Четверг, 8 января

Сегодня утром осмотрела свой гардероб. Что же я надену в день своего Великого возвращения? Последние шесть месяцев я носила только безразмерные леггинсы и необъятные футболки, словно один из членов семейки Диддимен[1]. Мои костюмы выглядят подозрительно маленькими. Неужели когда-то они были впору? Хватаю одну из юбок, пытаясь застать ее врасплох, и натягиваю на бедра, но пояс тут же мстительно сдавливает талию. Теперь моя фигура похожа не на песочные часы — скорее, на восьмерку. Придется идти на работу без завтрака.

Тем временем Клэр, моя прекрасная няня, играет внизу с Ребеккой и Томом. Они рисуют. Точнее, Ребекка рисует, а Том украшает лист бумаги отпечатками своих маленьких пухлых ручек, измазанных краской. Теоретически я двумя руками за рисование, но на деле результат может оказаться весьма плачевным. Часто это занятие кончалось тем, что дети ревели в своих комнатах, пока я носилась по дому с ведром и шваброй, громко ругаясь и поражаясь тому, как нам удалось измазать красками хлебницу изнутри. То же самое происходит, когда мы печем что-нибудь. Я с удовольствием пеку пирожные вместе с детьми, но только если Том сидит на высоком стуле и находится в пределах видимости, а Ребекка стоит в дверях. Однако Клэр, похоже, собралась заняться рисованием по-настоящему — с мольбертом и всем прочим. Самое удивительное, что кухня от этого не пострадала. Если бы Майк согласился спать с ней (уверена, он бы не стал сильно сопротивляться), моего исчезновения из дома никто бы не заметил.

Среда, 4 февраля

На работе — полная катастрофа. У нас в офисе постоянно включено радио, настроенное на местную станцию (главным образом для того, чтобы воровать у них материал для репортажей), и в одной из передач у них там использовался детский плач. В груди немедленно сработал сигнал тревоги. Ребенок плачет. Том плачет! Покорми Тома! Покорми Тома СЕЙЧАС ЖЕ! Я сидела, никого не трогала, составляла план репортажей о выборах, и тут на тебе — какая-то дурацкая радиопередача, и мои сиськи превращаются в два извергающихся вулкана. Потоки молока моментально пропитали ненадежные прокладки для груди и потекли по блузке. Сгорая со стыда, я рванула в туалет, скрючившись и судорожно прикрывая грудь пиджаком. Укрывшись за надежными стенами, я осмотрелась и поняла, что случилось самое худшее. Блузку украшали два огромных расплывающихся пятна, происхождение которых объяснить будет непросто. «Я запнулась и опрокинула на себя две чашки кофе». Что, сразу две одновременно? Или: «В туалете что-то с краном, вода брызжет во все стороны».

Я провела в туалете полчаса, отстирывая пятна и пытаясь высушить блузку под сушилкой для рук, для чего мне пришлось принимать невообразимые позы. Блузка высохла, но пятна (размером с мяч для водного поло) остались. Я не рискнула снимать пропитанный молоком лифчик — если это сделать, грудь отвиснет до пупка и мне вряд ли удастся запихнуть ее обратно. Что за безумие происходит с грудью, когда вы решаете завести детей? Двадцать семь лет у меня была совершенно нормальная грудь, не слишком большая, упругая, с торчащими вверх сосками, которые находились точно в середине окружности. Я вспоминала о ней, только когда надевала лифчик, а потом она опять становилась просто частью моего тела, ну скажем, как руки или ноги. Когда я была беременна Ребеккой, появилось ощущение, что соски вот-вот взорвутся. Потом грудь начала раздуваться и раздувалась до тех пор, пока не стала напоминать аэростаты воздушного заграждения. Сначала Майк воспринимал эти изменения с энтузиазмом (он как-то признался, что это будто жениться на Долли Партон[8]), и мне постоянно приходилось шлепать его по рукам. Ближе к концу беременности он понял, что подвергается риску быть утопленным в молоке в самый неожиданный момент. Например, во время моего оргазма. Конечно, приятно знать, что твоя жена испытывает оргазм, но только если при этом ее грудь не превращается в фонтан.

После рождения Ребекки стало еще хуже, и часто мы просыпались в луже молока. Однако стоило мне прекратить кормление грудью, как проблема исчезла. Вместе с проблемой исчезла и грудь. Совершенно. Только что это были огромные дыни, а теперь два сморщенных финика. Ко всему прочему она еще и отвисла.

— Ты похожа на женщину африканского племени, — доброжелательно заметил Майк, глядя на то, как я изучаю метаморфозы своего тела в зеркале. В лифчиках привычного размера моя грудь просто терялась, так что я всерьез заинтересовалась возможностями Wonderbra[9], который, по крайней мере, поддерживает ее где-то на уровне подмышек.

Как только я снова забеременела, грудь вернулась на место. Где она была все это время? На спине, что ли? Майк снова был счастлив — мужчинам немного нужно, верно? Если бы у них были сиськи, они бы вообще из дома не выходили. А мне теперь придется носить с собой смену одежды. Только подумайте: я, телевизионный репортер высшего класса, с мозгами, работающими со скоростью света, вынуждена бороться с проблемой, достойной какой-нибудь кормилицы! Почему моя грудь не может снова стать такой, как десять лет назад? Как я могу сделать карьеру с такой грудью? (Только у нас! Лучшее в мире представление! Удивительные сиськи-фонтаны!) Если бы кормить грудью можно было так же просто, как открыть и закрыть кран. Проще всего было бы сразу приучить Тома к соске, но это как-то нездорово. Представьте, что вы скажете своему ребенку: я не буду кормить тебя грудью, обойдешься без необходимых антител и прочих как-их-там полезных веществ, и вообще я скоро отдам тебя чужой тетеньке. В общем, остаток дня я просидела, пригнувшись к столу, и по закону подлости отопление было включено на полную мощность. Кейт спросила, проходя мимо:

— Тебе не жарко? Может, все-таки снимешь пиджак?

— Не могу, — ответила я. — Я тебе потом объясню, но боюсь, что после этого ты не захочешь заводить детей.

Вторник, 5 марта

У нас новая проблема. СЕКС. Какое-то время после рождения Тома наши сексуальные отношения были предметом для шуток (ну, когда Майк бродил вокруг с выражением полнейшего разочарования в жизни), но теперь это все меньше походит на шутки. Майк хочет, чтобы все было как до рождения Ребекки, но попробуйте заниматься сексом, когда знаете, что вы похожи на дрессированную слониху, наряженную по случаю выступления в белье с оборками.

Мы как раз успешно (для нас обоих!) исполнили свой супружеский долг, и тут Майк сказал:

— Кэрри, нам нужно серьезно поговорить.

— О чем? — спросила я, уплывая в сон.

— О нашей сексуальной жизни.

— Но ведь мы только что занимались этим.

— Я занимался. Ты просто присутствовала.

Ну вот. Я знаю, что совсем обленилась. Дело в том, что я по-прежнему такая толстая, что предпочитаю заниматься любовью только лежа на спине — так мой живот выглядит сравнительно плоским. Стоит мне лечь на бок, и живот будет лежать отдельно от меня. Если я буду сверху, он просто накроет Майка, как приливная волна. Я не уверена, что Майк хочет видеть меня такой, когда мы занимаемся любовью.

Когда мы познакомились, нам было по двадцать пять, и мы только и делали, что трахались. Я бесстыдно разгуливала по комнате нагишом, зная, что мое тело создано для любви.

Мне до сих пор больно после эпизиотомии. Я понимаю, что это было семь месяцев назад, но все равно чувствую себя так, как будто меня застегнули на застежку-молнию. Мы пытались вернуться к прежним отношениям после рождения Ребекки, когда еще не было Тома, но все получается по-другому, когда у вас есть ребенок. Во-первых, так устаешь, что когда добираешься до кровати, хочешь только одного: спать. Если это случается днем, то приходится заниматься любовью по-быстрому и изображать страсть, прислушиваясь к шагам на лестнице. Вашему чаду может в любой момент наскучить смотреть телевизор, и тогда к вам начнут приставать с вопросами.

Сколько раз мы лежали, стыдливо прикрывшись одеялом, и говорили противными голосами:

— Привет, Ребекка. Мама и папа просто обнимались, а потом нам стало холодно, и мы залезли под одеяло.

— А почему ваши трусики лежат на полу? — спрашивала Ребекка тоненьким злым голосом.

— А мы как раз собирались пойти в душ.

К этому моменту Майк прятался под одеяло с головой, и о том, чтобы продолжать, не могло идти и речи.

Когда я была беременна Томом, мне постоянно хотелось заниматься любовью, но Майк не проявлял обычного энтузиазма. Он чувствовал, что это довольно странный способ познакомиться со своим будущим ребенком, и я, кажется, понимаю, что он имел в виду. Потом есть такая штука, как однообразие. Все супружеские пары знают — если что-то доставляет удовольствие вам обоим, вы делаете это снова и снова. Это как вести машину: первая скорость, вторая, а потом вы вдруг переключаетесь на пятую с легкостью хорошо смазанного механизма. Я знаю, что Майку это просто надоело — он хочет заниматься со мной любовью на кухне, в сарае, во дворе — да где угодно, лишь бы все было по-другому. Похоже, что мужчины всегда остаются подростками, для которых чрезвычайно важно, сколько раз они трахались и где это происходило.

Я пытаюсь скрыть тот факт, что стала такой ленивой. Самое большее, на что меня хватает — это издавать различные звуки. Что делать, все меняется. Я уверена, что раньше была очень хороша в постели. Никто из моих бывших партнеров не жаловался, а Майку когда-то очень нравилось, что я такая развратная. Но вот появляются дети, и становится важнее уметь быстро навести порядок в доме.

— А что мы можем сделать? — спросила я виновато.

— Ну, для начала ты могла бы проявлять побольше интереса. Почему ты никогда не пристаешь ко мне сама?

Да просто потому, что мне это не нужно так, как тебе. Вот честный ответ, но, как я догадываюсь, совсем не тот, который он хочет услышать.

— Кэрри. Я горжусь тобой. Я люблю тебя. Я хочу тебя. И я хочу, чтобы ты тоже хотела меня.

Я хочу. Просто не так часто, как ты. И не выбираю для этого самые неподходящие моменты.

— Почему бы тебе не купить чулки или новое белье? — спрашивает Майк, и я с тоской думаю о куче посеревшего и расползающегося хлопка и нейлона в ящике комода. Другого белья у меня и правда не осталось.

— Обязательно куплю, — лживо пообещала я.

Пятница, 3 апреля

Проснулась сегодня в пять утра. В голове все идет кругом. Нужно напомнить Майку о куче всяких вещей. Знает ли Майк о том, что купальник Ребекки висит на вешалке в кухне и что ее занятия по плаванию начинаются в 11 утра в субботу? (Я уговорила ее пойти переодеваться в мужскую раздевалку. Если она все-таки откажется, Майку придется стоять под дверью женской раздевалки и орать, чтобы Ребекка поторопилась.) Знает ли Майк о том, что фиксатор на коляске Тома сломан и если его не прижать хорошенько коленкой, то коляска превратится в катапульту, способную запустить Тома на околоземную орбиту? Не забудет ли Клэр вынуть из своей машины детское сиденье и отдать его Майку, чтобы ему не пришлось вести машину, зажав Тома между ног? Сказала ли я Майку, что в воскресенье Ребекка идет на день рождения к своей подруге Элеоноре, что подарок лежит на подоконнике рядом с телефоном и что Ребекка должна сама подписать открытку, чтобы мама Элеоноры увидела, какой у нее хороший почерк? Знает ли Майк, где живет Элеонора?

Вчера вечером я попыталась провести с Майком инструктаж по поводу того, что ему нужно сделать и рассказать ему о распорядке дня детей, но мне показалось, что он не слишком внимательно меня слушал. На самом деле, когда я начала ему все это говорить, он изобразил скучающий вид, хотя казалось, что он слушал. Я знаю, что он все пропустил мимо ушей. У него всегда скучающий вид, когда я начинаю объяснять ему, как проехать в какое-нибудь место, — мужчины твердо убеждены, что женщины не умеют объяснять подобные вещи. Ладно, он, в конце концов, взрослый мужчина, который руководит большим преуспевающим агентством новостей, и уж как-нибудь справится с двумя детьми. Справится ли?

Вчера вечером я с удовольствием собрала свою сумку. Я, мурлыкая, запихивала в нее кучу вещей, которые я никогда бы не взяла с собой, если бы поехала с Майком и детьми, — молочко для тела, крем для лица, толстый роман, который я надеюсь почитать в тишине и покое. Я намерена не думать о том, как тут дела у Майка и скучают ли по мне дети. Я собираюсь провести эти выходные, думая только о себе, хотя главная моя цель — это вернуть моему телу былую гибкость и подготовиться к нашей с Майком поездке в горы. До сих пор не могу разобраться в своих чувствах по этому поводу, несмотря на энтузиазм Майка. Я думаю, он согласился провести выходные с детьми только для того, чтобы я поехала в Скалистые горы. Он хочет, чтобы я от всего отдохнула и превратилась из матери семейства в секс-символ.

