Начало сентября. Сеет нудный осенний дождь. Ветер хлещет струями по палубам пароходов, облепивших ряжевый причал, уходящий с пологого берега устья Дудинки метров на двадцать в ширь реки. В небе хмарь. Пожелтела листва, пожухла трава. Птицы прощально машут тундре крылом. Темнеет рано, светлеет поздно. Лишь ветер очищает небо, ночное поднебесье вспыхивает мерцающими холодными звёздами. Стынью дышит земля и небо.

Завершалась подготовка к отходу судов. Собраны с Бреховских островов, из станков, с тоней сезонники, уложены и увязаны на баржах кули с рухлядью, бочки с рыбой, связки бивней, посажены на буксирные тросы баржи, плашкоуты, шитики. Временно погашены топки котлов. Кочегары длинными клюками чистят колосники, заливают в котел каустическую соду, подтягивают болты гребных колёс, натягивают рулевые тросы. Пароходы Петра Сотникова, Михаила Сидорова и Алексея Баландина пойдут вверх по Енисею, а шведское судно господина Капирака – через Карское море – домой, в Швецию.

Господин Капирак, по случаю скорого отхода, пригласил священника Хатангской церкви Николая Серебряникова отслужить путешественный молебен прямо на палубе и благословить команду на удачный переход через северные моря. Отец Николай в августе вернулся из Красноярска, где получил новую утварь для своей церкви. Теперь он ждал ноября, чтобы по первопутку с караваном Хвостова уйти в Хатангу. А в Дудинскую Введенскую церковь прибыл священник Иоанн Ястребов вместо переведённого в Томск отца Даниила.

Николай Серебряников облачился в новую ризу, взял у Ястребова икону Пресвятой Матери Богородицы и в сопровождении отца Иоанна направился к устью Дудинки. Шёл мелкий дождик. Дорога была слякотной с десятками следов, собирающих дождевую воду. Отец Николай приподнимал над слякотью свою золочёную ризу. Иногда приходилось идти по целине, сбивая с трав капли.

– Хотя бы дождик окаянный прекратился, – высказал пожелание Николай Серебряников. – А то и подризник, и ризу мочит, да и палуба, видать, скользкая под дождём.

Пока спускались к ряжевому причалу, дождик пошёл на убыль и вскоре совсем прекратился.

– Услышал Бог мою просьбу! – обрадовался отец Николай, стряхнул с ризы дождевую морось, поправил костяным гребешком длинные, ниспадающие до плеч волосы. Иоанн Ястребов очистил обувь от грязи, вытер платочком лоб, промокнул глаза, поправил на груди крест, перекрестился и с Николаем Серебряниковым приблизились к шведскому судну.

У трапа встречал господин Капирак, высокий русоволосый швед, в форменной фуражке, чёрном кителе и белой рубахе со стоячим воротником. Обменялись рукопожатиями.

– Прошу вас, господа, на борт! Сейчас я покажу судно, а потом совершим молебен прямо на палубе в присутствии всей команды, – объяснял капитан, поднимаясь по трапу.

На палубе они встретили Петра Михайловича Сотникова. Он был навеселе после удачного торга с господином Капираком и, увидев священников, пошутил:

– Доброго вам здоровья, святые отцы. Иноземцев благословляем, а своих инородцев в тундре позабыли.

– Успеем и своих обслужить. Вот зима начнётся, на олешек – и по станкам! – пообещал отец Николай.

Швед, окончивший в Санкт-Петербурге морское училище, сносно говорил по-русски:

– Пётр Михайлович! Прежде всего, – гостеприимство! Сначала проводите гостей, а потом своим будете молебен служить. Священники – люди тонкие.

– Я пошутил, господин Капирак! Вечером жду к себе. Надо расстаться по-русски – за хлебосольным столом!

Господин Капирак благодарно кивнул.

Пока осматривали судно, капитан окликнул боцмана:

– Эй, Свен, свистать всех наверх! Верующих и неверующих!

– И машинистов тоже?

– Да. Всю команду!

– Но ведь машинисты и кочегары чумазые!

– Всех! Бог даже чумазых разглядит и благословит! Молебен не более получаса – и снова за работу!

Матросы, естествоиспытатели-путешественники собрались на палубе в ожидании русского священника. Отец Николай перекрестился и громовым голосом стал читать молитву. Он просил Господа Бога послать удачу мореходам, осенил крестом стоявших на палубе. Потом каждый матрос подходил к священнику и целовал икону Пресвятой Матери Богородицы. В конце молебна отец Иоанн с веткой ивняка и небольшим жбаном в руках окропил святой водой палубу.

А на остальных судах шёл торг одынтрами[1], пыжами[2], выпортками, бивнями мамонта. Крутились дудинские мужики-выпивалы Николай Ястребов, сын священника Иоанна, псаломщик Стратоник Ефремов, ссыльнопоселенец Антон Середа и портной Янкель Корж. Торговали за деньги, а мен вели на табак, вино, куриные яйца. Вино с жадностью пили прямо на ряжевом причале, прикладываясь по очереди к стеклянному штофу. Удивлённые шведы стояли, разинув рты, и показывали пальцами на бесшабашных русских выпивал. Опорожнив штоф, они снова шли на пароходы, предлагая оленьи шкуры и бивни. Тщедушный Стратоник, пошатываясь, выменял шестнадцать выпортков на двести шестьдесят яиц у баржевого приказчика парохода Петра Сотникова. Когда Пётр Михайлович увидел выпортки, он удивился:

– Ты где взял эти шкуры? – спросил он у приказчика Михаила Землякова.

– Я выменял на яйца у псаломщика!

– Это же выпортки из моей старой лавки! Давай сюда! Я завтра велю Петру Бардакову открыть её и посчитать товары. Ты смотри! Вот эту, эту и эту, – вертел он шкуры в руках, – я брал у Казанцева. Эти – у Тёткина. Может, кто пошастал в моём складе? – строил догадки Сотников и смотрел за дудинскими мужиками с котомками, шатающимися по палубам пароходов. – Что-то разгулялись сегодня! Торгуют одни нищеброды! А откель у них рухлядь – непонятно! – удивлялся купец, выглядывая в иллюминатор из своей каюты на пьянь.

Михаил Земляков вместе со шкипером Гаврилой загружали последнюю баржу. Приказчик стоял на палубе, считал кули с пушниной, закатываемые бочки с рыбой. Шкипер следил за укладкой клади в трюме. Грузители гнали бочки по ряжевому мостику, потом по настилу. Двадцатипудовые махины нехотя закатывались на плашкоут. Гаврила выходил на причал, смотрел осадку и говорил:

– Ещё десять бочек – и хорош! Туда грести против течения «Николаю» тяжело будет.

Гаврила не опускался до палубного или кубрикового торга. Ему противна скупка из-под полы или мен на вино. Он презирал и продавцов, и скупщиков. Он держал форс шкипера парохода и невзлюбил Петра Михайловича, что тот самолично продал капитану шведского судна пыжик. Он возмутился и сказал Сотникову прямо в глаза:

– Пётр Михайлович! Ты что же унижаешь русское купечество перед иноземцами! Купец второй гильдии, а ведёшь себя, как какой-то замухрышка-офеня, торгуешь рухлядью прямо на палубе. Стыдно! Киприян Михайлович никогда не позволял себе так низко опускаться. Есть приказчики – пусть и торгуют!

– Ты, Гаврила Петрович, не учи меня купеческой ломливой вежливости. Каким бы я ни показался иноземцу, но за три рубля я ему сбагрил пыж, хотя стоит он полтора. Богатство – оно с копеечек складывается, дорогой шкипер! Сегодня – рублик, завтра – два, а за год – и капиталец набежит. Деньги, как говорили древние римляне, не пахнут!

– Они не пахнут для дерьмовых людей. Чистые же люди избегают грязных денег! – резал шкипер.

Псаломщик с Николаем Ястребовым, закончив торг, побрели домой. Шли – куда ноги вели! Зашли в горенку к псаломщику, где их уже ждал Антон Середа. На столе стояла откупоренная бутылка вина и лежало шесть сырых яиц. Стратоник достал замусоленные винные чарки. Плеснул вина, поставил соль и положил три луковицы.

– За удачный торг! – сказал хозяин.

– Какой же удачный? – спросил Антон Середа. – Мне часом встретился Иван Пильщиков и сказал, что Сотников отобрал у Землякова выпортки, которые ты ему продал.

– Почему отобрал? – спросил испуганно псаломщик.

– Узнал их! И помнит даже, у кого на станках покупал!

– А как они оказались у тебя, Антон? – спросил у него Стратоник, надевая очки. – Ты что у Сотникова украл? А меня попросил продать?

– Да не крал я! Мне юраки по весне привозили. За вино выменял! – соврал Середа.

– Грешишь ты, Антон, не только перед Богом, но и передо мной. Сотников это дело так не оставит. Сегодня он бражничает со шведом, а завтра наведёт учёт. Тебе не сдобровать. А где ты взял нож с мельхиоровым черенком, вилки точеные с черенками мамонтовой кости, нож охотничий с чёрной рукоятью, серёжки серебряные с позолотой. Вон они, лежат в коробке. Чьи это? Молчишь! А придут с обыском, что я скажу?

– К тебе не придут, ты мужик божественный. Заповедь «не укради» не нарушаешь. Пусть пока полежат. Затихнут, я потом заберу и поменяю на вино. – сказал Середа.

Николай Ястребов сидел за столом, опустив голову, и не прислушивался к разговору. Он спал. Голова лежала на столешнице. Через несколько минут он тяжело оторвал голову от стола и мутными глазами смотрел на рюмку.

– Наливай, Стратоник Игнатьевич, пить хочу!

– Ты хоть яйцо выпей, а то сидишь, как осётр сонный в ставнике! – сказал Середа и начал чистить луковицу.

В горнице запахло луком. Стратоник достал кусок солёной осетрины, отрезал ломоть хлеба. Выпили. Дружно закусили, облизывая блестящие от жира пальцы. Николай выпил ещё рюмку, лёг на полати и захрапел. У Стратоника хмель начал проходить, когда он снова и снова возвращался мыслью к коробке Середы.

– Дак ты где похитил эти вещи? Неужели залез в магазин к Сотникову? – добивался он ответа у Середы.

– Не скажу я тебе, Стратоник Игнатьевич! А выпортки надо было продать на пароход Баландина, и всё было бы шито-крыто. Эх, божья твоя душа! Грамотный, а торг не умеешь вести. В торге хитрость и обман помогают. А теперь, гляди, до ледостава туруханский следователь объявится. Снова в острог мне идти. Давай, ещё по одной, да унесу я яйца домой, а то Земляков, боюсь, заберёт их назад.

Они ещё приложились к чаркам, доели осетринку, и Антон ушёл домой.

Вечером проснулся Николай Ястребов, пошарил жадными глазами по столу, как бы спрашивая у Стратоника: «А выпить не осталось?»

Стратоник развёл руками.

– Сухое дно и в бутылке, и в чарке! – ответил виновато псаломщик. – На сегодня хватит!

– Как хватит! – грозно посмотрел на хозяина Николай. – Ещё по паре чарок – и можно спать! Без вина я не усну. Надо искать! Голова трещит, как лёд на Енисее!

Он сидел за столом, обхватив голову. Потом спохватился, будто что-то вспомнил.

– Стратоник Игнатьевич! Пойдём к Митрофану Туркину! Он сам не пьющий, но у его жены Дарьи всегда есть хмель. Может, угостит!

Ночь висела над Дудинским, но в избах ещё горели огни. Свет из окон жёлтыми полосками пересекал дорогу. Бредущим в полумраке Николаю и Стратонику казалось, что это плотники, строившие дом низовскому старосте Константину Сотникову, побросали на улицу колодины. Шли, пошатывались и высоко поднимали колени перед каждой полоской света, чтобы не запнуться. Сзади бежали две собаки, натыкаясь на их вихляющие ноги. Николай останавливался, отталкивал ногами собак:

– Пошли вон! Не путайтесь на дороге! И так лесинами всю улицу уложили!

Стратоник поддерживал Николая под руку:

– Ты не кричи! Видишь, многие избы не спят. А то люди увидят меня хмельного. Пожалуются отцу Иоанну.

– Ты, Стратоник Игнатьевич, моего отца не бойсь. Он тоже выпивает, но маленько. Это я не знаю, в кого пошёл? Никак не могу этого зелья напиться. Отец по молодости сёк розгами, а теперь перестал. Плюнул на меня. Сказал: пей – быстрей подохнешь.

В избе церковного старосты Митрофана Мироновича Туркина горел свет. В катухе рычали собаки. Из печной трубы вылетали красные искры. Заглянули в окошко: хозяин с женой Дарьей пили чай. На левой ручке самовара висела вязка сушек.

– Пойдём! – потянул Николай за рукав Стратоника. – Где есть чай, там и вино найдётся!

Вошли в избу, сняли шапки, перекрестились. На этом закончилась вежливость Николая Ястребова. Неласковый на слово был попович.

– Ты почему нас не встречаешь? – заорал он на поднявшегося из-за стола хозяина.

– Что вас встречать? Не велики бары – сами дорогу знаете, – ответил спокойно хозяин.

Николай подбежал и схватил Митрофана Мироновича за грудки.

– Так говоришь: не велики бары! Ни я, ни Ефремов? – спросил Николай Ястребов и со всего маху кулаком по лицу, потом по загорбку. Не ожидавший таких ударов, Туркин упал на пол и закрыл лицо руками.

– Я тебя приучу уважать людей! – кричал рассвирепевший Николай и бил ногами лежащего старосту.

Жена Дарья, сухонькая пожилая женщина, кинулась отталкивать пьяного гостя. Тогда Ястребов ударил и её. Дарья отскочила к двери, сунула ноги в пимы и закричала:

– Что же ты делаешь, ирод паршивый? Убьёшь старика!

Но Николай Ястребов ничего не слышал. Он ещё раз приложил Дарье, а затем продолжил бить по рёбрам обмякшего человека.

Стратоник стоял у двери, молчал и крестился. Он боялся разъярённого собутыльника, знал, у него за голенищем нож, и он в любое время может пустить его в ход. Псаломщик не мог защитить даже женщину. Его библейские догматы угасли в вине. Теперь и телесность, и духовность оставили псаломщика у двери, словно прикованного к полу. В голове царствовало хмельное непонимание происходящего.

Дарья выбежала в ночь с криком:

– Убивают!

Бросилась к одному, другому светящимся окошкам. Металась от избы к избе, стучалась в двери, сзывала мужиков остановить пьяного Ястребова. Простоволосая, в накинутой на плечи шали, она заскочила в избу Константина Сотникова. Константин Афанасьевич ещё не ложился, накинул на плечи брезентовый плащ, зашёл за плотниками Иваном Тырышковым и Николаем Петуховым.

– Мужики! Выручайте! Подмога нужна. Человека бьют! – попросил Константин Афанасьевич.

– А кого? – спросил Иван Тырышков.

– Старика Туркина бьёт сын отца Иоанна! – ответил приказчик. – Сегодня половина мужиков не работала, скиталась по пароходам в поисках хмельного. Староста Дудинского Григорий Каргополов запрет наложил на продажу вина, пока не закончится летняя навигация и рыбалка. А пароходники нам всё дело портят. У них всегда вино на мен. А потом драки, кражи, поножовщина.

Зашли в избу. Туркин лежал на полу без чувств.

– Что же ты, попович, избиваешь старика? – подступился к нему Николай Петухов. – Как изверг какой!

И хотел взять Ястребова за загривок. Николай отскочил к окну, выхватил из-за голенища нож и закричал:

– Не лезь, а то зарежу!

Потом кинулся в дверь, размахивая перед собой ножом. Прибежал домой, спрятал нож и, как ни в чём не бывало, лёг спать.

– Никуда он не денется! – сказал равнодушно Константин Афанасьевич. – Завтра днём повяжем как миленького.

Сотников с плотниками склонился над Митрофаном Мироновичем. Он ещё дышал. Глаза были закрыты. На бледном лице синело три пятна от ударов. Приказчик попытался взять лежащего за бок. Рука ушла в нутро.

– Да он ему рёбра поломал! – сказал Сотников, ощупывая тело. Изо рта Туркина побежала кровь.

– Видно, внутренности отбил, – предположил Иван Тырышков. – Что же за зверь сын отца Иоанна?

Стратоник стоял у косяка. Никто из вошедших не обратил на него никакого внимания. Для них он уже не был человеком. Псаломщик понял: Туркина никто не воскресит, – и побрёл домой по ночному селу.

– Ну что ж, Дарья Дмитриевна, Митрофан Миронович приказал долго жить. Он ещё дышит, но после такого битья – не жилец. Позови Николая Серебряникова, пусть исповедует хоть в бессознательном состоянии, – сказал Константин Афанасьевич и перекрестился.

Перекрестились и плотники. Дарья забилась в истошном крике.

– Дарья Дмитриевна! – остановил Сотников. – Ты позови соседку Кожевникову, пусть она сходит к отцу Николаю. Он у Ястребовых на постое. Ты уже думай о похоронах. А того разбойника мы последним пароходом отправим в Туруханск. Пусть сидит в остроге, пока следователь с делом разберётся. А Стратоник пьяный, как ягнёнок. Что с него можно взять! Разве мог он такого бугая, как Николай, остановить? Он бы и его не ногами, так ножом бы прошил. Николай хмельной, что твой зверь. Никого в драке не пощадит.

– А вам, хлопцы, спасибо за помощь! Был бы я один, он и на меня с ножом набросился. Он же – сумасшедший.

И Константин Афанасьевич с плотниками вышли из избы покойного Туркина.

Янкель Корж возвращался заполночь с парохода с сезонником Иваном Пильщиковым. Шли со стороны старой Дудинки, оглядываясь на сигнальные огни пароходов, стоящих у ряжевого причала. Енисей спокойно нёс воды в темноте ночи.

– Эх, ноченька-то какая лохматая! – воскликнул Янкель Корж, худенький носатенький еврейчик с пышной чёрной шевелюрой. – Хорошо мы сегодня погулеванили, да вот день коротким оказался. И посудачить толком не успели, как ночь накатилась. А так хочется ещё выпить. Душу, хоть чуток, освежить. А где среди ночи хмель возьмёшь? То-то же – негде! Это в Красноярске я мог найти вино в любое время дня и ночи, а здесь. Да ещё староста запрет наложил на всё лето. Сам небось попивает, а нашему брату – вот!

И поднёс к самому носу Ивана Пильщикова большую фигу.

– Фу! У тебя и фига вином прёт! Ты за сегодняшний день пропитался им, а всё мало! – оттолкнул руку Иван Пильщиков.

– Может, и пропитался, а волосы на голове сухие. Сейчас бы, Ваня, глоток, хоть на один волосок, – и можно идти к своей Саре! – мечтательно прошептал Янкель. – Давай, закурим с горя!

Они из поленницы сняли по четыре полена и сложили в два штабелька, сели на них лицом к Енисею. Набили трубки матросским табаком, прикурили, поглядывая на сонные избы.

– По-моему, угомонились! – сказал Иван Пильщиков. – Ни одного огонька! А вина можно выпить в бывшей лавке Сотникова. Там, на крыше, есть лаз. Поднимаешь две тесины на четырёх гвоздях – и ныряешь на чердак. Мы с Середой не раз бывали. Пока никто не заметил. Старая лавка сейчас не действует, она вместо склада. А там есть, чем поживиться!

Иван Пильщиков посоветовал и убрёл домой, Янкель, будто подталкиваемый нечистой силой, чуть ли не побежал к магазину. Ткнулся в двери. Там висел огромный холодный замок. Обошёл лавку с глухой стены, попробовал, как говорил Иван, достать с завалины наличник, чтобы подтянуться к крыше, но оказался маловат ростом. Выматерился. Сделал еще два круга вокруг лавки.

«Жаль, не вырос по крышам лазить! – посетовал на своё тщедушие. – Не всегда сил хватает, чтобы задуманное совершить!»

Но желание забраться в лавку и выпить не покидало.

– Эх, лазню бы сюда! – сказал он и пошёл к строящемуся дому Константина Сотникова.

У простенка дома стояла лазня.

– О! В самый раз! – обрадовался Янкель, взял лесенку под мышку и вернулся назад. Лазня легла концом прямо на крышу. Сел на завалинку. Покурил. Прислушался. Тишина. Даже собаки в катухах затихли. Дрожащими руками взялся за поручни и, затаив дыхание, забрался на крышу. Поднял крайние тесины.

«Прошмыгну!» – смекнул он и нырнул в щель. Дальше на коленях дополз до лаза, поднял крышку и спустился по чердачной лесенке во второе отделение лавки. Зажёг серянку, взял на полке подсвечник, вставил новую свечку. В лавке посветлело. С подсвечником прошёл в первое отделение, к прилавку.

– Где ж вино? Не наврал ли Иван? – задавал он себе один и тот же вопрос. В углу заметил винный бочонок с лежащим на нём ливером[3].

– Ага! Наконец-то нашёл! – обрадовался, предчувствуя утоление хмельной жажды. Он поднял с пола порожний куль, положил в него десять папуш[4] табаку, восемь сальных свечей. «Хватит! – остановил себя. – А то вина не успею попить». Янкель вставил в бочонок ливер и начал качать вино в стоявшую на столе кварту. Налил до краёв. В руку не брал, боялся разлить. Наклонился над квартой и с жадностью хлебнул.

– Ах, хорошо! – вслух произнёс Янкель. – Теперь можно ко рту поднести!

Он взял стакан, внимательно посмотрел на лопающиеся пузырьки:

– Ну что же, Янкель, ты теперь не только настоящий портной, но и смелый еврей, каких мало среди нашего брата. За тебя, Янкель Абрамович! – выпил, закурил трубку, снова заменил свечу и взялся за ливер.

