Русиния, Рутения — так в IX веке н. э. назывались земли на южном побережье Балтийского моря, населённые славянскими племенами бодричей, поморян и лютичей. Именно здесь родился Рюрик, будущий основатель великой династии. Отсюда в 862 году он был призван новгородцами на княжеский стол для прекращения междоусобиц. Так началось объединение славянских племён в Русскую державу.
Но за величие, за власть, за место в истории приходится платить страшную цену — реками крови, отнятыми жизнями, сломанными судьбами, личным счастьем. И князь Рюрик расплатился с богами сполна. Вся его жизнь — жестокая схватка с судьбой, беспощадная война с заклятыми врагами Руси — саксами и данами, казни заговорщиков, подавление мятежей, дальние походы во главе дружины славянских викингов. Ради своего предназначения, ради будущего Русской земли он не щадил ни врагов, ни друзей, ни самого себя. Только так вершатся великие дела и рождаются великие державы…
Этот роман — художественная реконструкция одного из самых загадочных периодов отечественной истории.
Это — новый взгляд на рождение Руси, опровергающий пресловутую «норманнскую теорию».
Это — подлинный портрет основателя русского государства.
Даже в позднее время, в XII веке,
страна поморских прибалтийских славян
называлась «Русиния (Рутения)». Об этом
сообщает житие Оттона Бамбергского,
первокрестителя поморских славян.
В 808 году князь Годлав от купцов, бывших в те времена у всех народов добровольными разведчиками, получил известие, что саксы в союзе с датским королём Готфридом готовятся к набегу на землю бодричей. Он тотчас послал гонцов к старейшинам родов о присылке вооружённых отрядов, обратился с просьбой о помощи к поморянам, лютичам и полянам, к своему тестю — новгородскому князю Гостомыслу, а сам взялся за подготовку к отражению нападения германцев. В первую очередь надо было усилить крепостные сооружения племенной столицы Рерика. Часть горожан взялись углублять ров вокруг города, другие стали поправлять крепостную стену: стена с западной стороны совершенно прогнила и требовала замены.
Годлав сам руководил этой работой. Сначала растащили старые брёвна и разбросали землю. Затем новый дубняк, обрубленный, ошкуренный, уложили рядом друг с другом, связали поперечными балками и завалили землёй, которую утрамбовали, а с внешней стороны завалили большими камнями. Подобным образом разместили второй ряд, но только брёвна расположили поперёк предыдущих. Так возводилась вся постройка, пока стены не достигали надлежащей высоты. Это сооружение имело довольно приятный и разнообразный вид, но, главное, было надёжным укрытием, так как от огня защищалось камнями, а тараном невозможно было ни пробить стену, ни вытащить отдельные брёвна.
Гостомысл во время одного из посещений племени бодричей рассказал, что восточные славяне строят городские стены по-иному. Они сначала изготавливают срубы, ставят их плотно друг к другу и засыпают землёй. И тут же добавил, что хоть стены они воздвигают быстрее, чем бодричи, но получаются они не такими надёжными: их легко поджечь, разбить тараном, а порой они сами разваливаются из-за ветхости. Так, однажды на его глазах вышел презабавный случай: во время обороны одного из городов брёвна обвалились, и земля потекла в ров вместе с людьми и оборонительными машинами. Нападавшие подумали, что против них была применена какая-то хитрость, и в панике дали деру… Вместе с новгородцами посмеялись тогда бодричи над незадачливыми вояками, но все единодушно решили, что хоть и большего труда требует возведение стены поперечными рядами, но она гораздо надёжнее новгородской. Чтобы крепостное сооружение обвалилось само собой, такого просто быть не могло!
Когда оборонительные работы были в самом разгаре, в город вошёл отряд Микелича. У Годлава упало сердце: и раньше старейшина не отличался качеством вооружения своих воинов, но на этот раз он, кажется, превзошёл самого себя: из полутора сот человек только десяток красовались в кольчугах, остальные же носили кожаные доспехи, у многих были старые, побитые щиты и потрёпанные шлемы.
Микелич, спотыкаясь на ровном месте, побежал к Годлаву, на ходу придерживая висевший на широком ремне прямой меч, с преувеличенной подобострастностью стал частить словами:
— Так что мы очень спешили, князь, так спешили, что прибыли вовремя, а, кажется, даже опередили многих, стало быть, не зря старались-собирались…
— Явились-то вы, может, и первыми, — медленно растягивая слова и стараясь не показать, как заискивающее внимание старейшины претит ему, проговорил Годлав. — Да вот только вооружение-то у вас, прямо скажу, никудышное.
— А что поделаешь? Куда кинешься? Что ни год, то новая напасть на наш род: то в прошлое лето дожди поля затопили, а в этот год саранча налетела, голодными оставила.
— Ну ладно, ладно, — заметив оробелый, пришибленный взгляд старейшины, Годлав ощутил неоправданность своей резкости: перед боем нельзя так вести себя с подчинёнными. — Располагай свой отряд по домам и всех веди на возведение стены.
— Будет исполнено! Будет исполнено! — чересчур охотно и даже подобострастно проговорил Микелич и торопливо, вприпрыжку побежал к своим воинам.
Следом подошла сотня старейшины рода Совы. Вёл её сын старейшины Внислав. Высокий, широкоплечий, с властным выражением тонкого бледного лица, этот двадцатилетний парень всегда вызывал у князя уважительное и даже какое-то нежное чувство. Отряд его можно было не осматривать, воины были всегда хорошо вооружены и снабжены всем необходимым на несколько дней.
— Как отец? Поправилось ли его здоровье? — тая доброжелательную улыбку в краешках губ, спросил Годлав.
— Батюшка поднялся с постели, стал ходить, — не сводя с князя строгого взгляда нагловатых и красивых глаз, ответил Внислав. — Лекарь обещает поставить на ноги месяца через два.
— Очень хорошо. Мне очень не хватает этого мудрого старика. Ну а как супруга, разрешилась от бремени?
— Мальчик родился, — наконец расслабился Внислав, и широкая улыбка затопила его лицо. — И такой спокойный, спит и грудь сосёт, сил набирает.
— Богатырём будет, — поддержал его князь. — Скоро рядом с тобой встанет в строй.
— Да уж наверняка! — радостно подтвердил Внислав.
Князь назначил ему самое ответственное место на крепостной стене, то, что выходило на луга: именно оттуда удобнее всего было нападать противнику, именно здесь происходили самые ожесточённые сражения.
Князь знал, что Внислав распорядится своим отрядом так, как надо, а потом… а потом отправится на поиски какой-нибудь любвеобильной вдовушки или приветливой молодушки и на время забудет и про своё войско, и войну, и про всё на свете. Такой уж он был, этот стройный и красивый сын старейшины рода Совы!
Подходили другие роды. Наконец появилось войско племени варангов. Годлав со свитой выехал за городские ворота, чтобы встретить славных воинов, всегда являвшихся по первому зову бодричских князей.
Горька была судьба этого народа. Вели они своё происхождение от иллирийского племени вандалов. Веками насмерть бились с германскими полчищами, не раз одерживали победы. Но всё же немцы изгнали их с родной земли, а столицу Старгород переименовали в Алдинбург. Часть варангов ушла во Францию и основала город Варангевилл. Иные отплыли в Англию, там воздвигли свой город Вэрингвик. В Скандинавии они поселились вдоль залива, который местные жители назвали Варангерфьорд. Многие, сорганизовавшись в отряды, поступали на службу к правителям многих стран, охраняли крепости и города, сопровождали купеческие караваны; на Руси их звали варягами, впоследствии варягами стали называть всех выходцев из Европы. Но большая часть варангов поселилась на земле бодричей, за столетие ославянилась, стала считать новые места своей родиной. Питая вековую ненависть к германским захватчикам, они бились с ними мужественно и беззаветно; можно было быть уверенным: там, где стояли варанги, путь немцам был надёжно закрыт. Они порой погибали все, но врага не пропускали.
На сей раз вёл войско варангов Стемид, пятидесятилетний сухонький мужичок с вислыми усами и хитрыми, прищуренными глазками. Его было невозможно ни обмануть, ни провести, казалось, он всё видел, всё заранее просчитал. Годлав любил привлекать бывалого человека на свои совещания, внимательно прислушивался к его подсказкам и часто им следовал.
Подъехав поближе, князь сошёл с коня и пошёл навстречу старейшине. Тот также молодцевато соскочил на землю. Они обнялись, некоторое время любовно смотрели друг другу в глаза.
— Не берут тебя годы, Стемид, — растроганно проговорил Годлав. — Каким молодцом был, таким и предстаёшь перед моими очами!
— А ты мужаешь на глазах, князь. Истинный воин племени соколов!
Порасспросив про здоровье родных и близких, они сели на коней и отправились в город, по пути обговаривая назревшие вопросы.
Но больше всех Годлава порадовал его дядя Дражко, старейшина рода Волков. Его сотня была облачена в кольчуги и панцири, шлемы покрыты бронзовыми пластинками, а щиты обиты листами железа. Каждый боец носил на ремне длинный обоюдоострый меч, в руках держал пику с металлическими наконечниками, а в сапогах торчали короткие ножи, незаменимые в рукопашных схватках. В таком снаряжении Дражко приводил свой отряд всегда, вызывая восторг у князя и зависть в других подразделениях. И — неудивительно! Живя на побережье, он имел свои корабли, успешно промышлял торговлей, его род был, пожалуй, самым богатым в племени и, ко всему прочему, он не жалел средств на обмундирование своих людей.
— Дядюшка, ты как всегда порадовал меня своими бойцами! — обнимая Дражко, растроганно говорил Годлав. — Твоя сотня неизменно лучшая в моём войске!
— Ась? Аль чего-то я не понял? — спросил дядя.
— В восхищении, говорю, я от твоих бойцов! Думаю, не у всех герцогов саксонских и франкских имеются подразделения, столь подготовленные к бою!
— Да ведь берегу я своих людей, — щуря свои хитроватые глаза, отвечал Дражко. — Если как следует воин вооружён, значит, и потерь в бою будет меньше.
— Как дома дела? Тётя здорова ли?
— Тётя, говоришь?
— Да. Как она себя чувствует?
— Да хорошо чувствует. Что с ней станется?
— Дети как? Подросли?
— Ты про детей, что ли, спрашиваешь?
— Да. Пятеро их у тебя, как я помню. Все живы-здоровы?
— Да уж выросли мои дети! Дочерей отдал замуж, а сыновья — вон они, сыновья! В строю стоят, неужто не узнаешь?
— Теперь вижу. Настоящие богатыри!
— Куда мою сотню поставишь, князь? — посерьёзнев, спросил Дражко.
— Будешь защищать главную крепостную башню. Самый ответственный участок доверяю тебе, дядя.
— Не беспокойся, племянник. Никогда не подводил. Будешь доволен и на этот раз.
— Папа, — спросил десятилетний сын Рерик, когда Дражко ушёл к своему отряду, — а почему дядя Дражко всё время переспрашивает? Он что, глухой?
— Нет, — усмехнувшись, ответил Годлав. — Просто он очень хитрый человек. Да к тому же ещё торгаш. Знаешь, как яростно торгуются на рынке? А у дяди Дражко другое правило: он притворяется глухим и всё время переспрашивает, а в это время обдумывает, соглашаться или не соглашаться с предложенной ценой?.. Всю жизнь в торговле, вот и привычка стала неистребимой. Надо не надо, а он всё равно представляется тугим на ухо.
— Но меня такая его привычка разговаривать сильно раздражает…
— Кому она может понравиться! Но приходится мириться, потому что человек он умный, хитрый и изворотливый и в моём княжеском деле очень полезный дельными и неожиданными советами. Если так сложится судьба, что придётся обратиться к нему за помощью, доверяй безраздельно, слушай его вразумления, цени его подсказку, следуй его указаниям.
Годлав проследил за размещением отряда Дражко. Теперь надо было ждать прихода лютичей и поморян. Годлав намеревался совместно с ними нанести дар по саксам. Это был его любимый приём: не ждать появления врага, а упредить его действия неожиданным ударом. Тем самым он застигал противника врасплох, когда тот был уверен в своей безопасности, поэтому беспечен. После разгрома саксов князь собирался тотчас направиться против данов; зная жестокий, но трусливый характер короля Готфрида, он был уверен, что тот постарается избежать решительного сражения и откажется от нападения на земли бодричей.
Но прискакали гонцы от лютичей и поморян и сообщили, что оба эти славянских племени чего-то не поделили и вот уже вторую неделю воюют между собой, и конца-края не видно этой войне. Горько было сознавать, что между славянскими племенами всё чаще и чаще происходили кровавые разборки, кому считаться первым и руководить остальными. А ведь не так давно, двести-триста лет назад, все они составляли единую семью — страну под названием Русиния, все называли себя русинами. Они собирались на единое вече, избирали себе великого князя, который и решал все спорные вопросы, судил и рядил по русским законам. Русиния тогда была такой могучей державой, что никто из соседей даже не пытался напасть на неё; наоборот, она диктовала свои условия соседним племенам. Неужели безвозвратно ушло то время, неужели славяне останутся разрозненными и тем самым окажутся лёгкой добычей для своих кровожадных соседей?..
Это был страшный удар. Бодричи оставались один на один с объединёнными силами саксов и датчан. О предупредительном ударе нечего было и думать, теперь надо было беспокоиться только о том, чтобы отстоять стольный город княжества — крепость Рерик.
На его укрепление были брошены все наличные силы. Годлав обходил крепость и видел, как люди, словно муравьи, копали ров и выравнивали его края, как менялись старые брёвна на новые в стенах и башнях, подправлялся вал перед стенами. Из леса бочками везли на телегах смолу, прилаживали на стенах; там же устанавливались котлы, чтобы вылить их содержимое на головы противника. Сквозь гул голосов и шум работ пробивались чёткие звуки ударов десятка молотов о наковальни — то ковали оружие кузнецы. Народ вздыбился в едином порыве отстоять своё право на существование.
В нашествии участвовали даны. Даны — отличные мореходы, датские викинги бороздили моря и океаны, вместе со скандинавами наводили ужас на половину Европы, у них был отличный флот, значит, наверняка надо ожидать нападения на город со стороны моря. Даже нечего думать о том, чтобы ввязаться с ними в морской бой, слишком мало военных судов у бодричей. Надо надёжно прикрыть город со стороны моря системой оборонительных мер, не допустить высадки десанта и удара со стороны пристани. Этим заниматься Годлав поручил Келагасту, старому морскому волку, избороздившему морские просторы, охраняя купцов от нападений пиратов, викингов и прочих разбойников.
Наконец разведчики сообщили, что передовые части саксов перешли границу и продвигаются в сторону Рерика. Ремонтные работы были в основном закончены, и Годлав приказал сжечь посады, затворить крепостные ворота, всем втянуться в город. Запасов пищи было достаточно, вода в колодцах была неиссякаемой, так что город мог выдержать длительную осаду. А там, боги дадут, и лютичи с поморянами замирятся и придут на помощь; может, и старый Гостомысл решится на новый поход, хотя в это Годлав мало верил: слишком слаб и немощен тот был во время их последней встречи, да и путь новгородцам предстоял неблизкий — более месяца потребуется, чтобы дойти скорым походным шагом.
Годлав решил обойти крепостные сооружения и посмотреть на настроение защитников. По опыту он знал, как важен их боевой настрой накануне решающего сражения, а в том, что оно будет нелёгким, он нисколько не сомневался.
С собой он взял старшего сына, десятилетнего Рерика, двое младших — трёхлетний Синеус и пятилетний Трубор сидели с матерью. Рерик был одет в лёгкий панцирь, опоясан боевым мечом, на голове его красовался плоский шлем с пушистыми перьями диковинной заморской птицы, а через плечо перекинут белый шёлковый плащ, отороченный золотой каймой. Лицом отец и сын были чрезвычайно похожи: у обоих длинные горбатые носы, большие выпуклые совиные глаза; у Годлава на верхней губе фарсовито вилась тонкая ленточка усов.
За ними шёл старший охотник. На его правой руке, затянутой в толстую перчатку, сидел сокол-сапсан. Спина сокола была аспидно-серого цвета, усеяна тёмными треугольными пятнами, грудь и брюшко — глинисто-желтые; перья крыльев отливали глянцево-чёрным оттенком и тоже были покрыты пятнами. Клюв хищника был коротким, выгнутым, кончик загнут крючком; взгляд круглый глаз смел и безжалостен.
Отец и сын вышли из терема. Июньское солнце стояло в зените, на шпиле крепостной башни колыхалось цветное полотнище, на котором чётко рисовался стремительно несущийся сокол.
— Посмотри ещё раз на наш племенной знак, сын, — проговорил Годлав. — Никогда не забывай, что по-старинному «рерик» означает «сокол». Это самая смелая и мужественная птица. Таким из века в век и было наше племя бодричей — племя соколов. Имя сокола носит наша столица. И тебя величают Рериком, значит, должен быть ты человеком неустрашимым и отважным!
— Я постараюсь быть таким, отец, — посерьёзнев, ответил Рерик[1].
По лестнице они поднялись на стену и пошли по широкому помосту. С наружной стороны был сооружён забор из широких и толстых досок, за которыми могли укрываться защитники города от стрел и камней неприятеля; между досок были устроены частые бойницы, через них можно было поражать врага. На стене кипела дружная работа: подвозились и укладывались в кучи камни и булыжники, прилаживались к стрельбе камнемёты, катапульты; на особых приспособлениях подвешивались котлы, тут же рядом лежали камни; в деревянных вёдрах и кадушках находилась застывшая янтарного цвета смола, в больших котлах налита вода — всё это было готово для кипячения.
…Всеми защитниками владело какое-то лихорадочное возбуждение, как видно, вызванное и приближением противника, и нарастанием опасности. Все знали, что предстоит схватка, что у каждого сложится судьба по-своему, может, не каждому удастся уцелеть, но все испытывали прилив неуёмного веселья, легко отзывались на шутки и сами охотно шутили.
— А что, княжич, не страшит тебя неприятель? — спрашивал Рерика здоровенный воин по имени Светозар, поигрывая огромной булавой. В сражения он всегда ходил без шлема и панциря, прикрываясь только звериной шкурой; бился в первых рядах и каким-то чудом выходил из сражений целым и невредимым. Сейчас он, сверкая белозубой улыбкой, влюблённо смотрел на княжича и явно хотел его позабавить и удивить своей силой.
— Саксы не раз приходили на нашу землю и получали достойный отпор! — выпячивая грудь вперёд, ответил Рерик.
Окружавшие воины одобрительно засмеялись, а Светозар, указывая на одного из защитников, проговорил со смехом:
— А вот Оляпкой, как видно, овладела медвежья болезнь. Не успевает за ним дверца нужника закрыться, как он снова бежит в него!
— Съел я чего-то в завтрак, вот и гоняет, — оправдывался тот под дружный хохот.
— А что, братцы, всё ли заготовлено для отражения неприятеля? — спросил Годлав, не убирая со своих тонких губ улыбку: уж больно по душе ему пришлось настроение его воинов!
— Всё занесли. Уложено честь по чести! Встретим как надо ворога! — со всех сторон послышались голоса.
Князь двинулся дальше. На пути ему встретились отдыхавшие на вязанках хвороста мальчики примерно одних лет с Рериком. При виде княжича они соскочили со своих мест и окружили его со всех сторон; некоторые трогали за плащ, другие за панцирь, а один самый бойкий взял в руки конец меча и спрашивал, недоверчиво кривя губы:
— Это что же — взаправдашний?
— Конечно, самый настоящий меч, — отвечал Рерик.
— А почему он такой маленький?
— Я тоже несильно вырос.
— Тоже мне! Может, у меня дома побольше твоего меч лежит…
— А чего же тогда с собой не взял?
— Так он — тятькин!
Все засмеялись, а Годлав стал раздавать ребятишкам медовые пряники. Он знал, что они несколько дней подряд таскали хворост из ближайшего леса, таскали не жалея сил, надрываясь на непосильной работе, и что скоро эти вязанки понадобятся при обороне города.
Годлав вместе с сыном обошёл всю стену, со многими защитниками поговорил, с другими перемолвился несколькими фразами и чувствовал всё более и более всеобщую объединённость сотен и тысяч людей перед лицом общей опасности, и он верил, что все они — от мала до велика — встретят эту опасность стойко и мужественно и что сам тесно связан с ними, надолго и прочно.
После обеда во весь дух примчались дозорные: в лесу показались отряды саксов! Все молча и напряжённо всматривались в дорогу, ведшую на северо-запад, именно оттуда обычно заявлялось войско германцев. И — точно. Из чащи поодиночке стали выныривать легковооружённые всадники. По всей видимости, это был дозор противника. Саксы сидели на низкорослых лошадях германской породы; неказистые с виду, они были крайне неприхотливы и выносливы в походах, славяне часто закупали и использовали их в военных действиях.
Всадники числом около полусотни выехали на луг и остановились оглядываясь. Затем осторожно, медленно рассредоточились и направились к крепости. Годлав рассмотрел их вооружение. На воинах были кожаные защитные куртки, наверняка подшитые металлическими пластинками; на левом боку висели короткие прямые мечи, в левой руке они держали маленькие прямоугольные щиты, в правой — пики. Головы их были непокрытыми, и длинные волосы развевались на ветру.
Саксы приблизились на безопасное расстояние к крепости и стали разглядывать её. Защитники молча рассматривали врагов. Стояла тишина, даже слышно было, как в лесу перекликались встревоженные сороки.
И вдруг из леса выехали три телеги, каждая из которых была запряжена парой лошадей. На телегах размещались какие-то механизмы, скрытые под набросанными на них шкурами животных. Телеги сопровождались двумя десятками пеших воинов. Опытным взглядом князь определил, что под шкурами были скрыты машины, метавшие на большое расстояние жерди с железными наконечниками, ими саксы легко пробивали заборы над крепостными стенами и наносили большой урон защитникам. Он наклонился к сыну:
— Рерик, видишь эти повозки?
Рерик, зоркими совиными глазами рассматривая скопление телег, ответил резким дискантом:
— Вижу, отец. Это против нас привезли орудия вороги?
— А что это за орудия, по-твоему?
Мальчик наморщил лоб, на мгновение задумавшись, ответил:
— Думаю, будут стрелять копьями!
— Почему так считаешь?
— Длинные очень. Те, что бросают камни, покороче будут.
Годлав удовлетворённо кивнул головой:
— Правильно мыслишь, сын. Будут бросать пики, но только из заострённых жердей.
— А почему они следом за разведчиками выехали, папа?
— Я сам над этим думаю, — медленно ответил князь. Действительно, все осадные орудия в любом войске двигаются где-нибудь сзади, в крайнем случае, в середине колонны. Как эти три телеги оказались в передовом отряде и с какой целью, совершенно непонятно. Может, саксы замыслили какую-то каверзу, и в этом неожиданном шаге таится какое-то коварство?
Годлав оглядел окрестности, надеясь найти какой-нибудь признак, по которому можно было бы раскрыть замысел противника. Но ничего подозрительного не заметил. Перед крепостью крутились на лошадях разведчики неприятеля, да стояли эти три злополучных военных орудия, невесть зачем оказавшиеся вблизи крепостных стен…
И тут князя осенило: это та безалаберность, которую порождает каждая война, когда по каким-то неведомым причинам путаются военные планы и проигрываются сражения, когда перемешиваются подразделения войск, когда на пустом месте возникает неразбериха во вроде бы отлаженном военном хозяйстве. Вот как, видно, всё произошло сейчас: наверняка ездовые где-то отстали или заблудились, просёлочными дорогами решили сократить путь, спешили, гнали лошадей и нечаянно оказались прямо перед городом Рериком. И теперь стоят в растерянности, не зная, что предпринять. Этим промахом противника нельзя не воспользоваться!
— Саксы допустили ошибку, и мы их за это накажем! — быстро проговорил Годлав сыну и подозвал начальника конного отряда.
— Бери две сотни и немедленно ударь по противнику! Да захвати факелы, чтобы сжечь орудия!
Тот молча кивнул и быстро сбежал по лестнице. Послышались команды, всадники вскочили на коней. В это время был спущен мост через ров, открылись крепостные ворота, на простор вырвалась лава конницы и стремительно помчалась на противника.
При появлении всадников саксы стали заворачивать коней и проворно направились к лесу. Но и возницы телег начали повёртывать телеги, они торопились, а повозки сцепились оглоблями и колёсами и загородили въезд в лес. Тогда конники кинулись в чащу и тотчас наткнулись на засеку, которая была устроена в незапамятные времена против внезапных нападений противника: срубленные на высоте человеческого роста, поваленные деревья перепутались стволами и ветвями и через них не только конный, но и пеший воин не мог пробраться. Всадники стали метаться из стороны в сторону. Общую сумятицу усугубила прислуга орудий, беспомощно пытавшаяся растащить телеги. Тут их и застала конница бодричей. Послышался боевой клич:
— Со-ко-лы-и-и-и!
Всадники налетели на врагов, и началась страшная рубка. Защитники крепости видели, как сбились в кучу всадники, засверкали на солнце мечи, донёсся звон металла, яростные крики, конское ржание…
Схватка закончилась так же быстро, как и началась. Большая часть саксов была изрублена, немногие сумели скрыться в лесу, по лугу носились кони, потерявшие своих седоков. От факелов задымились повозки, скоро пламя охватило их со всех сторон, сухое дерево горело высоким ярким пламенем.
И тогда на стенах началось ликование. Все понимали, что это была всего-навсего маленькая победа, но она вселила в сердца надежду на счастливую оборону: раз началось с успеха, значит, и завершение станет удачным! Некоторые не выдержали, выскочили за ворота, кидались к конникам, обнимали их, шли рядом с их стременами.
Разбежавшихся коней без седоков повылавливали и загнали в крепость, ворота были затворены и заперты, мост поднят.
Часа полтора перед крепостью было тихо и безлюдно. Но вот из леса стали выезжать конники, их становилось всё больше и больше, они постепенно окружали крепостные стены со всех сторон. За конницей начали выходить пешие войска, выезжали телеги с осадными орудиями, а также груженные различной поклажей. Прибывшие неторопливо, по-деловому стали располагаться на лугу: распрягали лошадей и пускали их кормиться травой, разгружали привезённые припасы, ставили палатки из кожи, возводили шалаши. Скоро большая часть неприятельских воинов выдвинулась к крепости и на расстоянии чуть больше полёта стрелы стала копать ров и возводить вал. В лесу застучали топоры, враги тащили брёвна и ставили их наверху вала заострёнными концами вверх. Вокруг города воздвигались осадные сооружения. Защитники с мрачным видом следили за всеми приготовлениями неприятеля.
— Папа, гляди, гляди! Сколько на море кораблей появилось! — вдруг закричал Рерик.
Годлав обернулся. С высоты главной крепостной башни, на которой они стояли, было видно, как по краю горизонта медленно растекалась масса сереньких точек. Это могли быть только военные корабли датского короля Готфрида.
— Ничего, сын. У нас достаточно войска, чтобы отразить морских разбойников, — спокойно ответил князь. — Главное, уверенность и выдержка. Тогда можно так умело расположить наших воинов, что они отразят любое нападение противника.
Однако на сердце князя скребли кошки: такая сила подвалила к стольному городу Рерику, какой он никогда не видел. Видно, враги замыслили не простой грабительский набег, а имеют более серьёзные намерения. Как видно, племени бодричей грозит смертельная опасность…
На другой день строительство осадных сооружений продолжилось с ещё большим рвением. Кроме того, перед валом были выставлены орудия, которые начали стрелять по городу просмолёнными головешками и дротиками с привязанной к ним зажжённой паклей. «Фррр!» — со зловещим шуршанием пролетали они над головой, оставляя за собой грязновато-дымчатый след, и Рерик невольно пригибал голову. Потом заметил, что отец, дядя и другие воины, стоявшие на башне, вели себя так, будто никаких стрел и дротиков не было и в помине, и он устыдился своей слабости и, напрягая все силы, старался не обращать на них никакого внимания.
Он видел, как то в одном, то в другом концах города вспыхивали пожары, деревянные здания были хорошей пищей для огня. Но тотчас к местам возгорания кидались женщины, дети, старики и все те, кто не стоял на крепостной стене. Они скидывали с домов и теремов головешки и дротики, лили воду, тушили пламя. Тотчас образовывались цепочки людей, по которым от колодцев передавались ведра с водой. Рерик видел, какого труда и напряжения требовалось от жителей города: едва удавалось затушить огонь в одном месте, как пожар возникал в другом, третьем, пятом. Люди метались от одного возгорания к другому, спасая дома и имущество от уничтожения.
— Что наши орудия молчат? — недовольно проговорил Годлав. — Опять что-нибудь не так?
И как бы в ответ на его слова со стен крепости во вражеские установки полетели камни, длинные копья. Послышались глухие удары, в разные стороны полетели щепки, падали поражённые вражеские воины. Им на смену подбегали другие, устраняли повреждения, наводили орудия, стреляли.
Неприятель выдвинул новые механизмы, они стали метать куски породы, которые с грохотом ударялись в крепостные стены, скатывались в ров, некоторые попадали в ограждения, за которыми укрывались защитники крепости; некоторые из них падали замертво, другие с криком катились по помосту, хватаясь за рваные раны…
С моря подошло несколько кораблей и тоже стали стрелять по крепости дротиками и камнями. Защитники в ответ послали сотни пик, обмотанных горящей паклей; они глубоко врезались в корпуса судов, и скоро многие из них пылали ярким пламенем. Было видно, как матросы бросались в воду, вплавь спасались от погибели. Остальные суда ушли восвояси. Бодричи торжествовали победу.
На третий день осады к воротам крепости двинулись навьюченные мешками кони, нагруженные землёй повозки; прикрываясь щитами, с вязанками хвороста, бежали воины; всё это скидывалось в ров. Защитники поражали врага стрелами и дротиками, образовывались груды трупов лошадей и людей, но движение продолжалось, пока ров не был заполнен до краёв.
Тогда к воротам крепости двинулся таран. На специальной раме был подвешен срубленный и заострённый дуб; грубо сколоченные колеса глубоко врезались в землю. Таран толкали десятки воинов, их прикрывала деревянная крыша, на которую были накинуты мокрые шкуры.
Годлав, едва увидев выходивший из ворот частокола таран, тотчас стал отдавать приказания:
— Смолу! Котлы со смолой немедля!
На верёвках были быстро подняты чёрные от дыма костров котлы, и несколько воинов на жердях понесли их к краю башни; Рерику в нос ударил едкий запах смолы, он закашлялся и отвернулся. К нему повернул чумазое лицо один из воинов, весело крикнул, блеснув белыми зубами:
— Что, княжич, не по вкусу пришлось наше варево?
Котёл установили у самого края башни, начали ждать приближения тарана. Вот он медленно дополз до рва. Рерик надеялся, что колеса громоздкой махины утонут в рыхлой земле, набросанной в ров. Но, видно, вражеские воины под навесом запаслись толстыми досками, которые настелили под них, и таран продолжал двигаться, пока не упёрся в ворота.
— Лейте смолу! — громким голосом приказал Годлав.
Желтовато-тёмная жидкая масса низверглась на крышу тарана, но тут же стекла по мокрым шкурам, не причинив вреда, земля вокруг тарана задымила, зачадила, кое-где побежали весёлые огоньки пламени; из-под крыши раздались крики, видно, брызги смолы попали на некоторых воинов. Но таран остался нетронутым. Сверху было видно, как концы бревна стали раскачиваться, сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, и вот первый удар потряс окованную железом дверь; она задрожала, но выстояла. Удары продолжались вновь и вновь, и Рерик чувствовал, как от ударов мелко-мелко начала дрожать вся башня.
По приказу Годлава воины сбрасывали обмотанные просмолённой паклей дротики и пики, обрушивали огромные камни, но крыша тарана осталась нетронутой, будто заколдованная. А удары следовали один за другим; вот уже прибежал воин снизу и доложил, что дверь стала поддаваться, одна из петель дала трещину и долго не продержится. Тогда князь распорядился заложить проезд в башне заранее приготовленными брёвнами и кирпичами.
На другой день с утра в лагере противника стало наблюдаться необычное оживление. С восходом солнца запылали костры, на них готовили пищу. Вокруг костров стали собираться воины в полном облачении и при оружии; наблюдатели заметили, что из леса неприятель стал выносить длинные лестницы.
— Надо ждать приступа, — уверенно сказал Дражко, и князь согласился с ним. Защитникам понёсся приказ готовиться отразить неприятеля, но на стенах и без того заметили приготовления врага и изготовились к бою.
И вот по всему протяжению неприятельского лагеря начались перестроения. Вперёд вышли стрелки и направились к крепостной стене. Они выстроились в несколько линий, прикрылись щитами и начали обстрел защитников. Вражеские воины на мгновение приоткрывали щиты и, выпустив стрелы, тотчас прятались за них. Со стен летели стрелы, дротики, копья, кого-то выбивали из строя, но усиленный обстрел крепости продолжался; стрелы летели плотно, невозможно было высунуть носа из-за ограждения, появились первые раненые и убитые. Полетели через головы защитников огненные снаряды, в городе запылали пожары; дым стелился над городом и лениво уплывал в сторону моря; гулко бил таран в железную башенную дверь.
Рерик видел, как отец, дядя и другие на башне с трудом сохраняют спокойствие, но заметно было, как волнение всё больше и больше охватывало их: вот отец машинально несколько раз разгладил тонкие усы, вот дядя вынул наполовину и вновь задвинул в ножны свой меч, иные тоже делали какие-то непроизвольные движения.
Наконец к городу кинулись штурмующие подразделения. Вражеские воины ловко и быстро стали приставлять лестницы к стене и карабкаться наверх. И аут возбуждение охватило защитников. Они уже не прятались за ограждение, а становились открыто в пространстве бойниц и орудовали кто как мог: кто-то баграми сталкивал лестницы со стены, другие лили на головы врагов кипяток и смолу, иные, перевесившись через край, в упор расстреливали их из луков. Никто уже не думал о своей безопасности, у всех было одно стремление — не допустить вражеских бойцов в город и любыми путями и средствами уничтожить их!
Рерик, прижавшись к задней кромке башенного зубца, с трепетом наблюдал, как стремительно пролетали над ним камни, стрелы и дротики, слышал доносившийся снизу рёв разъярённой толпы, крики и стоны, звон металла, и все эти звуки периодически перекрывались грохотом таранного бревна.
У передних зубцов башни плотно стояли воины; они наклонялись и работали руками так, будто на реке пробивали прорубь, ухали, охали, выкрикивали крепкие словца, подбадривали друг друга. Иногда некоторые из них падали на помост, отползали в сторону, морщась или крича от боли, а другие оставались лежать неподвижными, их за руки-ноги уносили по лестнице вниз. Всё это Рерику было и интересно, и страшно одновременно, он следил за всем, стараясь не упустить ничего из виду.
Ряды защитников редели.
Внезапно над краем башни появилось бородатое лицо сакса с дико вытаращенными глазами. И тут же Годлав с внезапно потемневшими глазами, как-то странно вытягиваясь, вдруг рванулся к противнику, стремительно взмахнул мечом — голова вражеского воина отделилась от туловища и покатилась по помосту. Рерик, боясь пошевелиться, заворожённо смотрел на неё, замечая, как тускнеют широко открытые глаза, а из среза мяса вытекает глянцево блестевшая на солнце тёмно-красная кровь…
Отец со странно неподвижным лицом повернулся к Рерику, его круглые глаза непонимающе уставились на сына, потом он вдруг закричал срывающимся голосом:
— Что здесь делает дитя? Почему он здесь оказался? (Как будто не сам привёл его на башню ранним утром!) Убрать немедленно!
Рерика подхватили дюжие руки воинов и потащили вниз. Он был настолько поражён всем виденным, что не сопротивлялся и молча и покорно дал упрятать себя в каком-то закутке крепостной стены.
Годлав между тем, чувствуя во всём теле дрожь возбуждения и всё ещё судорожно сжимая в руке меч, осматривал крепостные стены, стараясь определить, как идёт сражение, не сумели ли где-нибудь прорваться вражеские воины на стену. Но защитники стояли твёрдо. Он бросил взгляд на город. В трёх или четырёх местах полыхали пожары. Что горело — дома ли горожан или терема бояр или купцов — разбираться было некогда; заметил только, что там бегали люди, значит, можно рассчитывать, что распространения огня на весь город не допустят.
С разных участков обороны прибегали бойцы, сообщали, как складывались дела. Как он и ожидал, не выдержал отряд Микелича. Опытным взглядом заметил Годлав там какое-то замешательство, ещё непонятно было, что произошло, ещё не показались на помосте вражеские воины, но, чувствуя недоброе, он слетел по лестнице к сидевшей вдоль стены княжеской дружине, выдохнул:
— За мной! Мечи к бою!
И — точно: навстречу, выпучив бессмысленные, разверстые ужасом, незрячие глаза, бежало несколько человек, не слыша криков князя. Он не стал их останавливать, чтобы не терять времени, а по лестнице выскочил на помост: здесь увидел несколько саксов, теснивших защитников, освобождавших место для лезущих снизу всё новых и новых вражеских воинов.
— Эх, я вас! — не удержался он от восклицания и полоснул мечом первого попавшего. Тот рухнул без звука, успев схватить судорожным движением отваливающееся плечо.
Мимо пробежали его дружинники, оттеснили от противника; началась молчаливая свирепая рубка, прерываемая иногда глухими выдохами, хрустом разрубаемых костей. Помост быстро был очищен от врагов, тела сброшены вниз.
— А где Микелич? — спросил Годлав.
— Погиб Микелич, — эхом ответил кто-то. — Вон там мы его положили.
И князь увидел старейшину. Тот лежал возле расщеплённого деревянного заграждения, свернувшись калачиком; в груди у него торчала стрела, она пробила тонкую, изношенную кольчужку напротив сердца; смерть, как видно, наглупила мгновенно, на лице убитого было выражение лёгкого удивления и успокоения одновременно.
«Погиб из-за своей скаредности и прижимистости, — невольно подумал Годлав. — Вечно он на всём выгадывал, сородичей во всём ущемлял, копил богатства. Зачем они теперь ему?»
И почему-то стало неловко и даже стыдно за те недоброжелательные слова, которыми он встретил Микелича с отрядом; надо было не тогда корить, а раньше приехать к нему в родовое поместье и потребовать получше вооружить своих воинов…
С тяжёлым чувством Годлав вернулся на главную крепостную башню.
— Ну что, князь, кажется выстояли? — встретил его Дражко, поблескивая весёлыми глазами. — Натиск слабеет, кое-где противник отступил. Скоро отхлынет повсюду.
— Ты так думаешь? — отстранённо ответил Годлав и подошёл к краю башни. Поле боя было как на ладони. Действительно, саксы и даны поспешно бежали к своему лагерю, провожаемые победными криками защитников. Возле стены лежали кучи трупов, разломанные лестницы, проносились невесть как оказавшиеся здесь осёдланные лошади.
Князь устало спустился прямо на помост.
— Дядя, посмотри на город, много пожаров?
— Да нет, всего два осталось. Но там копошатся люди, думаю, справятся.
— Слава богам. — Годлав сделал какое-то неопределённое движение руками. Потом собрался, тяжело встал, произнёс: — Пусть объявят неприятелю, что можно убрать раненых и убитых. Да и нам надо заняться тем же самым…
Отступая, вражеские воины пытались отвезти назад таран, однако его колеса соскользнули с досок и глубоко увязли в рыхлой земле; охрана ушла, а следом разбежалась и прислуга. Тогда Годлав приказал открыть ворота, таран облили смолой и подожгли. Долго он дымил, распространяя вокруг горький, едкий дым.
Три дня враг отдыхал и собирался с силами. На четвёртый день всё повторилось в той же последовательности: сначала к крепости подошли лучники и начали засыпать её защитников тучей стрел, а потом по лестницам полезли штурмующие. Но на сей раз к ним прибавились морские суда. Первый ряд их высадил несколько отрядов на пристани, где и завязалось ожесточённое сражение; второй ряд забрасывал стены и город камнями и горящими пиками. Защитники в ответ посылали огненные снаряды, и вот уже многие корабли запылали. Но врагам удалось захватить пристань, и они стали карабкаться по крутому берегу к крепостной стене. И в этот момент Годлав бросил против них свою дружину. С копившимися днями свирепостью и яростью дружинники по крутой обрывистой круче свалились на головы разрозненных данов и в короткой схватке уничтожили большинство их; лишь немногие успели спастись на кораблях, которые поспешили уплыть в море.
Это произошло так быстро, что противник не успел воспользоваться отвлечением сил на морском побережье и ударить усиленными подразделениями с суши. Годлав торжествовал победу.
— Ещё одна такая победа, — возбуждённо говорил он окружившим его старейшинам, — и враг уйдёт от наших стен. Ему просто нечем будет воевать.
— Надо только поймать такой момент и умело им воспользоваться, — поддержал его Дражко.
Приступ между тем продолжался. Дважды приходилось бросать дружинников в опасные места и сбрасывать вражеских воинов со стены. Наконец натиск ослаб, противник стал выдыхаться.
— Смотри, князь, сейчас враг побежит от стены. Хорошо бы взять тебе конницу и ударить по ослабевшему, усталому врагу! Вихрем пронестись по лугу, редко кому удастся спастись за частоколом! — загорелся Дражко.
— Ты прав, дядя! — глаза Годлава лихорадочно блестели, он чувствовал, как жар из груди бросился в голову. — Прикажу своим дружинникам садиться на коней, а ты вели в нужный момент открыть ворота!
Он понял, что настал решающий момент сражения, тот момент, который может решить исход всей войны. Нечасто они, такие выгодные ситуации, возникают в ходе войны, и умелое использование даёт решительную и быструю победу; не использовать их, значит совершить преступление перед своим войском и народом, а возможно, и проиграть всю кампанию.
И через некоторое время защитники увидели волнующую картину: на быстроногих откормленных конях выскочили из ворот княжеские дружинники, красиво развевались за плечами у них короткие разноцветные плащи, а спереди на белом скакуне скакал князь Годлав; пригнувшись к холке коня, он врезался в толпу бегущих врагов и наносил молниеносные удары направо и налево. Следом за ним рубились дружинники. Со стен раздавались радостные крики, люди махали руками, одеждой, потрясали оружием.
И вдруг из-за частокола начала вываливаться лавина вражеской конницы; масса всадников, растекаясь по полю, стала отрезать княжескую дружину от крепостных ворот. Был момент, когда бодричам можно было ещё остановиться и проскользнуть обратно в крепость, но князь был слишком увлечён преследованием бегущего противника и вовремя не заметил опасности. Уже многие дружинники, увидев пагубность своего положения, заворачивали своих коней, на ходу крича князю, а он продолжал гоняться по полю за лёгкой добычей. Защитники молча, с замиранием сердца следили за действиями своего отчаянного князя.
Наконец он остановился. Трудно сказать, что заставило его это сделать. То ли увидел вражескую конницу, то ли сработало чутьё воина, предупреждающее об опасности. Он мельком огляделся и понял всё. Со своей дружиной он оказался в ловушке, из которой не было выхода. Оставалось либо сдаться, либо вступить в последнее сражение. Годлав решил биться. Он крикнул, чтобы воины примкнули к нему, ударил пятками в бока скакуна и рванулся в гущу неприятельской конницы…
С высоты крепостной стены было видно, как вокруг князя всё закружилось, закрутилось, завертелось в диком хороводе, засверкали мечи, послышался звон оружия, крики… Потом вся конная и людская масса двинулась в сторону вражеского лагеря; различить в ней, кто из дружинников остался жив, цел ли князь, было невозможно. На стене среди защитников стоял Рерик. Прижав кулачки к губам, он молча, исподлобья следил за всем происходящим на поле брани, из его немигающих глаз текли медленные слёзы.
Потянулись долгие минуты. Люди всматривались во вражеский лагерь, надеясь разглядеть и понять, что там происходит. Наконец, из ворот частокола выехал на чёрном скакуне король Дании Готфрид, вокруг — его свита; следом Ходо, кениг саксов, а далее воины на конях, знатные вельможи как саксонские, так и датские. За ними на некотором расстоянии на верёвках четверо воинов вели князя Годлава; даже издали было видно, что он сильно пострадал во время схватки: одежда на нём была разодрана, по лицу струилась кровь. Несмотря на ранения, князь держался мужественно: ступал твёрдо, голову нёс высоко.
Его подвели к частоколу, верёвки перекинули через зубцы брёвен, а затем подтянули к самому их верху. Защитники горестно ахнули: их князь висел на виду всех, распятый на вражеском укреплении. Готфрид поскакал на безопасное расстояние к крепостной стене города, подбоченясь, стал кричать:
— Слушайте меня, короля данов Готфрида! Мы пленили вашего государя! Вот он, перед вами! Его судьба зависит только от вас! Если вы сдадитесь на милость победителей, откроете крепостные ворота и впустите мои войска, князя я помилую и верну вам живым и здоровым, в этом моё королевское слово! А если откажетесь, он будет расстрелян на ваших глазах!
Защитники подавленно молчали. Рерик тёрся лицом о бок дяди Дражко, просил жалобным голосом:
— Дядюшка Дражко, дядюшка Дражко, ну сделайте что-нибудь, освободите папу! Прошу вас, дядечка, сделайте что-нибудь!
В этот момент Годлав вдруг напрягся и крикнул что есть силы:
— Слушайте меня, мои соплеменники и мои верные воины! Не слушайте короля, он обманет! Бейтесь до конца с проклятыми захватчиками! Стойте мужественно, а обо мне не беспокойтесь! Я рад отдать свою жизнь за вас!
Готфрид резко развернул коня, крикнул:
— Заткните ему пасть!
Даны кинулись к князю, всунули ему в рот кляп.
На верхней площадке главной башни крепости собрался совет всех старейшин племени, присутствовал и начальник войска варангов Стемид. Все стояли хмурые, повесив головы.
— Что будем делать, братья, как будем поступать в такой тяжкой обстановке? — спросил старец Мечислав, избранный вечем Рерика посадником города.
— Надо бы старшого избрать, чтобы руководил нами, — произнёс Дражко после некоторого молчания. — Нельзя нам без князя…
— Ты что же это — при живом-то князе хочешь избрать нового князя? — возмутился Внислав.
Все зашумели, высказывая возмущение словами Дражко:
— Ась, что ты сказал?
— Нет, что ты сказал? И нечего притворяться глухим!
— Я не предлагал выбирать нового князя…
— Как не предлагал? Вот только что при всех высказался, все слышали!
— Не будем пререкаться, — вмешался Мечислав. — Ссора до добра никогда не доводила. Тем более сейчас нам надо быть как никогда сплочёнными и едиными. Мне представляется, что войско нельзя оставлять без полководца, это чревато тяжёлыми последствиями. Поэтому на время отсутствия князя мы должны избрать себе военного руководителя. И на это место больше всех других подходит двоюродный брат Годлава, всеми уважаемый Дражко. Может, кто по-иному думает, другого человека предложит?
Но все стали кивать в знак согласия.
— Теперь давайте решать, как отвечать на предложение короля Готфрида…
Военачальники заволновались. Беда свалилась внезапно и внесла сумятицу в умы. Поэтому и предложения стали поступать самые неожиданные:
— Надо сделать внезапную вылазку и спасти нашего князя! — решительно заявил Внислав.
— Глупости говоришь! — тотчас возразил Дражко. — Только мы отворим ворота, как саксы расстреляют Годлава, и мы не сумеем помешать!
— Тогда может предложить поменять на пленных?
— Сколько их у нас? Десяток? Да и кто такие? Простые воины, ни одного знатного дана или сакса нет.
— Так как же быть? Неужели придётся сдаваться? — спросил один из старейшин.
Повисло долгое молчание. Наконец Мечислав произнёс отрешённо:
— Столицу бодричей Рерик запретил сдавать сам князь Годлав. Можем ли мы нарушить его приказ?
— Князя надо выкупить, — вышел вперёд Дражко. — Я так думаю, что состоятельные люди отдадут всё, что у них есть, кое-чем поделятся рядовые граждане. Прикинем сейчас же, сколько сможет собрать город сокровищ.
— Прикинуть мы можем, — медленно произнёс Внислав. — Ну а коли откажутся вороги от нашего выкупа?
После тягостного молчания вопросом на вопрос ответил древний Мечислав:
— Неужто предоставим ворогу на разграбление наш город, своими руками отдадим ему наших жён и дочерей на поругание?
— Решено! — встрепенулся нетерпеливый Внислав. — Предлагаем Готфриду выкуп, какой он запросит, и не больше!
На том и решили. Наметили состав посольства к королю данов, которую возглавил Мечислав. Через некоторое время она вышла из главных ворот и направилась к вражескому лагерю. За ним молча и сосредоточенно наблюдали высыпавшие на стены почти все жители города. Его у ворот частокола встретил со своей свитой Готфрид.
Чуть склонив голову в поклоне, Мечислав проговорил степенно:
— Обсудили мы, старейшины племени бодричей, твоё предложение, король данов, и решили единогласно, что можем за жизнь нашего князя отдать выкуп такого размера, какой сам назначишь.
У Готфрида высоко вверх полезли брови, и всё его узкое лицо с маленькими весёлыми глазками сморщилось, будто он собирался громко чихнуть. Потом рассмеялся и, оглянувшись на своих подчинённых, весело и издевательски спросил:
— Ну, а если я назначу такой выкуп, который будет не под силу собрать вашему городу, тогда что?
— Если мы сразу не соберём, то выплатим по прошествии последующих лет.
— Вон как! А не получится так, что просто-напросто надуете меня? Отдам вам вашего князя, отойду с войском в свои земли, а вы возьмёте да и заявите, что ничего не должны или, чего ещё хуже, что запросил я слишком дорого, стало быть, поступил нечестно, тогда и можно отказать, не поступаясь совестью. Что ты на это скажешь, почтенный старец?
— Наше слово твёрдо. Сколько запросишь, король, столько и передадим в твои руки. Сегодня или после. Мы слово держим крепко.
Король дёрнул поводья, конь его сделал скачок вперёд, но Готфрид тотчас его усмирил и заставил неторопливым шагом объехать вокруг бодричского посольства. Как видно, раздумывал, соглашаться ему на предложение или отклонить его. Остановился перед Мечиславом, долго молчал, глядя на гриву коня. Потом неожиданно быстро вскинул голову, рассмеялся весело и раскатисто:
— А мне мало вашего выкупа, каким бы он ни был! Мне подавай весь город! Целиком и полностью! Со всеми потрохами хочу иметь столицу вашего племени! Вот так-то, старец!
— Стало быть, это последнее твоё слово, король данов?
— Да, последнее! Если не согласитесь на него, то ваш князь будет казнён на виду всего города!
— Одумайся, король данов Готфрид! Пролитие крови пленного чёрным пятном ляжет на твою жизнь и жизнь твоих детей и внуков! Никогда не считалось достойным делом убийство безоружного человека. И ничего ты не приобретёшь, коли казнишь князя, а потеряешь большие богатства, которые мы тебе предлагаем!
— Ха! Он предлагает! Не надо мне предлагать!
Я расправлюсь с вашим князем, а потом возьму приступом Рерик и получу все ваши богатства, да ещё мои воины поразвлекаются с вашими прекрасными женщинами!
— Что ж, нам хотелось разойтись с миром, но, как видно, все наши старания оказались бесполезными. Но знай, король данов Готфрид, небо покарает тебя за твои жестокость и бессердечие!
С этими словами Мечислав круто повернулся и пошёл к крепости, следом за ним двинулось и посольство. Когда они скрылись за воротами, Готфрид произнёс властным голосом:
— Десятку лучников ко мне!
К нему подбежали стрелки, готовые выполнить любое его указание.
— Встаньте напротив князя бодричей на расстоянии пятнадцати шагов и ждите моего приказа.
Я лично буду командовать вами при его расстреле!
Стрелки исполнили так, как велел король. Готфрид взмахнул платочком, выкрикнув неожиданно — звонким голосом:
— Стреляйте!
Привязанный к частоколу, израненный Годлав, измученный долгим висением на верёвках, сделал последнее усилие, поднял голову и посмотрел на родной город, защитников, молча смотревших на него, выплюнул кляп и крикнул что есть силы:
— Не сдавайтесь, братья и сёстры! Бейтесь насмерть, но не сдавайтесь! И простите меня за мой роковой просчёт и ошибку!..
И тотчас десять стрел вонзились в тело князя. Голова его упала на грудь, тело обвисло.
Защитники города замерли в скорбном молчании. Мужчины бессильно сжимали оружие, по лицам женщин текли слёзы.
Горяча скакуна, Готфрид проскакал вдоль крепостной стены, выкрикивая:
— Можете забрать своего князя, видите, какой я великодушный! Похороните по своим обычаям, а завтра ждите в гости меня! И даю вам на раздумье до завтра. Не сложите оружия, пощады от меня никому не будет!
Город молча слушал его слова.
Датские воины сняли с частокола князя, положили на полотно и принесли к воротам крепости. Отсюда его забрали горожане.
Тело покойного обрядили и положили на берегу Балтийского моря, на самом возвышенном месте. Начался великий плач по всему городу. Люди прощались со своим князем. Рерик стоял возле гроба, прижавшись к матери, глаза его были сухими, только иногда он вздрагивал от сдерживаемых рыданий. Вечером Годлав был похоронен. В могилу были положены оружие, одежда, обувь, драгоценности, забитый скакун князя — всё то, что должно было пригодиться ему на том свете. Над могилой был насыпан курган[2]. Утро выдалось хмурое, неприветливое. С моря неслись рваные тучи, неласковое солнце порой прорывалось сквозь них, освещая опустевшие улицы города. Все, кто мог держать оружие и чем-то помочь защитникам, вышли на крепостные стены. Жители были полны решимости до конца отстаивать столицу княжества, но понимали, что с гибелью князя и его дружины положение города было почти безнадёжным.
Лагерь противника стал просыпаться поздно. Видно, Готфрид и военачальники решили дать хорошенько отдохнуть своим воинам. Вот зажглись костры, на которых готовилась еда, дразнящий запах мяса разносился по всей округе.
Позавтракав, вражеские воины стали готовиться к приступу. Скоро стал ясен замысел неприятеля: все свои силы король данов Готфрид и герцог саксонский Ходо сосредоточили против западной части стены, которую удалось частично разрушить с помощью метательных орудий; с моря подходили военные корабли с десантом.
Вот построение закончилось, и над полем повисла та величаво-трагическая тишина, которая предшествует кровопролитному сражению. Штурмующие сосредоточенно переглядывались между собой, поправляли на себе снаряжение, прилаживали поудобнее оружие. Осаждённые молча прощались друг с другом, обнимали родных и близких, соседей по крепостной стене. Приближалась роковая минута.
И вдруг с востока из леса стала вываливаться конница с воинами, на которых красовались островерхие шлемы. Такие могли быть только у новгородцев. Всадников становилось всё больше и больше, вот они начали растекаться по лугу и окружать германцев, и скоро всё вражеское войско было зажато между крепостью и новгородцами. За несколько минут обстановка изменилась самым коренным образом: теперь уже не защитники города, а их враги оказались в безнадёжном положении. Горожане взорвались бурей ликования, спасение пришло тогда, когда его никто не ожидал.
Мудрый старец Гостомысл, приведший новгородское войско к городу Рерику, находился к глубоком раздумье. Обозревая боевое поле, он видел, что достаточно отдать ему приказ о наступлении, как объединённое германское войско будет уничтожено совместным ударом защитников столицы и новгородцев; немногим удастся вырваться из плотного кольца. Но спасёт ли эта победа бодричей от будущих нашествий западных соседей, принесёт ли она мир на эти земли? Скорее всего, нет. Оправившись от поражения, враг снова будет собирать силы для того, чтобы отомстить за неудачу и взять верх над бодричами. Не сможет уже Гостомысл помочь родственному племени в другой раз. Ему уже восемьдесят лет, жизнь на исходе, а те, кто придёт ему на смену в Новгороде, едва ли станут так болеть за далёкое славянское племя. Тогда едва ли оно выстоит против мощного противника…
Он, Гостомысл, провёл много войн, участвовал во многих битвах, одержал много побед, испытал и горечь поражений. В этих войнах он потерял своих четверых сыновей, у него не осталось наследников и на нём прерывается династия новгородских князей. Видно, после него будут править страной избранные народным вече посадники. Вот только что ему сообщили о гибели Годлава, князя бодричей и его зятя: да, даже победы не несут только одного счастья и удовлетворения, они обязательно сопровождаются невосполнимыми потерями, и Гостомысл к концу своей жизни пришёл к убеждению, что лучше всякой войны, всякой громкой победы бывает только достигнутый переговорами полюбовный мир. Он, как правило, вёл к длительному спокойствию, к процветанию страны, улучшению и так нелёгкой жизни народа. А война разжигала новую войну, победа разжигала у противника ярость и желание отомстить за горечь поражения, и всё это вело к новым бесконечным войнам. Так стоит ли и сейчас заканчивать далёкий поход кровавым сражением?..
Полулёжа в походном возке, он слабым мановением руки подозвал к себе боярина Оногаста, приказал:
— Пошли к противнику воина с предложением переговоров. Пусть он пригласит ко мне короля Готфрида и кенига саксов Ходо.
Боярин кивнул головой, тотчас исчез. Прошло довольно длительное время, наконец Оногаст подъехал к князю и проговорил:
— Кениг саксонский Ходо прибыл со свитой на переговоры.
Гостомысл приподнялся на подушке, уселся поудобнее, сказал:
— Зови.
К возку подъехал кениг, соскочил с коня, остановился перед князем, кивнул головой в знак приветствия. Это был 30-летний мужчина, бородатый, длинноволосый, как все саксы. Одет он был в длинную до колена рубашку, поверх которой красовался блестящий металлический панцирь, на плечах висел короткий плащ синего цвета, отороченный золотой каймой; ноги обуты в жёлтые ботинки, чулки обмотаны ремнями; на голове лихо сдвинута вязаная шапочка, по-видимому, служившая подшлемником.
— Я бы хотел видеть и короля Готфрида, — сказал ему Гостомысл по-германски, который он знал с ранних лет. — Нельзя переговоры вести за его спиной.
— Король данов Готфрид сбежал, пользуясь общей сумятицей, — ответил Ходо басовитым голосом. — Его войска находятся в моём подчинении.
Гостомысл кивнул. Помолчал. Потом стал говорить, неторопливо, степенно:
— Долго ли нам воевать, Ходо? Сколько я живу, столько мы сражаемся друг с другом — славяне и германцы.
Кениг переступил с ноги на ногу, его брови от удивления полезли вверх. Как видно, он ожидал услышать условия сдачи немецкого войска, а старец вдруг заговорил совсем о другом.
— Может, стоит нам с тобой сделать попытку установить между нашими народами вечный мир, чтобы люди не боялась друг друга и жили в тишине и спокойствии?
— Каким образом? — сглотнув слюну, спросил Ходо.
— Дать клятву своим богам, что будем свято соблюдать заключённый договор, и разойтись без битвы и кровопролития.
Ходо во все глаза смотрел на новгородского князя, боясь поверить его словам. Разве он, Ходо, упустил бы такой момент, когда враг у тебя между пальцев и стоит только сжать кулак, как он будет уничтожен? А может, старый хитрец готовит какую-нибудь ловушку? Да нет, куда ещё больше, и так он, Ходо, со своим войском в ловушке. Выходит, стоит поверить князю, тем более что у него нет иного выхода.
— Я готов поклясться на мече перед главным богом нашим Тором, что не нарушу слова своего и буду вечно хранить мир между саксами и бодричами, — твёрдо проговорил он.
— Вот и замечательно. Я тоже поклянусь нашим главным богом Перуном. Тогда наши народы будут спокойны за своё будущее, им не придётся рисковать жизнью в непрерывных кровопролитных войнах. Скажи кениг, а есть у тебя сыновья?
— Да, трое. Двое малолетних сейчас дома, с матерью, а третий со мной.
— Много ли ему лет?
— Десять недавно исполнилось.
— Вот и моему старшему внуку тоже десять лет стукнуло, а он уже потерял отца.
Гостомысл надолго задумался, закрыв глаза. Ходо уже подумал, что он уснул, что нередко бывает со старыми людьми, но вдруг князь открыл глаза и светлыми глазами посмотрел ему в лицо.
— А скажи-ка, кениг, — проговорил он помолодевшим голосом, — не договориться ли нам с тобой насчёт того, чтобы твой сын и мой внук в знак нашей дружбы и примирения жили вместе? Да, по очереди, то в твоей столице Падеборне, то в центре бодричей Рерике. Выросли бы друзьями и против друг друга никогда бы не начали войны. Это было бы покрепче всякой торжественной клятвы.
Ходо некоторое время подумав, ответил:
— Я согласен, князь. Хоть и немного живу на белом свете, но так же, как и ты, ненавижу войну и ради мира готов пойти на любые условия.
— Вот и хорошо, вот и сладились, — удовлетворённо проговорил Гостомысл. — Будем готовиться к торжественному обряду.
Гудело и волновалось народное вече столицы бодричей города Рерика. Присутствовали одни мужчины, при оружии. Большинство пришло прямо с крепостных стен, их лица ещё дышали недавними сражениями.
На помост вышел посадник Мечислав, поднял руку, успокаивая присутствующих. Его не слушались, волновались, выкрикивали:
— Почему с германцем замирились?
— Зачем ворогов выпустили?
— Кто запретил расправиться с неприятелем?
Наконец посаднику удалось установить тишину.
— Братья! — сказал он. — Вы знаете, какие беды мы испытали за последние дни. Погиб наш князь Годлав. Представляю вам его старшего сына Рерика, наследника отцовского престола. — Он положил руку на плечо рядом стоявшего Рерика. — Но ему пока десять лет, рано ещё ему княжить. Поэтому прошу народное вече утвердить при нём советника и опекуна всем известного старшину рода Дражко!
— А сколько он будет опекать Рерика? — выкрикнул кто-то.
— Согласно славянским обычаям до восемнадцати лет. В этом возрасте юноша идёт на службу и на войну, вступает во владение имением родителей. Стало быть, и Рерик станет считаться нашим князем с восемнадцати лет. А до этого по всем важным вопросам вам следует обращаться к Дражко. Дражко, поклонись обществу. Теперь ты ему будешь служить верой и правдой. Поклянись в этом.
Дражко выступил вперёд, приложил руку к сердцу, произнёс серьёзно и внушительно:
— Клянусь служить народу бодричскому верой и правдой, судить по законам и обычаям нашим русинским.
Толпа одобрительно зашумела:
— Знаем, знаем старейшину… Умный и дельный человек… Из торговых людей, такого не обведёшь, не проведёшь… Надёжный человек…
— А теперь перейдём ко второму вопросу — заключению мира с саксами и данами.
Толпа взорвалась. Люди кричали, орали, потрясая оружием и щитами:
— Не жела-а-а-ем!
— Не хотим мира-а-а-а!
— Добивать надо ворого-о-о-ов!
И тогда на край помоста вышел Гостомысл. При виде седовласого старца, худого и стройного, со строгим лицом, обрамленным длинными волосами и бородой, суровым взглядом из-под нависших бровей, толпа быстро поутихла.
— Братья мои, — негромко произнёс Гостомысл, но его услышали во всех концах площади. — Братья мои, — повторил он, оглядывая всех выпуклыми синими глазами, — не один раз мы сражаемся вместе, не один раз с войском новгородским приходил я на помощь вам, братьям нашим, бодричам. Потому что мы братья с вами по крови, потому что мы когда-то составляли с вами одну страну — Русинию. Наши предки, словене новгородские, вышли из ваших земель и, пройдя большое расстояние по берегу Балтийского моря, поселились возле озера … Ильмень. У нас с вами и язык один, и нравы, и обычаи схожие. И ваши беды и несчастья — это и наши беды и несчастья.
Гостомысл остановился, чтобы передохнуть. На площади — тишина, слышно было даже, как возились голуби на крыше храма бога Перуна.
— Братья мои, — продолжал Гостомысл, — я прожил долгую жизнь и пришёл к одной непреложной истине: мир приносят не громкие победы, а милость и доброта, проявленные в подходящий, соответствующий момент. Такое положение создалось и сейчас. Если мы уничтожим врага, он через несколько лет снова придёт под стены Рерика, чтобы отомстить нам. Но мы решили с герцогом саксов Ходо дать клятву дружбы между нашими народами и свято соблюдать её. Согласны ли вы с нашим решением?
Может, в другое время и побуянила бы толпа жителей столицы, но в присутствии глубокого старца даже самые бойкие люди потупили глаза и склонили головы в знак согласия, а некоторые стали выкрикивать негромко:
— Пусть будет так!
— Согласны мы!
— Мир — это самое хорошее дело.
— Да мы всегда были не против…
Пригласили на помост герцога Ходо. Тот вышел, сдержанный, собранный, всем существом своим чувствуя враждебность и ненависть многотысячной толпы. Жрецы вынесли и поставили на вид изображение Перуна, вырезанное из дерева: глаза у него из драгоценных камней, усы — из золотых волос, в руке держит изогнутую серебряную молнию.
К Перуну подошёл Гостомысл. Став перед главным славянским богом на одно колено, он произнёс громко и отчётливо:
— Клянусь перед тобой, богом грозового неба, насылающего на нас громы и молнии, мчащегося по клубящимся тёмно-лиловым грозовым тучам на огненной колеснице, что никогда не нарушу дружбу с герцогом Ходо и его народом саксов!
Вслед за ним на колени встал Дражко и повторил ту же клятву.
Тогда на край помоста шагнул Ходо, воткнул перед собой прямой и длинный германский меч и произнёс над ним слова клятвы:
— Клянусь богом нашим Тором хранить вечный мир и дружбу с народом бодричей. Да поразит меня своей страшной карой великий Тор, коли нарушу я свою клятву!
Князья и герцог ушли, а народ ещё долго не расходился с площади, обсуждая необычное событие…
С площади Гостомысл прошёл в горницу Умилы. Увидев его, она с тихим стоном бросилась ему на шею и замерла, не в силах сдержать слёз: столько лет не видела родного отца!..
— Ну ладно, ладно, — ласково отстранил он её и сел в кресло. — Показывай своих архаровцев, какие они у тебя выросли?
— Ну Рерика ты уже видел, — подталкивая перед собой старшого, растроганно говорила дочь. — Вырос, и не заметила…
— Соколом растёт, настоящим соколом, оправдывает своё имя. Хорошим князем будет, достойным преемником Годлаву.
Крякнул, спохватившись, что некстати разбередил сердечную рану Умилы, украдкой глянул на неё, увидел, как лихорадочно заблестели у неё глаза, заторопился перевести её внимание на сыновей.
Подозвал Рерика.
— Вот держи меч особой формы, называется саблей. Она длиннее и тоньше меча, легче для руки. Появилась недавно в восточных странах, у кочевников. Очень удобна и действенна в руках конника. Я привёз с собой мастера сабельного боя, останется здесь, пока не научит тебя всем премудростям.
— Спасибо, дед! — Рерик вытащил из ножен стальное полотно сабли, оно ярко сверкнуло в лучах солнца, бившего в окна терема. — Ух, какая красивая! Как ловко легла в руку! Я с ней никогда не расстанусь!
— А что средний, тоже такой же воинственный растёт? — глядя на худенького пятилетнего внука, спросил Гостомысл.
— Годлав назвал его в честь своего отца, воинственного и неукротимого Синеуса, — ответила Умила. — Не знаю, каким вырастет, а пока такой умненький и спокойный мальчик, что не нарадуюсь, никаких забот и хлопот с ним.
— Подойди ко мне, Синеус. Я тебе тоже подарок привёз, лук со стрелами, как раз для твоего возраста. Глаз надо упражнять с детства, только тогда из тебя выйдет меткий стрелок!
Гибкая дуга лука была сделана из разных сортов дерева, выкрашена в яркие цвета, а тетива была крепкой и в то же время мягкой, чтобы не поранить пальцы мальчика. Но Синеус как-то вяло подошёл и взял оружие из рук деда неохотно и даже равнодушно.
— Не любит он военных забав, — пыталась оправдаться мать. — Ему бы играть в тихие игры где-нибудь в углу. Задумчивый он какой-то.
— Ничего, — успокоил её Гостомысл. — Пройдут года, станет настоящим мужчиной. Жизнь заставит. Ну а меньшой-то каким богатырём растёт! Сколько ему — года три, я думаю? Ишь какой бутуз, как налитой сидит и губы надул. Ну-ка иди к деду, прими медовый пряник! Как тебя зовут?
— Трубор, — буркнул карапуз и тотчас вгрызся зубами в протянутое Гостомыслом лакомство.
— Как появился на свет, сразу так громко заорал, будто труба боевая! — растроганно говорила мать. — Ну мы его сразу таким именем и назвали.
— Полководцем ему быть, звучным голосом будет звать за собой воинов в бой! — тотчас определил Гостомысл. — Или посадником выберут, могучим басом всех на площади перекроет!
— Кто его знает, что из него получится, — вздохнула Умила. — Главное, растёт здоровенький, это самое важное. А уж там как боги распорядятся…
— Да, в наше время не знаешь, как сложится судьба у наших сыновей. Думал ли я, что при четырёх сыновьях останусь без наследника…
— Кому же передашь престол, отец?
— Вот думаю. Может, одному из твоих сыновей. Новгородцы признают… должны признать!.. Всё-таки в них течёт моя кровь! Но Рерик провозглашён князем бодричей, а кого-то из этих брать с собой нельзя, слишком малы. Пройдёт годков пяток, соберусь к вам в гости, тогда и решим, кто пойдёт княжить в Новгород — Синеус или Трубор.
— Горько мне будет расставаться, но, видно, ничего не поделаешь! — вздохнула Умила. — Видно, судьба матери такая: всю жизнь встречать и провожать своих детей…
Помолчали. Неожиданно Гостомысл вздрогнул, будто пробудился ото сна, проговорил каким-то странным голосом:
— Сон мне приснился не так давно. Утром привиделся, когда сны запоминаются так, словно всё наяву произошло. Явилось мне, будто из чрева твоего, Умила, выросло чудесное дерево, от плода которого насыщаются люди всей земли. Обратился я к мудрым волхвам разъяснить мне суть этого загадочного сна. И волхвы истолковали его таким образом: кто-то из сыновей твоих придёт в Новгород и станет наследником моего престола и всей земле Новгородской будет угодно его княжение.