Воскресенье, 3 мая

В эти выходные я должна обсудить три весьма непростые проблемы с Майком, а мы по-прежнему общаемся подчеркнуто вежливо. Мы не занимались любовью с тех пор, как вернулись из отпуска. Каждую ночь Майк поворачивался ко мне спиной, вздыхая и как бы говоря: «Я так устал». Насколько же могут быть далеки друг от друга два человека, которые делят одну постель! Во-первых, мы собирались повысить плату Клэр. Во-вторых, я приступаю к новой работе, а это означает, что я буду работать по пятницам и иногда буду задерживаться по вечерам на совещаниях, и Майку придется приезжать с работы пораньше, чтобы отпустить Клэр. А в-третьих, на следующей неделе приезжает моя мама. Сначала я рассказала ему о приезде мамы. Он весьма по-детски отреагировал на это известие и сполз со стула, схватившись за горло.

— Вставай. Не валяй дурака, — сказала я строго.

— Она же сумасшедшая, — ответил он.

— Зато она накрахмалит тебе воротнички и будет готовить вкусную еду.

— Ладно. Когда она приезжает?

— На следующей неделе. Неужели непонятно? Я ведь навела порядок в холодильнике.

Разговор о Клэр и новой работе был посложнее.

— Начальство хочет, чтобы я приступила к новой работе в следующем месяце, — наконец отважилась я.

— Замечательно. Тогда мы можем подумать о продаже машины. Да что с тобой?

Я пыталась выглядеть спокойной, уравновешенной и уверенной, но знала, что мое лицо начало предательски заливаться краской.

— Я тебе еще не говорила об этом, боясь, что ты этого не одобришь, но я должна буду работать по пятницам, а это значит, что Клэр будет работать на один день больше и ей нужно будет больше платить. И… — здесь я остановилась, чтобы наполнить стакан, выпить и набраться смелости. — Иногда я буду задерживаться на работе по вечерам, и тогда тебе нужно будет возвращаться домой пораньше, чтобы отпустить Клэр.

— Просто нужно попросить Клэр иногда задерживаться, — разумно заметил Майк.

— Я не могу ее об этом просить, — ответила я, не желая посвящать его в подробности нашего с ней разговора, и объяснила, что она предпочитает работать только до условленного времени.

Он тут же вспылил.

— Она здорово придумала. Она хочет, чтобы мы платили ей больше, но при этом не готова идти нам навстречу. Пошли ее к черту.

— И с чем мы тогда останемся? — сказала я, стараясь изо всех сил сохранять спокойствие и не превращать разговор в еще одну ссору. Хватит с меня эмоциональных потрясений на этой неделе.

Майк продолжал:

— Будь с ней пожестче. Скажи ей, что нам необходимо, чтобы она иногда задерживалась по вечерам. Боже мой, Кэрри, зачем ты делаешь из этого проблему? Мы ей платим, и мы решаем, сколько ей работать. Скажи ей об этом. Слушай, не порти праздник. Тебе предложили замечательную работу. На следующей неделе все знакомые мужчины будут завидовать моим рубашкам. Открой-ка еще бутылочку.

Несмотря на то что я изо всех сил старалась быть спокойной, внутри у меня все клокотало. Почему я должна обо всем думать? Почему он так легко относится к серьезным проблемам, которые касаются нас обоих? Почему мне приходится все решать самой, разбираться с Клэр и заботиться о детях? Почему я должна пулей нестись домой, чтобы не лишать детей возможности побыть хотя бы с одним из родителей вечером? Почему Майк является домой, когда ему заблагорассудится? Почему я была так благодарна ему, когда он согласился посидеть с детьми, как будто бы он делал мне одолжение? Это ведь и его дети тоже. Я устала от постоянного груза непомерной ответственности и чувства вины. Я зарабатываю столько же, сколько и он, и при этом беспокоюсь о том, есть ли у нас в доме масло и туалетная бумага, выгуляны ли собаки, постирано ли белье и…

— С меня хватит, — сказала я холодно.

— Что, прости? — спросил он с удивлением. — Хватит чего? Я всего лишь попросил тебя поговорить с Клэр. Слушай, Кэрри, не делай из этого проблему. Я устал. Эта неделя была просто сумасшедшей, и я не хочу никаких ссор дома. Если ты хочешь, чтобы я поговорил с Клэр, я поговорю с ней и во всем разберусь.

— Нет, — сказала я с ужасом. Он порушит все мосты, которые я так тщательно наводила всю неделю, и это закончится ее увольнением. Мне бы этого не хотелось. — Я поговорю с ней.

— Тогда успокойся. Я не знаю, что с тобой творится в последнее время. Когда мы впервые за столько лет наконец выбрались вдвоем в отпуск, ты с ума сходила, беспокоясь о детях. Постоянно выглядишь усталой, а теперь затеваешь ссору на пустом месте.

И вовсе не на пустом месте, подумала я про себя. Но его не в чем было винить, потому что я упорно не хотела, чтобы он вмешивался в ситуацию, касающуюся Клэр и детей. Так уж устроены женщины. Мы сердимся, когда мужчины не принимают участия в решении проблем или не замечают мелочей, которые нужно сделать, и на которые мы тратим столько времени. В то же время мы не позволяем им решать эти проблемы и не хотим переложить на них хотя бы часть ответственности за дом и детей, которая всегда лежала на нас. Когда Майк ходит в магазин (что случается крайне редко), он постоянно покупает что-нибудь не то, а потом я почти всегда втайне от него хожу в магазин еще раз, чтобы купить то, что нужно. Когда он делает уборку на кухне, он всегда кладет вещи не на свои места, а я потом не могу их найти. Когда он сидит с детьми, мне всегда хочется вмешаться, потому что мне кажется, что он все делает не так. Мне нужно научиться относиться ко всему спокойнее и перестать быть безумной суперженщиной, контролирующей все и вся. Если для меня так важно контролировать ситуацию, то что ж я так злюсь на Майка, который не хочет ни во что вмешиваться? Почему я так сержусь на него за то, что он может уйти на работу со спокойной душой, в то время как я наслаждаюсь каждой мелочью, связанной с домом? Похоже, я окончательно запуталась.

— Послушай, это все ерунда. Я просто еще не пришла в себя после отпуска. Пошли спать.

— Пошли. Кэрри, я начинаю за тебя волноваться. Мне кажется, ты просто все преувеличиваешь.

Суббота, 6 июня

Вчера пригнали мою служебную машину, и мы весь день носились вокруг нее, как ненормальные. Ребекка залезала внутрь и вылезала по меньшей мере сто раз. А потом я потеряла Тома. Оказалось, что Ребекка положила его в багажное отделение. Я еще не привыкла к мысли, что это моя машина. Она такая новая, красивая, блестящая. В салоне нет липких фантиков, бардачок не набит бусинками и наклейками, под сиденьями пока нет крошек от печенья и пустых коробок из-под сока. Может быть, эта машина символизирует начало новой жизни, где не будет места липким фантикам и я наконец стану организованной.

Майк сегодня утром неожиданно сообщил, что он пригласил Мартина и Гарриет на ужин. Это сильно меня удивило. Во-первых, он не любит Мартина, считая его задавакой из Сити (и когда они успели об этом договориться?). Во-вторых, он не большой любитель гостей. Обычно, когда я говорю: «К нам придут гости», — я слышу в ответ: «Нет, только не это». Иногда мне кажется, что ему бы хотелось, чтобы наш дом был окружен рвом, мост через него был бы всегда поднят и никто бы не мог к нам попасть.

— Когда ты виделся с Мартином? — спросила я.

— Я случайно столкнулся с ним в городе, мы разговорились, и я вспомнил, что мы так и не пригласили их на ответный ужин, — ответил Майк.

— Но что я приготовлю, черт подери?

— Слушай, приготовь своего фирменного цыпленка и эти штуковины из авокадо, — посоветовал Майк, явно думая о чем-то другом. Судя по тому, с каким нетерпением он посмотрел на часы, вот-вот должен был начаться футбольный матч.

— Но мясная лавка уже закрылась, и это значит, что мне придется ехать в супермаркет. В выходной день там полно народу.

Гарриет великолепно готовит. После школы она не пошла учиться в университет, как другие (мозгов у нее для этого маловато), а вместо этого закончила кулинарные курсы в Лондоне. Когда мы были у них в гостях в прошлый раз, нас угощали очень острыми почками (редкостная дрянь) и салатом с козьим сыром. А на десерт был пудинг, приготовленный из различных фруктов, залитых желе. Взрослым его к тому же полили ликером Куантро. Майк не скупился на похвалу, а Гарриет скромно благодарила, говоря, что это ей ничего не стоило. Но я то знаю, какие усилия она к этому приложила. Но она может себе позволить тщательно приготовить все для званого ужина. Она же не работает, а ее дети уже вполне взрослые и ходят в школу. К тому же, у нее есть садовник и уборщица. Как можно объяснить наличие уборщицы в доме у неработающей женщины? Она что, считает уборку и чистку унитаза делом недостойным настоящей леди? У нас нет уборщицы, а Клэр выполняет лишь мелкую работу по дому, поэтому я провожу субботнее утро с пылесосом, вытаскиваю из-под кроватей одежду, непонятно как там оказавшуюся, и выгребаю отовсюду огромное количество собачьей шерсти (ее так много, что при желании можно было бы свалять из нее еще одну собаку).

Я должна была тщательно продумать ужин для Мартина и Гарриет. На это могло уйти несколько недель. Я должна была замариновать тунца в соке лимона, выбрать изысканный пудинг в магазине, чтобы можно было выдать его за свой. Я хотела бы съездить в магазин в Оксфорд, чтобы купить там разных дорогих французских сыров, которые пахнут, как потные ноги. Но я не смогу туда поехать, потому что в субботу там совершенно негде припарковаться. Я хотела бы купить дорогие изысканные вина и вылизать весь дом, чтобы Гарриет не приходилось перешагивать через разбросанные игрушки и одежду в своих туфлях на высоком каблуке от Manolo Blahnik. У меня даже нет времени на то, чтобы купить цветы. Я потрачу кучу денег, если куплю их в супермаркете. Черт подери! Что на Майка нашло? Ладно, по крайней мере, он посидит с детьми, пока я съезжу в супермаркет.

С такими мыслями я в панике носилась по дому, пытаясь найти свой кошелек. В конце концов я обнаружила его в хлебнице. Потом я заглянула в гостиную.

— Майк? — позвала я. Ответа не последовало. Я ничего не могла разглядеть в темноте, потому что мой муж, как всегда, опустил занавески и единственным источником света был мерцающий экран телевизора.

— Майк, я ухожу. За детьми присмотришь?

Снова молчание. «Черт возьми!» — подумала я и включила свет. Он крепко спал. Когда я подошла к нему, Майк накрыл голову подушкой. Просто великолепно! Разбудить его и поскандалить? Или просто взять детей с собой? Сейчас мы уже нормально общались после той Большой Ссоры, обмениваясь фразами вроде: «Во сколько придешь домой?» или «Это пирог к чаю?», и я совсем не хотела затевать новую ссору. К тому же мне нужно было решить с ним несколько проблем на следующей неделе. Я собиралась попросить его вернуться домой пораньше и побыть с детьми, потому что у меня на вечер назначено совещание. А еще Ник в пятницу сообщил мне, что хочет отправить меня на курсы в начале следующего месяца. Это курсы для руководителей, и проходить они будут в Шотландии. Очевидно, это еще одна неотъемлемая часть руководящей работы. По мне это чушь собачья, но как я могу отказаться. Я знаю, что Майк считает подобные курсы бессмысленными и уверен, что хорошим руководителем можно стать, только честно занимаясь своим делом, но не могу же я сказать Нику: «Извините, но я не смогу поехать на курсы, потому что мой муж меня не отпускает». Не слишком достойный ответ из уст современной женщины. К тому же Майк не станет мне что-либо запрещать. Но как уговорить Клэр на дополнительную работу, особенно после нашей ссоры? Может быть, удастся упросить Майка взять отпуск на неделю… Так же нереально, как услышать от Ангуса: «Хозяйка, дай-ка мне еще кусочек печенки».