В это время с баржи шёл мимо лавки приказчик Сотникова Пётр Бардаков. Сквозь решётчатое окно на улицу пробивался желтоватый свет. Бардаков остановился. Свет погас. Приказчик засомневался, но свет появился вновь. Теперь убедился, в лавке есть кто-то. Он подкрался к двери. На ней, как всегда, железный замок.

– Странно! – подумал Пётр. – Значит, кто-то туда попал другим путём. Может, кто из матросни.

Он обошёл вокруг лавки и увидел лазню.

– А! Залезли через крышу!

Он убрал её и положил у завалинки, а сам кинулся к Константину Афанасьевичу. Постучал легонько в окошко.

– Кто? – осторожно спросил Сотников.

– Это я – Бардаков! В старой лавке кто-то шастает.

– А не бес тебя попутал, Пётр Ефимович? – Константин Афанасьевич открыл дверь. – Или хмель глаза тебе затмил?

– Хмель – хмелем, а огонь-то я видел! – доказывал своё приказчик.

– Тогда беги, поднимай Степана Юрлова, братьев Перепрыгиных, Алексея Сидельникова и приходи с ними к старой лавке.

Константин Афанасьевич оказался у лавки первым. Осмотрел замок – цел-целёхонек! Свет так и пробивался через окно. Прислушался. В лавке тишина. Решил подождать понятых. В темноте послышались сварливые голоса и показались огоньки горящих трубок.

– Что за ночь сегодня? Николай Ястребов убил Туркина. Пётр Бардаков обнаружил вора в лавке. Нет покоя ни днём ни ночью. Это вино приносит несчастье, – доносился голос Степана Петровича. – Надо на пароходах хмель запретить. Приставу депешу отправить, чтобы в низовье не пропускал ни одно судно с вином.

Мужики поддакивали. Когда подошли, Сотников открыл замок, зажёг свечу. Гуськом вошли в лавку. Шли с опаской, а может, у воров ружья или ножи. Но когда минули короткие сенцы и открыли дверь в торговое отделение, то остолбенели. За столом, вальяжно откинувшись на стуле, сидел пьяный Янкель Корж с квартой вина в руках. Он, видно, недавно уснул, а сейчас, услышав шум, открыл глаза и непонимающе таращился на вошедших. Потом залпом допил вино и внимательнее посмотрел на стоящего со свечкой Сотникова. Тот вытащил из винной бочки ливер и потянул им гуляку.

– Что здесь делаешь, жидовская твоя рожа? – рассвирепел Константин Афанасьевич и ухватился рукой за ухо. Янкель соскочил со стула и ударил в грудь низовского старосту. Сотников устоял.

– Отвечай! А то плётки получишь! – пригрозил Сотников.

– Вино пью – не видишь! – выикнул Янкель.

Стоявшие полукругом мужики засмеялись.

– Пьёшь, а нас не угощаешь. Нам Каргаполов запретил! – упрекнул Бардаков. – Да ещё ночью при свечах. Ну, копия «тайной вечери». Только ты один – Иуда Янкель. Остальные апостолы, видно, раньше побывали, коль разбросаны выпортки, папуши табаку, пыжи.

– Не знаю никаких апостолов. Я здесь первый раз! – закричал Янкель Корж.

Степан Петрович взял в руки подсвечник и пошёл во второе отделение лавки. Два сундука, обитые железом, были без замков. Юрлов поднял обе крышки и увидел, что там не хватало многих вещей, которые достались Александру и Иннокентию Сотниковым в наследство от родителей.

– И сюда добрались! – огорчился Юрлов. – Даже сирот не пощадили! Янкель, по тебе острог плачет! Там вина не дают. Иногда и в карцер сажают.

– Я не боюсь острога! Я портной! Портному везде находится дело, даже в тюрьме! – отшутился Янкель.

Зашёл, позёвывая, смотритель Дудинского участка Пётр Иванович Иванов:

– О, голубчик! Кого я вижу! Никогда б не подумал, что этот маленький еврей ещё и воровать может! Удивил ты, Корж, удивил! А подумал, кто твоих троих детей кормить будет и жену Сару! Кто? Отвечай!

– Люди не дадут умереть им, пока сидеть буду! А может, простите меня, Пётр Иванович! Я ведь сюда попал по подсказке. Я выпить пришел, а не красть. Сильно вина захотелось. А что тут давно воровали другие, я не знал. Простите, неопытного еврея! Я знаю, кто сюда был вхож. Отпустите, скажу.

– Я тебя прощу после острога! Вяжите руки – и в холодную! Печь не топить, воды не давать и одеялом не укрывать! Пусть знает, в низовье не воруют. Мы никогда замков не держали. А приезжие так и норовят что-нибудь украсть. Константин Афанасьевич, собери от людей показания и другие бумаги для следователя Туруханского отдельного пристава Леонида Фёдоровича Булевского. И на Николая Ястребова.

Все переглянулись кроме Янкеля, так и не понявшего, что совершил кражу.

Стратоник проснулся с тяжёлым осадком на сердце. Ночью он стал невольным свидетелем убийства. Даже не свидетелем, а соучастником. Он не удержал Ястребова от последней рюмки, не остановил при избиении Митрофана Туркина. И, наверное, никакая молитва, никакое восхваление Бога не смогут выпросить прощения у Всевышнего!

«Как я низко пал и духом, и телом перед прихожанами, перед самим собой! – думал он, лёжа на деревянной кровати. – Теперь от меня отвернутся не только люди, но Бог».

Хотелось плакать от бессилия держать себя подальше от греха. Он поднялся, встал на колени пред образами. Крестился, бил поклоны и что-то страстно шептал. У икон погасла лампада. «Плохой знак, когда во время молитвы гаснет лампада! – вспомнил он наставление учителя по пространному катехизису. – Нет искренности у молящегося». Стратоник поднялся с колен, взял серянки и снова затеплил лампадку. К молитве не возвращался. Занёс из сеней охапку дров, настрогал лучинок и затопил печь. Налил из бочки, стоящей в углу горенки, воды в чайник и поставил на печь, потом – в рукомойник – и стал умываться. И борода, и волосы на голове сбились в колтуны. Он взглянул в зеркало и испугался: «Какой же из меня псаломщик? Ни вида, ни голоса не осталось. Я больше на юродивого смахиваю. А сегодня ведь Александр Сотников придёт!» Вспомнив, он начал лихорадочно мыть волосы, потом подстригать бороду и срезать ногти. Причесался, посвежел, надел стираную рубашку, спрятал пустые винные бутылки и открыл дверь настежь, чтобы выгнать хмельной дух.

Поднял коробку Середы, хотел выбросить, но остановился. Там лежали ценности, стоившие больших денег. «У кого ж он их своровал? Вероятно, в старой лавке Сотникова. Середу осудят за кражу, а меня за укрывательство! – ломал голову Стратоник. – С кем же я связался во хмелю? Вокруг оказались одни разбойники и пьяницы. Вот таков домашний приход. По судам затаскают да службы могут лишить. Ладно, будь что будет».

Братья Хвостовы и дочери Ильи Андреевича Прутовых закончили обучение у Стратоника Ефремова. Юноши стали матросами-штурвальными на пароходе Сотникова. Сёстры Прутовых поступили в Енисейскую женскую гимназию. Лишь Александр продолжал ходить к псаломщику два раза в неделю на беседы о прочитанных книгах, о религии, о государственном устройстве России, о нравах, царящих среди туземного населения низовья и пришлых людей.

Стратоник Игнатьевич реже заглядывал в винный бочонок, особенно зимой. У него в отличие от дудинских выпивал появился забавный собеседник, Александр Сотников. С ним можно говорить и спорить на любые темы. У Сашки, после гибели родителей, с лица не сходила хмурь. Он становился нелюдим, замкнут, с искрами жестокости в глазах. Псаломщик понимал юношу, пытался смягчить его норов, наставляя на путь истины, советовал включать в работу ум, чтобы определить главную цель своей жизни и постоянно идти к ней.

– У тебя глаза завистливые. Стоящий человек должен взять своё ни завистью и наглостью по отношению к другим, а творением своего ума и рук! – не раз говорил он.

– Сомневаюсь в ваших словах, Стратоник Игнатьевич! Может быть, Священное Писание так и трактует верующим. Но жизнь-то идёт по-другому. Зависть такие выверты творит с человеком, что тот идёт и на убийство, и на грабёж, и на обман. Она гонит с ножами и топорами брата на брата, сына на отца, зятя на тестя, чтобы насытить досаду по чужому добру. Даже дядя Петя сильно завидовал моему отцу.

– Писание писанием, но люди-то наши тоже зависть осуждают. Вспомни народную пословицу: «Лихоманка да зависть – Иродовы сёстры».

– Я так скажу, Стратоник Игнатьевич, зависть сильнее властвует над человеком, чем ум, – гнул своё Александр. – Может, только реже.

– Вот потому-то она и опасна, вот почему она и Иродова сестра. Она временами ум человеческий сковывает и направляет только на злые помыслы. Сытый волк смирнее завистливого человека. Мне хочется, чтобы она у тебя поубавилась. Иначе ты с буйным нравом наломаешь в жизни много дров. Мои потуги пропадут почём зря.

– Да я и сам пытаюсь гнать прочь. Но она не улетучивается. У меня внутри столько желчи накопилось на людей, особенно после смерти тяти и мамы. Кажется, весь свет восстал против меня с Кешкою. Отца с матерью лишили, половину богатства отобрали. Издевательств дяди Пети натерпелись! Теперь Пётр Михайлович свою алчность умножает, а я расстался с давней мечтой – стать морским капитаном. А как всё хорошо начиналось! Я часто задаю себе вопрос: «Зачем науки постигаю? Для торга?» Мне хватит того, что вы мне дали. Чтобы глубже мир познать? Я его познаю. Но он сильнее и чаще теряет краски розовые и затягивается тёмной вуалью. Я питаюсь пороками этого мира, впитываю в себя нечисть, рождённую людьми. Чистоты там – мизер, остальное – грязь: предательство, ложь, война, захват чужих земель, любовь и ревность. Да откуда ж брать чистые нравы, Стратоник Игнатьевич? Из жизни? Вы для меня единственный человек, которого я ценю, уважаю. И хочу, чтобы часть ваших достоинств перешла ко мне. Но ваша тяга к хмелю сильнее библейских запретов и даёт мне повод к сомнению в ваших достоинствах. Я считаю, они в человеке должны довлеть над недостатками и подавлять их. Так где мне искать истину?

– У Бога, младен, у Бога!

– Но жизнь создана Богом, а выстроена дьяволом, Стратоник Игнатьевич!

– Не дьяволом, сын мой, а людьми! Грешными людьми, такими, как я, как ты, как твой дядя! Ты же не откажешься от своего богатства, как и Пётр Михайлович – от своего, от наслаждений и радостей жизни, как Иисус Христос. И не пойдёте с дядей проповедовать по стежкам-дорожкам религию рабов и нищих.

– Конечно, нет! Для проповеди есть вы, Стратоник Игнатьевич! А мы, нищие духом, но богатые плотью, будем тундру хлебом кормить, спасать инородцев от смерти. Кровь у меня такая, как завьюжит по жилам, – невтерпёж.

– Порыв твой, Александр, прекрасный! Но инородцы мрут и в тундре, и в тайге. То, что даёт им, по велению Божьему, природа, вы торгаши, забираете у них за бесценок, оставляя голодными и вечными вашими должниками. А край наш богат и зверем, и птицей, и рыбой, и лесом, и углем, и графитом, и медной рудой. На его обширных владениях разместятся сразу Австро-Венгрия, Франция, Италия, Великобритания и Турция. И 33221 квадратная верста ещё останется в запасе. В своё время, а именно в 1865 году. Енисейский губернатор Павел Николаевич Замятнин донёс товарищу министра внутренних дел России Тройницкому, что Туруханский край бесполезен и служит только обременению казны. И вот второй десяток лет, прикрываясь ошибочным мнением губернатора, власть имущие лица формально относятся и к его судьбе, и, что для нас важнее, к судьбе несчастных инородцев. А возведение церквей, налаживание речного судоходства, меновая торговля пока не стали большим подспорьем в улучшении бытового уклада долган, ненцев, эвенков, ня и других аборигенов Енисейского Севера!

Попавшие сюда русские в большинстве своём представляют отбросы общества в виде ссыльных поселенцев и туруханских служилых казаков да государственных крестьян, воочию убедясь в неисчерпаемых богатствах края, не стесняются в приёмах их эксплуатации.

Я расскажу тебе коротко об инородцах, живущих в низовье Енисея. Так вот, Александр Киприянович, вековечными заселенцами низовья и его владельцами являются инородцы. На юге кочуют тунгусы и остяки, затем идут, ближе к нам, карасинские самоеды, далее юраки, долгане, затундровые тунгусы и, наконец, по побережью Ледового моря – самоядь бересовая из племени магду. Русские, появившиеся на Енисее в начале XVII века, застали их в значительной степени культуры. Инородцы умели добывать и обрабатывать медь и железо. Все были самодостаточно зажиточными, имели большие стада оленей, значительное количество ценного меха и своим многолюдством внушали опасение вооружённым отрядам стрельцов и казаков.

И вот прошло двести пятьдесят лет. И мы слышим, «инородцы вымирают», «инородцы угасают», инородцы в силу какого-то рокового закона должны исчезнуть при встрече с европейской цивилизацией. Но инородцы исчезают не в силу каких-либо роковых законов, а в силу именно беззакония. В силу того произвола, какой позволен русским кулакам по отношению к инородцам забытого, обездоленного Енисейского низовья.

Ты сам не раз видел, как раньше на больших парусниках, а теперь на пароходах, подходят русские торговцы к кочевьям, предлагают наивным инородцам много соблазнительных вещей взамен на звериные шкуры, рыбу, бивни мамонта. Инородцы охотно вступают в меновой торг. И мало-помалу усваивают привычку ко многому, что дотоле им не было известно.

Налицо – открытый обман. Но инородец, не знающий лжи, этого не замечает. Если сравнить цены в Енисейске и на Бреховских островах, они в низовье в пять – десять раз выше. Например, пуд муки в Енисейске – пятьдесят две копейки, в низовье – пять рублей, а фунт свинца дороже в четырнадцать раз!

– Стратоник Игнатьевич! А почему вы не учитываете стоимость погрузки, разгрузки, доставки товаров пароходом. Отсюда и цены здесь выше. Вы думаете, на чём Сотниковы из урядников стали купцами с годовым доходом от пятидесяти до ста тысяч рублей? Вот на таких ценах! И каким честным и добропорядочным был мой покойный отец, но всё равно, набрасывал на каждый товар с учётом корма оленей, провизии каюрам и приказчикам, их жалованья, постройки нарт, лабазов, лодок и покупки сетей.

– Я понимаю, торговля должна быть авантажной[5]. Но ведь не такие же цены мы должны диктовать инородцам, оставляя их вечными должниками. Ни один купец никогда не учитывает затраты инородцев на одежду, ружейные припасы, провизию, на содержание оленьих или собачьих упряжек и так далее. Считают, им всё даёт сама природа. Причём даёт бесплатно. А чтобы взять у природы – нужны неимоверные усилия инородцев. И не только взять, а просто выжить в суровых условиях тундры или тайги.

– А почему я как купец должен себе в убыток кормить тысячи инородцев? Я мотаюсь по всей губернии, иногда даже в Тобольск заглядываю, привожу за три тысячи вёрст товары, вечно мёрзну в зимних аргишах, летом не вылажу из рыболовных артелей, а за что? За спасение инородцев? Увольте! Есть царь-государь, есть правительство! Вот они пусть и заботятся о жизни аборигенов! Скажете, у них рук не хватает на всю Россию! Пусть выделяют нам субсидии для погашения расходов. Тогда товары аборигенам мы будем доставлять по низшей цене, чем сейчас. Но и Санкт-Петербург, и Иркутск, и Красноярск не очень интересует судьба малых народов. А если я как купец, имея добрую душу, стану продавать товар дешевле, чем другие, то не застрахован в тундре от подлой пули в спину, от поджога моих лабазов или пробоин в баржах. Жизнь-то ведь одна, и ценнее-то она всех богатств на свете.

– Я ведаю, что между русскими купцами и кулаками в низовье существует круговая стачка[6], в силу которой инородец, прогневивший одного из кулаков, не найдёт нигде у русских поддержки, – сказал псаломщик. – Ты сам скоро станешь вести торг и также будешь зверствовать над людьми.

– Вероятно, да! В душе я подготовил себя ко всем невзгодам, наполняющим купеческую жизнь. И ради собственной корысти я не поступлюсь ни одним из своих принципов. Я много передумал о будущей жизни. И понял, что в этом, сотворённом Богом мире, – надежда только на себя. А моя сиротская доля ещё раз подтвердила моё понимание. Мой отец, оставшись в тринадцать лет с малолетним Петром на руках, смог постичь грамоту, стал казачьим урядником, затем приставом, смотрителем хлебозапасных магазинов. Поставил на ноги брата и развернул меновый торг от Оби до Лены. И церковь построил, и медь выплавил. Да и у инородцев заслужил уважение. А вы говорите, что наш брат, купец, только и надувает инородцев. За надувательство народ бы не чтил моего отца. Я же не нуждаюсь в его почтении!

– Ты пока умён от книг, но не от жизни. Жизнь намного мудрее книг. Ты зря небрежишь мнением людей! Его заслужить – ой, как нелегко! Но его учитывают даже при присвоении гильдийского звания, при судебных тяжбах, а их у тебя с твоим норовом будет во сто крат больше, чем у твоего отца. Закон худо-бедно всё-таки дотягивается и до полярного круга. Надеюсь, с приходом сюда законов – и бесчинств в тундре станет меньше. Так что, Александр, мнением людей надо дорожить. И положительным, и отрицательным. А уважением – без условий. Особенно в нём нуждаются при судебных исках!

– Мне покойный отец говорил, что люди тундры долго помнят добро. Они его лучше понимают, чем зло. Я хочу научить их распознавать зло. Оно изощрённей, чем добро.

– А зачем ты хочешь развить у них дьявольские начала. Неужто ты сам и исповедуешь только их? – спросил псаломщик. – У тебя же крест на шее!

– А сколько в жизни дьяволов с крестами на шее! Их легионы! А фарисеев![7] Столько же! Я хочу через зло дать понять ценность добра. Потому что, как бы мы ни философствовали, а в мире – равновесие добра и зла. И люди поначалу плохо чувствуют зло, потому что оно всегда, до некоторых пор, затаённо, чтобы его не могли избежать те, на которых оно направлено.

Иногда такие беседы переходили в жаркие дискуссии. И нередко Александр уходил от Стратоника при своём устоявшемся мнении. Ему уже не хотелось уступать логике псаломщика, хотя юноша понимал, что тот прав, что так принято среди людей.

Псаломщик не раз говорил:

– Ты любишь покойного отца, а сам не хочешь идти по его стопам доброго отношения к людям.

– Любовь любовью, но я должен идти дальше, чем отец. Я не хочу повторять те ошибки, которые привели к гибели моих родителей, – отстаивал своё мнение Александр.

– Ошибок не повторяй! В купечестве кротость не приносит удачу. Твой буйный характер важнее и ценнее кротости в торговых делах. Но научись сдерживать себя, держать себя в кулаке, не опуская его на головы других.

Александр не раз в душе восхищался кротостью учителя, его сдерживаемой силой воли, умением противопоставлять его напору спокойную рассудительность и логику. Нередко, несмотря на абсурдность некоторых доводов Александра, он ненавязчиво, спокойно внушал молодому Сотникову беспочвенность суждений его, обезоруживал хладнокровием и выдержкой.

– Мне бы хоть часть вашей выдержки! – завидовал он учителю. – Но Бог обошёл меня в этом, а два года жизни с дядей обнажили мою жестокость и усилили её, что она заполонила всю мою суть. И я чувствую, не очищусь от неё до самой смерти! Я понимаю, я неудобен людям, даже страшен, но я у неё в плену. Мой норов слаб на доброту! Я никогда не сменю жестокость на милость! Здесь я обречён! И попытки ваши изгнать из меня беса жестокости обречены на провал.

– Не ставь ты на себе крест! Ходи в церковь, молись по утрам и вечерам, жертвуй во имя Бога на лоно церкви, гляди – и потеплеет сердце к людям! – советовал Стратоник Игнатьевич.

– Как потеплеет моё сердце к людям, лишившим жизни моих родителей, а меня с братом сделавших сиротами? – вопрошал он псаломщика.

– А может, правда в лошадях. Может, у кибитки ось лопнула или сбруя. Или столкнулись лоб в лоб два встречных экипажа. Много людей гибнут на трактах из-за нелепостей.

– Но когда погибают трое, а четвёртый цел и невредим. Можно ли верить в несчастный случай? А сейчас живут и здравствуют: и Пётр Михайлович, и Авдотья Васильевна, и Аким. Им бы избавиться от нас с Кешей, тогда бы преступная тайна была похоронена на веки вечные. Не высохли у меня на глазах слёзы, а дядя купил пароход, дочери дом в Енисейске. И за колокольню деньги внёс! Вот такая весёлая тризна брата!

Сегодня Стратоник ждал Александра для решения задач по математике по программе мужской гимназии. Александр в десять часов утра пришёл, получил задание и сел за стол. Он знал, вчера Стратоник Игнатьевич нарушил обет летней трезвости. Он прятал от ученика глаза, меньше разговаривал и был подавлен ночным убийством. Александр знал о смерти Митрофана Туркина, о краже в старой лавке.

– Зачем вы вчера нарушили обет? Где ваша воля, уважаемый учитель? Мне сказали, на ваших глазах человека убили. И вы не вступились! Кто здесь виноват? Ваша кротость или скрытая жестокость?