— Всё в руках богов, — покорно произнесла Умила. — Если захотят они, то так всё и произойдёт.
Вошёл Дражко, покосился на Рерика. Крякнув, сказал осторожно:
— Герцог саксонский Ходо привёл своего сына знакомить с нашим княжичем, как о том договаривались…
— Что ж, пусть княжич идёт. Ты, Умила, не возражаешь?
— Куда это его зовут? — встрепенулась мать.
— Договорились мы с Ходо, что будут вместе расти Рерик и его сын. Как его уж зовут?
— Уто, — подсказал Дражко.
— Вот-вот, Уто. Сначала с месяц-другой у нас этот Уто поживёт, потом к саксам Рерик поедет. Так они подружатся и станут неразлучными. А известно, что между друзьями не могут быть войны. Не так ли, Умила?
— Да-да, конечно, — поспешно согласилась она и тотчас спросила: — А сначала этот саксонец у нас будет жить? Рерику не надо пока никуда ехать?
— Никуда-никуда, — успокоил её Гостомысл.
— Тогда ладно, — смирилась Умила. — Иди, сынок, познакомься с саксонцем. Может, и вправду таким образом войны прекратятся.
Рерик вошёл в соседнюю горницу и увидел стоявшего у окна мальчика своих лет. Тот был широкоплечий, плотного сложения и с крупной головой, посаженной на короткую толстую шею. На круглом лице его покоился маленький курносый носик, синие глаза смотрели умно и внимательно.
Они долго молча рассматривали друг друга.
Наконец Уто спросил ломающимся баском:
— Ты и есть княжич?
Говорил он на сакском наречии, но Рерик, выросший на границе, хорошо знал язык соседей, поэтому тут же ответил:
— Княжич. А ты кто такой? Не сын ли герцога?
— Угадал. Наверно, моя одежда выдала?
На нём была белая рубашка, отороченная золотистой каймой, коричневая жилетка из дорогого материала, штанишки, заправленные в белого цвета чулки, и красные башмаки из тонкой кожи.
— Ага. Одет ты красиво.
— Ты тоже неплохо выглядишь, — примирительно проговорил Уто.
На Рерике была светло-жёлтая шёлковая рубашка, подпоясанная золотистым ремешком, штаны из домотканой материи, покрытой различными цветными рисунками, на ногах жёлтые кожаные башмаки.
Помолчали, не зная, о чём говорить. Наконец Рерик проговорил хвастливо:
— А мне дед саблю подарил.
— У меня тоже меч есть.
— Меч — это меч. А у меня сабля. Такой ни у кого нет.
— А вот и неправда.
— Мне дед говорил. Ему откуда-то с востока привезли. Одну-единственную.
— Мне тоже привезут.
— Это когда! А у меня уже сейчас есть. Видишь, какая красивая!
И Рерик вынул из ножен саблю и взмахнул ею пару раз перед собой. У Уто загорелись глаза, но он сделал над собой усилие и принял безразличный вид.
— Подумаешь — сабля… А невеста у тебя есть?
— Какая невеста?
— Обыкновенная. Невест, что ли, не видел?
— Они только у взрослых бывают.
— А вот и нет!
— А! Это когда девчонка какая-нибудь нравится. Мне тоже одна приглянулась.
— Таких сотни бывают! А нас родители наши невестой и женихом нарекли.
— И к чему это?
— Как к чему? Чтобы мы взрослыми поженились.
— Можно и без этого пожениться. Все так делают.
— Все — это все! А мы уже клятвой друг с другом связаны.
— И кто она такая?
— Дочь герцога из города Альдинбург.
— Альдинбург — это бывшая столица варангов Старгород?
— Да. Был когда-то. А теперь мы его захватили, теперь это наша крепость.
— И как её зовут?
— Я же сказал — Альдинбург.
— Твою невесту зовут Альдинбургом? — удивился Рерик.
— Что ты! Я думал ты про крепость спрашиваешь. А мою невесту Ильвой зовут.
— Красивое имя.
— Она и сама красивая.
Рерику всё-таки обидно, что у Уто есть невеста, а у него нет. И он решил ещё кое-чем похвалиться.
— А у меня в ушах булькает, — хвастливо заявил он.
— А чего хорошего? Булькает, значит, они болят и ты плохо слышишь.
— Ты не понял! Они булькают только перед дождём.
— Как это?
— За сутки я чувствую приближение непогоды. Никто не знает, что дождик будет, а мне известно!
Уто подозрительно и недоверчиво посмотрел на Рерика, спросил:
— А что, можешь определить, завтра будет дождь или нет?
— Легко!
— И что же?
— Дождя не будет!
— Точно?
— Точно!
— Тогда мы с отцом на корабле прокатимся по морю!
Рерик вспомнил о гибели отца, нахмурился, промолчал.
Потом предложил:
— Пойдём в сад поиграем.
— Во что?
— Найдём во что играть! Там у меня крепость небольшая построена, и качель имеется, круг раскрутим…
— Пойдём! До ужина ещё много времени!
Минуло семь лет. Между саксами и бодричами все эти годы царил мир. Но с юга на них часто нападали воинственные тюринги. Расположенные на границе Франкского государства, они вели себя вольно, не подчинялись парижским властям и совершали неожиданные набеги на земли саксов и бодричей, грабили, разоряли, поджигали, уводили пленных и скрывались в своих лесах. Оборонительные меры — строительство лесных засек, линий сооружений из частокола и крепостей — не давали результата. Тогда в Рерик прибыл герцог Ходо и начал переговоры с Дражко.
— Надо примерно наказать распустившихся тюрингов, — говорил он, объедая вкусную кость оленины и запивая вином. — Пора от обороны перейти в наступление, послать в их земли объединённое войско наших племён.
— Я тоже об этом думал, — изменив своей привычке переспрашивать, вежливо отвечал Дражко. — Мои войска хоть сейчас готовы к походу.
— Мне тоже не надо готовиться долго. Думаю, через месяц мы сможем выступить.
— Свои войска я сначала поведу вдоль реки Лабы, а потом на границе Тюрингии мы встретимся.
— Таким городом будет наша крепость Эресбург. От неё один дневной переход до вражеской земли.
Они помолчали, занятые едой. На столе стояли обильная закуска и питьё: славянское гостеприимство славилось по всей Европе.
— Я вот ещё о чём думаю, — наморщив лоб, озабоченно проговорил Ходо. — Наши дети неоднократно ходили с нами в походы, показали себя неплохими воинами. Они уже выросли, стали совсем взрослыми. А что, если поставим их во главе объединённого войска?
От удивления Дражко едва не поперхнулся.
— Ты это серьёзно? — спросил он, устремив на Ходо недоверчивый взгляд.
— А что? Сколько их держать на помочах? Потом не отучишь от привычки оглядываться на старших. Пусть испытают себя полководцами. Я в их годы уже сражался с самим Карлом Великим.
Дражко поёрзал в кресле.
— Что-то страшновато… Не намудрят?
— Дадим опытных воевод. Подскажут где надо.
— Раз ты настаиваешь… Но в военном деле должен быть кто-то старшой. Кого, по-твоему, следует поставить во главе войска — Рерика или Уто?
— Думаю, Уто. Он более собран, может предвидеть события. Достаточно смел, но в то же время осторожен и сдержан в своих чувствах. В нём развиты зоркость и зрелость. Он не по годам взрослый.
— Согласен. Рерик, к сожалению, может увлекаться, порой им движут сердечные порывы. А это опасно в сражениях и битвах, оборачивается просчётами, неразберихой, а то и поражением.
— Это хорошо, что мы думаем одинаково. Значит, решили: через месяц наши войска отправляются против тюрингов.
В начале июня 815 года войско бодричей под командованием Рерика двинулось на юг. Шли вдоль берега Лабы. В поход взяли стадо скота, который кормился на просторных лугах, раскинувшихся по берегу реки. Тянулись повозки с едой и обмундированием воинов — кольчугами, панцирями, щитами. На ночь повозки сдвигались в круг, внутри которого устраивались воины. Вынимали домашние заготовки — сыр, солонину, хлеб, солёную рыбу. Забивали часть скота, готовили на кострах мясо, ужинали. Спали кто как сумел устроиться: иные наламывали лапы елей, кидали на них лошадиные попоны, другие рвали траву, кустарник, клали рядом с собой оружие. Рерик выставлял сторожей, во время бодрствования по нескольку раз проверял караульных.
В удобном месте устроили переправу войска на правый берег Лабы. Для лошадей связали плоты, не умевшие плавать мастерили подручные переправочные средства, кое-кто кидался в воду вместе с конём.
Встреча с полками саксов, как и намечалось, произошла возле крепости Эресбург, расположенной на берегу небольшой речушки. Крепость была небольшой, деревянной, с пятью башнями. Саксы радушно встретили полки бодричей. Прямо в поле на раскинутых полотнищах были расставлены еда и напитки, начался большой пир…
Опытным взглядом Рерик оглядывал вооружение саксов и приходил к выводу, что в последние годы оно значительно улучшилось: больше панцирей, кольчуг, добротней стала одежда рядовых воинов, лучше питание. Несомненно сказалось то, что саксы вот уже четверть века жили во Франкском государстве, которое заботилось о своём войске. Что же касается бодричей, то у них оставалось всё на прежнем уровне: как сумел тот или иной род собрать свой отряд, тем и довольствовались.
Пропировав день, объединённое войско вошло в дремучие леса. Те, кто дома жил в окружении дубрав, чувствовал себя спокойно. Но на жителей городов, приморских селений и степных равнин глухие места наводили страх, многие доставали заговорённые жрецами и ведунами вещицы, молились на них, целовали, прятали под рубашку.
Скоро начались лесные завалы. Могучие деревья подрубались на уровне роста человека, валились в сторону вражеского войска; ветви переплетались так, что деревья невозможно было растащить. Приходилось обходить стороной, по лесным чащобам, войско разбрелось, появилась опасность потери управления подразделениями. Ко всему прочему из-за зарослей внезапно появлялись тюрингийцы, метко поражали воинов и тотчас исчезали. Объединённое войско начало нести потери, даже не вступив в сражение.
— Что будем дальше делать? — спросил Рерик. — Так мы потеряем всех бойцов, вернёмся в одиночку.
Уто пожал плечами. Такого поворота событий он тоже не ожидал и не видел никакого выхода.
— Давай пригласим воевод. Может, они что-то дельное подскажут, — наконец сказал он.
Воеводы прибыли. Уто задал им тот же вопрос: как быть дальше?
После долгого молчания стал говорить Евтарих:
— Иного выхода нет, как найти лесного провод ника, дать ему большие деньги и воспользоваться его услугами.
— Но надо такого ещё найти! — удручённо сказал кто-то.
— Уже найден нужный человек, — продолжал Евтарих. — Он говорит, что есть боковые пути, по которым можно обойти смешанные леса и выйти на сосновые. А там песок, сухая почва, там можно идти и без дорог.
— Так почему ты раньше не сказал об этом человеке? — в гневе спросил Уто.
— Только что привели мои воины. Надо с ним поговорить лично тебе, герцог. Не поскупиться на вознаграждение, и тогда наше войско выйдет на луговые равнины.
Заросший волосами, бородатый человек зверовато поглядывал на Уто. Звериная шкура, прикрывавшая его тело, была сношена и замызгана, ноги босы. Уто приказал дать ему еды. Тот с жадностью набросился на сыр и хлеб.
— Я подарю тебе хорошую одежду, безотказный лук со стрелами и пригоршню золотых монет, — сказал ему Уто. — Но за это ты меня должен вывести из этого дремучего леса.
— А ты не обманешь меня, господин? — спросил тот, дико озираясь по сторонам.
Вместо ответа Уто кивнул своим приближенным, и перед лесным человеком было разложено всё, о чём говорил герцог. Тот быстро переоделся, в сумку положил деньги, перекинул через плечо колчан с луком, сказал:
— Шагайте за мной.
— Но если выведешь не туда, я тебя на первом суку повешу, — предупредил его Рерик.
Тот только хмыкнул и ничего не ответил.
Войско приняло вправо, потом некоторое время двигалось в обратном направлении, миновало вязкое место, но скоро вышло на просторную дорогу, которая привела в сосновый лес. Все поняли, что лесной человек не обманул их. На прощание Рерик подарил ему личный нож с отличным лезвием.
— В лесу пригодится, со зверями шутки плохи.
Полудикий человек ощерился и быстро шмыгнул в заросли леса, только его и видели.
Миновав сосновые леса, вышли на широкие луга. Там стояли тюрингийцы. Их войско раскинулось широкой лентой. Вооружение было неважное: мечи, деревянные щиты и шлемы, лишь немногие имели кольчуги и панцири. Рерик знал, как сражаются германские племена: каждый род строится клином, в этом клине были сильны взаимопонимание и взаимовыручка. Этими клиньями они, точно пилой, рассекали войско неприятеля, дробили его на части, а затем беспощадно истребляли.
Вместе с Уто они долго прикидывали, как построить своих воинов. Наконец решили: в центре поставить саксов одним большим клином; одетые в железную броню панцирей и кольчуг, они прорвут центр тюрингийцев, а крылья из бодричей добьют их. Ударить решили первыми.
Но их опередил противник Неожиданно всё войско тюрингийцев подняло невообразимый шум — это воины прикладывали губы к краю щитов и тем самым усиливали звук своего голоса; ударили барабаны, загудели трубы, и неприятель ринулся в атаку.
Удар был стремительным и сильным; завязалось ожесточённое сражение. Успех переходил от одной стороны к другой; одно время казалось, что неистовая ярость нападавших вот-вот завершится успехом, кое-где им удалось потеснить ряды саксов. Но тут сказались недостатки, свойственные всем войскам, сражавшимся толпой: если не удавалось сломить врага первым ударом, воины быстро падали духом и начинали ослаблять напор. Это и заметили Уто и Рерик.
— Ну что, пора? — спросил Уто.
— Пора, — кивком подтвердил Рерик.
Они впереди своих воинов — стремя к стремени — кинулись в бой. Молодая кровь ударила в голову, горячей волной разошлась по всему телу. Всё забылось, хотелось только скорейшей стычки с неприятелем, чтобы зудевшая от нетерпения рука заработала, направляя в нужном направлении лёгкую и послушную саблю…
Краешком глаза Рерик видел Уто. Тот схватился с дюжим тюрингийцем, возле которого крутился на коне другой, жилистый и изворотливый, сбоку стремившийся достать мечом его друга. Рерик из неудобного положения полоснул его саблей чуть повыше кольчуги. Увидел, как шею тотчас прорезала тонкая тёмная полоса, мельком подумал про себя: «Этот готов», а затем кинул коня на другого тюрингийца, только что заколовшего одного из воинов-саксов…
Дальше битва развёртывалась сама собой, без руководства Уто и Рерика. Брошенные ранее в обход конные массы стали теснить противника, постепенно сжимая его к центру. Враг стал отступать, а скоро его отступление превратилось в бегство.
После этого поражения тюрингийцы нигде не оказывали никакого сопротивления. Один за другим брались селения и небольшие городишки, которые беспощадно грабились, а дома сжигались. Было захвачено много рабов, которых можно было продать на рынках Балтийского моря. Нагруженное добычей войско благополучно вернулось домой.
Последний день перед прощанием Уто и Рерик провели рядом, вспоминая различные подробности похода, рассказывали друг другу новости своих семей, делились задумками на будущее.
— Кстати, — сказал Уто, — через две недели я собираюсь ехать в Альдинбург сватать свою невесту. У нас свято соблюдают обряд обручения. Брак с обручённой приравнивается к прелюбодейству. Так что сам можешь представить важность предстоящего события.
Для Рерика это известие было полной неожиданностью. Да, он знал, что у друга имеется невеста, что они помолвлены с семилетнего возраста, он пару раз видел девушку, но чтобы друг надумал жениться… Он всегда думал, что женятся взрослые люди, а себя он ещё считал молоденьким, не готовым для столь важного шага в жизни…
И он спросил:
— А куда торопиться? Тебе-то всего — семнадцать лет.
— Отец настаивает. Да и сам посуди: сколько живёт знатный мужчина? Лет тридцать, от силы сорок. Постоянные войны, сражения, битвы… У нас сложился дурацкий обычай: полководец должен вставать во главе войска и первым мчаться навстречу врагу. Это мы с тобой руководили боем издали, и считаю, что правильно поступили. А потом всё-таки сорвались. Считается, что военачальник должен проявлять чудеса доблести и геройства, иначе его перестанет уважать войско. Но ведь в бою первым стараются убить командующего, командира…
Рерик вспомнил, как его отец выскочил первым из крепости, ведя за собой личную дружину, и попал в ловушку. Но следовало ли ему так поступать?
Мог послать вместо себя и другого человека, зато бодричи не лишились бы своего князя, и всё могло пойти по иному пути…
— А болезни, а эпидемии? — продолжал Уто. — Одна чума чего стоит, косит всех подряд, не разбирая ни титула, ни звания… Вот и прикидывай, сколько тебе небесами отмерено. А ведь надо оставить после себя детей, потомство, наследника престола, обязательно мальчика. Некоторые только и успевают произвести на свет двоих-троих детей, как складывают голову где-нибудь на высоком холме или в дремучем лесу…
— Как ты разумно рассуждаешь, — задумчиво проговорил Рерик. — Как взрослый мужчина. Я никогда на такие темы не размышлял.
— Куда мне! Я о свадьбе и не думал. Жил да жил себе, с девчонками по вечерам хороводы водил да изредка со своей нареченной встречался. Это мне отец недавно растолковал. Всё равно, сказал, придётся жениться, а в наше время — чем раньше, тем лучше. Пришлось согласиться.
— Ты её любишь?
— Ильву? Конечно. Я кроме неё ни на одну девушку никогда не заглядывался. Она красивая! И умная. Мне иногда кажется, что она умнее меня.
— Брось ты! Девчонки не могут быть умнее парней!
— А ты с ней говорил? То-то. Видел пару раз издали. Но хоть что красивая — признаешь?
Рерик вспомнил худенькую девчонку с большими выразительными глазами и тонкими ручками. Так себе, девчонка и девчонка.
Однако ответил:
— Что она красавица, никто не спорит.
— Самая красивая на свете!
— Потому что ты влюблён.
— Ты-то хоть влюблялся когда-нибудь?
— Сколько раз!
— И что ты чувствовал в это время?
— Как что? Ну думаешь о ней, стараешься увидеть, наедине остаться…
— У меня всё гораздо серьёзней. Я жизни своей без неё не представляю.
Рерик пожал плечами, ничего не ответил.
Некоторое время ехали молча. Потом неожиданно Уто спросил:
— Как вернёмся домой, у тебя никаких важных дел не предвидится?
— Да нет. Все важные дела решает Дражко.
— А сколько же лет он будет за тебя решать?
— Как мне исполнится восемнадцать лет. А что?
— Да вот мысль мелькнула, не пригласить ли тебя на обряд обручения? Всё-таки мы столько лет вместе, ты стал близким другом. И, представь, какая мне честь: переговоры об обручении с невестой ведёт сам князь бодричей!
— Сумею ли? — засомневался Рерик.
— Ничего сложного. Не отказывайся, я тебя очень прошу!
— Хорошо. Уговорил!
— А потом мы отправимся в Аахен, где любил подолгу бывать сам Карл Великий, император Франкского государства. Им был построен исключительной красоты и величия храм — Аахенская капелла. Нашла на мою невесту блажь, хочет полюбоваться на это великолепное сооружение и заказать молебен. Тебе, язычнику, не понять её устремлений. Вот если бы ты перешёл в христианство!..
— Нет уж! Своим богам я никогда не изменю!
— Говорят, Аахен очень красивый город. Разве что Риму уступит, а так в округе нет равных ему!
— Об Аахене я наслышан, и сам бы не прочь съездить.
— Так поехали! Лишняя сабля в дороге будет только кстати.
— А что, шалят на дороге?
— Ещё как! И разбойники, и местные князьки, и бароны не прочь поживиться лёгкой добычей. Но всех опасней викинги. Ватагами исходили они пол-Европы вдоль и поперёк, грабят беспощадно всех, даже церкви и монастыри не щадят. Страшный народ! Второе столетие нет от них покоя!
— Охрану надо покрепче взять.
— Охрану возьмём! Вообще поедем с шиком! Соглашайся, не пожалеешь!
— А что! Меня всегда тянуло увидеть чужие края. А тут сама королевская резиденция могучего государства. Нечасто такое может представиться в жизни. Ничего-то я кроме родного города Рерика не видел!
— Вот и хорошо! Приедешь в нашу столицу Подербори, а оттуда двинемся в Альдинбург.
Столица саксов расположилась посреди дремучего леса, все укрепления и здания в нём были сплошь деревянными. Городок маленький, скученный, казалось, дома и дворцы налезали друг на друга, по узким кривым улицам с трудом могла проехать телега, и возникало совсем безвыходное положение, когда встречались их две: ни разъехаться, ни повернуть назад. После брани и долгих препирательств приходилось коней выпрягать, а тележки толкать вручную до ближайшего переулка.
Приезду Рерика Уто сильно обрадовался, выбежал на крыльцо, обнял и повёл в свои покои. Во дворце происходила суета, слуги собирали Уто в дорогу. На другой день кортеж двинулся в сторону Балтийского моря. Чем дальше отъезжали от столицы, тем больше чувствовалось разорение: здесь огнём и мечом прошли викинги.
— Датские викинги облюбовали Англию, там они полстраны превратили в пустыню, — говорил Уто. — А в наших краях свирепствуют скандинавские норманны. Приплывают на кораблях, высаживаются десятками тысяч, грабят и разоряют всё подчистую. Пока от гонцов получим известие об их прибытии, пока соберём войско, их и след простыл. Не успеем домой возвернуться, как прибывает новая банда грабителей, и всё повторяется сначала. Даже франкские короли не в состоянии справиться с ними. Мой отец участвовал во многих походах Карла Великого и рассказывал один эпизод его войны с викингами. В 810 году датский король Готфрид прибыл на 200 судах в Фрисландию[3], ограбил все прибрежные острова, сжёг город Гронинген, обложил местное население данью в 100 фунтов серебра. Узнав об этом, Карл Великий поспешил со своим войском на север, но Готфрид уже бежал, прихватив награбленную добычу. Тогда император повелел везде по побережью закладывать укрепления, распорядился во всех гаванях строить корабли, потому что в одном только сильном и хорошо снаряженном флоте он видел безопасность и защиту своих северных территорий от нападений викингов.
— С Готфридом у меня особые счёты, — помрачнев, проговорил Рерик. — Вообще Дания сейчас главный враг славян. Я слышал, что жители острова Руяна[4] в отместку постоянно нападают на датские селения, грабят и разрушают их.
— Как видно, островитяне и защищают вашу страну от нашествия морских пиратов!
Альдинбург был расположен на берегу обширной бухты. Внимательно и с интересом рассматривал Рерик этот портовый город, бывший Старград — столицу воинственного иллирийского племени варангов (варягов), потерявших родину и теперь разбредшихся по всему свету. Укрепления его были построены необычным способом. Основание составляли огромные валуны, затем шли крепко спаянные каким-то особым раствором камни, и только наверху виднелись деревянные сооружения. В городе преобладали бревенчатые постройки саксов, но порой встречались кирпичные дома варангов.
— По обычаю дружка жениха должен войти в дом будущей невесты и спросить её, согласна ли она выйти замуж?
— А! — догадался Рерик. — У славян это называется сватовством.
— А потом передать от имени жениха кольцо. Обряд называется обручением. Это ответственное дело я поручаю тебе как своему другу.
— Не напутать бы чего-нибудь.
— Не беда. Главное, чтобы она дала согласие на брак.
— А ты сомневаешься?
— Нисколько. Но всё равно волнительно. Ведь с этого дня во многом изменится моя судьба!
Дворец герцога Готброда был огромный, деревянный, с высокими крышами. На крыльце стоял привратник.
— Доложи герцогу о приезде князя бодричей, — приказал ему Рерик.
Тот мигом исчез за дверью, но скоро явился и, низко кланяясь, пригласил вовнутрь.
Перед Рериком открылись широкие и просторные залы с многочисленными арками и рельефно вырезанными стропилами. Стены драпировались красочным материалом, по краям узких и длинных окон висели тяжёлые декоративные ткани, богато расшитые золотыми нитями, они мерцали красными и пурпурными шелками. Яркая мешанина цветов радовала глаз, придавала помещениям тепло и уют и создавала праздничное настроение.
Посреди одного из залов Рерика ждал герцог — хозяин дворца. Рерик остановился, с достоинством поклонился, сказал:
— Приветствую тебя, герцог Готброд, и всё твоё семейство. Здоровья и благополучия в твой дом!
— И тебе и твоему семейству желаю успехов и всяческих благ, — ответствовал герцог. — С какой целью прибыл в мой замок, князь бодричей?
— Послал меня к тебе друг мой и собрат, герцог Уто, просить руки твоей дочери. Согласен ли ты отдать её в жёны герцогу Уто?
— А это мы её спросим, согласно ли она выйти замуж.
Он кивнул головой, и слуга метнулся в дверь? Вскоре из неё вышла высокая, стройная девушка, в которой Рерик с трудом признал Ильву, настолько она изменилась за эти три-четыре года, которые он не видел её. Она не была слишком красивой, но лицо её было приятно, а волнение придавало ему даже некоторую прелесть. Худые щёчки её горели, большие выразительные глаза блестели, выдавая внутреннее смятение. Одета она была в длинное платье со свисающими рукавами, на лбу была повязана голубая лента, а толстая коса отливала золотистыми нитями, вплетёнными в неё.
Герцог сказал, обращаясь к ней:
— Вот князь бодричей прибыл по поручению герцога Уто просить твоей руки. Что ты ответишь на это?
Она чуть вздрогнула, её пальцы машинально разглаживали складки платья, и ответила покорным голосом:
— Я поступлю так, как ты велишь, папенька.
— Моё решение будет зависеть от твоего желания. Ты должна поступить так, как подсказывает тебе твоё сердце.
Она опустила глаза (Рерик заметил, что у неё длинные, тёмные ресницы), проговорила дрожащим голосом:
— Я принимаю сделанное мне предложение.
Тогда Рерик быстро шагнул вперёд, встал перед ней на одно колено и протянул руку.
— Герцог Уто просил передать тебе вот это. — Рерик открыл ладонь, на которой лежало массивное кольцо. — Он велел передать его от своего имени. Это кольцо с руки его высочества.
Она протянула ему свою руку. Кольцо украшала диковинная лань, распростёршаяся в стремительном беге. Он надел его на безымянный палец.
— Оно велико мне, — отстраняя от себя изящное изделие и любуясь им, сказала она.
— Герцог принесёт лично такое кольцо, которое будет тебе как раз.
— Я жду с нетерпением герцога Уто, — промолвила она, сделала лёгкий реверанс и уплыла за дверь.
— Теперь Уто может безбоязненно являться в мой дворец, чтобы завершить обряд обручения, — проговорил герцог, с наслаждением потягиваясь в кресле. — Впрочем, по-иному и быть не могло: мы с его родителями совершили помолвку, когда им исполнилось семь лет. И с тех пор наше решение оставалось непоколебимым.
Как только Рерик появился в зале княжеского дворца, Уто бросился к нему:
— Ну как?
— Доставай кольцо, которое ты приготовил для невесты, и мы немедленно едем на обручение!
Обычно спокойный и невозмутимый, Уто сжал в своих объятиях друга.
— Я на седьмом небе!
— Как будто ты сомневался в другом ответе, — урезонил его Рерик.
— Да-да, конечно, — рассеянно отвечал Уто, мечась по залу. — Эй, кто там! Срочно одеваться!
На этот раз герцог Готброд и его дочь Ильва ждали князя в центральном зале. Их окружали родственники, приближённые, сановитые люди — все были в праздничных нарядах. При появлении гостей было громко провозглашено:
— Князь саксов Уто и князь бодричей Рерик пожаловали!
Уто уверенно (видно, справился со своим волнением) прошагал по полу, устланному тростником, в направлении герцога, кивком головы отвесил поклон и произнёс звонким от волнения голосом:
— Герцог Готброд, я явился во дворец, чтобы … просить руки твоей дочери Ильвы, с которой мы десять лет связаны помолвкой!
У герцога на глазах невольно выступили слёзы. Он шагнул навстречу своему будущему зятю и крепко обнял его за плечи.
— Породниться с тобой, герцог, я считаю великой честью для себя! Отдаю в твои руки мою дочь Ильву и надеюсь, что вы будете надёжной опорой в жизни друг для друга!
Окружающие сдержанно зашумели, а Уто шагнул к Ильве, которая смотрела на него большими сияющими от радости глазами, встал перед ней на колени и протянул уже другое, но более изящной, тонкой работы кольцо.
— Позволь мне надеть его на твой палец, Ильва, в знак моей любви и верности!
Она, зардевшись, подала ему руку, и он легко надел кольцо на её палец. Все разом облегчённо вздохнули, снимая с себя напряжение торжественного обряда.
— Прошу всех гостей к столу! — громко провозгласил герцог и первым направился в соседнюю залу.
Зала была заставлена длинными столами и скамейками; со стропил окон свешивались цветы, усиливая праздничное настроение людей. Слуги разносили питьё и закуску. Здесь были варёное мясо — баранина и свинина, журавли, нашпигованные необычными пикантными соусами, дельфины, приправленные пшённой кашей, сваренной на молоке. Мальчики стали разносить корыта, в которых лежали горы колбас, и гости брали себе по вкусу — кровяную, свиную, баранью, копчёную или варёную. Потом пошли лебеди, павлины, кролики, цапли, оленина. Внесли котёл с приготовленным особым способом мясом: разветвлёнными вертелами слуги вылавливали в нём куски и клали на тарелки перед гостями, каждый резал их своим ножом. На столах стояло вино, а возле скамеек находились бочонки пива, из которых любой из присутствующих черпал себе хмельного напитка сколько хотел.
Герцог произнёс три здравицы: в честь короля франков, жениха и невесты и гостей. Все дружно поддержали его, а потом принялись за еду. Сначала стояла тишина, слышались лишь громкое чавканье, стук ножей о тарелки, потом начались разговоры, сначала вполголоса, а потом всё громче и громче.
— А славно Уто и Рерик проучили хвастливых и заносчивых тюрингийцев! — громко сказал кто-то из гостей, и все закивали в знак согласия, а потом подняли бокалы, выкрикивая:
— За нашу победу!
— За союз саксов и бодричей!
— Чтобы мир и согласие царили на нашей земле!
В середине стола сидели Уто и Ильва, рядом с ней восседал отец, по правую руку от Уто — Рерик. Уто, блестя от возбуждения синими глазами, обратился к Ильве:
— Знала бы ты, какой под этой скромной личиной моего друга скрывается неистощимый выдумщик на разные забавы и шалости! В каких только переделках с ним не бывали в своё время!
Ильва склонилась над столом и взглянула на Рерика, и он отметил про себя, что сейчас она выглядела намного красивее, чем ему показалась в первый раз; восхитительны были её глаза, большие, наполненные волнением и восторгом, довольно приятен небольшой с горбинкой носик, аккуратный рот. Впрочем, отметил он про себя, все невесты во время свадьбы бывают восхитительными, как каждый цветок в период своего наивысшего цветения. И тут же с удивлением заметил в её глазах что-то диковатое и норовистое.
— Неужели вы росли такими озорниками? — спросила она низким грудным голосом и, не дожидаясь ответа, сказала Уто: — Угощай своего друга, а то у него в блюдах еда нетронутой стоит.
— Да-да, — заторопился Уто, но она уже не слушала его, повернулась к отцу и стала что-то говорить ему.
Явились менестрели, заиграли танцевальную музыку. Первыми пошли танцевать Уто и Ильва. Были они примерно одного роста, но за счёт густых волос, переходящих в толстую косу, Ильва казалась чуть-чуть выше. Тонкая, гибкая, она павой поплыла вокруг своего суженого; он, одну руку положив на пояс, а другой, высоко поддерживая её ладонь, отбивал мелкую дробь и, слегка приседая, медленно двигался за ней. Все с умилением следили за каждым их движением. Рерик сидел и радовался, что у друга такая большая любовь. У него, Рерика, было несколько увлечений, но они не оставили в его душе какого-либо следа. «Наверно, я из другого теста слеплен», — с некоторым пренебрежением к себе подумал он. Приняв определённую дозу хмельного, он неожиданно почувствовал себя достаточно пожившим и умудрённым.
Но вот менестрели заиграли весёлую мелодию, и присутствующие кинулись в пляс. Но танцевали не поодиночке и вразброд, кто как хотел, как у славян, а все взялись за руки, образовали несколько кругов и дружно и слаженно заработали руками и ногами. Рерика подхватила какая-то молоденькая баронесса, до того украдкой кидавшая на него нежные взгляды, и увлекла за собой…
Потом гостей стали смешить мимы, показывали свою ловкость акробаты. Бродячие артисты водили между столами медведя в наморднике, и все потешались над его ковыляющей походкой… А затем снова играли менестрели, и снова все кидались в танцы…
Гулянье продолжалось до поздней ночи.
На другой день начались сборы в дорогу. Для Ильвы укладывалась крытая разноцветным пологом коляска. Среди её подруг мелькала и та любвеобильная баронесса, назвавшаяся Руной, с которой Рерик пробыл на берегу моря до самых петухов. Она украдкой бросала на него преданные взгляды, он сдержанно улыбался ей в ответ.
С Ильвой отправлялись два десятка воинов во главе с седовласым Евтарихом. С ним неторопливую беседу вёл герцог.
— Как выедешь, сразу забирай к югу, подальше от моря, там хорошая переправа через Эльбу.
— В тех местах мы переправлялись войском, когда шли на тюрингов.
— Там как раз начинаются леса. Викинги — морские разбойники, они избегают лесных чащоб.
— Страшатся их, господин герцог.
— В дороге держись настороже. Чуть что, ныряй в густые заросли.
— Не впервой! Навидался заморских пиратов.
— И старайся избегать крупных рек. По ним они иногда на своих судёнышках далеко вглубь страны заплывают. Ухо держи востро!
— Знаю, кого сопровождаю. Доставлю живыми и здоровыми!
После завтрака кортеж двинулся по пыльной дороге. Руна шла у стремени Рерика, проводив далеко за крепостную стену. На прощание он наклонился и поцеловал её в мягкие, податливые губы, шепнул на ушко:
— Жди, обязательно приеду.
Дав кнута коню, догнал охрану, оглянулся. Руна стояла на заросшей травой дороге и глядела вслед, и ему стало чрезвычайно жаль её, одинокую, покинутую…
Двигались, строго соблюдая порядок: впереди шла десятка всадников, затем пара лошадей везла коляску, в которой находились Ильва и её служанка; замыкала шествие вторая десятка воинов. В самом конце ехал Рерик, которого покачивало от двух бессонных ночей: Руна оказалась ненасытной на ласки. Он сохранил её девичий запах и волнующие слова любви…
Уто ехал возле коляски. Иногда слезал с коня, шёл рядом, видно, разговаривал с Ильвой. Порой скакал в сторону, возвращался с цветами, совал их под полог.
Однажды подъехал к Рерику, спросил:
— Как ты? Не скучно одному?
Рерик понимающе улыбнулся:
— Мне хорошо. Скачи обратно, а то она с тоски засохнет!
Ах, друг Уто! С десяти лет они вместе. Сколько дней провели в играх и забавах, а когда стукнуло пятнадцать лет, облачились в доспехи, сели на коней и в составе то саксонского, то бодричского, а то и объединённого войска ходили походами против неприятельских войск. Сражались бок о бок в кровавых битвах, бросались на мечи и пики, заслоняя друг друга от врагов. И сейчас он, Рерик, готов ради друга на любые испытания.
За день проехали около сорока вёрст. На плоту переправились через Эльбу, углубились в лес. Остановились на берегу небольшого озера, переночевали, а потом снова двинулись в путь. Порой встречались небольшие селения с деревянными домишками, жители врассыпную разбегались, как видно, напуганные набегами как иноплеменников, так и викингов, о которых здесь много наслышались и натерпелись.
Следующую ночь было решено провести возле небольшой речки. Напоили коней, сварили на костре ужин — пшённую кашу с мясом. На свежем воздухе с аппетитом поели. Евтарих выставил охрану. Ночь была тихой, тёплой, какие часто бывают в июне. Спали под открытым небом, завернувшись в плащи и подложив под себя потники.
Проснулись с восходом солнца. Полусонные, вялые, медленно стали ухаживать за конями, собрали хворост и разожгли костёр, поставили котёл с мясом. Рерик повёл поить коня. Наблюдал, как конь брезгливо нюхал воду, широко раздувая ноздри и шумно дыша, отчего по гладкой поверхности воды пошла матовая рябь; потом стал неторопливо пить. Конь у него был отменный: высокий, с сильной грудью жеребец, послушный узде и свирепый в бою. Рерик погладил его по боку, потрепал холку и тронул с места, они стали подниматься по круче берега. Почти у самого верха вдруг услышал истошный крик:
— На помощь! Викинги-и-и!
Рерик рванулся вперёд и взбежал на ровное место. Увидел: из-за перелеска мчалась на них группа всадников численностью до четырёх десятков человек, видны были конические норманнские шлемы (саксы и бодричи носили плоские шлемы), на солнце поблескивали мечи. Оглянулся: коляска герцогини стояла незапряжённой, рядом паслись две лошади. Недалеко занималась своими конями, примерно половина отряда, остальные были под берегом, поили животных.
Рерик мигом подтянул подпругу и вскочил в седло, кинул взгляд вокруг: воины торопливо прыгали на коней, некоторые охлюпкой, устремлялись навстречу врагам; из-под берега показалась голова Уто, расширенными глазами он зыркнул перед собой, крикнул:
— Рерик, спасай герцогиню! — и сам рванулся за воинами.
На Рерика мчались пятеро викингов, отделившихся от основной группы. Рядом с ним оказалось только двое всадников. Лица их были бледными, они молча наблюдали за приближавшимися норманнами.
— За мной! — выкрикнул Рерик, увлекая за собой растерявшихся воинов.
Он уже заметил, что сёдла викингов были без стремян. Видно, захватили коней у крестьян, бросили на них первые попавшие сёдла и выехали вглубь страны на поиски добычи. Между тем с IX века все европейские войска уже применяли стремена. Они давали очень большие преимущества воину: можно было вернее сразить противника копьём наперевес, позволяли нанести более мощный удар мечом и саблей, точнее прицелиться из лука.
Рерик наметил себе крайнего викинга, самого сильного и, судя по всему, самого отчаянного; с остальными должны были справиться его товарищи.
Схватка была короткой и яростной. Привстав на стременах, Рерик, пользуясь более лёгкой, послушной саблей, чуть-чуть опередил противника, рубанув его с «оттяжкой на себя». Этим страшным и безотказным приёмом он овладел в совершенстве и пользовался в каждом бою.
Проскакав несколько шагов, он придержал коня и оглянулся. Увидел, что «его» викинг падал с раскроенным плечом. Рядом рубился с противником сакс. Наддав коленями коня, Рерик подскочил сбоку и полоснул по открывшейся шее врага. Тот покачнулся и стал заваливаться назад, нелепо размахивая руками.
В схватке был убит ещё один викинг, но двоим удалось прорваться к крытой тележке. Рерик увидел, как усатый с расплющенным носом норманн нырнул под полог, ловко вытащил наружу Ильву и воскликнул восторженно:
— Ах, какая красивая девушка!
— Быстрей! Быстрей! — стал сам себя подгонять Рерик, настёгивая плёткой коня. Он видел только этих двоих: викинга с расплющенным носом и герцогиню, изо всех сил сопротивляющуюся наглому и сильному мужчине. По топоту копыт определил, что следом скачут его товарищи.
Противник, увидев несущихся на них всадников, бросил Ильву и изготовился к бою, но что-то у него не ладилось: то ли был ранен, то ли конь чем-то был напуган и отказывался слушаться хозяина. На сей раз было равенство, трое против троих, но кони Рерика и его товарищей набрали скорость, они были умелыми наездниками, а норманны всегда сражались только в пешем строю и на коней сели случайно, в поисках добычи.
И тут случилось неожиданное: викинг с расплющенным носом вдруг дал плетей своему коню и помчался к месту, где сражалась основная группа воинов. Оставшиеся даже не успели оказать серьёзного сопротивления, как были изрублены на месте.
Рерик остановил коня и взглянул туда, где недавно кипел бой. Там всё было кончено. Норманны загнали саксов под берег и, судя по всему, готовились торжествовать победу. Помочь своим спутникам он ничем не мог, надо было спасать герцогиню.
Он подскочил к коляске, откинул полог. Ильва сидела в углу, прижав к губам край одеяла, и с ужасом смотрела на него.
— Скорее! Ко мне! — крикнул он.
Ильва не двигалась, парализованная страхом.
— Быстрее! Надо бежать! Иначе мы погибнем!
Но она замерла, видно, не понимая его слов.
Тогда он соскочил с коня, взобрался в коляску, вскинул её на руки. Помнил, что показалась она ему на удивление лёгкой, почти невесомой. Спрыгнул на землю, схватил за уздцы лошадь, которая оказалась ближе всех, кинул на неё герцогиню, сам вскочил на своего скакуна, и они помчались по берегу реки, подальше от страшного места.
Проскакав некоторое расстояние, оглянулся. Ильва сидела в седле, держась руками за гриву коня. Он несколько сбавил бег, поравнялся с ней и передал повод.
Их никто не преследовал. Наконец, крутой берег сменился пологим. Рерик взял влево, и кони вынесли их к воде. Они с Ильвой направились вниз по течению. Речка была неглубокой, только в некоторых местах вода доходила до колен лошадей. Рерик решил уйти по воде как можно дальше, хотя и знал, что всё больше и больше удаляется от Аахена и приближается к морю. Но только так можно было скрыть свои следы и оторваться от викингов, если они вздумают преследовать. Уже солнце поднялось над деревьями и стало сильно припекать, когда он выбрал просторную лужайку и они выехали на неё. Рерик помог Ильве слезть с седла, коней пустил покормиться и отдохнуть. Они сели на траву.
Ильва была в походной одежде — домотканой рубахе и широких штанах. Волосы её была растрёпаны, она машинально приглаживала их ладонями. Упорно глядела в землю. Наконец подняла на Рерика большие страдальческие глаза, разлепила спёкшиеся губы:
— Что с нашими стало?
Он пожал плечами, не зная что ответить.
— Уто погиб?
Рерик ничего не ответил.
Тогда она закрыла лицо ладонями, сквозь пальцы потекли слёзы, тело её стали сотрясать рыдания.
Рерик постепенно остывал от азарта боя и бешеной скачки, на смену им приходило чувство вины, нараставшее где-то в глубине души. Напрасно убеждал он себя, что был не в состоянии помочь Уто и своим спутникам, что не повинен в их гибели. Но тяжёлое, мучительное состояние подавленности всё властнее овладевало им.
Он встал, медленно прошёлся по лужайке. С той стороны стелилось просторное поле, с этой надвигался дубовый лес с высвеченными солнцем полянами. «Вот по нему мы и поедем в обратную сторону, — решил он. — Норманны не любят лесов, мы минуем опасное место, ну а там выедем на дорогу и доберёмся до ближайшего города».
Он вернулся к лошадям, подтянул подпругу на своём коне, проверил содержание сумки. Там лежал трёхдневный запас еды, которым снабдили его в Альдинбурге. Конь Ильвы оказался норманнским, к седлу тоже была приторочена кожаная сумка. Что находилось в ней, Рерик решил посмотреть позднее. Сейчас надо было спешить скрыться в лесных дебрях.
На молчаливый вопрос Ильвы ответил:
— Едем в этом направлении, — и махнул рукой в сторону леса.
Он посадил её на коня, сам легко вскочил в седло, и они тронулись в путь. Лес встретил их прохладой и тишиной, только птички порой щебетали где-то среди листвы да в кустах мелькали тени каких-то животных. Кони шли легко по мягкой, устланной сгнившими листьями почве. Солнечные лучи освещали ярко-зелёную траву, цветы, мох и пёстрые лишайники.
Но вот пошла низменная местность, дубовый лес сменился на смешанный. Сплошными зарослями стали попадаться молодые липы, осины и берёзки, сквозь которые невозможно было не только проехать на лошадях, но и пройти пешком человеку, их приходилось объезжать. Местами лес был завален буреломом, вывороченными корнями деревьев, в нём царил полумрак, он казался угрюмым. Воздух был сырой, настоянный на гнили и грибах.
Рерик часто поглядывал на солнце и старался ехать так, чтобы оно всегда было слева, а потом, после обеда, чуть спереди от него. Он долгое время жил в родовом имении, расположенном в лесных массивах, часто с ребятишками ходил в лес по грибы и ягоды, отец брал его с собой на охоту, и поэтому сейчас чувствовал он себя уверенно.
Наконец местность стала посуше, пошли строевые сосны. Ярко блестела хвоя на фоне серых и красноватых стволов деревьев. Лес стал редеть, впереди проглядывалось степное пространство. Рерик решил остановиться и осмотреться, а потом уже выезжать из леса.
Он оставил лошадей под присмотром Ильвы, а сам, взяв на изготовку лук со стрелой, неслышно двинулся сквозь кустарник. И тут заметил оленя. Олень шёл недалеко от него, в полутора десятках шагов. Призывно заиграл охотничий азарт. Можно было легко подстрелить животное. Но у него был запас еды, и он удержал себя от соблазна. Замерев, любовался изящными движениями стройного животного. Олень двигался медленно, ровным и спокойным шагом. Но вдруг остановился, запрядал ушами и пошёл осторожней, а потом шарахнулся в сторону и исчез в кустах. В чём дело? Его он не заметил. Значит, испугало что-то другое. Какое-то хищное животное? Может, медведь или волк?
Рерик со всеми предосторожностями двинулся вперёд. И тут через пару десятков шагов сквозь листву увидел какие-то тени. Кто это был, он не мог разобрать. Тогда продвинулся ещё и ясно различил сидящих в кустах викингов. Он определил их по островерхим пушистым шлемам и одежде. Врагов было трое. Одного он узнал. Это был воин с расплющенным носом.
Рерика спас олень. Не будь его, он вполне мог бы нарваться на засаду. А место норманны выбрали удачное: мимо них невозможно было проехать незамеченным, отсюда открывался вид на десятки вёрст в обе стороны.
Крадучись, вернулся к стоянке. Издали жестом показал Ильве: «Тихо! опасность!». Когда приблизился, шепнул: «Викинги!». Соблюдая осторожность, отъехали вглубь леса, а потом Рерик повернул на север.
Он ехал и пытался понять, почему норманны решили их преследовать. Наверно, уговорил тот воин с расплющенным носом. Он видел красоту Ильвы, понял, что если сумеет взять её в полон, то получит богатый выкуп или дорого продаст на невольничьих рынках в городах Прибалтики: за красавиц там давали такие деньги, на которые можно было безбедно прожить, без малого, всю жизнь. Или попытаться получить выкуп; видя воинов, сопровождающих девушку, можно легко догадаться, что она из знатного рода и родители выдадут за неё приличную сумму. Ради таких богатств стоило рискнуть, а норманны не упускали заманчивую добычу.
Через три часа пути лес внезапно оборвался и перед ними раскинулось широкое поле; вдали виднелся край нового лесного массива. Можно было, конечно, ехать к нему, но надвигался вечер, следовало остановиться здесь на ночь, а завтра без особого риска двинуться в направлении Аахена.
Рерик сообщил о своём решении спутнице. Ильва молча кивнула. Всю дорогу она молчала. Ею овладело какое-то оцепенение, она делала всё машинально, бессознательно и непроизвольно, с безучастным, отсутствующим взглядом. Рерик понимал, что она переживает гибель Уто. Сам он тоже часто видел одну и ту же картину, как его друг понукает своего коня и стремится быстрее ворваться в схватку с противником, на мгновение поворачивает к нему лицо и кричит как завещание: «Спасай герцогиню!»…
Так-то вот всё обернулось: друг пал в ожесточённой стычке, а он с его невестой тайными тропами пробирается к намеченной цели. Уто, Уто, друг дорогой, что с тобой стало? А может, судьба милостива, и ты остался жив и каким-то чудом ускользнул от диких викингов?.. Но Рерик побывал уже не в одном сражении, многое повидал и в чудеса не верил.
Жестокая правда войны приучила его к трезвому мышлению, лишённому несбыточных надежд.
Едва они расседлали коней и пустили их пастись на лужайку, как о траву ударился глухарь и по-глупому закудахтал, распушив перья. Рерик не удержался и срезал его стрелой. Потом взял саблю, выкопал по колено яму и из берёзовых веток развёл в ней большой костёр. Когда стенки ямы прогрелись, вынул угли, а завёрнутое в листья мясо глухаря опустил в яму и сверху прикрыл плоским камнем, на котором снова развёл большой огонь. Затем отыскал толстое дерево. Его корни образовывали естественное ложе для ночлега, туда он накидал лапы ельника; ствол дерева защищал от ветра, а раскидистая крона — от возможного дождя. Так в детстве устраивались они с отцом, когда уходили за дичью далеко от дома и их настигала ночь.
Мясо глухаря получилось удивительно вкусным: снаружи оно покрылось красновато-бурой плёнкой, а внутри было сочным и нежным. Пока ужинали, наступили сумерки. Небо на закате из белого стало зелёным, потом оранжевым и тёмно-красным. Они легли на мягкие лапы ельника и накрылись плащами. Перед ними горел костёр, к дереву были привязаны кони.
— Завтра дождь будет, — неожиданно проговорил Рерик.
Ильва непонимающе взглянула на него.
— В ушах булькает, — пояснил он. — Я чувствую ненастье за сутки.
Она ничего не ответила.
Проснулись поздно. В овраге Рерик нашёл ручеёк. Они умылись, в баклажки набрали в дорогу воды. Затем он накидал на вчерашний костёр сухих тонких веток, раздул огонь. Пока подогревалась еда и кипятился отвар из листьев смородины, решил разобрать сумку викинга. Вытряс её содержимое на траву. Там были огниво, трут, сыр, вяленое мясо, нож, шило, нитки и какой-то свёрток. Когда он развернул его, Ильва ахнула: в нём хранились золотые и серебряные серьги, кольца, браслеты, несомненно, награбленные во время набега. Видно, отряд давно промышлял в разных землях и странах.
Как истинная женщина, Ильва примерила все украшения, глаза её блестели восторгом. Впервые она забыла про своё горе. И хотя Рерик тоже скорбел по безвременной гибели своего друга, но отрешённый вид Ильвы угнетал и подавлял, а надо было продолжать путь, быть готовым к различным опасностям. Для этого требовалось и её активное участие, а иногда и помощь. Надеяться же на содействие безвольного, безучастного человека, какой была Ильва, было бесполезно, наоборот, она становилась обузой для него. Теперь, когда в ней пробудился огонёк жизни, он ощутил рядом с собой пусть слабенькое, но верное плечико.
Рерик спросил, чтобы как-то вовлечь её в разговор:
— Нравится?
— Очень! — вытягивая перед собой руки с нанизанными на них кольцами и браслетами, ответила она. — У меня дома много украшений, но эти какие-то особенные, не похожие на мои. В них не зазорно появиться перед любыми гостями.
— Я дарю их тебе.
— Спасибо, но это слишком щедро. Оставь половину для своей девушки.
— Мне не для кого оставлять.
— Скоро появится… А в Аахене я надену эти кольца и вот этот браслет.
Вдруг лицо её сморщилось, она, видно, вспомнила про Уто, с которым намеревалась посетить столицу. Рерик, чтобы отвлечь её от грустного и тяжёлого, резко сменил разговор и бодрым голосом сказал:
— Солнце на ели, а мы ещё не ели! Пойдём к костру, думаю, завтрак готов.
Ильва первой взяла кусок тетеревятины, оставшегося от ужина, похвалила Рерика:
— Какое вкусное мясо!
— Отец научил. На охоте мы частенько тетеревов срезали.
Ильва лукаво посмотрела на него:
— Наверно, отец сбивал, а ты за добычей бегал…
— Ты права. И этот тетерев сам в яму угодил! — на шутку шуткой ответил Рерик.
— Как ты сбил эту курицу, я сама видела. Ловко, ничего не скажешь.
— Мы, мальчишки, лет с пяти берём в руки лук и стрелы. Поневоле научишься. Постоянно соревновались друг с другом. Неумех засмеивали до слёз.
— Тебе попадало?
— Не без этого. Но я постепенно в число лучших выбился.
— Хвастаешься, поди!
— Доказать?
— Попробуй!
— А вот сама увидишь!
Рерик вскочил, взял лук, вложил стрелу, изготовился.
— Бери ветку и подбрасывай как можно выше!
— Любую?
— Нет, потолще. Она потяжелее, бросать будет удобней и мне легче целиться.
Ильва подняла рогатый, мокрый от утренней росы сучок и, собрав все силы, кинула вверх. Тотчас перед её глазами тенью мелькнула стрела и впилась в сучок. В восхищении она захлопала в ладоши и запрыгала на месте.
— Восхитительно! Давай ещё раз!
Она кинула сучок вторично, и снова стрела Рерика попала в него. Она молитвенно сложила руки на груди и сказала искренне:
— Я никогда не видела такого меткого стрелка! А мне приходилось наблюдать соревнования воинов нашей крепости.
— Это что! — ответил Рерик, убирая оружие на место. — У нас в сотне есть двое стрелков, которые попадают стрелой в летящую стрелу. Вот они — непревзойдённые мастера!
Спохватился:
— А нам в дорогу пора! Заигрались совсем…
Собралась быстро. Выехали в поле. Рерик постоянно оглядывался, внимательно рассматривал деревья и кустарники, но ничего подозрительного не заметил и скоро успокоился.
Они ехали стремя в стремя. Рерик изредка поглядывал на спутницу и радовался пробуждению её интереса к жизни. Только бледность лица напоминала о пережитом горе. Чтобы о чём-то начать разговор, спросил, была ли она в Аахене.
— Да, приходилось, — ответила она рассеянно. — Кажется, три или четыре раза. В детстве.
— Понравилась королевская резиденция?
— Конечно!
— И что особенно запомнилось?
— Храмы и дворцы там высокие, кажется, упираются в самое небушко. И народу столько! Особенно на рынке. А ещё врезался в память только что выстроенный храм, на его стенах мастера рисовали святых. Я любила туда бегать. Работали там трое живописцев. Но особенно подружилась с Жихберномом. Мне тогда было семь лет. Я усаживалась возле него и наблюдала, как он растирает краски, смешивает их с маслом, а потом рисует. Меня восхищало, как на пустой стене возникали лики святых. Сначала появлялась голова, волосы, а потом черты лица. И только в последний момент возникали глаза. Они появлялись из темноты, постепенно обретая жизнь и вдохновение, и начинали смотреть прямо в душу…
Некоторое время они ехали молча. Потом Рерик проговорил:
— А мне из детства особенно ярко врезалось в память время, когда жили в родовом имении Лельчицы. Почему-то встают перед глазами зимние вечера, когда мы бегали вперегонки с месяцем. Он ярко светит на чёрном небе, а мы, мальчишки и девчонки, глядим на него и бегаем вдоль улицы. И каждый раз думалось, что вот-вот перегоним, он окажется позади нас, а он всё равно плыл по небу рядом с нами… Глупые были!
Ильва рассмеялась. Смеялась она тихо, будто про себя. Потом проговорила:
— А моё детство связано с речкой Хазель. Пристрастилась я к рыбалке, вместе с мальчишками бегала на утреннюю и вечернюю зорьку. Удилища делали вязовые, а поплавки из толстого зелёного камыша, леску мальчишки надёргивали из конский хвостов. Это было опасное занятие. Лошади лягались и могли крепко ушибить копытом. Но какое «удовольствие было сидеть на берегу и ждать поклёвки. Я даже помню, как вытащила первую рыбку, это была плотвичка. Я её зажала в руках и побежала к маме показать. А мама ахала и долго не верила, что это действительно я поймала… И ещё случай запомнился. Закинула удочку и отвлеклась на минутку, кажется, разговорилась с кем-то. Потом глянула, а удочки нет! Туда-сюда, а она плывёт по течению, и поплавок ныряет и ныряет! Мальчишки кинулись в реку, поймали. Когда вытащили на берег, оказалось, что на крючке сидел огромный окунь. Такой величины рыбу я потом никогда не смогла поймать.
— Речка — это чудо! Как живое существо… Наша Лаба разливается весной необозримо. И вот отчаянные парни и мужики с баграми в руках по льдинам перебегают с берега на берег. Некоторые срываются в ледяную воду, кое-как выбираются, а бывают случаи и тонут. И всё равно каждую весну бегают, прямо наваждение какое-то. Или азарт… И вот как-то стою на берегу, парень рядом не может успокоиться, бегает вдоль берега и выкрикивает: «Эх, багра нет! Был бы багор, на ту сторону побежал!». Потом обращается к толстому мужику: «Дай твой багор. Верну, чего тебе, жалко?». И знаешь, что ответил ему толстый мужик? Никогда не догадаешься! «Потонешь, поэтому не дам. Но мне не тебя жалко, а свой багор. Багор больно хороший!». Я тогда долго не мог понять, как же так, багор ему свой дорог, а человека не жалко!.. Только сейчас понимаю, что шутил тот мужик. А может, глупого парня жалел.
Они посмеялись. Ильва повернулась, чтобы поправить что-то в седле, и вдруг вскрикнула:
— Всадники за нами!
Рерик оглянулся. Нахлёстывая коней, к ним приближались трое викингов. Врагам удалось застать их врасплох. Сами виноваты, увлеклись разговорами, забылись, а они тут как тут…
— Держись! — крикнул Рерик и ожёг лошадь Ильвы плетью, а затем пустил своего коня в галоп. Они стремительно неслись в сторону спасительного леса. Ильва оказалась прекрасной наездницей, недаром выросла на границе.
Через некоторое время Рерик оглянулся. Норманны неуклонно приближались. Среди них первым скакал всадник, в котором он угадал воина с расплющенным носом. Он ушёл несколько влево, намереваясь заняться Ильвой, заарканить желанную добычу и, может быть, закончить на этом преследование.
Гонка продолжалась. Не так далеко оставался желанный лес. Но викинг с расплющенным носом на прекрасном скакуне уже догнал их и шёл вровень. Тогда Рерик наддал своему коню, на корпус обошёл Ильву, чтобы она не заслоняла противника. Приготовив лук со стрелой, он стал внимательно наблюдать за действиями норманна. Тот отвязал от седла верёвку и стал прилаживаться, чтобы накинуть её на Ильву. И в тот момент, когда он поднял правую руку для броска, Рерик быстро приподнялся на стременах, прицелился и выстрелил. Стрела впилась в незащищённый бок воина. Викинг вздрогнул, выронил верёвку и начал заваливаться набок.
Рерик оглянулся. К ним приближались ещё двое норманнов. Один из них отстал, а второй был уже недалеко. Тогда Рерик резко развернул своего коня и поскакал на неприятеля. Он решил воспользоваться моментом, расправиться поодиночке сначала с одним, а потом с другим противником.
Викинг, не сбавляя хода, вынул из ножен меч и изготовился к бою. Схватка получилась короткой и беспорядочной. Они разъехались, не причинив друг другу вреда. Но второй враг приближался, надо было спешить, и Рерик кинул своего коня вперёд. Враг оказался ловким и изворотливым, он всё-таки достал Рерика мечом и развалил ему левое плечо. И в этот момент ему показалось, что он сразил своего противника, потому что тот опустил меч и выпучился на Рерика поверх щита. Тогда Рерик, собрав последние силы, привстал на стременах и бросил своё тело вправо, ткнув остриём сабли в живот неприятеля. Тот будто переломился надвое, припав лицом к холке коня, и стал съезжать с седла.
«Быстрее на третьего, пока вгорячах не чувствуется боли и ещё остались силы!» — мелькнуло в воспалённом мозгу Рерика. Но щит стал почему-то очень тяжёлым, левая рука переставала слушаться. «Противник не должен знать, что я ранен! — лихорадочно соображал он. — И надо поразить его с первого захода, иначе он измотает меня и добьёт!»
И тут он увидел, что викинг развернулся и поскакал обратно, не решаясь принять боя. Как видно, это был один из тех вояк, которые привыкли не столько воевать, сколько грабить.
Рерик отказался от преследования и направил коня в сторону леса. Ильва ждала его недалеко от места схватки. Она поскакала ему навстречу, ловко соскочила с седла и схватила за стремя.
— Как ты?
— Слава богам, прогнал пиратов, — ответил он, пытаясь прилепить на сведённое судорогой лицо скупую улыбку.
— Но ты ранен!
— Пустяки. Немного задело, — и тут почувствовал резкую боль в плече. Стал медленно слезать с коня. — Возьми в моей сумке чистые тряпки.
Он сел на траву, с помощью Ильвы снял кольчугу, рубашку. Обмывая рану, она всё время приговаривала: «Потерпи, потерпи чуток, ещё немного — сейчас будет легче».
— Кость не задета, — сказала она.
— Была бы кость, а мясо нарастёт, — пытался пошутить он и невольно застонал от боли. Попросил: — Дай воды.
Сделал несколько глотков, прилёг на траву, закрыл глаза.
— Я всё видела. Ты мужественно сражался, — сказала она с чувством.
Он промолчал. Потом стал подниматься:
— Надо ехать дальше…
— Тебе нужен покой. Мы переночуем здесь.
— Нельзя, мы не знаем, сколько викингов кружит рядом. Может, их трое, может, больше. Тогда нам несдобровать. Надо укрыться в лесу.
Она не стала спорить. Помогла ему подняться. Он постоял, борясь с головокружением. Потом с трудом взобрался в седло. Она поехала рядом, не спуская с него глаз.
Примерно через час добрались до кромки леса. Здесь их застала гроза. Они не заметили её приближения, потому что Рерику стало хуже, а она была слишком занята им. Сначала порыв ветра бросил в них холодные крупные капли, потом в небе полоснули молнии, ударил гром и полил сильный ливень. Они едва успели укрыться под развесистым дубом. Сначала крона прикрывала их от потоков дождя, но скоро на них полились струи воды, скопившиеся на листьях.
— У меня в седле плащ, — вспомнил он. — Принеси.
Они укрылись под плащом. Ильва вздрагивала всякий раз от страха, когда ослепительные сполохи озаряли небо. В ней жил давнишний страх перед молниями, они приводили её в ужас. Он появился в раннем детстве, когда мать рассказывала ей, что молния — это знак гнева Господня за грехи людей. Теперь Ильва боялась, что гнев его обрушится на неё. Неужели её грехи такие, что Бог наслал на неё викингов, которые отняли у неё жениха, а теперь хочет погубить и её саму?.. Невольно жалась она к Рерику, ощущая его упругое жаркое тело.
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Лиловые тучи свалили к краю неба, засияло солнце. Они поднялись разминаясь. Одежда их промокла насквозь, слишком поздно он вспомнил про плащ. Сменить её было не на что.
— Я думаю, нет смысла углубляться в чащу, — сказал Рерик. — Поедем вдоль кромки леса, может, нападём на какую-нибудь тропку. Она выведет к жилью, мы хоть узнаем, где находимся. Заодно в пути обсохнем на солнышке.
Ильва согласилась, и они тронулась в путь, но чем дальше ехали, тем больше Рерик слабел. Лицо его побледнело, лоб покрылся испариной, он стал покашливать. Повязка настолько намокла, что через неё сочилась кровь. Пришлось остановиться.
Ильва размотала и выкинула кровавую тряпку. Рана была ужасной. Вид живого мяса вызвал у неё тошноту, и она едва сдержалась, чтобы не стошнило. Промыла рану, прикрыла тряпочкой, а потом стала ходить вокруг, внимательно вглядываясь в траву. Вскоре ей попались тысячелистник и пастушья сумка. Она вымыла их и приложила к ране, а потом перевязала свежей тряпкой.
До вечера они ехали в направлении на полдень, но не встретили никаких признаков жилья человека. Рерик сначала недоумённо хмыкал, потом не выдержал:
— Что за дикий край? Ни одной живой души. Уж не страшное ли чудовище тут поселилось?
— Никакой злой дух не в состояния совершить то, что натворили норманны, — ответила Ильва. — Они загнали население в леса, а степи превратили в пустоши. Мы плутаем где-то в приморских землях. Люди живут здесь в постоянной опасности быть разграбленными и уведёнными в полон. Даже тропинки прокладывают так, что никто из посторонних не сможет их заметить.
К вечеру Рерик и Ильва нашли лужайку возле ручейка с чистой водой, где и решили заночевать. Рерик почувствовал себя лучше и решил пройтись по лесу в надежде что-нибудь подстрелить на ужин. Углубился в чащу. Пошла поросль деревьев и высокий папоротник. Вдруг мелькнула тень. Кажется, олень! Рерик быстро натянул лук. Ему показалось, что зверь быстро идёт влево и поэтому, взяв на опережение, выпустил стрелу. Раздался крик. Рерик кинулся в кусты. То, что увидел он, повергло его в ужас: на земле лицом вниз лежала Ильва. Он охватил её и повернул к себе лицом. Она широко раскрытыми глазами смотрела на него, в них плескался страх.
— Что ты здесь делаешь? — вне себя выкрикнул он.
— Я… я… ягоды собирала, — запинаясь, ответила она.
— Я тебя мог убить!
Он прижал к себе её хрупкое, напряжённое тело. Его всего трясло, он был невменяем. Обратив глаза к небу, стал выкрикивать бессвязно:
— Всемогущий Перун, благодарю тебя! Ты отвёл меня от убийства! Я мог убить её собственной рукой! Благодарю тебя, бог грозового неба!
Ильва пошевелилась, тело её расслабилось, она проговорила:
— Мимо просвистела стрела. Я думала, что викинги, и упала в траву.
Рерик поднял её на руки и поднёс к месту стоянки, ещё не очень соображая, что делает. Она вдруг стала отталкивать его руками, стремясь освободиться. Он остановился, осмысленно взглянул в её лицо и медленно поставил на землю. Некоторое время постоял, произнёс:
— Идём.
Когда пришли к лошадям, Рерик в изнеможении спиной прислонился к дереву и внезапно стал кашлять. Кашель был сухим, лающим. Она потрогала его лоб, он был горячим.
— Боже мой! — сказала она испуганно. — У тебя жар начинается!
— Пустяки, — пытался улыбнуться он. — Всё само пройдёт. Не надо беспокоиться. Впервой, что ли?
Она отошла и взглянула на него издали. Неужели ему только семнадцать лет? На войну впервые пошёл в пятнадцать, как все мужчины. За два года повидал такое, что многим за всю жизнь не приходилось испытать. Не занимать ему ни мужества, ни отваги. Но болезнь беспощадна, она пожирает и слабых, и сильных, и трусов, и храбрецов. С ней надо бороться, её надо победить.
Прежде всего Ильва набрала хвороста, нашла бересту, наломала сухих веточек. Потом взяла кремень, высекла искры и подожгла трут. Раздула огонь. Запылал весёлый костёр.
Затем насобирала различных трав — мать-и-мачеху, душицу, череду, кинула смородинных листов и заварила кипяток. Они поели мясо и сыр с хлебом. Потом заставила Рерика пить отвар. После ужина он несколько повеселел, но потом у него усилился жар, взгляд его стал мутным, и его вновь охватила слабость. Рерик вынужден был лечь. Сказывались потеря крови, езда в мокрой одежде и нервный срыв в лесу, причиной которого нечаянно стала она. У него началась лихорадка.
Ильва пошла к ручью, набрала холодной воды и положила на лоб мокрую тряпку. Через короткое время тряпка стала сухой, как от горячей печки. Она стала чаще мочить её. Наконец Рерик открыл глаза, взглянул ей в лицо здраво и осмысленно.
— Мне так приятны твои прикосновения, Ильва, — сказал он, впервые назвав её по имени.
Она ободряюще улыбнулась ему:
— С Божьей помощью выкарабкаешься.
Он помолчал, глядя куда-то вдаль. Сказал:
— Я хочу выпить воды.
Она приподняла его за плечи и поднесла кружку к губам. Рерик жадно выпил всю воду, снова откинулся на спину. Его рубашка была мокрой от пота, а затруднённое дыхание больше походило на хрип. Всю ночь Ильва почти не сомкнула глаз, но утром Рерику не стало легче.
Следующий день был для обоих кошмаром. Жар не спадал, а вечером вдруг охватил озноб. Он кутался во всё, что Ильва подавала ему, но дрожь и болезненное ощущение холода не проходили, и он жаловался:
— Я мёрзну, Ильва. Закутай меня во что-нибудь тёплое…
Обессиленная, стояла она, освещённая негреющим заходящим солнцем. И тут силы покинули её. Ильва стала бояться, что он не выживет и в его смерти будет виновата она. Тогда она встала на колени и обратилась глазами к небу:
— Господи, помоги! Я никогда не просила у Тебя ничего, но сегодня я не могу обойтись без Твоей помощи! Помоги мне спасти человека, которому я обязана своей жизнью! Человека, который жертвовал собой во имя моего спасения! Помоги же спасти его, человека бескорыстного, человека мужественного! Прошу Тебя, милосердный Господи!
Ильва взглянула на него. Рерик скорчился, его тело сотрясал озноб, он был в забытьи и угасал на глазах. И тогда Ильва решилась. Скинула плащи, потники, попону, сняла с него рубашку, легла рядом и укрыла всем этим их обоих. Потом обняла Рерика и прижалась к нему горячим телом. Она ощутила холод, который исходил от него, и мелкую дрожь. Потом её поразила непривычная волосатость его ног, упругость мышц. Раньше она спала с матерью и сёстрами и помнила их мягкую, нежную кожу; теперь были другие ощущения. Она затаилась, прислушиваясь к его дыханию, и внезапно тёплая, сладкая нежность разлилась в её груди, нежность к человеку, которому она была готова отдать свою жизнь, чтобы вырвать из когтей смерти. Ильва хотела разобраться в новых ощущениях, но мысли её стали путаться и растворяться в зыбком тумане. Она так устала за эти дни, что быстро уснула, словно провалилась в бездонную яму.