Как я и предполагала, в супермаркете было не протолкнуться. Ребекка выпросила у меня разрешение вести тележку самостоятельно и, конечно же, врезалась в пожилого джентльмена, который, естественно, выказал недовольство. Я собиралась составить список покупок, но так и не смогла найти ручку или хотя бы восковой мелок. Чернила в ручках высохли, а все мелки переломаны. Не могу понять, куда деваются ручки? Я приношу их с работы в огромных количествах, но постепенно они исчезают, проваливаясь за диван, за сиденья в машине или за кухонный буфет. Остальные просто растворяются. Мне кажется, когда я заканчиваю писать, на меня что-то находит, и я прячу ручку, чтобы ее никто не мог найти. Возможно, их кто-то ест. Самое ужасное происходит, когда мне звонят с работы и сообщают важную информацию. В такой момент обычно мне под руку попадается Ребеккина ручка с исчезающими чернилами. Я записываю номер телефона и вижу, как он тотчас же исчезает. Либо судорожно пытаюсь нацарапать жизненно необходимые сведения косметическим карандашом для глаз.

В супермаркете у меня включился автопилот. Могу с закрытыми глазами найти все, что мне нужно, но если, не дай бог, они поменяют отделы местами, я рискую заблудиться, как в лесу. Свежая картошка, стручковый горошек, спаржа (хотя и в сезон, но, тем не менее, ужасно дорогая), большой кусок говядины для приготовления filet de boeuf en croute[23] и множество разных ягод для десерта, на который я возлагала много надежд. Я видела замечательный рецепт в книге для гурманов, которую я стащила с работы (издатели постоянно присылают нам бесплатные копии. Это один из немногих плюсов нашей работы). Я давно хотела попробовать его приготовить, но все откладывала, считая, что это ужасно трудно. Тем не менее, когда я приступаю к приготовлению еды, оптимизм так и бьет ключом. Мне всегда кажется: все, что я готовлю, будет выглядеть именно так, как изображено на картинке, и вызовет море восхищения. Естественно, потом что-нибудь обязательно случается. Однажды я готовила крабовое суфле. Я долго взбивала белки, вытаскивала краба из панциря и готовила густой соус. Когда ставила формочки с будущим суфле в духовку, оно выглядело просто превосходно. Спустя положенное время я заглянула в духовку и увидела, что мое суфле и не думает подниматься. Ну так, совсем чуть-чуть. Я решила оставить их в духовке еще на полчасика. К моему восторгу, оно прекрасно поднялось. Джилл и Пит, которые были у нас в гостях, рассыпались в комплиментах, когда увидели готовое блюдо.

— Ты такая умница! — сказал Джилл. — Я бы ни за что на свете не взялась готовить суфле.

Все с любопытством смотрели, как она втыкает вилку в румяную корочку. Над тарелкой поплыл аромат запеченных крабов. Она воткнула вилку поглубже, но под ней ничего не было. Я потратила целых два часа, а в результате получила лишь формочки с румяной корочкой и ароматом крабов.

— Но как хорошо пахнет! — сказала Джилл, пытаясь поддержать меня.

Сегодня я собиралась попытаться приготовить слойки с ягодами и сливками. Нет ничего проще! Нужно только немножко поварить ягоды с сахаром, добавить джин, намазать тонкие хрустящие коржи полученной массой, а сверху украсить сливками. Гарриет просто обалдеет оттого, что я, такая далекая от кулинарии женщина, могу делать подобные сложные и вкусные десерты. Да она просто позеленеет от зависти! Хотя Гарриет, вероятно, не стала бы готовить два блюда с использованием теста, сочтя это неуместным. Ну да черт с ней!

Когда я подошла к кассе, то, естественно, встала в очередь за женщиной, которой попался пакет гороха (единственный во всем магазине) без штрих-кода.

— Стивен! — закричала кассирша. — Посмотри там штрих-код на горохе.

И почему все мужчины, работающие в супермаркетах, либо имеют физические недостатки, либо покрыты никогда не проходящими прыщами. Нет, они, безусловно, очень милые люди, но почему же они так долго копаются, когда их всего лишь просят посмотреть штрих-код.

Стрелки часов неумолимо приближались к четырем, а мне еще нужно было приготовить ужин и убрать весь дом. Майку придется уложить детей спать. Теперь пора подумать о выпивке. Когда дело касается выбора спиртных напитков, я всегда обещаю себе, что подойду к этому делу с особой ответственностью, но, когда приближаюсь к винному отделу в магазине, я просто теряю разум и хватаю все подряд. На кассе выясняется, что я взяла Жевре-Шамбертен и Шабли-Премьер, которые стоят безумных денег. На этот раз я решила купить джина. Мы можем посидеть на террасе (если все влезем за наш маленький столик). Вечера сейчас на удивление теплые, и воздух наполнен ароматами цветов. Джин Bombay Saphire стоил пятнадцать фунтов. Когда я подошла к кассе, чтобы расплатиться, то закрыла глаза и скрестила за спиной пальцы. Я не была уверена, что на моем счете достаточно денег. А вдруг придется пройти в кабинет управляющего и объясняться с ним по поводу чрезмерного превышения кредита. Пока кассирша проверяла мою кредитку, я пыталась выглядеть беззаботной и делала вид, что внимательно изучаю содержимое одного из моих пакетов. Наконец машина издала обнадеживающий звук. Слава богу, денег хватило.

Как бы я хотела иметь большой и красивый сад, в котором было бы достаточно места для любого количества гостей. Когда же, наконец, на наш дом найдутся покупатели? Несколько человек приезжали его посмотреть в прошлые выходные. Похоже, они заинтересовались, но пока никто не перезвонил. Гарриет просто с ума сойдет, когда узнает об усадьбе. Ха-ха-ха! Я знаю, что она мечтает о переезде, и эта усадьба просто идеально подходит для ее семьи. Это поднимет наш авторитет в глазах Гарриет и ей подобных.

В семь часов я уже просто сбилась с ног. Вернувшись домой, я была спокойна и начала с того, что положила Тома рядом с Майком, попросив его занять детей на часок-другой. Он с радостью согласился, чувствуя за собой вину. Он даже снизошел до того, что поинтересовался, что я собираюсь готовить. Обычно мой муж этого не делает и вообще подвергает большим сомнениям мое умение готовить.

Прежде всего мне нужно было прибраться на кухне. Задача не из легких, потому что я ничего не убирала после завтрака. Повсюду стояли тарелки с прилипшими хлопьями, стол был усыпан крошками от бутербродов, которые я наспех приготовила в обед. Интересно, другие хозяйки такие же неряхи? Иногда мне требуется полежать полчасика с газетой, чтобы набраться сил и вытащить чистую посуду из посудомоечной машины. Приготовление мяса в тесте не займет много времени. Я даже не забыла купить для него лук шалот. Натирая мускатный орех, я ободрала мизинец. Ничего, так даже будет вкуснее. Ребекка несколько раз заглядывала на кухню, чтобы стащить кусочек шоколада, но была выдворена.

— Я хочу тебе помочь, — сказала она.

— Ты мне очень поможешь, если пойдешь и погуляешь, — ответила я, еле сдерживаясь. — Где папа?

— Играет с Томом на улице. Он никогда не играет со мной, — мрачно произнесла моя дочь.

— Ты не права, — заметила я, открывая окно, чтобы позвать Майка.

Наконец все было готово, кроме слоеного теста. Я начала немножко нервничать. «Это всего лишь тонко раскатанное тесто», — уговаривала я себя. Но после долгого взбивания яиц для смазывания теста, в которое я завернула мясо, в руках совсем не осталось силы, и вместо тонких, почти прозрачных полосок у меня получались толстые куски. Ничего, зарумянятся в духовке и будут что надо.

Теперь уборка. Я пронеслась по дому, запихивая газеты под диван и собирая пылесосом собачью шерсть. Без десяти восемь я была в ванной. Майк сказал, что пригласил их к восьми, но все обычно опаздывают. У нас уходит полчаса только на то, чтобы выйти из дома. Когда я втирала в волосы бальзам для волос, размышляя о том, что надеть, раздался звонок в дверь.

— Майк! Не впускай их! — заорала я из ванной.

Среда, 8 июля

— Гарриет тут заикнулась насчет отдыха в Дордони — сказала я Майку сегодня вечером. Мы носились по кухне, пытаясь приготовить что-нибудь на ужин. В холодильнике в тот вечер мы нашли: кусочек сыра, пучок салата-рукколы, который почти превратился в сено, кастрюльку с заплесневевшей тарамасолатой[25] и банку пива Heineken. Сомневаюсь, что из такого набора продуктов можно что-нибудь приготовить.

— Да, мы говорили об этом за ужином, и я подумал, что это неплохая идея. Но я еще не дал согласия. Мне кажется, что поехать отдыхать с ними будет дешевле, — это прозвучало так, как будто деньги не имели для нас большого значения. — Что у нас на ужин?

— В кладовке есть макароны. Можно открыть банку консервированных томатов и каперсов. Где-то был тунец, — ответила я, роясь в шкафчике.

— Как тебе это нравится, Плюх? — сказал Майк, обращаясь к нашему лабрадору. — Разве это еда для настоящего мужчины?

Плюх в этот момент не придумал ничего лучше, как срыгнуть свой сухой корм, издавая при этом ужасно противные звуки.

— Совершенно верно, — произнес Майк и полез в шкаф за коробкой с мюсли. Его лицо выражало крайнее недовольство. Он насыпал мюсли в тарелку и открыл банку пива.

— Нет ничего лучше домашней еды. А это не…

— А это не имеет ничего общего с домашней едой, — закончила я фразу, вынимая из холодильника хлеб, чтобы его разморозить и съесть с тарамасолатой. Черт возьми! Мы зарабатываем кучу денег, а питаемся всякой дрянью типа мюсли и полуфабрикатов.

— Ты что-то говорила про то, что собираешься в супермаркет в обед, — сказал Майк.

— Я не смогла. Ник решил устроить совещание, и еще все внештатные корреспонденты куда-то подевались. А ты не мог сходить?

— Не говори ерунды. Когда я, по-твоему, мог сходить в магазин? Да до него полчаса нужно ехать. К тому же, я обещал Стиву пропустить по одной.

— По крайней мере, ты позаботился о себе любимом, — саркастически заметила я.

Да что это за жизнь! Работаешь как собака, возвращаешься домой, еле ноги волоча, а вечер проходит в попытках приготовить ужин из ничего. Не пора ли сказать Майку о том, что молоко у нас тоже закончилось, и мюсли ему придется есть сухими?

— Я собираюсь попросить Клэр ходить в магазины, а то мы постоянно возвращаемся с работы и обнаруживаем, что в доме чего-то не хватает.

Но проблема в том, что Клэр вечно покупает что-нибудь не то. Я бы такое в жизни не купила: какие-то соусы в пакетиках, замороженную рыбу с картошкой и шоколадные муссы с искусственными сливками. Я пыталась вежливо просить ее давать детям свежие овощи и фрукты, но на это она всегда отвечает мне, что Ребекка очень любит шоколадный мусс. Я знаю, что Том весь день ест конфеты (ее машина просто завалена фантиками). В его дневное меню входят только сладости и чипсы. Но что я могу с этим поделать? Я всегда покупаю детям фруктовые напитки с низким содержанием сахара, но к середине недели у нас в шкафу полно кока-колы и спрайта. Сама Клэр тоже очень любит лимонад. Как будто бы у нас в доме появился ненасытный подросток, а не человек, которому мы доверяем все самое дорогое — своих детей.

Майк открыл холодильник.

— Где у нас молоко?

— Не знаю. Может быть, молочная фея забыла про нас сегодня?

Майк повернулся ко мне. По его лицу было видно, что моя шутка ему не понравилась.

— Должно быть, Ребекка допила остатки, — объяснила я.

— Черт подери! Молоко в доме — это непозволительная роскошь? Да когда ты, наконец, сможешь хоть что-то организовать? Все носятся вокруг тебя, выполняя твою работу. Клэр присматривает за детьми, какой-то мужик выгуливает наших собак, потому что, по твоим словам, Клэр не успевает. Теперь ты хочешь еще нанять уборщицу, которой нам нечем платить. А ты не можешь сделать так, чтобы в доме был литр молока.

— Майк! — сказала я, пытаясь сдерживаться и не затевать скандал. — Я пришла домой на полчаса раньше тебя. Не спорю, ты ушел из дома раньше меня. Но как я могла успеть утром в магазин? Ведь мне нужно было одеть детей и собраться самой. Когда я должна, по-твоему, все организовать? Может быть, мне следует попросить Ника отпускать меня на пару часов каждый день, чтобы я могла съездить в супермаркет и отвезти твою одежду в химчистку? Может быть, мне начать пропускать совещания, несмотря на то что я редактор, но при этом успевать позаботиться о том, чтобы твои костюмы были чистыми? Я не могу этого сделать. Майк, я не могу отвечать за все. Ребекка вела себя ужасно, когда я вернулась. Она отказывалась разговаривать со мной и начала реветь, когда Клэр собралась уходить. А потом вообще повисла на ней и не хотела отпускать. Она делала это специально, чтобы заставить меня почувствовать свою вину перед ней. Мне нужно было поладить с ней и уложить ее спать. Причем я успела сделать это до твоего прихода, а ты еще смеешь возмущаться, что у нас нет молока. Извини, но у меня есть проблемы поважнее.