– Александр! Я был пьян, а значит – кроток и равнодушен! Я только утром осознал, что произошло. Но не будем об этом, мне очень тяжело. Я грешен и готов нести Божью кару до конца. А ты, Сашок, решай задачи.

В дверь постучали. Не спрашивая разрешения, в дверном проёме один за другим показались два священника: Николай и Иоанн. Зашли в мятых сутанах, с заспанными грустными лицами и с массивными крестами на золотых цепях. Поздоровались, внимательно окинули взглядом горенку, будто что-то искали. Стратоник поднялся навстречу, перекрестился и поклонился, как истинный верующий.

– Нам доложили, ты вчера торговал на пароходах похищенными у Сотникова пыжами, потом пил с моим сыном Николаем, а после присутствовал при смертоубийстве Митрофана Туркина, – начал отец Иоанн. – Ты нарушил духовные и светские законы. И подлежишь суровому наказанию. И ещё ты хранишь ворованные вещи.

Александр поднял голову от тетради и смотрел на поникшего головой учителя. Псаломщик строго сказал:

– А ты, Сашок, решай задачи! Духовные отцы сами управятся.

Отец Иоанн сказал:

– А теперь, Стратоник Игнатьевич, покажи, что тебе принёс ссыльнопоселенец Середа.

Стратоник наклонился, достал из-под кровати коробку и протянул священнику Ястребову. Когда Александр увидел вилки точёные с костяными черенками, то закричал:

– Это наши с Кешею. Из сундука папы и мамы.

Стратоник посмотрел на ученика, как бы прося прощения за свой тяжкий грех, за то фарисейство, которое он проявил, завоёвывая душу юного Сотникова.

– Мы совершим опись обнаруженных вещей и передадим её смотрителю Дудинского участка Петру Ивановичу Иванову для направления дела туруханскому следователю. А ты сейчас садись и пиши объяснительную на имя смотрителя. Пиши всё – без утайки! Твоя вина – в твоей кротости. Ты почему не мог выгнать из горенки Середу с крадеными вещами или остановить убийство?

Стратоник горестно вздохнул:

– Я выполнял заповедь Господа Бога о непротивлении злу насилием!

– Там как раз зло родило насилие, приведшее к убийству! – сказал Николай Серебряников. – Тебе просто не надо было доводить Николая Ястребова до зла. Пусть бы проспался у тебя на полатях – и делу конец! А вы вместе пошли хмель искать. Вот и все твои заповеди, Стратоник Игнатьевич. Одним словом, после занятий выходи на службу и нигде не вздумай глотнуть. Пароходы ещё не ушли!

– Да чтобы я к этому зелью хоть раз ещё прикоснулся! Упаси, Боже! Не перед вами клянусь, святые отцы! Перед отроком, который не знает вкуса хмеля. Запомни, Александр! Сегодня второе сентября 1876 года.

– Мне отец Даниил рассказывал, что ты, Стратоник, в его бытность, не раз клялся бросить пить! Останавливался, вёл праведную жизнь, а потом опять тебя тянуло на бесовщину, – упрекнул Иоанн Ястребов.

– Было такое! Воли не хватало! А теперь я вдохнул воли от этого юноши. Она у него крепче железа. Надеюсь, мой ум возьмёт верх над моим безволием.

Священники перекрестились перед образами и ушли, взяв с собою составленные бумаги. Александр, решив две задачи из трёх, сказал:

– Извините, учитель! Мне чуть-чуть помешали ваши гости. Я бы и третью решил. Но в полдень у меня встреча со Степаном Петровичем Юрловым.

Юрлов – опекун детей покойного Киприяна Михайловича Сотникова. Высокий, худощавый, уже неслуживый казак Туруханской казачьей станицы, около двадцати лет жил в Дудинском. А на днях перебрался на выселки. До этого прошёл с Киприяном Михайловичем и казацкие строевые смотры, и службу в Толстом Носе, в Хатанге, в Карасине. Помотался по тундре с хлебными обозами, доходил до самой Якутии, сопровождал кули с рыбой до Енисейска. После гибели Сотниковых доглядал за их детьми. Приходил к мальчишкам, чтобы их ко времени кормила Авдотья Васильевна, чтобы были одеты и обуты в долгую зимнюю пору. Степан Петрович не надоедал нравоучениями, брал с собой старшего на охоту и рыбалку, учил управлять собачьей и оленьей упряжками. С отцовским ружьём Александр уже управлялся споро и сноровисто. Разбирал и чистил «зауэр», умело заряжал патроны. В тундре всегда носил ружьё в нагалище[8], натруску с порохом, кошелёк с пулями. Знал, что двустволка и защитница, и кормилица, и острастка для злых людей.

Александр окреп, вырос высоким широкоплечим мужчиной с длинными сильными руками. Ходил, широко расставляя ноги, а руки держал так, будто всё время норовил кого-то сграбастать и задушить в объятиях. Подковы гнуть не пробовал. Их просто не имелось в обиходе. А пятаки гнул двумя пальцами руки без особой натуги.

Сегодня в ночь решили идти до Потаповского, а далее – до самой Хантайки. Надо было осмотреть станки, летовья, чтобы на будущую путину завезти артели сезонников.

Енисей гладкий, как стёклышко. Тучи комаров клубились у воды. Александр Киприянович и Степан Петрович сняли ружья, рюкзаки и сложили в лодку. Юрлов смазал дёгтем уключины, вставил вёсла и глянул на угор. Оттуда спускался погонщик с тремя собаками на длинном поводке. Собаки, не ожидая команды, с разбега заскочили в лодку. Тот подал Юрлову конец поводка:

– Степан Петрович! Прикрепи на всякий случай, а то ещё рванут снова на берег!

До правого берега Енисея, минуя Кабацкий, дошли на вёслах. А там запрягли собак и пошли на бечеве. Погонщик то сидел на носу, покрикивая на собак, то соскакивал на мель и шёл по песчаной косе, пощёлкивая бичом и подавая команды. Собаки виляли задами у самой кромки воды, щёлкали пастями и стряхивали с себя зудящего гнуса.

– Никита! Ты их дёгтем смазал? – спросил Степан Петрович.

– Смазал! Да он уж выветрился! Вот комар и шпыняет.

Александр сидел на руле и следил за мелью. Среди солнечной ночи подошли к рыболовецкой артели. Солнце блёстками играло в воде, веселя душу. Над рекой далеко разносились голоса рыбаков, слышались всплески. Артельщики проверяли сети, выпутывая серебристого сига.

– Здорово, мужики! – крикнул Степан Петрович.

– Здорово, казак!

– Ну, как рыбалка? – спросил Никита.

– Идёт маленько! Не жалуемся! – ответил старшина артели. – А вы куда путь держите?

– До Хантайки! – ответил Александр Киприянович.

– Ого-го! Куда надумали! Собак не ухайдакаете от такой дороги? – поднял накомарник старшина.

– Нет! Они у меня и поболе ходили. Не сдохли! – ответил, закуривая, погонщик.

– Ушицы не спробуете? – спросил артельщик. – Вон дымок. Закипает.

– Спасибо! Скоро Потаповское – там и подкрепимся! – ответил Степан Петрович, попыхивая трубкой. – Ну, бывайте, рыбаки! Удачи вам!

И погонщик щёлкнул бичом.

Утром были у Потаповского. Посмотрели у левобережья, как выбирают сига, как солят в чанах и складывают в бочки. Похлебали свежей ушицы в артели и направились к станку.

Приближаясь к берегу, Александр увидел, как на деревянных мостках, посверкивая белизной бедер, девица стирает. Заметив лодку, она опустила подол, выжала бельё и, сложив в плетёную корзину, пошла на угор.

Александр смотрел на неё в бинокль.

– Это чья такая красавица, Степан Петрович?

– Что, Сашок, в бинокль не разглядел? Красота взор затмила? Ты же её знаешь. Это Елизавета – дочь ссыльнопоселенца Никифора Иванова.

Сашок отнял бинокль от глаз, зашевелил губами, крутнул головой от удивления:

– В прошлом году казалась пострелёнком, а теперь.

Елизавета снова спускалась с угора с двумя вёдрами на расписном коромысле. Покачивала бёдрами, словно знала, что за ней наблюдают из приближающейся лодки. Вода водой, но её манило, кто же пересекает реку на веслах. «Видать, дудинские!» – думала она и ступила на деревянный мосток. Зачерпнула воды, поставила ведра на настил, поддела коромыслом и пошла по песчаной косе к угору, показывая, будто ей и дела нет до приехавших.

Лодка носом ткнулась в песок. Собаки вытянули шеи, готовые спрыгнуть на берег.

– Стоп! – закричал погонщик. – Успеете, нашляетесь, коль не устали! – И он отвязал бечеву. Собаки спрыгнули на приплёсок, полакали водички и побежали к станку.

Александр поглядывал на угор, где скрылась девица. А Елизавета спускалась за водой. Собаки подбежали, обнюхали и стали на косогоре ждать хозяина. Никита свистнул. Они вернулись к лодке.

– Сейчас я вас потчевать буду! – сказал погонщик, доставая ведро с кормом. Собак кормил по отдельности, чтобы не переели.

Теперь Александр видел Елизавету почти рядом.

– Ой, какая! – прошептал он. – Я такой красивой ещё не видывал!

– Девка, что надо! – сказал Юрлов. – Сноровиста, похлеще мужика! И рыбачит, и охотится. И лодкой, и упряжкой управляет не хуже тунгуса. А стать! У меня, у старого, и то глаз загорелся от такой невидали. А ты, вижу, весь зашёлся. Душу царапает!

– Да не царапает, дядя Степан, а ласкает, как волна песок.

– Если люба, то присмотрись. Годы подойдут, гляди, и в жёны возьмёшь. Не везти же невест с верховья, как Пётр Михайлович, когда своя, доморощенная, на подходе. Ты не смотри на неё исподтишка. Так человека нелегко понять. Смотри ей прямо в глаза. Они о многом скажут. Лучше пойди, помоги ей вёдра унести. В работе и узнавайте друг друга, – улыбаясь, посоветовал Степан Петрович.

Александр, превозмогая стеснение, подошёл к Елизавете:

– Здравствуй, красавица! Чай, устала вёдра таскать? Давай, подсоблю!

– Здравствуй, Александр Киприянович! Мужские руки всегда впору, воду носить. Угор-то, какой высокий! Вёдра плечи давят. Но пока справляюсь.

Александр взял вёдра и пошёл, искоса поглядывая на девицу.

– А ты почему коромысло с берега не взяла?

– Пусть лежит! Мне ведь две кадки надо наносить. Теперь, коль взялся помогать, крепись, Александр Киприянович. Ходок двадцать надо сделать! – предупредила Елизавета.

– Я бы с тобой век воду носил!

– Шутник ты, Александр Киприянович! Только водицей сыт не будешь! У нас здесь забот полно и зимой, и летом. Мужских рук не всегда впору.

– А что же ты до сих пор эти руки не присмотрела? Аль мужиков рядом нет?

– И мужиков рядом нет. И мне не ко времени. Сама справляюсь. Тяте с мамой подсобляю. Они с братьями уехали на сети. Меня на хозяйстве оставили. Надо ещё скотину накормить. А так, сама на лодку – и к тому берегу. Сети там.

Они налили две кадки воды и остановились у двери избы в растерянности. То ли прощаться, то ли ещё перекинуться словами. Первой нашлась Елизавета.

– Благодарствую за помощь, Александр Киприянович! Сладкой мне будет, теперь, казаться эта вода. Сам купец носил!

Сотников смутился и не знал, что ответить на шутку. Потом нашелся:

– Коль сладкой, то пей чай без сахару! И меня помни!

– Ладно, буду помнить! – засмеялась она. – А теперь, Александр Киприянович, кличь Степана Петровича! Обедать будем!

Александр обрадовался, что за обедом он ещё немного побудет с молодой хозяйкой.

После обеда Степан Петрович с погонщиком Никитой снова кормили собак, смазывали их дёгтем от гнуса, проверяли упряжь, а завершив, сели в лодку покурить. Молодые взяли по ведру воды и корма и отправились на поскотину. Корова с телёнком паслась в изгороди на опушке леса. Рядом с ними на длинном поводке, залёгши в тень от заплота, спала собака. Почуяв людей, вскочила, потянулась, выпрямив передние ноги, и завиляла хвостом.

– Ах ты, соня, а не сторож! Медведь придёт, а ты и не услышишь! – укоряла хозяйка. – А к корму лезешь, лежебока! Вот зимой, набегаешься в упряжке, лентяйка!

Она вывалила корм в деревянное корытце, напоила корову с телёнком и закрыла ворота изгороди.

– А кто здесь ещё коров держит? – спросил Александр.

– Ещё двое хозяев. У них свои поскотины. Сено косим в позаречьи, на наволочном берегу. Там ставим зароды[9], а зимой возим сено на собаках.

– Мне нравится Потаповское! В который раз сюда приезжаю, и никак не налюбуюсь! Здесь и лес, и Енисей, и покосы. И песца, и соболя, и лисы вдоволь. А о рыбе уж – не говорю! Все кинулись на Бреховские, а здесь она жирует. Хочу тут себе дом поставить, не хуже, чем отцовский в Дудинском.

– Видала я ваш дом! А ну-ка, попробуй, протопи зимой! Наверное, пароход съедает меньше дров, чем ваши печи зимой! – сказала Елизавета.

– Я не знаю, сколько уходит дров, но зимой не мёрзнем! Вот скоро разверну здесь торг до самой Хантайки! Так что, Елизавета Никифоровна, соседями будем!

– Ну что ж, соседями, дак соседями! Хотя и соседями нередко быть нелегко. Ты-то – казак, а я – ссыльнопоселенка. Точнее, дочь ссыльнопоселенца. У тебя хоть куда дорога открыта. А наша семья под надзором: четверо братьев да отец с матерью. Я предпоследняя в семье. Может, тебе и соседствовать со мной будет неловко.

Александр в упор смотрел на Елизавету. Та даже чуть вздрогнула от такого взгляда.

– А кто для меня указ, с кем мне соседствовать? Туруханский пристав или Дудинский смотритель? Они сами у меня в посыльных будут ходить! Сначала вот на этой ладони! – он разжал кулак. – А потом сожму пальцы и придавлю их! Я ещё окрепну, годы подойдут. Сюда переселюсь. Может, тебя хозяйкой возьму!

– А это, как я захочу! Вызовешь у меня в сердце тягу к себе – просто так не оставлю. Прослежу, надолго ли? А будет надолго, сама скажу. Душа моя ещё не тронута любовью. – строго сказала она. – Выйти замуж – не напасть, лишь бы замужем не пропасть!

– Ох, и бойкая ты, Елизавета Никифоровна! Удержу нет! У меня отец женился в тридцать восемь! Я думаю жениться на десяток раньше, чтобы жену привести в дом на всё готовое. Избавить её от рыбалки, от охоты. И, может, даже от кухни. Кухарку держать стану. А жена пусть занимается мною и детьми. Через семь лет и потолкуем.

– Но я не привыкла сидеть в горнице и кружева вязать. Меня отец с матерью приучили с детства к нелёгкой работе. И я полюбила её. И рыбалку, и охоту, и мороз, и пургу, и светлую пору. А невзлюбила темень, комара и понуканье. Я не знаю, кто будет мой суженый, но я хочу быть равной с ним и в работе, и в любви.

– Опять мы с тобой не сходимся! Я сам хочу вести все торговые дела. Не женское дело – торг! В губернии нет ни одной женщины-купчихи. Купечество – удел мужиков!

Они минули небольшую рощу и вышли к кладбищу. Над ними нависла стая комаров. Александр опустил накомарник до плеч, а Елизавета махала веточкой ивняка.

– Это кладбищенские комары. На станке быстрее пропадают, а здесь жужжат до холодов, – сказала Елизавета.

Кладбище Александру казалось заброшенным. На елани спрятались в траве десятка два могильных холмиков с покосившимися и почерневшими крестами. Молодые перекрестились и, осторожно ступая, пошли меж могил.

– Кладбищу лет пятьдесят! Раньше Потаповское было на левом берегу, когда закрыли станки Фокино и Прилучное. Там же и хоронили. А теперь его перенесли сюда. Здесь высокий угор. При водополье вода не доходит, и берег удобен для пристани судов, – поясняла Елизавета.

Рядом с могилками, на травянистой земле, грубо сколоченные ящики из берёзового горбыля с большими щелями, через которые белеют скелеты. Тут же почерневшие от солнца нарты, истлевшие сокуи, оленья упряжь.

– Это похоронены энцы! – сказала она. – Их хоронят прямо на земле, могил не роют.

Александр никак не воспринял слова девушки. Он стоял и грустно слушал кладбищенскую тишину. «Кто тут лежит, к чему он стремился в жизни, чего достиг или нет? Теперь никто не сможет ответить. Каждый появился на свет из небытия и ушёл в небытие. И жил ли он вообще на белом свете?» – задавал себе вопросы Александр. Он вообразил место, где похоронены мать и отец. Года два назад Степан Петрович Юрлов возил его и Иннокентия на могилы родителей. Заменили кресты, подсыпали холмики и положили на них каменные плиты. Священник из Енисейска отслужил панихиду. «Вот так и мои тятя с мамой лежат, а рядом мчат по тракту тарантасы, кибитки, скрипят с кладью подводы, внизу, на Енисее, гудят пароходы. И никому нет дела до живших когда-то на земле людей!» – думал Александр, сдерживая подступающие слёзы. Он смахнул слезу, ещё раз перекрестился и молча пошёл к станку. Медленно, не оглядываясь на идущую сзади Елизавету. Под ногами мялся ситец мягких трав и пёстрых цветов. Яловые сапоги покрылись цветочной пыльцой, будто он только сошёл с пыльной дороги.

Вышли на узенькую стёжку, идущую от поскотины. Девица захватила два порожних ведра и одно из них подала Александру. Он взял молча и, не поворачивая головы к Елизавете, быстро пошёл вниз, по косогору, к реке. Зашёл в воду, смахнул с сапог пыльцу, будто освободился от грустных мыслей. Зачерпнул воды и разжал мокрую ладонь. Брызги прильнули к щекам Елизаветы.

– Что с тобой, Александр Киприянович? – спросила девица.

– Отца и мать вспомнил! И сразу грусть одолела. Мыслями я был там, на той страшной круче, которая забрала моих родителей. Ты уж прости, Елизавета Никифоровна! Я душой суров, но кладбище не переношу без слёз. Я даже о тебе забыл. А сейчас увидел в реке, как в зеркале, солнце и облака. И тебя. И понял, ради этого стоит жить, даже если потом ты будешь в забвении.

Елизавета бултыхнула в воде ногой и покрыла рябью своё отражение.

– Видишь, там уже меня нет. Растаяла. Так и жизнь людская. Сегодня жив человек, а завтра его нет. С этим надо смириться. Жить надо каждый день, будто последний. Но об этом не думать. Вот у меня сегодняшний день счастливый за все мои пятнадцать лет.

– И у меня, пожалуй, тоже. Но лучшим считаю день, когда я встретился, впервые, с псаломщиком Ефремовым. Он на многие вещи мне открыл глаза. Хоть чуть-чуть научил понимать жизнь. Обучил грамоте, – сказал Александр. – А ты, Елизавета, всегда будешь в моих мыслях со мной.

Александр ощутил, как умирает и тает в душе что-то старое, постылое, унылое, и как начинается что-то яркое, свежее, новое! И это новое, неиспытанная им доселе радость и невиданная красота отражённого в воде солнца – в ней, в этой статной и весёлой девице, под лёгкой кофточкой которой нежное молодое тело.

Странно, но Елизавета уже успела привыкнуть к нему, будто знала всю жизнь, и не стеснялась. И при встрече на берегу, и на поскотине, и на кладбище, и сейчас, у самой кромки воды, в манящей близости, она предстала перед ним, как раскрывшаяся под солнцем полярная ромашка.

– Александр Киприянович! Пора идти дальше! – крикнул от лодки Степан Петрович Юрлов.

– Запрягайте собак! Сейчас подойду!

Он не сводил глаз с Елизаветы. Она стояла босиком на камешке, и мелкая волна щекотала пятки. От воды поднималась приятная прохлада. Она касалась ног, груди, шеи, ласкала спину, уши, лицо. От удовольствия девушка прикрыла глаза и почувствовала, как сладкая истома наполняла молодое упругое тело. Александр взял её за руку. Елизавета вздрогнула и открыла глаза. Он молчал, словно обдумывал, как проститься на глазах стоящих у лодки мужиков. Александр сжал её руку своей огромной горячей ладонью. И она почувствовала, как его тепло наполнило её взволнованное сердце. Елизавета отдернула руку и закричала притворно:

– Больно же, медведь этакий!

И махала рукой, будто онемевшей.

– Прости, Елизавета Никифоровна! Мне так захотелось тебя обнять, так приголубить. Но я сдержал себя.

– Свои хотения, Александр Киприянович, оставь при себе. Мы, хоть и ссыльные, но честь свою храним! – гордо ответила девушка.

Она сконфузила его строгим ответом. И у него при прощании не находилось ласковых слов.

– Помогай тебе Бог, Александр Киприянович, в опасной дороге. Чтобы лодка не прохудилась, чтобы собаки не заскулили, чтобы штормы обошли стороной!

– Будем надеяться! С верху придём на буксире! Недельки через две увидимся! – выдавил он из себя и, не оглядываясь, пошёл к лодке. В душе злился на свой норов: книг начитался, а проститься с девушкой душевно не смог.

Елизавета не уходила с берега, пока лодка не скрылась с глаз. Александр сидел на банке и смотрел в бинокль на девицу, прощально машущую рукой. Собаки резво бежали у самой кромки, таща на бечеве лёгкую лодку.