Утром проснулась поздно. Над ней освещённые ярким утренним солнцем шелестели листья дуба. Она приподнялась на локте, стала глядеть на Рерика. Он спал, ровно дыша. Ильва отметила, что у него широкие чёрные брови, правая чуть приподнята, будто он чему-то удивлялся; губы его, тонкие и сухие, потрескались от внутреннего жара; в такт ровному дыханию шевелились нервные лепестки коршунячьего носа. Его смуглое лицо было спокойно, и она поняла, что кризис миновал.
Она встала, умылась. Потом начала разводить костёр, изредка поглядывая на Рерика. Раньше она испытывала к нему чувство благодарности как к спасителю и охранителю. Потом в ней родилась жалость к больному человеку, беспомощному и слабому, который мог погибнуть без её заботы и поддержки.
Теперь она стала испытывать необыкновенную нежность. Новое чувство родилось и затаилось где-то в глубине её существа, постоянно напоминало о себе, заставляло прислушиваться к нему и по-другому относиться к Рерику. Ильва заметила, что стала ходить осторожнее, её движения стали медленнее, плавнее, она всё делала спокойней и раздумчивей. Она всё время чувствовала присутствие Рерика — ходила ли около него, удалялась ли к роднику или в лес, и невольно бросала на него взгляды, чтобы удостовериться, что с ним всё в порядке. Ильве доставляло огромное наслаждение постоянно видеть его. При этом она совершенно не задумывалась о своём новом отношении к этому молчаливому и сдержанному человеку. Она подчинялась своему новому чувству покорно и безотчётно.
Бродя по лесу в поисках сухого хвороста для костра, Ильва нечаянно напала на едва заметную тропинку. По следам она определила, что по ней ходили люди и кони. С этой новостью она заспешила к Рерику.
Он проснулся и осмысленным взглядом следил за её приближением, на бледном лице появилась улыбка.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, присаживаясь на корточки перед ним.
— Немного лучше, — он слабо улыбнулся. — Спасибо за хлопоты.
Она вспомнила ночь, проведённую рядом с ним, и почувствовала, как заполыхали её щёки. Украдкой всматриваясь в его глаза, пыталась определить, помнит ли он? Но лицо его было спокойно и бесстрастно, только вежливая улыбка оживляла его.
— Рядом нашла тропинку, — спохватилась она. — Мы немного не дошли до неё. По ней люди ходят.
Он тотчас оживился, приподнялся на локте.
— Прекрасно, она выведет нас к жилью. Там подскажут, как проехать к ближайшему городу.
— Но сможешь ли ты ехать на лошади?
— Смогу! У меня аппетит появился. Позавтракаем, и в путь!
Но Ильва знала заносчивость мужчин, не раз видела, как они в присутствии женщин проявляли излишнюю самоуверенность, и недоверчиво отнеслась к бодрым словам Рерика. Тем более что лицо его было бледным, а сам он, на минуту приподнявшись, снова откинулся на спину.
Ильва дала ему подогретое на костре мясо. Рерик стал медленно, через силу есть. Потом выпил кружку горячего отвара. Она в это время оседлала лошадей, подошла к нему, сказала как ребёнку:
— Давай вместе вставать.
— Не надо. Я сам, — отстранил он её и стал подниматься, держась за ствол дерева. Руки его дрожали, он совершал неверные движения, а потом сорвался и упал на колени.
Она кинулась к нему.
— Боже мой! Я же говорила…
Рерик вынужден был покориться. После продолжительных усилий, которые совсем истощили её, Ильве удалось всё-таки взгромоздить его в седло. С виду такой сухощавый, он был очень тяжёлым, будто налитый металлом.
Потом она привязала поводья своей лошади к седлу, а сама села верхом позади Рерика, обняла его и прислонила его обмякшее тело к своей груди. Это чуть не свалило Ильву на землю, но она успела ухватиться за поводья и тронула лошадь вперёд.
Тропинка запетляла среди деревьев, завела в чащобы. Неожиданно из зарослей выбежало стадо кабанов. Впереди бежал здоровенный вожак. Он остановился поперёк тропы и уставился на путников свирепым взглядом. Ильва остановила лошадь, по коже которой пробегала нервная дрожь, смотрела на него, боясь шелохнуться. Никогда она не чувствовала себя такой беззащитной. Достаточно было этому зверю кинуться на них и пустить в дело клыки, как они были бы разорваны и затоптаны сильными и жестокими животными. Но кабан, переждав пока мимо него не пробежало всё стадо — посредине бежали маленькие кабанята, — фыркнул и помчался следом за всеми.
Ильва облегчённо перевела дух. Рерик дремал и, кажется, ничего не заметил. Она тронула поводок и умное животное послушно двинулось дальше по тропинке.
Наконец они выехали к деревушке из десятка изб, стоявших на полянке. Избы были рублены из толстых брёвен и крыты ржаными снопами, маленькие окошечки закрыты бычьими пузырями. Пахло дымом и навозом. На лужайке играли ребятишки. Увидев незнакомцев, прыснули кто куда. Откуда ни возьмись выкатилась свора собак, стала отчаянно лаять и кидаться на лошадей. Конь под Ильвой шарахнулся в сторону и чуть не сбросил седоков. Из крайнего дома вышла высокая, крепкого сложения старуха. Она сурово глядела на них из-под надвинутого на лоб платка.
— Помоги, бабушка, — обратилась к ней Ильва. — В стычке с викингами ранен воин. Может, в деревне лекарь есть?
— Я и есть лекарь, — низким грубоватым голосом ответила старуха и направилась к ним. Они сняли Рерика с коня и повели в избу, уложили на кровать. Старуха размотала повязку, стала осматривать рану.
— Ну что? — спросила Ильва.
— Рана чистая. Но вот дыхание его мне не нравится.
— Мы попали под дождь, он, как видно, простудился.
Старуха приложила ухо к его груди. Выпрямилась, проговорила раздумчиво:
— Лёгкие застудил. Послушай и ты. Слышишь хруст, будто кто-то по снегу ходит?
— Да. Или как капусту едят.
— Вот-вот, я и говорю. Болезнь серьёзная, но он молодой. Думаю, поборет недуг. Давай ему поможем. Займёмся приготовлением лекарств. Меня звать Херлевой. А тебя как кличут?
Ильва назвалась. Вместе со знахаркой она стала варить различные снадобья. Среди трав Ильва увидела ягоды малины, цветки липы, чёрную бузину, кору ивы, листья мать-и-мачехи. Всё это Херлева обваривала кипящей водой, что-то кипятила, настаивала, цедила через редкую ткань.
— Запоминай, отварами собьём жар и вместе с потом выгоним болезнь.
Затем она взяла душицу, подорожник, мать-и-мачеху, сосновые почки, корни солодки и алтея, заварила кипятком, процедила, отвар оставила на столе.
— Дадим после. Ничего, поднимем на ноги твоего красавца. Ты ему жена или как?
— Никто.
— Всё впереди. Такого богатыря трудно не полюбить.
— У меня есть жених. Мы с ним обручились. Но его, кажется, убили викинги…
— Проклятые! Сколько бед от них! — в сердцах сказала Херлева.
— Можно мне остаться с ним?
— Конечно. Ему нужен глаз да глаз.
Херлева пододвинула к кровати широкую скамейку, бросила на неё шубняк.
— Ночью прикорнёшь. А я буду подходить по мере надобности.
Вечером из леса пришло стадо коров, овец и коз в сопровождении пастухов и своры собак. Почти тут же приехали на телегах и верхом на лошадях мужчины и женщины с вилами, граблями и косами, разошлись по домам. В избу Херлевы вошли муж и жена лет сорока и пятеро детей, самому взрослому было лет семнадцать, младшей — около десяти. Всё степенно расселись по лавкам, негромко переговаривались между собой, украдкой поглядывали на Рерика и Ильву.
Херлева поставила на стол большую чашку щей с мясом, пригласила Ильву. Хозяин нарезал ломтями хлеб, все принялись за еду. На второе была пшеничная каша.
После ужина к Ильве подсел хозяин, русоволосый красавец с большими выразительными глазами, высоким носом и окладистой бородой. Стал не спеша выспрашивать, кто такие и откуда. Внимательно выслушал о скитаниях и стычках с викингами.
— А мы ушли в лес более десятка лет назад, после многих набегов норманнов, — сказал он, когда она закончила своё повествование. — Огненным валом прошли они по нашему краю, сожгли деревни, поубивали и увели в полон людей. Жить стало невозможно. Бросили мы обжитые места и ушли в леса. Нам хоть повезло, что сохранился большой лес. А другие костьми усеяли поля и овраги. С тех пор и живём здесь. Пообжились, привыкли. Выкорчевали и сожгли деревья, засеяли рожью, репой, просом, стали промышлять охотой, бортничеством, пасём скот. Но одолевают волки, балует медведь, лисы кур таскают. Живём настороже, в постоянном беспокойстве. Волк — зверь хитрый, настойчивый. Нападает стаей, пытается обмануть и пастухов, и собак. Страшный урон наносит, когда прорвётся в стадо. Убивает ради удовольствия, как викинг. Что викинги, что волки — одинаково безжалостные разбойники. Против них есть только одно средство — уничтожать везде и всюду. Только так можно обрести покой и тишину.
Два дня Рерик лежал без сознания. На третий открыл глаза, осмысленно глянул на Ильву, спросил:
— Где мы?
У неё брызнули слёзы от радости.
— Слава Богу, выкарабкался. А мы уж так переволновались. Лежи спокойно. Мы в безопасности, у хороших людей.
Он попытался улыбнуться потрескавшимися от жара губами:
— И ты всё время не отходила от моей кровати?
Она закивала головой и стала поправлять на нём одеяло.
— Я, наверно, разговаривал в бреду?
— Воевал. Гнался за кем-то. Ну и маму вспоминал.
Он закрыл глаза.
— Ладно. Перекусить бы чего-нибудь.
Она сорвалась с места, радостная побежала к Херлеве:
— Рерик очнулся! Есть просит!
— Слава Богу! Теперь скоро встанет на ноги. Неси ему суп куриный с лапшой, мужикам варила, осталось немного. Ему хватит.
Ильва покормила его с ложки. Он устало улыбнулся и закрыл глаза. Она прилегла на скамейке и впервые за последние дни заснула глубоким сном.
Дня через три Рерик уже вставал, поддерживаемый Ильвой, выходил на вольный воздух. Их окружал дремучий лес, безмолвно стояли вековые деревья, только порой срывались с веток сороки, нарушая тишину резким стрекотанием, да по деревне бегали мальчишки и девчонки. Рерик и Ильва садились на крылечко, неторопливо беседовали.
— Мои родители и я — христиане, — говорила Ильва. — Но всё равно в нашей семье осталось ещё много языческого. Так, хотя мы верим, что после смерти душа покойного отправляется в рай или ад, но по старой привычке думаем, что она может вернуться на землю и принять образ какой-нибудь птицы или зверя. Думаем, что девушки превращаются в лебедей, хитрые и изворотливые люди в лис или змей, а злобные люди — в волков…
— Славяне не верят в такие чудеса. Мы считаем, что душа человека покидает тело вместе с последним вздохом. К нам приезжали купцы из восточных славянских земель и рассказывали, что у них покойных сжигают на кострах, чтобы он с дымом быстрее попал в рай. Рай находится там, куда уходит по вечерам на покой наше солнышко. Рай — это воздушная страна между небом и землёй, освещаемая и согреваемая солнышком, до неё можно доплыть по реке. Только надо сначала найти эту реку…
— А ещё мы, германцы, верим, что души превращаются в эльфов. Это такие карлики, меньше пальчика, похожие на старичков, с длинной седой бородой и большой головой, покрытой остроконечной шляпой. Вместо ног у них гусиные лапки. Они очень добрые и всеми способами стараются помочь людям. Они подсобляют в работе, дают добрые советы и приносят драгоценные подарки. Вот я смотрю в темноту леса, и мне кажется, что где-то здесь недалеко они прячутся и совещаются между собой, как бы помочь нам…
Видно, Ильва любила эти сказочные существа — эльфов, потому что, когда рассказывала про них, лицо её оживлялось и лёгкий румянец выступал на щеках, и Рерик с удивлением заметил, что исчезли строгость и сухость её лица; оно стало мягким, нежным и необыкновенно красивым, особенно её глаза, большие, вдохновенные, они сияли, магически притягивая к себе.
Он некоторое время заворожённо смотрел на неё, не в силах отвести взгляда, потом вздохнул и потупился.
Она, видно, почувствовав его состояние, искоса взглянула и спросила с хрипотцой в голосе:
— Ты чего?
— Да так, — неопределённо ответил он.
Наконец сказал:
— А у нас в лесу живёт леший, хозяин леса. Это человек дикого вида, выше всякого дерева. Волосы у него длинные, серо-зеленоватого цвета, на лице — ни ресниц, ни бровей, а глаза, как два изумруда, горят в лесных потёмках зелёным огнём. Леший старается сбить человека с дороги в лесу, завести в непроходимые болота, трущобы. И если ему удастся погубить человека, он злобно хохочет, и этот хохот заставляет цепенеть от страха каждого, кто его нечаянно услышит.
— Как страшно! — Ильва невольно прижалась к плечу Рерика. — Давай говорить о чём-нибудь приятном. Вот у нас есть существа, которых зовут никсами. Это водные девы, красивые, стройные, высокие, но бледнолицые, потому что всю жизнь проводят в воде. У них есть подводные хрустальные чертоги, отделанные золотом, серебром, алмазами, яхонтами, жемчугами, разноцветными раковинами и кораллами. Дневное солнце сияет в этих дворцах, и светлые волны катятся через прозрачные кровли и стены этих чертогов…
— А! — догадался Рерик. — У нас они называются русалками. Они выбирают старые деревья, растущие над водой — иву, вербу или плакучую берёзу. Они всё время веселятся: празднуют свои свадьбы, аукаются, бегают, пляшут, водят хороводы и поют песни…
— Сколько общего в наших старинных верованиях! — удивлённо проговорила Ильва. — А ты по-прежнему язычник?
— Конечно. Как можно изменить вере своих предков?
— А наше племя саксов крестили после покорения Карлом Великим, — вздохнула она. — Грех так говорить, но я иногда тоскую по старой вере. Тогда было всё понятней и проще: вот гроза и молния с громом — это Донар скачет на колеснице по небу, человек умер — значит, его забрала богиня смерти Фригга; я припадаю к земле и получаю силы от Нерты, дающей жизнь всему сущему…
— Молодые люди, ужинать пора! — позвала их Херлева. — А то спящим да гулящим нечего не достанется!
Скоро Рерик так окреп, что решился на прогулку по лесу. С Ильвой они забрели в самую чащу, едва не заблудились, но набрали много и грибов и ягод. Особенно много было черники, целые черничные поляны попадались им на пути, они присаживались на корточки и часть клали в туески, а большую часть съедали. Потом, поглядев друг на друга, долго смеялись: и губы, и руки были тёмно-фиолетовыми, будто у малых детей. На обратном пути Ильва сказала:
— Вот стоят вековые деревья, наверно, много могли бы рассказать, если бы говорить умели.
— У нас распространено поверье, что на день Купалы деревья переходят с места на место и разговаривают между собой шумом ветвей. Есть папоротник, который зацветает только в купальскую ночь. Так вот, кто отыщет его, получит способность понимать язык всякого творения, в том числе и деревьев, конечно.
— А ты не пытался отыскать такой папоротник?
— Сколько раз! Да бесполезно…
— А было бы интересно узнать от этих могучих великанов о жизни наших предков, какие они были, откуда пришли, как жили…
— А ты что-то знаешь о прошлом своего народа? — спросил Рерик.
— Очень мало. Слышала предание, что наша родина — Скания, большой остров далеко на севере. Наверно, Скандинавия, откуда сейчас нападают на нас викинги…
— А у нас ходит легенда, что пришёл в наши края могучий воин по имени Рус. До этого он вместе с братьями Чехом и Лехом служил в войсках римского императора Аврелия. Охраняли они римскую границу полтора десятка лет. Но слишком большие нападки и притеснения пришлось им выносить от римлян. Наконец не выдержали они и подняли восстание. Однако, боясь могучей руки римлян, вывели свои отряды с римской территории и ушли на север. Случилось это, как утверждает легенда, передаваемая из поколение в поколение, более трёх веков назад, в 278-282 годах. Чех возглавил славянский народ, который жил по реке Лаба, и создал государство Чехия. Лех объединил славян на Висле и дал своё название новой стране — Лехия, которая сегодня называется Польша. Однако жителей её до сих пор называют ляхами. Третий брат пришёл в наши края. Он сумел сплотить бодричей, лютичей, поморян и словен, а государство стало называться его именем — Русиния…
— Да, я слышала, что к востоку от нас когда-то существовала страна Рутения…
— Вы, германцы, называете до сих пор нас рутенами, но мы — русины, русы. Хотя нечасто произносим это имя, потому что распалась наша страна на отдельные племена. Мы часто враждуем и даже воюем друг с другом. Но всё же в решительный момент мы все вспоминаем, что мы — русины, русы — единый народ, потому что когда-то составляли единое государство. Вот и Гостомысл пришёл не случайно, а потому что новгородские словене когда-то жили в наших краях и ушли на восток, к Ильменскому озеру, после распада Русинии. Но народ не забывает своего великого прошлого, он держит его в своей памяти веками — в преданиях, легендах, сказаниях…
Вскоре Рерик засобирался в дорогу. Хозяева отговаривали, убеждая, что он не совсем ещё одолел недуг, что они рады им, как дорогим гостям. Но он был неумолим. Рано утром Рерик и Ильва отбыли из гостеприимного дома. Хозяева снабдили их на дорогу едой, в проводники дали смышлёного парня, который и вывел их на трактовую дорогу.
Чем дальше от моря и чем ближе к Аахену, тем меньше стали попадаться разорённые селения, тем многолюднее становилась местность. Путники были удивлены, увидев людей, работающих на полях или вольно и безбоязненно разгуливающих по улицам аккуратненьких деревенек с побелёнными домиками под четырёхскатными крышами, стада скота, пасущихся на лугах. Им казалось до этого, что вся земля спалена викингами, а народ попрятался по лесам и буеракам. И от картины мирной жизни на душе становилось легко и радостно. К этому прибавлялось чувство облегчения, которое они испытывали, пройдя сквозь схватки с норманнами, болезнь и лишения. И вот едут они, живые и здоровые, среди беззаботных людей, и сердца их наполняются радостью и весельем.
— Рерик, посмотри, дети возвращаются из леса с грибами! — восторженно восклицала Ильва.
— А вон играют в чехарду! — тотчас подхватывал Рерик.
В полдень въехали в большое село, заполненное празднично одетыми крестьянами.
— По какому поводу гулянье? — спросил Рерик первого встречного мужика в белой рубашке с вышивками на рукавах и подоле и подпоясанной вязаным поясом. Он был под хмельком и потому отвечал охотно:
— А как же! Престольный праздник нашего департамента — поминовение святых бессребреников Космы и Демьяна, скорых на помощь. А если мы вспомним старые времена, то это праздник Снопа. Вот и собрались окрестные деревни в наше село! А как же!
Рерику понравился словоохотливый селянин и он спросил его:
— Как тебя зовут, добрый человек?
— Рориком. Так назвали меня мои родители…
— Э, да мы с тобой тёзки! — удивлённо проговорил Рерик. — И много вас здесь таких с таким именем?
— Достаточно много! Всех и не перечесть. А есть ещё несколько Руриков. Все они саксы. Во времена войн Карла Великого с саксами, которые длились без малого сорок лет, много саксов переселились в наши спокойные края. Некоторые жили на реке Рур, вот в честь своей реки и назвались сами, и своих детей стали называть Рюриками.
— Ну спасибо, обрадовал. А то я уж подумал, что в этой стране совсем чужим буду. На, лови монету и выпей за моё здоровье!
— Спасибо, господин! Непременно выпью за твоё и своё здоровье!
— Кажется, мимолётная встреча, а почему-то стало намного теплее на сердце, — проговорил растроганный Рерик. — Будто родственника увидел!.. Вообще-то в наших краях имя Рерик очень распространено, потому что многим родителям хочется видеть своих сыновей храбрыми и мужественными, поэтому и называют в честь смелой и храброй птицы — сокола, его в старину звали рериком. Знаю, что поляне, которые живут на реке Висле, называют своих сыновей Ририками, чехи — Ререками, а на нашем северном острове Руйя — Рюриками.
— У нас при дворце долго служил раб из Скандинавии, бывший викинг, попал в плен во время грабежа. Так он себя именовал Хрерихом. Тоже в честь сокола назван?
— Кто его знает! Норманнскому языку я не обучен… Вот, кажется, ерунда — как назван человек при рождении, а волнует всю жизнь словно что-то магическое, сверхъестественное заключено в каждом имени, и мы стараемся докопаться до самого корня, до самого основания его.
Рерик проехал некоторое время в глубокой задумчивости, потом вдруг встрепенулся, сказал:
— А что если нам остановиться в этом селении? Немного отдохнём сами, коням дадим восстановить силы. Заодно поглядим, чем развлекается честной народ!
Ильва охотно согласилась. Они довольно быстро нашли пристанище в домике одинокой старушки, поставили коней и отправились в центр села. Там на второпях сколоченном помосте выступали шутники, клоуны и акробаты. Взявшись за руки, Рерик и Ильва пробрались сквозь толпу и стали с интересом наблюдать, как одетый в пёструю одежду с высоким колпаком и раскрашенным лицом парень играл на дудочке, а второй скоморох крутился, вертелся, выделывая замысловатые выкрутасы, строя при этом забавные рожи — все потешались от души. Потом вышел такой же разнаряженный парень и стал играть в разноцветные деревянные шарики, толпа только ахала от восхищения его ловкостью. Потом разухабистый дудочник играл весёлую мелодию и пел смешные песни, все помирали со смеху. Под конец представления высокий мужик с медведем на поводке обошёл присутствующих, и ему в протянутую шапку кидали кто что может — варёные яйца, куски пожаренного мяса, рыбу, хлеб. Медведь благодарно кивал головой, а все удивлённо ахали и смеялись.
Потом начались соревнования молодёжи в искусстве рубки мечами. Разгорячив коней, парни мчались мимо поставленных в два ряда лоз и молниеносными движениями срубали их; кто срезал больше всех, тех качали на руках, а девушки надевали венки из цветов. Рерик загорелся было принять участие в состязании, но Ильва уговорила пощадить коня: ему надо было отдохнуть после долгого пути.
Но когда старейшина селения пригласил желавших показать свою меткость в стрельбе из лука, Рерик не вытерпел, сбегал за конём и встал в ряд соревнующихся. Один за другим всадники неслись мимо длинной жердевой загороди и посылали стрелы в небольшой кружок, прикреплённый на доске. Меткие попадания толпа встречала дружным криком. Когда подошла очередь Рерика, он нашёл глазами Ильву и улыбнулся ей, она запрыгала на месте и замахала обеими руками. Она знала, как умеет он метко стрелять, и ей так хотелось, чтобы он занял первое место!
Она видела, как он тронул с места коня, и сильное животное сразу взяло в галоп. Она любовалась уверенной и красивой посадкой Рерика, его скупыми и умелыми движениями. Вот он приподнялся в седле, на мгновение замер и тотчас выпустил стрелу. Толпа взревела. Тогда Ильва, не помня себя, протиснулась сквозь людей и опрометью кинулась к нему. Он только что слез с коня, всё его тело трепетало от пережитого возбуждения, глаза полыхали азартом, чёрные волосы разметались по плечам. Он был удивительно красив. Ильва кинулась ему на шею и прижалась к огненной щеке.
— Ты победил всех, Рерик!
Он бережно обнял её, прижал к себе и оставил рядом с собой. Она стояла, гордая и счастливая за своего спутника, которого приветствовали жители волости.
После соревнований начались хороводы. Рерик и Ильва держались за руки, изредка обменивались радостными взглядами. Оба были в восторге от праздника. Когда стемнело, зажгли костры. Молодёжь стала прыгать через них, считалось, что тем самым очищаешь себя от грехов. Влюблённые прыгали парами, держа друг друга за руки. Была верная примета: если прыгнули удачно, значит, и семейная жизнь сложится счастливо. Ильва на мгновение прижалась к Рерику и сказала со вздохом:
— Если бы я не была обручена, я бы с радостью прыгнула через огонь вместе с тобой. Я так привыкла к тебе за эти дни…
К Аахену подъезжали к вечеру. Город располагался на высоком холме и был опоясан деревянной стеной. Виднелись многочисленные черепичные, железные и деревянные крыши, высоко над ними возвышались купола и шпили храма.
Над городом в освещении солнца плыли кучевые облака, и казалось, что сам город плыл по голубому небу, спокойный и величественный.
Они подъехали к дворцу герцога Роллера, дяди Ильвы. Когда узнали, кто прибыл, всполошились все. Полураздетый, с взлохмаченной головой выскочил сам герцог:
— Ильва! Племянница! Жива и здорова! Да как тебе удалось? Ах, радость какая! Нарочного к отцу! Скорее, скорее в терем, гости ненаглядные!
Старались угодить кто как мог. Быстро нагрели воду, наполнили большую бочку, в ней Ильва и Рерик с удовольствием помылись. Потом прошли в трапезную, где столы ломились от разнообразной снеди. Ловили каждое слово о схватках с викингами, норманнами, спрашивали-переспрашивали о судьбе остальных людей отряда. Ильве и Рерику рассказали, что весть о нападении морских пиратов пришла уже на второй день. Удалось вернуться живыми только троим воинам, прорвавшимся сквозь строй норманнов. Они рассказали, как на их глазах погибли остальные. Один из них видал, как мужественно бился Уто, поразил много врагов, но упал с коня, поверженный вражеским мечом. Молча плакала Ильва, закрыв ладонями лицо.
Наутро Ильва отправилась в церковь, чтобы вознести благодарность Всевышнему за чудесное избавление и помянуть погибших. С ней пошёл и Рерик. Такого высокого здания он не видел никогда, его верхушка, увенчанная крестом, казалось, упиралась в самое небо. Внутренность храма поразила его своими громадными пространствами, находившиеся в нём люди словно затерялись в нём. Объёмные столбы завершались арками, на которых покоился второй ярус строения; на втором ярусе по всем сторонам размещались помещения с колоннами, увенчанными изящными украшениями; с самого верха, из барабана купола, изливался солнечный свет.
Со стен, нарисованные масляными красками или выложенные из кубиков разноцветного стекла, смотрели на него строгие лица святых. Но особенно поразил своей красотой алтарь. Передняя стенка его была сделана из золота, в него с большим мастерством и вкусом были вкраплены драгоценные камни, античные камеи, цветные эмали. Под сводами храма гремел орган.
Из храма Рерик вышел потрясённый. Жалкими ему показались низкие холмики капищ с кострами и выставленными на жердях черепами священных животных, вырубленные из дерева боги.
Они обошли величественный храм снаружи. Ильва прикоснулась пальцами к его стенам из темно-красного бутового камня, ощутила холод и произнесла, обращаясь к Рерику:
— Как люди сумели возвести такую красоту? Уж не сам ли Господь Бог вдохнул в это создание свою чудесную силу?
Потом они бродили по улицам Аахена. Деревянные домишки чередовались с богатыми особняками купцов, дворцами герцогов и короля. Узкие улочки были уложены неотёсанными жердями, кое-где умощены камнем.
Их привлёк рынок. Чего здесь только не было в продаже: аметистовые и гранатовые броши, костяные расчёски, серебряные зеркала, в которых лицо можно было разглядеть лучше, чем в ручейке, свечи, различные масла, благовония, в избытке лежали великолепные ткани, полотна домашнего изготовления.
Продавцы наперебой предлагали разнообразную снедь: и рыбу, и буханки хлеба с клеймом пекаря, и имбирь, и сахар, и вкусные печенья…
Ильва потащила Рерика к тем лавкам, где продавались драгоценности.
Её глаза разбежались от обилия украшений.
Рерик купил ей медовых пряников, выпеченных в виде птичек и зверюшек, подарил янтарные бусы и серебряные серьги. Радости её не было конца. Она гладила драгоценности и поминутно поворачивалась к Рерику, спрашивая:
— А серьги мне идут? А бусы к лицу?..
Потом они пошли по улицам Аахена, через пригород направились к дубовой роще. Они разговаривали о пустяках, но им казалось, что они обсуждают что-то важное и значимое; ими овладели необыкновенная радость и беспричинная беспечность. Они шли и улыбались неизвестно чему, всё им казалось прекрасным и необыкновенным. Изредка касались пальцами рук, потом он взял её руку и уже не отпускал. Они остановились возле развесистого дуба, он легонько привлёк её к себе, и вдруг невидимая сила бросила их в объятия друг другу…
Она первой отстранилась от него, произнесла в полузабытьи:
— О, Рерик! — и прильнула горящей щекой к его груди. Он гладил её по густым волосам, пьяный от счастья…
Но вдруг она сказала:
— Это невозможно!..
— Что — невозможно?..
— Наш брак. Он неосуществим.
— Почему?
— Ты — язычник, а я — христианка!
— Тогда переходи в язычество.
— Христиане не возвращаются в язычество….
Рерик немного подумал. Он вспомнил церковь, то потрясение, которое испытал, находясь в нём, произнёс:
— Тогда я перейду в христианство.
— Правда?
— Да. Ради тебя я готов на всё.
И с этого момента для них начались дни безмерного счастья. При свиданиях Рерик шептал ей ласковые слова, которые не приходилось выдумывать, а они шли из самого сердца, говорил, что влюбился в неё по пути в Аахен, только боялся признаться даже самому себе. Она же с затаённой улыбкой отвечала, что только сейчас испытала, что такое настоящая любовь. В прежнем чувстве к Уто у неё было много детского, она не задумывалась об их отношениях, да и что могла понимать она в свои семь лет, когда состоялась их помолвка? Она держалась с ним, как с другими детьми, только был он для неё каким-то особенным другом, но не больше. Шли годы, но ничего не прибавлялось к её чувствам, всё оставалось по-прежнему. Как были их отношения детской забавой, так и остались ими.
Скоро они стали строить свои планы на будущее.
— Я провозглашён князем бодричей, — говорил Рерик, — хотя ещё год вместо меня будет править Дражко. Я поставлю его в известность о своём предстоящем браке с тобой, саксонской герцогиней, и он не сможет мне препятствовать в этом. Вот уже семь лет царит между нашими племенами мир и согласие, поэтому никаких препятствий соединению наших судеб нет.
— Мой род, — отвечала Ильва, — старинный и знатный. Мои дед и отец всю жизнь провели в войне против франков, стали хорошо известны в стране как мужественные и честные воины. На первое место отец ставит незапятнанную честь своего рода. Я для него — самая любимая дочь, он не будет противиться её желанию, тем более браку с таким женихом, как князь племени бодричей.
Так и решили: когда закончится сорокадневный траур по Уто, они объявят своим родителям о своём решении соединить свои судьбы.
А через две недели прискакал гонец из Падербори и сообщил, что в родной дом вернулся Уто, выкупленный из норманнского плена. Раздавленный новостью сидел в своей комнате Рерик, когда к нему вошла Ильва и с каменным выражением на лице сообщила, что исполнит волю родителей и выйдет замуж за Уто, а всё, что произошло между ними, они должны забыть и никогда не напоминать друг другу.
В тот же день она уехала в Альдинбург.
Не сразу Рерик в полной мере ощутил свалившуюся на него беду. Сначала он почувствовал необычную пустоту вокруг себя. Вроде потерял что-то нужное и важное, а что — не мог сразу сообразить, мыкался из угла в угол, как неприкаянный. Только потом обрушилось на него что-то тяжёлое и страшное. Он не в состоянии был думать ни о чём, кроме Ильвы.
«Ильва, Ива, — повторял он бесконечно, — где ты теперь, моя Ивушка?» Его грызла тоска. Он не мог находиться на одном месте — непослушные ноги несли его по тем местам, где они бывали с Ильвой. Вот величественный храм, где она, скорбно склонив голову, молилась за всех живых и мёртвых. Вот здесь она подошла к его стенам и, повернув к нему прекрасное лицо, сказала: «Как люди сумели возвести такую красоту?». А здесь, в лесу, они впервые поцеловались, и до сих пор он чувствует её сладкий девичий запах…
Как-то оказался на рынке. На высоком помосте стоял облачённый в воинскую одежду мужчина и громко выкрикивал:
— Кто хочет получить от короля хорошее жалованье? Кто хочет повидать дальние страны? Кто хочет поживиться хорошей добычей? Кто хочет весело пожить? Подходите и записывайтесь в королевскую кавалерию!..
Вокруг мужчины собралась приличная толпа, кое-кто подходил к столу, и сидевший за столом писарь заносил его в список, а потом рассказывал куда и как пройти.
«Вот где я смогу забыться и перестать думать об Ильве, — подумал Рерик. — Чужие люди, чужие края, всё чужое, ничто не будет напоминать мне о ней. Будто я заново родился, будто я совсем другой человек. Послужу годок в королевских войсках, наберусь франкской военной премудрости и вернусь домой. Как раз к этому времени мне исполнится восемнадцать, и я по праву займу отцовский престол. Решено, записываюсь!»
Он протиснулся сквозь толпу, ткнул пальцем в пергамент:
— Пиши. Рерик из бодричей.
— Славянин, что ли? — взглянув на Рерика крысиными глазами, прошепелявил писарчук.
— Из них. Что, не устраивает?
— Нас всякие устраивают. Главное, я за тебя получу приличную сумму.
Сбор добровольцев происходил во дворе королевской конюшни, где обычно объезжали лошадей. К Рерику небрежной походкой подошёл чернявый, с волнистой чёлкой воин лет тридцати, холодными глазами осмотрел с головы до ног, хмыкнул и, полуотвернувшись, спросил густым басом:
— С конями знаком?
— Немного.
— Ну-ка оседлай вон ту каурую и сделай круг.
Рерик выполнил приказание. У воина немного приподнялась правая бровь, выдавая недоумение, раздумчиво поглядев на Рерика, он сказал:
— А теперь вот тебе меч, покажи, как умеешь рубить головы неприятеля.
Вдоль дорожки были поставлены тонкие лозы. Рерик завёл коня на нужную позицию, наддал в бока и пустил его в галоп; начал стремительно взмахивать мечом в ту и другую сторону, прутики за ним торчмя падали в землю.
— Хм, — только и сказал хмурый сотник. — Зачисляю тебя в своё подразделение. Получи коня, обмундирование, деньги на первое время. Кстати, за всё, что получишь, потом вычтут из твоего жалованья.
— Конь у меня есть свой, а снаряжение куплю сам на рынке.
— Так ты что, из богатеньких? — удивился сотник. — Так какого же чёрта припёрся в нашу богадельню?
— Деньги мне достались от отца, — ответил Рерик. — А почему я здесь, это не твоего ума дело!
— Ишь ты! Посмотрим, как ты завтра запоёшь.
На другой день с утра начались учения. Сотник гонял всадников по кругу, затем заставлял делать сложные перестроения. И так изо дня в день, изо дня в день. Рерик приходил в комнатку, которую снял недалеко у одиноких стариков, и, поужинав, падал в кровать; засыпал мертвецким сном. Но через пару недель начались ещё более тяжёлые учения. Под руководством сотника стали отрабатывать владение в бою пикой. Сначала в положении, когда пика одной рукой держалась над плечом, потом пика помещалась под мышку и полусогнутой рукой надо было поразить цель. Но на этом дело не кончалось, пику опускали на вытянутую руку и удары наносились снизу. Бесконечно длинные летние дни разбивалась лишь на моменты, когда сотник командовал, как наносить удары; смена положения пики производилась иногда во время движения к цели, надо было быстро перекинуть пику и нанести точный удар по цели. Несколько недель в плече ломило так, будто забили раскалённый гвоздь.
Вскоре к упражнениям с пикой был добавлен арбалет. К франкам он пришёл от арабов, с которыми им пришлось воевать столетие назад. Рерик сразу полюбил это оружие. Если стрельбе из лука надо было учиться с малых лет, то овладение арбалетом занимало самое большое месяц; уже через месяц точность поражения целей у арбалетчиков порой была выше, чем у самых умелых стрелков из лука; к тому же и стрела летела дальше.
Как-то в обеденный перерыв Рерик зашёл на рынок и увидел там книгу римского полководца Цезаря «Галльская война». В детстве отец пригласил учителя из Флоренции, с ним Рерик постиг латинскую грамоту. Мудрый наставник пристрастил княжича к чтению, и сейчас Рерик с дрожью в душе перелистывал толстую книгу из пергамента, боясь спросить о цене: деньги у него были на исходе, а жалованья пока не выдавали. Но с продавцом удалось сторговаться, и Рерик по вечерам погружался в увлекательное чтение…
Сотник долго приглядывался к нему, а потом однажды во время кратковременного отдыха присел рядом и завёл необычный разговор:
— Не пойму я тебя никак, что ты за человек…
— А зачем меня понимать? — усмехнулся Рерик. — Главное, должен оценить, каков я воин.
— Воин ты отменный, чувствуется в тебе ранняя выучка и умение. Выходит, ты из воинского сословия?
— Может, так, а может, и нет, — лениво ответил Рерик, откидываясь на спину и усталыми глазами смотря в высокое небо.
— Ты это брось! Я не с каждым завожу подобные разговоры. Так что будь со мной повнимательнее и обходительнее.
— Ты что, девушка, чтобы я тебя обхаживал?
— Но-но! Ты не задавайся слишком-то!.. А то живо укорочу! — вскипел сотник. — Тоже мне шишка на ровном месте!
Он в сердцах сплюнул и пошёл прочь, а Рерик подумал про себя: «Знал бы ты, кто я таков, так давно в пыли передо мной валялся бы!». Рерик думал, что с этого момента сотник станет придираться к нему и начнёт изводить придирками, но этого не случилось. Он оставался с ним таким же строгим, как и с другими.
А Рерик, немного отойдя от потрясения, вызванного разлукой с Ильвой, стал приглядываться к франкскому войску. Рядом проводила учение пехота. Он был поражён, насколько хорошо были вооружены воины. Каждый носил кольчугу или железный панцирь, металлические шлемы, обитые железными пластинами, щиты с острыми шпилями посредине, которыми можно было поражать противника. На вооружении были луки и арбалеты, мечи и копья; копья были средней величины с загнутыми крючками на длинных и острых наконечниках; сначала франк метал копьё, которое вонзалось крючьями в щит противника, а затем наступал на древко копья, оттягивал щит и поражал противника. Кроме этого, каждый франк имел национальное оружие — секиру с одним или двумя лезвиями; к секире была привязана верёвка, и воин ловко бросал секиру во врага и при возможности возвращал секиру обратно к себе, чтобы снова воспользоваться ею.
«Как королю удаётся найти такое большое количество средств на своё войско?» — задавался он вопросом. Оказалось, что Франкское государство имело совсем иное управление, чем у бодричей. Вся страна была поделена на округа, во главе которых стоял граф. Он действовал от имени короля и принуждал население к уплате налогов и различных повинностей: уклониться никто не мог. Поэтому-то король и смог снабдить многочисленное войско разнообразным оружием. Это не старейшины родов у бодричей, которые под различными предлогами могли убавить дань своему князю, — платили нерегулярно и неохотно.
Кроме того, короли Карл Мартелл, Пипин Короткий и Карл Великий раздали большое количество земли своим воинам и обязали их по первому зову являться с военными отрядами своих крестьян, обученных и экипированных, снабжённых продовольствием и готовых к бою. В руках королей эта была надёжная сила, готовая бороться против строптивых старейшин родов, светских и церковных магнатов.
Ко всему этому в распоряжении графа имелись сотники, которые по первому зову короля обязаны были привести сотню воинов, таким образом собиралось народное ополчение, во главе которого стояли герцоги (полководцы). Такая система управления страной позволяла королю быстро собрать большое, боеспособное войско и двинуть его против врага.
«Как вернусь в своё племя, — рассуждал Рерик, — сразу перестрою все органы государственной власти по франкскому образцу. Потом займусь созданием современного войска, не хуже, чем у короля. Если я этого не сделаю, государству бодричей долго не существовать, его завоюют франки».
Рерик постиг все секреты организации и вооружения франкского войска и хотел уже в подходящий момент уехать на родину, как вдруг кавалерию подняли по тревоге и двинули вниз по реке Сене: прошёл слух, будто в устье реки вошли корабли викингов. «А мы-то при чём? — недоумевал Рерик. — Надо против морских разбойников бросать корабли, флот, а не всадников».
Он ошибался, работа нашлась и для них. Скоро прискакал гонец и сообщил, что впереди двигаются суда норманнов. Две сотни конников переправили на другой берег, пошли вровень с отрядом, в котором находился Рерик.
Как только корабли противника поравнялись, начался обстрел их из луков и арбалетов. Однако никакого вреда он не принёс: над судами были устроены навесы, под которыми викинги чувствовали себя в полной безопасности.
Но скоро навстречу им выплыли королевские суда, и Рерик стал свидетелем интересного речного боя. С той и другой стороны полетели огненные пики, несколько судов вспыхнули и загорелись, противники пошли на таран, ряд судов сцепились крюками, завязался ожесточённый рукопашный бой. Воины с берегов поражали викингов стрелами и дротиками.
Наконец морские разбойники начали отступать, вскоре отступление превратилось в поспешное бегство. Их преследовали и по воде, и по суше… Удовлетворённые всадники возвращались в Париж. Однако не прошло и трёх дней, как пришла новая весть: с юга викинги напали на город Медос, расположенный между морем и рекой Гаронной, взяли его на копьё, разграбили и сожгли, а потом рассыпались по округе, не щадя ни сёл, ни городков, ни монастырей. Надо было срочно остановить разбойников, и в Аквитанию была брошена кавалерия.
Спешили так, что отстал обоз с продовольствием и снаряжением, надеялись застать противника врасплох и разгромить по частям. Однако к этому времени викинги завершили грабёж и с огромной добычей направлялись к морю. Увидев королевскую конницу, они остановились на высоком холме, отодвинули в тыл обоз, а сами выстроились, готовые к сражению.
Кавалерией командовал граф Берн. Только что прошёл сильный грозовой дождь, кони с трудом передвигались по размокшей земле. Берн собрал сотников, стал определять задачи каждому подразделению.
— Граф, — обратился к нему Фрастен, — надо бы подождать завтрашнего дня. И воины отдохнут, и земля подсохнет…
— А на море видишь корабли? До завтрашнего дня сбегут разбойники, только их и видели.
— Не сбегут. У них такой обоз с награбленным, что надо несколько дней на погрузку.
— Прекратить разговоры! Немедленно атакуем и разгоним эту шваль в два счета!
Кавалерия построилась. Граф встал впереди, поднял меч, и лавина всадников рванулась вперёд.
Рерик оказался во втором ряду. Он чувствовал, что конь его не отдохнул после длительного перехода, делал судорожные движения, чтобы преодолеть крутой склон холма, ноги его иногда скользили по влажной глинистой почве; то же самое было и с другими конями — строй распадался на глазах. Когда сблизились с врагом, викинги осыпали их градом стрел. Послышались крики раненых, ржание поражённых стрелами коней. Надо было быстрее преодолеть зону обстрела и схватиться с врагом врукопашную, но усталые кони плохо слушались, строй окончательно рассыпался, на холм двигалась масса измученных всадников.
Викинги встретили кавалерию длинными пиками. Заградившись огромными круглыми щитами, они поражали коней и всадников, не подпуская к себе; едва падал какой-нибудь норманн, как на его место заступал другой, и кавалерии никак не удавалось прорвать строй. Конь ехавшего перед Рериком всадника встал на дыбы и рухнул, придавив собой седока. Он ринулся вперёд и увидел звероватые глаза вражеского воина, смотревшего на него поверх щита. Не раздумывая, Рерик ткнул в них копьём так, как их учили на военном поле. Он был уверен, что поразил противника, но остриё копья скользнуло по щиту и ушло в пустоту. Он натянул повод, конь остановился, но у себя перед лицом он увидел остриё копья, машинально уклонился в сторону и вновь ударил вынырнувшего из-за щита викинга. На этот раз удар его был точен, голова врага откинулась назад, Рерик отчётливо разглядел его пасть с белыми зубами, окружённую волосами бороды и усов. Подав вперёд коня, он оказался между вражескими воинами, выхватил меч и стал бить им направо и налево. Но в этот момент конь его стал заваливаться на бок. Рерик успел освободиться от стремян и отскочил в сторону. Тотчас один из викингов кинулся на него. Чуть-чуть опередив, Рерик бросил своё тело вперёд и ткнул остриём сабли в незащищённый бок противника.
Ожидая нападения, он отскочил на несколько шагов назад и вдруг ощутил за своей спиной пустоту. Оглянувшись, увидел, что королевская конница отступает с холма, торопливо и беспорядочно. Тогда и он, закрывшись щитом, стал пятиться, отбивая нападения пытавшихся поразить его норманнов.
Внизу холма метался перед конниками граф Берн, истерично кричал:
— Строиться, трусы! Быстрее занять свои места, болваны! Вы не воины, а стадо баранов! Не можете разогнать кучку каких-то разбойников! Вы ни на что не годитесь, только зря прожираете королевский хлеб!
Рерик поймал свободного от всадника коня — их много металось по полю боя. Вторая атака оказалась ещё более сумбурной, чем первая. Кавалеристы храбро бились, но единого натиска на противника не получилось, а были отдельные сражения без какой-либо возможности добиться победы.
Берн был вне себя. Он не обращал внимания ни на смертельную усталость воинов и коней, ни на то, что заморосил мелкий надоедливый ненастный дождь, который превратил разбитую копытами лошадей глинистую землю в липкое месиво. Он сам повёл кавалеристов в третью атаку, которая быстро закончилась неудачей. Но на холме где-то среди поверженных остался Берн. Тогда собравшиеся на короткое совещание сотники выбрали начальником кавалериста Фрастена, который приказал отступить. Все согласились с ним. Послали к норманнам переговорщика, чтобы разрешили забрать раненых и убитых. Норманны дали согласие. Забрав и погрузив их на подоспевшие подводы, королевское войско отправилось в обратный путь.
Рерик вернулся в Париж усталым и совершенно опустошённым. Он не слишком переживал поражение, это была не его страна, просто играло самолюбие воина, потерпевшего поражение. Он бросился в кровать и проспал целые сутки. Может, продолжал бы спать и дольше, но разбудила хозяйка:
— К тебе какой-то гонец.
Рерик вышел на улицу. Возле калитки его ждал державший под уздцы коня подросток. Он что-то прошептал Рерику на ухо. Выслушав его, Рерик сильно побледнел, заскочил в дом, схватил нехитрые пожитки и, пробегая мимо хозяйки, выпалил:
— Будут спрашивать, отвечай, что уехал домой. А жалованье моё пусть возьмёт себе сотник!
Он вскочил на коня и пустил его в галоп.
Герцог Готброд с детства был шумлив, заносчив и драчлив. Но уже тогда окружающие заметили у него одну черту характера, которая осталась на всю жизнь: любовь к порядку и равновесию. Приверженность к стройности у него была такой, что в каждом деле он стремился добиться того, чтобы было всё ясно и чётко расставлено. И когда, согласно обычаю того времени, в пятнадцать лет призван он был в войско князя саксов, то сразу нашёл своё место. Ему пришлись по душе строгий распорядок и дисциплина, которыми жили военные люди: десятские подчинялись сотским, сотские — тысяцким, а всё войско выполняло приказы и волю воеводы или князя. Если для одних это было большой тягостью, то ему они приносили радость и удовлетворение. Неудивительно, что очень скоро Готброд стал тысяцким, а потом возглавил народное ополчение своих сородичей. В Альдинбурге он женился на маленькой, миловидной и послушной Иулиании, здесь родилось у него шестеро детей, из которых выжили трое: двое сыновей, которые пошли по его пути и поднялись до тысяцких, и дочь Ильва, из босоного бесёнка превратившаяся в редкую красавицу. Любивший порядок во всём, герцог Готброд заранее определил судьбу своей дочери. В семь лет она была помолвлена, а потом обручена с сыном его друга, Уто. Кажется, всё складывалось прекрасно. Как вдруг пришло страшное известие о нападении викингов на отряд, в котором находились Ильва и её жених Уто, об их гибели. Проклял всё на свете старый Готброд, почернел лицом и тыкался бестолку, бродя по крепости.
Но через неделю овладел собой, деловито продолжал управлять крепостью. И тут новая весть: жива Ильва! В Аахене у брата гостит! И снова потерял покой герцог, не чаялся увидеть любимое чадо.
И вот она возвращается домой. Далеко за ворота города выехал он со свитой, слезящимися старческими глазами стал вглядываться вдаль. Наконец кто-то крикнул:
— Вижу! Едут!
Не утерпел Готброд, дал плети своему коню и поскакал навстречу. Перед самой повозкой по-молодецки соскочил с коня, кинулся к дочери. Ильва уже тянула к нему руки. Она была поражена, как изменился он за последние пару-тройку недель. Она всегда восхищалась красотой отца, его удалым видом. А теперь бежал к ней согбенный старик с седыми волосами, бестолково размахивая руками. Она упала ему на грудь, и они заплакали от счастья и полноты чувств.
Отец сел рядом с дочерью, и повозка тронулась к городу. Стали говорить, перебивая друг друга:
— Как же, как удалось вырваться из норманнских когтей?
— Рерик, папа! Всё Рерик! Но как чувствует себя мама?
— Ждёт тебя, все глаза выплакала! И каким путём пробирались в Аахен?
— Лесом, папа. Лесами непролазными. А от братьев есть ли известия?
— Живы-здоровы, слава Богу! Правильную дорогу вы избрали. Лесов сторонятся пираты. Боятся лесов разбойники!
Во дворце герцога полны комнаты гостей. Все рады чудесному избавлению дочери Готброда, потому что в пограничном городе много навидались люди и грабежей и смертей. Обняла и не отпускает от себя дочурку худенькая маленькая Иулиания.
Слуги несут дорогим гостям и пиво, и вино, яства самые различные…
Как-то Ильва сидела за пяльцами в своей горенке, вышивала замысловатый узор. Вошёл отец, весёлый и довольный, от него попахивало винцом.
— Знала бы ты, дочка, как хорошо на старости лет проводить время в окружении семьи и друзей! И никаких забот и тревог, ни врагов, ни недругов! Я будто качаюсь на волнах счастья и довольства!
Он перекинул ногу на ногу, похлопал жилистой ладонью по ляжке, откинулся на спинку кресла.
— Только что вернулся от кенига Ходо. Говорили мы о вашей свадебке. Поправляется Уто. Ранен он был, потому и в плен попал. Мужественно, говорят, сражался мой будущий зятёк. Гордиться можно таким! Так-то!
Ильва низко склонила голову над пяльцами, ничего не ответила. Все эти дни после Аахена она втайне надеялась, что свадьба их с Уто чудесным образом расстроится. Может, он сам откажется по какой-то причине. Например, скажет, что в плену влюбился в датчанку или скандинавку. Или прослышал, как они гуляли по Аахену с Рериком, приревнует и заявит, что она недостойна его… Раза два ей даже снилось, что Уто приходил и сообщал, что у него есть возлюбленная и они вот-вот поженятся. Наутро после этих снов её долго не покидало светлое и радостное настроение.
Отец продолжал, не заметив её растерянности:
— Я понимаю, тебе не терпится быстрее связать свою судьбу с любимым человеком. Мы с Ходо делаем всё для этого, и осенью сыграем вашу свадебку. Закончатся полевые работы, скот нагуляет жирку. Созовём гостей и закатим гулянье на весь Альдинбург! Приданое я тебе определил. Получишь три деревеньки по реке Эльбе. Леса там необозримые, места грибные и ягодные. А уж рыбы!.. Будете с Уто миловаться на лоне дикой природы.
Ильва почувствовала, как по её щеке побежала нечаянная слеза. Она тайком, чтобы не заметил отец, смахнула её, поспешно встала. Сказала, натягивая на губы улыбку:
— Я пойду к маме. Надо помочь ей испечь печенье.
— Иди, иди! Заодно поучишься. Мама твоя большая мастерица на сладкие кушанья. Любил я по вечерам, перед тем как отправиться ко сну, полакомиться её приготовлениями. Грешник, до сих пор неравнодушен к её медовым пряникам. Как-то умеет она испечь их, что другим не под силу!
В воскресенье ждали семейство Ходо в гости. Должен был прийти и Уто. Со времени обручения она не видела его ни разу. У неё сильно колотилось сердце, иногда ей казалось, что она упадёт в обморок. Как встретить, как вести себя с ним? А вдруг он с первого взгляда догадается о её чувствах? Что тогда отвечать ему?..
Наконец наступило воскресенье. Кениг Ходо явился со всем многочисленным семейством. Встречали их на красном крыльце. Кениг и герцог дважды обнялись и похлопывали друг друга по спинам.
Хозяин широким жестом пригласил дорогих гостей проследовать к дворцу. Рядом с высоким Ходо Готброд казался приземистым крепышом, он шёл, едва покачивая широкими плечами, руки у него были длинные и толстые.
Чуть поотстав, следом за ним шёл Уто. И в который раз Ильва отметила поразительное сходство его с отцом: тот же невысокий рост, та же основательность в фигуре, такая же круглая голова, посаженная на короткую шею. Ильва внимательно всматривалась в его лицо. Едва заметную перемену заметила она в нём, но какую, сначала не могла понять. И только когда он приблизился к ней, разглядела, что правый глаз его был повреждён маленьким шрамом; он шёл от глаза вниз, вывернув нижнее веко и показывая бледно-красную изнанку; из глаза постоянно текла слеза, он изредка промокал её платочком.
Уто приблизился к ней, взял за руку, улыбаясь, смотрел ей в лицо.
— Здравствуй! Как ты поживала без меня?
Его лицо улыбалось, но лучился радостью только левый глаз, а правый безо всякого выражения смотрел на неё, и это её испугало.
— Хорошо жила, — чуть запинаясь, ответила она. — Как ты себя чувствуешь?
— Уже лучше. Были головные боли. Теперь прошли. Меня мечом по голове здорово огрели. Память потерял. Как в плен взяли, не помню.
У Ильвы по спине пробежал холодок. Ей стало мучительно жалко Уто, искреннего и мужественного парня. Она улыбнулась ему и пригласила в комнаты. Они взялись за руки и плечо к плечу вошли в большую палату, в которой прямоугольником были расставлены столы со всевозможными яствами, пивом, винами и медовухой. Начались тосты за здоровье обоих родов.
Уто не догадался, сев слева от Ильвы. Ей постоянно, как только поворачивалась к нему, виден был его пораненный правый глаз и текущая слеза. У неё пропал аппетит, стало мутить. Она пересилила себя, больше для вида отправляла в рот пищу, не чувствуя её вкуса. Он заметил перемену в её настроении, спросил:
— Что с тобой?
Она проглотила комок в горле. Ответила:
— Ничего. Кажется, косточка попала.
Он как-то странно посмотрел на неё, но ничего не сказал.
Веселье разрасталось. Заиграли менестрели, началось пение, пляски. Уто пригласил Ильву выйти на свежий воздух. Они пробрались сквозь толпу, по лестнице спустились в яблоневый сад. Висели наливные плоды, листья на деревьях утеряли свежесть, покрылись пылью, трава под ними была скошена, сквозь стерню выбивалась молодая поросль. В саду никого не было. Уто привлёк к себе Ильву и хотел поцеловать, но она непроизвольно отстранилась. До этого они несколько раз целовались, поэтому он удивлённо посмотрел на неё:
— В чём дело, Ильва? Ты не рада мне?
— Нет, что ты, Уто. Просто… просто отвыкла от тебя за это время.
— А я, наоборот, соскучился. Ты так похорошела! И в движениях появилась такая важность, плавность, даже величавость. И глаза стали другими.
— Выдумываешь всё, Уто.
— Не выдумываю. Я сразу заметил.
— Что ты мог заметить!
— Озорными были у тебя глаза, мальчишеские. А теперь глубокими стали, как в колодце вода. Глянешь в них — и утонуть можно.
— Скажешь тоже!
Ей стал тягостным их разговор, и она попросила:
— Пойдём во дворец.
— И не поцелуешь своего суженого? Ведь мы скоро станем супругами. Всего ничего осталось.
Ильва молчала потупившись. Он снова привлёк её к себе, поцеловал, отстранился. Ей хотелось вытереть обмусоленные губы, но она не шелохнулась.
Уто стоял молча, глядя куда-то вдаль. Ему явно не хотелось уходить, и он сказал, чтобы как-то продолжить разговор:
— Помню, как Рерик сражался с викингами вокруг твоего возка. А потом наступила темнота, как в пропасть провалился. Как дальше было?
При имени Рерика Ильва вздрогнула, поёжилась, будто от холода, ответила после некоторого молчания:
— Испугалась я очень, когда меня викинг за руку схватил. Думала, на лошадь к себе затянет и в полон увезёт. А тут Рерик подскочил, норманна срезал, меня на коня кинул, и мы поскакали…
— Викинги преследовали?
— Нет. Сначала никто за нами не гнался. Только потом на пути оказались трое. Рерик их одолел. Поодиночке.
— Хороший у меня друг. Верный и надёжный.
Ильва ничего не сказала. Её начинало морозить, она стала дрожать. Мысли путались.
— Где он сейчас? — спросил Уто. — Дома до сих пор не появлялся.
— Кто? — не поняла Ильва.
— Мы про Рерика говорим…
— А-а-а… Он в Аахене остался.
Она зябко поёжилась. Уто спохватился:
— Вечер наступает. С моря холодком потянуло. Пойдём во дворец.
Проводив гостей, Ильва ушла в свою горенку. Щемило сердце, хотелось выплакаться, и она дала волю слезам. Не предполагала, что такой тяжёлой будет встреча с Уто… Она поняла, что не любит его и не может забыть Рерика. Он присутствовал всегда в её мыслях, он владел её сердцем, всеми её помыслами. Раньше она не признавалась себе самой, пыталась уверить себя в обратном. Но сейчас, после встречи и разговора с Уто, поняла, что не в состоянии притворяться, будто любит его. Она должна расстаться с ним и во что бы то ни стало соединить свою судьбу с Рериком.
От отца Ильва унаследовала стремление к ясности в жизни, чёткой расстановке в своих действиях, а также упорство и настойчивость. Поэтому она не ограничилась слезами, а стала прикидывать свои дальнейшие шаги. Подходить к матери с таким вопросом было бесполезно. Иулиания всегда с прохладцей относилась к дочери, всю душу отдавая сыновьям. К тому же её отличало непостоянство в поступках, которое всегда вызывало раздражение у Ильвы. Она сторонилась смелых действий, прибегая к словоговорению и прямому увиливанию от принятия решений. Надеяться на неё было нельзя никоим образом. Она может или осудить её, или ограничиться сочувствием, но потом всё равно откажется поддержать в трудную минуту.
Всю жизнь Ильву тянуло к отцу. Он казался ей надёжной и верной опорой. На него можно было положиться в трудную минуту, он никогда не выдавал и не обманывал даже в мелочах. Лишь бы заручиться его поддержкой. А вот в таком деле, какое она замыслила, понимания и содействия ей не получить. Если Готброд задумывал большое дело, свернуть его с намеченного пути было невозможно никакими уговорами. Десять лет назад он расставил всё по местам и целых десять лет жил мыслями породниться со своим боевым другом, кенигом Ходо. И теперь он не отступит ни в коем случае.
Подходить к нему с просьбой подобного рода было делом безнадёжным.
Нет, пожалуй, он отступит, если откажется от брака не она, а Уто. Тогда отцу деваться будет некуда. Значит, надо всё начинать со своего нареченного.
И когда через день к герцогу пришёл Уто, она не стала откладывать разговор в долгий ящик. Ильва пригласила его к себе в комнату, посадила перед собой и начала издалека подступать к основному вопросу.
— Уто, — положив пальчик на свои губы и задумчиво прохаживаясь перед ним, спрашивала она, — ты уверен, что любишь меня?
— Конечно, — озадаченно ответил он. — А что?
— Да вот ты говорил насчёт моих глубоких глаз…
— Ну-ну…
— И что я сильно изменилась…
— Может, не очень сильно, но перемена заметна.
— И не догадываешься, почему?
— Нет. Не задумывался.
Ах, какой недогадливый! Действительно не понимает, что хочет сказать она ему, или притворяется? Но как ей самой признаться в этом? Нет, не хватает сил честно всё рассказать. Вот если бы он сам выговорил такие тяжёлые слова. Но он молчит. Неужели ей самой придётся решиться?..
— А в наших отношениях не заметил никакой перемены? — подступила она с другой стороны.
Он замер, пристально глядя на неё. И вдруг чутьём раненого зверя понял: Ильва полюбила другого.
— Рерик? — спросил он.
Она на мгновение смешалась. Но затем, смело глядя ему в глаза, ответила твёрдо, как отрезала:
— Рерик. Я полюбила его и ничего не могу поделать с собой.
— А как же наша любовь?
— У нас её не было. Была детская привязанность, и только.
— Неправда! Я любил и продолжаю любить тебя больше всех женщин на свете! — искренне воскликнул он.
— Но я не любила и не люблю тебя.
— Мы не можем расстаться! Это невозможно!
— Пойми, Уто, — сказала она как можно мягче, — нельзя любить человека по принуждению. Ты не можешь меня заставить любить тебя. И я не могу принудить себя. Это не в наших силах.
Уто надолго замолчал. Он поднёс платочек к глазу, вытер слезу, рука его заметно дрожала.
— Ты не понимаешь, что творишь, — тихим голосом произнёс он. — Мы обручены. Мы соединены друг с другом самим Богом. И только Бог может разлучить нас.
— Но мы не обвенчаны! — почти с отчаянием произнесла она. — Нельзя соединять людей на всю жизнь, если они не любят друг друга!
— Чего ты от меня хочешь? Церковь требует от обручённых верности. Верности клятве, которую дали перед Богом. Даже в том случае, если кто-то прельстит или осквернит обручённую, парень обязан жениться на ней. Может, у вас с Рериком было что-то и ты нечиста?
Краска бросилась ей в лицо.
— Ничего у нас не было! С чего ты взял?
— Даже в этом случае я женюсь на тебе.
Повисло долгое молчание. Слышно было только их шумное дыхание.
— И ты… ты женишься на мне, заранее зная, что не люблю тебя и люблю другого? — наконец медленно и тихо, с придыханием спросила она.
— Да. Потому что люблю тебя. Потому что дал слово Богу и… и твоему отцу.
— Но при чём мой отец?
— Я очень уважаю его. Я дал ему слово заботиться о тебе.
Она долго молчала, собираясь с мыслями и продумывая, какие ещё сказать слова, чтобы убедить его отказаться от свадьбы. Наконец приблизилась к нему и, глядя прямо в глаза, произнесла чётко и раздельно:
— Запомни. Я всё равно тебе не достанусь. Будешь настаивать на свадьбе, уйду в монастырь.
И вышла из горницы.
Ильва провела кошмарную ночь. Но наутро пришёл Уто и сказал не поднимая глаз:
— Я много думал о нашем вчерашнем разговоре. И решил отказаться от нашего брака. Я слишком люблю тебя, чтобы принуждать. Но я должен предупредить о серьёзных столкновениях с церковью, которые тотчас начнутся у тебя. Не забывай: Рерик — язычник. Даже если он крестится, митрополит наложит запрет на венчание, потому что ты уже обручена. И ты на всю жизнь останешься старой девой!
Но Ильву уже ничем нельзя было остановить. В ней заговорил отцовский характер. Она даже не обратила внимания на предостережения Уто.
— У меня к тебе последняя просьба, — сказала она как можно сердечнее, так как была сражена его благородством. — Скажи моему отцу, что ты отказываешься от меня. Мне он может не поверить, что наш брак уже разрушен.
— Хорошо. Я сделаю всё, что ты попросишь, — покорно произнёс он и ушёл.
Через некоторое время к ней явился слуга и передал приказание явиться к отцу. Ильва почувствовала, как ослабли её ноги и часто-часто заколотилось сердце, она чувствовала, что разговор с отцом ничего хорошего ей не сулит. Почти теряя сознание, она переступила порог его комнаты. Отец сидел в кресле, отвернувшись к окну. Сказал, едва сдерживаясь:
— Я хочу знать, что произошло у вас с Уто, почему он сказал, что не хочет приневоленной жены.
— Ничего. Просто я сказала, что я его не люблю.
— Но разве тебя кто-то принуждал к обручению? Разве ты не шла в церковь по собственному желанию?
— Но сейчас я полюбила другого человека.
— Кто он?
— Я не могу назвать его имени. Но если ты отдашь меня замуж за Уто, я уйду в монастырь.
Отец медленно повернулся к ней и долго и пристально глядел на неё. Лицо его было сурово и неприступно, взгляд холодный, отчуждённый.
— Так и будет, если не выбросишь из головы глупые мысли. Я не хочу ославиться на всё княжество из-за твоего сумасбродства. Я не хочу нанести оскорбления моему боевому другу, кенигу Ходо. Я всегда был верен своему слову, об этом знают все. И я останусь таким до своей кончины. И не думаю, что моя дочь решится на такой шаг, который бы опозорил меня перед моими соратниками и друзьями. Иди и думай.
Ильва еле доплелась до своей комнаты, в изнеможении упала на кровать. Она была больной от горя и страха, что больше никогда не увидит Рерика и не будет принадлежать ему. Она плакала до тех пор, пока совсем не обессилела. В этот момент она была готова уступить отцу, Уто, всем. Но потом пришло облегчение, мысли стали выстраиваться в стройный ряд. Нет, не всё потеряно, можно найти выход. Надо встретиться со своим любимым, вместе они что-нибудь решат. Только что из Парижа приехал её двоюродный брат Адульф. Он сообщил, что Рерик после её отъезда ушёл в королевское войско. Значит, можно надеяться на его помощь. Надо дать ему весточку. Лучше бы самой съездить, но отец в Париж ни за что не отпустит. Надо попросить Адульфа! Он её выручит!
Она стала лихорадочно придумывать текст послания. Чтобы Рерик приехал и забрал её? Но она сейчас под такой охраной, что во дворец ему не прорваться, слуги могут убить его как вора и грабителя, а за убийство вора на месте преступления по «Салической правде» хозяин перед судом не отвечал. Нет, звать Рерика во дворец нельзя, это значит обречь его на неминуемую гибель.
И тут её осенило. По воскресеньям на берегу моря происходят молодёжные гулянья. Это воскресенье — последнее в августе, народ будет отмечать проводы лета. Выйдут на побережье и стар и млад.
Лучшего случая для встречи не будет. Надо вырваться из дворца. А для этого следует пойти на хитрость, притвориться послушной дочерью, готовой выполнить велю родителей. Что ж, ради того, чтобы связать судьбу с любимым человеком, она готова на всё. Пойдёт и на это новое испытание.
Ильва вызвала Адульфа, взяла с него клятву молчания и попросила съездить в Париж, в королевскую кавалерию, найти Рерика и передать ему то, что она скажет.
Четырнадцатилетий подросток, искренне ей преданный, обещал в точности исполнить её просьбу.
Время до праздника Ильва провела в каком-то бреду. Она вроде бы ходила и разговаривала, и в то же время ей казалось, что двигается и беседует за неё кто-то другой, кто-то иной шутит и смеётся с Уто, участвует в семейных советах по поводу предстоящей свадьбы… А сама в это время считала дни до воскресенья, холодея от ужаса, вдруг что-нибудь не получится так, как задумано, и тогда её жизнь перевернётся и пойдёт кувырком и никогда ей не выправиться.
Наконец наступил выходной день. Народ двинулся в храмы, щедро раздавая милостыни. На улицах буйствовала пестрота одежд и головных уборов, в домах готовилась праздничная пища.
К вечеру народ хлынул на луга, раскинувшиеся на побережье. Закружились хороводы, зазвенели песни.
Наступил поздний вечер. Зажглись костры.
С моря надвигалась темнота. Рядом с Ильвой неотлучно находился Уто, держал её ладонь в своей. Она машинально пела песни, кружилась в хороводе, улыбалась, отвечала на шутки, а сама украдкой оглядывалась по сторонам. И вот вдали показался скачущий всадник с запасным конём. Она мягко освободила свою ладонь и соединила руку Уто с рукой стоявшей рядом девушки. Это проделала она спокойно и уверенно, потому что столько дней думала и продумывала каждый свой шаг! Потом решительно двинулась навстречу всаднику. В нём она безошибочно узнала Рерика. Тот подскакал к ней, спрыгнул на землю, полыхнул возбуждёнными глазами, выдохнул:
— Быстро! На коня!
Она успела только кинуть на него преданный влюблённый взгляд, подбежала к запасному коню. Обеими руками Рерик схватил её за пояс и вскинул в седло. Через мгновение сам оказался на своём коне, хлестнул обеих лошадей плёткой, гикнул:
— И-эх, лихие!
Кони рванулись в галоп.
Опешившие люди вышли из оцепенения, закричали, бестолково забегали, закричали:
— Умыкание! Ловите их!
Умыкание (похищение) невесты было в обычае языческих времён. Совершалось оно по уговору невесты и жениха в том случае, когда родители были против их брака. Никто за умыкание тогда не преследовал. Оно не считалось преступлением, а являлось одним из видов заключения брака. Молодые тотчас прощались и вступали в родственные отношения с обеими семьями.
Преследования Рерика с Ильвой с самого начала не получилось, потому что у горожан не оказалось лошадей. Беглецы умчались в лес, здесь Рерик перешёл с галопа на рысь, приблизился к Ильве и обнял её.
— Мы снова вместе!
Она ответила ему сияющими глазами, он увидел их даже в темноте. Её не волновало будущее. Главное, она добилась своего — рядом с ней был Рерик. Теперь никто не помешает их счастью! Сквозь чащу леса она уверенно направляла своего коня. Рерик следовал за ней.
По одним ей известным приметам она вывела их к лесной избушке. Здесь они переночевали, а утром, позавтракав, продолжили путь.
В полдень лес расступился, и перед ними открылось небольшое селение, посредине которого стояла маленькая деревянная церквушка.