С этими словами я хлопнула дверью и побежала наверх, уже не сдерживая слез. Когда я пробегала мимо комнаты Ребекки, она выглянула из-за двери. Лицо ее было бледным и обеспокоенным.

— Почему вы с папой кричали? Вы поссорились? — спросила она, чуть не плача.

— Все хорошо. Мы просто спорили. Уже все в порядке. Ложись спать, — сказала я, обнимая ее за плечи.

— Все в порядке, Ребекка.

Это был Майк. Он подтолкнул меня к лестнице.

— Ступай наверх, я уложу ее спать.

Ребекка пошлепала к себе в комнату. Майк пошел следом за ней. Уже в дверях он повернулся ко мне и тихо сказал:

— Ложись спать. Обсудим все позже.

Я прилегла на кровать. Голова шла кругом. Я ужасно хотела есть, и мне еще надо было поработать, но сил не было. Майк такой эгоист. Он думает только о себе. Если он чем-то недоволен, то срывается на мне. Какое он имеет право?

Как он смеет орать на меня из-за того, что в доме нет молока? Что из того? Я его и так от всего освободила. Если он хочет, чтобы я работала, пусть помогает мне по дому или… Я глубоко вздохнула и поняла, что в противном случае я заберу детей и мы будем жить отдельно. Единственным поводом для расстройства является Майк. Если бы я была одна, я бы прекрасно со всем справлялась и жила бы спокойно.

Я начинаю беситься, когда он ругает меня за то, что я уступила Ребекке и дала ей печенье, или говорит, что я балую Тома, потому что беру его на руки, когда он плачет. А чего мне стоят наши семейные вылазки?! Каждый раз я ужасно переживаю, что он из-за чего-нибудь рассердится и мне придется прилагать массу усилий, чтобы избежать скандала. Кажется, Майк считает, что от него не требуется вовсе никаких усилий для того, чтобы мы были настоящей семьей. По его мнению, это я должна обо всем заботиться, несмотря на то что я не меньше него устаю на работе. Мне надоело быть во всем виноватой. Я из кожи вон лезу, а он палец о палец не ударит. Мне надоели его контроль и руководство. Он знает, как и что нужно делать, а мы должны ему подчиняться и предоставить ему право решать.

Могу поспорить, что та пара, которая хотела купить наш дом, больше не позвонит. А все потому, что Майк не согласился продать им дом по предложенной цене, думая, что они настолько заинтересованы, что дадут больше. У нас в доме нет сотрудничества. У нас диктатура. Я зарабатываю почти столько же, сколько и он, веду хозяйство, слежу за работой Клэр, а в прошлые выходные мне пришлось даже подстригать этот чертов газон. А он-то тогда на что? Мой отец тоже был страшным эгоистом и ничего не делал по дому, но он имел на это полное право — он содержал всю семью. А Майк-то с какой стати ведет себя, как настоящий мачо?

Я уже было собралась встать и пойти вниз, но тут в комнату вошел Майк.

— Кэрри, — начал он, пытаясь казаться спокойным. Он сел на краешек кровати и обнял меня. Я отодвинулась.

— Я переживаю за тебя. Ты срываешься с катушек по любому поводу. Мне кажется, ты зря согласилась на эту новую работу.

— Мое состояние никоим образом не связано с работой, — прошипела я в ответ как можно тише, чтобы Ребекка (у нее уши, что радар) не услышала. — Ведь это ты начал дурацкую ссору из-за молока. Я была абсолютно спокойна. Ты устраиваешь трагедию по каждому пустяку, а потом говоришь, что я во всем виновата. Это ведь не я распсиховалась из-за отсутствия молока. Думаешь только о себе и при этом считаешь меня эгоисткой. Ты хоть пальцем пошевелил, чтобы что-нибудь исправить? Да как ты смеешь называть меня несобранной? Я забочусь о детях, слежу за Клэр, хожу в магазин, стираю. А ты совершенно бесполезный человек в этом доме.

Я начала жалеть, как только эти слова сорвались с моего языка. Но я и так достаточно с ним церемонилась. Он, наконец, должен понять, что должен что-то делать для семьи. Майк резко отдернул руку, которую было протянул, чтобы обнять меня. В этот момент мне показалось, что он собирается ударить меня. Его красивое лицо было холодным и безразличным. Я никогда не видела его таким. Передо мной сидел абсолютно незнакомый человек.

— Я должен поехать в Лондон завтра. Вернусь послезавтра. У тебя будет время подумать, — сказал он, выходя из комнаты и направляясь в ванную. Оттуда доносился шум воды.

Когда я вернулась в спальню, закончив работу, мне показалось, что Майк уже спит. Я легла рядом с ним. Он повернулся ко мне, провел руками по груди и прижался ко мне. Только не это. Неужели он думает, что после всего сказанного можно заняться любовью? Наверное, считает, что это способ помириться. Я повернулась к нему спиной и убрала с себя его руки.

— Кэрри, ты даже не представляешь, что ты сейчас сделала, — сказал он подозрительно спокойным голосом.

«Да пошел ты, — подумала я. — Почему он все так драматизирует? Разберемся во всем утром», — и уснула.

Понедельник, 3 августа

Я все упаковала и готова к поездке. В субботу я подстриглась. Сделала себе короткую стрижку в надежде, что так будет легче укладывать мои непослушные кудри. К тому же, эта прическа прекрасно дополняет мой новый имидж. Я мужественно сидела в кресле и смотрела, как мои локоны падают на пол, а Том вертелся у меня на коленках. Пока парикмахер изо всех сил старался при помощи щипцов выпрямить мои кудри на макушке, я думала о том, что как только помою волосы, они снова завьются. Я не стану закручивать их на бигуди (на это у меня просто нет времени, к тому же, я не хочу ходить по дому в столь идиотском виде), и тогда я буду очень похожа на молодого Майкла Джексона. Ребекка висела на спинке моего стула, мешая парикмахеру, и упорно отказывалась пойти и посмотреть мультик.

— Ну, как тебе? — спросила я, вертя головой и глядя на себя в зеркало.

— Ужасно. Раньше у тебя были волосы, как у Барби, а теперь ты больше похожа на Кена, — сказала она, скорчив недовольную гримасу.

— Спасибо, дорогая, — ответила я, доставая свою кредитку и думая о том, что влезаю в еще большие долги. Отчего услуги парикмахера так дороги? Почему-то в наше время работу парикмахеров считают искусством.

По улице я везла Тома в коляске, а Ребекка висела у меня на руке, загребая асфальт носками своих новых туфель. Мы направлялись к машине, и я случайно увидела свое отражение в витрине. Я остолбенела, как будто увидела себя в зеркале впервые. Боже мой! Я ли это? У меня всегда были длинные кудрявые волосы. Теперь придется долго привыкать к моему новому облику. «Ты стала как все», — с грустью подумала я. «Нет, ты стала моложе и современнее. Ты изменилась». А изменения — это здорово!

Мы вернулись домой часам к пяти. После парикмахерской мы прошлись по магазинам. Я накупила столько вещей, что чуть не перевернула коляску с Томом, когда подошла к лифту в универмаге. Всего на минутку отвлеклась, и сумки, висевшие на коляске Тома, перевесили. Малыш испуганно вскрикнул, но я вовремя успела поймать коляску. Надеюсь, никто этого не заметил и не посчитал меня нерадивой мамашей. Когда мы подъехали к дому, Майк был на кухне и что-то делал около раковины. Я быстро отвернулась, чтобы помочь Ребекке выйти из машины, но успела поймать его взгляд, полный ужаса. Он так любил мои волосы. Когда мы занимались любовью (неужели и вправду были такие времена?), он любил накручивать локоны на пальцы. Когда он сидел за моей спиной, обычно гладил их руками. Теперь он не мог себе этого позволить.

Ребекка побежала на кухню с криком:

— Папа, папа! Мама обстригла волосы! Это ужасно! Мне совсем не нравится!

— Бекки, — сказала я, стараясь не реагировать на ее слова, — помоги-ка мне принести сумки.

— Мама теперь похожа на мальчика. Правда, пап?

Майк посмотрел на меня. Впервые за несколько недель наши глаза встретились. Во взгляде читалось: «Я люблю тебя. Вернись». Мы так давно друг друга знаем, что взгляды говорят гораздо больше, чем слова. Было понятно, что, не общаясь, мы причиняем друг другу боль. Я бы отдала все на свете за одно его прикосновение. Как я хочу, чтобы он подошел и прижал меня к себе, чтобы я могла почувствовать тепло его тела и биение его сердца! Как я хочу снова прикоснуться к его волосам и прижать его лицо к своей груди! Мы не пытались скрыть своих чувств в это мгновение и как бы говорили друг другу: «Не делай мне больно! Остановись!» Казалось, мгновение длилось целую вечность, но потом все резко оборвалось, и Майк отвел глаза.

— Очень стильно. Я думаю, в Америке все одобрят эту прическу, — произнес Майк.

Ребекка устроила мне сцену вчера вечером, когда я упаковывала вещи. Шла первая неделя ее каникул, и я пообещала ей, что постараюсь отпроситься на неделю перед моим отъездом.

— Я не смогла. Слишком много работы. А теперь мне нужно ехать, — объяснила я ей.

— Возьми меня с собой. Я буду хорошо себя вести и помогать тебе нести сумки.

— Не могу. Ты останешься дома с папой и Клэр, а потом мы вместе поедем в отпуск. Мы замечательно проведем время. Маме нужно съездить в командировку, а потом мы снова будем вместе.

— Ты всегда только обещаешь, но никогда не сдерживаешь слова.

Самолет вылетал в семь из аэропорта Хитроу. Как обычно, я провозилась перед выходом. Я совсем забыла, что вечером в городе много машин. Естественно, застряла в пробке и проторчала на дороге целую вечность. Все во мне кипело, давление повышалось. «Успокойся, не то тебя хватит удар», — уговаривала я себя. Поставила свой любимый диск Эрика Клэптона и стала громко подпевать. «Лэйла!» — голосила я, пристукивая в такт по рулю. Мужчина из соседней машины с любопытством посмотрел на меня и быстро отвернулся. Я не успела поймать его взгляд. Но попыталась сделать умное лицо и очень обрадовалась, когда он меня обогнал. «Ну, давайте же скорее! Я ведь опаздываю!» — шептала я, сжимая руль все крепче.

Я влетела в здание аэропорта в четверть седьмого и с огромным трудом смогла найти исправную коляску для багажа. Гэри и компания нервно поглядывали на часы. Они уже сдали свой багаж. Я назначена ответственной за эту поездку, но даже приехать в аэропорт вовремя не могу. Сдала свой багаж и побежала извиняться. Нос блестел, а волосы торчали в разные стороны.

— Ничего страшного. Мы ведь вовсе не хотели заходить в дьюти фри[28]. Да, ребята?

Они все покачали головами и усмехнулись. Боже мой! Да ведь я лечу с одними мужиками!

— А где Сэмми? — спросила я. Она была назначена аналитиком и тоже должна была поехать с нами.

— Ее парень не отпустил в эту поездку. Жаль, правда? Ник отправил Марка вместо нее, — ответил Гэри.

— Привет, Марк! — сказала я и улыбнулась, разглядывая молоденького парнишку, который явно только что закончил университет и чувствовал себя очень неловко в компании знаменитого Гэри. Тут я заметила, что все мужчины смотрят на меня как-то странно. На мне было новое платье, которое спереди застегивается на пуговицы. Оказывается, пока я носилась по аэропорту, шесть нижних пуговиц расстегнулись, и мои черные трусы были выставлены на всеобщее обозрение. Стыд-то какой! Я отвернулась и попыталась привести себя в порядок. Тут Гэри поймал мой взгляд, и мы оба расхохотались.

— Пошли, а то опоздаем, — сказала я ребятам.

Я не большая любительница летать на самолетах. Ничего не имею против самой идеи и ценю скорость, но начинаю нервничать, когда оказываюсь в воздухе. Я не понимаю, как эта штуковина вообще может лететь, и уверена, что именно мой рейс закончится экстренным выпуском новостей об очередной авиакатастрофе. Когда самолет начал разгоняться по взлетной полосе, я пристегнула ремень безопасности (Зачем? Кому это поможет, если самолет врежется в землю?) и крепко уперлась ногами в переднее сиденье. Когда мама едет со мной в машине, она нервно хватается за ручку при каждом повороте, а если я торможу, она упирается ногами в пол, как будто на пассажирском месте есть дополнительная педаль тормоза. Стюардессы все еще рассказывали о том, как следует себя вести в случае аварии. Как обычно, их никто не слушал. А капитан явно торопился взлететь. Стюардесса, стоявшая рядом со мной, показывала аварийный выход. Она слегка пошатнулась, когда самолет начал набирать скорость.