Степан Петрович сидел на руле, ловко обходя прибрежные мели.

– Я думаю, зимой с обозом сходить в Енисейск, оформить на себя право на ведение торга до твоего совершеннолетия, – сказал он. – Проверить взаиморасчёты в Енисейском и Томском общественных банках. Не хочу, чтобы отцово дело ты начинал с нуля. Сейчас наметим, где строить лабазы, рыбоделы, мерзлотники. На будущее лето доставим из Енисейска строевой лес, тесины на балаганы для рыбацких артелей. Пожалуй, Степан Варфоломеевич со своими плотниками возьмётся за эту работу. Кое-где налагодят хороминки, а где новые построят. Дадим наказ Сидельникову лодки проверить на плавучесть. С бочками разобраться. Пора новые заказывать для засолки рыбы. Вернёмся в Дудинское, соберём людей да покумекаем, как быстрее развернуть торг, рыбалку на Потаповском участке. И последнее: надо сверить лабазы! Пётр Михайлович пять лет после смерти отца складирует товары там, где хранятся провизия, порох, свинец, посуда, завезённая нашими приказчиками. Может, он уже запустил это в торг без нашего ведома? Приказчики молчат, а мы в неведении. Хоть и грех так думать о дяде, но ухо с ним надо держать востро.

– Я согласен со всем, что вы сказали. У меня по спине страх пробежал. Какая работа нам предстоит! На неё уйдёт не менее лет пяти. А может, и боле. Отладить и зимний, и летний торги, обеспечить тунгусов охотничьим и рыбацким снаряжением. А артельщиков – и подавно. Без Сидельникова, Дмитрия Сотникова, Степана Буторина не осилим эту тяжесть. А в Енисейск и Томск поедете втроём на закупку товаров. Доставлять их сюда будем на баржах парохода Алексея Баландина. Пусть дороже, но надёжнее. Не хочу с дядей Петром вязаться. Потому договор на тысяча восемьсот восемьдесят второй год заключите с Баландиным.

Шли левым берегом Енисея. Прошли обезлюдивший станок Фокино. Погонщик дал собакам роздых. Они попили в реке и, тяжело дыша, легли на песок.

– Видишь, справа. Это река Фокина. Она доходит почти до Норильских гор. Там есть, саженей по четыреста длиной, два волока до озера. Запомни, может, когда-нибудь этот путь сгодится, – показал Степан Петрович. – Авось доберёшься до отцовых уголька да меди.

– Об меди пока не думаю, а за уголёк лет через десяток возьмусь. Видите, сколько в низовье пароходов идёт. А каждый в угольке нуждается. Да и иноземцы теперь путь пронюхали! Наверное, надо нам на рудник сторожа определить. Подумайте, Степан Петрович! Можно семью направить. Барак, дрова, уголь – там есть.

– Добре! Подберу человека! – ответил Юрлов.

– Жалованьем не обижу! – пообещал Александр Киприянович.

Погонщик сошёл с лодки, поправил упряжь, щёлкнул бичом. Собаки встали.

– Отдохнули чуток, вперёд, в путь-дорожку!

Он столкнул лодку на воду, перемахнул через борт и, усевшись на банку, свистнул:

– Ну, родные, пошли!

Енисей сковало двадцать пятого октября. Сковало тихо без штормов и беснующихся волн. Северная осень резко перешла в зиму. Даже чайки не ожидали такого быстрого ледостава. Они сидели на берегу реки и удивлённо смотрели, как вчерашняя вода, в которой резвились, выхватывая из неё рыбу, застыла темноватой твердью, тускло блестевшей в лучах подслеповатого солнца. Река среди белесой тундры казалась мрачной безлюдной дорогой, идущей в неизвестность.

Пётр Михайлович Сотников и Иван Никитич Даурский, на средства которых на днях завершили постройку колокольни Дудинской Введенской церкви, по-хозяйски заложив руки за спину, вертелись у новой звонницы, крутили головами, задирали вверх, отходили от здания, любуясь работой енисейских консисторских плотников. Церковь стала величественнее, с двумя золочёными куполами и семью мал-мала меньше колоколами. Довольно потирали руки, что завершили ещё одно богоугодное дело. Решили проверить: как смотрится их детище с берега Енисея, со стороны Старой Дудинки. Ходили с места на место, любовались храмом и от восхищения причмокивали.

– Откуда ни глянь: везде величавой кажется! – горделиво сказал Пётр Михайлович. – Теперь никто не укорит меня, что мой дом закрыл с берега церковь. Всё по уму! Колокольня видна ото всюду.

– Не за зря мы деньгами помогли консистории! – сказал Иван Никитич. – Колокольня на славу! А колокола! Семь каких красавцев отлили алтайцы. Стратоник Игнатьевич сказал, что каждый колокол со своим тоном. Теперь колокольня, что фисгармония.

– Даже в Енисейске не каждый храм имеет семь колоколов. В лучшем случае – три. Мы кое-кому нос утёрли. Туруханск перещеголяли даже. Сейчас проверим глас Божий! – сказал купец. – А ну-ка, пальни из ружья, Иван Никитич! Пусть дёрнет за языки псаломщик. Псаломщик уже на звоннице. Руку поднял, сигнала ждёт.

Даурский выстрелил в воздух. И ещё не развеялся пороховой дым, как донесся колокольный перезвон. Ефремов по очереди ударял в каждый колокол, проверяя тон, а Пётр Михайлович с Иваном Никитичем – силу.

– Чуешь, какой звон чистый, а сила! Будто не за три версты от церкви стоим, а рядом. Думаю, в безветренную погоду и до Опечека долетит.

Они шли к Дудинскому. Скрипел снег. Мороз щекотал носы.

– Ветерок забирает дюжее мороза! Надо с отцом Александром назначить день богослужения, колокольню освятить, угостить прихожан чаем из самоваров, – сказал церковный староста Иван Даурский, младший брат Егора, ходившего с экспедицией Лопатина.

Прихожане избрали его церковным старостой сразу после убийства Митрофана Туркина. Он был уже неслуживым казаком, получал полный пенсион и не обременён семейными заботами. Охотился, рыбачил не корысти ради, а для себя и жены Матрёны. А до этого воевал в Крымской кампании, затем одиннадцать лет прослужил вахтёром затундринских магазинов в низовье Енисея. Рассудительный, готовый понять человека, отзывчивый на беду, авторитетный среди государственных крестьян и инородцев, Иван Никитич исходил на оленьих и собачьих упряжках Хатангскую, Авамскую и Хантайскую тундры, скопил деньжат, женил сына и выдал замуж дочь в Туруханске, а сам из Дудинского переселился в Мало-Дудинское с неразлучной Матрёной. Деньгами помог сыну и дочери, часть себе оставил, чтобы не бедствовать и жить независимым. Иногда «на погоду» ломило суставы, напоминало о былых аргишах по стылой тундре. Но Иван Никитич всегда был бравым казаком и нередко, превозмогая боль, садился на собачью упряжку и ездил в Дудинское по делам церкви. Он дорожил доверием прихожан и своим тщанием доказывал, что заслужил такую честь не зря.

За последние годы этот беспокойный человек побывал в Хатангской Богоявленской, в Толстоносовской Введенской церквах, в Гольчихинской и Норильскоозёрской часовнях, приписанных к Дудинской Введенской церкви. Даурский как староста головной церкви отвечал за дееспособность этих богоугодных заведений. Потом трижды ездил в Енисейскую консисторию, где добился казённого кошта на постройку колокольни и обновление церковной утвари для Хатангского прихода. Сам пожертвовал часть денег и сподвинул на благородное дело Петра Михайловича Сотникова.

Остановились на взгорье. Закурили. Стояли в раздумье. Сотников снова взглянул на колокольню.

– Вспомнил отца Иоанна! Много усилий потратил на эту звонницу. А услышать звон колоколов так и не пришлось. Сынок подрезал ему крылья! Самого упекли на каторгу, а отца на два года лишили священнослужения. Прислал письмо из Канска. Сильно жалеет о случившемся. А псаломщик отделался штрафом. Янкель Корж и Антон Середа в Туруханском остроге. Не будут зариться на чужое.

Иван Никитич, не вынимая трубки, согласно кивнул. Потом пустил дым носом, передвинул трубку в уголок рта и чуть гнусаво сказал:

– Я доволен отцом Александром! Мужик добропорядочный, каким и должно быть духовному лицу. В церкви уют и таинство. Прихожане почувствовали свежесть и доходчивость в проповедях. Да и Стратоник покаялся. Взял себя в руки. Не пьёт. Гонит прочь от своей горенки выпивал. Так что, наш приход и прямо, и косвенно в гору идёт. А вот Толстоносовская церковь убога. Пока был смотрителем хлебозапасного магазина Прутовых, то её хоть как-то поддерживал. Перевёлся он в Верхне-Имбатск – и церковь забыли. У младшего Кокшарова, Владимира, руки до неё не доходят. Как принял от Прутовых участок, всё в разъездах по низовью. А разъездной священник – не подспорье. Там хозяин нужен.

У церкви отец Александр с псаломщиком Стратоником ждали отзывов от хозяев колокольни.

– Ну и как впечатление? – спросил Александр Покровский. – Не разочаровались?

– Красавица! Речникам вместо маяка будет. Теперь церковь, как церковь. Туруханцы от зависти облезут. А колокола! Благовестят на всю округу! – захлёбывался от восхищения Пётр Михайлович.

Тщедушный Стратоник Игнатьевич выглядел мальцом среди троих крепких мужей:

– Это я ещё языки не отрегулировал по высоте да не делал перезвона. Не хотел прихожан до срока будоражить. В этой семёрке есть всё: и зазвонный, и перечастный, и праздничный. А вид со звонницы: тундра, как на ладони! До самого горизонта! – радовался псаломщик. – Бог не забудет ваши добрые дела, Пётр Михайлович и Иван Никитич!

– Бог-то? Да! – ответил Иван Никитич. – Главное, чтобы прихожане помнили! Для них стараемся. Бога пусть чтят, а не нас!

Отец Александр положил крестное знамение на купца и старосту и сказал:

– Будем готовить литургию[10] на первое воскресенье ноября. Пока прихожане не разъехались на охоту да рыбалку. Мы со Стратоником Игнатьевичем подготовимся к празднику.

– Ну что ж, на воскресенье, так на воскресенье! – согласился Пётр Михайлович. – Особенно Стратоник Игнатьевич. Чтобы запели колокола на всю тундру. Четверть века стояла церковь без звонницы. А те, семь, что были, больше под ямскую дугу годились. Хотя Иван Перменович Хворов искусен был в колокольных трелях. Ну, те были медные. Теперь медь с серебром и оловом. Потому и звук чистый.

Простились. Пётр шёл домой и думал, что Бог простит ему грехи. И старается он, не как Даурский для прихожан, а для себя. Обелить перед Богом хочет. И особо думает, что простится ему убийство брата и Екатерины. Так как и к церкви руки приложил, и к колокольне. Это его должен Бог благодарить, что среди холодной тундры стоит храм, созданный его заботой и деньгами, и приобщает людей к православию. Он даже испугался своего желания. Почувствовал: перегнул. Себя за Бога принял. В страхе перекрестился. Он знал, убийство никому не прощается. Не прощается Богом, имя которому – совесть. Остановился, ещё раз осмотрел купола, тускло поблёскивающие в вечерних сумерках.

«Не было бы сыновей Киприяна – и бояться нечего!» – не раз думал Пётр Михайлович, поглядывая на опустевшую половину дома. Выгнал он строптивого племянника Александра, а с ним ушёл и Иннокентий. Александр не стал доказывать, что половина дома завещана отцом. Забрал два сундука, иконы, диван, часы с боем, посуду и собрался на выселки в Мало-Дудинское, на постой, к Степану Петровичу Юрлову.

Уходя, Александр сказал:

– Ты ещё добавляешь грехов, выгоняя сирот из отчего дома. Даже если Бог тебе простит кое-что из грехов, то я не прощу никогда. Я найду и прямых, и косвенных убийц отца. Я знаю, куда ты отправил Акима. Я достану его, хоть на краю земли. Только встану на ноги. Это мой долг перед убиенными. Запомни это – и молись!

Мотюмяку Евфимович Хвостов погрузил сиротский скарб на нарты, увязал кладь и подошёл к Сотникову.

– Ох, Пётр, не то ты делаешь! На виду у селян выгоняешь сирот из собственной половины. Александр никогда не простит этого!

Пётр Михайлович победно улыбался:

– Ты за своими сыновьями смотри, чтобы не стали такими же зверюгами, как Сашка! А я сам разберусь, что-почём! Пусть поживут у чужих, может, научатся старших чтить.

Александр с Иннокентием уехали на выселки на юрловских собаках, обогнав олений аргиш. Остановились у нарты Хвостова, поднявшего хорей.

– Теперь, Сашок, вас будет наставлять мудрый человек Степан Петрович. А ты, Кеша, не бросай учёбу у Стратоника! Грамота нужна и в тундре! – сказал Мотюмяку Евфимович. – Торг вести станете, оленями всегда помогу! У Петра Михайловича своё стадо саночных оленей. Я ему без нужды. А Киприян Михайлович, видно, и не думал, и не гадал, что вы останетесь сиротами и без крова над головой. Не отчаивайтесь! Я сам сирота. Добрый человек приютил, грамоте обучил и на жизнь наставил.

– Спасибо, дядя Митя, за совет! Торг начнём, кортом у вас брать будем. А Иннокентия до совершеннолетия я не оставлю. Послужит у меня приказчиком, а потом своё дело откроет. Только я не намерен жить с ним под одной крышей, как отец с дядей Петей. Иннокентий на крыло станет, получит свою долю. А далее, как Бог на душу положит. Я – в Потаповское, а он, может, в Ананьево. Я буду торговать в Карасинской и в Хантайской управах, а он возьмёт Верхне-Имбатск и часть нашего низовья.

– Молодец, Саша, да ты всё продумал, как отец наставлял, – обрадовался Хвостов.

– Может, и не совсем, как отец, но учёл и его советы. Но это впереди. А сейчас надежда только на Степана Петровича Юрлова.

Иннокентий Киприянович, достигнув совершеннолетия, получил причитающуюся часть имущества, деньги, завещанные отцом. Он с тринадцати лет служил у брата приказчиком и учился у Стратоника Ефремова. На службе Иннокентий прислушивался к советам мудрых наставников, Алексея Митрофановича Сидельникова и Дмитрия Константиновича Сотникова, осваивая тонкости купеческого ремесла. В отличии от старшего брата он был хрупче собою, голубоглазый, с копной льняных волос. Всем, кто с ним общался, он казался светлым и чистым. Голосом тих, раздумчивый и рассудительный. Взрослея, он понял, что торг в низовье шкодливый для людей. Непомерными ценами и вечным ущемлением людской совести. «Продаёшь товар, пытаешься людям смотреть в глаза, а мои совестливые очи не выдерживают взгляда обманутого покупца и невольно косят в сторону, прячась от стыда. Почему у меня такое пошлое ремесло?» – не раз думал Кеша, торгуя в лавке. Он клял себя, что служит бессовестному делу, и за грехи земные будет наказан Богом и людьми. Но совестливых купцов в низовье единицы или совсем не стало. Перевелись они после смерти его отца. А сейчас состязаются друг с другом, кто дороже товар продаст, кто ловчее объегорит тунгуса. А попробуй, продай дешевле других! Тебя тут же слопают, как налим наживку из своего же собрата. За нарушение круговой поруки тут же пустят под береговой откос твоё торговое дело. Пустят с такой крутизны, что больше не поднимешься! Для себя он держал одну мысль: лучше продать больше товару, но дешевле. И людям впору, и товар уйдёт подчистую. Не успеет залежаться в балаганах.

– Дорожиться – товар залежится! – любил наставлять Алексей Митрофанович. Но ему перечил Дмитрий Константинович Сотников: – Продешевить – барышей не нажить!

Иннокентий Киприянович анализировал эти и противоположные по своей сути советы и брал из них среднее, наиболее рациональное, что пригодится в торговом деле. Он регулярно записывал дельные наставления приказчиков в тетрадь, названную им «Торговый катехизис». И, открыв своё дело, нередко сверял мысли с этой тетрадкой, принимая какое-либо важное решение. Множество советов оправдывались в повседневной жизни молодого купца.

Он закупил оптом у енисейских торговцев Александра Кытманова, Иннокентия Абалакова, Павла Трофимова, Виктора Данилова, Трифона Савельева товары разного ассортимента, пользующиеся спросом у имбатских остяков и левобережных юраков, и начал торговать летом на Верхне-Имбатском участке в станках, расположенных по берегам Енисея. Квартировал в доме Тимофея и Данюхи-стряпухи, которые дали жизнь троим сыновьям и по-прежнему выезжали каждое лето рыбачить на Бреховские острова. Тимофей стал старшиной артели, сменив постаревшего Семена Яркова. На своих четырёх шитиках Иннокентий шёл по течению реки, заходил в тайгу по малым рекам, доставляя товар прямо на летовья остякам и юракам. Он не скупился на деньги, как старший брат, продавал чуть дешевле. Пока его не брали в расчёт другие торговцы, не видя в нем конкурента, сумел отладить свой торг и начал получать весомый доход. Товар доставлял закупщикам добротный, ходовой и незалежалый. Он арендовал в Верхне-Имбатске балаган и вёл торги по всему участку от станка Осиновского до села Монастырского, где находились свыше двух тысяч двухсот русских и инородцев. Только в Нижне-Чутском тунгусском, Нижне-Имбатском, Подкаменно-Тунгусском, Верхне-Имбатском остяцких родах кочевало девятьсот шестьдесят пять инородцев.

Брал он на себя и левый берег Енисея от станка Ананьево и до Енисейского залива, где кочевала юрацкая орда.

Иннокентий Киприянович не любил людской суеты и многолюдья. Да и старался быть подальше от «недремлющего ока» своего дяди Петра и смотрителя Дудинского участка Головлёва.

В сорока восьми верстах от Дудинского, вниз по Енисею, в малолюдном станке Ананьево он построил пятистенную деревянную избу, крытый двор, баню.

Приобрёл четыре лодки-трёхтонки, два ставных невода, около пятидесяти рыбных снастей, семьсот саночных оленей. Приказчиком взял Михаила Степановича Наумова, енисейского мещанина. Он нанимал батраков на зимнюю и летнюю рыбалку, засолку рыбы, занимался скупкой пушнины, бивней мамонта, вязиги у левобережных юраков, сдавал в кортом саночных оленей.

Хозяин в Ананьево приезжал редко, особенно летом, полностью положившись на вёрткого приказчика. А зимой, между аргишами по юрацким стойбищам, жил в своём огромном доме. Торговля на Верхне-Имбатском участке забирала всё лето, начиная с ледохода. Как только очищался ото льда Енисей, купец с двумя приказчиками и восемью гребцами шли самосплавом четырьмя гружеными шитиками вслед за мелкими последними льдинами. Успевали первыми, опережая хватких енисейских торговцев. Распродав товары, нанимали собак и на бечеве возвращались против течения к своему товарному лабазу. Быстро забивали кладью шитики и направлялись по свежим станкам и остяцким стойбищам. Позже, в разгар лета, чтобы не гонять взад-вперёд шитики, рейсовым пароходом, идущим вниз, доставляли товары до станка, где их ожидали Иннокентий Киприянович с приказчиками и гребцами. Шестьсот-семьсот пудов товара опять грузили в лодки и отправлялись вниз, продолжая меновую торговлю.

Иннокентий Киприянович сам был не охоч к вину и не торговал им, хотя остяки возмущались, что нет хмеля. Потом привыкли и встречали шитики Сотникова на трезвую голову, вели мен, считая всё до единой копейки. Купец давал часть товаров в долг, доверяя остякам и юракам, вёл шнуровую книгу, где каждый расписывался под своим долгом. И остяки сдавали пушнину только молодому купцу, не торгуя ни с пароходами, ни с другими офенями. Он не стал испытывать судьбу, видя нелёгкую жизнь инородцев, писать прошение Енисейскому губернатору о выдаче патента на торговлю вином, как это делали другие купцы. Туруханский пристав тщательно следил за провозом товаров на пароходах, штрафовал нарушающих запрет пароходчиков и хитрых купцов, снимал винные бочки на берег под арест. Старший брат и его приказчики не раз совали взятки приставам и полицейским, а те закрывали глаза на нарушение закона, разрешая провозить вино в потайных трюмах.

С юраками младший Сотников вёл торг зимой, загружая семьдесят оленьих нарт товарами, и доходил до самого Поликарпова. На этот станок ко времени подхода обоза приезжали тазовские юраки и вели мен на песца, мамонтовую кость, белужий жир и вязигу.

В Дудинском у него появилась зазноба Аннушка, дочь сельского старосты Михаила Иванова. Они вместе обучались грамоте у Стратоника Ефремова и уже тогда были тайно влюблены друг в друга. Потом Анна закончила открывшуюся в Туруханске церковно-приходскую школу и возвратилась в Дудинское.

