом было интересно, но странно.
«Нет».
«Так и должно быть. Со мною было так же, не нервничай. Ты еще почувствуешь. Только это будет не твое тело».
«А чье?»
«Ну и дурацкие же у тебя вопросы! Ты теперь симбионт язычника. Ту зубастую тварь, что была симбионтом до тебя, язычник слопал и спасибо не сказал. Теперь вместо нее ты. А я — симбионт другого язычника. Ты ведь еще на острове понял, что я не утонула в трясине, так что не изображай непонимание. Мы можем общаться, когда соприкасаемся нервными нитями… ну, такими тонкими отростками, понимаешь? Ладно, молчи пока, привыкай…»
И голос ушел куда-то. Эрвин позвал Кристи, но не дождался ответа. Позвал еще раз с тем же результатом и отметил, что зовет не голосом. Что она сказала — симбионт? А кто такой язычник? Кто кого слопал? Сведений было слишком много для первого раза, а Эрвин устал. Понятно было лишь главное: он жив и, по-видимому, не умрет в ближайшее время. А если так, то понимание еще придет. Возможно, это будет даже интересно.
Эрвин уснул.
Снилась всякая ерунда: то он медленно переваривался в чьем-то желудке, то неведомые существа разбирали его на части по клеточкам и чуть ли не по молекулам, однако не было страшно ни то, ни другое. Было любопытство, но умеренное. Подумаешь! И не такое видели. Тело — ну что тело? Оболочка. А со мною — вы слышите, со мною! — вам ничего не сделать, ясно вам? Ах, вы уже и сами это поняли? Ну и брысь отсюда! Слабаки вы, одно слово…
«Ну как ты?» — голос Кристи.
«Существую, — ответил он и добавил: — Поскольку мыслю. Но тут довольно странно…»
«Еще не почувствовал новое тело?»
«А должен?»
«Обязательно. Язычник не дает тебе умереть, а за это пользуется твоим мозгом. Пока лишь частью его. Ему бы и этого хватило выше крыши, но тут вот какое дело: человек умнее, чем язычнику надо. Со временем человек обязательно перехватит управление. Тут и стараться не надо, все получится само собой».
«Тут что, много таких, как ты… как мы?»
«Двое — ты да я. Те язычники, что живут ближе к материку, здоровенные, но совсем тупые, у них нет симбионтов… А до этих мест осужденные не доходят. Так что нас только двое».
«Тогда откуда ты знаешь?..»
«Ну, я же смогла. А ты умнее меня, и ты тоже сможешь. Погоди-ка… твой язычник меня гонит. Договорим в следующий раз…»
Ощущение времени — вот что потерял Эрвин вместе с потерей тела. Сколько прошло минут, суток или эпох, он не знал. Но Кристи оказалась права: ощущение себя как тела понемногу возвращалось — или лучше сказать, пробуждалось? Наверное, так сказать лучше, поскольку тело Эрвина отныне не было человеческим телом.
Первым делом он почувствовал малые щупальца — нервные окончания, затем основное щупальце — длинное-длинное, гибкое и сильное, очень удобное, чтобы пробить мягкий потолок наверху и схватить того, кто колышет этот потолок. Вначале щупальце не подчинялось Эрвину, от него было не больше проку, чем от отсиженной ноги, но однажды случилось чудо: Эрвин приказал, и щупальце шевельнулось!
Дальнейшее было лишь делом времени, а время имелось в избытке. «Отсиженность» прошла незаметно и более не возвращалась. Однажды Эрвин ощутил голод и, попытавшись сам схватить суматошно убегающую «лань», промахнулся самым постыдным образом, зато увидел поднятыми над болотом глазами, как добычу ловко схватил другой язычник. Он все время держался неподалеку, и Эрвин знал, что это Кристи.
Просто в другом теле. Ну и что?
Пришлось учиться охотиться у своего безмозглого симбионта. Эрвин расслаблялся, давая симбионту понять, что тот все еще хозяин, и следил за его охотничьими приемами. Однажды попробовал поймать добычу сам — и поймал, и отправил в пасть, и почувствовал восхитительный вкус пожираемой заживо плоти.
Жить было можно. Иногда второй язычник приближался, щупальца касались щупалец. Эрвину почему-то это не нравилось, и он не сразу сообразил, что неприятие тесного соседства идет не от него самого, а от симбионта. Язычники были одиночными животными.
Меньше всего Эрвин был склонен считаться с симпатиями и антипатиями своего не то хозяина, не то раба.
«Это ты?»
«А кто же, по-твоему?» — и смешок в ответ.
«Кажется, у меня получается».
«Давно пора. Теперь ты сможешь кормиться сам. Да и мне не мешало бы немного пожировать. Знаешь, сколько раз мне пришлось отдавать твоему гаду мою добычу?»