— Капитана нашего самолета зовут Стерлинг Мосс[29],— сказала она, вызвав нервные смешки у пассажиров.

Мы все умрем. Когда самолет оторвался от земли, я закрыла глаза, ожидая падения. Меня слегка затошнило. Возникло чувство, что содержимое желудка поднимается к горлу. Потом самолет набрал высоту и выровнялся.

— Теперь можно расслабиться, — сказал мне Гэри, который сидел рядом со мной. — Хочешь что-нибудь выпить?

— Я ничего не ем и не пью во время полета, — ответила я твердо.

Пятница, 11 сентября

День, обведенный красным в моем календаре. Сегодня Ник будет смотреть первую часть нашего документального фильма «Дислексия[38] идет по миру». Конечно же, на самом деле он называется не так, это просто дурацкая журналистская шуточка. Мы придумывали их все время, пока делали фильм: «Читали про космонавта-дислексика, который полунел на лету?» — и все в таком духе. На самом деле, по-моему, подобные шутки — это попытка справиться с переживаниями и эмоциями, с которыми приходится сталкиваться. Уверена, что полицейские и врачи поступают точно так же. Когда умерла принцесса Диана, наше чувство юмора стало невыносимым: «В чем разница между „мерседесом“ и „мини“[39]? Никто не увидит принцессу Ди мертвой в мини». Ужасно. Но этот черный юмор помогает пережить трудные времена.

Мы потратили много нервов, монтируя отснятый материал. Гэри великолепно поработал над озвучиванием, и все сюжеты, где он появляется перед камерой, сделаны очень хорошо. Он выглядит привлекательным как никогда, и, с тех пор, как мы вернулись из Бостона, у меня перехватывает дыхание, когда я его вижу. Гэри легко переключается с одного увлечения на другое, потому что, как и любого бабника, его интересует только успех. Но, если чувствует, что надежды нет, моментально переключается на новый объект. Вот так и со мной. У меня был шанс, и я его упустила. Но зато поняла две вещи. Во-первых, Гэри — поверхностен. А во-вторых, по-моему, бессмысленно бросать все ради ночи жаркого и потного секса с абсолютным незнакомцем — даже если такая возможность выглядит очень соблазнительно.

У меня такое чувство, что на протяжении недель я не занималась ничем, кроме работы над фильмом, и, кроме того, я вся на нервах, потому что мы переезжаем уже на следующей неделе, а я еще не начинала упаковывать вещи. Время от времени открываю шкафы, смотрю на горы вещей и поспешно закрываю дверцы. Я даже подумывала о том, чтобы нанять специальных упаковщиков, но мысль, что они будут разглядывать мои трусы, меня остановила. Что мы будем делать с рыбками? Я спросила у Майка, и он предложил переслать их по почте, Ребекка немедленно разрыдалась. Ей невыносима мысль, что придется навсегда покинуть свою комнату, и она расклеивает по всему дому желтые листочки, на которых написано: «Дом, я люблю тебя». Сердце разрывается. Но я надеюсь, что большую часть жизни она все-таки проведет в усадьбе и привяжется к ней. Жду не дождусь, когда увижу весь дом целиком, завтра я собираюсь заехать в «Лужки», чтобы измерить окна — нужно купить новые занавески. Скорей бы наступило завтра. Если мы переезжаем в следующую субботу, то я собираюсь отпроситься у Ника на всю следующую неделю. Майк сказал, что он слишком занят и не может оставить работу. Я тоже занята, но мое «занята» почему-то означает, что у меня еще остается время на то, чтобы справляться со всеми остальными делами, тогда как у Майка это означает, что у него есть силы и время лишь на спокойный сон на диване. Забавно, правда?

Ник, Гэри, Мик, Марк, я и видеоредактор Сью набились в крошечную редакторскую. Я чувствовала себя достаточно уверенно — мы подобрали действительно хорошую музыку для фрагментов, в которых участвовали дети, интервью были великолепны, сценарий охватывал все самое важное. Когда начался просмотр, я поняла, что не в состоянии смотреть на экран, и стала следить за выражением лица Ника, мне казалось, что ему нравится. Через несколько часов — по моему ощущению — на самом деле фильм длился полчаса, — Сью зажгла свет. «Ну, что ты думаешь?» — я повернулась к Нику. После небольшой паузы он покачал головой. Что?

— По-моему фильм бессвязный. Мне было сложно уследить за сюжетной линией, и я не уверен, что вы сделали именно то, что собирались сделать с самого начала, — это была пустая трата денег, и фрагменты с детьми надо бы изменить. Извините, но я разочарован.

В комнате воцарилась тишина. Затем Гэри сказал:

— По-моему, Ник, это нечестно.

— Ну, это мое мнение, — ответил Ник. — Вам нужно кое-что исправить. Кэрри, можно тебя на минуточку?

Я пошла за ним в кабинет, пытаясь разобраться в себе. После всего, что Ник наговорил, я должна была бы чувствовать себя обиженной, но единственное, что крутилось у меня в голове: «Ну и ладно!» Почему мне было все равно? Еще год назад мне бы казалось, что мир рушится.

— Фильм просто недостаточно крепко сделан, — заговорил Ник, после того как я закрыла за собой дверь. — Сейчас, когда многие регионы могут отказаться от нашего канала, я могу выпускать в эфир только стопроцентные хиты. А ваш фильм слишком сентиментален. Вы сосредоточились на эмоциях родителей и детей и не эффективно разработали фактический материал. Я не стал проверять сценарий, потому что доверяю тебе. А теперь у нас образовалась дыра, которую нужно чем-то закрыть. Хорошо еще, что есть фильм о слепом скалолазе, который Гэри снял раньше. Думаю, он пойдет. Мы, правда, ждали, пока выйдет книга этого человека, но теперь придется все переиграть. Кэрри, что происходит? Я ничего не понимаю. Отзыв о твоей работе должен быть готов в следующем месяце, ведь так? Значит, у тебя есть еще месяц для того, чтобы собраться. В конце концов, вся остальная твоя работа великолепна.

— Да, — я согласилась, хотя на самом деле почти не слушала. Мне нестерпимо хотелось поскорее уйти из его офиса.

Ник сменил тон на более мирный. Он хорошо ко мне относился, и я знала, что ему этот разговор дался нелегко: «Как Майк? Как у него дела? Я слышал, у них там произошли кое-какие изменения…» Мне пришлось ответить: «Не знаю. Майк мне ничего об этом не рассказывал». Я не собиралась сплетничать, и потом, Майк действительно ничего мне не рассказывал. Он вообще ни о чем не рассказывает.

«Просто успокойся», — сказал он мне, когда в среду вечером я в миллионный раз спросила его, все ли с ним в порядке. Он сидел за кухонным столом, уткнувшись в газету. Раньше все наши ссоры вращались вокруг того, что я провожу с ним мало времени, что у меня нет времени для нас и что я слишком занята детьми. Теперь я безумно хочу быть с ним, но каждый раз, когда я к нему тянусь, он меня отталкивает. Я всегда воспринимала нашу любовь как должное: она есть и всё. Она так же неизбежна, как желание моих детей (одного, а то и обоих сразу) поговорить со мной о чем-то жизненно важном каждый раз именно в тот момент, когда звонит телефон.

— А как обстоят дела с Майком? — осторожно спросила Джилл. Мы смотрели в чердачное окно на играющих во дворе детей. На чердаке темно и грязно. По углам прячутся огромные пауки, размером не меньше десертной тарелки. Стоит включить свет, и они тут же, высоко поднимая тонкие лапки, устремляются к щелям. Одна метелка для пыли здесь не поможет. Чтобы избавиться от этих друзей, придется законопатить все щели. Этим гигантским тварям недолго осталось здесь обитать — я собираюсь устроить на чердаке шестую спальню и игровую комнату для детей. Как это здорово, когда есть дом, в котором все можно планировать по собственному вкусу!

Я не говорила с Джилл о своих отношениях с Майком уже несколько недель — мне даже думать о нем больно.

— Ужасно, — уныло пробормотала я. — Такое ощущение, что рядом со мной живет незнакомец.

— Ну, так поговори с ним об этом… — начала Джилл и тут же, вскрикнув, отскочила в сторону, уступая дорогу мчащемуся пауку. — Слушай, может, спустимся вниз? — ее голос звучал напряженно.

Мы осторожно, на цыпочках, спустились по лестнице и остановились на свету, убирая с волос паутину.

— Я не могу поговорить с ним, Джилл. Каждый раз, когда я спрашиваю его, что происходит, и можем ли мы поговорить, он отвечает, что все было бы в порядке, если бы я не приставала к нему с глупыми вопросами, и что у него просто напряженные дни на работе. Такое ощущение, что он построил вокруг себя стену. И когда я пытаюсь подойти поближе, то налетаю на нее. Сейчас я даже не могу представить себе, что мы с ним можем спать вместе. Для нас теперь это слишком интимно! — мой голос дрогнул. — Честно говоря, если бы я не знала его лучше, я бы подумала, что он мне изменяет.

— Чего он, конечно, не делает? — с сомнением спросила Джилл.

— Конечно же, нет, — я была шокирована неуверенностью в ее голосе. — Не говори глупостей! Мы слишком важны для него. И потом, я знаю. Я просто знаю.

Пятница, 6 ноября

Ник, добрая душа, сказал, что я могу уволиться в конце следующей недели. А это значит, что сегодня я должна рассказать обо всем Клэр, потому что теперь ее помощь нужна мне всего на одну неделю. Но я должна буду заплатить ей до конца месяца, так будет честно. Все становится пугающе реальным.

Когда я пришла домой, Клэр гладила, стоя перед телевизором, Ребекка растянулась на диване, а Том увлеченно возился с конструктором «Лего». «Клэр, — нерешительно позвала я. — Мне нужно вам кое-что сказать».

На кухне я набрала воды в чайник — пришлось наливать через носик, потому что крышка постоянно западает, и открыла шкафчик, пытаясь найти кружки для кофе. Я была не в состоянии посмотреть на Клэр.

— В чем дело? — глядя на меня, она тоже начала нервничать.

— Клэр, — я глубоко вздохнула. — Послушайте, это все очень сложно. Я решила бросить работу. — Слова прозвучали совсем не так дружелюбно, как я собиралась их произнести. — Боюсь, что ваша помощь мне больше не нужна. Но, конечно, мы заплатим вам до конца месяца. И мы действительно благодарны вам за все, что вы сделали для наших детей. Я обязательно помогу вам найти новую работу. Мы, например, можем повесить объявление у Ребекки в школе… — Я говорила все быстрее и быстрее.

Клэр выглядела так, будто ей дали пощечину:

— Нет. Нет, нет, нет… — Клэр замотала головой и поднесла ладони к лицу, словно я действительно ее ударила.

— Клэр, — я подошла к ней и неловко погладила ее по руке. — Мне действительно очень жаль, но я думала об этом уже давно. Да и Том в следующем году уже пойдет в детский сад… — Мой голос упал, а она начала раскачиваться, всхлипывая. — Конечно, вы сможете навещать детей… в любое время.

(Навещать детей? Я что, на самом деле это сказала?)

— Вы не можете так поступить, — ее голос звучал неожиданно ровно и спокойно.

— Что?

— По правилам, вы должны предупредить меня за месяц.

— Но я же сказала, что заплачу вам за месяц.

— За два месяца. Вы должны заплатить мне за два месяца, потому что не предупредили меня заранее.

— Хорошо. — Я почувствовала, что ужасно устала. И мне совсем не хотелось ссориться. Не хотелось, чтобы все заканчивалось вот так.

— Я пойду к детям. — Она уже успокоилась.

— Конечно.

Среда. 9 декабря

Майк все еще живет у Билла и, несомненно, каждое его утро начинается с кошачьего хвоста (отлично!). Но теперь, по дороге с работы, он заезжает к нам, чтобы навестить детей и доказать мне, каким чудесным и заботливым отцом он может быть. Как муж, которому можно доверять, — он просто кусок дерьма, а вот отец — замечательный. Ребекка сходит с ума от счастья. По вечерам они вдвоем лежат у камина и играют в карты. Том счастлив, потому что теперь папочка почти каждый вечер купает его перед сном. Я наблюдаю за ними и постепенно закипаю: ему понадобилось быть выгнанным из дома за мерзкую измену, чтобы до него дошло, какие у нас хорошие дети. Чертовы МУЖЧИНЫ! Джилл меня больше не поддерживает в моей кампании по изгнанию подлеца, потому что, когда мы несколько дней назад ходили к ней в гости, Ребекка неожиданно разревелась и спросила Джилл, почему наш папочка больше не живет дома. Джилл, которая с легкостью проявляет бессмысленную жестокость, когда говорит о своем муже, спросила меня, почему я так бессмысленно жестока к Майку.