Когда по делам службы Иннокентий появлялся в Мало-Дудинском, то, навестив стареющих Юрловых, шёл в Дудинское, в гости к Анне Михайловне. Аннушка строгого воспитания, застенчиво опускала глаза и вежливо встречала у порога молодого купца, предлагала снять шубу, шапку и почаевничать. На столе появлялись самовар, туески с пряниками и мёдом, вязка баранок. Часами пили чай и вели неспешные разговоры, вспоминая горенку псаломщика, где они постигали чистописание, арифметику, русский язык. Аннушка доставала свои тетрадки с каракулями и показывала Иннокентию. Они хохотали, разглядывая писанину, детские рисунки и вырезки из бумаги, похожие на песца, волка, медведя, собаку. Потом переходили к взрослым делам. Молодой купец рассказывал об остяках, о том, как он торгует, сколько продал в Енисейске бочек солёной рыбы и что по весне его олени дали приплод в шестьдесят телят. Намекнул девушке, что хочет увеличить торговый оборот, чтобы стать купцом второй Енисейской временной гильдии. Анна слушала рассказы, в которых он уже повторялся, потому что жизнь шла монотонно и однообразно. И ждала, когда же он расскажет о целях его частых визитов к ней. Ему скоро тридцать, а он, кажется, и не думает о женитьбе. Однажды осмелев, она задала каверзный, показавшийся ей нелажим, вопрос:

– Кеша, ты взахлёб рассказываешь о своей службе. Неужели у тебя сузился круг интересов до муки и рыбы? Ты же у Стратоника Игнатьевича выглядел умненьким мальчиком. Я думала, далеко пойдёшь! Ладно, может, сиротство наложило на тебя отпечаток и ты поставил цель продолжать дело отца. Если так, то похвально! А если тебя затянуло сквалыжничанье? Это низко и противно! Ты ходишь по всему Енисею. Неужели тебе в душу не запала ни одна девица?

Он нежно посмотрел на неё и удивился вопросам:

– Нет, Нюта! Сейчас у меня цель – стать богатым купцом. Ей подчинены мои устремления. А круг интересов по-прежнему широк. Я встречаюсь с разными людьми: и с капитанами судов, и с купцами, и с золотодобытчиками, и с рыбаками, и с политссыльными, и со священниками, и с самоедами. От каждой встречи я что-то беру для себя. Я и от наших встреч многое взял. Я глубже понял тебя, а ты меня – пока нет. Вот приходит сухарь-купец, и всё – о своём торге. Нет, моя дорогая Нюточка! Никого я присматривать не собираюсь. Неужели ты думаешь, что прихожу к тебе чай пить, в шашки да в карты сыграть? У меня времени нет на такие пустяки! Я прихожу тебя увидеть. Полюбоваться твоей красотой. Неужели не чувствуешь, что я ещё со времён Стратоника влюблён в тебя. Пусть по-детски. Но уже тогда я с любовью помогал решать задачи, приносил нужную книгу, обогревал дыханием твои руки, застывшие на морозе. Сейчас и мне, и тебе это кажется смешным. Но тогда ты так была люба мне.

Аннушка засмеялась. Засмеялся и Иннокентий, глядя влюблёнными глазами на сидящую рядом бывшую маленькую Нюту.

– А теперь, выходит, не люба, Кеша? Мне снова стать маленькой Нюткой? И снова будешь дышать на мои руки? – спросила Анна. – Если бы не спросила о девицах, наверное, и сегодня бы промолчал?

– Пожалуй, не признался бы! Считаю, время не пришло, но хочется, чтобы ты меня ждала. Я обещаю греть твои руки, если застынут! – серьёзно сказал он. – Ты смеёшься, а мои детские устремления и сейчас выглядят по-взрослому. Разве не любовь – помочь в чём-либо и согреть дыханием твои руки. А согревая, коснуться губами.

Анна поняла, Иннокентий – человек осторожный и ничего не делает с кондачка. Он наперёд знает, когда и на ком женится, куда повезёт невесту. «Осмотрительный малый», – подумала она и, смущаясь, опустила глаза.

– Я тоже думаю, это любовь! И руки, и себя отдала бы тебе для согрева, не задумываясь. Но ты молчал год, два, три, пять. Я начала терять уверенность в себе. Стала считать, что детское увлечение – сон, игра воображения и осталось там, где-то далеко, в псаломщиковой горенке. Я взрослела, но в сердце по-прежнему оставался ты – единственный и желанный. И даже если бы ты любовью обошёл меня, я вряд ли заметила бы другого молодца. Наверное, так и сидела бы всю жизнь у окна, кружева вязала да тебя поджидала.

У Иннокентия гора с плеч свалилась. Он столько лет стеснялся объясниться с Анной, не знал, какие добрые слова вложить в признание, боялся, что Анна надсмеётся над ним. А она сама страдала его молчанием.

Теперь Иннокентий чаще появлялся в Дудинском. Летом, по воде, он хоть три дня в месяц, но гостевал у Ивановых. Иногда оставался на ночлег и с оказией уходил вверх, туда, где вели торг его приказчики. Каждый раз привозил Анне Михайловне заковыристые подарки, каких в селе не видывали. Он хотел, чтобы Анна восхищалась невидалью, гордилась ею и всегда помнила о нём. А девица любовалась золотыми серёжками, серебряным нательным крестиком, наручными часами в перламутровой оправе, кожаными сапожками на остром каблуке, миниатюрным флакончиком французских духов в коробочке с мягкой подушечкой. Иногда они прогуливались к старикам Юрловым, запасали их речной водой, кололи и складывали в поленницы дрова, убирали в избе. Старики подслеповато посматривали на Анну и шушукались, видно, не зря Кеша с этой девицей ходит!

– Наверное, невесту завёл! – сказал более знающий мужицкие выходки Степан Петрович. – Через две зимы тридцать, а он ещё ходит принюхивается. Хочет хорошую отыскать.

Александра Порфирьевна, крестясь, говорила:

– Аннушка – ничего! Прытко в избе управляется! Может, не такая бойкая, как Сашкина, но надёжная – не вертихвостка!

Однажды Иннокентий с Анной привели в избу Юрловых батрака и назвали его Константином.

– Степан Петрович и Александра Порфирьевна! Он будет вам служить и домашние дела будут на нём кроме кухни. Я буду ежемесячно платить жалованье, а когда женюсь на Аннушке, то заберём вас в Ананьево.

– Спасибо! Но мы уж тут век доживём! А на вашей свадьбе хотелось бы чарку выпить, если Бог к тому времени не приберёт! – сказал Степан Петрович. – А за работника – спасибо. Иногда нам пособка нужна.

Потом хитровато подмигнул Иннокентию:

– А невеста-то Аннушка?

– У меня другой нет! – ответил Кеша и прижал Анну.

– Я-то сразу скумекал! – сказал Степан Петрович. – У меня глаз по этому делу намётан. Это Михаила Ивановича, нынешнего старосты, дочь?

– Да, дедушка! – ответила Аннушка.

– Отец-то у тебя мужик серьёзный и авторитетный. Если ты в него, то жить с Иннокентием будешь счастливее, чем мы с бабкой. А нас счастье – не обошло! Ты, Кеша, кланяйся своему тестю да здоровья ему пожелай за Аннушку. Скажи, Степан Юрлов сдаёт потихоньку. Годы берут и своё, и моё. Глохну на ходу.

– Ничего, Степан Петрович! Ваши годы подождут. Вон дядя Петя моложе вас, а тоже к земле клонится. Время никого не милует. Гнёт, не смотрит, кто ты. Царь или батрак! – сказал с грустью Иннокентий Киприянович. А затем глянул на своих стареющих опекунов и добавил:

– Теперь будьте здоровы, Степан Петрович и Александра Порфирьевна! Даст Бог, загляну в июле! Главное, не болейте! Константину сами расскажете, чем заниматься. Бывайте!

И они с Аннушкой вышли на улицу.

Заканчивалась сибирская весна. Тайга одевалась густою листвой. На Ангаре вода пошла на убыль. Пахло прелыми листьями и подсыхающей землёй, покрывающейся сочным многотравьем. Тёплый воздух рассекали шустрые стрижи и ласточки, хватая на ходу мошку. По вечерам в округе разносилось кваканье болотных лягушек, разбуженных уходящей весной.

Городок, куда конвоиры доставили Александра Киприяновича, больше Туруханска раза в четыре. Тысяча семьсот душ живут на двух улицах, вытянувшихся вдоль левого берега Ангары. Дома рубленые, в большинстве своём пятистенки, с хлевами, гумнами, курятниками, крытыми дворами и высокими тесовыми заплотами. В каждом дворе лошади, коровы, свиньи, куры, потому тянет вдоль улиц навозом.

Пашут лошадьми наделы, удобряют навозом землю, сажают грядки лука, чеснока, капусты, моркови. И только картошка лежит в кулях на огороде – ждет своей очереди. Ей, кормилице, хозяева отдают по две трети наделов. Кудахчут куры, бродят за плугом или лопатой, выхватывают из земли жирных червяков. Каждая душа ждет прихода лета.

На поскотине большое стадо коров караулят два верховых пастуха. На правом берегу реки зеленеют артельные шалаши, лодки сохнут на песчаных косах, а поперёк стрежня стоят сети. У шалашей дымки взвиваются, готовят еду рыбаки.

Балаганск – верстах в семидесяти, влево, от Сибирского тракта. От него до Иркутска почти сто восемьдесят вёрст. Для Александра Киприяновича, как он считает, это – под боком. После тысячевёрстных кочевий по тундре для него такие расстояния – пустяк. До русско-китайской границы почти как от Дудинского до Туруханска. Места здесь красивые. На юго-западе белеют отроги Саян, то прячась в облаках, то подставляя хребты весеннему солнцу. Вокруг тайга в весеннем мареве. Решил долго не присматриваться к жизни горожан. Вся Сибирь живет одним укладом. У него глаз намётан. Быстро определил рисковых мужиков, знающих давно дорожку на Кяхтинское торжище и на золотоносные таёжные ручьи и реки по обоим берегам Лены. Поговорил с одним, покурил с другим. Увидел, что сгодятся ему в приказчики по закупке в Кяхте китайского чая для торговли в Иркутске, Красноярске и в низовье Енисея. Что-что, а чай пойдёт, слава Богу! За ним можно «брать на буксир» китайские шелка и кожи, фарфоровую посуду и монгольскую соль.

Сотников снял половину дома с лабазом, просторным двором, где встанут кряду четыре подводы и пятая, при надобности, сможет с ними разъехаться. Он понимал, сам много не наездит из-за гласного надзора, а приказчикам его – никто не указ! Куда пошлёт – туда и поедут! Прошения в полицию писать о поездках, шапку ломать перед полицмейстером он не привык. Гордость купеческая не позволяет! Он своим видом независимость показывает властям, кичится, что не сломлен! И разлука с семьёй, и невозможность напористо заниматься торгом его не обескуражили. Хотя с женой в письмах договорились: Елизавета Никифоровна с сыновьями приедут года через два в Балаганск, погостят с месяц. Только маленькую дочь Екатерину не удастся увидеть. Она осталась с бабушкой Анной в Потаповском. Так что мало-помалу он набирается опыта, как усыпить бдительность полиции и ослабить гласный надзор.

Попросил одного старателя, уходившего в Ленскую тайгу, присмотреть для покупки участки с ценным песочком.

– Приценись. Узнай, кто владеет землями. Надёжные ли люди? Чтобы не надули нас. А то заарендуем, а там песок уже два раза перемыт. Понял?

– Понял, Александр Киприянович! Артель свою сколотим из балаганцев или возьмём фартовых бог весть откуда?

– Это – потом! Но брать будем только своих, тобой проверенных. Надо чтобы отличались терпением и дотошностью старатели, а не были пустомелями и пьяницами. Да не воровитыми. Бывает, руки золотые, а рыло поганое и горло мишурное. От таких – избави, Бог!

Зимой читал книги. Брал у священника и учителя местной школы. Они с осторожностью и заметным страхом поначалу общались с ссыльным купцом. Но, почувствовав ум, начитанность и практическую сметку, раскрепостились и часто обменивались визитами, скрашивая провинциальное одиночество. Долгими зимними вечерами играли в карты и шахматы, пили чай, по праздникам – водку. Александр Киприянович взял в экономки Анастасию. Была она миловидна, строга к своему телу, как бывают строги засидевшиеся девицы после двадцати пяти лет. Анастасия приходила рано, когда хозяин ещё спал, разжигала печь и готовила завтрак. После, если он уходил подышать свежим воздухом, убирала в зале и спальне, ходила на рынок за свежей свининой, молоком, картошкой, сметаной. Рыбу и яйца приносила соседка по дому. Раз в неделю Настя топила баню, загодя замачивала в квасе веники для подружившейся троицы. Они любили париться, валятся в снегу и снова кряхтеть на полке, пока не изойдут потом. В бане, на сыром полке, вели неспешные беседы о превратностях российской жизни. Александр Киприянович, несмотря на крутой нрав, ладил с экономкой, то ли оттого, что она была молода и красива, то ли оттого, что просто соскучился по женщинам, которыми был обделён в кочевой жизни. Тундра надолго лишали женской ласки, домашнего тепла и огрубляла его, и так уже твердокаменную душу. А теперь, став одиноким не по своей воле, он пытался восполнить эту нехватку божественной гармонии в первую очередь при помощи чернобровой Анастасии. Он нередко приходил на кухню, садился и наблюдал, как сноровисто экономка управляется с делами. Она, чувствуя взгляд, проникающий в душу, рдела, начинала суетиться. И чтобы избавиться от назойливости, шла якобы за овощами в чулан или к кадке за водой, или к горящей печке. Александр Киприянович, насытившись глазами этой, никем не тронутой красотой, возвращался в залу, набивал трубку и долго раздумывал, попыхивая табаком. Перед глазами возникал образ строгой Елизаветы Никифоровны, как всегда, грозящей пальцем: не смей! И он, с сожалением, гасил в себе желание. Дважды в неделю ходил на торжище, приценялся и имел полное знание летних, осенних и зимних цен на товары и огородину. Из-за того, что Балаганск находился рядом с Сибирским трактом, сюда приезжали торговать купцы из Енисейска, Иркутска, Кяхты. Сотников с затаённой улыбкой посматривал на собратьев-купцов, особенно на больших ярмарках. Целые обозы с китайскими товарами заполняли ярмарочную площадь, зазывая покупателей из ближайших городов и сёл приобрести, что душа пожелает! Рядом с торговыми балаганами развёрнуты скоморошьи, сапожные, святочные! За ними – качели, карусели, столы с баранками и кипящими самоварами. Целую неделю идут торги. И пока не опустеют обозы, никто не отправляется в обратный путь. Затем купцы итожили торжища, намечали время следующей ярмарки, какие товары они привезут друг другу. В накладе не оставался никто, но больше всего – сами балаганцы. Ведь только гостей на ярмарках побывает в несколько раз больше, чем самих хозяев! Их берут на постой, потчуют, помогают гужевыми перевозками, сбывают на прокорм лошадям и сено, и картошку, и овёс, и муку. После каждой ярмарки у хозяев кошели тужатся от денег.

Александр Киприянович вспомнил, как в старину, по рассказам отца, проводились большие ярмарки в Туруханске. Туда съезжались на кочах купцы из «златокипящей Мангазеи», из Енисейска, Томска, Иркутска. Две недели шёл большой торг. Купцы с юга продавали муку, чай, сахар, вино, ситец, шёлк, ружейные припасы, сети, неводы, а купцы-северяне предлагали рухлядь: шкуры песца, соболя, лисы, волка, медведя, росомахи, белую и красную рыбу, вязигу, бивни мамонта и осетровую икру. Десятки парусников, самосплавных барж усеивали берег реки Турухан, ожидая разгрузки, а затем погрузки товаров. Всё это закончилось в семнадцатом веке с упадком Мангазеи. Да и Туруханск потерял значение, как город ярмарок, стоящий на пересечении водных путей с юга и запада. «Жаль, конечно, что ушла в небытие Туруханская ярмарка. Вот возобновить бы её в Дудинском! Иноземцы могли бы ходить к нам Ледовым морем, а с юга – речники с товарами. Уголь есть. Тогда бы Дудинское расцвело не хуже Енисейска, – думал Александр Киприянович, глядя на хмельных ряженых и на расписные торговые балаганы. – Мы бы сделали ярмарку не хуже, чем здесь». И он решил на будущее лето заняться торгом через Кяхту. Бывалые мужики говорили, там и цены намного ниже иркутских, и тракт безопасней: на дороге всегда обозы. Ночью обозники отдыхают у сёл, вытянувшихся по тракту, и выставляют охрану с трёхлинейками. Бояться, что таёжные разбойники отберут товар, не стоит! Для сопровождения особо ценного даже нанимают верховых казаков. Он на счётах прикидывал расходы и доходы, помечал, какие ходовые товары привозить из Кяхты и в каких объёмах, во что обойдётся аренда лошадей с подводами, в чем нуждаются купцы приграничного городка. На расчеты ушел не один вечер и не один месяц. Вникая в торговые дела Иркутской губернии, он читал газеты, отмечал, какие города и сёла снабжает товарами тот или иной торговец, его гильдийность, обеспеченность гужевым извозом, сеть его торговых рядов, лавок и сколько ртов он кормит. И для себя сделал вывод: крупные купцы первой гильдии лишь в Иркутске, в остальных городах – второгильдийцы, третьегильдийцы. Конкуренции особой нет, так как губерния по-прежнему была местом ссылки и каторги царских преступников.

Когда енисейские губернские власти получили донесение Иркутского полицмейстера о гибели Александра Киприяновича Сотникова, они с облегчением вздохнули и без проволочек дали разрешение на въезд в Туруханский край Елизавете Никифоровне и Иннокентию Киприяновичу, подписанное новым губернатором Александром Николаевичем Гирсом. В декабре 1906 года Сотниковы на почтовых лошадях прибыли в Туруханск и направились для регистрации к отдельному приставу. Он сидел в канцелярии и писал какую-то бумагу. Настольная лампа с матовым стеклом помаргивала, будто не хватало керосина. Пристав отрывался от листа и то вытягивал фитиль, то опускал, чтобы напитать керосином. Нервничал и в душе костерил уборщицу, не заправившую лампу с утра. Услышав стук, он оторвался от бумаги, застегнул верхнюю пуговицу кителя и недовольно сказал:

– Войдите!

Канцелярию заполнили бывшие ссыльные, запорошенные снегом.

– Здравия желаем, господин пристав! – отчеканил Иннокентий Киприянович и снял шапку.

– Здравствуйте, господа Сотниковы! Что за нелёгкая принесла вас в такую пургу? Аль погоды лучше не нашли? – задёргал он правым усом. – Присаживайтесь!

– Пурга – не пурга, а пришлось зайти к вам на огонёк! Теперь всё по закону делаем, ваше высокоблагородие господин отдельный пристав! Возвращение с высылки – дело державное. Пришли отметиться, а то ненароком и домой не пустите, как семь лет назад, – язвительно сказал Иннокентий Киприянович. Сегодня ему хотелось как можно сильнее уколоть пристава за его беззаконие, допущенное с их высылкой.

– А вы, господа Сотниковы, меньше ерничайте! Можно и законы знать, и под них попасть! Это в наше время несложно! Предупреждаю! Если хоть одно донесение поступит на вас, – снова упеку на выселки. Правда, подальше, чем Красноярск.

– Вы не стращайте, господин пристав! За доносы и клевету мы сами найдём управу на ваших осведомителей, таких, как Павлы, Головлёв и Волошников, а вашего Терентьева надо гнать со службы в три шеи за подлость! – ответил Иннокентий Киприянович. – Такие люди и позорят судебную систему России.

Лицо пристава налилось кровью.

– Опоздали, господа! – довольно потирая руки, сказал пристав. – Терентьев переведён в Канск, а Волошников утонул сегода. Остался Головлёв, но он при власти. Его не свалите. Держит в руках весь Дудинский участок.

– Ничего! И до него дойдёт кара Господня! А уж вам за стряпню судебных дел на доносах придётся на том свете в смоле кипеть!

Кончилось терпение у пристава! Вскочил, забегал туда-сюда по кабинету, на коротеньких жирных ногах.

– Я зарегистрировал – и мотайте отсюда, пока в острог не определил. Ишь, умники нашлись. Привыкли над людьми издеваться. А Бог шельму метит. Вот и получили по заслугам. Честь имею! – показал рукой на дверь.

Иннокентий Киприянович и Елизавета Никифоровна нарочито медленно поднялись с широкой лавки, пододвинули её к стенке, посмотрели на беснующегося пристава. Сотников напоследок сказал:

– Успокойтесь, господин отдельный пристав, а то удар хватит. Лицо из красного станет синим. А если бы вам наши семилетние страдания? Наверное, давно бы окочурились! Людям бы спокойнее жилось. Ложитесь на лавку и успокойтесь, а то из-за вас ещё, не дай бог, мы опять пострадаем.

Пристав схватился за сердце. Лицо его действительно посинело, и он медленно опустился на лавку. Пот градом катился по лбу. Елизавета Никифоровна поднесла стакан с водой. Он отпил несколько глотков и дрожащими руками расстегнул китель. Потом, тяжело выдавливая слова, прошептал:

– Всё же довели меня до кондрашки Сотниковы. Не семь лет назад, а сейчас. Уходите вон, пока я в острог не упёк.

Иннокентий Киприянович, выйдя на улицу, засмеялся:

– Вот она, Лизонька, власть какая! Гнилая и трусливая! Чуть нажали – и сразу с копыт. Знает грех за собой, оттого сердцем мучается.

Через три дня пурга стихла, и Сотниковы, пересев на оленьи упряжки, двинулись по зимнику до Потаповского. Анна Михайловна, укутав поверх одеяла нганасанской паркой двухлетнюю Машеньку, частенько заглядывала в спящее личико.

– Ну, как там доченька? – спрашивал с другой упряжки Иннокентий Киприянович. – Не застыла?

– Спит, как маленькая тунгуска. Только ноздрики раздуваются, – радостно отвечала жена.

Первый день олени входили в ритм бега. Каюры ежедневно прибавляли время езды, чтобы постепенно втянуть в многодневный аргиш и животных, и людей. Пройдя шестьдесят вёрст, в сумерках направились к избе поселенца Лаврентия, кормившего ездовых собак. Увидев четыре нарты, быстро вывалил из ведра в корыто остатки корма и мигом кинулся в избу. Иннокентий Киприянович на ходу соскочил и окликнул:

– Лаврентий, стой! Это я, Иннокентий, купец! Куда ты дёру-то дал? Испугался, что ли?