— Это один из центров крещения племени саксов, — сказала Ильва. — Саксы воевали против франков более тридцати лет. В ходе этой войны сакская знать во главе со своими кенигом Видукиндом приняла христианство и перешла на сторону Карла великого. Однако простой народ в большинстве своём остаётся верен старой языческой религии. Среди него ведут кропотливую работу миссионеры. Они на свой страх и риск уходят в леса, в самую гущу языческого населения, строят молельни и церкви, добрым словом стараются убедить тёмных жителей принять истинную веру. Вот здесь, в этом селении, ведут подвижническую жизнь епископ Бальдур и его брат по вере Круль. Они предупреждены о нашем приезде, надеюсь, что всё сложится хорошо.
Возле ограды они оставили коней, вошли в церковь. Пахнуло прохладой, запахом ладана и свечей. В глубине помещения копошился человек в церковной одежде. Ильва направилась к нему.
— День добрый, благородный Бальдур, — сложив ладони и потупившись, скромно сказала Ильва. — Я припадаю к стопам твоего преосвященства и прошу благословения.
Человек распрямился, откинул капюшон, и Рерик рассмотрел человека средних лет с полным, упитанным лицом и ласковыми глазками.
— Добро пожаловать в обитель Бога, дочь моя, — ответил Бальдур и перекрестил Ильву. — С чем явилась ко мне?
— Это Рерик, князь бодричей, — отвечала Ильва. — Мы любим друг друга и хотим, чтобы ты соединил нас законным браком.
В это время из темноты к ним подошёл ещё один священник, и Рерик догадался, что это был Круль. Он был невысокого роста, худощав, на узком лице поблескивали маленькие хитроватые глазки.
— Таинство брака должно совершаться в присутствии свидетелей как с одной, так и с другой стороны, — отвечал епископ. — Кроме того, нужно согласие родителей…
— Я знакома с каноническим правом, благородный Бальдур, — ответствовала Ильва. — В особых случаях церковь допускает венчание без согласия и присутствия родителей.
— Ты права, дочь моя. Но не в данном случае. Твоим отцом является герцог Готброд, человек влиятельный и могущественный в наших краях.
— Отец никогда не вмешивался в церковные дела. К тому же, благородный Бальдур, он никогда не узнает о том, что мы венчались в вашей церкви. Мы оба будем свято хранить тайну до самой смерти. Я это говорю в храме Божьем, так что можно считать мои слова священной клятвой.
— Хорошо. А твой жених Рерик, князь бодричей, он христианин?
— Нет. Но мы надеемся, что ты обратишь его в истинную веру сегодня, и тогда мы беспрепятственно можем пожениться.
Епископ в отчаянии замахал на неё руками.
— Что ты, что ты, дочь моя! Крещение — это такое таинство, которое готовится заранее и не может быть проведено в столь спешном порядке. Об этом не может быть и речи!
Рерик выложил на столик, стоявший рядом с епископом, мешочек с серебряными монетами. Глаза обоих священников тотчас уставились на него. До сих пор им самим приходилось деньгами или подарками платить язычникам за то, что те соглашались перейти в другую веру. А сейчас им язычник предлагает серебро, да ещё столько серебра!
Наступило долгое молчание.
Наконец Круль проговорил скрипучим голосом:
— В древние времена, когда христиане совершали моления тайно, в глубоких катакомбах, к ним приходили язычники, привлечённые истинным учением. Они не были готовы креститься, но уже почитали Христа и принимали условное крещение. Мне кажется, и Рерику можно предложить условное крещение, и тогда девушка может выйти за него замуж.
Епископ молитвенно сложил руки и заметно успокоился. При крещении язычников, — а он крестил их десятки и сотни тысяч! — ему не раз приходилось делать отклонения от церковных канонов. Так будет ли большим грехом, если он чуть-чуть отступит от них и на этот раз, ведь делается это всё во имя Божие!..
— Ладно, дочь моя. Я согласен. Только венчание мы проведём не в церкви, через этот канон мы переступить не можем. Он пройдёт в покоях моего дома.
Круль сходил в деревню и привёл с собой аббата и двоих его каноников. Рерика одели в белую мантию с крестом спереди и поставили перед алтарём. Епископ облачился в свою одежду, обмакнул руку в святую воду, перекрестил Рерика и произнёс слова благословения:
— Отныне, сын мой, ты вступил в новую веру и тебя охраняет Господь Бог, Святой дух и Сын Божий!
Потом все перешли в просторный дом епископа, построенный на берегу лесной речки. Там Рерик и Ильва встали на колени, и епископ начал службу. Под конец он произнёс напутственные слова молодожёнам:
— Отныне вы муж и жена. Живите в мире и согласии. Ты, Рерик, должен заботиться и охранять свою супругу от бед и несчастий, а ты, дочь моя, должна во всём подчиняться своему мужу и быть ему верной опорой. Аминь!
Радостные возвращались молодожёны из маленькой деревушки, затерянной в бескрайних саксонских лесах! Они ехали рядом и поминутно целовались…
— Я не собираюсь возвращаться в Рерик, — говорил он. — Там начнутся заботы и хлопоты, потянется вереница людей с поздравлениями. Они так будут мешать нам! Давай скроемся в моём родовом имении на берегу небольшой речушки со смешным названием Люля и проведём медовый месяц одни в окружении лесов и милых слуг, до глубины души преданных нашей семье!..
— Согласна! — отвечала она. — Я на всё согласна!..
В родовом имении для обоих потянулись дни бесконечного счастья.
Однако у Ильвы был острый взгляд и практичный ум. Скоро она заметила, что владение Рерика находится в запущенном состоянии. Хозяевам его заниматься им было некогда, всеми делами заправлял ключник, человек хитрый и изворотливый, сумевший построить себе пятистенный дом и скопивший немалое богатство, и все прекрасно знали, за чей счёт.
Ильва сказала супругу, что сначала надо заняться княжеским двором. Был он огорожен тыном, внутри него стояли различные постройки. Среди них выделялся терем, деревянный, двухэтажный, с высоким крыльцом, резными разноцветными наличинками и дверями, фигурными столбами. От терема к воротам шла единственная дорога, по обеим сторонам которой стояли жилые помещения — хоромы, а также надворные постройки — склады, амбары, служебные помещения. Терем был в хорошем состоянии, как видно, постоянно ремонтировался и обновлялся. Но остальные строения были крайне запущены. Ильва с грустью видела, что полы в некоторых местах прогнили, перегородки в хлебных амбарах ветхи, конюшни и помещения для скотины имели прорехи; всё это надо было ремонтировать, перекрывать.
При дворе была масса слуг, не менее ста человек, которые откровенно бездельничали, слонялись по двору, напивались. Одевали их из рук вон плохо и только на свадьбу выдали приличную одежду, но потом снова отобрали, поэтому ходили они в рванье. Кормили тоже неважно, в основном хлебом и рыбой, мясо они видели редко, даже квас подавали только по праздникам.
Она стала говорить Рерику, что следует всерьёз заняться имением. Он соглашался, но ничего не предпринимал, и она поняла, что у него нет склонности к домашним заботам и что ей самой придётся возложить на себя все хлопоты по благоустройству их семейного очага. И она без колебаний взялась за дело. Опыта у неё не было никакого, герцог сам управлял своим хозяйством и женщин к делам не допускал. Но она чувствовала в себе уверенность, что сумеет наладить работу в хозяйстве, остановит разрушение его и, может быть, получит некоторые доходы.
Прежде всего она стала приглядываться к людям. Ей понравился Остромир, живший на окраине села. Домик у него был небольшой, но аккуратный и благоустроенный, с просторными сараями, в которых содержалась различная скотина; амбары были полны зерна. К дому примыкал ухоженный сад и старательно обработанный огород. Во всём были видны труд и прилежание. И сам хозяин с короткой бородкой, гладко причёсанными волосами, стянутыми ленточкой, и весёлыми любопытными глазами произвёл на Ильву хорошее впечатление. Она зашла к нему в избу, пообедала вместе с семьёй. Ели куриный суп, кашу с молоком. У сорокалетнего Остромира была полненькая, но юркая жена, пятеро детей — две дочери и трое сыновей. Ильве так понравилось у него, что она осталась, и они проговорили чуть ли не до вечера.
— Такие наши земли, что можно жить припеваючи. Только руки надо приложить да старание, — раскладывал он ей секреты успехов своего хозяйства. — Нельзя взваливать на себя все заботы — сломаешься. Я стараюсь распределить их в семье между всеми, делать по-умному. Если все силы отдавать земле, а о скотине не побеспокоиться, то и землю истощишь. Так что нельзя ничего оставлять без внимания. Кажется, всё просто и не стоит об этом говорить, но погляди вокруг, все ли так поступают?.. Надо умом всё охватить, до всего доходить и, главное, всё делать вовремя…
Через неделю Ильва пришла к нему уже с обдуманным предложением: стать у неё ключником, по сути, управляющим имением. Приглашение было воспринято очень серьёзно. Остромир позвал жену, попросил её совета. Предслава (так звали хозяйку) ответила, что ему тогда будет не до своего хозяйства, и оно придёт в запустение. На что он ответил, что на жалованье, которое ему положит княгиня, они наймут работников или купят холопов.
Вопрос в другом, спрашивал он её, берётся ли она руководить всеми делами, по силам ли они ей? Подумав, она ответила, что, пожалуй, справится, а если что не получится, то спросит совета у него.
Переговорив с женой, Остромир повернулся к Ильве и спокойно сказал, что если её решение назначить его ключником твёрдое, то он берётся за такое хлопотное дело и постарается не за страх, а за совесть. Ильва так обрадовалась, что, боясь, как бы он не передумал, велела уже завтра утром прийти к ней в терем и принять дела.
Наутро Ильва вызвала старого ключника и велела передать все дела Остромиру. Тот вдруг повалился ей в ноги и стал умолять оставить в прежней должности, даже слезу пустил, но Ильва была непреклонна.
Остромир с первого дня горячо взялся за налаживание боярского хозяйства. Он выделил плотников и дал им задания. Потом предложил Ильве сократить число слуг.
— Ты посмотри, княгиня, сколько дармоедов держишь! Иные, кроме как поспать и поесть, других забот и не знают. Зачем разводить лодырей? На мой взгляд, этим только портить людей, отучать их от труда.
— Но не выгонять же их из дома на голодную смерть? — возражала она.
— Ни в коем случае! — согласился он. — Выгонять мы их не будем. Мы их заставим трудиться. Каким образом? Переведём в закупы. Слышала о таких?
— Не приходилось.
— Всё очень просто. Дадим каждому по избе, сохе, лошади, кое-какую живность. Ну и участок земли, разумеется. Допустим, десятую часть будут платить тебе, остальное у себя оставят. И люди будут … сыты, и ты с доходом.
— А если сбегут?
— Вернёшь через суд. А суд приговорит их к отработке долга, но уже холопами. Всё это они знают и никуда не денутся. Рабом быть не очень-то кто захочет.
Началась кропотливая работа. Сначала говорили с женатыми, которым надо было содержать жену и детей. Те после некоторых колебаний соглашались и начинали трудиться в своём хозяйстве с большим старанием. Потом взялись за холостых. Некоторые упирались — привыкли бездельничать, питаясь хозяйскими харчами. Кое-кого приходилось женить, свадьбы играли за хозяйский счёт. Постепенно на господском дворе остались только нужные слуги. Ильва торжествовала: впервые она взялась за большое дело, и оно ей удалось!
В это время от Дражко прискакал гонец с известием: саксы большими силами перешли границу и движутся вглубь территории бодричей. В этот же день Рерик и Ильва выехали в столицу.
Дражко с соратниками встретил Рерика перед крепостными воротами, сопроводил во дворец. Все были мрачны и недовольно поглядывали на князя.
— В чём дело? Почему поднялись саксы? Ведь у нас с ними заключён вечный мир? — спросил он, когда все уселись в большой зале.
— Потому, князь, — холодно ответил Дражко, — что ты сам своим поведением нарушил вечный мир.
— Что ты городишь? — грубо прервал он его. — По моему приказу ни один воин не вошёл в землю соседей. Наверно, кто-то из старейшин проявил своеволие?
— Нет, князь. Никто своеволия не допускал, ни одно подразделение бодричей не вторгалось в пределы саксов.
— Так в чём же дело? Кто-нибудь скажет мне, в конце концов, что случилось? — взорвался Рерик.
— А дело в том, — раздельно и настойчиво подчёркивая каждое слово, проговорил Дражко, — что ты нанёс глубочайшее оскорбление принцу Уто. Ты увёл у него его невесту и женился на ней. Такие оскорбления, сам знаешь, не прощают никому и никогда!
Наступило долгое молчание. Рерик почувствовал, как по спине прокатилась мелкая противная дрожь и сбежала куда-то в ноги, которые сделались точно ватными, только сейчас до него стал доходить смысл им содеянного.
Он кашлянул, повертелся в кресле. Все в упор смотрели на него, никто не произносил ни слова.
Наконец он отвёл глаза в сторону, хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, сказал негромко:
— Об этом после. А сейчас давайте думать о том, как встретить противника.
Через два дня Рерик во главе войска выступил к саксонской границе. Он ехал и думал о том, что случилась большая несправедливость и обидное недоразумение. «Уто, Уто, — говорил он, мысленно обращаясь к своему другу, — не любишь ты и никогда не любил Ильву. Если бы ты любил её, то понял бы наши чувства и не только не оскорбился, а порадовался за нас и пожелал нам счастья. Нет, в тебе перевесило самолюбие, мелкое человеческое чувство зависти, ты поддался низменному порыву мести и считаешь себя правым. Но пройдут годы, и ты пожалеешь о содеянном».
Рерик в это время чувствовал себя взрослым и умудрённым жизнью.
Хорошо зная Уто, он старался представить, как поведёт тот себя во время сражения. Если чувствует себя оскорблённым и у него уязвлено самолюбие, то наверняка станет действовать сломя голову, любыми путями и средствами стараясь наказать его, Рерика, за коварство. А если так, то следует подловить его на этом, использовать горячность и необдуманные действия. Для этого необходимо внимательно следить за каждым поворотом в предстоящей битве: где-нибудь, но он должен проколоться, совершить ошибку, глупый просчёт, и использовать их в полной мере!
Рассуждая таким образом, Рерик в глубине души всё же надеялся, что ему удастся договориться с Уто не начинать военных действий, а закончить дело мирно. Он стал заранее готовить слова, которые скажет ему при встрече. А в том, что их встреча состоится, он не сомневался. Он напомнит ему, что в самых тяжелейших условиях Гостомысл и Ходо договаривались о заключении мира. Он напомнит ему о дружбе, которая связывала их многие годы. Так неужели из-за глупой обиды стоит проливать море крови?..
Войска встретились на большом лугу, раскинувшемся между лесами. Саксов оказалось не столь много, как говорили. Их войско уступало бодричам значительно.
Рерик видел Уто, скакавшего перед войском на белом коне. На нём был красный плащ, позолоченный шлем, увенчанный страусиными перьями.
Улучив момент, когда он оказался напротив него, Рерик выехал на середину поля и стал кричать:
— Уто, давай договоримся! Зачем нам битва, зачем смерть наших воинов? Решим все вопросы мирно и разойдёмся в разные стороны!
Рерик видел, как Уто остановился, прислушиваясь к его словам, затем его окружили герцоги, как видно, они о чём-то совещались. Потом вдруг от саксонского войска отделилась группа всадников и галопом направилась к Рерику; не доезжая несколько десятков шагов, они выпустили по нему стрелы и повернули обратно. Стрелы летели не прицельно, иначе было бы нарушено священное право: переговорщиков не трогать. Но ответ Уто был более чем красноречив!
Стало ясно, что битвы не избежать. С тяжёлым чувством отдавал Рерик приказания. По обе стороны от места сражения были посланы разъезды, чтобы засечь противника, если он попытается пробраться по лесным чащобам и ударить в бок или тыл. Конницу он поставил посредине войска, пехоту — по краям. В запасе, как всегда, у него находилась личная дружина. Начать бой он предоставил Уто.
Наступило долгое томительное ожидание. Наконец от войск противника отделились всадники, вихрем пронеслись перед строем бодричей и выпустили тучи стрел. Что ж, знакомое начало, ничего нового. Так обычно начиналось почти каждое сражение. Бодричи в ответ стали осыпать стрелами конников врага, многие из них, имея слабую защиту, были убиты или ранены. Всадники умчались, по полю носились кони, потерявшие своих хозяев.
Тотчас на правое крыло обрушилась конница саксов. Пешие воины встретили их длинными пиками, выставленными из-за больших конусообразных щитов. Послышался треск ломающихся копий, удары мечей, хрипы и ржание лошадей, крики людей…
Видя, что Уто медлит двинуть другие подразделения, Рерик повёл в наступление свою конницу, приказав и правому крылу пехотинцев нанести удар по неприятелю. Он сам скакал впереди своих всадников, хотя и понимал глупость своего поступка: убьют нечаянной стрелой или в рукопашной схватке, останется войско без предводителя — жди поражения! Но он не мог устоять на месте, потому что постоянно видел перед собой Уто, его прищуренные и, вероятно, насмешливые глаза: с девками ты горазд, а вот покажи себя в бою! Никогда такого он не слышал от своего бывшего друга, но был уверен, что именно такое думает он сейчас!
Он скакал впереди всех и высматривал Уто. Нет, он не хотел с ним сразиться, он не имел на него зла, не появилось озлобления против него даже после отказа пойти на мирные переговоры — просто не выходил из головы этот человек, его бывший друг, а теперь смертельный враг! Но или Уто где-то замешкался, или на какое-то время отвлёкся, но он не выехал навстречу Рерику, и тому пришлось рубиться с рядовыми воинами. Страшна рубка кавалерийских соединений!.. Рерика с боков защищали личные охранники. Ему приходилось сражаться только с воинами впереди себя. И вновь он почувствовал преимущество сабли, более лёгкой и увёртливой, чем меч, и потому он хоть на миг, но опережал врага!
Схватка продолжалась недолго, строй противника прорвать не удалось, воины стали уставать, напор ослабел, и Рерик стал отводить конницу назад. Саксы его не преследовали, подразделения оказались перепутанными и неспособными к ответному удару. Ничем закончились сражения и на крыльях войск.
Рерик видел, как саксы равняли свои ряды, как перед ними картинно скакал Уто. По всему было видно, что он собирался напасть на центр бодричей.
— Ишь, петушится, — проговорил рядом стоявший сотник Радовил. — Не иначе как хочет сам повести свою конницу в атаку.
— Заманить бы его да пленить, выскочку, — добавил Стемид.
— Мало одного. Всё войско саксонское заманить в ловушку, вот это было бы дело!
Рерик с удивлением поглядел на Радовила: как он угадал его мысли! Судя по всему, настроение у принца таково, что он совсем потерял голову, так и рвётся любыми путями наказать его, Рерика! Что ж, наверно, подходящий момент наступает. Рерик дал распоряжение скрытно перебросить дружину на левое крыло, а две сотни конницы — на правое и стал ждать.
Уто между тем перед строем саксов картинно покрутился на горячем, норовистом коне, потом поднял меч и крикнул что-то гортанным голосом, и лавина саксов устремилась на бодричей.
Удар был сильный. Всё перемешалось, завертелось, закружилось. Некоторое время не было перевеса ни на одной стороне, но постепенно центр бодричей стал прогибаться, отступать, сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Но в тот момент, когда стало казаться, что всё потеряно и поражение неизбежно, Рерик дал сигнал, и конные отряды ударили по обоим крыльям вражеского войска. Войска саксов оказались сжаты с трёх сторон. Поняв это, они теперь сами стали пятиться, отбиваясь от яростного напора противника. Наконец побежали.
Рерик отказался от преследования бегущего неприятеля с целью истребления, как это бывает обычно после каждого сражения. Он был уверен, что всё равно ему удастся помириться с Уто, и лишние жертвы не должны были помешать этому; к тому же он был уверен, что его благородство будет замечено и оценено им.
Сразу после битвы Рерик приказал зарезать пригнанный с войском скот, вынуть из обоза всё вино и пиво и устроил грандиозный пир.
Повсюду на лугу горели костры, жарились туши баранов и быков, в котлах кипело вкусное варево, и в воздухе разносился одуряющий запах мяса и пряностей.
Пили много, пили вдоволь. Скоро загорланили песни, кое-кто уткнулся возле костра, не одолев принятой дозы. Сам Рерик решил не ограничивать себя, пил и из своего кубка, и из рога, которым обносили весь круг старейшин, не отказывался и от предложенного хмельного старейшинами…
Он уже был достаточно пьян и собирался идти на покой, когда прискакал гонец и, резко осадив коня, крикнул, не слезая с коня:
— Князь! Рерик саксами взят!
Рерик поднял на него непонимающие глаза:
— Кто такой Рерик, что надо поднимать такой шум? Очередной тёзка объявился?
— Какой тёзка? — непривычно для рядового воина настаивал посланник. — Столица Рерик взята неприятелем!
В кругу стало тихо, только слышен был шум от пирующих воинов.
— Повтори, что ты сказал, — трезвея, спросил Рерик.
— Сегодня утром на Рерик внезапно напали саксы. В большом количестве и с осадными машинами, защитников в городе было немного, и они не могли оказать должного сопротивления. Первым же приступом крепостные стены были захвачены, и столица пала.
— А как воевода Дражко?
— Он бился до конца, с остатками воинов ушёл в лес.
— А княгиня?… — бледнея, спросил Рерик.
— Она ушла вместе с ними.
Рерик встал. Голова его была ясной, будто и не пил. Приказал:
— Тушить костры. Мясо, хмельное и припасы погрузить в телеги. Немедленно отправляемся к столице.
— Одумайся, князь, — урезонил его Стемид. — Воины перепились, большинство спят. Какой поход? Да ещё на ночь глядя? Утро вечера мудренее. С солнцем встанем и двинемся.
Эта ночь показалась Рерику самой длинной в его жизни. Чего он только не передумал! Но было ясно, что Уто обошёл, обманул, оказался и умнее, и хитрее его. С малыми силами он увёл за собой войско бодричей, нарочно разыграл перед ним, Рериком, показные удаль и бесшабашность, а основные силы бросил на столицу Рерик. Проиграв сражение, он выиграл войну. Рерик вспомнил, что, увидев саксонцев, удивился, что их так мало, но не придал этому значения. А надо было! Ведь разведка ясно докладывала ему, что границу перешли большие силы противника…
Что теперь делать? Конечно, как только рассветёт, он пойдёт к столице, осадит её. Мало сил? Но это их земля, земля его воинов, она удесятерит силы. Сковав силы противника, Рерик пошлёт просьбу о помощи лютичам, поморянам и новгородским словенам. Помогут, должны помочь. Если они бросят в беде сегодня бодричей, завтра германцы доберутся и до них, этого не надо объяснять. Главное теперь — выстоять до прихода славянских братьев, а уж потом он, Рерик, объявит беспощадную войну своему бывшему другу Уто и отомстит за поражение!
К нему подсел Стемид, старый, умудрённый долгим опытом военачальник. Подбросил в костёр несколько веток, пошевелил палкой угли. Поток искр взметнулся в низкое чёрное небо.
Лицо его было спокойное, задумчивое, наверно, он один из всего войска не пил и был совершенно трезв.
Некоторое время Стемид молчал, потом заговорил, неторопливо роняя слова:
— Не отчаивайся, князь. Мне приходилось быть и в более тяжёлом положении. Моё племя варангов волей судьбы оказалось среди враждебных нам, иллирийцам, германских и славянских народов. У нас не было ниоткуда поддержки, мы были совершенно одни в самые тяжкие дни испытаний. Однако держались! Терпели поражения, но вновь собирали силы, изгоняли врагов со своих земель, целых три столетия никто нас не мог победить! И сохранили бы её, матушку, за собой до сих пор, если бы не начался разброд среди нашего народа. Одни потянулись к германцам, другие — к славянам, а третьи не знали что делать…
— Как же вы боролись с бесчисленными врагами?
— Когда они захватывали нашу страну, мы уходили в леса. Население нас кормило, оно давало нам новых воинов, а мы не сидели спокойно в чащах. Мы постоянно нападали, малыми и большими силами делали набеги, застигали противника врасплох, били из-за угла, убивали при каждом удобном случае. Мы истребляли врагов, сами оставаясь неуловимыми. Наконец, когда силы неприятеля иссякали, а наши вырастали, мы давали решительное сражение и побеждали. И иногда противник вынужден был уйти без битвы, чтобы не быть уничтоженным. Всякое бывало…
Стемид задумался, машинально вертя в руке палочку, потом бросил её в костёр.
— Вот ты сейчас собираешься как можно быстрее подойти к столице и взять её штурмом, — угадал его мысли Стемид. — Нельзя этого делать. И сил недостаточно, и ловушку Уто может тебе подстроить. Наверняка его войска уже заняли где-то удобную позицию, чтобы окружить и уничтожить твоё войско. Вот тогда действительно саксы завоюют и покорят страну бодричей. Нельзя тебе сейчас идти к столице. Уходи в леса. Связывайся с отрядом Дражко. Начинайте изматывающую войну с завоевателями. Недели, месяцы потребуются, но нам надо набраться терпения и продержаться, измотать противника, подождать, когда на помощь подойдут славянские племена. Вот тогда ударить и победить!
До самого утра проговорили Рерик и Стемид, а утром князь увёл своих воинов в бескрайние леса.
Войско остановилось к западу от столицы.
— Тем самым мы перекроем дорогу, по которой будут снабжаться силы Уто из страны саксов. Много мы ему попортим крови.
Так сказал Стемид, когда они с Рериком объезжали окрестности, выбирая места для стоянок подразделений.
— А морем? — спросил Рерик.
— Там мы пока бессильны. Но много из нашего племени варангов осело на острове Руян. В ближайшее время свяжусь с ними. Они участвуют в отрядах славянских викингов, разоряющих побережье Дании и других стран. Лихие ребята! Ни в чём не уступают ни норманнам, ни данам! На утлых судёнышках пересекают моря, внезапно нападают на крепости и города, возвращаются с богатой добычей. Живут братствами, никому не подчиняются. Настоящая вольница! Вот их-то и направим к нашим берегам, пусть полонят морские суда саксов, неплохую добычу получат!
— Значит, перекроем пути Уто и с суши и по морю?
— Только так! Когда он почувствует нашу хватку у своего горла, поймёт, в какое рискованное предприятие завлёк себя, вторгнувшись в земли бодричей!
Леса вокруг были сосновые, места сухие, почва песчаная с негустой низкорослой травкой.
— Мы тоже в своё время такие стоянки выбирали. Воздух свежий, болезней меньше. В землянках сухо, подземная вода, как правило, глубоко залегает, а дождевые потоки уходят в песок, а не бегут ручьями и не дают грязи.
Тут увидели они старика, сидевшего недалеко от тропинки.
Ноги у него были опущены в небольшое болотце с тёмной торфяной жижей.
— Что, дед, рыбу ловишь? — весело спросил его Стемид.
— Промышляю полегоньку! — тотчас ответил тот, повернув к всадникам бородатое лицо с живыми, озорными глазками. — Питаться надо чем-то!
— Ну и много наловил?
— Полно! А оглянешься — и нет ничего!
— Так зачем зря время проводить?
— Ан не зря! — старик довольно шустро вскочил, стал одёргивать штанишки. — Лечусь я так! Как солнышко нагреет лужицу, сажусь и парю в торфяной жиже свои старческие ноги. И легчает! Не мозжат перед ненастьем, не так мёрзнут зимой.
— Хитёр ты, старик! — искренне восхитился Стемид.
— Не хитёр, а находчив, — не лез в карман лесной житель. — Поживёшь с моё, поневоле станешь приноравливаться, искать, чем бы помочь себе от всяческих болезней!
Он склонил набок голову, оценивающе оглядел всадников, произнёс довольно уверенно:
— Вы тут места для обитания приглядываете. Обосновывайтесь, не прогадаете.
— А как ты догадался, что мы хотим тут остановиться? — искренне удивился Рерик.
— Слух дошёл, что столица наша саксами взята, — изменившимся голосом ответил старик. — Вот и соображаю, что вы собираетесь силы копить, чтобы возвернуть её обратно. А где силе нашей собираться, как не в лесах? Правильно я соображаю?
— Правильно, дед, — подтвердил Рерик. — А ты что, неподалёку живёшь?
— Вон моя халупа среди ельника. Была семья, да старуху похоронил, а дети разбрелись кто куда. Один я живу.
— Значит, места хорошо знаешь, помочь нам сможешь.
— Как не знать! Вся жизнь в лесных краях прошла…
— Тогда будешь нашим советчиком по размещению войска! — решил Рерик — А как кличут-то тебя?
— С детства звали Оляткой, что значит олень. Шустрый я был!
По совету Стемида все бойцы были разделены на десятки во главе с десятскими; им было приказано рыть для себя землянки. Жилища добротно оборудовали сосновыми брёвнами, крыли хвойными лапами, которые служили надёжной защитой от дождя. Внутри по обе стороны настилались нары, посредине помещения сооружалась печка для тепла и подогрева пищи. Построив землянки, воины взялись за сооружение бани, хлебопекарни, стряпни, конюшни. Во все дела вмешивался Олятка, советовал, вразумлял, наставлял, читал нравоучения, давал указания. Под конец всем так надоел, что бойцы стали обращаться к Рерику и Стемиду:
— Уберите эту зануду от нас с глаз подальше! Совсем от дела отбивает!
С самого начала встал вопрос об охране лагеря. Получилось, что чуть ли не четвёртую часть воинов ежедневно приходилось посылать в дальние и ближние дозоры и засады; ко всему прочему, им после бессонной ночи надо было выспаться. Таким образом, почти половина войска выводилась из активной жизни. В это дело тотчас вмешался Стемид:
— Так не годится. У нас на постах стояли местные жители. Они предупреждали о появлении противника, наблюдали за порядком, обезвреживали пособников противника, ходили в разведку. Постепенно из них выявлялись наиболее способные воины, которых мы зачисляли в свой отряд.
Рерик последовал совету Стемида, и вскоре большие пространства вокруг лагеря оказались под неусыпным наблюдением добровольных помощников.
Всё бы хорошо, но одолевали комары. Появлялись они вечером и с яростью накидывались на людей.
— А-а-а, вот и маленькие, добренькие комарики пожаловали, — зло-шутливо говорил обычно кто-то и со сладострастием хлестал себя ладонью.
Особенно надоедливы были они во время приёма пищи, садились на руки, лицо, жалили, не давая донести ложку до рта. Стараясь спастись от маленьких кровопийц, зажигали костры, бросали в них сырую траву.
Поднимался густой белый дым, люди входили в него и, чихая, обливаясь слезами, старались быстрее проглотить пищу. Но и там доставали их одиночные, наиболее настойчивые кровососы.
Сначала не могли придумать, как освободить землянки от этих мелких тварей. Выгоняли ветвями, тряпками. Но они затаивались в углах, а потом нападали на сонных людей. Ругань шла из землянок. Некоторые применяли способ «лов на живца». Ложились спать, раздевшись донага, и замирали, притворяясь спящими; некоторое время комары выжидали, а потом, соблазнённые аппетитным телом, нападали и тут же уничтожались. Но наконец придумали верное средство: в землянках перед сном разжигали костёр, кидали в него зелёную траву и наблюдали, как из двери вместе с белым дымом тучей вылетали серенькие существа. Дверь плотно закрывали, и ночью можно было спать спокойно.
Однажды с Рериком произошёл случай, который он запомнил на всю жизнь. Дело было к вечеру, строительные работы заканчивались, все потихоньку собирались вокруг костров, подвешивались котлы для приготовления ужина. Рерик перешёл тропу и остановился возле огромного, поваленного бурей дерева; его длинные разлапистые корни чернели на фоне нежной зелени травы и кустарника. Кора на нём давно высохла, отслоилась от ствола и, как заметил про себя Рерик, могла послужить хорошим топливом. Сначала он не собирался брать её, потому что костры уже разожжены, сушняка заготовлено достаточно. В этот момент увидел, как по тропе галопом скачет конник, переходить сейчас тропу нельзя, чего доброго попадёшь под коня. И Рерик, не торопясь, обратился к дереву, снял с него большой кусок коры. Под ней он увидел четырёх чёрных гадюк; три змеёныша были маленькими, они тотчас сиганули на землю, а четвёртая, длинная, как видно мать, извиваясь, стремительно направилась к нему. У Рерика откуда силы и ловкость взялись. Он рванулся вперёд, пересёк тропу прямо перед крупом коня — краем глаза увидел, как от крика перекосилось лицо всадника, испуганного, что может задавить князя, — задыхаясь от бега подскочил к группе сотников. Тёс недоумением смотрели на него, один из них спросил:
— Зачем, князь, под коня лезть? Жить надоело?
— Змеи, — только и смог выдохнуть Рерик.
Все вместе пошли к дереву, но гадюк и след простыл….
Возвращаясь к этому случаю, удивлялся Рерик всё одному и тому же: он боялся попасть под копыта коня перед тем, как увидел змей; потом он снял кору, заметил семейство гадюк; за это время какое расстояние преодолел всадник! И после этого он успел проскочить перед конём! Это какая же у него прыть появилась во время смертельной опасности!..
К концу оборудования лагеря приехали княгиня Ильва и воевода Дражко с приближёнными и охраной. Ильва, похудевшая, с синими кругами под глазами, молча подошла к Рерику, прижалась к его груди и замерла, по лицу её текли слёзы. Он осторожно гладил её по спине, успокаивал. Наконец она сказала:
— В эту трудную пору рассчитывай на меня, как на себя.
Он уже продумал, что ответить.
— Возьмёшь под свою опеку лекарей-травников. Лечебница уже построена. Ожидаются схватки и сражения, будут раненые… А у тебя неплохой опыт в лечении, я по себе знаю.
Он чуть отстранил её от себя и взглянул в глаза, давая понять, что помнит то их путешествие в Аахен, как она вытащила его с того света.
Потом в княжеской землянке состоялось совещание Рерика и Дражко.
— Значит, с этого дня, дядя, я беру всю полноту княжеской власти в свои руки, — проговорил Рерик, пристально глядя в глаза воеводе.
— Я не ослышался? Полностью власть забираешь? — по привычке переспрашивать задал вопрос тот.
— Да. И не станем к этому возвращаться.
— Так ведь тебе ещё не стукнуло восемнадцать?
— Стукнет. Но это неважно.
— Неважно, говоришь?
— Так вот, слушай мой приказ. Оседлай со своими отрядами дороги на восток и на юг. Туда саксы полезут только за продовольствием, наложат дань на наше племя. Не давай им ходу. Наши действия такие: внезапность. Это не поле боя, где выстроились друг против друга два войска и — пошла рубка, кто кого! Мы должны нападать неожиданно. Налетел, порешил сколько можно врагов и — немедленно уходи! Иначе пропадёшь…
— Откуда такой науке обучился? Воевал, что ли, в лесах?
— Есть у меня опытный военачальник, Стемид, из варангов. Вот он меня и просветил.
— Стемид, говоришь? Ишь ты…
— Дослушай до конца, нам теперь не до геройства, а надо стараться быть похитрее и изворотливей. Дал противнику по зубам, да так, чтобы он ничего не понял, кто и откуда бьёт, а тебя уже и след простыл, ты его уже в другом месте подстерегаешь. Мы теперь и называемся по-другому.
— Это как же?
— Лесными воинами.
— Значит, напал и — бежать? И сколько будем бегать по лесам?
— Сколько надо. Пока лютичи с поморянами да новгородцами не подойдут и не пособят изгнать ворога с нашей земли…
— На новгородцев сейчас надежды нет. Гостомысл умер, а правят избираемые вече посадники. Говорят, грызутся из-за власти несколько боярских семей…
— Это их дело. А наше — выстоять нам надо несколько месяцев!
— Выстоять, говоришь? Выдюжим, племянник. Во мне не сомневайся!
— Я и не сомневаюсь, дядя.
Скоро стали поступать сведения от местных жителей, что в селения начали наведываться саксы для сбора дани. Тут же отряжалась пара десятков воинов, они подстерегали врагов на лесных дорогах, нападали на них, истребляли, а добычу или забирали в лагерь, или раздавали сельчанам. Первые нападения были успешными, потому что саксы не ожидали и не были готовы к отражению.
Но затем они стали являться большими силами, по приходу в деревни сооружали некие крепостные сооружения из телег, плетней и другого подручного материала, выставляли дозоры. Поэтому лесные воины стали терпеть неудачи, возвращаться в лагерь с потерями, не достигнув цели. Тогда начали придумывать различные хитрости, чтобы обмануть врага, ввести его в заблуждение и добиться успеха. Так, однажды две телеги были нагружены мешками с травой. Они не спеша приближались к селению, в котором орудовал большой отряд саксов. И вот когда до него оставалось шагов двести-триста, из-за кустов выскочил парень и стал вопить:
— Вертайтесь назад! Там саксы, саксы!
Возники соскочили с телег, взяли коней под уздцы и стали заворачивать; парень успел запрыгнуть на одну из телег. Привлечённые криками и суетой на дороге, саксы не выдержали и помчались к телегам. Вероятно, они подумали, что в них везли на мельницу зерно.
Телеги помчались к лесу, саксы их уже настигали, как неожиданно из-за кустов выскочил большой отряд бодричей и стал рубить беспорядочную толпу саксов…
В другой раз добровольцы из отряда самообороны рассказали, что саксы повадились по пути бражничать в корчме. Этих взяли, что называется, голыми руками…
Подкарауливали лесные воины саксов в дальних деревнях, когда им поневоле приходилось устраиваться на ночёвку. Подкрадывались к домам поближе к рассвету, когда и самых сильных клонило ко сну, снимали дозорных, врывались в избы и расправлялись со спящими врагами.
Постоянными были засады на дороге, шедшей от Рерика в страну саксов. Там происходили целые сражения. Порой неприятелю удавалось отбиться, но чаше всего внезапное нападение нескольких подразделений лесных воинов приводило к разгрому врагов, захвату больших обозов. Здесь важную роль стали приобретать советы и руководство Олятки. Он предложил делать на дороге волчьи ямы с заострёнными кольями на дне, сам выбирал для них места, укрывал их настилом и тщательно обрабатывал поверхность, чтобы никто не заметил; в руках у него для этого были копыта лошади, палочки различной толщины. И когда он сползал с настила, никто бы не мог догадаться, что где-то таится губительная яма.
По его же подсказке на некотором расстоянии от ямы подрубалось несколько деревьев. Как только саксы попадались в земляную ловушку, деревья валились, и враг попадался в западню. Начиналась паника, саксы метались в разные стороны и становились лёгкой добычей бодричей.
Сначала ямы делались недалеко от лагеря, потом их стали переносить всё дальше и дальше к границе, где неприятель меньше всего ожидал нападения. Дорога стала настолько опасной для врагов, что постепенно по ней стали ездить только большие обозы под усиленной охраной.
В самом начале лесной войны удалось бодричам захватить «языка». Им оказался сотник, который много знал и мог много рассказать. Он сообщил, что в посёлке Туры собираются значительные силы противника. Доложили об этом Рерику. Тот вызвал пленного к себе.
Сакс, высокий, худощавый, с умными глазами стоял перед князем навытяжку, подобострастно отвечал на все вопросы, рассчитывая откровенными и правдивыми ответами купить себе снисхождение.
— Скажи мне, какое настроение сейчас в Рерике? Знают ли там о существовании войска в лесах?
— Знают и очень обеспокоены.
— От кого ты это слышал?
— От многих воинов и военачальников.
— И что же они говорят?
— Считают, что в лесах укрылось значительное число бодричей, а остальные сбежали к лютичам.
— Вот как! А кто же сбежал?
— Основное войско во главе с князем Рериком.
— Считают — струсили?
— Да нет, думают, пошли за подмогой.
— Интересно, интересно. Тогда кто же, по-ихнему, остался в лесу?
— Те, кто вырвался из столицы во главе с правителем Дражко.
Рерик удовлетворённо хмыкнул: оказывается, немногое знает о них противник!
— С какой целью сосредотачиваются войска в Туре?
— Внезапно напасть на лесных разбойников и разгромить.
— Много ли воинов в Туре?
— Две тысячи.
— Когда собираются выступить?
— Сначала хотели неделю назад. Но не успели подвезти снаряжение и продукты.
— А теперь готовы?
— Да.
— Тебе известен день нападения?
— Нас известили, что сначала отпразднуем какой-то большой христианский праздник, а потом войдём в леса.
— Какой же это праздник?
— Не знаю. Я предан старой вере и креститься отказался.
— А праздновать стал бы?
— Почему бы и нет? Народу что? Дай вина вдоволь и скажи, что сегодня какой-то праздник, погулять никто не откажется.
Рерик посмеялся практичной сметливости пленного, спросил:
— Когда начнётся веселье в Туре?
— Через три дня. Меня расстреляют?..
На совещании сотских было принято решение: напасть на отряд саксов в Туре на другое утро христианского праздника. Постановили задействовать все наличные силы. Разработали пути, по которым отряды выходили к посёлку. Чтобы сведения каким-либо путём не достигли ушей противника, о предстоящей операции знали только военачальники.
К Туру подразделения шли глухими лесными тропами, обходя деревеньки и посёлки. Августовская ночь выдалась безоблачной, небо полосовал звездопад. Подступавшая осень прогнала комаров, идти было легко и даже приятно. В конце ночи Тур был окружён со всех сторон.
Едва стала разгораться утренняя заря, Рерик приказал запустить вверх огненную стрелу — сигнал для атаки. Воины кинулись вперёд молча, с ожесточением и злобой. Саксов заставали в домах, сараях, палатках, рубили и резали сонных, пьяных, совершенно растерянных и не разумеющих происходящего. Лишь кое-где противнику удавалось на какое-то время сорганизоваться, выстроить линию обороны или образовать круг для отражения нападения, но на них тотчас обрушивались ватаги разъярённых, вкусивших кровь лесных воинов. Скоро всё было кончено.
Рерик объезжал поле сражения и удивлялся беспечности командования отрядом. Как будто находились не в чужой стране, не на войне, а остановились на ночёвку для рыбалки или перед охотой. Ни ограждения из частокола, ни рва, ни вала — ничего! Что значит ощущение лёгкой победы, убеждение, что враг разбит, разобщён, приведён в состояние разложения, растерян, стал слабым и беспомощным. Вот и поплатились!
После такой победы Рерик решил действовать более решительно. Каждый день посылались по разным направлениям воинские десятки. Вернувшись с задания, отдыхали сутки и снова отправлялись на поиск. Скоро прилегающая территория была очищена от противника, усиленные подразделения уже действовали под Рериком.
Нападения на отряд саксов, собиравших дань с населения, во многом обеспечивали отряд необходимым продовольствием. Кроме того, бодричские леса изобиловали оленями, ланями, дикими лошадями, медведями, кабанами, всевозможной дичью; реки кишели рыбой. Чем могли, делились с лесными воинами селяне: они несли масло, коровье и козье молоко, баранье и козье сало, мёд, фрукты и овощи.
Воины получали пищу в достатке.
Рерик сильно уставал за день и вечером нетерпеливо спешил в свою землянку. Там его встречала Ильва. Увидев его, она спешила к нему навстречу, на ходу вытирая руки о фартук. Её глаза были устремлены на него, полные любви и женской преданности. Она падала ему на грудь, и он гладил её по волосам, спине. Некоторое время они молчали, находя в молчании наилучшее выражение своих чувств, потом она вела его за стол, угощала, что сумела приготовить.
Затем они шли гулять в лес, выбирали места погуще, целовались, будто юные влюблённые.
Любила она его водить на свою заветную тропинку, которая вилась от лагеря к лесной речке. Была тропинка как тропинка, вилявшая среди разнотравья луга, но разрослись вдоль неё деревья и кустарник, образовав обрамленный зеленью тенистый проход, в глубине которого красовалась тёмно-зелёная гладь воды, у берега усеянная плавающими кувшинками и торчавшим камышом. Ильва попросила воинов соорудить здесь скамейку, они проводили на ней многие вечера. Он садился, а она притулялась рядом, положив голову на колени мужа. Он смотрел на неё сверху, и каждая черта её лица вызывала в нём восторг и умиление. Он гладил её густые волосы, любовался чистым, свежим лицом, с которого быстро стиралась дневная усталость, следил за длинными ресницами, прикрывавшими полные молодого блеска большие голубые глаза. Целовал её ладони, затвердевшие от работы в лечебнице, постоянного приготовления лекарств, ухода за ранеными. Ильва, Ива, Ивушка!
— Знаешь, о чём я подумал сейчас? — спросил он, гладя её руки. — Хватит с меня военных походов. С детства вижу только сражения и кровь. Говорят, это закаляет мужчину, делает воинственным, кровожадным и беспощадным. А меня тянет к домашнему очагу. Верну Рерик, заключу со всеми соседями вечный мир. Выберу в своём дворце горницу на солнечной стороне и голубятню прикажу поставить рядом. Страсть люблю слушать, как они воркуют. Особенно по утрам, когда просыпаешься. Радость жизни дают…
— А я тебе буду приносить парное молоко. Сама буду приносить, люблю смотреть, как мужчины едят. Особенно любимый муж.
— Завтракать будем вместе, при ярком утреннем солнце и ворковании голубей. И чтобы столица лежала за окном, и море Балтийское играло солнечными бликами…
Она повернулась на спину и стала смотреть на его лицо. Оно за последнее время сильно изменилось, посуровело. Обострились скулы, проступили первые морщины, ещё больше стал выделяться кадык. Она всё больше и больше его любила. Казалось, вот так завернулась бы в его кафтан, прижалась всем телом и никуда-никуда не отпустила…
В начале октября из разных мест стали поступать сведения о появлении крупных сил противника. Не вызывали сомнения его намерения окружить лесных воинов, отрезать от селений, а потом общим наступлением уничтожить.
Надо было уходить в новые места. Но решение откладывалось со дня на день, военачальники совещались, прикидывали и так и эдак, старались найти такое решение, чтобы остаться на месте и никуда не уходить. Впереди была холодная и дождливая осень, а потом зима, и жаль было бросать обжитые землянки и места, где всё стало знакомым и родным.
Наконец дотянули до того, что пришли с разных сторон разведчики и сообщили, что все дороги к отступлению перекрыты и без боя не вырваться, а если ждать дальше, то будут зажаты в узком пространстве и уничтожены.
На этот раз решали быстро и деловито: собрать все силы в один кулак и ударить в направлении на юго-восток, в сторону племени лютичей, от которых, судя по последним сведениям, вот-вот должна прийти помощь.
Сложнее оказался вопрос с ранеными. Брать с собой не представлялось возможным. За каждыми носилками надо было закреплять по 8 человек, иначе на большое расстояние не донести, но тогда сразу из боевого отряда выбывало до полутора тысяч человек, да и о быстром передвижении, каком-то неожиданном обходе тоже приходилось забыть. Можно оставить в селениях, но никто не мог поручиться, что саксы их попросту не перережут…
Выход нашёл Олятка. Его Рерик приглашал на военные совещания, чтобы услышать какое-то неожиданное предложение и чтобы лесной человек указал на какую-то существенную мелочь, которую могли не заметить городские жители. Вот и на этот раз он несколько раз порывался высказаться, привставал на месте, пока Рерик не разрешил:
— Ну, говори, Олятка, поделись тем, что у тебя там накопилось.
— Место у меня есть!
— Какое такое место?
— Куда можно поместить на время пленных. Думаю, вы скоро вернётесь, а пока они будут в целости и сохранности.
— Говори, что за место такое хитрое припас!
— Вы знаете болото к западу от лагеря? Вот там остров большой имеется. Никаких подходов нему нет, будьте уверены.
— Как же ты добираешься? По тропинке заветной? Тогда наверняка её знает ещё кто-нибудь, а это уже опасно.
— И тропинки нет. Средство есть верное добраться туда.
— Какое такое средство? Говори, не темни, старик!
— Волы. Они за милую душу перевезут туда любой груз. Проверено неоднократно, головой отвечаю.
— Ладно, дед. Великую службу сослужил. Мы там срочно землянки соорудим для раненых и всё необходимое переправим.
— Землянки не подойдут. Подземные воды близко. Шалаши, а лучше избы придётся рубить.
— Срубим избы, сегодня же и начнём!
Вскоре селяне пригнали два десятка волов, их запрягли в телеги, куда погрузили топоры, стамески и другой инструмент, потом волы пошли к острову. С замиранием сердца следил Рерик, как, загребая своими ногами-коротышками болотную жижу, сопя и отфыркиваясь, тащили за собой повозки эти непотопляемые животные. От кочки к островочку и снова к новой кочке брели, а может, плыли эти неторопливые животные, оставляя за собой следы из пузырьков…
За три дня были построены помещения для раненых и лекарей, доставили на остров продовольствие. Как ни уговаривал Рерик, отправилась на остров Ильва.
— Мы вместе работали все эти трудные дни, — сказала она Рерику. — Я руководила лекарями, больные меня знают. Как я могу предать их?
— Но ты княгиня. Остаёшься без охраны.
— Я хочу быть как все. Если всем грозит опасность, то почему я должна быть исключением?
— Ты — женщина…
— А сколько женщин рисковали собой в селениях? — не давая закончить начатую фразу, прерывала она его. — Не беспокойся. Всё будет хорошо. На острове даже безопаснее, чем в войске. Что будет, когда оно пойдёт на прорыв!..
— Там мы будем все вместе…
— И на болоте мы будем вместе.
Наконец, она приблизилась к нему близко-близко и прошептала:
— Пойми, милый, я — саксонка, не у всех ко мне доверие. Я должна доказать, что я такой же борец за нашу землю, как и они! Для меня это очень важно! Очень прошу, пойми меня!
И Рерик сдался. Прощание было коротким. Он прижал её к себе, поцеловал в щёку, улыбнулся:
— Держись. Скоро свидимся. Ты у меня молодец!
Она села в телегу, волы вошли в болото, и их спины заколыхались среди грязновато-зелёной жижи, медленно удаляясь от берега. Ильва с просветлённым лицом кивнула ему головой, а он не отрываясь смотрел ей вслед. «Пожалуй, она права, — думалось ему. — Какое дело саксам до раненых и больных! Скоро начнётся такое, что только повёртывайся».
На совещании военачальников отряда Рерик говорил:
— За три месяца после захвата Рерика положение резко изменилось в лучшую для нас сторону.
Постоянными нападениями врагу нанесён большой урон, он не досчитывается тысячи воинов. Ему не удалось установить власть над нашими землями. По сути, под его контролем только столица. В то же время за счёт притока ополченцев наш отряд увеличился на треть. Дражко нарастил свои силы на четверть. Так что мы можем дать сражение, не дожидаясь помощи от лютичей или поморян.
Рерик оглядел присутствующих. Опытные, закалённые в боях предводители сотен слушали его внимательно и в знак согласия кивали.
— Но для нанесения удара нужно объединиться с Дражко. Как донесла разведка и как сообщают люди из групп самообороны, саксы поняли наш замысел и сосредоточили свои силы на востоке. Пусть ждут. А мы пойдём на юг. Наше преимущество в том, что мы можем ударить в любом месте. На участке прорыва наших сил будет в несколько раз больше, чем у врага. В том же направлении ударит и воевода Дражко.
— Он извещён о наших замыслах?
— Да. Я получил подтверждение, что он выступит в тот же день, что и мы.
Выступили в полночь, на рассвете сблизились с противником. По общему сигналу навалились на него всеми силами. Рубка была беспощадная. Мало кому из саксов удалось скрыться. Путь на юг был свободен. На другой день соединились с войском Дражко.
— Ну, племянничек, ты просто сверх всяких похвал! — обнимая Рерика и похлопывая ладонью его по плечу, растроганно говорил дядя. — Так всё умело подготовить и провести! Оба войска были в кольце, а теперь мы на свободе, да ещё вместе!
— Ты тоже, дядя, молодец!
— Ась? Как ты сказал?
— Молодец, говорю! И воины твои на загляденье!
— На загляденье, говоришь?
— Хорошо вооружены, упитанны, настроение, судя по всему, боевое!
— Ещё бы! Прямо-таки рвутся в бой!
— Будем готовиться к битве! — решительно заявил Рерик.
Вместе с Улебом они объехали окрестности и выбрали место для предстоящего сражения: пологая возвышенность, очень удобная для размещения войска, можно её укрепить и отбиваться, изматывая силы противника, а потом ударить во всю мочь.
С правой стороны близко подступал глухой непролазный лес, слева тянулись на сотни шагов луга, которые переходили в болото; это было самое слабое место в обороне, потому что надёжно прикрыть его не было сил, а луг был прекрасной площадкой для атаки конницей. Пока стояли, размышляли, подошёл Олятка, тут же предложил выход:
— Выроем волчьи ямы. А что?
Подумав, добавил:
— Одну волчью яму. Но длинную, во весь луг.
— Дельно! — подхватил мысль старика Рерик. — Выкопаем ров, закроем его настилом, сверху застелем дёрном. Ну, спасибо, Олятка! Чтоб жил ты ещё сто лет, нужный нам человек!
Тотчас приступили к возведению укреплений. Воины рыли землю, возводили вал, на котором заострёнными концами вверх ставились брёвна. Работа знакомая, выполнявшаяся в каждом походе.
Олятка с подчинённым ему отрядом бойцов трудился на левом крыле.
На другой день внезапно подошло войско лютичей. Первыми подскакали разъезды, а следом вырвался из леса на могучем коне князь лютичей Буян, широкогрудый, с толстыми руками, круглой головой, краснощёкий и большеглазый. Не успел подъехать, как всё закружилось вокруг него.
— Ну вот они, славные вояки, которые саксов побили и снова собираются дать им жару! — громовым голосом заговорил он, спрыгнув с коня. — Ну, давай обниму тебя, мой дорогой Рерик, мужественный юноша! И тебя, Дражко, хотя ты всё время хитришь и увёртываешься! И тебя, славный воин Стемид, мой несгибаемый друг! И всех вас обнимаю, мои мужественные друзья и соратники!
Он на некоторое мгновенье прервался, оглядывая возвышенность, и снова зарокотал:
— Вы что же, собираетесь обороняться? Не позволю! Лютичи всегда первыми бросались на врага! Мы — лютые воины! Врагов мы рвём на куски, вот так! — Он сделал страшные глаза, обнажил большие неровные зубы и стал ими клацать, показывая, как они будут действовать в бою. — Точите мечи, острите пики — и вперёд! Мы ударим по саксам, так что небо им покажется с овчинку!
— Князь, — наконец нашёл возможность высказать своё мнение Рерик, — беды большой не будет, если мы построим укрепления. Обманем врагов. Пусть думают, что мы собираемся обороняться, а мы первыми нападём!
— Во! Мои мысли угадал! Так и сделаем! Я и своим прикажу начать работы! — неожиданно быстро согласился Буян.
Он весело поглядел на Рерика и неожиданно спросил:
— А правда, что у тебя перед ненастьем в ушах булькает?
— Правда, князь.
— Ну, какая ожидается погода завтра? В дождь будем сражаться или при сухой погоде?
— Мои уши подсказывают, что день выдастся погожим.
— Прекрасно! При ясной погоде будет виднее, как побегут от нас саксы!
На другой день после обеда подошли саксы. Тоже стали возводить вал, укреплять его частоколом. Рерик видел Уто: Тот скакал на коне, однако не рисовался, как в предыдущем сражении, а деловито распоряжался расстановкой своих войск. Ночь выдалась звёздной, тихой, обещая солнечный день. Едва забрезжило, оба лагеря зашевелились, столбами потянулись дымы от костров, на которых разогревалась пища.
Потом стали строиться войска. Развевались знамёна, стяги, колыхались пики, вдоль строя скакали конники. Всё делалось сдержанно, сосредоточенно, продуманно.
Первыми с той и другой стороны выступили лучники, начался взаимный обстрел, появились первые раненые, убитые.
И вдруг перед войском выскочил Буян. Он сбросил с себя рубашку и остался голым по пояс, вскинул над собой меч и щит и заорал громовым голосом:
— Славяне! Русины! Дадим жару презренным саксам!
Ответом ему был рёв тысяч воинов, все бросились вслед за князем лютичей в бешеном прорыве. Рерик, скакавший на коне впереди своей конницы, видел некоторое замешательство среди воинов противника, видно, они собирались первыми идти в атаку и совершенно не ожидали нападения. Однако замешательство было непродолжительным. Вот они изготовились к бою, и едва враг приблизился, как дружно бросили перед собой привязанные на верёвках секиры; тяжёлые топоры вонзались в тела, разбивали в куски щиты, сбивали шлемы. И тут же началась рукопашная схватка. Рерик, прикрываясь щитом, делал стремительные выпады и доставал длинной саблей незащищённые места вражеских воинов. Конь по его команде то взвивался на задние ноги, то кидался вперёд, то крутился на месте. Но вдруг он весь задрожал, и стал клониться на бок; Рерик едва успел убрать ногу, чтобы не быть придавленным. И тут он увидел, как из-за крупа коня на него глянули азартно-весёлые глазки сакса, в руках он держал короткий окровавленный нож, которым вспорол живот его верного друга. Разъярённый Рерик ткнул остриём сабли ему в рот, злорадно отметив ужас в глазах противника, пришедший на смену победоносному выражению.
Рерик вскочил, отступив на несколько шагов, огляделся. Вокруг него творилось невообразимое: люди кидались друг на друга, рубились мечами, топорами, кололи пиками; разинутые рты, бешеные глаза, крики и вопли…
Но Рерик чувствовал, что напор его воинов ослаб, что саксов сломить не удалось, что некоторые стали пятиться, и таких становится всё больше и больше.
Наперёд выскочили охранники и прикрыли его от саксов, понявших, что имеют дело с важным военачальником, и попытавшихся захватить в плен. Охранники отбили натиск, но и сами стали отступать, оттесняя князя. В это время к Рерику подскочил Буян. Лицо забрызгано кровью, кровь стекала с меча.
— Славного огоньку мы подсыпали саксам! — крикнул он возбуждённо. — Постой, день только начинается! Мы им ещё не такого покажем!
И вновь кинулся в схватку.
Русины отступили. Рядом с Рериком брело несколько раненых, у некоторых были отрублены кисти, другие зажимали раны на лице, теле, кое-кто хромал, опираясь на мечи.
Едва успели вернуться на прежнюю позицию, как у саксов заревели трубы, ударили барабаны, раздался истошный крик многотысячного войска, и враг кинулся в наступление. Русины подпустили поближе и стали расстреливать его из луков, в дело пошли дротики. Саксы подскочили к частоколу, стали карабкаться наверх. Жаркая схватка закипела по всей линии обороны…
Саксы зацепились крепко, кое-где им удалось прорваться за частокол, жестокая сеча шла с переменным успехом. И тут Уто, как видно, решил нанести окончательный удар: в обход оборонительным сооружениям по лугу, не прикрытому войсками, была брошена лавина конницы. Кони мчались во весь мах, всадники стремились как можно быстрее преодолеть короткое расстояние. Вот их первые кони ступили на настил, подготовленный Оляткой, и тотчас провалились в глубокую яму. Не в силах остановиться, туда начали падать и следовавшие за ними кони, и вскоре яма заполнилась до краёв, по живому месиву тел скакали взбесившиеся лошади, дробя головы, круша рёбра, ломая кости поверженных… Остатки конников развернулись и ускакали обратно.
Прорвавшихся за частокол саксов уничтожили. Остальные стали поспешно отступать. Тогда Рерик вывел против них конницу и ударил по растрёпанным толпам саксов. Но Уто не дремал, он организовал остатки своей конницы и кинулся на выручку пешей рати. В лощине завязался конный бой, который быстро превратился в одиночные поединки, Рерик благодарен был деду Гостомыслу, когда-то подарившему ему саблю, и учителю, в совершенстве владевшему ею. Теперь все навыки пригодились в полной мере. Лёгкая в руке, молниеносная в ударе, она позволяла на какие-то доли мгновения опережать противника и повергать его точным уколом.
Постепенно конный бой стал стихать, всадники отступили на свою сторону. К Рерику подбежал неутомимый и неугомонный Буян. Лицо его сияло.
— Славно сражался, князь! С наслаждением любовался тобой! Чуть передохни, снова ударим!
Рерик, сжимая мокрые от крови поводья, отвечал устало:
— Конницу мы у саксов потрепали крепко. Теперь её можно не опасаться. Вот ты бы со своими лютичами левый край у них обессилел. Тогда бы и решительный удар можно нанести!
— Надейся, князь! Моих лютичей ты знаешь!
И он снова повёл свои подразделения в атаку, лютичи шли дружно, плечо к плечу, не обращая внимания на стрелы и дротики, невзирая на бросаемые в них секиры. Сошлись лицо к лицу, храбро и отчаянно бились на мечах, прорубаясь сквозь плотный строй противника.
Тогда повёл свои тысячи и Рерик. Он ехал на коне впереди воинов, кипя от ярости. Он должен был сокрушить врага, другой возможности в скором времени у него не будет. Неправда, добьётся он победы! Враг будет выметен с родной земли!
И вновь началась кровавая рубка. Рерик забыл обо всём, он видел перед собой только оскаленные лица врагов, их свирепые и беспощадные взгляды, в лицо ему брызгала кровь, но он не вытирался, на это не было времени, он рубил направо и налево, действуя машинально, по какому-то неведомому ему наитию.
Вдруг его как будто прорвало. Он вспомнил об Уто, который вверг людей в это кровавое месиво.
— Уто! Где ты, Уто? — хрипел он, врубаясь в новый строй саксов. — Выходи на поединок, Уто!
Но Уто или не слышал его за грохотом битвы, или, видя, что его войско держится из последних сил, не хотел рисковать своей жизнью, боясь оставить воинов без предводителя и обрекая их тем самым на поражение.
И вновь пришлось отступить. Рерик брёл среди груд трупов, безучастно наблюдая страшную картину бранного поля; пролитая кровь сделала его равнодушным к страданиям других.
Он подошёл к частоколу, опёрся о бревно, взглянул на небо. Солнце уже перевалило за полдень, а ему казалось, что битва продолжается не более получаса. К нему подошёл Стемид. Под ним было убито два коня, панцирь забрызган кровью, шлем помят. Оглядывая поле боя острым взглядом прищуренных глаз, сказал:
— Саксы на пределе. Долго не выдержат. Только бы нам собраться с силами и нанести последний удар.
У Рерика дрожали от перенапряжения ноги, он так устал, что сел бы сейчас на землю и никуда не пошёл. Он оглядел измученные лица стоявших вблизи своих бойцов, ответил:
— Чуточку надо отдохнуть. Люди с ног валятся.
— Отдавай, князь, приказание восстанавливать боевой порядок и готовиться к новому напору.
Рерик решил в этот раз идти в атаку пешим, как все воины. Он не знал, почему поступает так, но чутьём понимал, что делает правильно. Он должен был быть в одном строю с рядовыми воинами.
Войска выстроились в длинную линию и двинулись в сторону противника. Шли медленно, молча. Рерик, не упуская из виду строй неприятеля, успел заметить, как много перед ним навалено трупов людей и лошадей, отрубленных голов и рук, как в некоторых местах ноги скользили по мокрой от крови земле. Сблизились с врагом, началась рубка. С холодной яростью он бросился на выставленные острые пики врага, срезая их деревянные древки, чтобы добраться до самих саксов.
И снова саксы выстояли. Линии их прогибались, но они находили силы и оттесняли русинов. Солнце клонилось к вечеру, сражению, казалось, не будет конца. Буян, Стемид, Дражко и несколько сотских собрались вокруг Рерика. У всех был измождённый вид, только Буяна, кажется, не брала никакая усталость, он был по-прежнему бодр и свеж.
— Какие будут соображения? — спросил Рерик.
— Может, бросить конницу в обход? — предложил Дражко.
— Мало осталось. Да и саксы не допустят обхода, есть у них ещё силы, — ответил Рерик.
— Давайте мне пару тысяч, вместе с лютичами проломим оборону противника! — выпалил Буян.
— Уто заметит, перебросит на опасный участок дополнительные силы.
Помолчали. Наконец Стемид спросил:
— Какое, по-вашему, настроение у саксов? Отрезали несколько наших атак…
— Должны поверить в свои силы, — сказал один из сотских.
— Что скоро наступит перелом и они разгромят нас, — добавил другой.
— Вот-вот, — оживился Стемид. — А что, если нам подзадорить их?
Тысяцкие позвали сотских, те — десятских, и вот уже каждый воин получил строгий приказ…
Вновь боевое построение. Только теперь впереди встали Рерик, Буян, Дражко, Стемид, все сотские и тысяцкие. По всему было видно, что это было последнее, решительное наступление. Взревели трубы, ударили барабаны, войско колыхнулось и двинулось вперёд, а с расстояния полёта стрелы, взревев от крика, кинулось на врага.
На этот раз стычка была непродолжительной. Не выдержав удара, русины побежали назад. И тут саксы не удержались, пустились в погоню. Враг устал, враг растерян, врага надо добивать!..
Русины добежали до середины лощины, остановились, подровняли ряды и плотным строем напали на рассеянные толпы врага. Удар был столь неожиданным и столь сильным, что саксы растерялись, началась суматоха, паника, смятение, потом началось бегство. У саксов в запасе не оставалось воинов, чтобы подкрепить сражающихся и остановить бегущих, поражение было полное. Преследование противника продолжалось до полной темноты…
Потери в сражении были такими страшными, что никакого ликования в стане русинов не наблюдалось. Даже Буян ходил мрачный и тихий. На похороны погибших не хватало сил, сумели только помочь раненым.
Два дня хоронили погибших. На третий двинулись к Рерику. На полпути настигла страшная новость: все раненые и кто с ними был на острове, перебиты саксами. Выяснились следующие обстоятельства: кто-то среди местных жителей пустил слух, что на волах через болото Рерик переправил не только раненых и больных, но и военную казну. Как всякое вздорное измышление, эта выдумка быстро распространилась среди народа, дошла она и до саксов. Никогда бы саксы в целях уничтожения бессильного противника не стали рисковать своей жизнью, переправляясь через гиблое болото. Но ради богатства они готовы были пойти на всё. Прибыв на место, они перерыли весь остров, но, разумеется, не нашли ничего. Тогда принялись за раненых и лекарей, пытками стремясь выведать место, где спрятана казна. Наконец, разъярённые тем, что их поиски закончились ничем, они зверски убили всех.
Когда Рерик узнал о гибели Ильвы, он впал в оцепенение. Он совершал какие-то непроизвольные, судорожные движения, но сознание его отключилось от этого мира. Он вроде бы делал что-то, чем-то занимался, но всё это было как в тумане, точно в тягостном бреду. Он почти ничего не ел, похудел, ссутулился, лицо его почернело, глаза стали безжизненными. Он как бы отошёл, отключился от всего земного.
Войска сами по себе, лишь волей подчинённых ему военачальников подошли к столице и осадили её.
На третий день осады рано утром в шатёр к Рерику вошёл Стемид с тысяцкими и сказал, что ночью в столицу вошёл Дражко, а саксы в полном составе ушли на ближайший холм и стоят в ожидании неизвестно чего. Рерик вышел наружу, щурясь от яркого солнца, стал смотреть на крепость. Над центральной башней развевалось племенное знамя бодричей с изображением стремительно летящего сокола.
— И как это надо понимать? — спросил он у окружающих.
— Дражко, как говорят, вошёл в переговоры с кенигом саксов Уто, убедил его в том, будто ты, Рерик, рехнулся умом, стал невменяемым и на княжение неспособен. Только он, Дражко, может по достоинству занять престол.
— Совсем не так было, — мрачно проговорил Стемид. — По моим сведениям, Уто так ненавидит тебя, князь, что согласился признать князем Дражко, добровольно уйти из столицы, лишь бы отомстить тебе за прошлую обиду.
— Со смертью Ильвы все обиды ушли в прошлое, — отстранённо проговорил Рерик.
— Может, для тебя, но только не для него. Как видно, его рана заживёт не скоро, и с этим надо считаться.
— Что произошло? — спросил Буян, вылезая из своего шатра.
— Да вот Дражко вошёл в столицу и провозгласил себя князем. И всё это он проделал с благословения саксонского кенига Уто, — ответил Стемид.
— Что же нам делать?
— Собираемся штурмовать крепость и посадить законного правителя. Но тогда мы получим удар в спину от саксонского войска.
— Значит, родственнички власть между собой не поделили? — тотчас сообразил Буян. — Ну, я, братцы, в семейных дрязгах не помощник. Вы уж как-нибудь сами разбирайтесь, а я своих людей класть из-за склок не намерен. Вот если ещё заявятся саксы или ещё какие-нибудь враги, я тотчас подоспею. Но сейчас — извините, — и он развёл руками.
— Это проделки Уто, — убеждённо сказал Рерик. Кажется, впервые после гибели Ильвы он стал рассуждать здраво. — Ты прав, Стемид, всё это придумано кенигом. Он понял, что проиграл войну, но решил уйти, хлопнув дверью, и предложил престол моему дяде. А дядя всегда был двуличным человеком, меня ещё отец предупреждал. Но я тогда был ребёнком, ничего не понимал, дядю считал добрым человеком и преданным нашей семье…
— Дражко никогда не отличался искренностью, — подтвердил Стемид. — Он хитрый и изворотливый человек и поймать на чём-либо его было трудно. Однако он твёрдо и последовательно шёл к власти, пока не получил сегодня. Напрасно с ним вести переговоры, напрасно взывать к совести. Власти он добровольно не отдаст.
— Своё слово должен сказать народ! — горячо произнёс кто-то из сотских. — Подождём, когда соберётся вече, и рассмотрим вопрос о власти. Я верю в мудрость простых бодричей.
— Народ никогда ничего не решал и решать не будет. За него всё сделают большие люди. А Дражко, я думаю, за эти десять лет правления успел их купить и перекупить — всё так же отстранённо, даже равнодушно проговорил Рерик.
Стемид внимательно посмотрел на него.
— Мне кажется, что тебе сейчас всё равно. Толкни тебя в эту сторону, ты двинешься туда, предложи пойти в обратную, ты не откажешься.
— Может, и так.