Но как я могу быть уверена, что между Майком и Кейт все кончено? Он так говорит, но ведь многие недели до этого, он ничего не говорил о том, что спал с ней. Как я могу верить его словам, если до этого он только и делал, что врал? Что теперь его слова значат для меня? Но что больше всего выводит меня из себя, буквально доводит до белого каления, так это то, что он спал с ней, сняв рубашки, которые гладила я. Это несправедливо.

Пятница, 11 декабря

Мне нужно придумать, как зарабатывать деньги. Если так и дальше пойдет, то скоро я окажусь на ступенях школы Ребекки, с Томом на руках, Плюхом, лежащим рядом, а перед нами будут лежать шляпа для денег и большой плакат: «Брошенная жена. Нужны деньги на оплату школы. Пожалуйста, будьте щедрыми». Пожалуй, на Гарриет это подействует.

Она позвонила вчера вечером, полная сочувствия к брошенной жене и страшно довольная собой. Для друзей твоя трагедия — как леденец для ребенка.

— Как ты? — ее голос дрожал от сочувствия.

Я чуть было не предложила организовать клуб «Использованных жен», но решила, что Гарриет этого не оценит. Она — идеальный пример того, как можно жить без любви, когда все эмоции тратятся лишь на процесс похода по магазинам.

— Хорошо. Просто отлично. Без него гораздо проще.

— О Кэрри. — Гарриет была шокирована. — Ты же на самом деле так не думаешь.

«Нет, — подумала я. — Конечно, я так не думаю. Я просто собиралась выпить чаю и хочу, чтобы ты поскорее от меня отвязалась».

Я начала сталкиваться с проблемами, о существовании которых раньше и не подозревала. Например: как избежать еженедельных «встреч за кофе» в компании матерей одноклассников Ребекки? В классе вывешен список родителей. Если я поддамся и впишу в него свое имя, то каждую пятницу мне придется встречаться с остальными жертвами этого списка, пить с ними кофе и обсуждать… Что обсуждать? Систему образования? Плиты Aga? Цены на детское белье? Не могу себе даже представить возможные темы! Кроме того, участие в этих встречах обязывает время от времени приглашать всех к себе в гости. При мысли об этом я покрываюсь холодным потом: почти все блюдца и чашки, которые у меня есть, — это остатки от разных сервизов. Я даже не в состоянии красиво накрыть стол. На таких встречах принято угощать гостей печеньем или кексами, но я не держу дома сладостей (если я куплю печенье, Ребекка немедленно вскроет упаковку, все съест, а потом будет капризничать и отказываться от нормальной еды).

Но, несмотря на все трудности, я наслаждаюсь свободой. Свободой быть дома. Теперь никто не может потребовать от меня, чтобы я в определенное время была в каком-то определенном месте. Мне больше не нужно каждое мгновение моей жизни смотреть на часы, потому что кто-то ждет меня, чтобы обсудить чрезвычайно важное дело. Еще четыре недели назад каждый мой шаг был важен. А сейчас — нет. Я могу исчезнуть с лица земли, и только мои дети будут знать об этом и беспокоиться обо мне. Если мы с Томом, после того как отвезем Ребекку в школу, хотим прогуляться вокруг озера, мы едем к озеру и гуляем. Если я хочу пойти в магазин утром, я иду. К свободе сложно привыкнуть. Я все еще жду, что в супермаркете ко мне неожиданно подойдет офицер «полиции карьеры» и спросит: «Простите, мадам, но разве вы сейчас не должны быть на работе?» Теперь я принадлежу к огромной армии женщин, которые заполняют магазины днем, ходят по ним, толкая перед собой детские коляски, подолгу простаивают у полок с памперсами. Безымянные, незначительные. Но я не чувствую себя незначительной. Я ощущаю себя сильной, способной контролировать собственную судьбу. Я свободна. Мне жаль работающих женщин. Раньше я смотрела на домохозяек сверху вниз. Теперь, когда я слышу по радио, как очередная «карьеристка» жалуется на то, как сложно найти хорошую няню для ребенка (как будто няня — это панацея от всех бед), мне хочется крикнуть ей: «Ты так ошибаешься! Нанять няню — это не выход. Все дело в работе. Даже если ты работаешь, нельзя, чтобы воспитанием твоих детей постоянно занимались чужие люди». Феминизм завел женщин моего поколения в тупик, и теперь мы стоим перед глухой стеной. Нам, если говорить честно, продали прекрасную мечту, которая неожиданно обернулась кошмаром.

У меня такое чувство, будто я сплю… и все вокруг ненастоящее. Кажется, еще чуть-чуть, и я проснусь. Майк будет рядом, и я буду, как обычно, спешить на работу. И в то же время сама мысль о том, что кто-то может мной командовать, говорить мне, что я что-то делаю неправильно, кажется мне теперь абсолютно невозможной. Я не могу представить, что можно кого-то бояться, что можно беспокоиться о том, что происходит в офисе. Сегодня звонил Пит, вывалил на меня все новости и сплетни, а я слушала и думала о том, насколько они все смехотворны. Кому какое дело? Кого волнует, что Ник был в ярости из-за последнего фильма, что Гэри, возможно, переедет в Лондон, что в последнем выпуске новостей интервью с местной знаменитостью пустили только перед новостями спорта? Это всего лишь работа. Самая большая проблема работы в том, что человек перестает видеть окружающий мир и начинает думать, что офис — это и есть жизнь. Не правда. Это просто работа. Жизнь — она здесь, снаружи.

На улице морозно, я собираюсь прогуляться, а когда вернусь, может быть, что-нибудь испеку. Вот так!

Воскресенье, 13 декабря

Утром я проснулась оттого, что Ребекка залезла ко мне под одеяло. С тех пор как Майк ушел, она несколько раз пыталась остаться со мной на всю ночь, но я запретила ей это делать. Если я разрешу ей это хотя бы раз, то, когда Майк вернется, она не согласится переезжать обратно в свою кровать. Если Майк вернется.

— Мамочка. — Она завозилась, устраиваясь поудобнее. — Почеши мне спинку.

Я почесала. Ребекка счастливо вздохнула и прижалась ко мне:

— Когда папа вернется? Почему он живет у Билла? А можно мне посмотреть на кошку? Папа говорит, что она отвратительная, но я ему не верю.

— Мама и папа немножко поссорились. Не расстраивайся, и потом, теперь ты видишь его гораздо чаще, чем раньше.

— Это не то же самое. Я хочу, чтобы он был дома по-настоящему. Он придет на концерт?

— Думаю, в этом ты можешь быть абсолютно уверена.

Понедельник, 14 декабря

Временами этот концерт меня раздражает. Сегодня, когда я вела Ребекку в класс, меня поймала миссис Льюис:

— Миссис Адамс! Нам нужен кто-то, кто будет помогать детям переодеваться за кулисами. Вы же знаете, что ваша Ребекка будет ангелом… — Правда? — …а девочки сами с крыльями не справятся. Но, может, вы хотите помочь с гримом?

— Нет, — быстро ответила я. — Я помогу закреплять крылья.

Я не в состоянии раскрасить лицо ребенка, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Однажды я пыталась сделать из Ребекки очаровательную кошечку. В результате она выглядела, как больная горгулья. Увидев ее, Том забился в истерике, и мне пришлось немедленно отослать Ребекку в ванную.

Нужно шить костюм, а я до сих пор не могу им заняться. Уверена, что все эти матери-профессионалки уже несколько недель назад начали расшивать поля белого шелка крошечными блестками или успели съездить в Лондон и купить за пятьдесят фунтов очаровательное платьице, которое их дочь наденет всего раз. Вчера вечером я наконец начала работать над ангельским одеянием. Точнее, я совершенно беспомощно копалась в ворохе белой газовой ткани, какого-то шелковистого материала (купила в Оксфорде) и пыталась распутать моток проволоки. «Я справлюсь», — думала я, прилаживая ткань к неподвижно стоящей Ребекке, которая только вскрикивала, когда я нечаянно колола ее булавкой.

— А это что? — спросила она, увидев в моих руках комок белого газа с блестками, который я пыталась прикрепить к проволочному каркасу.

— Твои крылья.

— А у Кейти будут крылья, как у лебедя. Даже с перьями!

— Либо эти, — пробормотала я, раздраженно пришпиливая крылья к ее платью, — либо вообще никаких!

Ребекка уже воспринимает как должное тот факт, что я каждый день отвожу ее в школу и забираю домой. Первые дни она не могла поверить, что я — ее мамочка, — стою перед школой вместе с остальными родителями и жду ее. Она со всех ног бежала ко мне и бросалась на шею. Потом она крепко вцеплялась мне в руку и тащила к своим друзьям — ей не терпелось поделиться с ними радостью: «Это моя мамочка. Теперь она меня встречает». Я наблюдала, как с серьезным видом она складывала свои учебники в школьный шкафчик, и думала о том, как Ребекка повзрослела, какой красивой она стала. Она с гордостью показывала мне свои рисунки и сочинение про наших собак («Плюха вырвало на пол, и мама его стукнула». Господи!). Она так рада, что может поделиться всем этим со мной, что я рядом каждый день. Это мелочи, обычные мелочи, но они — важная часть ее мира. Еще летом мы читали вместе: я с трудом умещала ноги под ее низеньким столиком, а Ребекка сидела рядом и, водя пальцем по строчкам, старательно выговаривала длинные слова. Она с каждым днем читает все лучше и лучше. Она уже стала читать сама себе перед сном, пока, правда, вслух. А я обнаружила, что могу ее учить, и мне это нравится.

— Читай про себя, как мама.

Мы начали читать книги, которые я помню с детства. Читая вместе с Ребеккой, я возвращаюсь в те счастливые, беззаботные минуты, которые уже успела забыть. Особенно меня радует то, что теперь во время наших вечерних чтений мне не нужно бояться, что засну от усталости на середине страницы.

Однако в моей жизни не хватает… как бы это поточнее определить… блеска. Блеск исчез. Каждое утро я сопротивляюсь искушению натянуть старые джинсы, растянутый джемпер и старые кроссовки. В конце концов, весь день я проведу дома, играя с Томом, убираясь и выгуливая собак. Нет смысла наряжаться. Теперь я встречаю только водителя грузовичка, развозящего рыбу (только по четвергам), и, если мне очень повезет, почтальона. Я уже испытываю трудности с поддержанием обычного разговора. Время от времени я звоню Джилл, чтобы убедиться, что я еще не разучилась говорить. Когда все время проводишь в обществе двоих детей (полтора года и почти семь) и двух собак, которых нельзя назвать оживленными собеседниками, то волей-неволей начинаешь терять навыки общения с людьми. Я начинаю понимать, почему моя мать так много разговаривает с незнакомыми людьми в магазинах и постоянно приглашает знакомых на утренние кофепития и партии в бридж. Она делает это для того, чтобы убедиться, что еще не потеряла способность говорить полными предложениями. Если я чем-нибудь не займусь, то очень скоро мои разговоры сведутся к выкрикам: «Немедленно положи на место!», «Перестань!», «Выплюнь!» и «Тихо!». Может быть, это и есть истинная цель проведения утренних встреч за кофе? Развитие словарного запаса домохозяек.

Пятница, 18 декабря

Дребезжащее пианино на сцене играет рождественский хорал, я покачиваю Тома на колене, а он тянет свои ручки к безупречной прическе женщины, которая сидит перед нами. Я положила программку на пустое место рядом с собой — для Майка. Вчера вечером он сказал, что обязательно придет на сегодняшний школьный концерт. Ребекка заставила его поклясться: «Поклянись жизнью!» Майка еще нет, и мне приходится отражать попытки чьих-то очень полных бабушек (почему они всегда ходят в кашемировых свитерах?) занять его место и выслушивать их возмущения, так как занимать места на детском празднике, по их мнению, совершенно неприлично. Майк появился в дверях зала как раз тогда, когда ангелы выпорхнули на сцену. Я обернулась — светлые волосы, темное пальто, красивый, мой и не совсем мой — и помахала ему. Он осторожно прошел мимо целого ряда затянутых юбками коленей и облегченно сел на стул рядом со мной.

— Извини, — прошептал он.

— Все в порядке, — тоже шепотом ответила я.