Хозяин, нехотя остановился, всмотрелся в окликнувшего его незнакомца и только теперь узнал Иннокентия Киприяновича.

– Забоялся я! Думал, чужие! Темень, не разглядел, – оправдывался он, разводя руками. В свете керосиновой лампы, падающем из окна, виднелась левая часть лица, клок бороды и половина туловища в овчинном полушубке.

– Приюти четверых на ночь, я заплачу! У жены на руках двухлетняя дочь, – объяснил Сотников.

Лаврентий покрутил головой, вглядываясь в темноту, словно хотел проверить, а никто ли не подсматривает за ним из его соседей-скопцов.

– Грех нам принимать людей другой веры, Иннокентий Киприянович! – сказал он. – Наши осудят меня за это.

– А ты накажи жене и детям, чтобы нигде словом не обмолвились, что мы у тебя ночевали! – наставлял Сотников. – А поутру мы уедем.

– Ладно! Ради тебя, Иннокентий Киприянович! Ты сколько раз уступал мне цены, да и в долг давал товары, – сказал Лаврентий. – Проходите в избу!

Через тёмные сени прошли в чистую половину. Справа Иннокентий увидел горницу с побелённой печью, голбцом и полатями, у стен стояли две лавки, дверь вела в чистую комнату.

– Раздевайтесь! Спать будете – двое на полу и двое – на полатях. Пол у нас устлан волчьими и собачьими шкурами, так что не застынете, – сказал хозяин. – Агафья! Приготовь-ка гостям ужин! Чай, целый день в дороге.

Агафья молча засуетилась на кухне, загремела посудой, застучала ножом. Гости сидели на лавке, отдыхая от дальней дороги.

Иннокентий Киприянович знал, как появились ссыльные скопцы в низовье Енисея, и не раз видел их радения. Таинств церкви они не признают: брака у них нет, крещение они осмеивают, называя его только водным, тогда как человек, считают они, нуждается и в духовном крещении. Причастие они отвергают, употребляя квас с калачом. Сектанты считают скопцом Христа за то, что он был обрезан по еврейскому обычаю, и в песне херувимской вместо «тайно образующее» они читают и поют «тайно обрезающее».

Пока хозяева возились на кухне, Иннокентий шёпотом рассказывал жене и Елизавете Никифоровне о причудах их веры.

– Самая гнусная особенность их секты – это уход от боренья со страстями, возвышая самого себя.

– Зачем же тогда жить на свете, если убегать от любви, от плотских наслаждений! – возмутилась Анна Михайловна. – А как же продолжение рода?

– Тише! Не задавай мне таких вопросов. Они очень суровы к чужой вере. Собьёшься в тундре или в тайге с дороги, они никогда не укажут верный путь. В лучшем случае отмолчатся при встрече с иноверцем или укажут дорогу на верную гибель. Это же раскольники. Они не признают нашу веру. А православных христиан считают своими врагами, – прошептал Иннокентий Киприянович. – За это и сослали их к черту на кулички. Чтобы поскорее вымерли. А они четверть тысячелетия живут и веры не теряют. Вы не бойтесь их мрачных лиц. Это они от горестной жизни. Нас приютили – и слава Богу! Отдохнём в тепле, а каюры поспят на нартах у костра. Им не привыкать.

Следующую ночь провели в Усть-Курейке, затем – в Карасино, на пятые сутки – в Плахино, а на шестые – уже были в Потаповском.

Вся родня Ивановых собралась в большом доме Сотниковых по случаю возвращения ссыльных. Анна Яковлевна отвыкла от такой семейной суеты, сидела в зале с восьмилетней Екатериной и разглядывала и приехавших гостей, и своих сыновей, и невесток. В дом возвратилась давно ушедшая радость: голоса детей и внуков. К Екатерине то и дело подходила Елизавета Никифоровна, протягивала привезённые подарки, пытаясь вызвать к себе дочернюю любовь. А девчушка воспринимала свою мать, как незнакомую тётеньку из многочисленной родни Ивановых. Могла ли двухлетняя девочка запомнить маму, покинувшую её на шесть долгих лет высылки? Конечно нет! И та единственная иркутская фотография, висевшая на стене, где были сняты папа, мама и братья, давала лишь зрительное, но не душевное восприятие родителей и братьев. В сознании единственным родным человеком была бабушка Аня. Бабушка чуть ли не каждый день внушала внучке, что у неё есть, как и у всех детей, отец Александр и мать Елизавета. Девочка понятливо кивала, но по выражению глаз бабушка понимала, внучка по-прежнему не ощущает к ним никакой душевной тяги и не воспринимает себя их кровной частицей. Девочка теснее прижималась к бабушке, брала её под руку, будто боялась потерять Анну Яковлевну. Даже Анна Михайловна, показывая дочь бабушке и Екатерине, не могла вызвать у девочки интерес к своей младшенькой двоюродной сестрёнке.

– Скажи, Катюша, а у тебя кукла есть, с которой ты играешь в «дочки-матери»? – спросила Анна Михайловна.

– Есть, тётя Аня! Её зовут Соня! – загорелась глазами девочка.

– Значит, ты её умываешь, одеваешь, косички заплетаешь и поёшь колыбельные песни, когда укладываешь спать?

– Да, а ещё мы ходим с ней играть в снежки, когда на улице тепло. Летом даже на лодке катались по реке.

– Тогда ты сможешь быть мамой и у своей сестрички Машеньки! Забавлять её, чтобы не было скучно. Ты уже большая девочка и всё умеешь.

Анна Михайловна бросила на ковёр одеяло, посадила Машеньку на пол, обложила игрушками и сказала:

– А ну-ка, Катенька, покажи, как ты умеешь играть с маленькими детьми!

Она присела на колени и заговорила «материнским» языком с сидящей на одеяле Машенькой. Вскоре она «кормила грудью» и свою Соню, и сестру Машеньку. Лишь изредка поглядывала на бабушку, будто спрашивала: «А ты не обижаешься на меня, что я тебя оставила?» Но бабушка ласково улыбалась и думала, как восстановить дочернюю любовь Катеньки к Елизавете Никифоровне, чем привязать девочку к матери.

Снова вошла Анна Михайловна и радостно всплеснула руками:

– Ой, какая у нас появилась заботливая мама Катя! Её детки, Соня и Маша, умытые, одетые, накормленные и не плачут.

Катюша от похвалы подняла голову и взглянула на бабушку, мол, видишь, как я умею ладить с детьми.

– А как тебя называют твои малышки? – спросила Анна Михайловна.

Та удивлённо подняла брови:

– Как называют? Мама Катя!

– Значит, ты для куклы и Машеньки являешься мамой? А у тебя, кто мама?

– У меня? – она посмотрела на бабушку. – Вот моя мама!

– Нет, Катюша! Это бабушка. Бабуля Аня. А маму твою зовут Елизавета. Имя длинное. Можно мама Лиза. Это она тебе много подарков привезла. И посылки отправляла из Красноярска.

Катюша не понимала, о чём говорит тётя Аня.

– Почему я должна называть её мамой? Потому, что она подарки привезла? Дак и вы с дядей Кешей мне платья дарили!

– Нет, Катюша! Подарки здесь ни при чём! Она родила тебя, понимаешь?! Потом кормила, как ты свою куклу Соню.

– Зачем она оставила меня? Нам с бабушкой было грустно. Мы часто плакали. Видите, бабушка Аня и сейчас плачет, чтобы я не оставляла её.

– Аннушка! – сказала шёпотом бабушка. – Катюше надо время, чтобы разобраться: кто есть кто. И не просто понять, а душой почувствовать.

– Да! Здесь многое зависит от Елизаветы. Если она не будет с ней заниматься, а уйдёт с головой в торговые дела, то может дочь свою к себе не вернуть.

– Ты о чём, Аннушка, говоришь! Такое допустить нельзя! Внучка растёт, и с каждым днём ей труднее избавиться от того, что было заложено ранее.

– Ладно, я подробно объясню Елизавете и посоветую, как найти подход к ребёнку. А это не так уж и легко.

За столом помянули покойного Александра Киприяновича.

– Надёжный был мужик! Я с ним жила – беды не знала. И сыта, и богата, и вольна. Не давил меня своим богатством, не понукал, как батрачкой. Много души в семье оставлял.

– Зато в тундре норов показывал! Я не понимаю, как он мог домашнюю душевность куда-то прятать, а взамен кичиться жестокостью! – удивлялся Иннокентий Киприянович.

– О покойном говорят: или хорошо, или ничего! – остановил Василий Никифорович. – Негоже, Кеша, говорить так. Жил по характеру. Он завернёт какой-нибудь крендель, а потом переживает наедине. Не хотел, чтобы люди видели, как он страдает из-за своего норова.

– Да я ведь худого о нём ничего и не сказал. Я просто удивляюсь, как в нём соседствовали доброта и жестокость, – оправдывался Иннокентий.

– Потому в отличие от нас натура у него богатая была. В ней перемешалось всё. И очень много. Он не успел полностью раскрыть себя. Я на него не в обиде, хоть не раз перепадало от него по морде. Я был рыбаком, а стал купцом благодаря его тщанию. Торг он знал, как свои пять пальцев. И никому из купцов, даже именитых красноярских, не позволял влазить в его вотчину. Вот и пострадал за это. Что законы нарушал, это все знают. А кто из нас живёт по закону?! Но не закон его сгубил. Сгубила зависть соперников. Или, как говорят купцы-модники, конкурентов. Александра не стало, и мы с вами в торге долго не протянем.

– С такой властью не только мы, но и Россия долго не протянет. Гнилая она. По мелким людям бьёт, а крупные – сами её избивают. Японцам войну проиграла, лишившись половины Сахалина! Квантунскую область с Порт-Артуром и Маньчжурскую железную дорогу отдала в аренду! А что творилось в Красноярске в прошлом году? А в Ачинске? Железнодорожники бастовали, баррикады построили. Дело дошло до стрельбы. Поезда не ходили. Ни полиция, ни казаки не могли справиться с рабочими. А над одиночками власть любит поиздеваться.

– Да дело не только во власти. Свои же братья-купцы за горло возьмут. Вон Ксенофонт Пуссе, француз недобитый, встал на ноги и уже свысока посматривает на наших приказчиков. Установил мотор на своей трёхтонке и на буксире тащит за собой ещё две лодки, – покуривая, рассуждал Василий Никифорович. – Теперь все возвернулись домой. Надо дружно впрягаться в лямки и тащить торговые нарты, а то многие выскочки обошли нас кое в чём.

– Что и говорить! Покойный Александр был всему голова! Силой, умом и необузданностью норова он приводил в трепет не только инородцев, но и заезжих купцов. Из нас, сидящих здесь, никто не сможет себя так высоко поставить. Я сомневаюсь, что мы сможем поднять своё дело хотя бы до уровня одна тысяча восемьсот девяносто девятого года. А надо! Люди на станках множатся. Посмотрите, только в Потаповском за последние семь лет сколько срубов прибавилось, сколько людей новых появилось! А если взглянуть на всё низовье! Стало быть, торг нам бросать не с руки! Другого ничего мы делать не умеем, а жить привыкли на широкую ногу. А лишь с охоты и рыбалки богатым не станешь. Надо приказчиков проворных искать. Сидельников умер. Дмитрию Сотникову под семьдесят. Сыновья Мотюмяку Хвостова продали оленье стадо Исааку Манто. Теперь он занимается гоньбой и сдачей в аренду саночных оленей. Может, самого младшего, Костю, приучим к торгу. Грамота у него есть, да и голова не мякиной набита.

Константин заулыбался, довольный доверием сестры.

– Могу и поторговать, пока холостой. А как женюсь, то неловко будет жену надолго одну оставлять. Она догляду моего затребует. Бабы без мужиков долго не могут. Их злость одолевает. По всем вам вижу!

– Не о том речь, брательник! – остановил Василий. – В навигацию надо сюда товар доставлять, контракты заключать на поставку муки, сахару, чаю, табаку, пороху, дроби. Да и всякой всячины. Баржи фрахтовать. Но, главное, цены знать. Не переплатить при покупке и не продешевить при продаже.

– Я понял, Василий Никифорович! Всё, чем занимался Дмитрий Константинович Сотников, теперь ляжет на меня, – ответил Константин.

– Я тебе всё покажу и расскажу, сведу и с купцами, и с банкирами, и с пароходчиками, и с гужевиками. По железке прокачу! – пообещал старший брат.

Иннокентий во время разговора с усердием хлебал уху из осетрины, прислушивался к рассуждениям братьев Ивановых и понял, они его уже не берут в расчёт. «Ивановы, хоть и родня, но сейчас пекутся лишь о своём торге, – думал он, наслаждаясь ухой. – Может, это и к лучшему. А с Наумовым мы кое-что подтянем. А Елизавета, баба хваткая, не даст захиреть Сашкиному делу. Кяхта пока не заглохла. Товары справно идут Лизаньке. Дай Бог, им удачи!»

Через неделю Иннокентий Киприянович с семьёй уехал в Дудинское. Погостили у Анниных родителей, похвастались дочерью Марией и через десять дней собрались в Ананьево. К вечеру у крыльца дома Михаила Петровича появились четыре упряжки оленей. Наумов, не сходя с нарт, постучал хореем в освещённое окно. Метнулась тень. «Видно, хозяин!» – подумал Михаил Степанович и проворно соскочил с нарт, поставил поперёк оленей, затем подошёл к двери. В катухе завозились собаки, учуяв упряжки.

– Заходи, Степаныч! Ждём тебя второй день. Молодые сложили кладь. Осталось, увязать на нарты. Да ты проходи, отдохни с устатку! – открыл дверь Михаил Петрович Иванов. – А зятёк уж прилёг на покой. Сейчас поднимем.

Наумов обмёл гусиным крылом снег с бокарей, сбросил парку и вошёл в кухню. В лицо пахнуло тёплым запахом подходившего теста и подсыхающих на полатях дров. На печи стояли два вычищенных до блеска чайника, на столе у окна – ведёрный самовар.

– Эй, купец, встречай своего приказчика! – сказал тесть в проём двери спящему Иннокентию.

Заскрипела кровать, и из двери показалась взлохмаченная льняная голова Иннокентия. Он как был в исподнем, так и кинулся обнимать Михаила Степановича.

– Ну, слава Богу! Наконец вы вернулись, Иннокентий Киприянович! А то вся душа изболелась за ваше хозяйство. А тут ещё Головлёв, как репейник к заднице, пристал. Всё искал что-то. Весь товар обнюхивал и зимой, и летом. Да шиш ему! Ничего не нашёл крамольного, – рассказывал приказчик.

– Садись, Михаил Степанович, за стол! Ужинать будем да тебя слушать, – пригласил хозяин. – В письмах столько не обскажешь, как в говорке.

Сидели допоздна. Водку пили понемногу, по очереди курили, открыв дверцу печки, и неспешно говорили.

– Я, зятёк, дважды в году бывал у Михаила Степановича в гостях. Зимой и летом. У него везде порядок. Твой пятистенок ухоженный. И двор, и лабазы, и мерзлотник – любо-дорого посмотреть. И батраков научил находить себе работу! – хвалил приказчика Михаил Петрович Иванов. – Да и от Головлёва, что ни говори, а отбоярился. Как тот ни пытался ещё напакостить – не вышло. Я сам к Павлу ходил, просил, чтобы он от тебя отступился. В осерде он на тебя, Кеша. А за что – не говорит.

– Он на меня давно зло носил, да побаивался. А когда Сашку зацепили, он пошёл строчить доносы приставу. Встречал я его на улице. Глаза, как были бессовестные, так и остались. Он, по-моему, уже не казак, а жандарм. Да Бог ему судья! Что о дерьме говорить! – ответил Иннокентий Киприянович.

– Головлёв Головлёвым! – сказал тесть. – А сколько людей ушло за эти семь лет! Не перечесть! Царствие небесное Хвостову, Сидельникову, Сурьманче, братьям Кокшаровым, Буторину и Герасимову. А какие были работники! И бабушка Манэ, и шаман Нгамсуто, и князец Сынчу приказали долго жить. Каждый ушедший год уйму людей забрал с собой, чтобы не быть одиноким. Давайте выпьем за людей, на которых держалось низовье.

– Помянем и другов, и недругов, оставивших грешную землю. Там все равны: и злые, и добрые, и бедные, и богатые, – добавил Наумов.

Каждый из троих поднял стакан и начал вспоминать покойных. Воображение нарисовало пять-шесть лиц, потом они исчезли, будто за снежной пеленой, и у каждого из поминающих озноб невольно пробежал по спине: «Как им там, в вечной мерзлоте?» В глазах появилась печаль. Пили мелкими глотками. Один глоток за одного усопшего, а последний за всех, на кого не хватило в стакане и кого не вспомнили. Перекрестились для порядка.

– Айда в сени, покурим! – предложил Михаил Степанович. – Негоже одну говорку держать, а курить порознь. Слова погано вяжутся. Нелепицу можно намолоть. А курево в раздумье вгоняет. Мозги заставляет шевелиться.

После перекура легли спать. Слышалось, как у крыльца стучали рогами олени, да рычали в катухе собаки.

Елизавета Никифоровна, спустя два месяца, уехала в Енисейск. Посмотрела, как поступают в лабазы товары, сверила расчёты с губернским банком, заехала в Красноярск к своему гимназисту Киприяну, а затем – по железке в Томск. Прямо с вокзала, перед отправкой поезда, она телеграфировала Сашке о выезде.

Александр с дедушкой Збигневым на пролётке приехали утром на станцию Басандайка. Зашли в зал ожидания первого класса. Пассажиров было немного. Одни сидели за столиками станционного буфета и завтракали, другие читали свежие газеты, купленные в киоске. Дедушка Збигнев взял «Томский листок», надел очки и присел на диван. Александр купил пачку папирос. Пока дедушка читал, он выкурил папиросу в небольшом привокзальном парке. Курил медленно, озираясь, чтобы никто из взрослых не упрекнул. Заметив в конце аллеи полицейского, он быстро затушил папиросу, бросил в урну и, как ни в чём не бывало, пошёл к вокзалу. Оставалась четверть часа до прихода поезда. Дедушка Збигнев свернул газету трубочкой, снял очки, пригладил рукой волосы и посмотрел на настенные часы:

– Ну, Александр, пойдём на перрон. С минуты на минуту подойдёт пассажирский.

Вскоре они садились в пролётку. Дедушка Збигнев ворчал:

– Ну и порядки в России! Нас из Польши в низовье ссылали, а вас с низовья – в Красноярск. Ладно, мы бунтовщики! А вас по какому праву? Вам-то за что такая кара?

Елизавета Никифоровна, придерживая рукой шляпку, скептически кивнула головой и, хитровато сверкнув глазами, ответила:

– Вероятно, на моём роду написано быть ссыльной. Мою мать, Анну Яковлевну Бархатову, семнадцатилетней выслали из города Черновцы в Потаповское. Там она встретила тоже ссыльного Никифора Иванова. От их любви появились четверо сыновей и я, Елизавета. Ссылку в Красноярск пережили, а вот гибель мужа и запрет на поездку к детям – нет. Этим они вытянули из меня жилы. А в остальном я обхитрила их гласный надзор. Доказала властям, что мы, Сотниковы, не лыком шиты.

Александр сидел в пролётке и не вникал в разговор старших. Ехали по многолюдной Почтамтской улице, поднимаясь на Юрточную гору. Минули справа Московский тракт. По тротуару шли студенты, о чём-то спорили, на ходу курили и просто громко разговаривали. Проехали мимо Технологического института.

– Мама, я хочу учиться здесь. Там инженерный факультет – горный. Хочу Норильские горы заставить служить России! – сказал по-мужски серьёзно Александр.

– Молодец, сынок, думаешь о завтрашнем дне! Закончишь политехникум – учись дальше. Теперь надейся только на себя. Я, конечно, деньгами помогу, а науку постигай сам.

Дедушка Збигнев, глядя на шестнадцатилетнего Сашку, вспомнил юность:

– Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас и даже больше, у меня сердце до краёв переполняло желание служить Польше, которую на протяжении веков растаскивали по частям и Франция, и Германия, и Россия. Я готов был отдать жизнь за неё в любой миг. Стал офицером, вступил в тайное общество и принял участие в вооружённом восстании против России. Десятки тысяч вот таких, как ты, юношей полегли на полях сражений в неравных схватках с карателями. Часть получили вечную каторгу, а других казнили на виселице. И все они, можно сказать, лишились Богом данной жизни. Польша же, как держава, восстановится и будет, пока жив хоть один поляк. По крайней мере государство можно возродить, а человека – нет. Думаю, жизнь человека ценней, чем существование державы. И ее задача состоит в том, чтобы сохранить жизнь своего гражданина, а не в том, чтобы заставить его отдавать свою жизнь за отечество. Мы в патриотическом порыве попытались это сделать. Но лишь прожив долгую жизнь, я понял насколько это величественная, но безумная идея, дурманившая людей разных исторических эпох от Древнего Рима до наших дней. Нередко отечество забывает сыновей, отдавших за него жизнь. Как забыт я и мой друг Сигизмунд. Хотя мы еще живы и можем судить, как помнит Польша своих патриотов.

– Но должна же быть в душе каждого гражданина и ответственность за судьбу Родины, за то, что ты родился именно в этой стране. Ты должен быть благодарен ей, как матери, давшей жизнь. А благодарить можно её и защитой с оружием в руках, и открытием месторождений ценных руд, и хорошей учёбой в гимназии или в институте. После института поеду на родину, в низовье, и там буду служить во славу России, – ответил Александр.