Ему и впрямь казалось, что разговор идёт о ком-то другом, только не о нём, не о его княжении. Перед его глазами постоянно стояла одна и та же картина: как уезжает на телеге в глухие болота и дремучие леса Ильва, её грустный образ, ласковые глаза с любовью смотрят на него, и он не находит сил остановить её…
— Ты законный князь, Рерик, — настаивал Стемид. — Объедини вокруг себя своих сторонников, многие пойдут за тобой. Силой заставь дядю отдать престол.
Рерик некоторое время молчал. Наконец сказал:
— На братоубийственную войну среди бодричей я никогда не пойду. Рядом мощный враг — Франкское королевство. Пойдём брат на брата — нас просто сомнут. Ты только что видел, какой ценой досталась нам победа над саксами…
— Так что же ты решил?
— Я? — Рерик повернулся к Стемиду и удивлённо, будто впервые увидел, посмотрел на него. — Пока ничего. Но воевать против своего народа я не стану никогда.
На другой день Рерик со своими сторонниками отправился на восток, по дороге, пролегавшей вдоль Балтийского моря.
Славяне отличались своими морскими
набегами… доходили до Англии, Голландии,
Бретани. Народ буйный и беспокойный,
ищущий добычи в морском разбое,
вечный враг датчан и саксов.
По обычаю шли с оружием — заморскими мечами в богато инкрустированных ножнах, добытых в далёких походах, или пиками. Разодеты были на славу. Штаны из дорогих византийских тканей, рубашки из китайского шёлка, сапоги и башмаки сафьяновые, с вплетёнными в них разноцветными ремешками и шнурками; на головах — разноцветные, в пёстрых рисунках платки, повязанные особым образом на затылке. И украшения под стать одежде: на руках золотые браслеты, на шее — ожерелья из дорогих камней, на пальцах — кольца и перстни, в ушах — серьги. Многие были навеселе. На пути стояли продавцы пива, вина. Зазывали:
— А вот пиво — последнего разлива, с лещом и вяленым морским окунем!
— Вино! Вино! Французское, итальянское, испанское!
Останавливались, пили кружками, заграничными бокалами, приглашали друзей:
— Давай со мной отметим набег на данов!
— Славно мы пустили ко дну норманнский драккар!
— Помянем друга Довбуша. Славный был парень. Да не уберёгся от стрелы саксов…
Посадник Влесослав вышел на деревянный помост, несколько раз ударил в большой барабан. Народ стих, только в углу площади, ткнувшись лицом в пожухлую траву, писклявым голоском напевал что-то вконец окосевший выпивоха.
Посадник начал громким голосом:
— Открываю вече! Я, братцы морские воины, хочу кое-что вам поведать, а уж вы сами своим умом соображайте, как решить — по правде и справедливости.
Тотчас раздались голоса:
— Валяй!
— Дело привычное!
— Мы завсегда стоим за справедливость!
— Прежде всего хочу сказать, — продолжал посадник, — что этот год удачный и в торговом деле прибыльный. Товаров мы навезли предостаточно, да и купцов иноземных приплыло к нам в большом количестве. Так что можно только радоваться и веселиться!
— Довольны тобой!
— Хорошо управляешь делами!
— Дуй дальше!
Влесослав разгладил усы, провёл ладонью по короткой бороде, немного возвысил голос:
— И нам хотелось бы, чтобы и дальше дела развивались успешно и удачливо. Но в торговом деле без потерь не обойтись, в том числе людских. Поэтому смелые и мужественные воины нам постоянно нужны. И теперь доложу я вам, морские братья, что прибыл к нам на остров отряд бодричей во главе с князем своим Рериком.
Из толпы сразу закричали:
— Это из русинов, что ли?
— Слышали! Славные ребята!
— Пусть выйдут на народ!
Из глубины площади вышли воины-бодричи и растеклись вокруг помоста; Рерик встал рядом с посадником.
— Помните наверняка, как недавно решали с вами вопрос помощи братьям-бодричам, на которых напали саксы. Много мы их судов потопили на пути в Рерик. Славно поработали!..
Толпа удовлетворённо зашумела, стихла.
— Теперь прогнали саксов, свободной стала земля бодричей. Но так уж получилось, что лишился своей власти Рерик, хитростью захватил престол дядя его, Дражко. Вот и прибыл он со своими верными воинами к нам на остров и просит принять в наше братство. Что ответим, славные моряки?
— Берём!
— Какой разговор? Наши люди!
— Побольше бы таких!
— Добро, — ухмыльнулся в усы Влесослав. — Будем считать ваши выкрики за одобрение.
И, обратясь к Рерику, сказал:
— Вы — русины, а мы — русцы. Предки наши жили в одном государстве — Русинии. Так что вступай" со своими воинами в наше морское братство, Рерик!
— Почему Рерик? — выкрикнул какой-то бойкий мужичок. — По-ихнему Рерик, а раз к нам приехал жить, то зовись по-нашенски — Рюриком!
— Верно! — загалдела толпа. — Так-то спривычней! Рюриком будешь!
На помост выскочил худой, длинный, в распахнутой красной рубашке моряк, сорвал с головы синий платок, кинул под ноги и крикнул разгульным голосом:
— А что, братцы, не угостить ли нам на славу новых викингов! Ставлю бочку пива!
Его тотчас поддержали:
— От нашего общества покупаем бочку вина!
— Мы тоже не отстанем! Приглашаем дорогих гостей на пир!
— Гуляем, братва!
Площадь зашумела, задвигалась, и вот уже шапки бодричей замелькали среди разноцветных платков моряков, толпа стала распадаться на группы.
Посадник Влесослав пригласил в свой терем Рюрика, его братьев Синеуса и Трубора, сотских и тысяцких. Его терем, каменный, двухэтажный, стоял на самой круче морского берега, откуда открывался вид на морские дали, от которых захватывало дух. Помещения просторные, через окна с разноцветными стёклами лился солнечный свет. Стены завешаны коврами, на которых висели различные воинские принадлежности, свезённые с пол-Европы: искусно сделанные мечи, сабли, пики со всевозможной формы наконечниками, арбалеты, разнообразной величины и очертаний щиты, стремена, конская сбруя и даже сёдла… На столах, за которыми размещалось не менее ста человек, уже были расставлены всевозможные блюда: куски кабана, жареные гуси, куры, телятина, баранина, свинина, жареная, вяленая и солёная рыба, какая только продавалась на местном рынке. В кувшинах были налиты и вино, и водка, и пиво, и квас, и медовуха.
Гости обступили стол, но не садились, ждали слова хозяина. Влесослав, сверкнув серьгой в ухе, сказал:
— В походах и боях мы не очень считались с чинами и званиями. Так и сегодня: кто где сел, тут ему и место!
А потом пошло по давно заведённому порядку и обычаю. Слуги подносили всё новые кувшины с хмельным и закуску. Посаднику было поставлено опричное блюдо, из которого он раздавал куски гостям, сидевшим близко от него, а тем, которым не мог подать, отсылал на тарелках со слугами. Слуги, поднося подачку от хозяина, говорили:
— Чтобы тебе, господин, кушать на здоровье!
В середине пира появилась хозяйка дома, сорокалетняя красивая женщина, с весёлым, умным и строгим взглядом. Она вышла в сопровождении слуг и прислужниц, нёсших вино и сосуды, подошла с бокалом к Рюрику и подала ему кубок с вином. Дождавшись, когда князь опорожнит кубок и закусит, она приняла от него пустую посуду и тотчас удалилась. Через некоторое время хозяйка пришла снова, но уже в другом платье и стала угощать военачальников, прибывших с Рюриком. Потом снова покинула всех и вновь вернулась в ином платье, преподнесла вино и угощение другим гостям. Так являлась она до десяти раз и всегда в новых платьях, чтобы показать роскошь и богатство хозяина.
Когда она удалилась, посадский встал и провозгласил здравицу в честь бодричского князя. Затем на середину палаты поочерёдно стали выходить гости и предлагали выпить за каждого присутствующего в отдельности. Пир набирал силу.
Рюрик, уловив момент, когда Влесослав отвлёкся от хлопот по ведению пира, сказал ему на ухо:
— Позволь, господин посадник, моему младшему брату Трубору спеть для общества.
— Просим, просим! — тотчас откликнулся хозяин.
Трубор, полноватый, полнощёкий, привычно перекинул из-за спины гусли, положил их на колени и запел. Голос звучный, сильный, красивый ушёл высоко под своды терема, разлился по просторной палате, заставив трепетать души слушателей:
Задумались, закручинились бывалые моряки и воины, над которыми не раз кружился чёрный Ворон; у кого-то он был войском вражеским, окружившим со всех сторон в яростной кровавой битве, кто-то видел перед собой поднятые до небес ураганным ветром крутые волны, готовые захлестнуть утлое судёнышко, а кто-то вспоминал яростный приступ какой-нибудь крепости, когда на голову лились горячая смола и кипяток, свистели стрелы, грохотали по щитам и штурмовым лестницам камни…
Когда Трубор закончил пение, зашевелились, задвигались гости; послышались голоса одобрения, кто-то бросился обнимать певца, иные хотели с ним выпить… Говорили в пьяном откровении:
— Сердце своим пением ты вынул из груди!
— Душу слезами затопил!
— Звать мы тебя будем по-нашенски — Трувором! Наш ты, родной нам человек!
Влесослав спросил Рюрика:
— А второй твой брат на что способен?
— Тот мечтатель. В детстве сильно болел, еле выжил. Здоровьишко хиленькое. Но отец приставил к нему итальянского грамотея, выучил он латинский язык, читает, пишет. Иногда завернёт такую премудрость, что и не знаешь что думать.
— На морские походы не способен?
— Ни тот ни другой не годятся. Трувора, думаю, пристроить торговать в лавчонке, а Синеуса…
— Давай Синеуса ко мне определим, — прервал Рюрика посадник. — Я найду ему применение в своей конторе. Народ ко мне является из разных стран, иногда объясняться приходится только на латыни. Вот тут он будет к месту. Ну а сам чем собираешься заняться?
— Закажу корабли и пойду в море. Враги мои известны: даны и саксы.
— Так-так-так… Но это только весной. Корабли будут к весне готовы, не раньше. А не хотелось бы тебе принять участие в набеге на датскую землю со мной? Присмотрел я там одно местечко, не мог никто туда прорваться. Много кораблей наших побили, некоторые потопили. И вот азарт меня взял. Или злость, как угодно назови. Хочу попытать счастья вопреки всему. Но если удастся, куш возьмём приличный, давно такого не брали. Понимаешь: совершенно нетронутое место! Так, мы всё датское побережье прошли, и не раз, кое-где и грабить нечего. А тут такое!.. Ну что, со мной?
— Конечно! Данам за отца я буду до конца своей жизни мстить!
— Тогда готовь боевых ребят на одно судно.
— Сколько человек?
— Сорок. Наши корабли вмещают по сорок воинов. Только о том, куда направляемся, никому ни слова!
— Да я и сам ничего не знаю.
— Вот так всегда и поступай. В море идём — и больше ни гу-гу!
Подготовка заняла неделю. Перед походом Влесослав со своими воинами пришёл на великое богослужение. Оно проводилось в храме Святовита, расположенном на центральной площади Арконы. Храм был старинный, тонкой работы и поражал своим великолепием. Его окружала ограда, украшенная искусно вырезанными фигурками славянских богов. Изнутри храм был увешан пурпурной тканью, на стенах висели рога различных животных, удивлявшие не только своим естественным видом, но и отделкой.
Посредине храма стояло большое, превосходившее рост человека, изваяние главного бога славян — Святовита. На четырёх шеях покоились четыре головы, обращённые в разные стороны; это был всевидящий и всезнающий бог. В правой руке он держал рог, отделанный металлом, рог предназначался для вина. Возле Святовита лежали седло, узда и огромный меч. Рукоять и ножны меча были украшены затейливыми, замысловатыми узорами из серебра.
Святовит — не только главный бог, но и великий воин, славный наездник. Для него в отдельном помещении храма содержался белый конь с длинной волнистой гривой и хвостом, который никто не осмеливался стричь. Только главный жрец храма имел право кормить его отборным ячменём и поить ключевой водой. На ночь конь выпускался на волю, а утром возвращался на своё место: если он был покрыт потом и забрызган грязью, значит, бог скакал на нём, благословляя воинов на новые подвиги и предвозвещая новые победы.
Накануне богослужения главный жрец вымел храм. Делал он это, сдерживая дыхание, чтобы не осквернить им обитающего в нём бога Святовита; он поминутно выбегал наружу, чтобы перевести дух и набрать в лёгкие свежего воздуха.
Когда воины заполнили помещение храма, главный жрец вместе с остальными жрецами зажёг жертвенные огни, прочитал молитвы, а затем стал бросать в пламя ячмень, пшеницу и рожь, а также различные плоды. Потом по его мановению руки каждый воин подходил к огню и подносил свою жертву.
Затем наступало самое главное в священном ритуале. Главный жрец вывел к изваянию Святовита белого коня, воткнул три пары копий, а поперёк каждой пары поместил третье копьё в виде перекладины и повёл под них коня. Все внимательно следили, какой ногой он переступит через поперечное копьё. Если он это сделает правой ногой, значит, военное предприятие ждёт успех; если левой — неудача, и его следует отменить. На этот раз конь переступил копьё правой ногой. Это вызвало восторг у воинов, а Влесослав подарил храму много драгоценностей.
Теперь оставалось ждать попутного ветра. Рюрик выходил на пристань, смотрел на суда, в большом количестве пришвартованные в гавани. Каких только здесь не было! Большие, красивые, с двумя-тремя мачтами и палубными надстройками из Византии, однодерёвки из Киевской Руси, мелкие посудины финнов и латышей, германские кнорры, скандинавские ластовые суда, длинные, вместительные, но тихоходные, незаменимые на торговых путях; лёгкие в плавании арабские суда; были здесь и итальянские, и испанские, и ещё из каких-то неизвестных стран.
Рядом с пристанью была расположена верфь, где строились новые военные и торговые корабли, ремонтировались старые. Рюрик узнал среди них драккары норманнских викингов, повреждённые штормами и ураганами, большие, прочные, с высокими бортами и разными украшениями. Особенно выделялся у них изогнутый и устремлённый вверх нос с драконовой головой, призванной устрашать врагов. Славянские военные корабли также были не меньших размеров, на носу их чаще всего помещалось деревянное изображение Перуна — бога грозового неба с молнией в руках. На одном из таких судов Рюрику предстояло отправиться в плавание к датским берегам.
Наконец подул попутный ветер, и десять военных кораблей отплыли в открытое море. Перед самым выходом Рюрик предупредил Влесослава:
— Как бы нас шторм не прихватил.
— Откуда знаешь? Стоит отличная погода. Солнце, кучевые облака, лёгкий ветерок…
— В ушах булькает. А это к дождю.
Посадник улыбнулся:
— У тебя что — уши, как у стариков кости? Заранее предугадывают ненастную погоду?
— Вроде этого.
— Хорошо. Буду иметь в виду!
На переднем корабле находился Влесослав, Рюрик со своими воинами занял середину строя. Настроение у всех было приподнятое, как всегда, когда люди отправляются в плавание: после тесных городских улочек вдруг открывается необозримый простор! Поневоле и сердце начинает биться чаще, и радость охватывает всё существо!
Небо было по-осеннему низкое, мчались по небу серые рваные облака, судно перегоняли зеленовато-светлые волны с белыми барашками наверху. За бортом поплёскивала вода да ещё что-то поскрипывало, и этот скрип напоминал Рюрику куриный «разговор», который он слышал в детстве, когда из любопытства выходил на птичий двор. Наливалась тяжестью голова, от водяной пыли становилось солоно во рту.
— Князь! На край света плывём! — кричал сотский Соснец, двадцатилетний красавец со светлыми волнистыми волосами. Он в одной рубашонке, которая трепетала на сыром пронизывающем ветру. На него приятно глядеть: широкие плечи, перевитый крепкими мышцами стан, сужающийся к поясу, — всё говорит о силе и ловкости. Рюрик полюбил этого смелого, весёлого парня. Он всегда в настроении, всегда всем доволен, готовый услужить и помочь всякому, кто попросит.
Вот уже два года Соснец в его дружине сотским, и не было случая, чтобы он его за что-нибудь поругал.
— Поберегайся волны! — предостерегает его Рюрик.
— Ничо-о-о! — беззаботно отвечает Соснец. В этот момент судно подпрыгивает на крутой волне, Соснец взлетает вверх, ноги его болтаются над взбаламученной бездной. Все на судне ахают. Но тот крепко держится за мачту, вновь опускается на борт и весело скалит зубы:
— Славный полёт, я вам скажу!
К вечеру ветер стихает, море успокаивается, суда подходят к какому-то небольшому пустынному острову, становятся на якорь. Быстро темнеет. На воду спускаются четыре шлюпки, на них рассаживаются воины в полном вооружении: со щитами, мечами, пиками.
— Недалеко за островом — Дания, — негромко говорит Влесослав. — А есть там небольшой заливчик с узким входом. С обеих сторон его охраняют сторожевые башни. При любом подозрительном шуме караульные бьют в набат. И тотчас в глубине острова поднимается гарнизон замка. Сколько было попыток — ни одна не удалась. А в замке том богатства! — он даже причмокнул от удовольствия, словно съел что-то очень вкусное…
— Как же мы в него проникнем? — спрашивает Рюрик.
— Я придумал. Уключины приказал обмотать материей, чтобы ни звука не издали. Подобрал опытных гребцов. Ночи в это время тёмные. Думаю, прорвёмся.
Действительно, вскоре наступила такая тьма, что не видно было вытянутой руки. Шлюпки были связаны верёвкой. Оттолкнулись от корабля, поплыли. На переднюю сел Влесослав, он направлял движение. Сидели тихо, никто не издавал ни звука, и Рюрику казалось, что они не плыли, а стояли на месте. Он удивлялся, как в такой кромешной мгле можно держать правильное направление, но потом вспомнил, что некоторым людям это дано от природы. Наверно, и посадник принадлежит к таким одарённостям.
Плыли долго. Наконец впереди появились два слабо мерцающих огонька, и Рюрик понял, что это на сторожевых башнях, расположенных при входе в залив, стоят с факелами часовые. Эти-то огоньки и видел посадник и на них вёл шлюпки. Надо было незамеченными проскользнуть мимо них вовнутрь залива, где стоял замок. Все затаили дыхание, как будто его можно было услышать на многометровой высоте. Слаженно, без плеска работали вёсла, шлюпки бесшумно рассекали спокойные воды. Или часовые дремали, или слабые огоньки факелов не достигали водной глади, но шлюпки благополучно миновали горловину и устремились к замку. Теперь шли на огонёк, горевший высоко над заливом; все легко догадались, что в том направлении находится замок. Огонёк становился всё ярче, он выхватывал из беспроглядной тьмы часть деревянной башни и часового на ней.
Наконец впереди послышался глухой стук, видно, первая шлюпка упёрлась в берег. Тихая возня, шёпот:
— Подгребай, подгребай поближе.
Шлюпка, в которой сидел Рюрик, заскрежетала носом о гранитный камень, остановилась. Кругом разливалась та же непроницаемая мгла — свет факела не доходил до основания башни. Воины, осторожно нащупывая берег руками, стали вылезать из шлюпки. Вдруг что-то шумно плюхнулось в воду, кто-то негромко чертыхнулся, на него тотчас зашикали.
Рюрик на четвереньках пополз по берегу, наткнулся на Влесослава.
— Всё вышло как нельзя лучше, — жарко выговорил тот ему в лицо. — Над нами — башня замка.
— А в него как попадём?
— Сейчас узнаешь.
И — соседу:
— Передайте: Югуда ко мне!
Шелестом пошёл приказ дальше. Скоро перед посадником появился Клуд.
— Поднимайся к замку и бросай якорёк, — приказал ему Влесослав.
— Нету, — потерянным голосом ответил Клуд.
— Что — нету? — тихо, но грозно спросил его Влесослав.
— Якорька с верёвкой нет…
— Как нет? Куда они делись?
— В море… В море булькнули.
— Что-о-о?
— Так вышло…
— Далеко отсюда?
— У берега.
— Тогда чего ждёшь? Ныряй! Немедля!
Клуд исчез. Через некоторое время раздался плеск воды, фырканье и голос:
— Глубоко. Дна не достать.
— Ныряй ещё! Пока не поднимешь!
— Холодно! Я закоченею весь. Не вынырну…
— Я тебе покажу — холодно. Сразу станет жарко! И снова фырканье, и голос отчаяния:
— Там обрыв и пропасть!
— Хоть чёрту в пасть! Ныряй и без якорька с верёвкой не возвращайся! Всё равно убью!
Все сгрудились вокруг того места, где нырял Клуд. Ждали. Наконец он вынырнул, стал кашлять.
— Заткните ему рот! — прошипел Влесослав. — Поднял мешок с якорьком?
Кто-то, видно, ощупал Клуда, ответил:
— Пустой он.
— Утопите его! Чтобы не верещал!
Послышалась короткая борьба и — тихо.
Влесослав откинулся спиной к граниту, шумно задышал. Спросил, конкретно ни к кому не обращаясь:
— Что будем делать? Неужто назад?
— А по башне не подняться?
— Куда там! Брёвна сложены без единого выступа…
— Как же так, братцы?..
— Надо вертаться, пока темно. А то не выпустят…
— Я тебе вернусь! Думайте…
— Думаем! А что придумаешь?
После долгого томительного ожидания раздался жаркий шёпот:
— А что, если на пиках?
— Высоко ли на них поднимешься?
— Да я не о том… Обрубить наконечники и в стену башни воткнуть!
— Ну и?..
— Что — «ну и?». Потом по ним, как по ступенькам!
Все молчали, соображая.
— А что, человек дело говорит, — наконец произнёс Влесослав. — Ты кто таков?
— Соснец. Из бодричей.
— Молодец, Соснец из бодричей! Приказываю: всем тихо, без шума ножами отрезать наконечники пик и передать Соснецу. Пойдёшь первым. Топор есть?
— При мне.
— Топор оберни рубашкой для мягкости удара. Забивай наконечники и поднимайся. Мы — следом!
Всё было проделано молча и сосредоточенно. Поочерёдно двинулись наверх. И вот Рюрик на башне. Караульный лежит на помосте ничком, факел в руках Влесослава, он усиленно размахивает им, подавая сигнал людям на кораблях. В тёмный квадрат пола кинулись воины, стали сбегать вниз по лестнице. Рюрик — за ними. На одной из внутренних площадок башни увидели спящих данов, молча кинулись на них с мечами…
Главная башня замка в руках морских воинов. К причалу подошли корабли, в ворота потекли славянские викинги. Замок был захвачен почти без сопротивления. Защитников поднимали с постели и сгоняли во двор. Здесь же оказался и хозяин замка, герцог Крок, сорокалетний крепыш, с крепкими руками и бычьей шеей. Он исподлобья следил за грабежом, который проходил в замке, и еле сдерживался от душивших его злобы и бессилия.
Богатства оказались несметными. Здесь были как фамильные накопления, которые велись из века в век, так и добыча, взятая во время набегов на европейские страны: Кроки считались одними из видных представителей датских викингов.
Только к вечеру закончилась погрузка, суда вышли из залива и направились на восток. Морские воины ликовали. Ещё бы, такого обилия драгоценностей они не брали ни разу!
Между тем направление ветра сменилось с восточного на западное. Вокруг кораблей заходили свинцовые, пенистые валы. Рюрик почувствовал, как неожиданно снизу его начала толкать мощная, непреодолимая сила, а затем вдруг палуба уходила из-под ног, и он как бы проваливался в пустоту, в невесомость, при этом сладко замирало сердце. И так раз за разом… В борт грохали удары, волны перекидывались через борт, с треском рассыпаясь тучами брызг. Порой судно начинало дрожать, как в лихорадке, и люди замирали, боясь, что вот-вот его накроет волной и оно пойдёт ко дну… На мачте висел фонарь, вокруг него в бешеном вихре метались тучи колючих снежинок. А там, за светом фонаря, за бортом — тьма, холодная, свинцовая, бурлящая, и только видны одинокие огоньки фонарей других судов; они вдруг поднимаются в самое поднебесье, застывают там на некоторое время — Рюрик смотрит на них как зачарованный, — потом падают в самую бездну, и в это время через борт бросается новая масса кипящей воды.
Воины неестественно веселы, возбуждены, кричат, чтобы поддержать друг друга:
— Ну как, хорошо поливает?
— Как из ведра!
— Хлеще, чем в бане!
Кого-то сбило волной, протащило по днищу корабля. Ему кричат:
— Поделись, что нашёл!
— Подвинься, я лягу рядом!
— Режь его, пока не испортился!
Воин встаёт, отряхивается от воды, некоторое время непонимающе смотрит вокруг, наконец машет рукой и начинает смеяться вместе со всеми…
К весне по заказу Рюрика были построены двенадцать военных кораблей. Свой он назвал «Соколом», в честь родного племени бодричей, на мачте его поднял флаг с изображением стремительно летящего сокола. Маленькая частица утраченной родины.
В апреле, совершив богослужение в храме Святовита, вышли в море. Небо было затянуто мглистой плёнкой, солнце еле-еле пробивалось сквозь неё, разливая в пространстве ровный свет. А море спокойное, тихое, точно разлитое молоко. Так тихо, что пролетит чайка, коснётся лапками воды, и по ней разбегаются круги. Плавают маленькие льдинки, по-видимому, с севера забредшие в эти края; издали они похожи на белых лебёдушек. А порой кажется, что это не судно движется, а льдинки плывут по течению, будто по реке в весеннее половодье.
Но воинам такая погода не очень по сердцу. Приходится садиться на вёсла и грести. Часто менялись, но всё равно далеко не ушли. Ночь пришлось простоять. Только перед восходом подуло с севера, в темноте развернули паруса, корабли ходко побежали по мелким волнам.
Когда взошло солнце, увидели: прямо перед ними, пересекая им путь, двигалось с десяток военных кораблей. Но кто они — датчане или норманны? Рюрик на всякий случай дал команду: приготовиться к бою!
Суда сближались. Вот уже стали видны островерхие шлемы воинов. Значит, норманны, жители Скандинавии. Даны носили плоские шлемы. Рюрик дал отбой. Разошлись, помахав руками друг другу в знак добрых отношений. Нет взаимной вражды у бодричей и норманнов.
Спокойно миновали датские проливы, вышли в Северное море, повернули на юг. Рюрик правил к владениям Уто. Ненависть воинов к саксам была таковой, что они готовы были пройти их земли огнём и мечом вдоль и поперёк, а сам князь втайне мечтал расправиться с кенигом в жестоком, кровавом поединке.
Поздней ночью корабли вошли в Везер. Узкая полноводная река с тенистыми деревьями по берегам и редкими хижинами разрезала землю врагов почти пополам. Жители спокойно спали, а может, кто-то уже увидел стремительное и бесшумное движение судов и кинулся к коням, чтобы предупредить власти о нашествии чужеземцев.
Деревни Рюрика не интересовали. Он знал, что, кроме жалкого имущества, зерна, скота и кое-чего из плодов и овощей, в них ничего не найдёт; он стремился встретить город, замок или, на последний случай, церковь или монастырь, где можно было поживиться чем-то существенным.
Под утро увидели ограждённую частоколом церквушку и строения.
— Монастырь, — подсказал кто-то из воинов. — Я видел такой, когда с отцом ездил в страну франков. Здесь живут те, кто отрёкся от всех радостей жизни и посвятил себя своему богу.
— Зачем отрекаться-то? — недоумённо спросил другой воин. — Живи себе в удовольствие и богам поклоняйся, кто заставляет?
— Они добровольно уходят, никто не вынуждает.
— Чудные люди!
Рюрик некоторое время колебался: может, стоит отговорить своих людей от нападения на монашескую обитель? Всё-таки он был когда-то условно крещён. Правда, новую веру так и не принял, остался закоренелым язычником. Но всё же какой-то след остался, тем более в душе сохранилась благодарность священникам, которые помогли ему в трудную, критическую минуту и венчали с Ильвой…
Однако колебание было недолгим. Он понимал, что едва ли ему удастся остановить настроенных на грабёж и разбой вольных людей. Ведь в те века это занятие было почётным и уважаемым, осуждалось это лишь в отношении родственников и соседей. Он только сказал:
— Монахов постарайтесь не трогать!
На него посмотрели с недоумением, но подчинились. Высадились на берег, окружили монастырь со всех сторон. Для язычников-бодричей он был предметом для грабежа, не более. Поэтому с тайной радостью отметили, что никто монахов не предупредил об их появлении. Ворота были высажены несколькими ударами бревна, через заграждение бойцы перескочили с помощью подручных средств, и вот уже монастырь превратился в растревоженный улей: начались истошные крики монахов, беготня по двору, глухие-удары мечей… Скоро всё было кончено.
К Рюрику подвели аббата, крепкого мужчину лет пятидесяти, в чёрной сутане, перевязанной верёвкой, на голове его был капюшон. Лицо настоятеля было невозмутимо. Он смело и независимо смотрел на князя, ожидая своей участи.
Рюрик долго вглядывался в его суровое лицо, чтобы поточнее построить допрос и узнать, где хранятся монастырские ценности. Он не жалел главу монахов. По тому, как его когда-то условно крестили, он понял, что этот народ за богатства может пойти на всё. И этот хоть и держится достойно, но если надавить на него, он скажет всё.
— Жить хочешь? — спросил он его, поигрывая перед лицом своей любимой саблей.
— Все мы во власти Божией, — смиренно ответил аббат.
— Все да не все, — возразил ему Рюрик. — Скажешь, где хранятся монастырские богатства, отпущу живым и здоровым, слово даю. Попытаешься утаить, тотчас отправлю на тот свет.
— Какие драгоценности могут быть у нищей монастырской братии? — возразил настоятель. — Мы пришли в дикие леса, своими рукам построили церквушку, кельи для жилья, оградились частоколом от диких зверей. Мы несём правду в тёмные массы, чтобы исцелить заблудшие души и направить их на путь истинный.
— И всё это вы делаете бескорыстно? Так я и поверил! Король, кениги и герцоги отваливают большие деньги за ваши проповеди. Так что не жадничай, делись доходами. Останешься жив, ещё заработаешь. У власти для вас рука щедрая!
Настоятель промолчал, отвернув лицо в сторону и всем видом показывая, что ему нечего больше сказать.
— Хорошо, — миролюбиво сказал Рюрик. — Я оставлю в покое вашу обитель. Но взамен потребую от тебя провожатого до первого города или замка. Обещаешь ли предоставить такого человека, святой отец?
Настоятель монастыря немного подумал, потом воздел руки вверх и сказал смиренным голосом:
— У меня нет другого выхода. Вы всё равно найдёте дорогу без меня. Есть недалеко городишко, где живут тёмные заблудшие люди. Не хотят принять они истинную веру. Да покарает их Божья воля!
— Мы как раз будем той рукой, которая их накажет! — охотно поддержал его Рюрик. — Можешь быть спокойным в этом отношении, святой отец!
Через два часа проводник привёл их к городу, стоявшему на Везере. Деревянные крепостные стены и башни, ворота открыты, мост через ров опущен. Воины лениво прогуливались у входа в город, приставали к проходившим мимо женщинам и девушкам. Текла мирная, спокойная жизнь.
Наблюдая из-за кромки леса за городом, Рюрик — вдруг подумал: «А что, если в нём Уто? Вдруг судьба сведёт нас в этом городке? Может, приехал дань собирать или в гости к кому-нибудь… Нет, тут уж он от меня не отвертится! Мы сойдёмся в смертельном поединке! Он ответит за разорение земли бодричей!».
Рюрик распределил силы, дал сигнал к выступлению.
Выскочив из леса, воины побежали молча, прикрываясь кустарниками и отдельно стоящими деревьями. Поэтому их появление было неожиданным. Охрана заметалась, стала закрывать ворота и поднимать мост. Но было поздно. Бодричи заскочили на мост, бросились в арку главной башни. Закипел бой. Он продолжался недолго, и вот уже воины ворвались в замок. Рюрик бежал среди первых. Он схватывался с растерянными защитниками, а глазами выискивал Уто: вдруг повезёт?.. Но его нигде не было, и он с отчётливой ясностью понял, что едва ли когда-нибудь встретится с ним, слишком велик мир и слишком мал человек…
Большая часть вражеских воинов запёрлась во дворце герцога, который был построен в виде небольшой крепости: с толстыми стенами, башенками, узкими окнами; откуда в морских воинов летели стрелы.
Рюрик приказал разобрать дом из дубовых брёвен, одно из них, самое толстое и мощное, заострили и стали бить в железные двери. Дверь стала изгибаться вовнутрь, стало ясно, что скоро она будет проломлена.
И в этот момент в одном из окон был выброшен белый флаг, появилось лицо герцога, гладко бритое, с усами, в подражание завоевателям-франкам.
— Желаем говорить с предводителем викингов!
Рюрик выступил вперёд.
— Ну, я предводитель. Что скажешь?
— Мы готовы сдаться. Давайте обговорим условия.
— Пусть город заплатит нам выкуп!
— Мы согласны. Сколько вы просите?
Рюрик задумался. В таком положении он оказался впервые. Сколько затребовать с города? Конечно, лучше, если богатства достанутся без кровопролития — своего и чужого. Но вот сколько запросить, чтобы не продешевить? Он стал вспоминать рассказы морских воинов, какие суммы они получали. Короли Франции платили викингам от 3 до 5 тысяч фунтов серебра, но тут плата шла со всей страны. А вот от одного монастыря было получено шесть фунтов золота и серебра, а другой заплатил 26 фунтов. Сколько же взять с города?
— Ладно, — сказал он, — платите пятьсот фунтов серебром и мы уйдём, не тронув ваши жилища.
— У нас нет таких денег! Предлагаем двести!
«Торгуемся, как на рынке!» — подумал Рюрик и сказал, как отрезал:
— Выкладывайте триста фунтов серебра, иначе начнём грабёж города, а потом подожжём со всех четырёх концов!
Небольшое молчание, видно, герцог совещался с приближёнными, наконец прозвучал ответ:
— Согласны! Только не трогайте ничего!
По требованию Рюрика горожане на центральной площади устроили обильный обед. Однако после обеда деньги не были доставлены. Тогда Рюрик пригрозил, что начнёт разграбление города, если власти будут медлить. Только к вечеру наконец требуемое было доставлено. Кроме того, в дорогу снабдили продовольствием и хмельным.
На кораблях устроили пир. Славянские викинги нацепили на себя самые различные драгоценности, пили из золотых и серебряных кубков. Со смехом вспоминали различные случаи нападения на город.
— Только перелез через частокол, вижу долгополого в кустах. Я как его шугану, так он со спущенными штанами бежал быстрее, чем я бегаю с застёгнутым ремнём!
— А ко мне молодуха одна прицепилась, возьми да возьми меня с собой!
— Ты когда врёшь, хоть глаза прикрой!
— Правду говорю! Даже жениться хотел…
— Моряку жениться — всё равно что неграмотному книгу купить: наверняка другие будут читать!
— А видели, как я с тремя саксами сражался? Раскидал как котят!
— Кто тебя, хвастунишку, делал? Нельзя ли ещё одного такого заказать?
— Князь! Выпей со мной! Завтра возьмём ещё город и домой повернём!
— Выпьем, Соснец! Славный ты воин! Только нельзя нам вверх по Везеру. Ловушку на обратном пути саксы могут устроить, последнее отберут и нас угробят.
— Эх, жаль! А я бы ещё погулял!
— Вволю покутишь, когда вернёмся в Аркон. Там и хмельного вволю, и женщин достаточно!
С восходом солнца поплыли вниз по реке. Едва миновали пару поворотов, как впереди увидели плоты, которые перегораживали реку, а по берегам толпу вооружённого народа. Рюрик понял, что герцог времени не терял: нарочно тянул со сбором денег, да и ночь у него не пропала даром, подготовил ловушку для морских воинов!
Что делать? Идти на прорыв, разрезав носами кораблей в местах соединения плотов? Едва ли удастся, их наверняка скрепили цепями. Тогда застрявшие возле плотов корабли будут быстро сожжены огненными стрелами.
Тогда остаётся один выход: высаживаться на берег и попытаться отогнать саксов. Справа вплотную к воде подступал лес, слева тянулись луга. Пристали к лугам. Воины надели защитные средства: панцири, шлемы, накладки на руки и ноги, взяли щиты. Затем Рюрик построил викингов в две линии, и железный строй шагом двинулся навстречу врагу.
Даже при первом взгляде было видно, что перед бодричами находилось не профессиональное войско, а народное ополчение, наспех собранное герцогом из окрестных деревень: одеты они были в звериные шкуры, в руках у них было довольно простенькое вооружение — мечи, пики, щиты. При приближении бодричей засуетились, стараясь выровнять строй. Издали начали обстреливать из луков, видно, нервы не выдержали подпустить поближе. По всему видно было, что это необученное и неопытное войско.
Прикрывшись щитами, бодричи медленно, но неуклонно шли на врага, в такт шага колотя мечами по железной обшивке щитов. Рюрик видел, что такое настойчивое, равномерное движение закованных в железо морских воинов, звон металлического снаряжения и грохот мечей о щиты рождают панику среди врагов.
Когда до саксов оставалось не более двух десяти ков шагов, он выкрикнул приказ:
— Бегом! Дружнее, братцы!
Удар железной лавины был сокрушающим. Строй неприятеля дрогнул и в ряде мест прогнулся. От разгрома его спасло особое построение, которое применялось германскими племенами: каждый род образовывал клин, внутри которого царили взаимная поддержка и выручка; устояв после первого удара, такое войско могло держаться упорно и долго.
Началась ожесточённая рубка. Отряд Рюрика почти целиком состоял из его бывших дружинников, профессиональных воинов, которые каждый день обучались боевым приёмам при княжеском дворце. Сейчас им это ремесло пригодилось в полной мере. Воины медленно продвигались, прорубая себе дорогу среди упорных, но неопытных неприятельских бойцов.
Наконец саксы побежали. Преследовать их не стали, не до этого. Надо было срочно разбирать связки плотов и плыть дальше, потому что герцог мог подвести дополнительные силы. Отдав нужные приказания, Рюрик направился к судам. Обходя груды тел, он чуть не упал, поскользнувшись на влажном, скользком от крови щите. Вот ведь как получилось: он, Рюрик, сделал всё, чтобы дело не дошло до кровопролития ни в монастыре, ни в городе, и всё-таки сражение было навязано в самый последний момент.
Море встретило их тишиной и покоем. Нет, это даже не море, а озеро, спокойное, ленивое, и, насколько глаз может видеть — чайки плавают, словно белые уточки. Пошли на вёслах. Менялись через каждый час. Свободные от вахты отдыхали возле бортов, вели неторопливо разговор:
— У меня после вчерашней пирушки голова шире плеч…
— Да, ты вчера нажрался так, что «кыш» не мог сказать.
— Помню, что ли?
— Эх, молочка бы сейчас! — мечтательно говорит один из воинов.
— Козьего! — поддакивает ему другой, по имени Старыг.
— Почему — козьего?
— А козье молоко знаешь какое жирное? Мы дома корову держим, но всё равно коза имеется. Здоровая! Ни одна собака её не берёт! Встанет на дыбы, — Старыг вскакивает, наклоняет голову вперёд и немного набок и делает выпад, подражая козе, — и бьёт сверху, да не прямо, а с каким-то вывертом. Вот так!
Он несколько раз «бодается» и садится на своё место, вспотевший от напряжения, с блестящими от азарта глазами.
Все смеются, а в разговор вступает другой матрос.
— Шёл я как-то мимо деревенского стада. Вдруг пастух кричит: «Ложись!». Я оглянулся, а на меня баран летит, здоровенный такой, с телёнка ростом. Какое ложись! Задавит! Я как припущу изо всей силы, а он за мной!.. Но разве убежишь от барана, у него же четыре ноги! Он ка-аа-а-ак даст мне под зад — шагов десять на пузе по траве проехал. А баран встал и смотрит на меня бирюзовым глазом. Видит, что я не встаю, фыркнул пару раз и ушёл. Пастух мне и говорит: «Мужики перед ним ложатся, а ты, глупенький, решил убежать!..».
— Вы знаете, что на Купалу многие наши обряды далеки от целомудрия и допускают большие вольности в отношениях между мужчинами и женщинами, — развалившись возле борта, нагловато-бесцеремонно ухмылялся Дорбыч, средних лет бесшабашный воин. — Особенно молодёжь любит в эту ночь папоротники, потому что они надёжно укрывают их во время любовных утех. Вот мы втроём и решили подшутить над ними. Прокрались к папоротниковой поляне и затаились. Сидим, ждём. Под кустами непроглядная темь, а перед нами тропинка, которую освещает луна. Прошло некоторое время. Потом стали слышны какие-то странные звуки, вроде как множественное постанывание. Тут я приложил руку ко рту и завыл по-волчьи. Результат был потрясающий. Через мгновение из зарослей стали выпрыгивать и выбегать на тропинку полуголые или совсем голые люди, перед нами проносились очаровательные девицы и замужние женщины, парни и женатики…
Рюрик слушает, вместе со всеми смеётся, а на душе начинается маета: в ушах опять начинает булькать, не иначе как шторм надвигается. Каким он будет: то ли потеплеет немного, пронесётся вихрем и снова можно будет спокойно продолжать плавание, то ли зарядит на несколько дней, всю душу вымотает, да ещё, не к месту будет сказано, утянет в бездну зазевавшуюся жертву…
Шторм разыгрался ночью. Сначала задул сильный ветер, погнал крутые, в белых барашках волны, а потом в небе завыло, загудело, застонало, словно какие-то неведомые громадные существа схватились в смертельной схватке. Рюрик стоял возле мачты, как вдруг перед самым носом судна вздыбилась водяная гора; он зачарованно глядел на неё, не в силах что-либо сообразить; волна какое-то мгновение стояла, словно раздумывая, куда обрушить свою немереную силу; Рюрик успел крикнуть:
— Береги-и-ись!
А волна стремительно и с треском помчалась по верхней части борта, окатила людей по плечи, мягко и сильно прижала их к стенкам борта, а потом исчезла за кормой.
Потом удары волн следовали один за другим. Парус сорвало и унесло куда-то в чёрную муть, на мачте трепались только обрывки верёвок. На каждое весло село по два-три человека, остальные вёдрами вычерпывали воду. Подгонять никого не надо, все понимали, что смерть гуляет совсем рядом, мощная неподвластная стихия свистела в уши, кидала в лица солёные брызги…
Всю ночь бушевал ураган. Только утром немного стихло. Забрезжил слабый рассвет, на минутку появилось красное безжизненное солнце, чтобы снова скрыться за низкие рваные тучи. Пошли пологие волны, которые раскачивали судно, словно щепку; измученные люди засыпали на своих местах. Рюрик поглядел поверх борта. Кругом тёмно-зелёная гладь воды, нигде не видно ни одного кораблика. Где они, куда разметала их свирепая стихия, кому удалось спастись, было неизвестно. В обед поставили запасной парус, судно шустро побежало по упругим волнам.
Утром следующего дня увидели два корабля, которые шли в том же направлении, что и «Сокол». Стали определять, какой они страны.
— Оба с изогнутым носом. Наверняка драккары, — сказал один из воинов.
— Корабли военные, — подтвердил другой. — Ходко идут. Купеческие, те медлительные.
— Сейчас и у купцов военного типа суда, — возразил третий. — Да ещё охрана понабрана. Попробуй сунься!
— И торгуют, и грабят — вот какие нынче купцы!
— Да всегда они были такими. Ты думаешь, раньше пути торговые были безопасными?
— Ничего я не думаю. Мне вот интересно, какой страны эти два голубчика к нам приближаются?
Один из кораблей значительно отставал, но другой вырвался вперёд и быстро настигал корабль бодричей.
— Вижу крест на флаге! — крикнул один из матросов. — Датчанин идёт нам наперерез!
Среди воинов прошло волнение. Приближался закоренелый враг, встреча не обойдётся без крови.
— Князь, — обратился к Рюрику Старыг, — неужели не сможем убежать?
— Зачем? — спокойно ответил Рюрик. — Я и не собираюсь скрываться. Наоборот, примем бой.
— Но их два корабля! Не одолеть!
— Не дрейфь! Лучше хорошенько приготовься к бою!
Корабли сблизились, начали осыпать друг друга градом стрел. После этого сошлись борт о борт, кинули тросы с крюками и схватились в рукопашной битве. За короткое время датское судно было захвачено.
Рюрик приказал раздеть пленных, связать и уложить на дно корабля. К князю подошли Старыг и ещё несколько воинов.
— Князь, не стоит испытывать дважды судьбу. Сейчас второй драккар ещё далеко, легко от него оторваться. Вторая дерзость может дорого обойтись! Всё-таки это военный корабль воинственных данов…
— Счастье сопутствует только отважным, — ответил Рюрик и приказал: — Быстро всем переодеться в платья этих датских собак и возьмите «Сокол» на буксир. Пойдём самым тихим ходом вперёд!
Второй драккар быстро приближался. Его военачальник, заметив бодричский корабль на буксире, решил, что это трофей, и не привёл команду в состояние боевой готовности. Он ещё больше успокоился, когда увидел спокойно стоящих на своих местах матросов в датской форме.
Когда корабли поравнялись, Рюрик отдал приказ к нападению. Датский драккар был застигнут врасплох. Викинги даже не успели оказать сопротивления, как бодричи забрались на второе судно и овладели им.
— Датчан — в море, корабли — поджечь! — распорядился Рюрик.
«Сокол» ушёл далеко на север, а чёрный дым ещё поднимался к небу.
— Князь! — вдруг закричал вперёдсмотрящий. — На крае неба вижу несколько кораблей!
Все кинулись к левому борту. Действительно, в свете полуденного солнца виднелось до десятка судов. Вновь стали гадать, военные или купеческие это корабли.
— В любом случае, — подвёл итог Радовил, — встреча с ними нам невыгодна. Если купеческие, охрану нам не одолеть и богатствами не поживиться. Ну а если военные!..
«Да ещё датские, которые видели дым от сожжённых нами кораблей! — подумал Рюрик, и холодок пробежал между лопаток. — Но ничего, до ночи им нас не догнать, а в темноте мы ускользнём куда-нибудь в сторону!»
Так он утешал себя, но тревога не проходила. Ко всему прочему, снова забулькало в ушах, снова жди шторма или урагана.
Рюрик приказал держаться строго по ветру, чтобы попытаться оторваться от преследователей. Судно стремительно рванулось вперёд и так наклонилось, что реи едва не касались воды. На корабле невозможно было стоять, не держась за что-то.
Неизвестные суда приближались. Они охватывали «Сокол» с трёх сторон, не давая возможности уклониться ни вправо, ни влево. Они оказались быстроходнее, чем их посудина.
Рюрик следил за солнцем, которое слишком медленно клонилось к закату. Наконец оно скрылось за краем неба.
Он созвал воинов на короткое совещание.
— Давайте вместе подумаем, куда править, — сказал он. — Если плыть прямо, то нас завтра догонят.
— Возьмём вправо, к датским берегам, — высказался Старыг. — Вряд ли датчане подумают, что мы решимся спасаться возле их земель.
— А может, влево, в Северное море? — задумчиво проговорил Яромил. — Им и в голову не придёт, что мы пойдём в обратную от своей родины сторону.
— А что, мысль неплохая, — согласился Рюрик. — Поболтаемся среди бескрайних морей, а потом направимся к своим жилищам!
Так и решили.
Ветер не слабел всю ночь, а когда вышло солнце, все увидели, что их «Сокол» со всех сторон окружён военными судами. Но это были не датчане, не саксы, не франки, не норманны. Это были корабли совершенно неизвестной страны.
— Спустите парус или мы вас расстреляем и потопим! — раздался властный голос с ближайшего судна на ломаном германском языке.
Рюрик устало махнул рукой:
— Подчиняйтесь…
Бодричей пересадили на другие суда, «Сокол» взяли на буксир, а Рюрика на шлюпке переправили на большой корабль, где, по всей видимости, находился военачальник всей флотилии.
По верёвочной лестнице Рюрик поднялся на палубу. Это было необычайно большое судно, с кормой, носовой надстройкой, двумя мачтами. Таких он никогда не видал. «Может арабское? — подумал он, но тут же отверг эту мысль. — Арабы в чалмах, а эти в обычных платках моряков. Византийцы? Нет, те так далеко не доходят, им хватает забот в Средиземном море».
Не придя ни к каким выводам, он стоял на палубе, покорно ожидая решения своей судьбы.
Вдруг на корме открылась дверь, и на палубу вышла женщина. На ней была жилетка, расцвеченная золотыми и серебряными нитями, под ней виднелась белая рубашка с отложным воротником; она была в коротких брюках, заправленных в гетры, богато изукрашенных сложным орнаментом, на ногах красовались синие башмаки из мягкой кожи.
Когда она подошла поближе, он рассмотрел её. Ей было не менее сорока лет, лицо было грубоватым, но не лишённым привлекательности, нос прямой, губы тонкие, жёсткие, глаза большие, тёмные; лицо обрамляли густые чёрные волосы, повязанные по лбу широкой серебристой лентой.
Женщина внимательно и пристально и, как ему показалось, бесцеремонно разглядывала его довольно длительное время, потом сказала что-то на своём языке. Приближённые и матросы рассмеялись.
— Кто ты такой? — спросила она его на довольно чистом германском языке.
— Я — князь славянского племени бодричей Рюрик, — ответил он. — Я путешествовал в страну саксов и теперь возвращаюсь к себе на родину.
— А я правительница народа кельтского, герцогиня Бретани Уфа! Моя страна отстояла независимость от франкских завоевателей, потому что мы смелый и мужественный народ!
— Я приветствую тебя, герцогиня Бретани Уфа, и желаю здоровья и процветания тебе и твоему народу! — почтительно ответил он.
Однако его слова, кажется, не произвели должного впечатления, глаза её сузились, она спросила, холодно роняя слова:
— А зачем тебе понадобилось, князь бодричей Рюрик, сжигать мои корабли?
— Твоих кораблей я не сжигал, — твёрдо ответил он.
— Неправда. Мы видели дым и твой корабль, который уходил с места происшествия. Ты не будешь отрицать, что причастен к гибели моих подчинённых?
Поняв, что отрицать очевидное глупо, Рюрик сказал:
— На нас напали датские викинги. Мы одержали победу, сумели поджечь вражеские суда и потопить их.
— Вот как! Сначала вы ни на кого не нападали, а теперь придумали сказку про датских пиратов. Но меня не обмануть! Во время шторма от нашей флотилии оторвалось два корабля, вы обрадовались лёгкой добыче и расправились с ними. За это по законам моей страны вы приговариваетесь к смертной казни!
К Рюрику направился один из матросов, по всей видимости палач, потому что в руках он нёс тяжёлый топор. В голове Рюрика заметались в бешеном вихре разные мысли: «Какой найти выход? Ведь может же быть какое-то решение! Глупо так умирать, а главное — ни за что!.. Что придумать, что сказать? Стоп! Передо мной женщина. Её надо заговорить, заболтать, тогда она изменит решение. Но с чего начать?».
— Ты успеешь отправить меня на тот свет. Но выслушай меня, прежде чем принять роковое решение, — начал он издалека, ещё не зная, о чём будет говорить дальше…
— Решение я приняла и не изменю, — ответила она, презрительно усмехнувшись. — Но если ты хочешь сказать последнее слово перед смертью, то я милостиво разрешаю это сделать.
— У меня есть небесный покровитель, бог грозового неба Перун, — стал говорить он, внимательно глядя ей в глаза и стараясь определить, какое впечатление они производят на неё. — Его изображение на носу моего судна. Он видит всё с высоты неба и может подтвердить, что я говорю правду.
— Но я не вижу, чтобы твой бог спешил тебе на помощь! — уже веселилась она. — Небо чистое, солнышко в небе. Где же твой бог грозового неба?
— Прикажи, госпожа, подождать с исполнением казни до вечера. Если не придёт мне на помощь мой покровитель, я сам добровольно положу свою голову на плаху!
— Что ж, — раздумчиво проговорила женщина. — Пусть будет по-твоему. Принято уважать последнюю волю приговорённого к смерти человека. Я не стану отступать от обычая. Но вечером, если ты окажешься ещё и обманщиком, я отправлю тебя и твоих подчинённых на дно океана кормить рыбок!
Рюрика заперли в тесную каюту на корме. Через щели пробивался дневной свет, позволяя разглядеть деревянный топчан с брошенным на нём барахлом, на котором можно было отдохнуть. Рюрик протянул ноги, закинул руки за голову. Что ж, хоть до вечера, но жизнь себе отвоевал. Посмотрим, что будет дальше!
После обеда начал крепчать ветер. Корабль стало болтать на волнах. Наконец, Рюрик услышал далёкое погрохатывание грома. Чуткие к перемене погоды уши не подвели его, недаром вчера они булькали! Приближается гроза, которая должна принести ему спасение!
Когда Рюрика вывели из каморки, заметно потемнело. Западная часть неба была закрыта тёмно-лиловой грозовой тучей, там тяжело ворочался гром, посверкивали молнии. Дул свежий ветер, судно подпрыгивало на волнах, но шло по ветру быстро и уверенно.
Женщина встретила Рюрика, насупив брови. По-видимому, она не привыкла терпеть поражения в споре, и теперь в отношении Рюрика была настроена даже хуже, чем утром.
Она сказала:
— У нас, кельтов, тоже есть бог грозы и войны и зовут его Таранисом. Так вот, он говорит мне, что надвигающаяся гроза создана его волей, а не твоего бога Перуна! Так что намеченная казнь не отменяется, а будет немедленно приведена в исполнение!
— Воля твоя, герцогиня! — смиренно ответил Рюрик. — Но я не вижу плахи, на которую мог бы положить свою голову!
— Ты смелый, князь. Честь тебе и хвала! Ты умрёшь не как презренный преступник на плахе, а как воин. Тебе голову отрубят мечом! Так я велю!
— Благодарю тебя, герцогиня, за милость ко мне! — отвечал Рюрик. — Тогда исполни последнюю мою просьбу. Пусть кто-нибудь подержит над головой мой княжеский шлем. Он достался мне от отца, а ему — от деда и прадеда. Хочу явиться к Перуну в княжеском шлеме, но чтобы он не был испачкан в крови!
Герцогиня взглянула на своих приближённых, которых чрезвычайно увлекало забавное представление. Они закивали в знак согласия.
— Хорошо, — сказала герцогиня. — Принесите немедленно шлем князя Рюрика!
Шлем был быстро найден, доставлен.
— Барон, — обратилась она к одному из приближённых, — будь добр, подержи шлем над князем. Да будет исполнена его последняя просьба!
Барон взял шлем и на вытянутой руке поместил его над головой Рюрика. Скомандовал палачу:
— Руби!
Палач размахнулся, намереваясь нанести смертельный удар, но в это время шальная волна ударила в борт. Бывалые моряки знают, что по морям-океанам ходят такие шальные волны. Вроде бы море не бурлит, так себе гонит невысокие волны, но вдруг откуда ни возьмись бьёт в судно большая волна, сотрясает корабль, опрокидывает незакреплённые вещи, сбивает с ног людей. Неизвестно происхождение таких волн, но они порой напоминают о себе самым неожиданным и непредвиденным образом.
Так случилось и на этот раз. Палач взмахнул мечом. Всё его внимание было сосредоточено на шее Рюрика, по которой он должен был нанести точный удар. Промахнуться, угодить выше или ниже считалось самым позорным в его профессии, за это могли и засмеять, и даже выгнать с должности. И в такой ответственный момент, когда всё его существо было нацелено на исполнение точного удара, в борт судна шарахнула шальная волна. Толчок был такой силы, что всех бросило на палубу, а палача кинуло на невысокий борт, и он, нелепо взмахнув ногами, перекинулся через него и исчез в пучине моря.
Это произошло так быстро и столь неожиданно, что все будто остолбенели. Судно между тем продолжало стремительно нестись вперёд, крики палача стихли где-то далеко за кормой.
Первой очнулась герцогиня. Она поднялась с палубы, брезгливо отряхнулась и проговорила:
— Видно, сам великий Таранис велит сохранить жизнь этому человеку.
Кто-то спросил:
— А как же палач?
— Туда ему и дорога, — холодно ответила герцогиня и удалилась в каюту.
Экипаж корабля, как и все моряки, живущие среди могучей и необузданной стихии, то есть на грани жизни и смерти, был крайне суеверен. Они, опасливо поглядывая на небо и море, без лишних слов разбрелись по своим местам. То же самое сделал и Рюрик.
Потянулись томительные минуты ожидания. Что теперь ждёт его? Что надумает эта жестокая и сумасбродная женщина? Как сложится судьба его воинов? Куда направляется флотилия кораблей, не увезёт ли она их в такие отдалённые места, откуда трудно, а может, и невозможно будет вернуться?
Начался дождь, грохотал гром, судно мотало из стороны в сторону. В каморке переносить шторм оказалось ещё мучительнее, чем снаружи. Толчки были настолько сильными, что, как он ни пытался удержаться за прибитую к стене лавку, его кидало с такой силой, что отрывало от лавки и бросало на противоположную стену. Чуть он пристраивался поудобнее, надеясь выдержать удар с этой стороны, как толчок следовал совершенно с другой, и он снова со всей силой стукался о стенку…
Измученный, он лёг на пол и почти не сопротивлялся стихии; его катало, мутузило, колошматило и колотило. Наконец буря утихла, и он незаметно для себя уснул чутким и беспокойным сном.
Утром его разбудил матрос и пригласил в каюту герцогини. Светило яркое солнышко, по морю бежали мелкие волны, гладь его была спокойной и умиротворённой, будто и не бушевала вчера дикая стихия, не ревели волны и судно не взлетало ввысь и не ныряло в бездну…
Каюта герцогини оказалась небольшой, но уютной. Посредине её к полу был привинчен столик изящной работы, вокруг него стояли четыре аккуратных табуретки, стены и потолок отделаны буковым деревом.
При его входе герцогиня приветливо улыбнулась и жестом пригласила к столу:
— Прошу, князь. Угощайся скромной морской пищей.
Рюрик не ел целые сутки, поэтому с жадностью накинулся на сырокопчёный окорок, жареную треску, запивая виноградным вином.
Герцогиня с улыбкой смотрела на него и, когда он насытился, сказала с удовлетворением:
— Ешь ты хорошо. Терпеть не могу жеманных и капризных в еде.
— Благодарю, герцогиня, — сказал он не спуская глаз с остатков еды. — Всё было очень вкусно.
— А я тебя обрадую, князь! — сказала она весёлым голосом. — Мои суда нашлись. Никто их действительно не топил. Просто отбились во время шторма, а сейчас вернулись.
— Я искренне рад за вас, что твои люди живы и здоровы, — ответил Рюрик, в душе проклиная эту чёрствую особу, из-за которой чуть не лишился головы. И ведь ни извинений или хотя бы слов участия с её стороны!
— Я уже распорядилась освободить твоих воинов. Они накормлены, им возвращено имущество, они на твоём судне, — милостиво сообщила она.
— Ещё раз прими мою благодарность, герцогиня, — ровным голосом ответил он и спросил: — Может, позволишь отплыть в родные края?
— Об этом поговорим потом. А сейчас расскажи мне, каким образом ты, князь, оказался в Северном море? Если будешь меня кормить сказками, что плавал в гости к другу-саксу, я всё равно не поверю. Ваши страны разделяет река Эльба и не надо огибать Данию, мотаться по беспокойному морю, чтобы навестить своего друга.
И Рюрик рассказал всё. И как был лишён престола, и как стал викингом, чтобы отомстить за разграбление своей родины.
Герцогиня слушала внимательно, а потом сказала:
— Наши судьбы в чём-то одинаковы. Мой муж воевал с Карлом Великим и в одной из битв был убит, а король захватил нашу столицу, город Ванн. С тех пор я поклялась беспощадно мстить франкам. На свои средства я построила корабли на итальянских верфях и теперь ловлю и топлю франкские суда. Я буду делать это до тех пор, пока у меня есть силы, пока я жива.
— Я понимаю тебя, герцогиня, и целиком и полностью поддерживаю в этой благородной борьбе!
Она несколько сникла, тень усталости легла на её лицо. Она внимательно и испытующе поглядела на него, сказала:
— Но я — женщина, и мне трудно справляться с моими обязанностями. Всё-таки война и сражения — это дело мужское, и я постоянно это чувствую…
— У тебя много помощников, славных воинов, — осторожно возразил Рюрик, чутьём определяя какую-то ещё не осознанную опасность для себя, которая таилась в её словах.
— Ах, какие это мужчины! Они храбры — и только! А мне нужен умный, смелый военачальник, который бы взял в руки командование флотилией. Такой, которому я бы безгранично верила, на которого могла положиться. Мне нужен такой мужчина, каким был мой покойный муж!
— Я уверен, что в скором времени найдёшь свою мечту…
— Увы! Я уже потеряла надежду. И только вчера увидела такого человека.
Холодея внутри, Рюрик сделал испуганное выражение лица, надеясь, что она всё поймёт и не станет продолжать свою мысль. Но она сказала:
— Да-да, князь, этим мужчиной являешься ты! — Она встала, нервно прошлась по каюте. — Вчера меня будто молнией пронзило, я всю ночь не могла уснуть. Ты мне послан самой судьбой!
«В тот момент, когда только что не снесла мне голову!» — подумал он.
Сказал осторожно:
— У меня нет боевого опыта. И притом, мои лета…
Лучше бы он этого не говорил! Она едва не набросилась на него с кулаками.
— Ты хочешь сказать, что я уже старуха? — закричала она вне себя от ярости. — Мне только что исполнилось тридцать, я во цвете лет, у меня десятки поклонников, которые говорят, что я выгляжу гораздо моложе своих лет! А ты смеешь заявлять мне такое, мне, герцогине Бретанской!
Она ещё долго бушевала, наконец успокоилась, присела полубоком к Рюрику, долго молчала, раздувая ноздри. Потом сказала примирительно:
— Хорошо. Оставим этот разговор. Пока ты останешься в составе моей флотилии, походим по морям, а потом будет видно.
— Мне можно возвратиться на своё судно?
— Нет. Останешься со мной. Мало ли что взбредёт тебе в голову? Вдруг сбежать надумаешь…
И начался добровольный плен. Утром он в числе других приближённых являлся к ней в каюту, они завтракали, а потом она вела его на палубу, где старалась увлечь разговорами. Это была пустая болтовня избалованной, не очень умной, но самоуверенной и самовлюблённой властной особы. С самого начала она заявила:
— Я вижу, что пришлась тебе не по вкусу. Но подожди, побольше узнаешь, не сможешь жить без меня.
Она старалась стать поближе к нему, и ему это было неприятно: противен был острый запах, который исходил от неё, и он не мог понять: то ли она пользовалась какими-то духами, то ли так пахла кожаная одежда, которую она любила; не мог долго смотреть в её широко открытые глаза, в которых откровенно видна была похоть. После прогулок по палубе он чувствовал себя совершенно разбитым, она, точно вампир, высасывала из него последние силы.
Вскоре Рюрик увидел, что пиратствовала она своим, только ей присущим способом. Корабли её строились в линию, далеко друг от друга, захватывая участок моря от одного края до другого. Так охотится волчья стая. Недаром Рюрику со своим судном не удалось уйти от неё.
Через несколько дней плавания в расставленную ею сеть попался торговый корабль. Герцогиня не стала приближаться к жертве, с ней расправлялись её подручные. Рюрик сказал:
— По-моему, это не франкский корабль. По форме он больше напоминает арабский…
— Ты так думаешь? — лениво ответила она. — Какая разница. Все они заходят во франкские порты, платят пошлины, обогащают государство. Значит, работают против меня…
— Тогда весь свет — твои враги, — пытался пошутить Рюрик, но она так зыркнула на него своими глазищами, что он предпочёл не продолжать начатую мысль…
Скоро он понял, что герцогиня Уфа никакая не борец против захватчиков франков, а самый обыкновенный морской разбойник — викинг, морской пират. Она грабила и пускала ко дну все суда подряд, которые попадались ей на пути. Надо знать то время, чтобы понять, что происходило на морских и океанских просторах. Пиратство и разбой были обычным явлением. Каждый купец нанимал себе охрану от пиратов, и в то же время при удобном случае был не против того, чтобы ограбить своего собрата или просто более слабых и беззащитных. Герцоги, графы не довольствовались теми поборами, которыми обкладывали своих подчинённых; не редки бывали случаи, когда они беззастенчиво грабили и убивали подвернувшихся им под руку купцов. Пиратством занимались целые страны — норвежские и шведские княжества, Датское королевство. Так, датский король Готфрид с флотом из 200 судов в 810 году ограбил Фрисландию (ныне Голландия) и взял с её жителей большой выкуп. Пиратские корабли возглавляла аристократка Жанна де Бельвиль, более известная под пиратским именем леди Клистон; огнём и мечом она прошлась по прибрежным районам Франции, поголовно истребляя население, топила попадавшиеся ей корабли, не щадя их команд. Герцогиня Бретанская была из таких пиратов.
Так мотались они по морю всю осень и всю зиму. Весной она неожиданно заявила, что море ей осточертело, что она дня не может находиться на корабле, и приказала повернуть к берегам Бретани. В пути она брала Рюрика под руку, заглядывала ему в глаза и начинала мечтать:
— Когда увидишь поля и леса моей милой Бретани, ты навсегда забудешь про свою родину. Мы сыграем с тобой свадьбу, ты станешь герцогом Бретанским и будешь владеть обширной страной с многочисленным трудолюбивым народом. Ты знаешь, какой древний народ — кельты? Когда-то они населяли всю Европу до Карпатских гор. У них была самая высокая культура, её перенимали все народы, нам поклонялись. Совсем не недавно, давно, несколько сот лет назад, кельты сражались с великим Цезарем. У нас сохранились предания о мужественной борьбе кельтского народа — галлов за свою независимость. Теперь нас осталось немного, мы живём в Бретани, Шотландии и Уэльсе. Но мы скоро объединимся и прогоним захватчиков с нашей земли…
Пришли в порт Кемпер, небольшой городок на берегу глубокого узкого залива, столицу Бретанской страны. На высоком берегу высилась каменная крепость, внутри которой тесно стояли прямоугольные и овальные дома с соломенной крышей, изнутри оштукатуренные и окрашенные. Крыши и стены поддерживались деревянными столбами. Рюрику казалось, что всё это ему снится в каком-то необыкновенном сне: и эта новая страна, и эти новые люди, и этот необычный, непохожий на другие город… Дворец герцогини был сложен из камня, двухэтажный, с черепичной крышей, узкими окнами, разноцветными стёклами. Встречать герцогиню вышли многочисленные родственники, знать города, челядь.
Для Рюрика дворец герцогини стал новым местом заключения. Без её ведома он не мог покинуть его, а если куда-то шёл, то его обязательно сопровождали вооружённые воины, которые считались почётной охраной, а на самом деле во все глаза глядели, чтобы он не сбежал. Это тяготило, но ничего поделать против заведённого хозяйкой порядка он не мог.
Как-то она явилась в его комнату и заявила, что через месяц они поженятся. Во дворце начались усиленные приготовления к свадьбе. Но внезапно всё вдруг изменилось: приехал из Парижа гонец с известием о заключении вечного мира между Франкским государством и Бретанским герцогством, франкский король приглашал герцогиню в свою столицу на военный смотр и рыцарский турнир.
Свадьба полетела к чёрту, все стали собираться в Париж.
— Ты поедешь в качестве моего жениха… нет, моего мужа, герцога Бретанского, — заявила она при очередном свидании. — Мне надо хорошо, достойно быть представленной у короля, и ты поможешь мне в этом.
В Париж прибыли к началу ежегодных смотров вооружённых сил страны. Проходили они на огромном поле под столицей. Холмы и пригорки вокруг поля были покрыты шатрами и палатками, украшенными флюгерами, иллюмажами и гирляндами. Между ними прохаживались, гарцевали рыцари, суетились оруженосцы, прогуливалась публика. Над кострами в обильном количестве варилось и жарилось мясо, приправленное возбуждающими аппетит острыми специями. Здесь герцогиня Бретанская поставила свой шатёр.
На краю поля были построены трибуны, богато разукрашенные коврами, разноцветной материей, знамёнами и стягами. Публика заняла все скамейки. Заняли свои места герцогиня и Рюрик. Мелькали разноцветные шляпки и радужные зонтики дам, пёстрые костюмы, красные от возбуждения лица, слышались выкрики, приветствия. Появился король, Людовик Благочестивый, благообразный старец в темно-шоколадном костюме, в серой меховой шапочке, усеянной драгоценными камнями, из-под которой волнистыми прядями выбивались седые волосы, на узком желтоватом лице часто-часто помаргивали подслеповатые глазки.
Смотр начался с парада войск. Перед королём проходили стройные ряды пехоты в полном вооружении, скакали всадники с короткими пиками. Мелькали разноцветные плащи, полукафтанья и шапочки. Зрелище было красочное, поражало своим размахом и порядком, присущим каждому войску.
Потом начались учения. Воинство разделилось на две части, они встали друг перед другом. Первыми в условный бой включились лучники и пращники, которые показали умение владеть своим оружием. Потом на сближение пошла пехота. С близкого расстояния бойцы стали метать секиры и копья, а потом клинья сошлись в рукопашном бою. Тронулась с места кавалерия, закипела схватка на крыльях войска. Под руководством своих военачальников воинские подразделения сходились, расходились, наносили удар по флангам, пытались ударить в тыл, отступали и вновь наступали. Это было поистине захватывающее зрелище, которое трибуны встречали криками восхищения и аплодисментами.
Рюрик внимательно наблюдал за военными учениями. Он вынужден был признать, что армия франков по всем статьям превосходила войско славян, как по организации строя, так и по ведению боя. Если славяне бросались в наступление толпами, стараясь нанести более сильный удар, но не выносили долгого, напряжённого боя, то обученные военному делу в строю франки стояли твёрдо, не поддаваясь панике, не обращая внимания на неудачу, бились настойчиво, в течение длительного времени, стараясь склонить победу в свою сторону. «Строй удесятеряет силу войска», — слышал он когда-то эту короткую, но ёмкую фразу и только теперь понял её суть: толпа против строя бессильна!