«Он не гад, он моллюск… Сколько?»
«Много! Когда я нашла тебя, то сначала думала: ты мне поможешь. Изобретешь способ. Но ты только кормил меня, а потом ушел. У тебя появился приятель, вас гоняла та летающая штуковина, с которой я разделалась. Потом я поняла, что помочь мне ты не сможешь…»
«Я пытался. Только это было потом… Я выловил маленького язычника. У него был симбионт, животное. Оно выжило».
«Не перебивай. Ну вот… Потом я поняла: ничем ты мне не поможешь, пока останешься человеком. Тебе был нужен язычник с симбионтом-животным, и притом сытый язычник, чтобы он сравнил тебя с прежним симбионтом и сожрал его, а не тебя. Я нашла тебе такого, заставила его двигаться куда надо, кормила его по пути, мы почти догнали тебя…»
«Прости, меня там чуть не съели».
«Я поняла. Я видела, как тебя забрали и увезли. Мне было очень плохо».
«Еще раз прости, я ничем не мог помочь…»
«А я все равно верила! Не отпускала твоего язычника, делилась с ним добычей, чтобы оставался на месте! Я верила, что однажды ты придешь и спасешь меня. Вот ты и пришел, и теперь все будет хорошо».
Интересно, подумал Эрвин, как сделать это «хорошо»? И что вообще имеется в виду?
«Погоди-погоди! — голос Кристи стал взволнованным. — Что ты сказал? Ты поймал язычника, и его симбионт выжил? Как ты его поймал?»
«Просто вытащил из болота. Механически. Не руками, конечно. Присоски отвалились, животное очнулось и дало деру».
Тяжкий вздох.
«Понятно… Я уже пробовала это».
«Вытащить своего язычника из болота?»
«Именно. Он отказался мне повиноваться. Затащить его на мель и то была проблема. Попробуй как-нибудь и ты, а я за тебя уцеплюсь, можно?»
«Думаешь, у меня получится?»
«Ты умный и сильный. Я еще не встречала таких людей. И я люблю тебя. Я даже не требую ответного чувства, поступай как знаешь. Но помоги… Поможешь?»
«Сначала освоюсь, ладно?»
«Я долго терпела, могу потерпеть еще немного. Осваивайся. Знаешь, есть тут у меня одна задумка…»
«Готов выслушать».
«Материнский инстинкт! Понимаешь, самки язычников откладывают яйца на краю болота, где неглубоко. Во всякое другое время они держатся подальше от мелких мест, не любят они их, но только не в сезон размножения. Тогда они сами лезут на мелководье. Ты спросишь, зачем я тебе это говорю? А говорю я это потому, что мой язычник — самец, он меньше и слабее твоего. А твой — самка».
«И что?» — спросил Эрвин.
«А то, что сезон размножения язычников не за горами. Делай выводы».
Выводов было несколько: и об уровне науки на Хляби, где биологи даже не знают, что язычники двуполые, а не гермафродиты, и откладывают яйца, а не почкуются, и о том, что с отчаяния чего только не придумаешь, и о том, что мужчина-самка — это довольно странно, и еще о многом.
Но больше всего о том, что идея безумна, но… черт его знает!
«Но-но! — сказал Эрвин. — Попрошу без намеков. Я порядочная девушка».
Кристи рассмеялась в ответ столь весело, что Эрвин ощутил, как у него непроизвольно дернулись большое и малые щупальца — язычник не понимал, что это за диковинные импульсы гуляют по его нервным волокнам.
«А как я узнаю, что начался сезон размножения?» — спросил Эрвин.
«Природу хочешь перемудрить? Ты просто почувствуешь».
«И ты будешь тут как тут?»
«Естественно. Пусть только сунутся другие самцы — уничтожу ко всем чертям!»
«Гм. Если не справишься, я тебе помогу», — пообещал Эрвин.
Он все-таки чувствовал себя не в своей тарелке.
Шли дни, сливались в недели. Эрвин и Кристи охотились вблизи тех мест, где встретились. Поголовье «ланей» и форфикуладонтов несло тяжкий урон, поскольку никогда прежде в этих местах язычники не охотились слаженной парой. Как правило, один гнал добычу на другого, сидящего в засаде, но порой применялись и более изощренные схемы, разработанные совместно и отрепетированные.
Они ели, когда были голодны. Когда чесалось тело, они скреблись о подводные скалы, счищая кожных паразитов. Ощущая примитивные желания своих язычников как свои, оба понимали: те сыты и всем довольны. Моллюски больше не противились общению своих симбионтов.
Первым о путешествии на юг заговорил Эрвин.
«Зачем?» — спросила Кристи.