– А вот если тебя, в недалёком будущем, студента горного факультета, призовут в армию и заставят воевать, допустим, с японцами. Тогда ты, вместо геологоразведки, идёшь в военную разведку и убиваешь людей во имя любви к Родине? Так? Ты не убийца – ты солдат! Вроде все оправдано. И отбирать у людей жизнь за державу – это не грех! Ты скажешь: но японец – враг! А я скажу: да – враг в обличьи человека. И он, как и ты, не виновен в том, что его правители тоже вдолбили ему в голову: каждый русский – враг. Поэтому, Сашок, запомни, в мире есть много абсурдных или преступных вещей, возведённых глупым человечеством в ранг абсолютного доверия или истины. Но стоит глубже поразмыслить, и лопаются вымышленные идеалы, как мыльные пузыри.

– Мне отец Азархий недавно письмо прислал, – вмешалась Елизавета Никифоровна в беседу, – где он пишет, что ты безбожник и за непосещение занятий по закону Божьему можешь быть исключён из политехникума. А ведь отец твой, по линии матери, был из духовного сословия, а по линии отца – казак. Твоя бабушка Аня из Потаповского до мозга костей верующая. Отец хорошо знал Библию, но верил лишь в свою собственную силу и силу денег. Они были для него богом.

– Я лицемерить не могу! У меня в группе есть студенты, которые не верят ни в Бога, ни в чёрта. А крестятся и молятся, чтобы не вызвали к доске, когда урока не знают. Не лежит у меня душа к Богу, а тянется к горному делу. Ему я должен молиться. Закон Божий я выучу и экзамен сдам, но верующим не стану. Человек должен сам прийти к Богу! – твёрдо сказал Александр.

Извозчик повернул на улицу Бульварную. Дорога широкой полосой лежала между деревянных и кирпичных двухэтажных домов, с фронтонами и оконными наличниками, украшенными резьбой.

– Мама! Вот в этом доме живёт мой товарищ Сашка Фильберт. Я бываю у них. Помнишь, я тебе и папе рассказывал в Балаганске.

– Помню, сынок! Помню!

А дедушка Збигнев добавил:

– Здесь живёт сам хозяин, Константин Александрович, купец II гильдии, состоятельный человек. Конечно, для Кухтерина он мелковат, но предприимчивости его можно позавидовать. Может, заметили на Почтамтской его бакалейную лавку, а рядом магазин «Колбасы Фильберта». Недавно открыл первую в Сибири паровую колбасную фабрику на Торговой улице. Ну и «Рейнский погребок» его славится хорошим вином.

– А у него есть красивая девочка Шарлотта, – нарочито громко сказала Елизавета Никифоровна и посмотрела на сына, – которая нравится моему Сашке. Так что, дедушка Збигнев, гляди, ещё и на свадьбе погуляем.

– А вот мы уже и дома! – закричал Сашка и сошёл с пролётки. У открытых ворот гостей ждали бабушка Елена, Мария Николаевна и служанка Лидия.

Елизавета Никифоровна съездила в политехникум, встретилась с преподавателями, выслушала суждения о своём сыне как о студенте и о человеке. Преподаватель русского языка и литературы сказал, что из Александра получился бы интересный журналист. Уже сейчас у него чувствуется стиль и ясность мысли. Просматривая журналы успеваемости, она отметила, что у него хорошо идут математика, физика, химия, география. А отец Азархий настоятельно просил маму убедить сына подтянуть Закон Божий.

– У него все предметы – «хорошо» и «отлично», а Бога не чтит. Где и когда он стал атеистом – не знает. И я не знаю, – посетовал отец Азархий.

– Там, где прошло его детство, не было церкви. А позже интереса к ней он не проявлял, – пояснила Елизавета Никифоровна. – Но он крещёный. Носит на шее святой крест. Стало быть, не совсем безбожник. Пообещал мне освоить Закон Божий и успешно сдать экзамен. В технологический институт думает поступать.

Отец Азархий хитровато прищурился и сказал:

– Эти институты и университеты только плодят безбожников. Сейчас модно быть нигилистом. Отрицать Бога и бить себя кулаком в грудь, приговаривая: «Каждый человек и есть Бог!». Хотя, надо сказать, головушка у него буйная, норовистая, но не пустая. Несмотря на ребячьи забавы, он многие события жизни оценивает по-своему разумно. А я ценю, когда ученик мыслит своеобычно. Это говорит о его незаурядности. Думаю, из него бы получился блестящий офицер. Мысли излагает коротко и ясно.

– Буду надеяться, из него получится горный инженер. Мы застолбили на Таймыре залежи угля и медной руды. Ещё дед его мечтал построить медеплавильный завод. Его профессия была бы к месту: Александр Сотников, владелец рудника и горный инженер.

– Да, да! Звучит, но всё в руцех Божиих, Елизавета Никифоровна! Извините, у меня урок! – учтиво откланялся священник и вышел.

Сотникова, дождавшись двух Александров после занятий, поехала с ними в дом к Фильбертам. Александр Фильберт давно хотел, чтобы Елизавета Никифоровна познакомилась с его родителями. Да ей и самой хотелось посмотреть, как живут купцы Томска, узнать, как у них отлажено торговое дело да заодно полюбопытствовать, как ведёт себя Сашка вне техникума.

Приехали на Бульварную. Фильберты убирали во дворе, жгли мусор, белили стволы деревьев, посыпали песком дорожки, а экономка мыла окна на втором этаже.

– Здравствуйте! Я мама Александра Сотникова, хотела с вами поговорить да, видно, не время!

– Время! У нас его просто нет! – доброжелательно сказал хозяин и протянул руку: – Константин Александрович, а это моя супруга Шарлотта Егоровна, а это – наша дочь Шарлотта, только Константиновна.

Он поставил лопату к стене.

– Всем слушать меня! Я ухожу на беседу, но к работе приступят два Александра. Пока не уберёте двор, в доме не появляйтесь.

Он снял верхонки, положил на деревянную скамейку и сказал:

– Прошу, Елизавета Никифоровна, за мной, на второй этаж. Глашенька, чайку для начала подай! – крикнул экономке. – Садитесь, будьте гостьей и не стесняйтесь. Мы люди простые, не местные, но уже обжились, и Томск нам стал родным городом.

Константин Александрович, невысокого роста, с коротко остриженной головой и щёточкой усов под носом. Подвижный, разговорчивый, но не пустослов. Чувствуется, купеческие заботы обременяют его.

– Саша рассказывал о ваших краях. У нас здесь нелегко, а у вас и морозы, и бездорожье, и полярная ночь. Страшно!

– Да нет, привыкли! Самое пугающее: темнота – зимой, летом – комары. Представляете, сорок пять дней висит над Дудинским полярная ночь да мороз под пятьдесят, – рассказывала Сотникова.

– А я люблю такую необычность, когда рядом с глыбой не растаявшего льда цветёт ромашка. Когда сто вёрст – не расстояние. Когда рядом с костром предпочитают всё же есть сырую рыбу. Когда выпавший из утробы матери оленёнок сразу становится на ноги. Чудеса, а не страх, живут в вашем крае! – восхищался Константин Александрович, попивая чай.

Дальше разговор пошёл о торговых делах.

– Я мог бы брать у вас солёную осетрину в бочках. Мои колбасы, видно, вас не устроят. Инородцы вряд ли станут есть говядину или свинину в таком виде, когда рядом свежая оленина. Вино? Но при ваших морозах оно замёрзнет и выпадет в осадок. Его пить никто не станет. Я подумаю, просчитаю и, может, на осетрине с хорошим посолом сойдёмся. Будет людям рыба в охотку, значит, заключу с вами контракт на поставку. Не будет – извините! Сделка не состоится.

– Я поняла! Мукой, сахаром, крупами, порохом, свинцом вы не занимаетесь. А это те товары, в которых нуждаюсь я! – зачастила с досады Елизавета Никифоровна.

– Я даже мануфактурой не занимаюсь. Я занимаюсь только тем, в чём разбираюсь сам. Я-то не сибиряк. Я с Волги приехал сюда в 1885 году. Посоветовать вам в партнёры кого-либо из местных купцов не могу. Среди них плутов много. Что Кухтерин с сыновьями, что Голованов, что Функсман. Да они с вашей мелочовкой и возиться не станут. Работайте со своими прежними клиентами в Енисейске, Минусинске, Красноярске. У вас там дело отлажено. А Томск, считаю, далековато от вас. Товары сейчас зачастую возят поездами. Урезали Кухтерину аппетит с извозом. Но быстро открыл он ходовые дела: построил свои торговые дома и спичечную фабрику. Его доходы не упали, а выросли, – закончил Константин Александрович.

– Спасибо вам за советы! Я поняла, вы человек обстоятельный, не рисковый.

– Потому что обжегшись на молоке, и на воду дуют. Здесь ухарей хватает. Наобещают златые горы. Только деньги перевёл ему на счёт – уже ни купца, ни товаров. Ищи – свищи! И плакали твои денежки! – напомнил купец об осторожности.

– А как вам мой орёл? Не в тягость вам его дружба с вашим сыном?

– Что вы, Елизавета Никифоровна! – вмешалась в разговор вошедшая Шарлотта Егоровна. – Мальчик воспитанный, совестливый и, что главное в его годы, предан дружбе. Когда Сашок заболел, ваш сын, после занятий, всё время проводил у кровати друга, помогал уроки готовить, рассказывал о техникумовских новостях. Аккуратист. Мы его нашему Александру в пример ставим. Ведь они решили вдвоём дальше учиться в институте. Сын будет горный инженер, а дочь – учительница. Поскольку купеческое дело – зыбкое. Моему Константину Александровичу ни днём ни ночью покоя нет, а вроде всё отлажено, всё движется. Горек хлеб купеческий, как пот человеческий.

– А у кого он сладок? – спросил Константин Александрович. – У Кухтерина или Голованова, у Фуксмана или у Второва? Везде надо руки прикладывать да ум напрягать. Самотёком ничего не пойдёт. Вероятней всего мы партнёрами не станем, а друзьями будем, а может, и породичаемся, – засмеялся он. – Вдруг лет через пять – десять ваш Александр придёт к Шарлотте-младшей и предложит руку и сердце.

– За десять лет столько воды утечёт. Жизнь пошла быстрее. Нередко я не знаю, что завтра будет, не говоря уж через год. Пусть дальше дети решают сами. Они грамотнее нас, любовь чувствуют по-другому. Найдут своё счастье, слава Богу!

Теперь на каникулы Александр и Киприян приезжали в Потаповское, кололи дрова, носили бабушке воду, подсыпали завалинки, красили крышу, ловили рыбу и купались до появления комаров. Затем садились на попутный пароход и уезжали в Енисейск, где отдыхали до начала учебного года. Повзрослев, Александр почувствовал, как у него проявляется интерес к странствиям. Нередко ходили на вёслах по реке Фокиной в сторону Норильских гор. Он чуть не силой заставлял Киприяна идти с ним на лодке, собирать камни по берегам речушек, описывать берега безымянных рек.

– Ты, Кипа, должен всё уметь, что умели родители. Может, оно тебе в жизни не пригодится, коль готовишься стать юристом. Но грести вёслами, ставить сети, настораживать пасти, капканы, управлять оленьей и собачьей упряжками, метко стрелять из ружья – ты должен уметь. А то какой-же ты низовской казак, если не владеешь этими навыками. Мама наша всё это может.

Однажды они ушли по Фокиной на лодке вёрст на тридцать вверх. На вёслах сидели по очереди. Отдыхали иногда в лодке, иногда на берегу, делали замеры дна, вели зарисовку фокинских берегов.

– Мне отец рассказывал, что его опекун, Степан Петрович Юрлов, как-то говорил: по Фокиной можно пройти до Норильских гор через два коротких волока. Там ведь стоит наш фамильный столб. Это залежи, открытые дедом Киприяном. У меня есть мечта развернуть рудник и построить медеплавильный завод. А ещё уголь поставлять для речных и морских судов. Ты гуманитарий! Тебе этого не понять. Я уже в техникуме кое-что изучил по горному делу. Как в институт поступлю, то в летние каникулы уеду к Норильским горам. Проводником возьму деда Пальчина, а рабочими двух двоюродных братьев Ивановых. Пальчин ещё с нашим дедом медь плавил. Мудрый старик! Тундру и зимнюю, и летнюю знает как свою ладонь. Проведёт нас водой до самых гор.

Двое суток с отдыхом шли они на вёслах против течения. Оно забирало силы, а конца реки так и не увидели. По дороге назад гребли, тянули лодку на бечеве, жгли костры, стреляли по гусям, играли в Робинзона и Пятницу. Наконец, вышли из Фокиной и пошли по течению вдоль правого берега Енисея. Подошли к станку Потаповскому, вытащили на песок лодку, а подняться домой, на угор, уже не хватило сил. Уснули прямо в лодке. К вечеру их разбудила сестра Екатерина. Она стучала палкой по борту и приговаривала:

– Умаялись, ходоки! Мы с бабушкой трое суток выглядывали, боялись, чтобы вы не потерялись в тундре.

Александр и Киприян, потягиваясь, открыли глаза, лениво осмотрелись, а Екатерина спряталась за борт лодки.

– Кто осмелился стучать по нашей лодке? Кто нам спать не даёт? – спросил Александр, глядя на Киприяна.

– Я не слышал стука. Может, показалось?

И вдруг на них полетели водяные брызги. Екатерина плеснула горстью воды и закричала:

– Ах вы, лежебоки несчастные! Вставайте – и домой! Бабушка измаялась, пока вас по Фокиной носило. Хотела уж мужиков на поиск посылать.

Сашка спрыгнул на песок и обнял сестрёнку.

– Ой, какая грозная наша няня! Мы же взрослые ребята, отвечаем за свои шалости и не хотим огорчать ни бабушку, ни сестричку.

Он нежно погладил Екатерину по тугой косе:

– Вот скоро уедем в Енисейск, заскучаешь по братьям, а сейчас бранишься.

– Не только буду скучать, но и плакать! – сказала сестрёнка, накручивая на палец косу.

После окончания, в середине декабря, Всесибирского Чрезвычайного съезда Александр Сотников оставался в Томске. Ходил в институт, в Сибирское правительство, «пробивал» геолого-разведочную экспедицию в низовье Енисея. Посетил Войсковое управление, где согласовал вопросы взаимодействия Сибирского и Енисейского казачьих войск на случай каких-либо непредвиденных ситуаций.

Ректор технологического института Гутовский радостно встретил бывшего студента:

– Добрый день, господин хорунжий! Так вас величали при царе! Красив, чертёнок! А стать, а выправка! Вот что делает армия за два года с моими студентами.

Сотников смущённо стоял перед ректором и молча разводил руками, слушая восхищение того.

– Ну, как там армия, чем дышит? Какую власть предпочитают военные? – спрашивал, заглядывая снизу вверх в глаза Сотникова, ректор.

– Не знаю, как армия, а казачество предпочитает ту власть, которую определит Учредительное собрание! – ответил Сотников.

– Александр Александрович! – не успокаивался любопытный учёный. – Вы же только со съезда! Сибирское правительство то назначают, то отправляют в отставку. Оно не успевает определить главные цели и способы их реализации, как на смену одним профессорам приходят другие. Финансов нет, армии нет! На местах неразбериха, некомпетентность властолюбцев из Советов рабочих и солдатских депутатов. Я думаю, через год-другой придёт стабильная власть, расправит широкие крылья автономная республика Сибирь и найдут финансы на подготовку вашей экспедиции. Я обещаю поддерживать эту идею. Кстати, с этим же вопросом дважды мы вели беседу с Николаем Николаевичем Урванцевым. Он предложил выйти в Сибирское правительство с предложением о создании Геологического комитета для координации геологоразведочных работ на территории Сибири.

– Ваши доводы верные! Но, несмотря на частую смену правительств, думаю, каждому новому составу надо вручать наше аргументированное ходатайство и смету расходов. Ведь кратчайший путь в Европу Северным морским путём для будущей автономии – это Обь, Енисей, Лена. Бункеровка углём в Дудинском. Надо грамотно вести гидрографические работы в низовье этих рек, в Карском море. Необходимо завершить строительство в устье Енисея морского порта для перегрузки пароходов по схеме река – море – река и бункеровки норильским углём.

– Голова у вас, Александр, державная! Ваше место после окончания службы в армии и горного факультета у нас на кафедре. Вы чётко обозначили точки исследований не только в Обско-Енисейском бассейне, но и в Норильском каменноугольном районе. Готовьте ваши выкладки в правительство – я подпишу.

Встретившись в штабе Томского гарнизона с генерал-майором Ивановым-Риновым, Александр изложил своё видение дальнейшего развития событий в Сибири и необходимость сохранения казачьих войск.

– Я думаю, как и вы, Александр Александрович! Класть казачьи головы за идеи каких-то политических авантюристов не только грешно, но и преступно. Вы были и остаётесь особой казачьей республикой, живущей на основах самоуправления. У вас своя веками сложившаяся демократия. У вас ступенчатые выборы от станичных до наказных и войсковых атаманов, от малого до большого круга и войскового управления. Главное, чтобы вас не разоружили и не лишили тех привилегий, ради которых казак до тридцати восьми лет держит всегда под рукой остро отточенную шашку. Только поймите, Александр Александрович, вы не сможете долго оставаться нейтральными. Вас всё равно втянут в какую-нибудь сечу. Уповайте лишь на волю казаков.

– К сожалению, и волю казачью могут сломить! На днях получил депешу о бесчинствах Красноярского Совдепа, состоящего из большевиков-евреев. Вроде и головы у них лысые, а решения принимают жёсткие, прячут в тюрьмы идейных противников, а то и ставят к стенке. В городе, по их заданию, разжаловали офицеров военного гарнизона, срезали у них погоны, конфисковали револьверы, шашки и перевели в солдатское состояние. Эта расправа происходила в исполкоме Совета депутатов, на улицах города и даже в квартирах офицеров. Офицеры обезоружены и без погон, в их числе ваши знакомые: полковники Леонтович, Иванов, Луэ. Они переведены на солдатский паёк, на пять рублей жалованья в месяц. Подобного унижения не знало русское офицерство за всю историю России. И теперь замахнулись на казачьих офицеров.

Генерал-майор Иванов-Ринов положил подбородок на руку и сказал:

– Остановить это насилие можно только силой! Словами Совдеп не остановишь! Это же фанатики-большевики. Они ослеплены идеями Ленина. Но нам надо знать настроение казаков. Сейчас ни на кого нельзя положиться. Предательство нынче в выигрыше.

Хозяин кабинета закурил. Подвинул пачку папирос и перламутровую пепельницу на середину стола.

– Курите, Александр Александрович!

Сотников дунул в мундштук папиросы и нервно чиркнул спичкой. Спичка не загорелась. Взглянул на коробку.

– Это кухтеринские, чуть сыроваты. Видно, щепа сырая! – сокрушался Сотников.

– Кухтерин гонит брак! Люди в панике, спички – нарасхват! Боятся, скоро и таких не будет! – подтвердил догадку генерал. А потом продолжил тему:

– Погоны погонами! Ваш Красноярск и соседний Иркутск самые «красные» в Сибири. Вероятно, ссыльные выплёскивают из себя гнев, накопленный при царе. В Иркутске идут кровопролитные бои. На стороне большевиков три полка солдат, артиллерия и красногвардейцы, а в Комитете спасения родины юнкера трёх школ, военного училища, казаки, две роты кавказцев и Белая гвардия. На днях Красноярский Совдеп направил в Иркутск на подмогу сотню красногвардейцев.

Сотников, медленно затягиваясь папиросой, сказал:

– А ревком под угрозой ареста никому не известного артельщика Сивко задержал денежную выручку станции Красноярск и запретил её начальнику сдавать в банк. Теперь выручка поступает в платёжный дом, где сидят верные большевикам люди. По сути своей, это экспроприация денег в пользу большевиков. Они сразу захватили здание городского управления, типографию, конфисковали выпущенные эсерами телеграммы Временного правительства, а исполком Совета потребовал для цензуры газеты «Знамя труда», «Голос народа» и «Свободную Сибирь». Можно ещё говорить о беспределе красноярских совдеповцев, но за неимением времени не буду задерживать ваше внимание.

Сотников вытянулся по стойке «смирно».

Генерал, пожимая руку, сказал:

– Вероятно, покой в ближайшие годы не предвидится. Нам с вами на военных должностях придётся пережить и унижения, и боль за Россию, многое потерять, а возможно, и жизнь. Будете в Томске, заходите! Рад буду встрече.

Александр сидел, обедал дома и просматривал свежие газеты. За столом, с Эриком на руках, сидела Шарлотта.

– Ты смотри, Лотточка, что делают красноярские совдеповцы! Чуяло моё сердце, доберутся они и до моего дивизиона. Поиздевались над войсковыми офицерами, а теперь замахнулись и на казачьих. Как пишет газета, нащупывая почву, они обратились к казакам за «разъяснением», признают ли последние власть народных комиссаров. Я думаю, ни один мой казак не признал и не признает, пока я командир, их власть. Я сейчас же направлю телеграмму в Совдеп, копии войсковому управлению и заурядье командира казачьего дивизиона Ананию Шахматову.

Тут же, за обеденным столом, набросал текст телеграммы.

«Из газетных сообщений узнал о разоружении и снятии погон с офицеров гарнизона и намерении произвести ту же операцию над казачьими офицерами. Предлагаю исполнительному комитету воспрепятствовать и воздержаться от всякого вмешательства в жизнь казачьего дивизиона, в частности, офицеров. Казачество не допустит вмешательства в его жизнь без моего согласия. В противном случае ответственность за последствия падает на вас.

Войсковой атаман Сотников».

А казаки Красноярского казачьего дивизиона в отсутствие атамана Сотникова обсуждали на собрании вопрос: «О текущем моменте вообще и об отношении к власти Советов рабочих и солдатских депутатов, в особенности».