Отметил Рюрик и улучшившееся вооружений германцев. Если саксы шли в бой с мечами и секирами, то сейчас пехота была одета в кольчуги и шлемы, несла большие длинные, окованные железом щиты, и наряду с луками была вооружена арбалетами. Эх, удалось бы вернуться на родину, он, Рюрик, обязательно перестроил бы войско бодричей!
Когда закончились учения и ушли войска, перед трибунами показался по-петушиному разнаряженный королевский герольд. Трижды протрубив, он, привстав на стременах, зычно закричал:
— Слушайте! Слушайте! Слушайте! Владетели, рыцари и оруженосцы! Все те, кто желает попытать счастья и уповает на крепость своего оружия! От имени судей извещаю вас о великом турнире! Этот турнир устраивается его величеством королём франков Людовиком Благочестивым! Он доступен каждому, имеющему на него право! Храбрость и мужество на нём будут доказываться железом и сталью!
Зазвучали трубы и фанфары, ударили барабаны, и из-за трибун появились герольды в нарядных, фиолетового цвета полукафтаньях, вышитых на левой стороне цветными узорами; поверх полукафтаний были наброшены красные мантии. За ними следовали музыканты в белых и оранжевых костюмах. За музыкантами гарцевал чёткий строй всадников, облачённых во всё чёрное; за ними степенной походкой шли судьи с белыми жезлами, символом беспристрастия.
Наконец выехали пестро разодетые рыцари. Костюмы их были из дорогой материи алого и белого цветов, головы и шеи коней украшали ленты и перья. Публика восторженно приветствовала участников турнира.
Король взмахнул цветным платочком. К воротам, расположенным на противоположных концах ристалища, подъехали два рыцаря, один в жёлтом плаще, другой в голубом. Судья важно и неторопливо занял место на помосте перед трибунами, отвесил поклон королю, медленно обвёл взглядом собравшихся и вдруг резко поднял белый жезл. Тотчас воины сбросили верёвки, загораживающие вход в ристалище, и рыцари с пиками наперевес рванулись навстречу друг другу. Поравнялись, столкнулись… Послышался глухой стук, треск ломающихся копий, ржание коней. И, перекрыв все эти звуки, закричала публика, забили самодельные барабаны, взревели трубы, затрещали трещотки.
Побросав сломанные пики, рыцари развернули коней и с обнажёнными мечами кинулись в новый бой. Удары сыпались беспрерывно, публика неистовствовала, шум стоял невообразимый. Наконец рыцарь в жёлтом плаще покачнулся и, обнимая шею лошади, стал медленно сползать с неё. Публика повскакивала с мест, приветствуя победителя. А тот поднял свой меч и разрубленный пополам щит и с открытым забралом сделал круг почёта.
— Вот это схватка! — восторгалась герцогиня.
Рюрик тоже был восхищен поединком.
Выезжали новые пары, их сменяли группы рыцарей, сражавшихся за честь своих герцогств и графств, потом снова выезжали одиночные рыцари. Публика была целиком захвачена состязаниями.
Тут внимание Рюрика привлёк рыцарь, скакавший к барьеру на огненно-рыжем коне. У него на затылок была лихо заломлена отороченная мехом шапка, ехал он подбоченясь, за спиной развевался светло-синий плащ.
— Уто! — непроизвольно выдохнул Рюрик.
Да, это был Уто. Повзрослевший по сравнению с тем временем, когда он последний раз видел его, но тот же задорный, азартный, кипучий. Его бывший друг, ставший лютым врагом. Сколько раз мечтал Рюрик сразиться с ним, и вот наконец такая возможность представилась!
— Вон тот рыцарь — мой личный враг, — сказал он герцогине. — Это он с войском саксов разорил земли моей страны. Я его вызову на поединок.
И впервые герцогиня, любившая противоречить во всём, без промедления дала согласие.
— В моём шатре лежит добротное вооружение, — сказала она, строго глядя ему в лицо. — Надень его и бейся до победного конца. Я буду молиться богам, чтобы они даровали тебе триумф на этом турнире!
Рюрик с помощью Соснеца надел латы, прикрепил нагрудники, на руки натянул металлическую защиту, водрузил на голову металлический шлем с красным нашлемником, в который были воткнуты замысловатые перья. Соснец помог ему взобраться на коня, подал щит и копьё. Вместо меча Рюрик прикрепил к ремню свою любимую саблю, подаренную ещё дедом Гостомыслом. Соснец также надел воинское снаряжение, теперь он стал его оруженосцем, и они поехали к месту поединка.
Турнир подходил к концу. Выходила биться последняя пара. Рюрик сказал:
— Я — герцог Бретанский хочу вызвать на поединок саксонского кенига Уто!
Герольд кивнул в знак согласия и, выехав перед трибунами, провозгласил:
— Сейчас бьются граф Анжуйский и граф Фландрийский. А потом герцог Бретанский вызывает на поединок кенига саксонского Уто!
Уто уже провёл свой поединок и отдыхал на скамейке возле трибун, наблюдая за состязаниями. При объявлении герольда он вздрогнул и недоумённо посмотрел вокруг, по-видимому, ища соперника. Поймав его взгляд, Рюрик поднял вверх пику и щит; лицо его было закрыто забралом, поэтому Уто не мог узнать своего бывшего друга.
Поединок двух графов был ожесточённым и скоротечным. Графа Анжуйского оружейник и слуги унесли, а фландрийский правитель объезжал круг почёта. К воротам выехали Рюрик и Уто. Рюрик привык сражаться в кольчуге и шлеме без забрала, поэтому в рыцарском вооружении чувствовал себя точно посаженным в бочку: латы сковывали движения, а сквозь решётку забрала виднелось только небольшое пространство ристалища. Он знал, что Уто для него сильный противник, что у него значительный опыт участия в турнирах, и всё же был уверен в своей победе. Откуда бралась эта уверенность, он не знал и не задумывался, но чувствовал в себе необычную силу и желание одолеть соперника.
Судья поднял жезл, ворота открылись, и Рюрик, дав шпоры коню, помчался вдоль разделительного барьера. Перед собой он видел только закованного в латы Уто и тупой конец своей пики, который нацеливал в решётку забрала.
Удар… Грохот металла, отдававшийся во всём теле… Рюрик продолжал скакать на коне, целый и невредимый. Правда, появилась острая боль в правом плече, видно, пика Уто всё-таки зацепила его…
Рюрик повернул коня и вновь погнал его навстречу противнику. На этот раз он тоже целился в лицо, но в самый последний момент опустил пику и ударил ею в пояс Уто. Пика ткнулась во что-то твёрдое и упёрлась так, что рванула правую руку назад; сам он почувствовал сильный толчок в больное плечо, но усидел в седле. Доскакав до конца барьера, увидел, что Уто лежит на траве, и к нему бегут оруженосец и слуги.
Тогда он слез с лошади, вынул саблю и направился к поверженному противнику. Уто в это время был поставлен на ноги. Было видно, как он потряс шлемом, видимо, приходя в себя после удара, отстранил от себя своих людей, вынул меч и медленно двинулся навстречу. Когда они подошли на расстояние с десяток шагов, Рюрик поднял забрало и крикнул:
— Ну что, Уто! Вот мы и встретились!
Уто остановился, тоже поднял забрало и проговорил удивлённо:
— Рерик? Как ты здесь оказался?
— Судьба занесла, чтобы расплатиться с тобой за разорение моей страны! — ответил Рюрик и с этими словами рванулся вперёд, нанося яростные удары саблей. Уто отразил их и сам перешёл в нападение, выкрикивая между ударами:
— А это тебе за оскорбление, нанесённое мне! За Ильву, которую я любил! За позор, которым ты покрыл мою голову, отняв невесту! Только кровь рассудит нас обоих!
Они кружились в узком пространстве, внимательно наблюдая друг за другом, сходились в коротких схватках, стремясь найти слабые места друг у друга. Уто стал приоткрывать левую часть тела, соблазняя Рюрика на атаку, однако тот разгадал его замысел и сам, в свою очередь, заготовил ловушку: начал совершать медленные и широкие движения саблей, отскакивая назад, усыпляя бдительность противника. И вдруг сам перешёл в стремительную вихревую атаку. Это был тот самый каскад ударов, который можно было наносить только с помощью сабли и против которого был бессилен тяжёлый меч.
Уто заметно растерялся, пытался уйти сначала в одну, затем в другую сторону, и вот тут его достал Рюрик выверенным приёмом. Укол саблей пришёлся в нижнюю часть живота, где кончался панцирь и начинались пластины, защищавшие ноги. Уто сложился надвое и упал лицом вниз. К нему тотчас подскочили его люди и унесли за трибуны.
Публика взвыла от восторга. Но Рюрик, против обыкновения, не пошёл по дорожке вдоль трибун, а направился к воротам, у которых его ждал Соснец.
— Надо уходить, — тихо сказал он ему. — Думаю, рана смертельна, и саксы постараются расправиться со мной. Да и с герцогиней пора расставаться. Седлай коней. Пока идёт праздничная суматоха, мы ускачем на такое расстояние, что нас будет не догнать.
Действительно, на их отъезд никто не обратил внимания. Все были охвачены радостным возбуждением, на траве разбрасывали ковры и накидки, раскладывали еду и питьё, намереваясь продолжить гулянье. Судя по тому, сколько всего было припасено, увеселение должно было продлиться долго.
— В двух днях езды находится порт Руан, — говорил Рюрик, когда они отъехали на почтительное расстояние от лагеря. — Главное нам — выбраться за пределы Франкского государства, а уж там мы постараемся попасть на корабль, который идёт в наши края. У нас есть деньги, а с ними не пропадём!
В Руане они сели на купеческое судно, которое шло в Берген, город, расположенный в Скандинавии. Там пришлось с месяц подождать, пока свои — товары не распродаст новгородский купец Влас.
По вечерам от нечего делать навещали его дом. Рюрик осторожно выведывал про дела в Новгороде:
— Правил у вас князь Гостомысл в своё время. Как сейчас дела обстоят в Новгородской земле?
— Да как сказать… Ни шатко ни валко. Княжеский род Гостомысл а прервался с его смертью. Было у него четыре сына, да все погибли в сражениях. Некому было занять княжеский престол. Вот и решили на вече выбирать посадников. А как выбираем? Чья сторона пересилит, та и ставит во главе города своего человека.
— Кто же там всем заправляет, кто ставит посадников?
— Думаешь, раз народное вече выбирает, значит, и народ ставит? Как бы не так! Толстосумы, у кого богатство.
— Новгородские бояре?
— Бояре и купцы.
— Сильно ли влияние купцов?
— Город торговый, основной капитал у нас, купцов. Да и бояре-то у нас не такие, как в других славянских странах. Бывал я в Киевской Руси. Там заправляют землевладельцы. У кого много земли да крестьян, те и в силе. Потому что там чернозём, воткни палку, и она вырастет. А у нас леса и болота. Пашни наши небольшие, да и земля скудна и малоплодородна. Хлеба своего не хватает, из других стран ввозим.
— Чем же живёт сельский житель?
— Скотоводство по преимуществу. Луга обширные, дожди идут частые, трава растёт высокая, так что и летом скоту кормёжки хватает, да и на зиму мужик сено заготавливает в достатке… Ну и огороды, конечно, сады тоже имеются. Лесной промысел, бортничество. Я вот тут привёз мёд. Нарасхват идёт!
— Янтарный мёд. Вкус отменный.
— Но главное занятие новгородцев — это торговля. Бедовый у нас народ! Всю Балтику освоил, везде торговые дома понастроили. Куда ни приплывёшь, везде наши люди, новгородцы! Вот и у меня здесь свой дом, годков с десяток тому назад купил. Торговлей не только купцы, но и бояре занимаются.
— Значит, главная сила в Новгороде — торговые люди?
— Они. В их руках сила и власть.
— Теперь понятно, кто посадников ставит.
— Понятно-то понятно, да не очень! — Влас развёл в стороны руками, встал и прошёлся по избе. — Нет единства среди знатных людей города. Разбиты они на объединения во главе с богатыми домами. Вот чьё объединение сильнее, тех и человек в посадниках, утех и власть!
— Становится яснее, — медленно проговорил Рюрик… — А скажи-ка, Влас, помнит ли народ княжеский род Гостомысла или так хорошо при посадниках, что забыли про времена княжеского правления?
— Помнят! Как не помнить! Народ порядок любит, а его при князьях больше было. Народ любит сильную власть. Сегодня же её стараются перетянуть в сторону того, кто главу города посадил. А отсюда и злоупотребления и несправедливости.
— Значит, народ поддержал бы княжескую власть?
— Это в каком смысле?
— У Гостомысла, насколько я знаю, остались внуки…
— А-а-а! Слышал, слышал! Где-то в землю бодричей он дочь отдал замуж, говорят, там внуки у него растут…
— Вот-вот! Если кто-то из внуков заявится в Новгород, поддержат его жители?
— Это как сказать! Если он предложит нам, торговым людям, что-то важное, нужное, дельное, то, конечно, примем!
— А что бы следовало предложить?
— Что предложить?..
Влас надолго задумался, потом сказал решительно:
— Что ни предлагай, а на всех не угодишь! Но если опереться на какую-то группу бояр и купцов, на самую влиятельную в городе, то возможен такой поворот дела, что и внука Гостомысла народ новгородский сможет принять…
Многие вечера проговорили между собой новгородский купец Влас и бывший бодричский князь Рюрик, обсуждая новгородские дела. Потом отправились в плавание и там на палубе, обозревая бескрайние морские просторы, продолжали вести тот же неторопливый разговор.
В Арконе выяснилось, что все корабли Рюрика, за исключением одного, прибыли в порт и дожидались своего хозяина. Только одно судно или погибло в шторм, или было захвачено морскими пиратами. Встреча была радостной, гуляли несколько дней. Потом Рюрик пошёл к Влесославу, стал говорить с ним один на один.
— У меня нет никакой возможности вернуться на отцовский трон, — как давно продуманное и выношенное временем, изложил он посаднику. — Не потому, что Дражко хорошо правит страной и народ им доволен. Нет. Просто прекрасно понимаю, что моё появление в Рерике тотчас вызовет войну с саксами. Саксы никогда не простят мне обиды, а теперь и убийства Уто. Я не хочу ценой страданий своего народа возвращения к власти.
Влесослав слушал его не перебивая.
— Но я не только бывший князь бодричей, но и внук новгородского князя Гостомысла. А сейчас в Новгороде междуцарствие. Власть в руках посадников, которые являются игрушкой в руках отдельных объединений бояр и купцов. Мне бы хотелось восстановить княжескую власть в городе. Я многое повидал, многое узнал. Я бы предложил свои методы управления страной. Укрепил бы государственную власть, сделал более боеспособными войска…
— Что тебе от меня требуется? — перебил его Влесослав.
— Помочь воинством. Моей дружины мало. Мало и судов. На тебя вся надежда.
Посадник подумал, ответил:
— А где уверенность, что Новгород примет тебя? А если дадут от ворот поворот, тогда что? Приступом брать? Кровь проливать? А разохотившиеся воины начнут грабёж населения, разве удержишь? Какой же после этого ты правитель? Ты — завоеватель! Кто тебя тогда поддержит? …Нет, не с того конца ты начал, плох твой замысел. Не дам я своих людей на истребление. Тем более что скоро назревает важное дело, надо быть готовым к большому походу.
— На Данию?
— Нет, в Скандинавию. Пришла просьба от ярла Гастинга, молодого, но очень боевого викинга из Ставангера. Осадил город датский король Готфрид.
— Что нужно этому неуёмному грабителю? Он и на землю бодричей нападал, отца моего казнил лютой смертью, Фрисландию разорил, и всё ему мало. Какие богатства сможет захватить он в скалистой и бесплодной стране норманнов?
— Как говорит Гастинг, ему не богатства нужны, а новые земли, которые он намерен присоединить к своему королевству.
— А что норманны? Разве мало у них воинов? Викинги своей воинственностью известны во всей Европе, их именем путают детей. Что они, бессильны против датских войск?
— В том-то и беда, что норманнов знают в Европе, там они сейчас и находятся. А свою землю защищать некому, в Ставангере женщины и дети да небольшой гарнизон.
— Большие ли силы бросил Готфрид под Ставангер?
— Около двухсот кораблей, значит, примерно десять тысяч воинов.
— Где нам взять силы против такой армады?
— Негусто у нас сил. Островок маленький. Но помочь Гастингу надо. Если Готфрид расправится с норманнами, то завтра жди его в Арконе. Это уж так: съел человек половину яблока, так подавай ему и вторую половину. Я могу рассчитывать на твои корабли и твою дружину?
— Безусловно, — ответил Рюрик.
Через неделю флотилия славянских викингов из пятидесяти кораблей отправилась к берегам Скандинавии. Кинули якоря возле острова, расположенного севернее Ставангера, наладили связь с защитниками города. Готфрид плотным кольцом с моря и суши окружил Ставангер, отрезал все пути подвоза продовольствия, после полугода осады в городе начался голод.
— Если защитники получат продукты питания, — говорил посланник Гастинга, — то датчане нас не одолеют.
— Но как это сделать? — спрашивал Влесослав на совещании военачальников. — Что наши полсотни кораблей против вчетверо превосходящих сил противника?
— Нужна какая-нибудь хитрость, — сказал Вартислав, бывалый мореход. — Например, напасть всеми судами, а потом обратиться в притворное бегство, растянуть силы противника и попытаться прорваться…
— Нет, Готфрид не дурак. Он тотчас окружит нас и уничтожит.
— А если вдоль берега на шлюпках попытаться?
— Обрывистые берега, глубокое море, датские корабли стоят впритык к берегу. Не проскочишь…
Долго прикидывали и так и эдак. Наконец Рюрик предложил:
— Давайте я нападу со своими кораблями, завяжу бой, оттяну на себя военные суда возле берега, а другая часть, пользуясь замешательством врагов, попытается проскочить к городу.
— Рискуешь, Рюрик! — возразил Влесослав. — Разобьют твои корабли даны!
— Авось не успеют!
Едва забрезжил рассвет, как на безмятежно стоявшие корабли устремились бодричские суда. Датчане заметили их поздно, когда в них с шипением полетели горящие стрелы и дротики, с воем понеслись камни. Несколько кораблей загорелось, остальные стали в панике отступать в сторону моря, освобождая проход вдоль берега. Рюрик торжествовал: его предприятию был обеспечен успех! Однако король Готфрид с несколькими судами внезапно кинулся на отряд бодричей. На большой драккаре, приобретённом у скандинавских викингов, он мчался впереди всех и оторвался от своих сил на значительное расстояние. У Рюрика загорелись глаза: возникла возможность ударить по Готфриду с двух сторон. И тогда он дал команду двум своим судам грести изо всех сил и влепить ему в оба борта!
Приказ был понят сразу, гребцы налегли на вёсла. Рюрик стоял на носу и, весь дрожа от нетерпения, ждал столкновения. Он видел короля и его викингов, закованных в железные панцири, в случае разрушения драккара они тотчас пойдут ко дну!
Но он забыл, что имеет дело с бывалым морским волком, десятилетиями бороздившим водные просторы и побывавшим в не менее сложных и опасных переплётах. Умелым манёвром Готфрид вывел свой драккар из-под удара, но зато оба бодричских судна, разогнавшись, врезались друг в друга. Послышался страшный треск, вздрогнули и стали падать мачты, воины стали кидаться в море. Хохот и издевательские слова огласили пространство. Смеялась вся датская флотилия, датские викинги в восторге вскидывали оружие, бросали вверх вязаные шапки, плясали и орали песни.
Такого позора Рюрик не испытывал никогда. Он позеленел от ярости и злости. Не помня себя, подскочил к метательному орудию, заряженному копьём, и направил его на ржавшего от всей души Готфрида. Судно качало на волнах, прицелиться не было никакой возможности, Рюрик знал, что промахнётся, но всё же нажал на спусковой крючок и тотчас опустился на помост рядом с орудием, чтобы не видеть своей очередной неудачи. Он обеими руками обхватил голову. Им овладело отчаяние. Провалился план прорыва к Ставангеру, он слишком самонадеянно кинулся на датский флот, Готфрид перехитрил его. Старый закоренелый враг, палач его отца, жестокий, свирепый, кровожадный человек снова торжествует, а он, Рюрик, бессилен наказать за все его злодеяния! Ему от безысходности остаётся только кинуться в море, чтобы в его глубинах навсегда найти себе успокоение.
Он решительно поднялся на ноги и направился к борту. Но вдруг всем своим существом почувствовал какую-то перемену вокруг. Он прислушался: наступила странная тишина. Рюрик поглядел в сторону королевского драккара. Там наблюдалась лихорадочная суета: бегали люди, гребцы усиленно работали, заворачивая судно назад, остальные датские корабли тоже отгребали прочь. Удивлённый Рюрик спросил воина, стоявшего рядом:
— Что случилось?
Тот как-то недоумённо посмотрел на него, ответил неуверенно:
— Вроде бы король датский убит…
Тут и сам Рюрик увидел, что на флагманском корабле викинги переносили тело Готфрида, из его груди торчало копьё. От охватившего его волнения он прислонился к борту: вот так, совершенно не надеясь на удачу, он сразил самого ненавистного врага!..
Скоро вся флотилия датчан снялась с якорей и отплыла на юг.
Гастинг, высокий, стройный, с большими выразительными глазами и приплюснутым носом, вместе с населением города на пристани встречал корабли с острова Руян. Он обнял Влесослава, а потом обратился к остальным викингам:
— Вы спасли нас от голода и порабощения! Мы никогда не забудем вашей помощи! Позовите, и мы тотчас придём вам на помощь!
Потом спросил Влесослава:
— Кто этот смельчак, что повёл свои суда на датчан?
Тот указал на Рюрика:
— Этот викинг не только смелый человек, но у него и светлая голова! Запомни его, может, придётся ещё встретиться и вы понадобитесь друг другу!
Гастинг крепко пожал руку Рюрику:
— Можешь рассчитывать на меня как на себя! Норманны верны в дружбе, за друга они готовы без колебаний отдать свою жизнь! Отныне я считаю тебя своим побратимом!
Побратимство у норманнов считалось не менее священным, чем кровное родство. Потом Гастинг совершит много успешных походов, он ограбит Францию, возьмёт штурмом Париж, разгромит многие районы Испании и Италии, станет знаменитым на всю Европу, но останется верным своей клятве и немедленно откликнется на просьбу своего побратима Рюрика.
…С тех пор прошло много лет. Рюрик не раз бороздил воды Балтийского и Северного морей, заглядывал в Средиземное. Было много походов, битв и сражений. Волосы его посеребрились, лицо изрезали морщины. Казалось, его жизнь определилась раз и навсегда — быть морским воином, славянским викингом.
Но однажды по прибытии в Аркон он вызвал к себе сотского Радовила, двадцатипятилетнего парня, отважного и мужественного, сообразительного и находчивого, и повёл с ним давно задуманный разговор.
Он сказал:
— Я — внук Гостомысла, последнего князя новгородского. Я имею законное право на новгородский престол. Во время плаваний я часто встречал новгородских людей, вёл длительные разговоры с ними. Никто из них не отрицал моих притязаний на власть в Новгороде. Но все они единодушно подчёркивали, что путём насилия и кровопролития я ничего не добьюсь. Надо сделать так, чтобы сами новгородцы пригласили меня к себе. Пригласили как законного правителя, который стремится установить в стране закон и порядок.
— Трудное это дело, — усомнился Радовил. — За власть люди друг другу глотки рвут, а ты хочешь добровольно…
— На тебя моя надежда. Я дам большие богатства, ты станешь знатным и состоятельным купцом, обоснуешься в Новгороде, заведёшь своё дело, будешь торговать. Но самая главная твоя задача — готовить условия для моего восшествия на княжеский престол.
— Справлюсь ли я с этой задачей?
— Должен. Наладишь связи среди бояр и купцов, почувствуешь, чем они дышат, кто куда клонит, к чему стремится… Потихоньку сближайся с нужными людьми, создавай своё объединение, которое стояло бы за возвращение княжеской власти. И обещай, щедро обещай большие льготы и послабления в том случае, если они посадят меня на дедовский престол…
Долго ещё они говорили, обсуждая со всех сторон поставленную задачу. Через две недели из Аркона в направлении Новгорода отплыл торговый корабль, до отказа нагруженный различными товарами; хозяином его был никому не известный купец Радовил. Провожал его только один человек-предводитель славянских викингов — Рюрик.
И пошли за море к варягам, к руси.
Те варяги назывались русью, как другие
называются шведы, а иные норманны
и англы, а ещё иные готландцы, — вот так и эти…
И избрались трое братьев со своими родами,
и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел
старший, Рюрик, в Новгороде, а другой,
Синеус, — на Белоозере, а третий,
Трувор, — в Изборске.
Одевалась она в тесные платья, которые обрисовывали её изящные формы. Она была неотразима в своей шаловливости, весёлости и живости. Любила вести озорную и забавную для себя игру: увидит, что на неё начинает заглядываться паренёк, тотчас начинает изо всех сил очаровывать и завлекать его, а потом, добившись своего, без сожаления бросает. Многим она так жестоко разбила сердца…
Увидела она как-то на гулянье, которые проходили на берегу Волхова, молодого заезжего купца Радовила и решила непременно соблазнить его. Был он красив: высокого роста, широкоплечий и узкий в талии, волнистые светлые волосы обрамляли лицо с правильными и нежными чертами. По привычке она стала ходить возле него, изредка кидая завлекающие взгляды. Но он не обращал внимания! Это было неожиданно, она привыкла, что сразу же парни начинали льнуть к ней, пока она их не отшивала. А тут хоть разбейся, пристал этот Радовил к какой-то смазливой девчонке и не отходит от неё ни на шаг, а на неё даже ни разу не взглянул!
В характере у неё были странности: иногда она могла сидеть часами дома, как кошка; глаза потухшие, состояние сонное, настроение упадническое. А потом внутри у неё что-то взрывалось, ей надо было выплеснуть наружу скопившуюся внутри силу — куда-то нестись, веселиться, хохотать до упаду. Так случилось и на этот раз: на гулянье она решительно разорвала круг, взяла Радовила за руку и стала одаривать его восхищенными взглядами. Теперь уж ему не устоять! Но он по-прежнему будто и не видел её. Такого она не могла вынести: убежала домой, упала в постель, искусала губы и облила подушку слезами.
На следующий вечер ноги её сами привели на луга, Млава бродила в одиночестве, не подходя ни к хороводам, ни к кострам, через которые прыгали влюблённые парочки. Она была одинокой, никому не нужной и самой несчастной девушкой на белом свете… И вдруг под ухом её пророкотал голос, который заставил её задрожать:
— Девушка, можно я разделю с вами одиночество?..
Да, это был он! Предупредительный, вежливый, обходительный, такой, каким она его представляла и от которого была в восхищении! Она судорожно сглотнула набежавшую слюну, влюблённо и преданно взглянула ему в глаза и ответила, не скрывая своих чувств:
— Я буду рада…
Он повёл её в хоровод, потом они прыгали через костёр, гуляли вдоль Волхова. Она подчинялась каждому его слову, каждому движению и готова была пойти с ним хоть на край света! Ей было уже двадцать лет, почти все её ровесницы были замужем, а к ней впервые пришла настоящая любовь.
— Откуда ты прибыл к нам? — спрашивала она, гладя его по ладони.
— Приплыл из далёкой-далёкой страны, которая называлась раньше Русинией, а сейчас у нас три государства — бодричей, поморян и лютичей.
— Я с детства слышала от стариков, что и наше племя словен на Ильмень тоже пришло из Русинии.
— Потому и язык у нас с тобой одинаковый.
— Это не вас ли зовут варягами? Служат у нас в Новгороде отряды варягов из-за моря, охраняют купеческие суда и караваны. Надёжные и храбрые воины.
— Нет, мы зовём себя русинами. А варяги — это выходцы из соседнего ославянившегося племени варангов. Их земли захватили германцы, рассеялись варанги по всему белу свету, зарабатывают себе на жизнь, служа другим властителям. Их-то и именуют у вас варягами.
— Надолго ли к нам причалил? — спросила она с замиранием сердца.
Сколько купцов приплывает в Новгород, поторгуют пару-тройку месяцев и исчезают, будто их и не было. Неужто Радовил в скором времени покинет её?
Он обнял её за плечи, легонько прижал к себе. Ответил:
— Если ничего не случится, прибыл я насовсем. Дом вот возвожу, лавку строю, на пристани склад купил. Обосновываюсь основательно.
— А что может случиться? — спросила она, заглядывая ему в глаза.
— Да разное… Как твой отец, вернулся из плавания?
— Только что. А откуда ты его знаешь?
Радовил усмехнулся:
— Приходилось встречаться… Только едва ли он меня запомнил.
— А где вы виделись?
— В морях. Так, шапочное знакомство. На днях наведаюсь к нему…
— Со сватами?
— У девушек только одно на уме — быстрее выскочить замуж, — отмахнулся он. — Дело у меня к нему есть. Очень важный разговор.
И, видя, что она надула губки и отвернулась, сказал ласково:
— Ну-ну, не сердись. Ты совсем другая девушка, на других непохожа. Я это сразу заметил.
— И чего ты заметил?
— Что ты не только красивая, но и — умная. А стало быть, очень самостоятельная. Поэтому так и понравилась!
— Скажет тоже — понравилась! Врёшь, наверно…
— Если только чуть-чуть, — шутливо отвечал он, целуя её в щёчки.
Через неделю он пришёл к Власу.
— Что-то не припомню тебя, — ответив на приветствие Радовил а, сказал Влас. — Из какой страны прибыл к нам в Новгород?
— С острова Руян.
— А, значит, из русов…
— Русцами зовём себя.
— Вроде бы всех купцов тамошних знаю, а вот тебя не заприметил.
— Бывает и такое. Но я не со своими заботами к тебе. Я от князя Рюрика…
— А-а-а, вон куда ты хватил! Понимаю, понимаю…
— Просит твоей помощи и содействия…
— Догадываюсь, о чём речь идёт…
— Ну так как? Рюрик обещает щедро расплатиться.
— Рискованное дело. Можно и без головы остаться…
— Но и барыш будет велик в случае успеха. А купец всегда рискует.
— Да, всю жизнь в окружении опасностей живём…
— Так согласен помогать Рюрику? — в упор спросил Радовил.
Влас надолго задумался. Побарабанил пальцами по столу, взлохматил густую седеющую бороду. Наконец ответил:
— Ладно, двум смертям не бывать! Будем обмозговывать, как удачливее провернуть дело. Значит, так, слушай меня внимательно. Первое дело — это привлечь на свою сторону знатных людей города. Я подскажу, к кому сходить тебе, а с кем поговорю я сам. Начнём, к примеру, с купца Сваруна. Под его рукой многие торговые суда и с десяток артелей, шныряющих в бескрайних северных просторах и добывающих ценную пушнину. К нему многие прислушиваются. Вот его я возьму на себя, про других скажу потом. Так, так… Хорошо бы перетянуть на свою сторону начальника стражи, тогда крепостные ворота и стены были бы в наших руках. Но там такой человечишко, ни рыба ни мясо. Но — подумаем, как к нему подойти… И, наконец, неплохо бы подсыпаться под бочок к самому Вадиму, новгородскому посаднику. Чтобы знать, что он там затевает, куда собирается двинуться с дружиной. Большие ли ценности отправил Рюрик с тобой?
— Не поскупился.
— Я тоже в расходах ограничивать себя не буду. Тут так: гривну сэкономишь, а потеряешь всё.
Они ещё долго проговорили, прикидывая и так и эдак. Потом Влас пригласил Радовила к столу. С подносом вошла Млава, не поднимая глаз, стала выставлять блюда с разной снедью. Влас спросил сурово:
— А что, слуг нет?
Млава, не поднимая глаз:
— Мне самой хочется…
Влас пристально посмотрел на обоих, спросил миролюбиво:
— Вы что, познакомились уже?
— Встречались, папенька…
— Тогда садись рядом. Коли нравитесь друг другу, любитесь открыто. Нечего свои чувства по углам прятать. Пусть Радовил к нам в дом заходит, для него двери всегда открыты…
— Спасибо, папенька.
— Хороший у тебя отец, — сказал Радовил, когда Млава пошла проводить его. — Умный и рассудительный. Нечасто такие встречаются. Повезло тебе с отцом.
— А с тобой? — хитро взглянула она на него.
— Кабы я ведал! — серьёзно ответил он. — Пройдёт время, узнаешь. Сегодня придёшь на луга?
— А как ты думаешь?
Через месяц Влас пригласил к себе Радовила и купца Сваруна. Сварун оказался пятидесятилетним мужчиной, сухоньким, тщедушным, со скрипучим голосом, но острым, колким взглядом. Пальцы рук у него были тонкие, длинные, кожа на них желтоватая, словно из воска. Цепкие руки! Такие люди с расчётливым, рассудочным умом долго не решаются на какое-то дело, но если уж берутся, то их не остановишь ничем.
Влас отпустил прислугу, еду и питьё приносила Млава. Когда она вышла, приступили к деловому разговору.
— Мне важно знать, — чеканным голосом спросил Радовила Сварун, — что нам конкретно обещает Рюрик, если сядет на престол? Одно дело, посулить кучу с грудой вообще, а мне хотелось услышать в точности, что мы получим?
Радовил смутно помнил об обязательствах Рюрика: да и что мог обещать князь, если ни разу не был в Новгороде и не знал особенностей страны? Сказал только: сули всё, лишь бы встали на мою сторону!
— Ну перво-наперво он ручался, что никто из его друзей в обиде не останется, — стал он тянуть время, чтобы сообразить, что ответить. — Главное, говорил он, чтобы все участники заговора были награждены достойно в соответствии со своими заслугами…
— Так и мы полагаем. Но вот что конкретно я получу?
Мысль у Радовила работала стремительно. Он уже прикинул, что может увлекать новгородского да и любого купца — это снижение, а может, и отмена торговой пошлины. А раз Сварун промышляет в лесах пушниной, то, конечно, заинтересован в помощи и поддержке своего занятия.
— Рюрик говорил, что он обязательно поощрит своих людей отменой пошлины.
Он взглянул во внимательные и строгие глаза Сваруна, перевёл взгляд на Власа и добавил:
— Пожизненно. До конца жизни они будут пользоваться такой льготой.
Влас опустил взгляд («Разгадал, что вру!»), Сварун удовлетворённо крякнул («Кажется, поверил!»), поджав тонкие губы, проговорил:
— Не мало… Ради такого можно и рискнуть!
— И ещё говорил Рюрик, что промышленникам даст ссуды при наборе охочих людей, чтобы побольше отрядов уходили в леса! — выпалил, входя в раж, Радовил.
— Годится, годится, — удовлетворённо крякал Сварун. — За это стоит и выпить медовухи!
— Да что там медовуха! Угощайся вином, гость дорогой. Последним кораблём хорошее винцо доставили из Франкской державы!
Выпили. Закусили.
— А теперь мне хотелось бы послушать про посадника, — сказал Радовил. — Что он за человек и как к нему найти подходы?
— Человек он боевой! — тотчас ответил Сварун. — Кулачный боец такой, что до сих пор помнят, как себе под ноги дюжих мужиков укладывал. И воин, конечно, достойный. Голыми руками не возьмёшь!
— Ну а подношения любит? Богатством или ещё чем-то можно ли его купить?
— И не думай! Сколько ни пытались, со срамом" уходили.
— Споить тоже не удавалось?
— Он десятерых перепьёт, а будет трезвый как стёклышко!
— Человек без недостатков. Вот так посадник!
— Почему без недостатков? Водится за ним один грешок. Это не только нам, а всем новгородцам известно!
— И что за грешок такой? — не терпелось узнать Радовилу.
— Большой ходок по женщинам! Ни одной юбки мимо не пропустит!
— И только-то, — разочарованно протянул Радовил. — Я‑то думал…
— И думать нечего, с этой стороны и можно к нему подобраться. А знаете, — вдруг оживился Сварун, — говорят, что он по ночам к супруге начальника крепостной стражи захаживает. Мужу положено быть в крепостной башне, караулы проверять и всё такое, а Вадим в это время его жёнушку забавляет.
— Ну это уж личное дело каждого, — смеясь, махнул рукой Влас. — Мало ли чего с кем не бывает! Все мы немножечко в этом вопросе грешны. Давайте-ка ещё по кружечке винца!
В окна с разноцветными стёклами лился ровный солнечный свет, в светлице было свежо и прохладно, как будто и не было июньской жары на улице.
— А я эти дни сложа руки не сидел, — проговорил Влас. — Наладил связь с одним нужным человеком из крепостной стражи. Человек надёжный.
— Это кто такой? — спросил Сварун. — Я там многих знаю.
— Потом скажу, когда Рюрика на престол посадим. А пока мне одному будет известен.
Сварун мгновение подумал, согласно кивнул.
— Так этот человек, — продолжал Влас, — обещает многих привлечь на свою сторону. Только деньги нужны. Много денег.
— За этим дело не встанет, — пообещал Радовил.
— Ну а я поговорю с купцами. Верят мне некоторые. Крепкая государственная власть да ещё в интересах нас, богатых, — кто же будет против? Не беспокойтесь, торговые люди поддержат Рюрика. Это вам обещаю.
Разошлись поздно вечером.
Млава проводила Радовила до калитки, прижалась к нему горячим телом, выдохнула взволнованным голосом:
— Какие дела затеваются! Я так и знала, что ты не случайно прибыл в Новгород!
— О чём ты? — лениво спросил он, губами прикасаясь к её точёной шее и намереваясь подобраться к упругим щекам.
— О заговоре! Я еле выдержала. Так и хотелось вбежать и принять участие в вашем разговоре!
Радовила будто холодной водой окатили.
— Так ты что, нашу беседу подслушивала?
— Да-да-да! — восторженно подтвердила она. — Это так замечательно! Я с детства люблю приключения!
— Послушай, — взяв её за плечи и глядя прямо в глаза, проговорил он, — не женское, тем более не девичье это дело. Мы головами рискуем!
— Я не глупая, всё понимаю. Я согласна на всё!
— И не думай! Выбрось из головы, что услышала. Ты поняла?
— Не прогоняй меня! Я вам пригожусь!
— Чем ты можешь пригодиться? — удивился Радовил.
— Вот вы говорили, что у вас к Вадиму нет подходов. А я знаю к нему подход. Он за мной ухаживал.
— Чего ты несёшь? Ему сорок лет. Какой из него ухажёр?
— Многое ты понимаешь! Такие на девушек и обращают внимание! К этому времени жёны им надоедают, вот они за нами и начинают ухлёстывать.
— Однако ты опытная…
— Какая есть!
— Не ожидал.
— Нехороша? Тогда от ворот поворот!
Она повернулась и направилась к калитке. Он остановил её. Спросил хмуро:
— Чего там у тебя с Вадимом было?
— Да ничего. Просто гуляли с девушками по лугу, а он мимо проходил. Взглянул на меня и произнёс: «Вот к ногам такой девушки все сокровища мира бросил бы!»
— И всё?
— Всё.
— Тоже мне… сокровище.
— Ты не видел его глаз в это время! Если бы я его пальчиком поманила, он на край света за мной пошёл!
— Ишь ты!
— Хочешь, завлеку его в какую-нибудь ловушку? Только подскажите, всё проделаю так, что комар носа не подточит!
— Я тебе проделаю! Я тебе подточу! — пригрозил Радовил.
В середине июня отмечался большой праздник — русальная седьмица, когда строго-настрого запрещалось строить или городить тын, дабы не навести на себя проклятие русалок. А также в эти дни следили за ветрами: если ветер дул с полудня — к хорошему росту яровых, с «гнилого угла» (северо-запада) — к ненастью, с восхода — к повальным болезням, а коли сиверок (с северо-востока) затянет — рожь дождями зальёт.
День русальной седьмицы в этом году выдался на славу, солнечный, тихий. На луга вышло чуть ли не всё население города. Взрослые располагались семьями, выкладывали припасы, поминали усопших, вспоминали погибших воинов. Молодёжь, как обычно, водила хороводы, пела старинную песню, которой старалась умилостивить русалок:
Млава издали увидела Вадима, высокого роста, со здоровенными руками, плотным брюшком и круглым лицом. Она направилась в его сторону. У неё внезапно изменилась походка, она стала медленной, вихлястой, на губах появилась загадочная улыбка, а в глазах забегали бесенята. Она исподлобья стала неотрывно глядеть на Вадима. Он в это время вёл серьёзный разговор с двумя мужчинами, что-то объяснял им, они внимательно слушали, поддакивали, пытались возражать. И вдруг увидел её. Закоренелый бабник, он не мог не понять завлекающего взгляда Млавы, тотчас вздёрнулся, выпрямился и принял горделиво-покровительственный вид. Она прошла мимо, подарив ему многообещающий взгляд.
Вадим тотчас попрощался с мужиками и отправился вслед за ней. Догнал, с высоты могучего роста наклонился к ней, пророкотал:
— И куда такая хорошенькая девушка направляется?
Она кинула на него игривый взгляд, ответила:
— Да вот прогуливаюсь.
— А мне так хочется милой девушке подарить какие-нибудь лакомства!
С этими словами он купил у лоточницы медовые пряники, сладкие орехи.
— Благодарствую, — ответила она и принялась мелкими кусочками откусывать пряники. — Сроду таких вкусных не ела!
Она лукавила: в доме отца, богатейшего новгородского купца, они постоянно стояли на столе. Но ей надо было подчеркнуть его доброту и щедрость и подтолкнуть к последующим действиям.
И он не замедлил откликнуться. Одной рукой потянулся к орехам, а другой стал легонько касаться её спины.
— И как же с такой красотой не нашла себе мил-дружка?
— Да вот как-то не пришлось…
— А ведь, наверно, кто-то нравится!
— Да, волнует сердечко один…
— И далеко он?
— Да нет, совсем близко…
— Уж не я ли?
— Много на себя берёшь!
Так, ведя шутливый разговор, дошли они до перелеска, остались в одиночестве. Вадим не замедлил этим воспользоваться, умело надел на её пальчик золотое кольцо, жарко зашептал в ухо:
— Чуть-чуть углубимся в чащу, посидим на бережку овражка.
С этими словами он облапил её здоровенными руками и стал легонько подталкивать вперёд себя. Дело принимало серьёзный оборот. Тогда Млава резко присела и выскользнула из объятий. Хохоча, кинулась в луга.
— Поймай вольную птичку в синем небе! — крикнула она напоследок.
Если бы она не устояла перед его соблазном и легко сдалась, как это делали многие другие женщины, он бы легко её забыл. Но она осталась недоступной! Против своего желания он стал постоянно думать о ней, стал искать встречи, прикидывая в уме, как завладеть неприступной и непокорной девушкой. На это время остальные женщины потеряли для него всякий интерес.
Наконец он выследил её по дороге на рынок. Тотчас вытащил из мешочка, висевшего на ремне (карманы тогда в брюках не шили), пару ожерельев, смеясь и пошучивая, одел на шею Млавы, стал приглашать совершить прогулку на корабле, который принадлежал лично посаднику. Она стала отнекиваться:
— Настроения нет. Может, в другой раз.
— Что-то случилось? — обеспокоился он.
— Да так. Мелочи…
— Скажи мне. Авось помогу.
— Не знаю, право…
— Аты смелей! Ко мне, посаднику, очень многие с просьбами ходят. Редкий возвращается недовольным.
— Наслышана о твоей доброте к людям.
— Ну а у тебя что случилось?
— Неловко даже. Брат у меня…
— Родной?
— Троюродный. Но мы с ним вместе выросли, он мне ближе родного.
— Ну что с твоим братом?
— В городской охране служит. Так сотский заел его.
— А кто он — рядовой, десятский? Как его зовут?
— Богшей его величают. Служит десятским. Подобрать бы ему новую должность.
— Ну, это раз плюнуть! Куда бы ему хотелось?
— Охотник он с детства. Любит леса, наблюдательный и сметливый очень…
— Так-так-так…
— Говорят, создаётся какой-то отряд по охране границы. Туда бы он подошёл.
— Дело говоришь! Мне как раз нужен сотский в этот отряд. Пусть не отказывается, начальником всего пограничного подразделения поставлю! Ну а от тебя благодарность будет?..
Млава промолчала, но кинула на Вадима выразительный взгляд. Он приободрился, сказал повелительным голосом:
— Посылай ко мне его завтра. Побеседую, пойму, что за человек.
О том, что Вадим решил послать сотню на реку Неву, чтобы следить за проходящими судами и в случае опасности предупредить Новгород, Млава узнала из беседы её отца и Радовила. Тогда же и родился в её голове план с помощью Вадима протолкнуть на должность сотского своего троюродного брата, который уже состоял в государственном заговоре.
Заговорщики между тем довольно широко раскинули свою паутину. На их сторону перешло три десятка из крепостной охраны. Им удалось своего человека провести в посадники Ладоги. С назначением Богши сотским пограничного отряда в устье Невы весь водный путь из Балтийского моря до Новгорода встал под их контроль. И тогда Радовил послал весточку Рюрику: ждём! Ждём тебя в Новгороде! Всё подготовлено для твоей встречи!
Рюрик возвращался с набега на Германию. К этому времени Франкская держава распалась на три государства: Францию, Германию и Италию[7]. Набег был не очень удачный, викинги из Скандинавии раньше их бреднем прошлись по саксонским землям, приходилось довольствоваться остатками. Настроение морских воинов было неважным.
Плыли мимо датских берегов. Вдруг вперёдсмотрящий закричал:
— Вражеские суда! Движутся в нашем направлении!
Все кинулись к правому борту. Рюрик с первого взгляда определил, что это были датские суда. Тогда датчане ходили в моря ещё на старых германских кораблях, отличных от норманнских драккаров. Они делались из дуба, хорошо выносили удары волн и повреждения, вместо парусов применялась дублёная кожа, потому что полотняные паруса не выдерживали сильных бурь и порывистых ветров. Суда были тяжёлыми, тихоходными, но надёжно выдерживали тараны, а вследствие высоких бортов их трудно было захватывать баграми и брать на абордаж.
Силы были неравными: у датчан десять судов, у Рюрика — семь. Но он решил принять бой. Ему и раньше приходилось сражаться с ними на море, у него уже выработался свой способ ведения сражения, и он решил его применить сегодня.
Используя быстроходность славянских военных кораблей, он некоторое время шёл рядом, выстраивая их в цепочку и заставляя врага принимать тот же строй. Затем неожиданно круто развернул передние суда и пошёл наперерез врагу. Скоро три его корабля оказались против ведущего, тот был окружён с трёх сторон, и в него полетели горящие стрелы и дротики. Это был сплошной ливень огня. Корабль вспыхнул ярким пламенем. Воинам не удалось сбить его, и они стали кидаться в море. В это время подошло ещё одно судно, на него обрушило свой удар уже четыре славянских корабля. Он сгорел так же, как и первый. Такая же судьба постигла и третьего.
Теперь силы уравнялись. Но гибель трёх судов так потрясла противника, что он стал поспешно уходить в сторону родных берегов. Бодричи выловили несколько десятков датчан — они будут проданы в рабство на невольничьих рынках Скандинавии.
Рюрик хмуро осмотрел пленников, подозвал одного из них, спросил:
— Кто стоял во главе викингов?
Тот помялся, переступил с ноги на ногу, буркнул, глядя в море:
— Рерик.
— Давно с ним ходишь в море?
— Лет двадцать. Мы были грозой для многих стран. Нашей добычей были Фрисландия, Франция и Испания. Рерик не знал пощады, но был добр и щедр со своими викингами[8]…
Рюрик махнул рукой, отсылая датчанина в группу пленных, но тот остался на месте и сказал:
— Если ты, князь, не будешь продавать меня в рабство и отпустишь на свободу, я сообщу ещё одну важную новость для тебя.
— Какую?
— Я хочу услышать твоё слово.
— Хорошо, даю слово, если сведения будут важны для меня.
— Тогда слушай. К датскому королю обратился король Германии Людовик Немецкий, чтобы уничтожить твои корабли. Ты слишком много бед принёс на его земли. Поэтому кроме кораблей Рерика направлена ещё одна флотилия. Она ждёт тебя в датских проливах.
Рюрик подумал, произнёс:
— Я дам тебе свободу.
Датские проливы на пути в Аркон не миновать, а новый бой с превосходящими силами ему не выиграть. Тем более в узких проливах, где быстроходность судов не будет играть никакой роли. Надо было переждать некоторое время, пока датчане не освободят пути. Единственное место, где можно было найти пристанище, была Скандинавия. Он повернул на Ставангер.
Гастинга не было. Он со своей ватагой грабил далёкие земли. Но Рюрика приютили знакомые викинги, его помнили с того времени, когда от города были отогнаны корабли Готфрида, а сам он был убит. Два дня продолжалось обильное угощение, а на третий все пошли на луга, где отмечался праздник Фрейера, бога плодородия, животных и растений, ведавшего миром и изобилием. На таком празднике Рюрик был впервые, поэтому с интересом наблюдал за всеми действиями. Посредине луга стояли деревянные изображения Фрейера и его жены Герды, которых связывала страстная любовь; место вокруг них было огорожено частоколом. С утра к идолам подходили жители с едой и питьём, бросали к их ногам жертвоприношения — кто зерно, кто овощи, кто хлебцы, а кто отрезал голову курице или петуху и кровью обрызгивал землю.
Затем на лугах были разожжены костры, на которых в котлах варилось мясо, а люди садились вокруг и пировали. К обеду празднество разгорелось вовсю. Слышались песни, музыка, начались пляски и танцы.
Рюрика приглашали повсюду. Он подходил, из уважения выпивал бокал пива и следовал дальше. Вдруг из одного круга пирующих выскочила девушка лет двадцати пяти, в руках у неё было две кружки пива, она вплотную приблизилась к нему и, блестя широко расставленными синими глазами, проговорила, быстро и напористо:
— Вот с этим викингом я бы хотела выпить! — и ткнула ему в руку один из бокалов.
Она не была красавицей, но широкое лицо её со вздёрнутым носиком и небольшим ртом было приятно и даже привлекательно. Но главное, от неё шёл такой задор, такая непосредственная простота и доброжелательность, что Рюрик сразу проникся к ней симпатией и доверием.
— Что ж, давай выпьем, красавица, — ответил он улыбаясь.
— Меня звать Эфандой, — быстро проговорила она, испытующе и весело глядя ему в глаза. — А тебя как кличут?
— Рюриком.
— А! Значит, ты славянин. Ну а по-нашему ты будешь прозываться Хрериком.
— Хрерик так Хрерик! — на душе у него стало почему-то радостно и безмятежно, как не было давно. Он одним махом выпил свою кружку, рукавом вытер губы. — Ох, хорошо приготовлено! Уж не ты ли его варила?
— А кто же ещё? Приглашаю в наш круг, закусишь. Худой ты какой, наверно, через живот спину чешешь!
Он рассмеялся и пошёл за ней.
Она тотчас представила ему своих домочадцев:
— Это мой отец, звать его Рольфом. А это брат, Олег, со своей женой Халльгерд…
Так по очереди она назвала всех своих родственников числом более двух десятков. Все они кивали ему, дружелюбно и доброжелательно: жители Скандинавии славились своим гостеприимством! Сначала по кругу был пущен рог знакомства, из него выпили по глотку вина все присутствующие, подчёркивая тем самым, что Рюрик принят в их общество. Затем стали провозглашать здравицы. Первая была обращена к главному богу Тору, богу грозы, хранителю закона и справедливости. Вторым славили Одина, бога войны и мудрости, бога горящего, поражающего, огнеокого. Затем дань уважения была отдана тому, в честь кого сегодня собрались на лугу — богу Фрейеру.
Когда выпили и закусили, поднялся Олег, двадцатилетний, крепкого сложения мужчина, с квадратной головой и каменным выражением лица. Густым басом сказал:
— Следующий тост положен за вождя. Я предлагаю выпить за Гастинга. Я прошёл с ним походом через земли Франции, Испании и Италии и могу подтвердить, что это один из наших самых умелых и храбрых викингов.
Гулянье затянулось. Рюрик почувствовал, что стал тяжеловат и пора на покой. Перепивать он не любил и не хотел. Поднялся, поблагодарил всех за гостеприимство и направился к городу. За ним увязалась Эфанда. Сказала, пристраиваясь сбоку:
— Я тоже нагулялась, потянуло на покой. Провожу, а то ещё заблудишься…
Он почему-то обрадовался её присутствию. Ответил:
— Давно уже не блудил. Годы не те…
— Жена, наверно, не даёт? — лукаво спросила она.
— Я не женат. Морской бродяга. Корабль — мой дом, а морские воины — семья…
— Скучно, поди? Некому приласкать…
— Привык. Забот много, не дают расслабиться.
— Но всё равно иногда хочется, чтобы кто-нибудь утешил? — заглядывая ему в глаза, спросила она.
— Уж не ты ли? — игриво вопросом на вопрос ответил он.
— А хотя бы! — дерзко ответила она.
— Ты знаешь, сколько мне лет? У меня уже волосы все седые!
— А я терпеть не могу молоденьких! Тычутся, как слепые котята! Люблю умудрённых жизнью, основательных, уверенных в себе. Они и мне уверенности придают, с ними я чувствую себя спокойно.
Он остановился, взял её за плечи и приблизил к себе. Она не сопротивлялась, внимательно глядя ему в глаза.
Спросил, чувствуя, как в горле перехватывает дыхание:
— Ты правду говоришь?
В ответ она стала усиленно кивать.
Тогда он приблизился и поцеловал её в губы. Ах, как давно он не обнимал и не целовал женщин! Дрожь прошла по всему телу, и он непроизвольно глубоко и тяжело вздохнул.
Она теснее прижалась к нему и замерла на его груди. Так они стояли некоторое время, молча прислушиваясь к дыханию друг друга.
Наконец он сказал:
— Когда-то я любил девушку. Очень любил. Мы были мужем и женой. Давно это было. С тех пор моё сердце будто зачерствело. А сегодня оно оттаяло…
— А когда я увидела тебя, бредущего по лугу, у меня как-то по-особому ёкнуло в груди, жалко тебя стало…
— У вас, у женщин, жалость впереди любви идёт.
— Да уж так.
Стало темно, народ с лугов разошёлся. Они стояли обнявшись, и им было так хорошо, что не хотелось расставаться. Они были хмельными и от вина и пива, и от внезапно нахлынувшего чувства.
— Ты надолго к нам? — спросила она.
— Не знаю. Собирался на пару недель.
— Потом снова в море?
— Куда же ещё?
— Мужчина, оставшийся дома, подобен корове, лежащей на лугу.
— Но со временем кочевая жизнь надоедает.
— У меня брат тоже только что вернулся из похода.
— Был вместе с Гастингом?
— С Гастингом в первый раз ходил в моря. А в последний раз сам возглавлял викингов. Были где-то на востоке.
— Не в Новгороде?
— Нет. В какой-то Ладоге.
— Рядом с Новгородом.
— Откуда знаешь?
— Мой дед — новгородский князь Гостомысл. Рассказывал о тех краях. И что они там делали — грабили? — в голосе Рюрика послышалось напряжение.
— Нет. Захватили Ладогу, наложили дань. Но жители восстали и прогнали. Вернулись ни с чем.
Рюрик облегчённо вздохнул. С детства считал те славянские земли своей второй родиной, непроизвольно переживал за их судьбу. Улыбнулся:
— Крепко им попало?
— Еле ноги унесли.
— Так-так-так… Значит, вон кто твой брат, Олег. Хотелось бы с ним встретиться.
— А со мной?
Вместо ответа он крепко прижал её к себе.
— Что сейчас делает твой брат, чем занят?
Она пожала плечами.
— Вроде ничем. Встречаются с викингами, пьют, вспоминают былые походы. Наверно, строят какие-то планы. Я как-то не вникаю в мужские дела.
— А что, если я завтра загляну к вам? Хотелось бы побеседовать с твоим братом, очень он меня заинтересовал!
На другой день Рюрик пришёл в гости к обеду. Дом ярла был длинным, как и принято в Скандинавии, брёвна были положены прямо на землю. Через небольшую прихожую он вошёл в помещение, разделённое на три комнаты. Вдоль стен проходила широкая земляная насыпь, обшитая досками, получался как бы приподнятый пол. На этой насыпи сидели, а ночью спали. Посредине большой комнаты располагался очаг, возле него стоял стол со скамейками и креслом для хозяина. Стены комнаты были покрыты деревянными панелями, висели ковры, оружие разных стран. Маленькие окна были закрыты разноцветными стёклами.
Олег ждал его, провёл к накрытому едой и питьём столу. Здесь были любимые норманнами варёное и жареное мясо, солёная, вяленая и жареная рыба, мёд, ячменные и ржаные лепёшки, вино стояло в кувшинах, а пиво — в бочонках, расположенных рядом со столом. Разрумяненная, часто кидая на Рюрика влюблённые взгляды, хлопотала Эфанда. Халльгерд на минутку присела к столу, оказывая гостю уважение, а потом ушла в свои покои, к младенцу.
Выпили, закусили. Потёк неторопливый мужской разговор про моря, набеги, бои и сражения, добычу…
— Какие замыслы у тебя на ближайшее время? — задал вопрос Рюрик.
— Пока никаких. Прикидываем с викингами и так и эдак…
— В хевдинги не намерен податься?
Хевдингами в Скандинавии называли тех, кто оставался на родной земле, отказавшись от заморских походов.
Олег улыбнулся краешком тонких жёстких губ, ответил:
— Нет.
Рюрик подумал, помолчал, потом завёл разговор издалека:
— Наклёвывается интересное и заманчивое дело. Но нужны проверенные надёжные люди…
По лицу Олега даже тень не пробежала.
— Я намерен побороться за княжеский престол в Новгороде.
У Олега дрогнула левая бровь, но лицо сохраняло каменное выражение.
— Мой дед — новгородский князь Гостомысл. Его знают и помнят в Новгороде. Но он после своей смерти не оставил наследников и в княжестве правят посадники, которых избирает вече. Я намерен восстановить княжескую власть.
Рюрик повертел в руках пивную кружку, залпом выпил её. Продолжал:
— У меня налажены связи со знатными людьми Новгорода. Ждут, когда явлюсь под стены со своей дружиной. Да вот сил маловато, потрепали меня и саксы, и франки, и датчане…
— Моя помощь нужна, — подытожил сказанное Олег.
— За тем и пришёл.
— А я думал, что свататься к Эфанде, — наконец улыбнулся Олег и снова посерьёзнел. — Велика ли будет поддержка в городе? Без этого не удержаться. Я там был и знаю: страна огромная, такие там просторы, что дружина викингов — это капля в море.
— За мной стоят бояре и купцы, а также некоторые военачальники. Я им обещал большие льготы и привилегии.
Олег кивнул головой. Спросил:
— Когда намерен отправляться?
— Жду известий. А точнее — сигнала.
Олег подумал, сказал:
— Я поговорю с викингами. Надеюсь, поддержат.
— Значит, ты согласен?
Олег откинулся на спинку кресла, неожиданно улыбнулся:
— Страна изумительная. Ты даже не можешь себе представить, какие там просторы! Дух захватывает! Вернулся на родину, а по тем краям тоскую.
— Я рад! Мы обязательно добьёмся успеха!
— Да помогут тебе боги вернуть престол твоих предков! — поднял кружку с вином Олег. — Я с тобой до конца. Можешь на меня рассчитывать. Слышишь, Эфанда, — обратился Олег к сестре, которая вошла в комнату, неся новые закуски, — мы с Рюриком теперь братья по оружию. Как ты думаешь, можем мы породниться?
Эфанда вспыхнула лицом, ответила:
— Скажешь такое, братец!
Но, взглянув на смущённое лицо Рюрика, его влюблённые глаза, добавила с вызовом:
— А почему бы и нет?
Через неделю Рюрик прибыл в дом ярла Рольфа с просьбой отдать за него замуж свою дочь. Одет он был в жёлтую шёлковую рубашку, подпоясанную вышитым золотом поясом, брюки его были заправлены в красные сапожки из мягкой кожи, длинные волосы ниспадали на плечи.
Рольф, тоже облачённый в праздничную одежду, принял его сидя в кресле. По его велению в комнату вошла Эфанда. На ней было платье, спереди достаточно короткое, чтоб видны были ноги, но сзади оно ниспадало складками, образуя нечто вроде шлейфа. На плечи был накинут красный платок. На платье были приколоты броши, на руках красовались золотые браслеты, на пальцах — перстни и кольца, в ушах — тонкой работы серьги. Со многих стран были собраны эти украшения…
Рольф подвёл её к Рюрику и усадил рядом. А потом начали договариваться о брачных условиях. Рюрик дарил отцу драгоценности и двадцать рабов-датчан, только что захваченных в бою с Рериком. Рольф, в свою очередь, выделил приданое: золотую цепь и деревню с землёй и крестьянами, с которой взимал дань. Рюрик и Эфанда обменялись кольцами. После этого отец положил на колени дочери молоток Тора, который освящал брак, на неё одели покрывало. С этого момента Рюрик и Эфанда стали называться женихом и невестой.
Потом состоялась свадьба. Рюрик послал за невестой своих воинов, они назывались «дружиной невесты». Навстречу им вышел Рольф. Яромил, предводитель дружины, потребовал от хозяина мира и безопасности. Рольф дал такое согласие, отобрал у воинов оружие, а сёдла спрятал под замок. Яромил принял от него приданое невесты, а потом хозяин устроил для воинов пир.
Попировав, дружина отправилась вместе с хозяином и невестой в дом жениха (Рюрик для этого специально снял большой дом), где и была сыграна свадьба. На другой день при всех гостях Рюрик передал Эфанде связку ключей, символ того, что с этого момента она стала хозяйкой их совместного имущества.
Тогда и прибыл из Новгорода гонец. Радовил торопил: для встречи его, Рюрика, всё готово! И Рюрик не стал медлить. Уже через две недели после свадьбы большая флотилия, предводительствуемая им и Олегом, вышла из Ставангера и направилась на восток. При входе в Неву от пограничной сотни во весь мах помчался в Новгород вестовой. Но он торопился предупредить не посадника Вадима, а купцов Радовила, Власа и Сваруна. Посадник Ладоги перекрыл все пути-дороги на Новгород, чтобы перехватить любого человека, который попытался бы предупредить новгородского главу о движении судов викингов.
Так ли, не так ли, но в ту ночь, когда Рюрик подошёл к Новгороду, произошёл курьёзный случай. Начальник стражи Хлуд был человеком исполнительным и старательным, но доверчивым и недалёким. Когда он нёс службу, к его красавице-жене Листаве по ночам хаживал Вадим. Хлуду кто-то из заговорщиков сообщил об этом, и он остался дома. Вадим об этом не знал, вошёл в спальню и увидел рядом со светлой головкой возлюбленной лысину её мужа.
— Что ты делаешь в спальне моей жены? — вскричал начальник стражи. — Как ты здесь оказался?
Однако Вадим не растерялся.
— Я пошёл проверять посты, — не моргнув глазом, ответил он. — Все на местах, только тебя почему-то нет! По долгу службы ты должен быть на крепостной стене. За такое преступление я должен уволить тебя с твоей должности. Но я понимаю человеческие слабости и прощаю тебя!
И с этими словами он вышел.
А начальник городской стражи, поддерживая руками штанишки, расхаживал по спальне и изливал восторг своей жене:
— Нет, какой он исключительный человек, наш посадник! Ведь он мог расправиться со мной. Какая доброта! Недаром его любят все новгородцы!
Начальник стражи в ту ночь на службу так и не явился, многие из охраны были куплены заговорщиками, поэтому город был взят почти без потерь. Жители утром просыпались уже при новой власти. С удивлением они разглядывали диковинных воинов в чужеземной одежде, которые расхаживали по крепостной стене, охраняли дворец, когда-то принадлежавший новгородским князьям, а после Гостомысла занимаемый посадниками.
Глухо и мощно зазвучало вечевое било — огромный барабан, стоявший на главной площади. Люди потянулись на вече, настороженные, сосредоточенные, изредка перебрасываясь негромкими словами, но некоторые шли легко, навеселе, тая в уголках губ усмешку.
На помост вышли купцы Влас и Сварун, чуть сзади встал Рюрик. Толпа настороженно следила за каждым их движением. Вперёд выступил Сварун. Откашлявшись, сказал уверенным голосом:
— Господа новгородцы! Пригласили мы на княжение законного правителя земли нашей, внука князя Гостомысла, Рюрика…
— А кто приглашал? — выкрикнул из толпы злой голос, но тотчас там забухали кулаки.
— Пригласили мы, новгородцы, — настойчиво повторил купец. — Он будет руководить нами, судить и миловать. И он человек нам не чужой, он из одного гнезда прародителя нашего Словена, от которого вдет наше племя словенское. Вознесём благодарность и молитвы богам нашим, что со смертью Гостомысла не пресёкся род Словена и перед нами стоит достойный преемник его власти, Рюрик…
Сварун закончил речь, и тишина установилась такая, что слышно было, как на соседней улице кричали мальчишки.
Следом стал говорить Влас:
— Господа новгородцы! Рюрик прибыл к нам из тех краёв, где когда-то, много веков назад, жили наши предки словене. Вместе с родственными славянскими племенами составляли они тогда могучее государство Русинию и звались тогда все русинами, русами. И вот сегодня мы принимаем у себя нового правителя Рюрика с дружиной из русов. Они — наши братья-славяне, мы вышли из одного корня — из государства Русиния. Так что достойно и с широко раскрытыми объятиями примем нового правителя, Рюрика!
Снова — тишина.
Наконец кто-то выкрикнул:
— Пусть Рюрик скажет что-нибудь!
Рюрик вышел наперёд и заговорил хрипловатым, сорванным на морских ветрах, басистым голосом:
— Господа новгородцы! По старинному обычаю имею я право на престол деда моего. Что обещаю народу новгородскому? Сохранять вольности в неприкосновенности и дедовские обычаи уважать и исполнять. В этом клянусь вам богом грозового неба и войны Хаммоном!
— А у нас бог грозы и войны Перун! — вскричал кто-то насмешливо.
Рюрик поперхнулся, затих. Надо же такому случиться: у бодричей старые люди иногда почему-то Перуна называли Хаммоном и вот некстати это имя вылетело…
Наступило тягостное молчание.
На выручку пришёл Сварун:
— Рюрик родился и вырос среди славянского племени бодричей, куда Гостомысл выдал замуж свою дочь Умилу. Там славяне бога-громовника зовут то Перуном, то Хаммоном. Но это одно и то же, не стоит обращать внимания!
— Не одно и то же! — настаивал тот же голос. — Не наш он человек, по всему видать — чужак явился!
Сдержанный гул прошёлся по толпе и — стих.
Сварун и Рюрик о чём-то коротко посовещались. Рюрик продолжал:
— Отец мой, Годлав, владел когда-то княжеством. Но навалились на нас германцы и захватили родовые земли. Стал я князем-изгоем. По многим странам пришлось поскитаться, пока к вам не попал. И вот что я увидел. Враги сильнее нас, славян. Княжеская власть у них, не в пример нашей, наследственная, от отца к сыну, от сына к внуку, а не избирается на народных собраниях. Нам тоже с этим надо заканчивать…
— Народные обычаи рушить? — прорезал слух звонкий голос.
— Вольности не трону, как и обещал! — ответил Рюрик и продолжал: — Но власть княжескую надо крепить!.. Кроме того, германцы превосходят славян оружием и снаряжением. Бьют наши войска в боях и сражениях. Если будет так продолжаться, они и к нашим границам подойдут…[9]
— Ишь куда хватил!
— Поэтому надо приобретать новые кольчуги, панцири, мечи, шлемы. Да такие, которые были бы не хуже германских! Но на то требуются большие средства. А вы после смерти Гостомысла решением вече дань сократили вдвое. Казна новгородская пуста. Да вас можно брать голыми руками при такой расхлябанности!
Рюрик передохнул, собираясь с мыслями. Толпа молчала, словно заворожённая.
— Так вот, предлагаю для укрепления обороноспособности нашей земли принять такое решение на этом вече: пусть каждый двор платит ту дань, какую отдавал при Гостомысле!
Большой крик пошёл в толпе. Кое-где вспыхнули потасовки. Но всем были известны нападения норманнских грабителей, а германцев считали врагом пострашнее: новгородцы не раз посылали своё войско на помощь западным славянам и были часто биты, сам Гостомысл потерял в этих войнах четырёх своих сыновей. Поэтому всё чаще и сильнее слышались голоса:
— Дело говорит Рюрик!
— Крепить надо нашу оборону!
— А бесплатно оружия никто не даст!
Большинство вече встало на сторону Рюрика.
В первые же дни на Рюрика навалилось бесчисленное множество больших и малых дел. Земля Новгородская огромная, для начала надо было взять под наблюдение хотя бы главные, самые важные города. Такими, по его мнению, были Изборск и Белоозерск. Первый прикрывал западную границу, второй — восточную; притом в Белоозерске правил вождь племени Унжа, сын Чомболкса, постоянно враждовавшего с новгородской властью; нельзя его было выпускать из виду ни на один день. С него и начал Рюрик, решив посадить там на правление своего брата Синеуса, а в Изборск он направил Трувора.
Затем надо было найти человека, который взялся бы за наведение порядка в казённом имуществе, сбор дани и распределение расходов. Людей новгородских он не знал, поэтому советовался со Сваруном и его окружением; те предлагали ему, по их мнению, достойных людей, но они почему-то ему не нравились: или слишком лебезили и заискивали, или бестолково рассуждали, запутывая самые простые вопросы.
Как-то купцы и бояре устроили пир, собралось с полусотню приглашённых. Чашником на нём был Легостай, исполнявший эту должность и при прежних правителях. Это был высокий, худощавый человек, с острым носиком и быстрым, пронизывающим взглядом глубоко посаженных глаз; он всё время был в движении, при ходьбе как-то смешно подпрыгивал, словно хотел обогнать самого себя. Он успевал повсюду: и руководил слугами, разносящими еду и питьё, и угождал отдельным гостям, и приводил и уводил музыкантов и скоморохов… «Вот кто мне нужен! — подумал Рюрик, наблюдая за ним. — Он и княжеское хозяйство знает, и как накормить и напоить большое число людей умеет; значит, со временем сможет заняться и более сложными делами».