«Так… Я читал, что фауна там разнообразнее, а значит, наверное, и обильнее. И потом… мне просто хочется туда».
«Ага… С каждым днем хочется все сильнее, так?»
«Пожалуй, так».
«Тогда и мне хочется того же».
Для тех, кто однажды пересек Саргассово болото с запада на восток, даже интересно пересечь его с севера на юг. Особенно приятно сделать это, находясь не вблизи подножия пищевой пирамиды, а на самой ее вершине.
Медленно, но неостановимо проталкивая свои громоздкие тела сквозь никогда не знавшую солнечных лучей болотную гущу, порой увязая в многометровом слое донных осадков, они двигались туда, куда, как начал догадываться Эрвин, гнал их инстинкт. Приходилось обходить зоны грязевых вулканов. Дважды за Эрвином увязывался другой язычник того же вида, и дважды Эрвин нападал на него, гоня прочь. Пошли места, где почти не было пищи. Изредка попадались небольшие существа, никогда не выглядывающие на поверхность, истинные обитатели болотных глубин, съедобные, но невкусные. Сосание в пустом желудке было столь же неприятным, как будто желудок принадлежал человеку, а не моллюску. Как ни тянуло на юг, Эрвин предложил сделать крюк к западу.
Тут водились другие язычники — гигантские тупые твари вроде той, что сожрала Хайме, сидели в засадах, насторожив рецепторы. Одна из них напала на Кристи, и Эрвин ввязался в драку. Вдвоем они растерзали противника и несколько дней поедали его тушу, восстанавливая силы и ожидая заживления ран. И вновь продолжили путь.
У полыньи сделали вторую остановку. Тут приходилось быть начеку — в воде обитали совсем иные существа. Их можно было поймать, но ни в коем случае не забывая об осторожности, чтобы пойманная тварь, изогнувшись, не перекусила щупальце и чтобы самому не стать объектом нападения стаи этих хищников с длиннейшими зубастыми челюстями. Кристи поймала одну такую тварь, Эрвин — трех.
«Ты мстишь им, что ли?» — спросила Кристи.
Вот еще! Эрвин и в мыслях не держал поквитаться с водной фауной за съеденного когда-то Валентина. Что было, то прошло. Он лишь твердо знал, что сейчас — именно сейчас — ему надо хорошо питаться.
Оставив полынью, свернули на юго-восток. Теперь Эрвин и Кристи двигались бок о бок, и другие язычники спешили убраться с их пути. Однажды Эрвин, уловив необычное подрагивание зыбуна, коснулся Кристи.
«Посмотрим?»
Шагах в трехстах от них двигалась группа из четырех человек — трое мужчин, одна женщина. Оборванные, грязные, измученные, похожие на лунатиков, они упрямо брели и брели на восток, к Счастливым островам. У каждого был шест, и шли они двумя связками. Видно было, что они обратили внимание на два взорвавших зыбун щупальца, но ничего не предприняли. Эти четверо уже научились понимать, где настоящая опасность, а где лишь гипотетическая.
«Все равно не дойдут», — безжалостно прокомментировала Кристи.
«Не дойдут, но молодцы, — отозвался Эрвин. — Смотри: кое-чему научились, сохранили часть снаряжения, не остались на Гнилой Мели… Интересно, как они одолели полынью? Хотя они, наверное, обошли ее с юга. Но это какой крюк!»
«Я есть хочу», — пожаловалась Кристи.
«Я найду тебе еду. Но на людей мы охотиться не будем, дадим им шанс…»
Кто, как не Эрвин, понимал, насколько ничтожен этот шанс! И все же, и все же…
Как назло, три дня после этой встречи им не попадалось никакой пищи.
«Ты же теперь вроде как мужчина, — поддел Эрвин Кристи в ответ на ее жалобы. — Кто из нас должен быть стойким?»
«Ты, конечно».
«Нести разом и мужское бремя, и женское? А не слишком ли?»
«Я потом извинюсь. Когда поем».
Поесть удалось не сразу, зато обильно. Помимо «ланей» здесь водились существа, похожие на здоровенных варанов с восемью перепончатыми лапами, — этакие гибриды крокодила и многоножки. Загонная тактика раз за разом приносила результат. Эрвин понимал, что должен как следует отъесться — вдруг у самок язычников имеется привычка поедать более мелких самцов сразу после соития?
Здесь он отдался Кристи. Потом долго висел в черной толще над донной ямой, медленно приходя в себя.
«Ну как?»
«Живой, — ответил он. — Слушай, я не думал, что это будет так здорово… Прямо хоть навеки оставайся язычником…»
Женщина может вознести в облака — и так же легко спустить вниз и шмякнуть о землю. Кристи и в роли самца осталась женщиной.