Председатель Красноярского губисполкома Яков Фёдорович Дубровинский вместе с двумя членами гарнизонного солдатского комитета рядовым Евсеем Дормидонтовичем Давыдовым и унтер-офицером Андреем Гермогеновичем Величко приехали автомобилем накануне собрания в расположение казаков. У контрольно-пропускного пункта их встретил Ананий Гордеевич Шахматов. Поздоровался за руку с каждым:

– Пойдёмте дальше пешком! Я покажу наше хозяйство. Начнём с конюшни. Это сердце нашей боеспособности. Без коня казак – не казак, а пластун.

На плацу казаки объезжали лошадей. Поэскадронно конные ходили в строю, а в тире стреляли из карабинов.

– Красивое зрелище, когда кони в парадном каре! – сказал Дубровинский, глядя на слаженное шествие лошадей.

Зашли в кузницу. На улице мороз до двадцати, а в кузнице тепло. Пылает горн, звенит на наковальне железо. Рядом, на станке, из проволоки делают гвозди для подков.

Дубровинский надел очки и спросил кующего подковы:

– Наверное, по роду кузнец?

– Нет! Учился в учебной кузнице при отдельной Сибирской запасной артиллерийской батарее. Освоил рациональную ковку лошадей, изготовление подков, железной сбруи. После службы вернусь в родное село кузнецом. А кузнеца люди уважают.

– А родом откуда, казак? – спросил дотошный губернский начальник.

– Каратузский я! Знаете, у Минусинска.

– Нет! Там я не бывал! – Дубровинский протирал платочком очки.

– И вы не знаете? – спросил кузнец у гарнизонных комитетчиков.

– Нет! – ответил рядовой Давыдов. – Слыхать – слыхал, а не бывал. Я сам-то пензяк. Сибири не знаю.

Ананий Гордеевич снисходительно посмотрел на комитетчиков.

– У нас в дивизионе все сибиряки. Они не поймут вас, а вы не поймёте их. У сибиряка – душа другая. Сибиряк может жить без излишнего вмешательства властей и закона. Несговорчивый у нас нынче казак пошёл, особо с теми, кто ему навязывает своё мнение. Несговорчивый, но мудрый.

На что Яков Фёдорович Дубровинский ответил:

– Мы пока советуемся с вами, Ананий Гордеевич, прощупываем ситуацию. А потом силой сделаем то, что сделали с гарнизонными офицерами. Сулаквелидзе обязали, как члена нашей партии, он издал приказ. А кто не подчинился, заставили силой. У вас ведь в дивизионе эсеры: и Сотников, и вы.

– Вы даже именного оружия лишили офицеров! – упрекнул Шахматов. – Это же унижение российского офицерства. Людей, которые присягали на верность России. Скольких военных вы отвернули от себя произволом.

– Пришла установка из Петрограда, – оправдывался Дубровинский. – А присягали офицеры не Отечеству, а царю. А его уже нет и не будет!

– Да, действительно нет ни царя, ни Отечества. Вы лишили россиян всего. Неужели ни одна светлая голова в Петрограде не поняла, что сними с меня гимнастёрку и казачьи шаровары, сдери с головы папаху, я даже в портках казаком останусь. Так и офицеры! А теперь хотите нас подмять. Попробуйте! Я сейчас соберу собрание.

Он сказал стоящему рядом есаулу Потылицину:

– Иван Алексеевич! Труби всех на собрание. Повестку они знают.

Казаки дивизиона, поэскадронно, сидели на центральном проходе казармы. Последними зашли конюхи, обдав сидящих крепким запахом конюшни, взяли прикроватные табуреты и сели перед председательским столом, за которым расположились Дубровинский, Давыдов, Величко и Шахматов.

Встал Шахматов, постучал карандашом по графину с водой:

– Попрошу угомониться! Для ведения собрания необходимо избрать председателя и секретаря. Какие будут предложения?

Белобрысый казак из третьего эскадрона поднялся с табурета:

– Я предлагаю председателем собрания вахмистра Алексея Хохлова, а секретарём Александра Безова.

Ананий Гордеевич пробежал глазами поверх казачьих голов:

– Другие кандидатуры есть?

– Нету! – ответил за всех тот же белобрысый казак.

Избранные казаки неохотно уселись за стол рядом с Шахматовым. Хохлов взял в руки листок с повесткой дня, а Безов приготовился писать протокол.

– Повестку я зачитывать не буду. Вы знаете, а гостей я вам представлю.

И Хохлов назвал по бумажке три фамилии из губисполкома и гарнизонного солдатского комитета.

Первым взял слово Евсей Дормидонтович Величко:

– Братья-казаки! Я, как представитель войск Красноярского гарнизона, пришёл, чтобы узнать ваше отношение к советской власти и к народным комиссарам. После Октябрьского переворота в Петрограде и решения II съезда Советов о передаче власти на местах Советам рабочих и солдатских депутатов, мы, солдаты гарнизона, избрали командиров, солдатские комитеты, а бывшие «благородия» стали теперь «товарищами». Мы живём под лозунгом: «Свобода, равенство, братство».

– Ишь, как говорит складно! – выкрикнул тот же белобрысый казак. – Стихи – и всё! Видно, наизусть выучил! Не меньше, чем полгубернии перевёл в свою веру! А когда наизусть знаешь о чем говорить, то и думать не надо. Только надоедает одно и то же слушать. Что в газетах, то – в устах. Мы тоже читаем.

– Цыть, седой! – крикнул на него Хохлов. – Дай человеку высказаться.

Евсей Дормидонтович посмотрел на председателя собрания.

– Да ведь перебил меня ваш седой! Сбил с мысли! Короче, мы, солдаты гарнизона, хотим, чтобы вы были с нами заодно. А мы признаем народных комиссаров.

Солдат глотнул из стакана воды и сел.

Слово взял Петрищев Игнат Пантелеевич, приземистый рыжий конюх.

– Давай, конюшня, говори! Только не забывай, мы не кони! – снова выкрикнул седой.

Петрищев встал, уставился на говоруна:

– Ты, Павел, каждого заденешь, а сам молчишь в тряпочку. Вышел бы и сказал, что думаешь!

– А на кой язык напрягать! Ишшо опухнет! – не стерпел седой.

Игнат Пантелеевич вышел к столу, расправил под ремнём гимнастёрку:

– С конями я научился говорить. Они меня понимают и ушами, и глазами, и головой. Ведром загремел – уши навострили, головы подняли – знают, водопой. Метлой зашоркал, встают на ноги – кизяк чистить буду. Зерно зашуршало в торбе – морду тянут через прясло. Все лошади третьего эскадрона с умом.

Хохлов одернул выступающего:

– Ты, Игнат Пантелеевич, повестку забыл?

– Дык нет! Помню! Я говорю о текущем моменте. Коль лошади у меня с умом, то казаки – с мудростью. Я к чему про скотину сказываю? Если бы у меня в эскадроне меняли раз за разом лошадей, то был бы порядок в конюшне? Отвечаю – нет! И лошади были зачуханные с засохшими кизяками на боках, и подковы дребезжали, как несмазанный тарантас. Таких коней и под седло ставить стыдно. Так вот, служивый хотел узнать: признаем ли мы власть Советов. Мы после батюшки-царя никого не избирали властвовать! Что мы Керенского избирали? Откуда выкатился этот ёжик? Потом этот II съезд Советов! Опять, никто ни с кем не советовался! Я как чистил конюшню, так и чищу! Никого никуда не избирал! Откуда вы появились, товарищ Дубровинский? Я здесь служу два года, в Красноярске, а о вас и слыхом не слыхал. А казаки из Таштыпа или Минусинска вас знают? А что такое Совдеп? Ни я не знаю, ни лошади мои! Я не знаю, кого признавать! Был губернатор Гололобов, я знал, он в губернии – власть! А теперь ни губернатора, ни губернии, ни царя, ни России. Не держава, а конская попона, сшитая из цветных лоскутов. В Томске – своё правительство, на Дону – своё, в Петрограде – своё, на Украине – Центральна рада и так далее. А лоскуты этой попоны то белые, то красные, то жёлто-голубые. Даже у лошади в глазах зарябит от такого покрывала. А у людей не рябит? Сегодня – эсеры, завтра – большевики, послезавтра – кадеты, за ними – областники. Непонятно, какой власти кланяться! Лучше не замечать ни ту, ни другую, ни третью. Поэтому сейчас в России хуже, чем в плохой конюшне. Стало быть, дорогие гости, чтобы у казаков не рябило в глазах, мы не признаем вашу власть. У нас власть сейчас одна – войсковое управление.

– Молодец, конюх! – выкрикнул кто-то из сидящих.

Дубровинский сидел и делал пометки в блокноте, ощущая казачье недоверие к новой власти.

К столу вышел Никита Самойлович Вахрушев, кряжистый, в летах, черноусый вахмистр:

– Вот наши гарнизонники напортачили и бахвалятся! Позволили разоружить своих офицеров, снять погоны и перевести на солдатский паёк. Эта армейская смута разлагает войска. Завтра поступит приказ: часть Красноярского гарнизона на германский фронт. Кто поведёт на передовую полки? Полковой комитет? Кто? Евсей Дормидонтович или Андрей Гермогенович Величко? Или избранный из нижних чинов командир полка? Кто из вас знает стратегию и тактику ведения боя? Никто! С таким выборным командованием немцы перещелкают полк по одиночке или возьмут в плен. Стало быть, большая часть армии небоеспособна благодаря Совдепу. Завтра место большевиков займут эсеры. И полетят головы у тех, кто поддерживал большевиков. Вы не боитесь, Яков Фёдорович?

– Боюсь! Но дело партии большевиков для меня выше страха. И, пока я у власти, хочу как можно больше сделать для людей.

– И я боюсь! И каждый, из здесь сидящих, тоже боится. У каждого семья, дети, хозяйство. А идти защищать неправедную власть я не намерен! Я не признаю ту власть, которая изгаляется над людьми.

Зашумели казаки. Послышались возгласы.

– Правильно, Самойлович! Нам с ними не по пути! Одурачили солдат!

– Позволь пару слов, Алексей! – обратился Шахматов к Хохлову.

– К власти наше отношение вы слышали! Может, вам и обидно, Яков Фёдорович, но вы сами создали о себе такую дурную славу. Вот Евсей Дормидонтович говорил тут лозунгами Французской революции. Так вот, французы имели в виду не равенство офицера с солдатом с жалованьем пять рублей в месяц. Они добились равенства граждан республики перед законом. Совершил преступление солдат или генерал – отвечай по всей строгости закона, несмотря на звание или заслуги.

У меня пожелание комитетчикам: просить солдат Красноярского гарнизона против нас не выступать. Мы шашками махать или затворами трёхлинеек щёлкать не собираемся. Когда сами изберём законную власть, тогда и станем на её защиту. А нынешние самозванцы пусть делят такую власть без нашего участия.

Последним выступал Дубровинский. Его широкие усы казались ещё чернее на узком бледном лице. Шерстяной френч мешковато сидел на худых плечах, отчего он казакам казался больным и хилым.

– Товарищи казаки! Я понял вашу позицию, явное неприятие новой власти. По крайней мере теперь губисполком убедился. Наше неумение работать, наши перегибы с офицерством отрицательно сказались на авторитете Красноярского Совета рабочих и солдатских депутатов. Мы взяли власть у безвластия. Вы видите, какой хаос и неразбериха творятся в стране. Денег нет, топлива нет, продовольствия нет. Десятки тысяч беженцев хлынули из центральных районов России в Сибирь. Каледин на Дону разогнал Советы и ввёл военное положение. Немцы теснят наши войска. Почти в каждой губернии действуют свои временные правительства. Создали кучу лоскутных республик. Армия пока ещё не стреляет в сибиряков. И вот мы, большевики, пытаемся навести порядок в разваливающейся стране. Без жесткой дисциплины нельзя добиться порядка! А вы нас не признаёте. Это ваш выбор, товарищи казаки! Я бы просил, чтобы енисейское казачество воздержалось от контактов с Калединым! На Дону льётся кровь. Я не хочу, чтобы и Сибирь обагрилась кровью!

– Не будете ущемлять наши права, казаки воздержатся от военных выступлений. Прошу и гарнизон не провоцировать на конфликт с нами! – сказал Ананий Гордеевич Шахматов.

Урядник Макар Скобьев зачитал резолюцию дивизионного собрания:

«13 декабря обсуждался вопрос о текущем моменте вообще и об отношении к власти Советов рабочих и солдатских депутатов, в особенности.

Представителями исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов и солдат гарнизона был задан вопрос:

а) Признают ли казаки власть Советов и желают ли подчиниться её требованиям?

Заслушав представителей исполкома и вышеизложенную ими резолюцию, после пятиминутного перерыва подавляющим большинством голосов при шести воздержавшихся принята следующая резолюция:

Признавая, что мы, казаки, имели своё войсковое управление, выдвинутое двумя общими съездами енисейских казаков, и резолюции из станиц о непризнании советской власти, мы, казаки Красноярского дивизиона также не признаём её впредь до установления власти Учредительного собрания как выразителя воли всего народа. Но заявляем, что никаких активных выступлений делать не будем, а также просим товарищей-солдат против нас не выступать.

Резолюция, предложенная представителями исполнительного комитета и солдат гарнизона, не получила ни одного голоса.

Председатель собрания: вахмистр А. Хохлов.

Секретарь собрания: казак А. Безов».

Конечно, лицемерил Яков Фёдорович Дубровинский, сказав казакам, что их нейтралитет достойнее мятежа Каледина. Его, как председателя губисполкома, страшило, что этот нейтралитет хрупкий, словно тонкий лёд, и может быть внезапно нарушен дивизионом. И тогда, как в 1905 году, казачья конная лава раздавит и рабочих депо, и рабочих железнодорожных мастерских, и Советы, и всех, кто поднимет на неё руку. А в воздухе попахивает кровью. Советы, опьянённые взятой властью, спешат показать свою силу. Они экспроприировали чужие здания, автомобили, типографии. Закрывают враждебные им газеты, разоружают офицеров, противников власти сажают за решётку. И всё по указке из Петрограда. И не понятно Дубровинскому, то ли там, в верхушке, провокаторы, то ли предатели революции! Материя первична – дух вторичен. Сейчас, наоборот, дух первичен. Казак ли, рабочий, солдат или офицер – не важно! Лишь бы он впитывал их убеждения! Для него несущественно, в какую тогу рядится наш дух! Думает, что не только дивизион, но и всё енисейское казачество доставит большевикам немало хлопот. Главное, казаки духом стойки, не то что гарнизонники. У них за душой никакой идеи! На гарнизон особой надежды нет! Сулаквелидзе – не командир, а размазня! Им бы Сотникова заполучить у эсеров! Он – сильная личность! И бороться с ним будет нелегко, тем более, что облечён доверием казачества. Он никогда не оглядывается назад. Он добился, что о политике казаки думают одинаково. А достичь единства действий дивизиона – ему гораздо легче, чем единства мыслей.

Сели в машину.

– Меня – в губисполком, комитетчиков – в штаб гарнизона! – сказал он раздосадованно водителю.

Механик со лба передвинул на глаза кожаные очки с круглыми стёклами, как у воздухоплавателя, крутнул несколько раз ручку и сел в кабину дребезжащего автомобиля.

– Помните, комитетчики, с казаками сладу не нашли. Придётся вам или ещё раз идти на переговоры, или разоружить их пушками. Словами мы их не убедим. У них единомыслие, потому что живут по казацкому закону. А мы, как власть, пока незаконные, – пытался пронять солдатские души двух агитаторов старый подпольщик Дубровинский.

Механик остановился у здания бывшего губернского управления. Председатель губисполкома пожал гарнизонникам руки и вышел из машины. Вечерело.

Руководство Минусинского уездного исполкома, ощущая опасность от появившегося в Каратузе дивизиона, объявило в городе Минусинске военное положение, а пятый Чрезвычайный съезд крестьянских депутатов уезда принял Воззвание о мобилизации добровольцев в боевые дружины. Прямо со съезда каждый день направлялись в Каратуз крестьянские делегации к атаману Сотникову с просьбой сложить оружие. На что Александр Александрович доброжелательно отвечал:

– Дорогие хлебопашцы! Наше оружие в чехлах и ножнах! Мы не собираемся ни с кем воевать. Если бы захотели, давно заняли Минусинск и разогнали Совет.

– А зачем Шошин разогнал Каратузский сельский Совет? Ведь он станичный атаман. Сам отвечает за порядок в станице, – спросил один из делегатов съезда с хитринкой в глазах.

Платон Шошин побагровел, обвёл взглядом троих крестьянских ходоков и сказал:

– Власть должна быть с головой, а не как ваш председатель сельского Совета, без царя в голове! Во-первых, пьёт! Во-вторых, лодырь – ни кола ни двора! В-третьих, начал казаками командовать, земли казачьи делить. Вот и пришлось его выгнать из сельского Совета и избрать старостой уважаемого станичниками человека. Сейчас в Каратузе порядок, сами видели. Пройдите улицей – нигде кизяка не найдёте. А заплоты, а ворота – один в один! Все резьбой одеты. Люди вокруг него вертятся. Справный мужик!

Ходоки переглянулись. А с хитринкой в глазах сказал:

– А нам на съезде сказали, Шошин власть не захотел делить с председателем, шашкой стол рубил в сельском Совете и за загривок выкинул того из канцелярии.

– Брешут совдеповцы. Люди сами на сельском сходе лишили его печати и ключей, поскольку нашли утерянную им по пьяному делу печать на берегу Амыла, – ответил станичный атаман.

– Видите, старички, у каждого своя правда! – сказал Александр Александрович. – Одни правдиво врут, а другие – правдою живут. Так передайте своим съездовцам, что если казаков никто не тронет, то и мы первыми не оголим шашки.

Ходоков напоили чаем и на подводе отправили в Минусинск.

Уездный комитет хитрил, затягивал время, ожидая прихода оружия из Ачинска и Красноярска, чтобы вооружить добровольцев и двинуться на Каратуз.

Сотников с Шошиным и Перепрыгиным побывали в Саянске, Моноке, Таштыпе, Арбатах, Имеке, где встречались с казаками и проводили выборы делегатов на уездный казачий съезд. Он состоялся в начале марта в станице Каратуз. Казаки избрали Минусинский казачий Войсковой Совет и приняли резолюцию о непризнании власти Советов.

Минусинский военно-революционный комитет вооружил отряд красногвардейцев и направил их в Иудино, что в четырнадцати верстах от станицы Монок, где и стоял штаб Сотникова. Военревком предъявил казакам ультиматум о сдаче оружия и передаче офицеров в руки революционного комитета в течение двадцати четырёх часов. В противном случае угрожали артиллерийским обстрелом станицы.

– Я не знаю, где красные взяли пушки и снаряды, но если они у них под рукой, то дури хватит пальнуть по мирным станичникам. Там, в Минусинске, свихнутый председатель военревкома Трегубенков. Может позволить шарахнуть шрапнелью по нашим бабам и детям. И всё сойдёт с рук. У меня предложение – в бой не вступать, оружие не сдавать, а уйти по своим станицам. А вы, Александр Александрович, махните домой, в Томск. Проведаете жену, сына, покумекаете в спокойной обстановке, как восстановить Енисейское казачье войско, – посоветовал Платон Шошин.

Сотников сидел молча и выслушивал мнения атаманов казачьих станиц. Он для себя принял решение о роспуске дивизиона. Но хотел, чтобы атаманы сами высказались о судьбе войска.

Атаманы Имекской и Арбатской станиц заявили о нежелании воевать с красногвардейцами.

– У меня там сродный брат в отряде, – сказал атаман из Имека. – Я же не могу на него шашку поднять!

– А он тебя из трёхлинейки уложит не задумываясь! – сказал Сотников.

– Да нет! Он же не доброволец! Взяли в Минусинске на базаре. Или в тюрьму посадим, или вступишь в Красную гвардию. Тот ответил, мол, хотите, пишите, но я желания не проявляю. Ему винтовку в руки и сказали: «Дезертируешь, – найдём и расстреляем».

– А у меня сын у красных. Недавно восемнадцать стукнуло. Учился в Минусинске. Пришли в училище. Взяли пятерых, что покрепче – и в реввоенсовет. Моего спрашивают, что же твой отец атаман не признаёт Советы? А сын им говорит, я что отцу – указ? Ну, коль не указ, отвечают, будешь воевать против отца. Помни, за дезертирство – расстрел! Сын испугался и пришил на шапку красную ленту.

– Гражданская война тем и страшна, что идут брат на брата, отец на сына, сын на отца. Она погубит лучших людей России! – грустно сказал Сотников.

А монокский станичный атаман, боясь, что артиллерийскими снарядами снесут его деревню, посоветовал:

– Александр Александрович! С таким мизерным запасом боеприпасов мы не продержимся и суток. Предлагаю, в бой с минусинцами не вступать, а уж офицеров я выдавать не намерен. Им надо под покровом ночи уходить мимо Минусинска до Ачинска, а там – поездом в Томск. В Красноярск возвращаться нельзя!

Александр Александрович был спокоен.

– Атаманы! Я сделал всё на сегодняшний день, чтобы ни один волос не упал с казачьей головы! Я ради чего здесь мотаюсь по станицам? Чтобы вас объединить, вразумить, как себя вести в трудное для всех время! Хочется, чтобы вы сохранили и себя, и ваши подворья, и ваши земли, и вашу вольницу. Расходитесь по станицам на посевную. Только знайте, скоро я сюда вернусь собрать казачье войско. Помните! С Моноком не кончается Енисейское казачье войско! Держите шашки острыми, карабины – прицельными, а коней – ретивыми.