Том немедленно переполз на колени к отцу. Ребекка, которая до этого беспокойно вертелась, пытаясь разглядеть нас в темном зале, радостно замахала со сцены. Прежде чем я беззвучно, одними губами, сказала ей: «Прекрати!» — она успела задеть ангела, стоявшего слева. Майк тихо фыркнул и закрыл ладонями лицо, его плечи сотрясались от сдерживаемого смеха. К тому моменту, когда мальчик, игравший самого маленького ослика, описался и был выдворен со сцены суровой миссис Льюис, у Майка началась истерика. Я сидела, крепко сжав губы и молила Бога, чтобы спектакль поскорее закончился — мне тоже хотелось посмеяться. Все остальные родители ахали и вздыхали с умилением, шепча друг другу: «Ну разве они не восхитительны?!», а мы с Майком могли лишь тихо фыркать, пытаясь сдержать хохот. Наконец все участники пьесы собрались вместе и запели песню (Мария уронила младенца вниз головой, Иосиф, пытаясь поднять его, уронил еще раз и только после этого водворил обратно в ясли). Ребекка стояла, скрестив руки на груди, ее лицо светилось от радости. Том, в своем желтом комбинезончике похожий на пушистого утенка, заснул у меня на руках. Майк нежно взял меня за руку. Я повернулась к нему.

— Я тебя люблю, — сказал он так тихо, что услышать его могла только я одна.

Суббота, 19 декабря

Вчера, когда мы наконец вышли из школы, Ребекка крепко схватила нас за руки и шла, довольная собой и готовая принимать поздравления.

— Мам, ты видела Марка? Он описался. У него даже ботинки были мокрые, — она повернулась к Майку. — Папа, я здорово играла?

— Здорово! Ты была самым лучшим пастухом.

— Я была ангелом, — Ребекка сердито на него посмотрела.

— Тогда почему у тебя на плечах лежала дохлая овца?

— Это КРЫЛЬЯ, — одновременно ответили мы с ней.

— Ладно, — сказал Майк. — Давайте пойдем куда-нибудь и выпьем чаю.

Так мы и сделали. Почти как настоящая семья.

После чая мы пошли к нашим машинам. Я все еще езжу на машине компании, но я должна вернуть ее на следующей неделе, или они решат, что я ее похитила.

— В эти выходные я работаю, — сказал он, когда мы подошли к стоянке. — Можно я приду домой завтра вечером?

Я была готова проклясть себя за то, что назначила на вечер встречу с Джилл. Я не могу отказаться.

— Извини, завтра вечером меня не будет дома.

Майк выглядел подавленно.

— Вечером во вторник наша компания устраивает вечеринку. Ты бы не хотела пойти?

— Да, — быстро ответила я.

— Тогда я возьму два пригласительных, для нас с тобой. Говорят, они заказали столики в каком-то новом ресторане. Думаю, будет здорово, — он говорил, пытаясь придать своему голосу одновременно заботу и безразличие.

«Замечательно! Все должно быть замечательно!» — думала я.

Все время, пока мы сидели с Джилл в одном из кафе в Оксфорде (паста с пармезаном, шоколадный торт, две бутылки Sauvignon), я пыталась разобраться в своих чувствах. Майк делает именно то, что нужно, но могу ли я доверять ему?

— Ты собираешься принять его обратно?

— Хочу, — пришлось мне признаться. — Но я не могу вот так просто взять и притвориться, что все прекрасно.

— Этот гад должен испить всю чашу наказания до дна? — спросила Джилл.

— Но что мне от него потребовать? Он поклялся, что между ним и Кейт все кончено, что он больше никогда, никогда в жизни, не совершит ничего подобного. Теперь он стал идеальным отцом, каждую свободную минуту проводит с детьми. Он потрясающе красив, и одна половина меня безумно хочет, чтобы он вернулся. Но другая половина мечтает, чтобы он горел в аду.

— Может, тебе стоит отказаться «выполнять супружеские обязанности»?

— Отказ от выполнения супружеских обязанностей — это чуть ли не главная причина всего этого кошмара. Кроме того, я сейчас полностью в его власти — у меня нет денег.

— Ты всегда можешь вернуться на работу.

— Я не хочу, — сказав это, я поняла, что я действительно не хочу. Мысль о том, что каждый день в девять утра я обязана появляться в офисе, приводит меня в ужас. Я не могу отдать Тома в чужие руки ни на секунду.

— Вопрос в том… — Джилл медленно накручивала макароны на вилку. — Вопрос в том, как ты собираешься одновременно воспитывать своих детей так, как ты этого хочешь, и продолжать играть важную роль в ваших с Майком отношениях?

— Этот же вопрос пришлось решать и нашим матерям. Моя, например, до потери сознания боялась принимать хоть какое-то решение в одиночку. Отец ее подавлял. Я не понимаю, — от волнения я заговорила быстрее, — почему к нам не относятся с уважением за то, что мы решили не ходить на работу, а остались дома, с детьми. Только подумай, как это хорошо влияет на детей! Как минимум половина всех детей, которых в четырехмесячном возрасте отдали в детский сад, которые все свое детство видели родителей лишь мельком, вырастает в психически неуравновешенных взрослых. Вполне возможно, что мы сейчас растим поколение психопатов.

— Многое зависит от родителей, — сказала Джилл. — Я знаю много семей, где детям было бы лучше, если бы они реже видели своих родителей. Вспомни Мартина.

— Ты права. — Я отпила вина из бокала. — Но я не понимаю, почему я должна превращаться в свою мать только потому, что я больше нигде не работаю.

— Пока ты сама довольна собой, кому какое дело?

Среда, 23 декабря

Проснувшись сегодня утром, я осторожно дотронулась до своей головы. Она была на месте. Меня не оставляло чувство, что что-то изменилось. Перемена произошла во мне, я поняла это, когда попыталась лечь поудобнее. И, определенно, изменилось что-то вокруг меня. Постель была теплой. Я была не одна.

Вчера мне потребовалось много времени и сил, чтобы подготовиться к вечеринке, которую устраивала компания Майка. Я разложила на кровати весь свой гардероб и, стоя перед зеркалом, прикладывала к себе разные платья и костюмы. Ребекка — мой стилист — внимательно за мной следила и комментировала каждый наряд: «Да, выглядит здорово!» или «Нет, только не это!». Том в это время примерял мои туфли (потенциальный трансвестит?). В конце концов мы все согласились, что самым лучшим было красное льняное платье (длинное, воротник-хомут). Если собираешься встретиться лицом к лицу со своим врагом, нет ничего хуже, чем скромно проскользнуть в дверь в черном платье — цвет, который всегда выбирают толстухи. Ну нет! Я собиралась войти в ресторан как Горячая Штучка, которая получает Любого Мужчину, Которого Пожелает. Ужасы последних месяцев сослужили мне хорошую службу — я теряла вес, даже не думая о нем. Нет лучшего средства для похудения, чем неприятности. Зачем садиться на диету? Хочешь похудеть — отвернись от своего мужа и подтолкни его в объятия другой. Это точно сработает, хотя я не представляю себе, в каком ток-шоу для женщин согласятся дать такой совет.

Волосы у меня отрасли и опять начали виться, поэтому я не стала делать сложной прически, а просто, вымыв голову, высушила ее полотенцем. Результат был потрясающим, — мое лицо обрамляли завитки волос как на картинах прерафаэлитов. «Чуть-чуть этого, — думала я, подкрашивая губы красной помадой, — и этого», — я подвела глаза по нижнему веку. Затем я нанесла по капельке духов на запястья, за ушами и в ложбинку, между грудей (спасибо Wonderbra, выглядели они замечательно). Я была готова встретиться лицом к лицу со всем миром.

Я надела черные замшевые лодочки на высоких каблуках и подошла к большому зеркалу.

— Ого! — Джилл, самая лучшая в мире няня, вошла в комнату. — Он потеряет дар речи.

— Это не для него. Это — для меня.

— Ну конечно, — пробормотала Джилл.

Майк ехал с работы, поэтому мы договорились встретиться прямо в ресторане. Я припарковала машину на стоянке Би-би-си, где собиралась оставить ее насовсем. С трудом выбравшись из машины, — длинные платья великолепны, но ходить в них невозможно, — я вышла на тротуар и уже через минуту поймала такси. Сидя в машине, я несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, а потом брызнула за уши еще немного духов. Водитель закашлялся и поднял стекло, которое отделяет его от пассажиров. Такси остановилось перед рестораном. Громкая музыка была слышна даже на улице, свет от фонарей перед входом ярко освещал дверь.

Больше всего я боялась упасть. Свалиться с лестницы — не лучший способ доказать, что ты — спокойная, уверенная в себе и сексуальная женщина, какой я хотела предстать перед Майком и остальными. Я не вспотела? Я быстро взглянула на свои подмышки: ткань была сухой — все в порядке.

Наша вечеринка заняла больше половины мест в ресторане. Когда я появилась в зале, наступила тишина, и все обернулись ко мне. Я огляделась и увидела много знакомых лиц. Майк быстро подошел ко мне:

— Кэрри, — сказал он, беря меня под руку. — Ты выглядишь великолепно!

— Спасибо, — я поблагодарила его холодно, как королева, и, стараясь, чтобы он не заметил, начала оглядывать зал в поисках одного лица, которое я боялась увидеть: Кейт.

Она сидела за одним из дальних столов, вся в черном, и слушала увлеченный рассказ мужчины, который сидел рядом с ней. Внезапно она подняла голову, и впервые за этот вечер наши глаза встретились. Она смотрела на меня с ужасом. Неужели она думала, что я наброшусь на нее и попытаюсь выцарапать ей глаза? С удовлетворением я заметила, что она выглядела гораздо бледнее, чем раньше. И еще она была слишком худой. Какая-то часть меня хотела с ней поговорить: было слишком много вопросов, на которые я хотела бы получить ответы. Но время для нашего разговора еще не пришло. Самым лучшим оружием, которое я могла использовать против нее, была моя способность притвориться, что мне все равно, что она ничего не значит и что я — победила. Майк хотел меня, а не ее. У меня было то, о чем она мечтала, — семья. Семья Майка. И никто не мог отобрать этого у меня. А что она получила от него? Недолгую близость и возбуждение, которое дарит измена? Не самое грандиозное жизненное приобретение. Поэтому я равнодушно отвернулась от нее.

Конечно, я не была равнодушной. Все внутри у меня горело, и я чувствовала, что могу упасть в обморок. Но тут Майк вернулся с бокалами и предложил мне шампанского. Я ответила: «Почему бы и нет», — и очертя голову кинулась в развлечения. Я ела (совсем чуть-чуть — голодна я не была), пила шампанское и танцевала. Кейт не танцевала.

Коллега Майка — Стив — подошел ко мне, когда я стояла у бара.

— Ты выглядишь потрясающе. — Его взгляд скользнул по моим обнаженным плечам и задержался в вырезе платья.

— Спасибо. Выпьешь чего-нибудь?

С другого конца зала за нами с беспокойством наблюдал Майк. Может, он боялся, что я решила отомстить и теперь выбираю — с кем.

— Знаешь, что Кейт уходит? — осторожно спросил Стив.

— Нет. Почему?

— Не сработалась. Думаю, она перейдет в какую-нибудь другую телевизионную компанию.

— Понятно, — спокойно ответила я. — Пойдем потанцуем.

— Ты пьяна, — нежно сказал Майк, выводя меня из ресторана на свежий воздух. Был уже час ночи, мы уходили почти последними.

Последней песней, как всегда на таких вечеринках, была песня группы Dr Hook. Майк крепко меня обнимал, зарывшись лицом в мои волосы. Я расслабилась и позволила ему вести себя — я уже слишком устала, чтобы двигаться. В какой-то момент подняла голову и увидела, что Кейт собирается уходить. Мужчина, с которым она говорила весь вечер, помогал ей надеть пальто. Когда она проходила мимо меня, я увидела ее лицо. Она не смогла посмотреть мне в глаза и выглядела разбитой. Почти такой же разбитой, как я в тот вечер, когда узнала про нее и Майка. Надеюсь, она будет жалеть о том, что сделала, до конца своих дней.

Я знаю, что Майк понимает — поддавшись минутной слабости, он мог потерять детей. Он оказался на бортике бассейна, нырок в который означал полную свободу, и обнаружил, что вода эта не так уж и приятна, но зато очень холодна. Если бы он сделал еще один шаг, то остался бы совсем один. Честно признаться, я радовалась его страданиям; но все еще не знала, смогу ли снова ему доверять. «И все-таки будет лучше, — думала я, пока мы медленно покачивались под музыку, — будет лучше, если он вернется». Это — его дом, его дети, его жизнь. До конца наших дней ему придется доказывать мне, что я не зря разрешила ему остаться с нами. Я уже не смогу любить его так сильно, как любила раньше.