«Не советую».
«Что так?»
«Самки язычников дают потомство только один раз. Они выползают на мелководье, откладывают в полосе прилива яйца и умирают. Я видела, как это бывает. Вылупившиеся детеныши на первых порах питаются разлагающимся трупом мамаши».
«Утешила…»
«Да. У тебя только одна попытка. У нас, я хотела сказать. Видишь ли… я не знаю точно, но думаю, что самцы язычников тоже умирают. Они сделали свое дело, зачем им жить дальше?»
В словах Кристи был резон. И констатация.
«Сколько у нас времени?»
«Не знаю. Думаю, ты почувствуешь».
Они с удвоенной силой налегли на охоту. Эрвин ел столько, сколько был способен съесть, и его язычник был доволен, не ведая, что будет чудовищно обманут. Простодушные моллюски Саргассова болота еще не поняли то, что давно усвоили люди: слишком умные опасны.
С каждым днем приближался южный берег болота — почти безлюдные места, патрулируемые, наверное, изредка и больше ради проформы. Редкие и, как водится, очень бедные поселки, шайки грабителей из всевозможных изгоев, объявленных в розыск… Не рай, но зато и не пустыня. Для начала нужно оказаться на суше в облике человека — остальное уже гораздо проще…
Выберемся, думал Эрвин. Да, будет непросто, но раздобыть одежду, деньги, документы, принять человеческий вид и в конце концов улететь с Хляби — выполнимая задача. Кристи родом с Тверди? Отлично, улетим на Твердь. Вроде неплохая планета, и там не знают Эрвина Канна. Начать сначала, с нуля? Да запросто!
Поросший лесом берег показался в тот день, когда Эрвин начал чувствовать внутри себя неприятную тяжесть. Край выглядел диким, лишенным даже намека на присутствие человека. У берега кто-то шевелился, и, подобравшись поближе, Эрвин понял, что это издыхающий язычник. Та-ак…
«За мной, — приказал он. — Твоему моллюску еще не хочется удрать подальше?»
«Еще как хочется. Он боится».
«Ему раньше надо было бояться — когда он подцепил тебя. Теперь поздно».
Два дня, питаясь чем придется, они двигались вдоль береговой полосы на запад. Миновали убогий поселок из полудюжины кривобоких домишек, и Эрвин удивился: чем там промышляют люди, как живут? Но, наверное, живут как-то, люди вообще много где ухитряются жить, даже в объятиях донных моллюсков. Но поселок — это хорошо…
Эрвин «пошел на нерест» утром третьего дня. Он был не в силах терпеть дольше. Очень хотелось прогнать прилипчивого язычника-самца, и Эрвин ломал себя, понимая, что не ему этого хочется — самке язычника этого хочется… Перебьется!
Сначала, толкая щупальцем дно, вытащить себя как можно дальше на мелкое место. Развернуться. Та-ак, получилось… Теперь найти опору, захватить ее щупальцем и подтягивать себя. Вон хороший валун тонн на двести… а за ним толстое дерево, должно выдержать. Ну…
Щупальце дотянулось до валуна.
«Готова? Держись!»
Сразу стало тяжелее — он тянул из болота двоих, напрягая все силы, пресекая все попытки язычника расслабиться и умереть на мелководье, а не на берегу. В какой-то момент стало легче, и он понял, что избавился от беременности. Но тотчас стало еще труднее, тело сделалось ватным, и Эрвин усомнился, сможет ли довести начатое до конца.
Надо… Любое живое существо тянется к приятному, но лишь человек способен заставить себя делать то, чего ему не хочется. И себя, и других, более низких разумом существ.
Даже (или тем более?) своих симбионтов.
Тяни… Тяни… Перехватись — вон дерево. Тяни…
Потемнело в глазах — во всех глазах, что имел язычник. Уже вытянув на берег два громоздких слизистых тела, Эрвин, ничего не видя и не понимая, что совершил невозможное, продолжал исступленно тянуть, выгадывая лишние и уже бессмысленные сантиметры. Так и нужно, упрямо бормотал он про себя. Разве это не единственное достойное человека занятие — тянуть из болота себя и других?
А там разберемся… Твердь? Пусть будет Твердь. Нормальная планета, не лучше и не хуже других. Будем жить там как нормальные люди, Эрвин Канн научится там простым человеческим радостям, и никто никогда не спросит его, сколько будет девятьсот тридцать семь умножить на триста семьдесят девять…
«Триста пятьдесят пять тысяч сто двадцать три», — прозвучал в голове ответ, и Эрвин, теряя сознание, понял, что не так уж проста и безыскусна его перспектива, как ему виделось. Все сложно, очень сложно…
Ну и пусть.