На другой день позвал его к себе. Легостай влетел в его горницу, остановился посредине её, готовый сорваться с места и бежать куда-то.
Рюрик усадил его рядом в кресло, стал выспрашивать про жену, детей, родню… Легостай отвечал быстро, не задумываясь, с его лица не сходили озабоченность и сосредоточенность, видно, мысли его летали где-то далеко, среди складов и сараев с продовольствием и людей, трудившихся под его руководством.
Рюрик перешёл к делу.
— Что бы ты сказал, если бы я тебе поручил руководить всеми доходами казны? — в упор спросил он его и стал внимательно наблюдать за его лицом. На нём не дрогнул ни один мускул.
— Что ж, дело привычное. Возьмусь и сделаю, — тотчас ответил он.
— Надо будет навести такой порядок, чтобы ничего не пропало, никто не смог своровать…
— Воровать всегда воровали и будут воровать. Но только можно кое-кого укоротить, не дать разгуляться, вот это можно.
— Кроме того, по моему указанию отпускать товар купцам, расходовать на какие-то нужды…
— Сделаем, сделаем, князь! В лучшем виде исполню! — торопливо отвечал Легостай, бегая быстрым взглядом по горнице. — Как прикажешь, так и сладим!
Они поговорили ещё, решив мелкие вопросы. Рюрик на прощание подал ему руку. Легостай неловко сунул свёрнутую лодочкой ладонь, и Рюрик ощутил, как ему в ладонь ткнулся острый ноготь мизинца: палец, видно, был сломан и не разгибался. Эта мелочь почему-то засела в его голове, и он вспоминал о ней, когда думал о своём новом помощнике.
Вскоре он подобрал себе в заместители человека, который занимался бы снабжением войска. Забот было предостаточно: и закупить коней, и обеспечить воинов оружием и снаряжением, всё это надо было разместить, сохранить и держать в таком состоянии, чтобы в любую минуту можно было бросить в бой и сражение; малейшее упущение могло привести к морю крови.
В день Костромы (22 июня) Рюрика разбудил шум толпы. Жил он в старом княжеском дворце Гостомысла, окна его выходили на площадь. Он послал узнать, в чём дело, по какому поводу собрался народ.
— На суд великокняжеский пришли, — ответил гридень, низко поклонившись. — В Новгороде издавна привыкли считать его самым справедливым!
Следом за гриднем в горницу ворвался Сварун, проговорил на одном дыхании:
— Радуйся, князь! Народ тебя признал своим правителем! Пришёл на красное крыльцо получить от тебя княжеский суд, честный и беспристрастный! А это, я так думаю, не менее важно, чем вече!
Волновался Рюрик, выходя к народу. Как-то сумеет распорядиться оказанным ему доверием? Не совершит ли промах в столь важном и требующем чуткого отношения деле? А он даже не знает, как начать, что сказать собравшимся.
Спросил Сваруна:
— Скажи людям что-нибудь перед началом…
Тот выступил наперёд, проговорил громко:
— Народ новгородский! Князь Рюрик сейчас будет судить по закону русскому, который принесли с собой предки наши, прибывшие из страны Русинии в своё время! Рюрик из Русинии и мы с вами из Русинии! Так что закон у нас один, как и вера одна! Говорите, что у вас стряслось, какие обиды накопились, а уж князь рассудит по честности и справедливости!
Выступил вперёд человек средних лет, хорошо одетый — в шёлковую рубашку, добротные домотканые штаны и кожаные башмаки. Поклонился князю слегка головой, произнёс:
— Звать меня Божем. Занимаюсь тем, что ссужаю промысловым людям деньги под резу[10], — проговорил он взволнованным голосом. — Дал я год назад вот этому человеку (указал на мужика со всклокоченной бородой, в расстёгнутой рубашке) большие ценности, целых шестьдесят гривен серебра, а он до сих пор не отдаёт и неизвестно когда отдаст!
Толпа молча смотрела на князя. Рюрик спросил:
— Брал деньги у этого человека?
Тот кашлянул, проговорил хриплым голосом:
— Брал, князь.
— Почему не отдаёшь?
Тот помялся, ответил, глядя в землю:
— Так ведь нечем!
— А зачем занимал?
Мужик замялся, в толпе кто-то выкрикнул:
— Купец он!
— Это правда? — спросил Рюрик.
Мужик кивнул.
— У тебя же должно быть богатство от прошлой торговли. Куда ты его дел?
Мужик развёл руками.
Снова из толпы:
— Проиграл он!
— Что, действительно проиграл? — допытывался Рюрик.
Тот усиленно замотал головой в знак согласия.
— Та-а-ак! — Князь откинулся на спинку кресла, помолчал. Спросил уже спокойней:
— Значит, игрок ты. И сдержаться не можешь?
Мужик вдруг упал на колени и стал биться головой о землю, выкрикивая:
— Пропащий я человек. Сколько раз зарекался, сколько клятв давал! А пройду мимо игроков, нету никаких сил сдержаться! Перун-громовержец, за что мне такая напасть!..
В толпе наступило долгое молчание.
Наконец Рюрик произнёс:
— Если бы у тебя была несчастная несостоятельность, может, судно твоё в море потерпело кораблекрушение и затонуло, или на тебя напали разбойники, или случился пожар и сгорел дом вместе с богатством, то согласно русскому закону, я бы дал тебе срок в полтора-два года на выплату долга. Но у тебя другой случай. У тебя злостная несостоятельность. А за это полагается очень суровое наказание — отдача в рабство. Так что с этого момента ты передаёшься в руки кредитора и становишься его холопом!
Мужик медленно встал, отряхнулся, поклонился князю и побрёл за своим новым хозяином. Толпа молча расступилась перед ними. Скверно было на душе Рюрика, что пришлось начинать свой суд с такого тяжёлого дела и сурового приговора. Подавленно молчала и толпа, переживая за слабого духом купчишку.
— Ну, кто там ещё пришёл на мой суд? — с трудом выдавил из себя Рюрик.
Тут из толпы вынесли труп мужчины и положили перед крыльцом. Один из принёсших проговорил со слезами на глазах:
— Князь! Это мой брат! А убил его вот этот человек, и имя ему Болот! Хочу я, чтобы он заплатил виру[11], положенную по русскому закону!
— А что же, этот Волот отказывается платить штраф за убийство? — спросил Рюрик.
— Отказывается, князь!
— Почему?
— А спроси его сам!
— Хорошо, спрошу. Подойди поближе, Волот.
Вперёд вышел здоровенный, угрюмого вида мужчина, с длинными толстыми руками, стал молча глядеть на князя.
— Это ты Волот?
— Я самый.
— Правду на тебя показывают, что ты убил этого человека?
— Правда.
— За что ты лишил его жизни?
— За надо!
— Расскажи.
— Так он забрался ко мне в сарай и хотел увести коня!
— И ты его застал?
— Конечно. Он уже уздечку на него надел, вот-вот увёл бы!
— Та-а-ак… — Рюрик побарабанил пальцами по подлокотникам кресла, а потом произнёс решительным голосом:
— По русскому закону, если вор пойман на месте преступления, то его можно убить, как пса!
— Стало быть, я прав, — сказал Волот, повернулся спиной к князю и направился в толпу.
— Нет, не прав! — закричал брат убитого, раскинув руки и стараясь таким образом задержать Болота. — Врёт он! Бессовестно врёт!
— Говори, что надумал сказать, — распорядился Рюрик.
— А то хочу доложить, что жив был мой брат ещё утром. Пришёл я в дом Болота утром, он был ещё жив!
— А зачем ты явился в его дом?
— Чтобы брата спасти от смерти!
— Как же тебе удалось узнать, что он попал в беду?
— А так! Соседка Болота прибежала и сказала, что слышала всё, как моего брата тащили из сарая в дом!
— Это правда? Где эта соседка? Ты привёл её к моему крыльцу?
— А как же! Вот она стоит. Может подтвердить!
— Говори, женщина! — распорядился Рюрик.
— Я так скажу, — вышла перед толпой дородная женщина и взяла руки в боки. — Не знаю, что у них там произошло. Только утром, когда пошла доить корову, слышу крик в сарае соседа. Что, думаю, такое там происходит? Ну и выглянула в окошко, в которое навоз выбрасываю. Вижу, тащат трое мужиков кого-то. Пригляделась, а это Драгош-старший, брат Драгоша-младшего. Бьют они его жестоко. По-зверски избивают. Мне жалко его стало, я и побежала к Драгошу-младшему, сказала ему про всё, что видела.
— А он что? — спросил Рюрик.
— А он сразу в дом Болота побежал. Только что там у них произошло, я не знаю.
— Но ты точно видела, что Болот и его родственники волокли в дом живого Драгоша-старшего? — допытывался Рюрик.
— Точно, князь. Своими глазами видела. Клятву готова дать перед изображением бога Перуна!
— Хорошо. Отойди в сторону. Теперь я спрошу Болота. Скажи мне, Болот, правду говорит женщина, что ты затащил в дом ещё живого Драгоша-старшего?
— Врёт она! Клевету на меня возводит! Ненавидит меня, вот и оговаривает!
— Вон как! — Рюрик в некоторой растерянности откинулся на спинку кресла. Положение запутывалась, надо было во что бы то ни стало выяснить, что же произошло на самом деле. — Ну-ка, Драгош-младший, расскажи мне, что случилось, когда ты вошёл в дом Болота?
— А что говорить? Били они моего брата…
— А ты?
— А я в защиту полез…
— Ну и?..
— Попало мне! Втроём набросились на меня, палками били…
— Значит, палками говоришь? И по какому месту?
— По разным местам… И по груди, и по плечам, и по спине…
— А ну-ка сними рубашку!
Драгош-младший повиновался. И все увидели, что тело у него было в свежих синяках.
— А ты что скажешь на это, Волот?
Тот только безнадёжно махнул рукой и отвернулся.
— Всё ясно, — подвёл итог Рюрик. — Согласно русскому закону вора можно убить на месте преступления. Но если его задержали и живым привели в дом и это видели сторонние люди, то убивать нельзя. За убийство положено в этом случае штраф двенадцать гривен.
— Вот так, — сурово проговорил Драгош-младший Болоту. — Плати мне за убийство моего брата шесть коней.
— Заплатит, куда он денется! — выкрикнул кто-то из толпы.
На этом суд был завершён. Рюрик вернулся в свою горницу, даже не усталый, а какой-то опустошённый. Но тут же на пороге перед ним возникла Эфанда, как всегда весёлая и жизнерадостная. Её, кажется, не брали никакие заботы, не терзали никакие тревоги. Умела она вовремя подбодрить и успокоить.
— Ну-ка, раздевайся! Побыстрее! Башмаки сюда, плащ сюда… Опять на плащ пятно посадил! И как ты умудряешься это делать?.. Проходи, садись. Я тут тебе блинчики на маслице испекла, какие ты любишь! Вот сметанка, вот сливки…
Любила она, иногда пожурив за что-нибудь, усадить его за стол, пристроиться напротив и, подперев голову рукой, наблюдать, как он ест. Она в эти мгновения, кажется, жила только им одним, впитывала в себя каждый его жест, каждое движение. А ему, жившему десятки лет без тепла и ласки, радость заливала грудь от её взгляда, её участия, и становилось так легко, будто сбрасывал он тяжёлый груз, освобождался от чего-то давящего. Все заботы уходили куда-то вдаль, на душе становилось светло и приятно. Кажется, никогда он не был так счастлив, как в эти годы новгородской жизни.
Рюрик вызвал к себе купца Сваруна. Впервые разглядел его. Перед ним сидел маленький худенький старичок с испитым лицом и проницательным, леденящим взглядом сереньких глаз, от которых холодок пробегал по спине. Именно этот невзрачный человек сумел сплести тайную паутину заговора и обеспечить ему, Рюрику, престол в Новгороде. Спросил озабоченно:
— Вадим всё-таки ушёл?
— А чёрт ему не брат! Силища такая, что раскидал твоих викингов, как котят, и скрылся.
— Куда ушёл, неизвестно?
— Леса вокруг необозримые! В них и исчез, как в воду канул.
— Надо найти и взять.
— Легко сказать — найти! Пока сам не вынырнет где-нибудь, не сыскать.
— Когда сам возникнет, будет поздно. Он такое может натворить, что земля под нами заколеблется. Сколько у него сторонников в городе, не забыл?
— Как можно!
— Тут выход один: надо любыми путями опередить его.
— Но вот как?
— А ты думай.
Рюрик помолчал, продолжал:
— Вот что я решил. Назначу-ка тебя руководителем моей безопасности. Выделю из казны средства. А ты подбери помощников, раскинь сеть тайных сыщиков. Будь в курсе дела, о чём говорят в народе, что замышляют наши недруги. У любой власти всегда есть враги. Явные и скрытые. Надо постепенно и осторожно их выявлять и уничтожать. Иначе не удержаться.
— Что верно, то верно.
— Может, что-нибудь и вынюхаешь. Авось кто-то и проболтается нечаянно, в какую норку забился бывший посадник?
Сварун после этого разговора мучительно раздумывал над тем, какие дорожки отыскать к этому самому Вадиму, чтобы схватить и обезвредить.
— Сейчас конец лета, он скитается по лесам, добывает пищу для своих воинов охотой и прочим лесным промыслом. Он и зимой там выживет. Но из Новгорода бежал второпях, наверняка скоро почувствует нехватку в оружии и одежде. Значит, скоро попытается связаться со своими сторонниками в городе — боярами и купцами, попросит привезти ему недостающее. На кого он сможет положиться? Всех их знает Сварун: бояре Велигор и Боеслав, купцы Волобуй, Валамир, Астар. Как перехватить посланца из леса? Установить за каждым круглосуточное наблюдение? Сколько людей взять, как спрятать возле домов, чтобы их не заметили? Да и каким образом среди десятков людей, которые по разным делам приходят к этим людям ежедневно, выделить и узнать человека от Вадима?..
Нет, такая затея пустая, она ничего даст. Надо придумать что-то другое. Найти к этим людям подход, подослать своего человека? Но кого? Новгородцы знают друг друга, известны и близкие Сваруну люди. Притом все торговые связи идут по родственным линиям, и тут всякие подтасовки и подставки бесполезны, человека Сваруна сразу раскроют…
Стоп! Надо искать нужного человека в окружении этих бояр и купцов. Может, кто-то, каким-то образом, по какой-либо причине сможет быть полезен ему… И тут Сваруна как озарило: имеется у него на крючке ростовщик Чурила, родственник боярина Боеслава. Полтора года назад приходил к нему, Сваруну, этот Чурила и слёзно просил выручить, дать взаймы пятьдесят гривен, спасти от разорения. Удивился тогда Сварун, что не к родне пошёл ростовщик, а к нему заявился, спросил:
— А что, Боеслав вконец обнищал? Что-то я об этом не слышал.
— Поссорился я с ним. Одна надежда на тебя. Помоги по старой дружбе. Я ведь когда-то тебя выручал…
Было такое. Пособил однажды ему этот простоватый и мягкий характером человек, не к своей выгоде, а просто по велению доброй души своей. Не забыл этого Сварун и тоже поддержал Чурилу. И когда срок уплаты долга давно прошёл, не стал требовать возврата. Но теперь сами обстоятельства требовали серьёзного разговора с этим самым Чурилой.
Сварун не стал откладывать встречу с должником в долгий ящик и сам направился в его дом. Дом у Чурилы был справный: на кирпичной подошве, с окнами, закрытыми не бычьими пузырями, как у большинства жителей города, а разноцветными стёклами, с высоким крыльцом и деревянной крышей.
В просторном помещении его встретила орава детишек. За длинным столом орава заканчивала обедать. Самого дома не было.
— Он у соседей, — кланяясь, говорила опрятно одетая хозяйка, подолом отирая скамейку. — Садись, господин, обожди малость. Скоренько сбегаю, позову супруга.
И — детишкам:
— Кыш на улицу!
Те быстро выкатились в дверь.
Чурила явился скоро. Невысокий, кругленький, с женским задом и узкими плечами. Он улыбнулся широким лицом и проговорил радостно:
— Как я рад видеть своего благодетеля у себя в доме! Сейчас жена поставит угощение. Чем богаты, тем и рады!
— Садись, Чурила, разговор есть, — сурово прервал его Сварун. — Ты о долге-то своём помнишь?
— Как же, как же! — закивал головой тот. — Разве можно забыть!
— Полгода прошло, как должен отдать. Почему не несёшь?
— Большую прибыль жду от купцов, что торгуют с Византией. Ссудил я им большую сумму, резу хорошую получу. Как появятся, так сразу отдам!
— Не знаю, не знаю. Мне сейчас деньги нужны. Так что вынь да и положь!
— Батюшка милосердный, отец родной, подожди немного! Вот-вот заявятся купцы, со дня на день жду. Чего-то задержались в дороге. Да ведь пути-дороги длинные, и по морю плыть, и по рекам, и по суше добираться. Сам понимаешь, где-то застряли, задержались. Уж подожди чуть-чуть!
— Не могу. Совсем не могу ждать. Нож к горлу приставили иноземцы, требуют больших денег. Тебя пожалеть, самому пропасть. Так что доставай где угодно, а долг верни! Возвертай!
Чурила упал на колени, стал хватать тёплыми, мягкими ладонями костлявые ноги купца, говорил сквозь слёзы:
— Да нечем отдавать-то! Ничего у меня не осталось! Сам пока с хлеба на воду перебиваюсь! Жду большой прибыли, ради этого и терплю лишения! Как прибудут купцы, с тобой рассчитаюсь, другим отдам и заживу сам славно. Ну погоди немного, отец родной, совсем-совсем чуточку! Прошу тебя, умоляю!
— Нет, Чурила, не буду ждать. Коли сегодня не отдашь, завтра поведу тебя на суд княжеский. Буду обвинять тебя в злостной несостоятельности. Найду свидетелей, которые видели тебя пьяным…
— Да я не пью совсем!
— Неважно! Главное, люди скажут князю, что ты пропойца и выпивоха, прокутил своё богатство и то, что я дал в долг тебе, тоже по ветру пустил. А знаешь, какое наказание за злостную несостоятельность?
— Благодетель, не погуби! Пожалей меня и моих детушек! Они-то в чём виноваты?
— Ни в чём, Чурила. Только пойдёшь ты в рабство. И не к себе я тебя возьму холопом, а продам на сторону. И деточки твои по миру пойдут просить милостыню!
— Отец родной! — начал было снова Чурила, но взглянул в иссушенное лицо и узкие глаза с леденящим взглядом Сваруна, поперхнулся и замолк. Он понял, что просить этого человека бесполезно, и, сев на пол, заплакал горько навзрыд.
Сварун дал ему выплакаться. Потом тихо, как бы про себя стал говорить:
— Считаешь ты меня, Чурила, человеком жестоким и беспощадным. Но на самом деле я не такой. Жалко мне тебя губить. Жена у тебя хорошая, работящая, вон в избе какая чистота и порядок и деточки у тебя замечательные.
Чурила перестал плакать, навострил слух. Пытался понять, куда клонит свой разговор купец.
— И мог бы я тебя выручить, если бы ты мне тоже помог, сделал небольшое одолжение…
— Я на всё готов, — встрепенулся Чурила, ещё не веря, что сможет выпутаться из безнадёжного положения.
— Сущий пустяк сделать надо, — продолжал Сварун. — Всего-то навсего пойти к боярину Боеславу и попросить взять к себе в ездовые…
— Так ездовым я никогда не служил…
— Ничего, придётся. Объяснишь ему, своему родственнику, что вконец разорился, семья голодной сидит, и хочешь ты на хлебушко заработать у него.
— Та-а-ак… А что дальше делать?
— А дальше вот что. Известно мне, что боярин Боеслав поддерживает тайную связь с бывшим посадником Вадимом, который скрывается где-то в лесах. И надо тебе любыми способами и средствами узнать местонахождение Вадима.
— Да как я узнаю? Кто мне об этом скажет?
— А ты подумай, прикинь своим умишком. Он у тебя неплохо работает. Поступишь на службу к боярину, покрутишься среди его возчиков, повыведываешь, куда они ездят, какие задания боярина выполняют. Так, как бы между прочим, будешь интересоваться, не с умыслом, а для поддержания разговора. Может, кто-то проговорится, что ездит в лес. И сразу ко мне. Получу от тебя известие о местонахождении Вадима, весь твой долг прощу и на твоих глазах дощечку с записями сожгу. А? Разве не стоит ради такого прибытка похлопотать?
Чурила сидел, раскинув в разные стороны по полу ноги и прислонившись спиной к скамейке, думал. Потом сказал:
— Но ведь я боярина Боеслава под топор подведу.
— Жалеешь? А он тебя пожалел, когда ты у него в долг просил?
— Не просил я у него. Просто поссорились мы тогда…
— Всё равно. Разве бы он тебя выручил? Нет. А я тебе ссудил хорошую сумму. И сейчас готов простить весь долг. Ну так как?
Чурила вздохнул, пошевелился, тяжело вздохнул, ответил:
— А куда деваться? Нет у меня другого выхода. Пойду наниматься…
— Вот и прекрасно. — Сварун встал и направился к двери. — И побыстрее спроворь, а за мной благодарность не задержится.
И ушёл из избы.
Долго ещё сидел Чурила на полу, думал. Был он удивительно уживчивого характера. Ни с кем не ссорился, всем старался угодить, все его любили и уважали, в семье у него был лад и спокойствие. И вот теперь обрушилось на него такое… Он вздохнул, медленно встал, вышел и побрёл из дома. Детишки играли во дворе, на него не обратили внимания, а жена, видно, соседей отправилась навестить. Ну и хорошо, меньше будет расспросов, куда он пойдёт.
А он наладил прямо к боярину, родственнику своему.
Был боярин высок ростом, грузен, с лицом крупным, голосом звучным, как труба. Но при столь представительном виде был он ленивым и необязательным человеком, удивительно, что Вадим держал его близко к себе. Как-то Чурила попенял ему на неисполнение обещанного, так тот выгнал его со двора. Как-то примет сегодня?..
Но Боеслав оказался незлопамятным человеком.
Он пригласил его отобедать, разузнал о семье, делах. И Чуриле после этого стало стыдно, что он может навредить человеку, который так хорошо принял его, но обратного пути у него не было.
— Пришёл я к тебе с просьбой, Боеслав, — сказал … он, когда было покончено с вежливыми расспросами. — За помощью пришёл к тебе.
— Я так и подумал. С чем же ещё ты ко мне придёшь? Сколько тебе гривен требуется?
— Нет, взаймы не прошу. И так кругом в долгах как в шелках. Прими меня на работу к себе.
— Вон как! Неужели дошёл до последней точки?
— Хоть в петлю. Детишек нечем кормить.
— Вот судьба ростовщика. Сегодня — стол от яств ломится, а завтра жрать нечего. И кем мне тебя принять на работу?
— Возчиком. В извоз хочу. Больше ничего делать не умею.
— Деньги ещё считать, но в этом деле я и без тебя управлюсь. Ладно, иди на конный двор, скажи, чтобы выделили тебе коня, телегу, упряжь. Будешь хорошо трудиться, не обижу.
Чурила униженно поблагодарил и со следующего дня приступил к своим новым обязанностям. У боярина трудилось много народа, но только с десяток выезжали в дальние поездки: кто за сбором дани по селениям, кто за товаром в соседние города, а кто-то выполнял иные разовые поручения хозяина. По утрам и вечерам возчики встречались в конюшне, перебрасывались накоротке словами приветствия, делились новостями, шутили. Как ни прислушивался Чурила, никто из них даже намёками не помянул о Вадиме. Так он и сказал Сваруну, когда тот пришёл к нему примерно через месяц.
— О детишках своих не забываешь? — спросил его Сварун, пронизывая пристальным взглядом.
— Помню, как можно, — отвечал сокрушённо Чурила.
— Старайся. Изо всех сил старайся, — наставительно сказал Сварун напоследок.
Через неделю после этого разговора вызвал его к себе боярин Боеслав. Плотно закрыл за ним дверь и накинул крючок. Чурила тотчас насторожился, догадавшись, что предстоит важный разговор.
— Важное задание нужно выполнить, — сказал он приглушённым голосом. — Чтоб об этом никто не знал, не ведал. Думал я, кому поручить, и на тебе остановился. Всё-таки остальные возчики все чужие люди, хоть и давно у меня работают. А ты родственник, свой человек.
— Выполню как скажешь, боярин. Ни одна душа не узнает, — внутренне замирая, ответил Чурила.
— За сараем стоит телега, уже нагруженная и закрытая полотном. Она под охраной, но охранники предупреждены, что возчиком назначен ты. Утром запряжёшь двух коней и отправишься до селения Дикий Лог, что на реке Мета. Там найдёшь Волобуя, скажешь от меня, и попросишь указать дорогу к Бирюку. Запомнил?
— Да. А какой груз повезу?
— Оружие! — выдохнул Боеслав.
— Оружие? — испугался Чурила.
— Да! И чтоб тихо!
Чурила во все глаза глядел на боярина.
— Но если меня перехватят?
— Кто? Разбойники?
— Да нет. Разбойников я не боюсь. Убегу в лес. А вот если княжеские слуги встретят?
— Отвечай, что везёшь на продажу в Белоозеро. Как раз по этой дороге поедешь — на Белоозеро.
— А чьё оружие везу? На кого говорить?
— На кого угодно, только не на меня. — Подумав, добавил: — А лучше, если скажешь, что оно твоё. Вложил все свои богатства и решил подзаработать, сорвать хороший барыш.
— А поверят?
— А ты уж постарайся!
С большими опасениями и страхом отправлялся Чур ил а в путь. За каждым кустом чудились ему княжеские стражники. У них разговор короткий: верёвку на шею — и на сук! Будешь болтаться, пока вороны глаза не выклюют и верёвка не перегниёт.
Надоедал гнус, осатанело звенели комары, ухала выпь, вызывая мурашки на спине. Но всё обошлось благополучно. Переночевал в какой-то деревушке, а к концу следующего дня прибыл в Дикий Лог, остановился у Волобуя. В избе стояла печь, на ней лежала старуха, из-за которой выглядывали двое мальчиков, смышлёными глазами наблюдая за нежданным гостем. Хозяйка в серой холщовой рубашке стала готовить ужин. Дым синей колеблющейся пеленой потёк к двери, опустился до лица Чурилы. Он закашлялся.
— И что вы дрова-то жалеете? — в сердцах сказал он. — Кругом столько сушняка валяется, собирай и топи! А вы бережёте, боитесь дым через трубу выпустить!
— Какие вы, городские, привередливые! — спокойно ответил Волобуй, неторопливый, крепко сколоченный мужчина. — Всё вам чистоту да порядок во всём подавай. А мы, деревенские, ко всему привыкшие. Дым немного глаза поест, да и ладно. А зато воздух в доме после него чистый. Все хворости уничтожает. Мы почти и не болеем. А вот есть у нас один такой, печь с трубой поставил. Так, почитай, дети у него не перестают болеть. Один выздоравливает, второй принимается хворать. Дым-то хоть и жгучий, но полезный…
Хозяйка поставила на стол большую чашку со щами, хозяин стукнул о её край, все начали есть, черпая большими деревянными ложками строго по очереди. Ложась спать на лавке, Чурила отметил про себя, что хозяин, пожалуй, прав: воздух в избе, хотя и крепко пахнул дымом, но был свежим и чистым.
Наутро Волобуй проводил Чурилу до перекрёстка дорог, сказав на прощание:
— Никуда не сворачивай. Приедешь прямо к избушке Бирюка. Шалит тут волчья стая, но, может, всё обойдётся.
Волки Чуриле не встретились, и вечером он уже был на новом месте. Его приняли чрезвычайно радушно. Сам хозяин оказался совсем не замкнутым человеком, как следовало из его имени, наоборот, это был весёлый, общительный мужчина, которому было не более сорока лет, с пышной бородой и аккуратно подрезанными и расчёсанными волосами. Его жена — худенькая, юркая — тотчас усадила Чурилу за стол, поставила репу, свежие огурцы, кринку молока, каравай хлеба, шугнула двоих ребятишек, чтобы не мешали, а сама уважительно отошла к печи, готовая в любую минуту услужить дорогому гостю.
— Лесные люди мы, — говорил хозяин приятным мягким голосом. — Живём одиноко, но не скучаем. Да и как скучать? Дети много забот придают, за скотиной уход требуется, а в лесу дел невпроворот — то грибы, то ягоды, а то на охоту уйдёшь…
— А что в деревне не жилось? — спросил Чурила.
— Да так как-то… Жена с моей матерью не ужились. Ну, мы подальше от греха и уехали сюда. Издали-то роднее.
Чурила попросил постелить себе в рубленых сенях, потому что в доме было тесновато. Он с удовольствием улёгся на узкой пуховой перине и пуховой подушке, накинул свой суконный жупан и долго смотрел через маленькое окошко в вечернее небо, потухавшее над молчаливым чёрным лесом. Были такая тишь и умиротворённость, что не хотелось думать ни о чём, а вот так лежать да смотреть в эту бездонную вечность…
Уже засыпая, услышал, как стукнула дверь, кто-то, тяжело ступая, прошёл мимо окна. «Кажется, хозяин. Куда он на ночь глядя?» — успел подумать он и уснул.
Проснулся среди ночи. Гремела гроза. Шёл дождь. Кто-то стучался в дом. Чурила приподнялся на постели и выглянул в окно. При свете молнии увидел троих мужчин с пиками в руках. Ему стало ясно всё: хозяин привёл княжеских стражников, чтобы забрать его вместе с оружием. Недаром они с женой так вежливо обхаживали его, были такими ласковыми и предупредительными, в такую мягкую постель уложили. А он-то, телок, доверился, уши развесил!
В его распоряжении были считанные мгновения. Чурила, схватив брошенную на скамеечку одежду, сунул голову в окошко. Голова пролезала! Значит, и весь он проскользнёт в отверстие! Пока стражники стоят на крыльце, пока им открывают дверь, пока они войдут в дом и хозяин укажет, где спит его гость, он, Чурила, успеет скрыться в лесу!
Как бежал, спотыкался и падал в кромешной тьме, изредка озаряемой вспышками молний, помнил смутно. Наконец удалился на приличное расстояние, стал искать место посуше. Выбрал толстое дерево, встал под него, оделся. Похвалил себя: в такой спешке не забыл про одежду и обувь, видно, на что-то способен…
Дождь закончился. Стало прохладней. Чурила сначала хлопал себя руками, потом стал бегать вокруг дерева, прыгать и скакать. Не раз вспоминал тёплую, пуховую постель, мягкую подушку…
Едва рассвело, собрался в обратный путь. Шут с ними, лошадью, телегой и оружием. Главное, жив остался. В руки стражников не попался. А уж там как-нибудь выкрутится, боярину Боеславу как-нибудь объяснит, что и почему. Главное, не предал он его, боярина.
Он осторожно обошёл кустами дом Бирюка, вышел на дорогу и зашагал в обратном направлении. Вдруг прямо перед ним из леса вышел Бирюк и встал на его пути. Чурила затравленно оглянулся, ожидая увидеть позади себя княжеских стражников. Но их не было.
— Куда ты подевался? — чуть не плача, обиженным голосом спросил его Бирюк. — Это охотники ко мне приходили. Гроза застала в лесу, вот и попросились заночевать. А ты сразу — в окно…
Чурила опустился на землю и зашёлся в судорожном, нервическом смехе. Выходит, он совсем зря убегал, спасаясь, как заяц, в лесу, мокрый трясся полночи от холода… Надо же было такому случиться!..
— Он может заболеть, — сказала жена Бирюка, увидев дрожащего от холода Чурилу. — Надо его напоить отваром и уложить в постель.
Хозяин согласился с ней. В горшочке был вскипячён сбор трав. Чурила выпил обжигающий напиток, потом его обложили перинами и он проспал до вечера. После ужина лечение повторилось.
Утром он встал будто заново рождённый. Бирюк, посмотрев на него, сказал:
— Вот теперь можно в путь. Только на этот раз поедем вместе. Мало ли чего тебе взбредёт в голову! Со мной будет надёжней.
На этот раз ехали какими-то буераками, через овраги, пробирались между деревьями, где кое-как проходила телега, и, наконец, оказались на краю поляны, заставленной шалашами.
— Жди здесь, — сказал Бирюк и отправился в лагерь.
Раздвинув ветки, Чурила рассматривал открывшуюся перед ним стоянку. Люди ходили невооружёнными, но на деревьях висели щиты, мечи, доспехи и прочее снаряжение. Пылали костры, возле которых разделывались туши кабана и лося. Вскоре к телеге подошло с десяток мужчин, среди них тотчас узнал посадника Вадима, которого много раз видел в Новгороде.
— Это и есть Чурила, который доставил нам оружие? — спросил он покровительственным басом. — Хвалю за усердие. Вернусь к власти, не забуду.
И — воинам:
— Разгружайте, ребята! Скоро нам всё это очень пригодится!
Чуриле и Бирюку выдали по куску жаренной на костре лосятины, и они отправились в обратный путь.
Прибыв в Новгород, Чурила рассказал боярину Боеславу про свою поездку. Тот остался очень доволен и дал ему неделю отдыха. Вскоре у него состоялась встреча со Сваруном.
— Задание я твоё выполнил, хочу получить дощечку с записями моего долга, — сказал он в заключение своего повествования о путях, которые вели в лагерь Вадима. — Ты клятвенно обещал мне вернуть её, если я найду бывшего посадника.
— Конечно-конечно, от слов своих и клятвы не отрекаюсь, — торопливо проговорил Сварун, поджимая тонкие бескровные губы. — Но ведь Вадим не пойман!
— Но не моё дело его ловить! — испуганно проговорил Чурила. — Я в леса больше не поеду!
— А вдруг ты мне всё наврал? Вдруг всё это вы вместе с боярином Боеславом придумали, чтобы заморочить мне голову? — пронзительный взгляд Сваруна, казалось, вынимал из него всю душу. — Тогда как?
— Что ты! Что ты! — замахал руками Чурила. — Неужто я способен на такой обман! Истинную правду я рассказал, купец!
— Проверим, проверим. Вот пошлём военный отряд в лес, схватим Вадима, тогда и дощечку отдам.
— Боюсь я, — сжался от страха Чурила. — Узнает про всё боярин, не жить мне!
— Не узнает, — успокоил его Сварун. — Мне тебя предавать нет резона. Мы сделаем так: я сейчас позову дружинника, хорошего охотника. Ты ему расскажешь, как найти лагерь Вадима. А потом мы всем будем говорить, что этот дружинник случайно во время охоты наткнулся на него и сообщил Рюрику. Так что ты окажешься в стороне.
— А как с боярином Боеславом?..
— Пока не тронем. Никуда он от нас не денется. — Возьмём, когда случай подвернётся.
После сообщения Сваруна Рюрик вызвал к себе Олега.
— Вот тебе проводник, дружинник Вольник. Во время охоты он случайно увидел Вадима и его подручных. Бери своих конников и срочно разгроми бандитов, а самого Вадима привези живого или мёртвого!
Вернулся Олег через четыре дня.
— Сбежал Вадим, — сказал он устало и как-то виновато. — Не успели его взять.
— Как сбежал? — ощерился Рюрик, немигающий взгляд больших круглых глаз вперился в шурина. — Как ты позволил сбежать ему?
— Предупредили его…
— Кто?
— Кажется, мальчишка какой-то. Может, женщина…
— Стоп-стоп, — вмешался Сварун. — Ты точно знаешь, что мальчишка или женщина? Может, кто-то другой?
— Да нет, только они.
— А ты в самом лагере был?
— Был.
— И когда его покинули бандиты — перед твоим приходом или раньше?
— Прямо перед нами. Даже костры горели, шалаши на месте стояли, много имущества брошено…
«Значит, Чурила ни при чём», — облегчённо вздохнул Сварун и обратился к Рюрику:
— Ничего. Никуда он от нас не денется.
Но Рюрика всего трясло.
— Пойми ты, — набросился он на Олега, — сейчас идёт борьба не только за власть! И не столько за власть, сколько за то, каким будет наше государство в дальнейшем! Вадим хочет вернуть нас к старинке, к временам вече! Когда принимались решения и за них никто по-настоящему не отвечал! Когда проталкивались решения в угоду боярским и купеческим родам, а не на пользу Новгородского государства! Когда власть была шаткая, не способная к созданию крепкого государства. А я хочу сильной, крепкой власти! Чтобы переходила от отца к сыну и внуку, как это принято в Европе! Чтобы своих заместителей поставить по всей земле нашей, которые управляли бы от княжеского имени! Чтоб войско у нас было вооружено на современном уровне! Чтобы сумели мы противостоять любому сильному врагу! Но на пути моём стоит Вадим, поэтому он должен быть уничтожен любыми путями и средствами!
Рюрик остановился, тяжело дыша, лепестки его коршунячьего носа вздрагивали, и в этот момент он действительно был похож на хищного сокола, нацеленного на добычу.
Успокоившись, стали неторопливо обсуждать создавшееся положение. Конечно, Вадим теперь будет осторожным, наверняка расставит вокруг своего нового лагеря ближние и дальние дозоры. Взять его будет труднее. Но рано или поздно он заявит о своём существовании. Без Новгорода ему не выстоять, значит, надо будет заново нащупывать его ниточки к купцам и боярам, своим единомышленникам. По сёлам и деревенькам послать ходоков, может, что-то выведают…
К концу подходила осень. Урожай был снят, пора было собирать с населения дань в пользу княжеской казны. Наместников своих у Рюрика на местах не было, волей-неволей ему самому приходилось заниматься этим важным делом. В конце ноября он посадил свою дружину на коней и отправился по Новгородскому княжеству. Сначала решил посетить мерянскую землю. В Ростове его встречал красавец князь племени меря Корш. Высокий, статный, он вышел к нему навстречу в воинском вооружении, но без шлема. Густые светлые волосы красиво обрамляли его мужественное лицо со смелым и открытым взглядом, колыхались при каждом его шаге.
— Добро пожаловать, князь, в мои земли, которые являются и твоими владениями, — широко раскинув руки, проговорил он приятным голосом. — Ты сам и твоя дружина будете самыми дорогими гостями!
— Благодарю, князь, — ответил Рюрик, обнимая радушного вождя племени. — Рад буду познакомиться с подданными столь обширного и богатого края!
Три дня продолжался пир. Его дружинники скоро разбрелись по девушкам и вдовушкам. Рюрику намёками тоже давали знать, что многим красивым и ласковым женщинам он нравится, но его только смешили эти предложения: разве он посмеет предать свою Эфанду?..
Отпировав, принялись за дело. Люди Рюрика стали принимать дань от отдельных сел, деревень, починок. На специальных дощечках рунами было записано, кто сколько должен доставить хлеба, мяса, мёда, воска, пушнины, шкур животных, холстины. Всё это укладывалось на телеги и отправлялось в Новгород. Рюрик, между тем, вёл с Коршем длительные беседы.
— Накладно для земли твоей мерянской моё полюдье, — говорил он, старательно подыскивая слова, чтобы не обидеть князя. — Велика моя дружина, а ведь её надо накормить и напоить…
— Да разве мы против? — восклицал князь, растекаясь в ласковой улыбке. — Мы гостям всегда рады и принимаем от всей души. Или что-то тебе, князь, не по нраву пришлось?
— Да нет, всё замечательно. Но вот что я хочу сказать: всё-таки не дело князю новгородскому разъезжать по сёлам и весям и заниматься сбором дани. Родилась у меня мысль назначить к тебе наместников, которые бы собирали у населения положенное и отправляли в город, а также помогали тебе управлять твоими владениями.
— Это что же, князь, ты не доверяешь, что ли, мне? Разве я плохо тебе служу, что ты хочешь приставить ко мне своих соглядатаев, которые будут следить за каждым моим шагом? — с обидой стал говорить Корш. — Нет, тут уж одно из двух: или я управляю племенем мерянским, как мой отец и дед, или снимай меня с престола и передавай всю власть своим наместникам!
— Да нет, ты меня не так понял, — продолжал убеждать его Рюрик, но его слова будто вязли в каком-то бездонном болоте и не находили отклика в душе Корша, тот стоял на своём: никаких наместников князя он не примет, пусть останется так, как было — полюдье…
Однако другое соображение Корш неожиданно поддержал. Войско раньше собирали старейшины родов по зову князя. Поднимали в военные походы неподготовленных, необученных селян, и в битвах поэтому было много потерь. А Рюрик предложил всё население края разделить на уезды, в которых проживало бы по сто и тысяче воинов, а во главе этих уездов поставить сотских и тысяцких, которые бы постоянно занимались обучением военному делу воинов и отвечали за боеготовность своих подразделений.
— Верно! — воскликнул Корш с воодушевлением. — Тогда можно будет потребовать с кого-то! А то что получается: станешь журить старейшину рода, что воины у него оружия толком держать не умеют, а они в ответ говорят одно и то же: сколько у меня дел разных! Руки до военного дела не доходят!
Пока шёл сбор полюдья, Корш созвал из разных мест нужных людей. Рюрик назначил их сотскими и десятскими, им было положено определённое содержание за службу и строго наказано, что через год будет устроен смотр их отрядов в Ростове, а коли кто приведёт необученных воинов, то будет строго наказан.
Из Ростова Рюрик отправился в Белоозеро, стольный город племени весь. Далеко за городом его встретили князь Унжа и Синеус. Обнимая брата, Рюрик поразился переменам, наступившим в нём: он сильно похудел и был настолько слаб, что едва сидел на коне.
— Брат, забери меня отсюда, — сразу запросился он, едва они остались наедине. — Невмоготу мне. Как приехал в Белоозеро, начали одолевать болезни. Не успеваю справиться с одной, как наваливается другая. Чувствую, умру я здесь, не живши века.
Синеус никогда не отличался здоровьем, был худым и тщедушным, а сейчас просто непонятно было, в чём душа держится.
— Расскажи, как у тебя сложились отношения с князем? — спросил Рюрик, чтобы как-то отвлечься от неприятного разговора.
— Плохие отношения, — отвечал Синеус слабым голосом. Он машинально разглаживал восковыми пальцами худенькие колени и жалко улыбался. — Возненавидел меня Унжа с самого начала. Кормёжка вроде неплохая, но ни к каким делам не подпускает, от общения со своими людьми всячески оберегает. Живу один, как былинка в поле. Увези меня, брат, очень прошу. Погибну я здесь, как пить дать погибну.
— Хорошо, хорошо. Собирайся потихоньку, вместе со мной отправишься.
— И знаешь ещё что, — Синеус приблизился и стал горячо шептать в ухо Рюрика, — мне один хороший человек по большому секрету сообщил чрезвычайно важную весть, будто Унжа похвалялся в узком кругу своих единомышленников, что вконец изведёт меня, а моя хворость не что иное, как отравление…
— Что ты, что ты, брат! — испугался Рюрик. — Неужели правду ты мне сказал? Тогда назови мне этого человека… Я допрошу его хорошенько, тогда этого князя Унжу отправлю под суд, и ему не поздоровится…
— Ни в коем случае!.. Он здесь такую власть большую имеет, что и тебе до него не добраться! Нет, не затевай против него ничего, а позволь только мне уехать с тобой.
— Конечно, конечно. А пока будешь жить со мной, в одной комнате. Тебя будет охранять моя охрана.
Пир, устроенный Унжей в его честь, был не в радость Рюрику. Тяжёлое предчувствие сдавило грудь. Зачем он послал сюда кроткого, болезненного брата, в эту лесную глушь со своими дикими законами? Оставить надо было его возле себя, пусть помогал бы в мелких делах, сколько их одолевает его со всех сторон. Нет, власть проклятая, всё её мало, всё хочется раздвинуть пределы своего могущества шире и шире, подмять, придавить всех и вся, не считаясь ни с кем и ни с чем… И этот вождь племени весь хитрый, изворотливый, с плутовским взглядом светло-синих глаз, мелькает перед глазами, стараясь угодить ему, своему властителю… Разве можно было верить ему?
Через неделю пребывания в земле племени весь, когда заканчивался сбор дани и уже собирались в дорогу, проснулся Рюрик от какого-то толчка в сердце. Он некоторое время лежал, пытаясь сообразить, что произошло. Посмотрел в сторону кровати брата, и холодок пробежал по его телу. Синеус лежал лицом вверх, нос его странно заострился, и весь он стал похож на восковую фигуру. Ещё боясь поверить догадке, Рюрик медленно встал с постели и подошёл к нему, взял его руку. Она была холодной и безжизненной. И тут слёзы стали душить Рюрика. Он опустился на колени и, целуя ледяную ладонь брата, завыл:
— Прости меня, братишка родненький, прости меня. Это я тебя загубил…
Синеуса похоронили через три дня. Наблюдая, как его опускали в могилу, Рюрик думал о том, что вместе с братом он хоронит и своё намерение поставить во всех землях своих наместников. Видно, не удастся ему осуществить задуманное, не удастся скрепить государство в единое целое, как это произошло во Франкском государстве. Видно, должно пройти какое-то время, чтобы созрели условия и можно было потеснить власть племенных вождей[12].
В Ладоге Рюрик получил неожиданное известие: один из его обозов был захвачен и разграблен Вадимом. Это сообщили возчики, которых посадник отпустил с миром. Объявился-таки разбойник на большой дороге…
Вернувшись в Новгород, Рюрик послал на реку Волхов крупный отряд воинов под командованием Олега. Олег был зол на Вадима. Тому удалось дважды досадить ему: первый раз он разбил его войска под Ладогой, а второй — сумел ускользнуть из-под носа. Но в третий раз ему не удастся обвести его вокруг пальца. Он сожмёт бандитов в такое кольцо, из которого не позволит выскользнуть никому!
Прибыв в Ладогу, Олег, не медля ни одного дня, направил отряды в селения с таким расчётом, чтобы перекрыть людям Вадима все пути к бегству. А затем начал одновременное наступление, настойчиво приближаясь к логову лесных воинов. Сам ехал в передовых рядах, надеясь сразиться с самим посадником.
Вот сквозь деревья завиднелись землянки, издали похожие на небольшие заснеженные холмики; выдавали их только трубы, из которых поднимались к небу еле приметные дымки.
Олег дал команду, и конники ворвались в лагерь. Застигнутые врасплох, лесные воины пытались вскочить на коней, где-то вступили в сражение, но сопротивление было неорганизованное и беспорядочное, скоро все они были вырублены. Олег скакал из стороны в сторону, в запале задавал один и тот же вопрос:
— Где Вадим? Кто видел Вадима?
Наконец один из пленных махнул рукой в сторону леса:
— Туда убежал…
Олег припустил коня. Вскоре недалеко от лагеря заметил конские следы, погнал по ним. Скакал не” долго. Остановился. Между деревьями лежали трое зарубленных дружинников. Вадим снова исчез.
Сварун пришёл к Чуриле. Разговор шёл наедине.
— В ездовых у боярина работаешь?
— Зачем? Вчера пришли купцы, вернули долг. Собираюсь расплатиться с тобой.
— Не надо. Оставь себе. Вот тебе дощечка с твоим долгом. Сожги при мне.
Чурила повертел в руках переданную Сваруном дощечку с руническими письменами, подошёл к горящей печи и бросил в огонь. Снова сел напротив купца.
— Новое задание у меня для тебя, — сказал Сварун.
— Ни на какое задание я больше не пойду, — твёрдо ответил Чурила. — Хватит. Я расплатился с тобой, больше ничего не должен и ты меня не заставишь.
Сварун обжёг Чурилу колючим взглядом, сказал жёстко:
— Выполнишь каждое моё указание. Как скажу, так и сделаешь!
Лицо Чурилы стало красным, но он выдержал взгляд купца, проговорил упрямо:
— Никуда не пойду!
— Цыц! Замолчи! Ты у меня вот где! — и Сварун поводил перед его носом маленьким сухим кулачком. — Никуда не денешься! Понятно?
— Нет! Я свободный человек теперь и рисковать своей жизнью не намерен!
— Придётся.
Сварун откинулся на спинку стула, продолжал, язвительно поглядывая на ростовщика:
— Ты представляешь себе, что с тобой будет, если я сегодня же пойду к боярину Боеславу и подробно расскажу ему всю дорогу до прежнего лагеря Вадима и сообщу ему, от кого узнал про неё? Доживёшь ты после этого до завтрашнего дня? Думаю, и ты сам, и твоя семья будут вырезаны, а дом сожжён. Разве забыл, как поступают с теми, кто предаёт родичей?
По мере слов купца Чурила пригибался всё ниже и ниже к столу, по лицу его побежал обильный пот.
— Так что слушай и запоминай. Пойдёшь к боярину, захватишь какой-нибудь подарок для него. Поблагодаришь за помощь в трудное время, за выручку. А потом постарайся вывести разговор на Вадима, как ты ему сочувствуешь, ну и всё такое. Человек ты проверенный, надёжный. Думаю, он предложит тебе принять участие в помощи бывшему посаднику. А от тебя немногое требуется: помогать боярину, делать, что он попросит, и при этом хорошо запоминать, что будут говорить, и все сведения передавать мне. А я в долгу не останусь. Как расправимся с Вадимом и его приспешниками, обещаю тебе дать столько, сколько ты был должен мне — пятьдесят гривен. Сумма немалая, можно двадцать пять коней купить!
Чурила согласно кивал. Куда ему было деваться? Ведь он теперь со своей семьёй в руках этого невзрачного человечка, и не под силу ему вырваться из его цепких рук. Так и придётся, видно, до самой смерти служить ему верой и правдой. Впрочем, какая правда? Одно предательство нагромождается на другое…
Пошёл Чурила на другой день к Боеславу, прихватил с собой иноземное вино и чёрную икру, которые, как он знал, очень любил боярин. Но уже не так волновался, как в первый раз, поднаторел в обмане, навострился в коварстве.
— Что, опять за помощью? — спросил Боеслав не поднимаясь из-за стола. — Что-то, видно, не заладилось у тебя в жизни…
«Знал бы ты, боярин, как у тебя не заладилось! — подумал Чурила. — Тогда бы не только на порог своего дома не пустил, а собаками затравил насмерть!»
Но сам улыбнулся, ответил:
— Наоборот, с большой радостью пришёл! Купцы мне вернули долг, и теперь я богаче прежнего! Вот пришёл поблагодарить за то, что выручил в своё время и не дал пропасть ни мне, ни моей семье. А в благодарность принёс твои любимые кушанья!
Боярин подарку обрадовался. Посадил Чурилу рядом, стали выпивать. Видя, что Боеслав начал пьянеть, Чурила стал осторожно расспрашивать про Вадима.
— А кто его знает, где он сейчас мотается! — отвечал тот. — Подсобили мы ему тогда оружием. Думали, нападёт он на Новгород, а он что-то промедлил, тут зима наступила… Передают, будто разбили его недавно, скрылся куда-то…
— Если что, я готов хоть на край света ради него! Ненавижу этого Рюрика! Откуда он заявился? Даже бога нашего Перуна по-иному называет!
— Я тоже думаю, что недолго удержится он на престоле. Народ наш новгородский вольнолюбивый, не потерпит над собой насилия. Вот объявится Вадим, пойдём мы за ним все дружно, вернём верховенство народному вече!
Месяца через полтора Чурилу вызвал боярин сам. Они запёрлись в горнице, разговаривали шёпотом.
— Вадим в городе объявился, — сообщил боярин. — Надо готовиться к большим событиям.
— А где он остановился? — неосторожно спросил Чурила.
Боярин бросил на него суровый взгляд, отрезал:
— Не твоего ума дело. Или что-то замыслил?
— Нет-нет, — испугался тот. — Просто так спросил. Подумал, может, ко мне его пристроить?..
— Пристроили без тебя, не беспокойся. А теперь слушай, какое тебе будет задание. Потихоньку выпытывай среди своих людей, кто готов к борьбе против Рюрика. Беседуй, разузнавай настроение. И потихоньку объединяй вокруг себя недовольных. Но чтобы тихо! Чтобы комар носа не подточил! И организуй склад с оружием. Закупай без спешки. Лучше через подставных лиц. Сам не светись. Будь осторожен. Один неверный шаг — провалим всё дело! Понял?
— Понял, боярин. Как не понять. По острию лезвия идём!
— Так иди и действуй!
Чурила в тот же день пересказал весь разговор Сваруну. Тот пожевал сухими губами, проскрипел:
— Делай, как боярин приказал. И сообщай все новости.
— А что будет с теми людьми, которых я вовлеку в заговор?
— Разберёмся по ходу дела…
И для Чурилы наступили мучительные дни. Не набирать людей в свой отряд он не мог, это вызвало бы недовольство, а может, и подозрение боярина, а в то же время тяжело было врать и изворачиваться перед честными людьми, которые верили ему и шли на смертельно опасное дело. Он извёлся, похудел, стал нервным и раздражительным, и жена только удивлялась, наблюдая, как он изменился за последнее время. Пыталась было расспросить, но он пресёк её любопытство на корню:
— Помолчи. Не твоего ума дело!
Наконец Боеслав сообщил: выступаем 12 июля, в день Снопа-Велеса, когда бог Велес учил праотцов славян и землю пахать, и злаки сеять, и жать, и снопы вязать.
— В этот день, — сказал боярин, — весь народ выйдет на улицы, начнётся большое гулянье, и в толпе можно будет легко затеряться, не привлекая к себе внимания, а потом напасть на княжеский дворец.
Чурила тотчас заспешил к Сваруну.
— Вот и прекрасно! — обрадовался тот. — Накроем всех разом, да так, что только мокрое место от них останется!
После этих слов Чурила решил скрыть день выступления от своих людей и не выводить их на улицу. Сам он тоже никуда не пошёл, а целый день просидел дома, мучаясь и изнывая от неизвестности. Только на другой день он узнал, что сторонники Вадима собрались в центре города, а затем двинулись к дворцу, однако почти тут же были окружены и побиты. Только немногим удалось прорваться к воротам и бежать из города. В их числе был и боярин Боеслав.
Вадим сражался до конца. Весь израненный, он был взят в плен и отведён в подвал дворца. Через неделю на центральной площади ему и его соратникам отрубили головы, посадских людей посадили на кол, а к норманнам, замешанным в мятеже, применили старинную скандинавскую казнь: каждому из них со спины вырезали рёбра и через полученное отверстие вырвали лёгкие и сердце.
После восстания начался исход многих новгородских семей в Киев и другие города.
В Изборске Трувора встретили не очень приветливо. Оно и понятно: княжеский глаз появился, кому понравится! Воевода Хотибор, невысокий, широкоплечий, узкий в талии, с длинными вислыми усами, улыбнулся ему сухими тонкими губами и повёл в свой терем. С дороги по славянскому обычаю повели в баню, женщины как следует попарили князя, со смехом окатили горячей водой из деревянной лоханки, сопроводив добрым пожеланием:
— С гуся вода, с Трувора худоба!
Вот уж худым-то его было не назвать. Наоборот, он был толстым, дородным сорокалетним мужчиной, с солидным животом и двойным подбородком. Тяжело переступая, Трувор вышел в предбанник и присел, с наслаждением вдыхая прохладный, пахнущий берёзовыми листьями воздух.
Для него начиналась новая жизнь, которая не очень радовала: привык он к спокойной, размеренной жизни где-нибудь в сторонке, вдали от суеты, хлопот и забот. Так он жил на острове Руян, где корпел на складе одного из купцов-русов, недолго обитал в маленькой горнице в княжеском дворце рядом с Рюриком. И вот теперь направил его брат в отдалённый город-крепость Изборск, чтобы усиливать власть новгородского князя и крепить границу государства.
Одевшись, Трувор направился в терем воеводы. Там у крыльца его уже ждали слуги, кланяясь, провели в горницу. Он прилёг на пухлую перину, с наслаждением потянулся и стал уже подрёмывать, когда вошёл Хотибор.
— С лёгким паром! — весело проговорил он, а Трувор чутьём, которое никогда не подводило, знал,
«что с первого взгляда старый вояка за что-то невзлюбил и с трудом переносит его.
— Спасибо, — ответил он, раздумывая, встать ему или ещё полежать немного. Лень и усталость взяли верх, Трувор остался в кровати.
Воевода присел рядом.
— Может, что-то князю нужно? — спросил он, ощупывая лицо Трувора острым, внимательным взглядом.
— Спасибо, ничего. Хотя, поесть бы что-нибудь принесли.
— А я как раз за этим и пришёл, — тотчас оживился тот. — Пригласить тебя, князь, на наш скромный пир, который мы решили устроить в твою честь.
Трувор сглотнул слюну. Хорошо поесть — это была его слабость, видно, недаром он так растолстел.
— А что, — спросил он, — можно уже к столу?
— Конечно-конечно, — засуетился воевода. — Прошу в палату, там и столы уставлены, и гости собрались!
Трувор приоделся во всё праздничное: в сшитые из добротной материи штаны, которые заправил в червлёные сапоги, надел белую, окаймлённую золотым шитьём белую рубаху, подпоясался кожаным ремешком, украшенным узорными бляшками. Расчесав перед зеркальцем длинные прямые волосы, направился в сени.
Появление его гости встретили приветственным гулом, добрыми пожеланиями. Он сел во главе стола, рядом с воеводой. От всеобщего внимания чувствовал себя непривычно и стеснённо, но старался не подать и вида.
Встал со своего места воевода, поднял свой кубок, громким, властным голосом произнёс:
— Первый тост поднимаю за нашего дорогого князя Трувора! Пусть дадут ему боги здоровья и счастья, а нам благополучия и успехов под его мудрым правлением!
Он до дна выпил кубок, высоко поднял его и повернул вверх дном: дескать, убедитесь, опорожнил полностью и вы должны следовать моему примеру.
Перед Трувором было поставлено опричное блюдо, тем самым воевода признавал в нём хозяина пира. Из него Трувор раздавал куски гостям, сидевшим близко от него, а тем, которым не мог подать, отсылал на тарелках со слугами.
Слуги быстро разносили еду и питьё, которых было в изобилии. Вот воевода хлопнул в ладоши, и в палату трое слуг внесли богатые подарки князю: тут были и ценные шкурки пушных зверюшек, и искусно расшитая одежда и обувь, и — особо — драгоценности: браслеты, золотые цепи, кольца. Слуги кланялись Трувору и говорили:
— Чтобы тебе, князь, здравствовать!
Пир разгорался. В палате становилось весело, шумно. Трувор довольно много съел и выпил, стеснение его прошло. Он шумно сопел, изредка кидая любопытные взгляды на гостей. Внимание его привлекали женщины, которые сидели рядом с мужчинами и принимали активное участие в гулянье. Он тотчас выделил самую красивую из них. Она сидела недалеко от него, как видно, между отцом и матерью, вела себя скромно и сдержанно. У неё были нежные очертания лица, большие выразительные глаза, привлекательные пухлые губки. Одним словом, красавица. Трувор вздохнул: такие девушки были не для него. Он в них влюблялся, но они в него — никогда. Он мог только мечтать о подобной прелестнице, и он уже привычно стал представлять, как подходит к ней, приглашает в круг, а она, таинственно улыбаясь, павой плывёт перед ним, изредка одаривая его нежным, влюблённым взглядом.
Он оторвался от своих грёз, принялся за новый кусок жареной говядины. В это время явились музыканты с гуслями, гудками, сопелями, сурьмами, домрами, волынками, медными рогами и барабанами и ударили во всю силу; слуги и меньшая дружина кинулись в пляс.
Знатным плясать было не положено, они продолжили разговоры. Трувор почувствовал, как в груди расплывалась какая-то необыкновенная радость, палата вместе с людьми поплыла перед глазами. Ему захотелось петь. Раньше, когда он веселился на пирушке, его всегда просили исполнить какую-нибудь песню. Он к этому привык, и ему сейчас тоже хотелось показать своё умение. Он тяжело встал, отодвинул в сторону кресло и направился к музыкантам. Дождавшись, когда они закончили играть очередную пляску, подозвал гусляра и попросил:
— А ну-ка подыграй мне!
Он повернулся к сидящим за столом, выпрямился и, устремив взор куда-то в угол палаты, запел чистым, звонким голосом:
За столом сразу стало тихо. Голос Трувора, нежный и немного скорбный, хватал за сердце, от него по телу пробегала дрожь, он вызывал грусть и печаль, заставлял думать о чём-то хорошем и несбывшемся, звал куда-то в необъятные дали и немыслимую высь, сулил что-то хорошее, о чём мечталось, чего хотелось каждому в жизни. Тотчас некоторые пригорюнились, кое-кто стал утирать слёзы. Вдруг один из старых воинов громко стукнул кулаком по столу, так что зазвенела посуда, и проговорил по-пьяному надрывно:
— Эх, мать честная, и зачем я живу?..
Когда Трувор закончил пение, в палате долгое время стояла тишина. Слышно было даже, как за окном ворковали голуби. Потом кто-то всхлипнул, кто-то уронил ложку, и она звякнула о тарелку. Трувор недоумённо оглядывался вокруг, приходя в себя. А потом вдруг в палате возник шум, он нарастал, все дружно стали хвалить его за пение, некоторые подбежали, схватили за руки и повели к столу, стали наливать ему в кубок вина, чокаться с ним, выпивать. А он стоял среди них, высокий, толстый, с ещё бледным от волнения лицом и тихо, умиротворённо улыбался.
Когда он сел на своё место, его за плечи обнял воевода и стал говорить в пьяном откровении:
— Покорил ты меня своим пением, князь! Не скрою, встретил я тебя с недоверием большим и подозрением великим, показался ты мне человеком алчным и корыстолюбивым. Но теперь вижу, ошибался! Увидел я сейчас в тебе душу чистую и беспорочную. Верным слугой твоим буду, требуй от меня всё, что надобно, исполню со старанием и прилежанием!
В палате стало душно. Трувор решил прогуляться на свежем воздухе. Протолкнулся среди разгорячённых плясунов, вышел на крыльцо. День клонился к вечеру, стояла удивительная тишина, даже листва деревьев замерла, всё готовилось к ночному отдохновению. Трувор взглянул на догорающее красное солнышко, почему-то вздохнул и побрёл вдоль улицы, ни о чём не думая, лишь наслаждаясь умиротворением и покоем и в природе, и в своей душе. Скоро он вышел к воеводскому терему: улица имела форму кольца. Он этому нисколько не удивился, все города строились, приспосабливаясь к крепостным стенам, своей защите от бесчисленных врагов. Он уже хотел войти в помещение, как увидел ту девушку, которая понравилась ему на пиру. Она стояла возле дерева и смотрела на него. Его поразили её выразительные глаза, их взгляд из затемнённых глазниц был весёлым и доброжелательным. Он некоторое время колебался, подойти к красавице или уйти прочь, потому что была она очень красивой. Но что-то внутри его подтолкнуло, он сделал шаг и, внутренне замирая, приблизился к ней. Он молча с высоты своего роста смотрел на её ладненькую фигурку, прелестное личико. Она тоже разглядывала его, хитровато и задорно, и он чувствовал, что чем-то понравился ей.
— Ах, князь, — наконец сказала она, — как ты дивно пел!
Он пробормотал что-то невнятное и маловразумительное, переступил с ноги на ногу, всё более и более подпадая под её очарование.
— Наверно, все девушки сходили с ума, когда слушали твои песни! — продолжала она, и слова её звучали искренне, без насмешки.
Он сделал неопределённый жест рукой и наконец произнёс:
— Может, пройдёмся?
Она кивнула в знак согласия и пошла немного впереди его. Она была в светло-жёлтом шёлковом платье с отложным кружевным воротничком, перехваченном расшитым золотом поясом, по спине струилась толстая коса, перевязанная голубой лентой; на ногах у неё были сафьяновые башмачки под цвет платья. «Боярская дочь, — определил Трувор. — Волосы заплетены в одну косу, значит, незамужняя. Но лет ей уже много, может, все двадцать…»
— Меня зовут Снежей. А тебя, князь?
— Трувором… В детстве звали Трубором, а на острове Руяне, куда мы перебрались с братьями, стали меня величать Трувором. Так у них принято… Почему-то.
— А меня тоже дома как только не зовут: и Снежком, и Неженкой, и Снежаной. Кому как нравится…
— А папа твой?
— Боярин Рача.
— Он не принуждает тебя выйти замуж?
— Нет. После того как мой жених погиб в обороне города, он не заговаривает о свадьбе.
Помолчали. Трувор спросил осторожно:
— Ты до сих пор любишь своего бывшего жениха?
— Да, я его очень любила и много плакала после его смерти. Но сейчас стало забываться…
— А мне некого забывать…
— Почему?
— Да так вот получалось: кого я любил, меня не любили, а кто в меня влюблялся, мне не нравился. Поэтому до сих пор и не женился.
Она остановилась возле терема.
— Здесь я живу, — сказала она и встала прямо перед ним, пытливо глядя ему в глаза, словно чего-то ожидая. А им снова овладела проклятая робость, как это бывало всегда, если нравилась девушка. Он кашлянул, огляделся и произнёс:
— Красивый терем.
— Да, — подтвердила она. — Отец недавно его возвёл.
Снова наступило молчание. Он чувствовал, что надо предложить ей снова встретиться, но никак не знал, с чего начать, и одновременно боясь, что она откажет. «Ну что я, право, юноша, что ли, безусый?» — заругал он себя и наконец спросил хриплым голосом:
— А завтра… мы увидимся?
Она вдруг качнулась к нему, шутливо ткнула пальчиком в грудь и произнесла, обдав ослепительным взглядом:
— Жду тебя завтра на этом месте!
Потом крутнулась перед ним, так что платье облегло её соблазнительные бёдра, и быстро направилась в терем. У двери остановилась на мгновение, помахала ручкой и исчезла за дверью.
«Отчаянная девка, — подумал он обречённо. — Бросит она меня. Как есть бросит. Такие раньше и не глядели на меня».
Назавтра вечером Трувор шёл на свидание, заранее предрекая, что Снежа не выйдет к нему. «Постою перед её окнами немного и уйду, — решил он. — Не идти нельзя, я же обещал! Так что совесть у меня будет чиста, слово своё я сдержу, а там уж её дело, приходить или не приходить…»
Она ждала его. Он даже остановился от неожиданности, увидев её. Затем убыстрил шаг, подошёл, схватил её руки, прижал к своим губам, произнёс растроганно:
— Как я рад, как я рад…
Глаза её лучились, ослепляя его…
Они долго бродили по улицам, потом стояли под раскидистым деревом, говорили обо всём. Когда стали прощаться, Трувор неожиданно для себя наклонился к ней и поцеловал в щёчку. Она сразу зарделась, Это он увидел при свете неяркой луны, а потом она обняла его за шею и крепко поцеловала в губы. У него всё поплыло перед глазами, он неловко облапил её толстыми руками и прижал к себе.
— Как я люблю тебя, как люблю, — бормотал он почти в беспамятстве.
— Любимый мой, родной мой, — шептала она…
Утром рано его поднял воевода:
— Поднимайся, князь, беда! Летьгола и ливь идут на Изборск!
— Откуда известно? — спросил он, поднимаясь.
— Разъезды у меня на дальних подступах. Прискакал вестовой. Большой силой идут.
— Обороняться будем?
— Нет. Намерен я их упредить и дать бой на подступах к городу. Иначе большой урон могут нанести. Сожгут посевы, нищими жителей оставят.
— А что мне делать? Я ведь ни разу в битвах не участвовал.
Воевода присел на скамейку, стал наблюдать, как одевается князь. Вид у него был, конечно, не воинственный. С солидным брюшком, двойным подбородком, обложенный жирком. Но если одеть его в доспехи, дать щит и меч, то такой высоченный и толстый мужчина вполне сойдёт за богатыря? Князь-богатырь — это ли не вдохновляющий пример для воинов?..
Сказал:
— Руководить войском буду я. Ты же наденешь вооружение и встанешь под княжеским стягом. Больше ничего от тебя не требуется. Я буду рядом, в случае чего подскажу, как поступить в том или ином случае.
Войско выступило после завтрака. Трувор ехал на коне. Верхом ездить раньше ему приходилось редко, поэтому сидел он мешковато, клонясь из стороны в сторону, вдобавок скоро натёр ягодицы. Железное вооружение было надето на толстую стёганую материю, — отчего он сильно потел и часто вытирался платком. Воевода изредка хмуро посматривал на него, но ничего не говорил.
Гремели трубы, били барабаны, народ бежал рядом, криками подбадривая воинов. Впереди Трувора ехал знаменосец, ветер развевал красочный стяг со стремительно несущимся соколом — знаком Новгородского княжества.
К полудню вышли на обширный луг. Здесь было решено дать бой. На небольшом холме поставили стяг, возле него расположились князь и воевода, а войска начали растекаться в обе стороны, выстраиваясь в ровные линии.
Вскоре появился неприятель. Трувор подметил, что был он вооружён гораздо хуже изборцев: редко у кого видна была железная защита — панцирь или кольчуга; тело прикрывала звериная кожа или простёганная матерчатая одежда, редко мелькали металлические шлемы.
Противник изготовился к нападению. Воевода, внимательно следя за его передвижениями, сказал Трувору:
— Главное — выдержка. Что бы ни случилось, стой на месте, держись возле стяга. Во время битвы воины всё время будут смотреть на тебя. Для них сейчас ты — главное лицо, пример для подражания. Так что будь смелым и мужественным!
Трувор молча кивнул головой. У него мелко-мелко дрожали руки.
— И чего им надо в наших краях? — спросил он, чтобы как-то отвлечься от своих переживаний.
— Как что? — удивился Хотибор. — Пограбить! Ты ещё не успел осмотреть Изборск, но он является такой заманчивой добычей! В нём много торговых лавок, складов с большими богатствами. В Изборске торгуют и наши новгородские купцы, и все города Балтийского моря, и из Хазарии приезжают, и из далёкой Византии наведываются… Да мало ли торгового люда обретается! А ремесленников сколько, изделий ремесленных неисчислимо!.. Так вот, является порой в Изборск кое-кто из соседних племён, разносят весть о его несметных богатствах. Ну и находятся охотники поживиться. Но мы им сейчас покажем!
В войске неприятеля тем временем запели трубы, ударили барабаны, и лавина воинов с громким криком рванулась вперёд.