Дома мы занялись любовью. Медленно, нежно, словно впервые, словно нам нужно было узнать друг друга заново. Я чувствовала себя такой хрупкой, что, когда Майк уложил меня на прохладные простыни, мне показалось, что каждое его прикосновение и каждая складочка на постели оставляют на моем теле синяки. Майк был внимательным, любящим, заботливым, но его лицо было напряженным, как будто он боялся, что я в любой момент могу его оттолкнуть. Мне нужно было заняться с ним любовью, чтобы понять, смогу ли я подпустить его к себе так близко. Мне хотелось почувствовать его тело, чтобы узнать, примет ли его мое, сможем ли мы быть близки так, как раньше. Пока мы занимались любовью, я пыталась, я действительно пыталась, выбросить из головы мысли о том, как они занимались любовью. Но как только его движения ускорились, я начала плакать. Сначала — беззвучно, затем наружу вырвались рыдания и всхлипывания. Все те эмоции, вся та боль, которые я скрывала в течение последних недель, вырвались наружу. Майк крепко обнял меня: «Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я думал… я думал, что это ничего не значит, что я могу сделать это и спокойно вернуться домой, но обнаружил, что не могу. Мне казалось, что я схожу с ума, я даже не представлял…» Он тоже расплакался, уткнувшись в мою шею, он все еще был во мне. Я отстранилась от него, и мы лежали, глядя друг другу в глаза, наши лица были мокрыми от слез. Он взял мое лицо в свои ладони и начал целовать мой рот, мои глаза.

— Почему? — наконец спросила я.

— Секс, — Майк пристально на меня взглянул. — Звучит ужасно, но это был только секс. Я не понимал, что делаю. Сейчас я думаю, что это было просто сумасшествие. Ты меня не хотела, ты была занята только домом и детьми, и я чувствовал… чувствовал себя ненужным. Кейт была так настойчива, и я подумал… я был пьян… я ничего не чувствовал. А когда это все произошло… я хотел, чтобы она ушла. Я чувствовал себя таким виноватым. Я так отвратительно вел себя по отношению к тебе. Прости меня. Я чувствовал себя ужасно, мне было так стыдно, что я начал притворяться, что наш брак подошел к концу. Она мне звонила и звонила. На работу.

— Когда это началось?

— В июне. После того, как она пришла ко мне посоветоваться. Думаю, мне это польстило. Тогда мне казалось, что мы с тобой отдалились друг от друга. Я был зол на тебя.

— Ты был зол на меня? И из-за того, что ты на меня злился, ты переспал с кем-то еще? Как трогательно! Сколько раз?

— Господи, Кэрри! — Он чуть отодвинулся от меня.

— Я больше никогда тебя не спрошу, — быстро сказала я. — Я просто хочу знать.

— Раза четыре. Я собирался закончить все после отпуска во Франции, но не смог. Я чувствовал себя так ужасно. Был еще один раз — после Франции. Она хотела, чтобы я развелся с тобой. Оливер все узнал и ушел от нее. Как только она заговорила о том, что я должен бросить тебя и детей, я понял, она думала, что наша связь что-то значит. Я больше не мог ее видеть.

— Рыцарский поступок, — ледяным тоном сказала я.

— Да. — Майк действительно был несчастен. — Понимаешь, одно дело — проигрывать в уме возможность развода. Но, когда она заговорила о том, что я должен уйти от тебя, я понял, что это абсолютно невозможно. Наша с тобой жизнь — вот все, что мне нужно. И если нет способа совместить… значит, я должен прекратить наши с ней отношения. И я прекратил. Все это было, когда мы переезжали. Как раз на той неделе и закончилось. Она угрожала, что покончит с собой. Я думаю, она действительно чересчур нервная. Она постоянно говорила, что позвонит тебе… я был напуган. Все было просто ужасно. Наконец, она нашла новую работу, и я хотел забыть обо всем, притвориться, что ничего не было…

— Как ты мог? Как можно было заниматься любовью с кем-то еще? Как ты мог так поступить с нами?

— Это была не любовь. — Майк еще сильнее обнял меня. — Это был просто секс. Любовь — это только то, что происходит между нами.

Выговорившись и устав, он моментально заснул. А я лежала в темноте и думала. Любовь ли это? Любовь?

Пятница, 25 декабря

— Уберите эту глупую собаку, — кричит Майк.

Плюх в очередной раз попытался украсть с елки шоколадную конфету. Само дерево, обмотанное красной и серебряной мишурой, украшенное безвкусными оранжевыми шарами и маленькой феей, которая определенно забыла надеть трусики, угрожающее раскачивается. В следующем году украшением дома перед Рождеством я займусь сама. Я постараюсь обойтись минимумом белого, сделаю много маленьких бантиков и не позволю Ребекке диктовать свои условия. Правда, такое ужасающее дерево доставляет много веселья. Вчера, когда Гарриет и Мартин заходили к нам в гости, елка была главным предметом обсуждения. Дом у Гарриет выглядит, как настоящая зимняя сказка: везде висят носки для подарков и огромные рождественские венки. В таком доме нет места снегу из ваты. Гарриет даже украсила перила гирляндами из настоящих еловых веток. Мне приходится сдерживать себя, чтобы не умереть от зависти.

По полу разбросаны обрывки оберточной бумаги. Дети разворачивают подарки, время от времени подбегая к нам с Майком и показывая новую Барби, игрушечного пони или машинку, у которой мигают фары. Том и Ребекка нашли под елкой большие мешки с подарками. Майк и я получили маленькие.

— Я хочу, чтобы подарки были в мешках. Мешки, это очень важно! — сказала я вчера вечером, пока мы на цыпочках бегали по лестнице, относя подарки под елку. Дети спали.

Останки письма со списком подарков, которое Ребекка написала Санте, тлели на каминной решетке. Я подвинула их кочергой. На самом деле, конечно, письмо должно было лежать на столе у одного из эльфов — помощников Санты в далекой Лапландии.

— Слава богу, я — не Рождественский Олень, — пробормотал Майк.

— Плюх, иди сюда, — позвала я.

Пес подбежал, надеясь получить что-нибудь вкусное. Я показала ему на кусочки письма. Он внимательно их обнюхал, и через секунду список, разорванный на мелкие клочки, валялся на ковре.

— Вот так. — Я быстро собрала все кусочки, которые теперь не смог бы опознать даже Шерлок Холмс. — Ребекка ничего не узнает.

Перед тем как обменяться подарками, мы с Майком сидели на кухне, ели устриц и пили шампанское. Было тихо.

— Я тебя люблю, — сказал он и взял меня за руку. — Ты счастлива?

— Кажется, — осторожно сказала я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Я начинаю чувствовать себя лучше.

Он прекрасно знает, что ему еще долго придется мне доказывать, что я не зря разрешила ему вернуться. Даже сейчас, в эту благословенную, волшебную рождественскую ночь, я знаю, что какая-то часть меня больше никогда не будет принадлежать ему. Осознание того, что мне не нужен Майк, чтобы почувствовать себя целой, делает меня сильнее. А вот он стал уязвимым.

— Но, — я налила себе еще шампанского, — я думаю, мне нужно найти работу. Конечно, не на полный рабочий день, но я не собираюсь заниматься только домом. Я не хочу становиться матерью-профессионалкой. Я в состоянии справляться и с домом, и с работой.

— Что?

— Мне нужно разговаривать с людьми. Но я хочу сама решать — с кем и когда. Я не собираюсь становиться фанатиком работы и карьеры.

— Как я.

— Тебе это нравится. А я уже это переросла. Для меня карьера больше не имеет значения.

— Как ты думаешь, ты когда-нибудь решишь вернуться на свою старую работу в Би-би-си? — Майк дипломатично не продолжил, но я мысленно добавила: «если нам понадобятся деньги».

— Наверное. Когда дети станут старше. Если мы окажемся в безвыходном положении. Но я не вернусь туда навсегда. Впервые за последние семь лет я чувствую себя самой собой. Я хочу просто быть. Мне совершенно не хочется постоянно думать о том, какой я должна быть. Я сыта по горло тем, что приходится жить с оглядкой на других, заботиться о том, что подумают о тебе люди. Теперь я буду сама решать, что мне нужно. — Я подняла бокал с шампанским и посмотрела сквозь стекло на Майка. Мне нужно было сказать ему еще кое-что. — Нас ждут перемены.

— Перемены? — Майк слегка приподнял брови.

— Перемены, — я говорила с уверенностью, какой никогда раньше в жизни не испытывала.

Раньше я всегда боялась расстроить или разочаровать Майка. Я бы сделала что угодно, лишь бы он не сердился. Я всегда шла на компромисс, особенно если речь шла о его свободном времени. Раньше было не важно, что я уставала так же, как и Майк, что я занимала не менее ответственную должность, чем он. От матери мне передалась уверенность, что мужчине обязательно нужно свободное время. Время, которое он может провести вдали от жены и детей, с его собственными друзьями. Женский удел — вести две жизни. От меня все ждали, что я должна одинаково хорошо справляться и с работой, и с семьей. Это была цена, которую я платила за право быть работающей матерью. Я была жадной женщиной, которая хотела получить сразу все, и мне пришлось за это расплачиваться.

Теперь же мне было совершенно ясно, что я была полной дурой. Женщинам, которые работают, нет никакой необходимости загонять себя до смерти, чтобы доказать, что они идеальны во всем. Нужно просто найти работу, которая дает больше свободного времени, и перестать извиняться за те вещи, которые мы не успеваем сделать. А если их мужья хотят, чтобы в семье было больше денег, что ж, они должны уметь помогать своим женам. Необходимо поровну разделить все обязанности. Как часто мужчины идут на это? Никогда!

Я устала мучаться. Устала следить, чтобы все вокруг были довольны. Мне надоело выполнять все прихоти Майка. Пришло время повзрослеть.

— Во-первых, — я сама удивилась той уверенности, которая звучала в моем голосе, — если ты сказал, когда вернешься домой, то либо ты приходишь ровно в это время, либо звонишь мне и предупреждаешь, что задержишься. Это свинство заставлять меня сидеть дома и гадать, во сколько ты придешь, чтобы съесть ужин, на приготовление которого я потратила свое время. Мои чувства важны не меньше, чем твои. Если ты не приходишь домой вовремя или не звонишь, то твой ужин отправляется в мусорное ведро. Понятно?

— Да, — Майк улыбнулся. — Я согласен.

— Во-вторых, когда ты дома, то детьми мы занимаемся оба. Если ты соберешься сыграть в гольф или посмотреть телевизор, сначала спроси, какие у меня планы. Я буду относиться к тебе так, как ты будешь относиться ко мне. Не надо думать, что с детьми все время буду сидеть только я. Я настаиваю на том, чтобы в выходные у меня было время заняться тем, чем я захочу.

— Что ты собираешься делать? — улыбка Майка потускнела.

— Вступлю в дискуссионный клуб. Я участвовала в таком, когда училась в университете. Буду ходить в Женский клуб.

— Да? И когда начинаешь?

— Прямо сейчас. И не пытайся больше мной руководить. Дальше. Поход по магазинам в выходные — твоя обязанность. Будешь ходить туда с ДЕТЬМИ. Это позволит тебе проводить с ними больше времени, раз уж ты так мало видишь их во время рабочей недели. Если ты будешь возвращаться с работы домой вовремя, то купать детей и читать им на ночь мы будем вместе. Не думай, пожалуйста, что я буду укладывать их спать, а ты в это время будешь потягивать холодное пиво. Теперь, что касается твоих рубашек. Я стираю, но гладишь их ты сам. Я ненавижу гладить, особенно рубашки. Я собираюсь нанять уборщицу, которая будет приходить дважды в неделю. Таким образом я смогу проводить больше времени с Томом, до того как придется отправлять его в детский сад.

— Что-нибудь еще? — Майк откинулся на спинку стула и смотрел на меня, пытаясь понять, насколько я серьезна. Такой Кэрри он еще не видел.

— Еще? То, что ты зарабатываешь деньги, не дает тебе права диктовать мне, сколько денег я могу потратить. Мы и дальше будем пользоваться одним банковским счетом, и ты должен мне доверять. И никогда, — в моей голове пронеслись сцены из жизни моих собственных родителей, — никогда не пытайся контролировать меня с помощью денег.

— Кэрри, по-моему, сейчас я имею на тебя столько же влияния, сколько кабинет министров на Маргарет Тэтчер. Это все?

— Почти. Главное, о чем я прошу, — запомни, Майк, это действительно самое главное, — это твое уважение. Я не просто прошу, я требую, чтобы ты меня уважал. Даже не думай, что ты можешь мной командовать. У тебя нет никакого права говорить мне, что я должна делать. Если ты начнешь говорить со мной сверху вниз или начнешь кричать, особенно когда рядом дети, я от тебя уйду. И не думай, что я шучу, — добавила я, увидев ужас в глазах Майка.

— Я и не думал.

— Мы договорились?

Майк смотрел на свой бокал с шампанским. У него не было выбора.

— Договорились. Ты стала другой… сильной, властной и… сексуальной, — Майк протянул ко мне руки.

Я обошла стол, села к нему на колени и обняла его:

— Думаю, — прошептала я, медленно ведя ладонью по его спине, — скоро ты обнаружишь, что я стала властной во многих областях.

— Будь со мной нежной, — попросил меня Майк.