— Обрати внимание, князь, — наклонился к уху Трувора воевода. — Бегут эти дикие люди толпой. Полагаются они на первый натиск. Дескать, ударят изо всех сил, и мы побежим. Но видишь, как наши воины стоят? Ровной линией, строем. В глубину — десять рядов. Они смогут выдержать не только первый удар, но в состоянии выстоять долгий бой. Чего недостаёт этой дикой толпе. Вот посмотришь, ненадолго их хватит!
Неприятель приближался. Уже стали видны искажённые криком лица, и Трувору казалось, что бегут они прямо на него, что больше всего их прямо перед ним, а жиденькая цепочка наших воинов не устоит против такого бешеного напора, будет смята, и тогда неприятель накинется прямо на него, и он не успеет даже коня повернуть вспять и ускакать с поля боя. Ему виделось, что все мечи и пики врагов нацелены только на него, что все стрелы предназначены только ему… У него сжался и сильно заболел желудок, и стало мутиться в голове.
Он искоса взглянул на воеводу. Тот спокойно сидел на коне и невозмутимо наблюдал за сражением. «Всё в порядке, всё будет хорошо», — начал успокаивать себя Трувор, удерживаясь от поспешного бегства.
Вражеская толпа с треском и грохотом обрушилась на строй изборцев. Лязг оружия, истошные крики, ржание коней заставили содрогнуться Трувора. «Какие силы надо, чтобы выдержать такое? — с ужасом думал он, невольно вдавливая голову в плечи. — Как они разбирают, где враг, а где свой в этой страшной сумятице?»
Правый край изборцев стал медленно пятиться. Воевода тотчас тронул своего коня, подскакал к личной дружине, стоявшей позади холма, и повёл её за собой. Конники сразу перешли в галоп и, обогнув пеших воинов, стремительно ударили в бок противнику. Не ожидавший такого удара, враг заметался и стал отступать. Приободрились изборские пешие воины и усилили напор по всей линии сражения. Трувор видел, как заметались начальники подразделений противника, призывая своих воинов стоять до конца. Но было ясно, что враг надломлен, что у него пропал задор, иссякла вера в скорую победу.
Дружина воеводы между тем врубилась в толпу неприятеля и погнала её к лесу. Это было началом общего отступления врага. Началось преследование противника и безжалостное его истребление. Трувор снял шлем, вытер обильно лившийся по лицу пот. Он наконец-то свободно вздохнул, освободившись от навалившегося на него напряжения. Он натерпелся много страха, но выстоял. Теперь вот только неясно было одно: его страхи видел воевода, но станет ли он над ним подшучивать или промолчит?
Этим вопросом он мучился до тех пор, пока не возвратился Хотибор. Он прискакал на взмыленном коне, резко осадил прямо перед Трувором, крикнул всполошённым голосом:
— Видал? Как мы их! Эх, вечер наступает, а то бы всех добили!
Трувор взглянул на небо и несказанно удивился: солнце приближалось к закату, собираясь на ночной покой. Сражение продолжалось полдня, а ему показалось, что всего каких-нибудь полчаса!..
— Ну ты молодец, князь! — продолжал воевода тем же голосом. — Держался как бывалый воин! Настоящий князь к нам приехал в Изборск! — обратился он к воинам. — Слава князю!
— Слава! Слава! Слава князю! — кричали вокруг.
Развели костры, зажарили мясо, начался пир, который продолжался до полуночи. А утром войско тронулось в обратный путь. Победителей горожане выбежали встречать за крепостные ворота. Обнимали, кричали приветствия, слова благодарности, бросали цветы. Трувор оказался в центре внимания. Перед воротами его сняли с коня и понесли на руках. Он и не пытался сопротивляться, только сопел и отпыхивался, глядя в голубое, с кучевыми облаками небо.
Вечером встретился со Снежой. Она с разбега упала ему на грудь, замерла, а потом счастливыми глазами стала смотреть ему в лицо. Он гладил её по волосам. Наконец она сказала:
— Весь город только и говорит, какой у нас смелый и мужественный князь! Я столько хороших слов наслушалась о тебе, что чуть не задохнулась от гордости. Мне каждому хотелось рассказать, что это мой любимый, что он ко всему прочему добрый и ласковый человек…
Трувору стыдно было за незаслуженную хвалу, поэтому ответил:
— Какой я смелый человек. Боялся я очень!
— А кто не боится! В бою всякий боится, об этом много мужики рассказывают, когда возвращаются с поля сражения. Они говорят, что надо преодолевать свой страх. Ты поборол его, значит, мужественный человек!
— Но ведь мужики-то сражаются, а я назади стоял!
— Ещё бы князь бился в строю! Где это видано? Князь должен руководить своими воинами! Это даже я, женщина, знаю!
Растроганный поддержкой, Трувор привлёк её к себе и поцеловал в губы. Она тотчас ответила ему горячим поцелуем…
Они остановились в перелеске, расположенном возле города, сидели на поваленном дереве, облюбованном не одним поколением влюблённых парочек.
— Снежа, — спросил он, — ты хочешь, чтобы мы никогда не расставались?
Она посмотрела в его небольшие синие глаза и ответила:
— Да, Трувор, я хочу этого.
— Ты хотела, чтобы этому лету, нашему лету никогда не было конца?
— Именно этого я и хочу! — Она прильнула к нему всем телом и долго целовала его.
— Снежа, милая Снежа, — горячо говорил он, — я мало знаю ваш город, но хочу остаться в нём навсегда, никуда не уезжать отсюда… Ты выйдешь за меня замуж? — спросил он неожиданно.
Она чуть отстранилась, взглянула в лицо, как видно, стремясь понять правду ли он говорит или шутит, и, увидев решимость в глазах, прижалась к его груди и ответила счастливым голосом:
— Конечно, согласна. Ты для меня лучший на свете…
Свадьбу играли осенью. Из Новгорода приехали Рюрик, Эфанда и Олег. Рюрик был посаженным отцом, Олег — дружкой.
К терему воеводы, в котором по-прежнему жил Трувор, подкатила разнаряженная цветной материей и лентами коляска, в которую был запряжён белый конь. Невеста, одетая в белое платье, и жених, облачённый в чёрные свиту и штаны, заправленные в сафьяновые сапоги, сели в неё, и кони понесли их по улице. Следом скакала вереница празднично разодетых конников, бежали любопытные и дети, а за ними — собаки.
Свадебное шествие прибыло к капищу богини Лады. Это был насыпной холм, с деревянным изображением богини на вершине его. Лада была высотой в человеческий рост, на её длинном платье были вырезаны картинки, рассказывающие о семейной жизни человека. Вокруг холма были зажжены восемь костров.
Трувор и Снежа встали перед богиней, а жрец подходил по очереди к каждому костру и бросал в них зёрна овса, пшеницы, ржи и выливал немного вина.
После этого он произнёс молитву Ладе:
— Трувор и Снежа, вы рождаетесь и живете, подобно богине Ладе. Всю долгую зиму небесная Лада томится в плену снегов и сугробов. Но весной, умытая вешними водами, она является в мир с щедрыми дарами — дождями и тёплой водой. Там, где упала первая молния, вырастают первоцветы, чтобы своими ключами-цветами отомкнуть земные недра для буйного роста трав, кустов и деревьев. Так и вы до сих пор жили в своих тайных желаниях. А теперь наступила для вас долгожданная жизненная весна, когда вы, предназначенные друг для друга, соединяетесь в единую семью, чтобы продолжить вечную жизнь…
После этого жрец одел на безымянные пальцы Трувора и Снежи обручальные кольца, соединил руки и благословил их брак. Молодые пошли по кругу и бросили в костры свои жертвы.
От храма «дружки» повели мужа с женой долгой дорогой, чтобы они дольше жили вместе. Весь путь они обмахивали их платками, чтобы отогнать злые духи. В палате молодых усадили на вывернутую наизнанку шубу, чтобы жили богато. Серебряные бокалы с затейливыми рисунками были наполнены водой, перед брачной ночью им запрещалось давать хмельные напитки, таков был вековой обычай.
Потом начался свадебный пир, который продолжался три дня. Столы были завалены угощением, вино лилось рекой…
Перед отъездом Рюрик вёл долгий разговор с Трувором. Он сказал, что намерен укрепить границы государства. Для этого в трёх важных городах — Новгороде, Изборске и Ладоге — будут построены каменные крепостные стены, как это делается сейчас в Европе. Изборск прикроет Новгородскую землю от нападений с запада, а Ладога — от набегов норманнов с севера. Работа предстоит большая, потребуется много кирпича, а заводиков на всё государство только два, да и те маломощные. Хочет он, Рюрик, на средства купцов и бояр построить их ещё с десяток, за счёт казны выкупать кирпич и доставлять его на стройки. В Ладоге дело возглавит Олег, а в Изборске — Трувор.
Кроме того, надо будет прикрыть границу с востока, от могущественного соседа — Хазарского каганата. Для этого на Волге надо будет найти хорошее место и возвести новую крепость[14]. На юге расположена Русь с центром в Киеве, туда ушли и сумели закрепиться его воеводы — Аскольд и Дир. По слухам, начали войну со всеми племенами вокруг, могут добраться до Новгородской земли. От них где-нибудь под Смоленском следует построить ещё одну крепость[15]. Заодно в них будет производиться досмотр купцов, взвешиваться и оцениваться их товар, взиматься пошлина.
Скоро в Изборск пошёл первый кирпич, и у Трувора появилась постоянная забота: возведение крепостной стены. Хотя в Новгородской земле на время строительства каменных стен было запрещено всякое кирпичное строительство, возведение сооружения шло медленно, кирпича не хватало.
Сначала Трувор с головой ушёл в строительство, но потом оно ему надоело, и он перепоручил его другим людям. У него родилось двое детей, оба мальчика, он всем заботам предпочитал домашнее времяпрепровождение, забавляясь с малышами, любил подолгу поваляться в кровати и ещё больше растолстел. Однако это не мешало Снеже по-прежнему горячо любить его. Он выстроил для себя терем — снизу кирпичный, а вверху деревянный, для жилья, потому что в кирпичном помещении воздух был сухой, а в деревянном — живительный, пахнущий смолой.
Как-то вечером к нему пришёл воевода. Со всей семьёй поужинал, а потом остался наедине с Трувором и стал негромко говорить:
— Делать надо что-то, князь, а то разор получится. Наведался я тут на днях на строительство каменной стены. По дощечкам и руническим письменам проверил счета. И знаешь что? Воруют, сукины дети! Откровенно воруют! И не по мелочам, а телегами недостаёт кирпичей на стройке!
Он перевёл дух, так сильно волновался и переживал за стройку.
Продолжал:
— Я пытался было вмешаться, да окоротил меня каменных дел мастер Одолбя. Подчиняемся мы, сказал он, только князьям Трувору да Рюрику. Так что возвернулся я ни с чем и вот к тебе пришёл. Надо наводить порядок, а то стену никогда не возведём…
Трувор вызвал к себе Одолбю. Высокий, с серьёзным сосредоточенным лицом мастеровой, к его удивлению, нисколько не отрицал случаев расхищения кирпича.
— Да, князь, — сказал он, — из того, за что заплачено из казны, привезена только половина, а может, и меньше.
— Как же ты, негодяй, — возмутился Трувор, — смеешь так смело заявлять мне об этом? Сейчас же верни те деньги, которые присвоил себе!
— Так мне крохи достались. Детишкам на молочишко. А остальное ушло в другие руки.
— В какие такие руки? Кто сумел столько хапнуть?
— Как кто? Известно всем: бояре Вестрень и Божедуй, купцы Сварун и Влас.
— И ты сможешь повторить слова при Рюрике?
— Как не смогу. Конечно, смогу!
Трувор поехал в Новгород, прихватив с собой Одолбю. Оставил в прихожей, сам пошёл к брату. Рюрик, заметно постаревший, но ещё крепкий, встретил его с широко открытыми объятиями, усадил перед собой, стал расспрашивать про житьё-бытьё в Изборске, потом задал вопрос:
— Ты чего в Новгород? По делам каким или за покупками для супруги и деточек?
— Воровство открыл! Тати у нас в правительстве завелись!
— Что ты! Не может быть. Я вроде всех знаю, народ честный, мне преданный, страну свою любящий…
— Говори, говори! У себя под носом воров держишь и не видишь! Так вот сейчас открою глаза на твоих приспешников!
— Ну-ну, открывай, — усмехнулся Рюрик.
— На поставке кирпичей наживаются! Получают средства из казны, а в Изборск привозят только половину!
У Рюрика потемнели глаза:
— И доказательства есть?
— Да. Человек стоит в прихожей, готов подтвердить свои показания под присягой!
— Так, так, так. Кто же эти воры в моём правительстве?
— Бояре Вестрень и Божедуй, а также купцы Сварун и Влас. Змей ядовитых пригрел ты при своём сердце, брат!
Рюрик отвёл глаза. Долго молчал. Слышно было только шумное дыхание Трувора, не спускавшего взгляда с Рюрика. Наконец князь заговорил медленно и тихо, каким-то отстранённым голосом:
— Такое дело, брат. Эти люди, рискуя жизнью, составили заговор в Новгороде и помогли нам с тобой сесть на этой земле. Это они, не жалея денег, дали нам с тобой власть. Это они помогли мне победить на выборах, дали преимущество при голосовании на вече. Ты не знаешь всего, а я тут чуть было не попал на плаху, чуть моя голова не покатилась по окровавленному помосту на центральной площади. Не будь поддержки этих четырёх людей и ещё кое-кого, снова были бы мы лишены княжеского престола. Посадник Вадим был в полушаге от владычества над Новгородом. И знаешь, сколько они, эти бояре и купцы, вложили в это дело? Несчётно! Должен же я как-то с ними рассчитаться! Тем более что и сейчас они меня поддерживают изо всех сил. Как я могу их тронуть, а, брат?..
Трувор подавленно молчал.
Рюрик встал, прошёлся по горнице. Продолжал:
— Тут была такая заваруха! Победил я Вадима, его самого и многих людей казнил. Многие знатные и незнатные семьи бежали из Новгорода. Кто в Киев, кто в другие города. Кстати, в Изборск за последний год много новгородцев прибыло?
— Кто его знает! Не интересовался. О событиях в Новгороде извещён, но вот скрылись ли враги наши в Изборске, не знаю.
— А ты узнай и полюбопытствуй, чем они занимаются. Может, некоторых следует потрясти как следует, к ногтю прижать. А уж моих бояр и купцов предоставь мне. Жизнь, она, брат, такая сложная штука…
С тяжёлым сердцем вернулся Трувор в Изборск.
Но на пороге терема встретила его Снежа, обхватила за шею, стала целовать. Через плечо увидел он на столе букет свежих цветов, кувшин вина, его любимую закуску. Одной рукой он привлёк её к себе, а второй запер дверь.
— Я заждалась тебя, Трувор, — прошептала она ему на ушко.
Он освободился от её объятий, прошёл к столу, понюхал цветы.
— Я возьму три цветка и повешу над нашей кроватью, — сказал и устало опустился в кресло. — Как дети?
— Спят уже. Няньки с ними. Я уже позаботилась обо всём.
Снежа уселась к нему на колени. Он обнял её и окунулся лицом в её густые, дурманом пахнущие волосы.
— Я с ума схожу без тебя, — проговорил Трувор, забывая обо всём на свете…
Ночью он вдруг проснулся. Внезапно, будто кто-то толкнул в бок. Долго глядел в потолок. Ломило сердце, видно, сказались дорога и переживания. В горнице было душновато, как бывает перед грозой. Мерно посапывала Снежа.
Трувор встал, подошёл к кадушке, зачерпнул ковшом воды, выпил. Боль не проходила. «Пойду, подышу свежим воздухом, сердце само успокоится», — подумал он и в белой длинной рубашке направился к двери, без скрипа открыл её, вышел на крыльцо. Ночь окутала его приятной прохладой. Сердце билось сильно и неровно, но боль, кажется, начинала отступать.
Внезапно Трувору послышался какой-то шум в кустах. «Собака, наверно, осталась ночевать», — подумал он. Вдруг недалеко метнулась тень, и, прежде чем он успел что-то сообразить, перед ним возникла какая-то фигура, качнулась в его сторону, и он почувствовал резкую острую боль в затылке.
«За что?» — хотел он спросить, но вместо слов из горла вырвался хрип. Трувор откинулся назад и увидел, как огромное звёздное небо страшно сдвинулось и опрокинулось куда-то вбок. Глаза застлала непроглядная темень.
— Это ему за Вадима! — услышал он злой, резкий голос, и всё ушло от него.
Укрепившись у власти, Рюрик стал внимательнее присматриваться к границам государства. Его беспокоил север. Столетие терзали Новгородскую землю своими набегами норманны. Их привлекали драгоценные меха, высоко ценившиеся на мировых рынках. О сказочно богатой Биармии (Перми) в Скандинавии складывались саги, о ней мечтало не одно поколение викингов. В Биармию они проникали, не страшась штормов и ураганов, через Северный Ледовитый океан, а также через Ладогу, которая открывала путь не только к богатствам Новгородского края, но и путь в Хазарию, где викинги имели наилучшие возможности для сбыта пленников. За собой морские пираты оставляли разорённые селения, сожжённые дома, опустошённые земли. Надо было попытаться остановить такую беду.
Когда Олег прибыл из Ладоги на короткую побывку в Новгород, Рюрик повёл с ним длинный разговор по этому вопросу.
— Шалят твои земляки по берегам Волхова? — спросил он Олега.
Тот замер на некоторое время, готовя ответ (каменное лицо его при этом было невозмутимо), проговорил спокойно:
— Являлась пара отрядов, но мне удалось с ними договориться.
— Откупился?
— В любом случае, это дешевле.
Они оба участвовали в набегах, знали, чего они стоят.
— Я вот о чём думаю, — голос Рюрика стал тихим, выражение лица задумчивым, словно говорил он о чём-то сокровенном и очень дорогом, а он просто вспоминал в это время свою юность, — как бы нам наладить связи с викингами Скандинавии и договориться о том, чтобы они не трогали наши земли? Как ты думаешь, возможно ли такое?
Олег пожевал сухими жёсткими губами, ответил:
— Стоит попытаться. Сейчас набрал силу и приобрёл большую известность Гастинг, с которым я когда-то ходил в поход по Франции, Испании и Италии…
— Так, так, так. Мне он тоже хорошо известен. Наши пути с ним пересекались однажды…
— Мы с Гастингом пережили много славных происшествий, которые никогда не забываются, и расстались хорошими друзьями. Вот к нему стоит обратиться. А он своим влиянием среди викингов сможет остановить нападения на наши земли.
— Когда-то мне пришлось помогать этому Гастингу. Он был осаждён датским королём Готфридом в городе Ставангер, и славянская флотилия отогнала датчан и спасла жителей от разграбления. Гастинг тогда назвал меня своим побратимом.
— Это очень важно, — поднял тяжёлые веки Олег. — Побратимство у викингов считается не менее прочным, чем кровное родство. Это надо обязательно использовать.
— Да, но как?
Олег некоторое время думал, потом сказал решительно:
— Тебе отлучаться из страны нельзя. Отправлюсь я. Надо будет собрать корабль с хорошими подарками. Скупиться не следует, вернётся сторицей.
— Собирайся! — стукнув по подлокотнику кресла, решительно проговорил Рюрик. — Драгоценных мехов не пожалею. И прибавлю к ним кое-что существенное!
Олег пробыл в Скандинавии с полгода, вернулся чрезвычайно довольным. Рассказывал:
— Гастинг ходил на Францию, но не совсем удачно. Когда я прибыл в Скандинавию, он собирал новые силы, чтобы вторично потягаться с королём Карлом Лысым. Ну и, разумеется, как всегда бывает, когда сколачиваешь ватагу, очень нуждался в средствах, и наши подарки ему пришлись весьма кстати. Принял он меня очень хорошо, расспросил про наши края, Биармию. Удивлялся моим рассказам о необъятности страны, её богатствах. Тебя тоже помнит, считает побратимом. Твёрдо обещал поговорить с викингами, чтобы они прекратили свои набеги на наши земли. Уверен, слово он сдержит.
— Значит, северные земли у нас теперь в безопасности[16], — промолвил Рюрик и вдруг спохватился: — А как же я про самое главное-то тебе не рассказал! Пойдём, пойдём со мной в светлицу к Эфанде! Она такой подарок преподнесла!
Олег уже догадался: когда он отправлялся в Скандинавию, сестра была беременной. Вот только кого она родила: девочку или мальчика? Для Рюрика было крайне важно получить наследника. А раз он такой весёлый и взбудораженный, то наверняка появился сын!
Так оно и было. В кровати, обложенная пуховыми подушками, лежала Эфанда. Лицо её сияло от счастья. Рядом с ней посапывало крохотное существо со сморщенным личиком.
— Сын! — с гордостью объявил Рюрик. — Будущий князь новгородский!
— Богатырь, богатырь, ничего не скажешь! — изрекал Олег, радуясь за сестру и за шурина. — Придёт время, и народ преклонит перед ним колени в знак покорности!
— Преклонит! Обязательно преклонит! — с восторгом вторил ему Рюрик.
— И какое вы дали ему имя?
— В этом вопросе распоряжалась Эфанда, — ответил Рюрик. — Ей было труднее всех, ей было и решать.
— Неправда! — возразила с улыбкой Эфанда. — Все эти месяцы я была самой счастливой на свете! А сейчас я на верху блаженства! Вы только посмотрите на это чудное создание. Разве может быть что-нибудь прекраснее на свете!
— Тогда я догадываюсь, — сказал Олег. — Моя сестра назвала сына в честь своего деда. Так принято в нашем роду.
— Угадал, братец. Нашему малышу мы дали имя Игорь.
— Мне оно тоже очень понравилось — звучное и красивое имя, — произнёс Рюрик.
В мужской компании отметили рождение наследника. Постепенно разговор перешёл на государственные дела.
— Отныне наше внимание должно быть направлено на Хазарию, — говорил Рюрик. — Как бы мы ни крутили, столкновение с ней неизбежно. Или мы установим с ней равноправные торговые отношения, либо нам прозябать в наших северных краях, отсечёнными от богатейших южных стран — Персии, Индии, Арабского халифата…
Огромный Хазарский каганат был в зените могущества. Его земли простирались от предгорий Кавказа до верховья Волги и от реки Урал до Днепра. Огромное хазарское войско на равных сражалось с армиями Византии и Арабского халифата, отражало нападения лихих кочевников. Кагану платили дань многие народы: эрзя, мещера, мокша, буртасы, черемисы, мурома, венгры, ясы, аланы, касоги. В зависимость от него попали и славянские племена: северяне, вятичи и поляне. Влияние Хазарского халифата в мире было столь велико, что соседние с ним правители за великую честь почитали именовать себя каганами, несколько столетий киевские князья носили этот титул.
— Нам надо укрепиться в верховьях Волги, чтобы в наших руках оказались пути в Персию и Индию, — говорил Рюрик. — Без этого не сможет успешно развиваться наша торговля. Для этого в земле меря я намерен построить сильную крепость и тем самым достичь решения двух задач: надёжно встать на волжском торговом пути и остановить передвижение каганата на север. Это наверняка не понравится могущественному правителю.
— Схватка с каганом неизбежна, — поддержал его Олег.
— Значит, к ней надо готовиться загодя и во что бы то ни стало выиграть её.
— Для этого важно было знать каждое движение в столице Хазарии. Конечно, нас оповещают купцы, но на сей раз этого мало. Хорошо бы послать в Итиль своего человека…
— Я уже думал об этом. И даже прикинул, кто бы сгодился для такого задания. Сварун, на твой взгляд, сумеет выполнить наше поручение?
Олег пожевал жёсткими губами, ответил после непродолжительного молчания:
— Лучшего не найти. Умный, выдержанный, хитрый.
— Тогда зовём его и разговариваем.
И, уже попрощавшись, Рюрик спросил Олега:
— Никаких новостей из Изборска не поступило?
Он спрашивал об убийцах Трувора. Тогда по горячим следам поймать их не удалось. Посадник сказал, что, по-видимому, злые люди пришли ко дворцу, чтобы чем-то поживиться, и на пути у них попался князь… Рюрик вспомнил брата перед погребением. Он и мёртвым лежал как всегда. Удары были нанесены по затылку, и его такое родное, такое прекрасное лицо не пострадало. Если бы не смертельная бледность, Рюрик решил бы, что он спит. Но кожа была мраморной белизны, в ней не было живого тепла. Всю жизнь брат жил как бы в себе, занятый своими мыслями, своими переживаниями, ни на кого не жалуясь, ни к кому не имея претензий. А сейчас на его лице было такое выражение самоуглублённости, будто он додумывает какие-то свои сокровенные мысли… Ах, брат, брат, знать бы, что такая нелепая смерть поджидает тебя, разве направил бы я тебя в этот городишко!..
— Пока нового ничего нет, — ответил Олег. — Воры не найдены.
— Может, вовсе не воры его убили, а кто-то из сторонников Вадима? — спросил Рюрик.
— Едва ли. Я установил за ними слежку, пока никаких сведений нет. Даже слушок малый не пролетел…
— Много ли семей перебралось из Новгорода во время этой бучи?
— В Изборск прибыло до полутора десятков.
— Гляди за ними в оба глаза. Чуть что, сам знаешь как поступать.
— Пощады не будет!
— Кто же они, эти злыдни?
Тёмная ночь скрыла все следы. Вот так почти одновременно ушли от него оба брата. Кажется, недавно были рядом, а теперь только в мыслях или снах они будут встречаться, пока сам через какие-то годы не отправится к ним, чтобы уж потом никогда не расстаться…
Через месяц Сварун на нескольких телегах, груженных товаром, выехал из Новгорода. На Волге его ждал торговый корабль, на котором он поплыл вниз по течению. По обоим берегам расстилались бескрайние леса, изредка попадались селения, на кромку воды выбегали голопузые ребятишки, приставив ладони ко лбу, провожали взглядами судно. После слияния Волги с Окой река стала широкой и полноводной, оправдывая своё название — вольготная, необъятная… Впрочем, Сварун уже плавал этим путём, знал, что теперь она называется не Волгой, а Итилем, и так до самого Каспийского моря.
А вот и Булгар, столица Волжской Булгарии. Деревянные крепостные стены на высоком волжском берегу, в беспорядке разбросанные домишки, перемешанные с юртами: булгары постепенно переходили от скотоводства к земледелию, от кочевой жизни к оседлости. И, конечно, шумный восточный базар, на который съезжались купцы со всего света. Но Сварун не собирался здесь распаковывать товар, он спешил в Итиль.
Вскоре берега стали менять свой вид. Сплошные леса уступили место перелескам и просторным лугам, которые незаметно перешли в однообразную степь.
Потом река раздвоилась. Направо пошло основное русло, влево — менее полноводная Ахтуба, по ней и направил своё судно Сварун.
Местность сразу чудесным образом изменилась. На берегах и многочисленных островах между Итилем и Ахтубой раскинулись многочисленные селения из глинобитных домишек, выкрашенных в белый цвет, тянулись бесконечные сады и бахчи, на которых зрели дыни, арбузы, помидоры, ровными линиями выделялись ряды виноградников, колыхались светло-жёлтые поля дозревающей ржи и пшеницы. И всюду люди, которые копошились среди этой пышной зелени, орошаемой благодатной влагой великой реки. Сварун знал, что здесь жили хазары-земледельцы, плодами своих трудов кормившие половину страны. Эти земли являлись сердцем Хазарии, её основой, её опорным краем.
Чем ближе к столице каганата, тем немилосерднее жарило солнце. Из солончаковой степи, начинавшейся сразу за орошаемыми участками и пропадавшей в дрожащем мареве раскалённого воздуха, доносился сложный, слегка приторный запах, непривычный для русского человека.
Наконец показался Итиль, столица Хазарского каганата. Огромный город был расположен в среднем течении Ахтубы, на узком длинном острове; с востока его омывала Ахтуба, с запада — Итиль; пригороды его раскинулись по берегам обеих рек; к одному из них вёл деревянный мост, к другому переправлялись на лодках.
Возле пристани стояла масса судов самых различных видов и конструкций. Сварун узнал здесь и лодки русов, и корабли с высокими бортами, приплывшими из Персии, и арабские каравеллы, и византийские лёгкие суда, которые перетаскивались по перешейку между Доном и Итилем, и ластовые суда норманнов… Поистине купцы всего мира собрались в столицу Хазарии!
Сварун причалил к месту, где стоял склад, в котором он разгрузил свой товар, закрыл его на замок и, выставив охрану, направился в город. Он при каждом приезде не уставал поражаться красоте столицы Хазарии. Правда, перед крепостной стеной, сложенной из каменных глыб, было много мазанок и юрт кочевников, но центр города состоял из широких улиц с добротными деревянными, глинобитными и саманными домами; кирпичным был лишь дворец правителя.
Столица утопала в зелени садов и деревьев. Маленькие базарчики начинались прямо на окраине и тянулись бесконечной чередой до самой центральной площади — главного базара. Неудивительно: добрая половина населения торговала всем, чем могла, а вторая кормила и обслуживала торговцев. Здесь были торговые ряды с мясом — бараниной, говядиной, свининой и кониной; рядом с ними — рыбный ряд, где лоснились на солнце тушки стерлядей, лежали похожие на небольших свиней осётры, висели сушёные тарань и вобла, вяленые лещи, с носиков которых стекал жир; в ящиках трепыхалась разная мелочь: окуни, пескари, плотва; бочки были набиты солёной каспийской сельдью… Немного пройти — и взору представлялись горы арбузов, дынь, помидоров, перцев, баклажанов, яблок, груш, апельсинов, абрикосов, лимонов… Богаты были оружейные ряды, где были на выбор византийские, арабские, скандинавские, славянские мечи, всевозможные виды копий, щитов, секир, кинжалов, медных и железных панцирей, простых или позолоченных, разукрашенных различными рисунками; тут были шлемы, палицы, кольчуги, набедренники, обручи. Немного пройтись — и можно было купить высокие выгнутые сёдла, ратную сбрую с искрящимися украшениями, узды, бубенцы, которые веселили всадников во время езды. А следом шли ряды с коврами из Шемахи, Персии, Сирии и Индии с затейливыми орнаментами и рисунками и пестревшими яркими красными, коричневыми, зелёными, жёлтыми красками. Поражали покупателей изделия ювелиров из золота, серебра и драгоценных камней. Рядами стояли самых необыкновенных форм кувшины и светильники. Портные предлагали свои изделия как для знати, так и для простого народа. Стояла искусно изготовленная мебель из ореха, дуба и пальмового дерева…
Вдоль рядов неторопливо прохаживались покупатели: хазары в длинных полосатых халатах, евреи в чёрных одеждах и жёлтых развевающихся шарфах, армянки в чёрной власяной маске, скрывавшей чёрные лучистые глаза, византийцы в необычных фиолетовых одеждах с вытканными павлинами, тиграми и другими экзотическими животными, арабы в чёрно-жёлтом одеянии, светловолосые, голубоглазые славянки. Каких народов здесь не было! В раскалённом, пропитанном пылью воздухе раздавались выкрики торговцев, ржание лошадей и рёв ишаков и верблюдов, щекотали нос острые запахи тут же изготовляемой снеди. В этом столпотворении Сварун чувствовал себя уверенно и спокойно: он всю жизнь торговал, любил своё дело и здесь он был на месте.
Он шёл к еврейскому купцу Самуилу, с которым был давно знаком и поддерживал дружеские отношения, настолько дружеские, насколько они возможны между торговыми людьми. Самуил был близок к правящим кругам Хазарии, часто давал дельные советы, которые позволяли Сваруну разбираться в сложной внутренней обстановке страны. Кроме того, через него он поддерживал тесные отношения с еврейской общиной, за последние годы получившей огромную власть в стране. Дело в том, что Хазария славилась своей веротерпимостью и пригрела на своей земле многих гонимых за религиозные верования, в том числе и иудеев. После разгрома арабами среднеазиатского государства Согдиана был порушен Шёлковый путь, шедший из Китая в Европу. Еврейские купцы, проживавшие в Хазарии, взялись за его восстановление. Они перенесли его севернее Каспийского моря через город Итиль, и китайские товары стали доходить до Франции и Испании. Им удалось обновить Янтарный путь от Балтийского моря до стран Востока, поддержать торговцев по Волге, которые везли свои товары из Биармии (Перми) — страны мехов. Люди грамотные, с высокой древней культурой, они кстати пришлись хазарским правителям. Постепенно тюркская знать стала ведать только военными делами в государстве, а гражданские передоверила евреям, которые стали у неё чиновниками, советниками, дипломатами, финансистами. Государственной религией Хазарии становится иудаизм.
Самуил встретил его очень радушно, обнял и усадил за стол, на котором были кувшин вина, виноград, чай, орехи. Русоволосый и голубоглазый, он не был похож на своих соплеменников, видно, кто-то в его роду был выходцем из северных стран и наложил на своих потомков заметные следы. Часто пошмыгивая вечно простуженным носом, он вежливо расспрашивал Сваруна о его родных, интересовался, как он добрался до Итиля, сам отвечал на вопросы русского купца. Тогда Сварун вынул из сумки подарки — меха песцов и горностаев, которые привели Самуила в восторг: в Итиле это было настоящее богатство!
Наконец разговор подошёл к интересующей Сваруна теме. Он знал, что в руководстве каганата шла борьба тюркской и еврейской партий, и надеялся извлечь выгоду из этой борьбы или, как он говорил, намерен был поймать в мутной воде золотую рыбку.
— Хотелось бы мне, — начал говорить он, старательно подбирая слова, — наладить надёжную связь с кем-нибудь из окружения кагана, чтобы не ошибиться при принятии важных решений в торговле на рынках Итиля…
Самуил вскинул на него быстрый внимательный взгляд, подумал, не спеша ответил:
— Нужный человек в правительстве торговцу — нужен, ты прав. Только не там его ищешь.
— Каган — верховный правитель Хазарин. Где же ещё могут быть знающие государственные тайны люди?
— Только не во дворце кагана. Не так давно в стране произошли большие перемены, о чём тебе надобно знать…
И Самуил поведал, что да, трон занимает великий каган из династии Ашина. Но теперь власть его условная, для видимости, несуществующая, символическая. Он только царствует, но не правит. Он не издаёт ни приказов, ни каких-либо распоряжений. Он лишён всякой власти. Каган живёт затворником в своём дворце, самом крупном и красивом в Итиле. Даже высшие чиновники и военачальники редко допускаются лицезреть божественного кагана. Он нужен для страны, он объединяет народ воедино в самые ответственные моменты, появляется на виду воинов в сражениях, чтобы вселить в них новые силы и веру в победу. Но если случается засуха или поражения в войне, то люди идут ко дворцу и кричат, что ослабла божественная сила кагана, и требуют убить его. И кагана убивают, если войско не защищает его. Нового кагана ведут во дворец и, накинув на шею верёвку, спрашивают, сколько будет он править-царствовать? Если через это число лет он не умирает, его убивают… Но если он называет большое число лет, то его убивают в сорок лет, потому что после сорока лет у человека убывает божественная сила…
— Но во всех соседних странах страшатся гнева кагана, почитают его верховным правителем Хазарин! — произнёс поражённый Сварун.
— Настоящим правителем страны является бек. В его руках армия, государственный аппарат, финансы. Недаром арабы называют его каганбеком или даже царём. Власть его стала наследственной. Но он ведёт скромный образ жизни, оставляя весь блеск правителя кагану, к нему он является только босиком, подчёркивая своё ничтожество…
— Стало быть, своего человека надо искать среди окружения бека…
— Да, только там. Только там решаются дела на государственном уровне.
— И сложно подобраться? — птичья головка Сваруна вжалась в худенькие плечи, и весь он как бы уменьшился в размерах. Он боялся ошибиться хотя бы в одном слове. Самуил ответил не сразу. Сначала сложил губы трубочкой, шумно втянул воздух, поморгал голубыми глазами и наконец произнёс решительно:
— Есть у бека сын-шалопай. Завёл гарем, ведёт разгульный образ жизни. Денег, разумеется, ему не хватает…
— Не могу понять, — озадаченно проговорил Сварун, — знать хазарская приняла иудаизм. Ваша религия запрещает многожёнство. Как же допустили гарем у этого царского отпрыска?
— А принятие новой религии не изменило быта местных богачей. Как имели они гаремы раньше, так продолжают содержать и в наше время. Что поделаешь, приходится нам, поклонникам бога Яхве, мириться с таким положением.
— Да, такому дитя много требуется денег на различные утехи! Вот он-то мне как раз и нужен!
— Но он дорого тебе встанет! Могут расходы перевесить доходы!
— Не важно. Убыток потом возверну!
— Хорошо подумал?
— Не сомневайся. Мне не двадцать лет!
— Ну смотри. Я остаюсь в стороне.
— Конечно, конечно! Но за знакомство с сыном бека с меня сорок мехов.
— Тогда Самуил сегодня же начнёт хлопоты.
Сын бека, Мугань, оказался тридцатилетним повесой, со смазливым лицом, нагловато-умильной улыбкой, готовым в любую минуту и унижать и унижаться. Сварун раскусил его с первого взгляда. Такой при случае мать родную продаст. Конечно, на этого бездельника ему придётся потратиться, но и он, Сварун, вытянет из него всё без остатка!
— И чем же может удивить меня новгородский купец? — спросил Мугань, оглядывая чисто прибранную, с побелёнными стенами комнату, где жил Сварун. В помещении они были одни.
Сварун молча выложил перед ним ворох драгоценных мехов. У сына бея разбежались глаза.
— И что требуется от меня? — сглотнув слюну, спросил он.
— Немного, — просто ответил Сварун. — Будешь извещать меня о военных намерениях отца. Куда он намерен будет направляться в поход, против кого станет собирать войско.
— А ты представляешь себе, что за такое предложение тебя вздёрнут на первой же виселице?
— Конечно, но ты не донесёшь на меня.
— Почему ты так уверен?
— Очень просто. Тогда ты не получишь ничего из моего состояния. Я тебе показал только самую малую толику, а оно, поверь мне, немалое!
— По закону Хазарии, конфискованное имущество преступника переходит в руки властителя!
— Да, в руки твоего отца, но не тебе. К тому же я не так глуп, как тебе представляется. У меня нет ничего, кроме того, что лежит на столе. Абсолютно ничего! Всё остальное записано на другие имена и недоступно хазарскому правосудию!
Мугань присел на скамейку. Он вдруг вспотел, но даже не пытался вытереть лицо. Дрожащими руками погладил меха, некоторое время помолчал, потом произнёс глуховатым голосом:
— Хорошо, я согласен. Какие твои условия?
Сварун с облегчением откинулся на спинку кресла. Ответил:
— За каждое известие я плачу немедленно. В зависимости от важности сообщения. Станешь посылать ко мне доверенного человека, с ним я буду отправлять оплату. А сейчас вручаю эти меха как залог нашего дальнейшего сотрудничества.
Потянулись однообразные дни. Сварун для вида приторговывал на базаре, но главным было поддержание связей с Муганем. Они осуществлялись через Чегиртке, весёлого, беззаботного, но смышлёного парня, который слово в слово пересказывал важные сведения из дворца, сообщённые ему его господином, Муганем. Несмотря на большие расходы, Сварун был доволен. Теперь он знал каждое движение мысли бека, его планы и намерения.
Но тяжело переносился им местный климат. Мучили песчаные бури. От песка нельзя было нигде спрятаться. Он проникал всюду, каким-то образом просачивался в невидимые щёлки, лез в глаза, нос, рот, противно хрустел на зубах. Не лучше оказалась и зима — бесснежная, с частыми оттепелями. На улицах был постоянный гололёд, свирепый ветер сбивал с ног, резал лицо, выматывал душу.
Полегче стало с наступлением весны. Яркое солнце вселило силы и радость в старческое сердца Сваруна, уверенность в скорое окончание начатого дела. От Муганя стали поступать известия о подготовке военного похода против Новгородского княжества. Наконец Мугань сообщил: войска выступят в первых числах июня. Сварун тотчас начал собираться на родину.
Накануне дня отъезда, рано утром, в дверь раздался условный стук. Это был Чегиртке. Сварун снял крючок. Тотчас в комнату ворвались хазарские стражники, схватили его и кинули на пол. Начальник стражи, здоровенный хазарин, по-хозяйски уселся в кресло и стал задавать вопросы:
— Купец из Новгорода?
— Да. Сваруном меня звать.
— Знаю. Мы за тобой давно следим. Торговлей ты для вида занимаешься, а главное твоё дело — выведывание замыслов великого кагана. Сведения передаёшь новгородскому князю.
— Я приехал с товаром в Итиль, но мной овладела болезнь, и всю зиму я провалялся в постели. Ничем не интересовался, ничего не выведывал. У меня сил на это не было.
— Знаем про все твои болезни! Нам известно, через кого ты получал секретные сведения. Этот человек у нас в руках, и он нам всё рассказал!
«Значит, Чегиртке схвачен и меня выдал, — лихорадочно соображал Сварун. — Но сына бека они тронуть не посмеют. Пока не посмеют! Но если я заговорю, ему несдобровать. Доложат беку, бек ему руки окоротит. Он это понимает и должен меня спасти. Вот только как подать ему весточку из тюрьмы?.. Ничего, ничего, главное — спокойствие. Посижу в камере, огляжусь, подкуплю кого-нибудь из охранников…»
Между тем стражники в комнате перевернули всё вверх дном, доложили начальнику, что ничего ценного не найдено.
— А ему ничего и не надо, — пошутил вдруг начальник стражи. — Мы его сейчас отведём на главную площадь, и палач отрубит голову.
«Неужели сегодня меня казнят? — похолодело всё внутри у Сваруна. Хоть и стар был уже, но умирать не хотелось, а выхода из создавшегося положения он не видел. — Умру и даже не успею предупредить Рюрика о нападении хазар…»
Его вытолкали из дома и повели по улице. По тому, какую дорогу выбрал начальник стражи, он понял, что его ведут на центральную площадь, где стоял помост для казни. Сварун видел его неоднократно, но никак не предполагал, что ему когда-то придётся взойти на него и положить голову на плаху. Он почувствовал, как внутри, где находился желудок, стало подсасывать, будто от голода, а потом всё его тело охватила противная мелкая дрожь, мысли начали путаться, и всё назойливо лез один и тот же вопрос: «Почему я должен умереть? Почему именно я, а не кто-нибудь другой?..»
Вдруг впереди послышался какой-то странный шум, какофония звуков, и появилась необыкновенно красочная процессия. По улице скакали всадники, громко крича: «Великий каган! Великий каган! Падите все! Падите лицом вниз!».
Сварун знал, что три раза в год каган проезжал по улицам Итиля. Встречные падали ниц в дорожную пыль, закрывали глаза, будто ослеплённые солнцем, и не поднимали головы раньше, чем каган проедет мимо. Ужасной была участь тех, кто пытался кинуть хоть один взгляд на него: его тотчас пронзали копьями и бросали лежать на дороге и никто не имел права убирать и хоронить, пока от несчастного не оставались белые кости.
Процессия приближалась. Впереди на чёрных конях ехали музыканты. Гремели трубы и литавры, били барабаны, раздавались пронзительные звуки рожков и флейт. Следом за ними на белом коне ехал каган в белом шёлковом одеянии, расшитом золотой и серебряной вязью; на плечах у него красовался пурпурный зеленовато-фиолетовый плащ, затканный золотом, он блестел на солнце яркими узорами; на голове у него был золотой венец, усыпанный драгоценными камнями. Чуть позади ехали двое слуг и двигали опахалами. Следом двое воинов в красочных одеяниях держали в руках символы власти: золотой меч с мощной рукояткой и огромную медную булаву с ярко блестевшими на солнце рубинами, сапфирами, топазами и аметистами.
На некотором расстоянии от кагана двигались всадники с красочными знамёнами, стягами и хоругвями; за ними, сдерживая коней, скакали воины, вытягивая вертикальную щетину копий, сверкающую на солнце желтизною золота. Далее шла личная гвардия кагана, в чешуйчатых панцирях и кольчугах, с круглыми расписными щитами, мечами, секирами, палицами и луками, в остроконечных восточных шлемах без забрала.
Сварун вместе со стражниками лежал на земле, уткнувшись носом в землю, боясь пошевелиться. Но в голове стремительно метались мысли: «Сбежать! Только сейчас! Терять нечего! Всё равно смерть!».
Он чуть приподнял голову. Стражники лежали рядом, распластавшись и закрыв глаза. И тогда он решился. Быстро поднялся и, прыгая между людьми, кинулся к открытой калитке каменной ограды. Тенькнула о камень стрела, выбив небольшой осколок. «Мимо!» — жаром полыхнула в груди у него радостная мысль. Вбежал в сад, метнулся к сараю. Со старческим сердцем далеко не убежишь, надо где-то здесь спрятаться. Какой-то огромный чан, лесенка возле него. В чану темнеет жидкость, пахнет кислым, прогорклым. Но раздумывать было некогда. Он прыгнул в чан, тотчас ощутив под ногами что-то мягкое и скользкое. «Шкуры, — догадался он. — Хозяин дубит кожу быков». Он вытянул одну из них и накрылся. Замер, прислушиваясь. Во дворе затопали, забегали, громко переговаривались, перекликались. Кто-то заглянул в сарай, проскрипел лесенкой, видно, заглянул в чан. Ушли. Не заметили!
Через некоторое время тело стало пощипывать, а скоро стало невмоготу от разъедающей жидкости. Сварун вылез из чана, снял одежду, выжал её и снова оделся. Во дворе никого не было. Осторожно выглянул на улицу. Немногие прохожие шли по своим делам, стражников не видно. Сварун не спеша двинулся вдоль домов, изо всех сил удерживая себя, чтобы не сорваться и не побежать. Он шёл к Самуилу.
Самуил оказался дома.
— Что с тобой? — удивлённо спросил он. — Где ты искупался в такой холодный день?
— Ничего страшного, — ответил Сварун. — Напали грабители, отобрали драгоценности и бросили в пруд. Выручай с одеждой и помоги бежать из города.
— Почему так спешно?
— Они обещали найти меня и убить!
— Тогда обратись к начальнику стражи!
— Ни в коем случае! Они заодно!
Самуил похмыкал, но ничего не сказал. О продажности чиновников всех уровней было хорошо известно.
— Давай ключи от твоего амбара с товаром, я погружу на телегу и привезу, — предложил он.
— Туда нельзя! Там может ждать засада! Пропади он, этот товар. Живому бы выбраться! Да и осталось всего ничего. Может, потом себе заберёшь. Но только потом, потом… А сейчас подумай, как помочь мне выбраться за крепостные стены! Да, ещё вот что! — остановил он Самуила, собравшегося уходить. — Пошли незаметно своего человека вот по этому адресу, там хранится моя выручка от торговли, мне как раз хватит на обратную дорогу.
Сваруна вывезли из Итиля в одном из тюков с товаром. Потом он вылез из мешка, сел в крытую кибитку и запылил по длинной степной дороге, увозя с собой сведения о дне выступления хазарского войска против Новгорода и о полководце, который возглавит его.
Рюрик решил встретить неприятеля за пределами княжества, потому что война несла разорение народу, войско каждого государства брало продовольствия только на первое время, а потом питалось за счёт грабежа населения. Он углубился в междуречье Волги и Оки, надеясь пройти ещё большее расстояние перед решающей битвой, как разведчики известили, что хазары быстро движутся навстречу и вот-вот появятся перед новгородцами. Это было столь неожиданно, что вначале Рюрик не поверил. По его сведениям, у него в распоряжении было не менее пяти дней! Потом вспомнил сообщение Сваруна, что во главе сил кагана поставлен очень способный полководец Кара-Чурин, который совершает быстрые переходы, предпочитает нападать первым и в сражении действует смело и решительно.
Войско новгородцев растянулось по узким лесным дорогам на десятки вёрст, и внезапное появление хазар грозило неминуемым разгромом. Рюрик решил отступать. Поскакали вестовые, заворачивая воинов вспять. Надо было спешно собрать подразделения в кулак и приготовиться к сражению. В войске началось лихорадочное движение, кое-где произошло окучивание. Рюрик с опаской посматривал на юг, опасаясь появления неприятеля. Наконец вроде всё наладилось, но под вечер движение вдруг застопорилось, войско встало.
— Что там, чёрт возьми, ещё случилось? — не выдержал Рюрик и послал к затору Олега. — Скачи, всыпь кое-кому горяченьких от моего имени!
Олег вернулся не скоро. Доложил:
— Речка неглубокая, воды не больше чем по грудь. Но на той стороне разлив песков.
— Ну и что?
— Рыхлые пески. Кони вязнут! Ни пройти, ни проехать!
— Обойти срочно! Неужели не догадались?
— Объезжают, но уж слишком далеко они тянутся по обе стороны! На многие вёрсты!
— Кто нас завёл в такое гиблое место? Подать мне проводника!
— Проводник ни при чём. Ты сам приказал срезать расстояние. Вот и полезли в неизведанные места.
Наконец, когда уже совсем стемнело, переправились на тот берег, расположились на ночёвку. На обширном лугу зажглись сотни костров, запахло варёным мясом. Рюрик налил себе из походной сумки немного вина, предложил Олегу. Тот отрицательно покачал головой, задумчиво смотря за речку. Наконец промолвил:
— А что, если нам дать сражение в этом месте?
— Ты думаешь, что Кара-Чурину понравится поле сражения?
— А почему бы и нет? Хазарской коннице здесь раздолье, раскидывай крылья во все стороны, сколько хочешь. Холмов нет, где бы сумели укрепиться норманны. Хазары побаиваются железного строя моих собратьев, но вокруг нет ни одной возвышенности, на которой можно было бы укрепиться. А это уравнивает возможности войск. Такой полководец, как Кара-Чурин, это сразу уловит.
— А в нашу пользу пески…
— Конечно. Посмотришь, как тут поведёт себя тяжёлая хазарская конница!
Утром стали готовить войска к бою. Наперёд были выдвинуты воины с длинными копьями и стрелки из луков. За ними сосредоточили конницу. Почти тотчас появились хазарские войска, стали растекаться по равнине. Рюрик и Олег видели, как вдоль рядов на белом скакуне, в красочной одежде скакал Кара-Чурин, властной рукой указывая места своим подразделениям. В его подчинении были и лёгкая венгерская конница, и пешие воины северокавказских народов ясов и касогов, и толпы лесного народа буртасов, и всадники в полосатых халатах из племени печенегов, кочевавших в заволжских степях. Но основу составляла тяжёлая панцирная конница хазаров, где не только кавалеристы, но и их лошади были в железной защите. Её Кара-Чурин поставил в центре, чтобы мощным тараном пробить строй новгородцев, разрезать его надвое, а затем уничтожить по частям.
Вот раздались резкие звуки труб, удары множества барабанов, гортанный крик тысяч воинов, и хазарское войско бросилось вперёд. Отяжелённые металлом всадники постепенно набирали бег, всё быстрее и быстрее приближаясь к реке. Вот передние кони разбили воды неглубокой реки на тысячи сверкающих брызг и устремились на противоположный берег. Здесь они попали в глубокие пески, в которых вчера застряли новгородцы. Некоторые кони увязли по колено, другие по брюхо, начали рваться и метаться из стороны в сторону, становиться на дыбы, лягаться, яростно ржать, усиливая сумятицу. Задние налетели на передних. Ряды смешались, началась неразбериха. В них полетели тысячи стрел, набросились новгородские воины с длинными пиками, поражали беспомощных всадников, стаскивали их с седел баграми, убивали короткими мечами…
Рюрик в обход этой огромной, беспомощно копошившейся массе послал конницу. Обтекая её с обеих сторон, новгородские всадники осыпали хазар стрелами и дротиками, поражали мечами и копьями. В то же время плотный строй норманнов быстро перешёл реку и встал на пути печенежской конницы, пытавшейся помочь попавшим в беду тяжеловооружённым всадникам. Сомкнув ряды и выставив перед собой огромные щиты, норманны длинными пиками раз за разом отражали наскоки лёгких кавалеристов, которые оставляли на земле убитых и раненых, но не в состоянии были пробить глубокий строй железной когорты. Рюрик усилил давление на оба крыла хазар, с которых Кара-Чурин снял большую часть войск на помощь своей погибающей панцирной коннице. Всё же неимоверными усилиями некоторой её части удалось вырваться из кольца, и она стала отступать к лесу, увлекая за собой остальные подразделения. Вскоре бегство хазар стало всеобщим. Чтобы спастись от полного разгрома, Кара-Чурин бросал в атаку то венгров, то печенегов и сумел-таки увести значительную часть своего войска; победителям достались много пленных и весь обоз.
Через полгода с Хазарией был подписан выгодный торговый договор. Оба государства обязались пропускать товары без пошлин, предоставлять купцам гостиные дворы для проживания и защищать от различного рода лихих людей. Путь в Персию и Индию по великой реке Волге был открыт. Для безопасности торгового пути в её верховьях была построена крепость Тимиревская.
Длительное время Балтийское море не беспокоило Рюрика. Торговые суда беспрепятственно плавали по его просторам. Но неожиданно пошли жалобы купцов на засилье города Волина. Расположенный на острове в устье реки Одры, этот славянский город в то время приобрёл огромное влияние и силу на Балтийском море. Ему удалось вступить в союз с крупными торговыми городами Аркона и Колобжег, создать сильный флот и потеснить своих соперников на многих рынках. Стали страдать от них и новгородские торговые люди. Собрались они у Рюрика, стали жаловаться:
— Пошлины повысили неимоверно на наши товары!
— На рынках стараются отжать куда-нибудь на окраину, где и народ-то не бывает!
— На ночь выгоняют за крепостные стены, а там много лихих людей, охотников до наших товаров.
Рюрик внимательно выслушал представительную делегацию, спросил:
— А чем я могу помочь?
— Как чем? Ты — князь! У тебя войско. Припугнуть надо правителей города!
— Ишь чего захотели! — удивился Рюрик. — А чем я их припугну? Кораблей военных у меня нет, а по суше до этого города надо столько государств пройти!..
Между купцами наступило некоторое замешательство, они шёпотом стали совещаться друг с другом, а потом вперёд выступил невысокий, с шустрыми глазками старичок, стал говорить гладко и складно:
— Нет кораблей, так будут. Как говорится, с миру по нитке, голому рубашка! Соберём сто друзей, будет вам сто рублей! Посовещались мы сейчас между собой, товарищи по промыслу торговому, и решили: построим тебе, князь, лодки однодерёвки, построим столько, сколько тебе нужно. А ты посади на них воинов своих да припугни немного правителей Волина и других городов, чтобы неповадно было им забижать новгородских купцов!
Рюрик задумался, потом сказал решительно:
— Поддерживаю ваше решение. Собирайте деньги, сам буду заказывать военные суда, такие, какие требуются для военного похода. В этом у меня большой опыт.
— Знаем, князь! Много наслышаны! Верим тебе!
Восточные славяне издавна знали лодки-однодерёвки, выдолбленные из одного дерева и поэтому получившие такое название. Маленькие челноки, вмещавшие всего лишь три человека, управлялись одним кормовым веслом и никогда не имели ни уключин, ни распашных весел, челнок был слишком узок для них. Рюрик заказал большие суда, длиною до 15-20 шагов, с мачтами, парусами и вёслами. Но они по-прежнему назывались однодерёвками, потому что киль судна изготавливался из одного дерева, что делало их пригодными не только для плавания по реке, но и для далёких морских походов. Они поднимали по 20-40 человек.
Для строительства большого числа кораблей требовались не только большие деньги, но и много времени. В работу были включены все города Новгородской земли, их сооружали и на Ильмене, и на Волхове, и Онежском и Чудском озёрах, и на реке Великой. Кажется, весь народ страны был вовлечён в это общегосударственное дело. Кузнецы выковывали уключины, гвозди, скобы, изготавливали оружие и снаряжение — мечи, наконечники пик, панцири, кольчуги, засапожные ножи; ткачи выделывали парусину. Но больше всех дел оказалось у плотников: тем надо было не только подобрать подходящее дерево, но и высушить его, распилить и так изготовить судно, чтобы придирчивый взгляд бывшего славянского викинга Рюрика не выявил ни малейшего изъяна, потому что, как он говорил, море не прощает никакой случайной ошибки и беспощадно забирает в свои широкие объятия людские жизни.
На третью весну флот был готов. Его хотел повести Рюрик, но в последнюю зиму вдруг заболел. В боку появилась тупая боль, которая то усиливалась, то слабела, но никак не хотела отпустить. Приходили многие известные лекари, волхвы и кудесники, знаменитые травники, но после принятия их снадобий, заговоров и заклинаний легче не становилось. К весне он осунулся, похудел, кожа стала приобретать желтоватый оттенок. Эфанда не отходила, сторожа каждое его движение.
— Придётся тебе возглавить войско, — сказал Рюрик Олегу. — Дело тебе знакомое, справишься.
Олег молча исподлобья наблюдал за ним, потом произнёс, тяжеловато роняя слова:
— Может, поход перенести на следующую весну? Поправишься, окрепнешь. А море только силы придаст. Смотришь, вновь вернётся былое здоровье, ещё многие годы послужишь Новгородскому княжеству.
Рюрик слабо улыбнулся:
— Хотелось бы. Сегодня вроде бы полегчало. Но всё равно внутри что-то тянет… Вот взял бы острый меч и вырезал у себя вот это место! — и он показал у себя нижнее подреберье в правом боку.
— Так я распоряжусь от твоего имени об отсрочке похода?
— Нет, — тотчас ответил князь. — Войско собрано к причалам, суда готовы к отплытию… Разве можно отменять? Иди и командуй. Да, вот ещё что, — сказал Рюрик, когда Олег направился к выходу… — Ты всё-таки поосторожней с Волином. Это наш славянский город. Конечно, для тебя, норманна, это ничего не значит. Но уважь меня, старика, сделай всё, чтобы он меньше пострадал. Главная твоя задача — не грабёж. Имей в виду, что тебе надо принудить власти Волина уважать наших торговых людей. Остальное — второстепенное. Обещаешь мне?
Олег кивнул головой.
Выйдя от князя, он тотчас приступил к своим обязанностям предводителя войска. Не знал он тогда, что этот поход будет лишь небольшой пробой перед ещё более грандиозным мероприятием в будущем — нападением на могучую Византийскую империю и осаду Царьграда…
Едва вышли из Невы, как море подхватило маленькие судёнышки и стало подбрасывать на пенистых волнах. Были поставлены паруса, ветер гнал корабли, клоня их то в одну, то в другую сторону. Воины стояли вдоль бортов, оглядывали бескрайние морские просторы, весело переговаривались:
— Это же надо — такая силища!
— Как только наши судёнышки умудряются проскакивать по таким гребням!
— Это тебе не Ильмень-озеро!
В воздухе металась водяная солёная пыль, лезла в нос, рот, молодым воинам разъедала шею, воинов постарше спасали бороды.
— Ну что, салажня, не выросла ещё для моря? — шутили старшие.
— Вам хорошо, у вас бороды, — отвечала молодёжь.
— То-то и оно! Недаром бывалые моряки никогда бороду не сбривают. Иначе легко язвы нажить на шее…
Иногда шальная волна заходила сбоку, крепко била в борт, плескала солёной водой прямо в лицо. Воины отплёвывались, шутили:
— Как она подкралась, зараза…
— И ведь как прицельно бьёт!
— Будто заранее наметила прямо в глаза!
На попутном ветре быстро дошли до острова Волин. Скоро на краю моря показались крепостные стены, сложенные из брёвен. Ветер успокоился, можно было смело подходить к причалу. Город жил обычным порядком, не подозревая об опасности. Олег верно всё рассчитал, он действовал по старому обычаю викингов: подобраться незаметно и внезапно напасть, не давая опомниться неприятелю.
Он цепочкой провёл свои суда вдоль острова Волин, а затем повернул к городу, словно сетью схватывая его со всех сторон. В эту огромную ловушку стала попадаться добыча: увидев опасность, некоторые купеческие суда попытались вырваться в открытое море, но тотчас были атакованы, взяты в плен и разграблены. А затем вся флотилия напала на многочисленные торговые суда на пристани. Началась паника. Люди бежали в крепость, побережье обезлюдело. Тут начали хозяйничать новгородцы. Олег знал, что их теперь не остановить, пока подчистую не будут ограблены корабли и склады. Грабёж был не только прибыльным, но и почётным делом.
Наконец добыча была отнесена на военные суда. Воины построились перед крепостной стеной, готовые к приступу. Но Олег приказал своему воину взять в руки белое полотнище и махать им перед главной башней, вызывая противника на переговоры. Появился высокий сухой старик, облачённый в воинское снаряжение, с бритой бородой и вислыми усами.
— Чего надобно? — довольно грубо спросил он.
— Наш воевода Олег хочет говорить с посадником Волина!
— Пусть говорит!
Олег выступил вперёд.
— Я послан своим князем Рюриком под стены Волина не за пролитием крови, а на мирные переговоры, — громко крикнул он. — Впусти, посадник, в город моих людей!
— Это не тот ли Рюрик, что многие десятилетия грабил и опустошал германские земли? — видимо? размышляя над предложением Олега, не сразу ответил посадник.
— Он самый!
— И где же он сейчас обитает?
— Его избрали князем Новгородской земли!
— Вон где выскочил! И что, опять принялся за прежнее ремесло — морской разбой?
— Не совсем так.
— Ладно. Направляй своих людей. Узнаем, что ты приготовил!
В город ушли десять человек, в основном купцы. Пробыли они там долго. Наконец отворилась калитка в крепостных воротах, из неё стали появляться переговорщики, усталые, измочаленные, платочками вытирая лица от обильного пота. Окружили Олега, стали вразнобой докладывать:
— На многое согласны волинцы, чтобы мы только ушли в море…
— Согласны торговать с Новгородом по чести и совести…
— Обещают не препятствовать более нашим людям…
Олег молча их выслушал, не перебивая. Потом стал спрашивать:
— Насчёт помещения говорили? Дают нам какую-нибудь избу? Будут наши купцы иметь свой гостиный двор?
— Согласны, согласны предоставить! — закивали переговорщики.
— А как насчёт еды? Настаивали на бесплатной пище?
— В течение полугода будут снабжать каждого купца.
— И охрану предоставят?
— Будут, будут защищать…
Олег облегчённо вздохнул, собираясь закончить разговор. Но потом внезапно спросил:
— А как насчёт бани? Славяне не могут без бани! Поднимали такой вопрос?
— Забыли, воевода… Совсем запамятовали…
— И про снасти тоже, наверно, не настаивали? Чтобы на обратный путь нам паруса, уключины, вёсла давали бесплатно?
— Завтра будем говорить… Уж не забудем, воевода… А то как-то всё сразу!
Переговоры продолжались на другой день. В обед делегация вывалилась из калитки крепостной башни потная, но довольная. Волинцы согласились на все условия, да ещё вдобавок обещали кормить войско Олега, пока оно не отплывёт в море. Грамотеи рунами вырезали условия договора между Новгородом и Волином на двух дощечках, а затем на центральной площади города, в присутствии всего населения посадник именем главного бога западных славян Святовита поклялся выполнять его; то же сделал и Олег, только он произносил имя Перуна. После этого новгородская армада отплыла на родину.
— Ты знаешь, чем особенным отличается старость? — задал неожиданный вопрос Рюрик, когда Олег вошёл к нему, чтобы доложить о походе на Волин. Он сидел в кресле, обложенный подушками. В окне перед ними виднелся разлив вод Волхова, вдали в серовато-синей дымке расстилался бесконечный лес. В открытое окно задувал прохладный ветер, шевеля белую занавеску.
— Мудростью, в первую очередь, — подумав, ответил Олег…
— И мудростью, конечно. И пошатнувшимся здоровьем, и многим ещё кое-чем… Но главное, я выделил знаешь какой момент? Это необычное движение времени. Дни тянутся долго, а годы летят стремительно, как птицы. Раньше как было? Жили от праздника до праздника. Считали дни, когда придёт каждый из них: Новый год, Масленица, Радогош, Сварожичий пир, Ладина седмица, Ярилин день, день Купалы, дни Костромы, день Снопа-Велеса, Перунов день, день Коляды. Ждёшь не дождёшься, когда очередной праздник подойдёт. А сейчас годы мчатся головокружительно: Новый год — Новый год — Новый год!..
Олег посмеялся, тихо, вроде бы про себя, как умел смеяться только он, и ничего не сказал.
«Что ему! — подумал Рюрик, невольно завидуя входившему в пору шурину. — Ему всего тридцать пять, не то что мне. Старость, старость, кто тебя придумал?»
Олег стал рассказывать, как прошёл поход, по дощечке прочитал условия торгового договора с Волином. Рюрик остался довольным. Как видно, болезнь отпустила его, он даже несколько оживился и повеселел. «Может, выкарабкается, — с надеждой подумал Олег, душой привязавшийся к князю. — Всё в государстве наладилось, обустроилось. Теперь ему только княжить и княжить, ни о чём серьёзном не заботясь…»
— Всё это хорошо, — подытожил Рюрик рассказ Олега. — Но что это за торговля, по сравнению с той, которую мы ведём с Византией? Прямо приходится признать, что какие-то крохи идут в Хазарию и в Европу. Нищие там страны по сравнению с богатой и могущественной империей! Три четверти всей пушнины идут по днепровскому пути! Купцы мне рассказывали, что там византийская знать кораблями скупает её. Рядом арабские купцы, в руках которых без малого половина земель, расположенных на берегах Средиземного моря! Там такие товары, которые Хазарии и Европе и не снились! Лучшие в мире ювелирных дел мастера! Разнообразные ткани! Пряности! Дамасская сталь, непревзойдённое оружие! Дух захватывает, когда думаю об этом! И весь путь в руках Аскольда и Дира, захвативших Киев. Десятину сдирают с наших товаров. А если подсчитать, что купец в Царьград плывёт, платит десятину и обратно ту же десятину, то получается, что мы пятую часть отдаём этим князьям просто так, за здорово живёшь!
— Правят они, по слухам, не очень удачно, — задумчиво промолвил Олег. — Терпят поражение за поражением…
— До меня тоже такие сведения доходили.
Рюрик откинулся на спинку, на желтоватом лбу появились светлые капельки пота, бледные сухие руки его мелко дрожали.
— Эх, силу бы мне. Я бы показал этим выскочкам почём фунт изюма!
Олег подумал, произнёс деловито:
— Суда из похода вернулись все, новых для похода на Киев строить не нужно…
— Всё равно маловато. Купцов потряси, пусть раскошелятся и закажут ещё с сотенку.
— Сделаю. Ни одного воина не потеряли, настроение у всех боевое, удача вдохновила. Так что пойдут в новый поход с большим воодушевлением.
— Верю. Только об этом ни слова. Если будешь готовиться к походу на Киев, говори, что решил повторить нападение на Хазарию, чтобы освободить от хазарской дани славянские племена вятичей и северян. А истинную цель должен знать только ты один.
— Так и будет. А через год встанешь и возглавишь войско…
— В последнее время мне стало легче. Если так пойдёт и дальше, зимой встану, а весной двинемся с тобой на юг!
Но через пару дней Рюрику стало совсем плохо. Вокруг него собрались воеводы, приближённые, лекари, кудесники, волхвы. Эфанда склонилась над ним, постоянно промокая полотенцем обильный пот, лившийся с пожелтевшего, измождённого страданиями лица мужа. К ней жался их четырёхлетний сын Игорь. При виде его слабая улыбка появилась на губах Рюрика. Он поднял высохшую руку, погладил по голове ребёнка, сказал слабым голосом, обращаясь к Олегу:
— В случае чего станешь его наставником.
— Что ты, что ты! — запротестовал Олег. — Об этом рано говорить. Ты ещё поднимешься, сам вырастишь и воспитаешь своего сына!
Рука Рюрика бессильно упала на одеяло. Олег с ужасом увидел, как заострился нос, к уголкам рта с двух сторон потянулись белые полосы. Это были предвестники смерти.
— Хочу на воздух, — тихим голосом произнёс Рюрик.
Все поглядели на лекаря: можно ли?
Тот отрицательно покачал головой.
Но Олег, насупившись, приказал:
— Выполняйте волю князя!
Рюрика вынесли на лужайку перед дворцом. Светило ослепительное весеннее солнце, небо было высоким, бездонным. Рюрик вдруг вспомнил такой же день в столице бодричей, когда он, десятилетний мальчик, вместе с отцом вышел на крепостную стену и над ними развевалось племенное знамя с трезубцем.
Он взглянул на крышу своего дворца. Над ним колыхался новгородский стяг со стремительно летящим соколом.
— Хорошо, — сказал он умиротворённо. — Так и должно быть.
И впервые за последние дни слабо улыбнулся бескровными губами.
Геральдический знак своего племени бодричей Рюрик принёс на Русь. В стилизованном виде пикирующий сокол — «тризуб» сохранился и сейчас в украинской символике.
У большинства славян было трупосожжение, но у поморских племен и у киевских полян — трупоположение.
Ныне Голландия.
Сегодня он называется Рюген.
Свято-Русские Веды. Книга Коляды. М., 2003. С. 392.
Книга Коляды (VI).
Это произошло в 843 году.
Это был тот самый Рерик, которого норманнисты, как отечественные, так и заграничные, почему-то считают первым русским князем Рюриком. Только неизвестно почему славяне должны были пригласить на княжение датского пирата, совершенно неизвестного на Руси, не владевшего славянским языком, не имевшего никаких корней в Новгородском княжестве, исконного врага славян?.. Действительно, его имя упомянуто в хрониках о морских пиратах — викингах. Но как будто он был единственным человеком с именем Рерик во всём западном мире…
Рюрик оказался прав: в 1200 году в Прибалтику явились немцы-крестоносцы, которых в 1242 году Александр Невский разгромил на Чудском озере.
Реза — процент.
Вира — штраф.
Это произошло при княгине Ольге.
Свято-Русские Веды. Книга Коляды. М., 2003. С. 293.
Крепость была построена возле нынешнего Ярославля (Тимиревское городище).
Крепость была построена в Гнездове.
По сведениям русских летописей, со времён Рюрика не было ни одного нападения норманнов на Русь.