Похоже, она опаздывала. Опять.

Джулия Краун бросила взгляд на часы, висящие на стене конференц-зала. Типичные швейцарские железнодорожные часы с массивными стрелками. Она случайно узнала, что это не имитация, часы были аутентичными. Они прекрасно подходили к овальному столу для переговоров и мягким кожаным креслам. В этом конференц-зале все было самым лучшим. Клиентов подобные вещи обнадеживали.

Два сорок пополудни. Встреча по вопросу опеки над ребенком должна была уже завершиться, однако все пошло вкривь и вкось, в основном потому, что ее клиентка, муниципальный советник Кэрол Проуз, действовала неблагоразумно. Что, разумеется, было объяснимо, поскольку та обнаружила своего мужа Джорди – поэта и преподавателя английского на полставки – в постели с одной из его бывших учениц. Объяснимо-то объяснимо, но легче от этого не становилось.

Джулия нервно постукивала ногой по ножке стола. Она должна была забрать пятилетнюю дочь Анну из школы, и опаздание исключалось. В три тридцать им следовало заехать к одной женщине за щенком кокер-спаниеля. Одним прекрасным утром та проснулась от жалобных визгов. Спустившись вниз, счастливица обнаружила, что ее собака, всю последнюю неделю выказывавшая странную вялость, с пулеметной скоростью производит на свет щенков.

Женщина работала медсестрой, и сегодня у нее была вечерняя смена. Но она согласилась подождать до полчетвертого, не дольше. Джулия с Анной уже убили кучу времени, покупая для щеночка всякие красивые штучки, выбирая место, где будет его постелька, и придумывая ему имя. Анна предложила назвать собачку Беллой, что Джулия совершенно одобрила. Они запаслись собачьими лакомствами и спланировали, куда будут водить щенка на прогулку. Джулии вовсе не улыбалось столкнуться со слезами, которые непременно последуют, когда дочка узнает, что сегодня щеночка не будет.

Кроме того, Джулии самой позарез нужен был этот щенок. Ему надлежало стать необходимым источником любви и радости. В скором времени ей предстояло начать войну из-за опеки, и если это выльется в то, с чем теперь столкнулась Кэрол Проуз, Анне обязательно нужна будет отдушина.

Нет, Джулия не застукала Брайана в постели с ученицей, оно и к счастью, – тот преподавал в начальной школе. Ни с ученицей, ни с кем-либо еще, если уж на то пошло. А если бы и застукала, ей, вероятно, было бы наплевать. Именно в этом-то и заключалась проблема. В принципе, Брайан ей нравился. Она считала его хорошим мужем и хорошим отцом… ну, ладно – нормальным мужем и нормальным отцом. Просто он ее не вдохновлял. Даже хуже: он ее нисколько не волновал. Сделался чем-то вроде шапочно знакомого коллеги, который тебе безразличен. Скажем, услышав о каких-то проблемах у такого – «Представляешь, Брайан разводится!» – ты можешь даже подумать: «Вот бедняга», но на самом деле тебе будет все равно. Что-то в этом роде она и чувствовала по отношению к мужу. Его просто больше не существовало в ее жизни.

Конечно, так было не всегда. Их фото, сделанное во время медового месяца, долго стояло на ее рабочем столе: она и Брайан на белом песчаном пляже греческого острова Милос. Они только-только поужинали рыбой, зажаренной на гриле, а позади горело закатное солнце. Джулия тогда попросила официанта, по совместительству рыбака и владельца пляжного ресторанчика, их сфотографировать.

Потом они стояли, держась за руки и глядя на море.

– Это – рай, – произнесла она. – Просто восхитительно. Мир – вообще волшебное место.

– Ты не обкурилась, часом? – захохотал Брайан. – Как тогда, когда мы под кайфом любовались звездами?

– Но это же правда, – запротестовала Джулия. – Мы – в раю. Шатаемся по колено в воде, и еще целых две недели нам не о чем беспокоиться. И сейчас наша единственная забота – это вернуться в комнату… – Она чмокнула Брайана в щеку, скользнув взглядом по его мускулистым рукам и плоскому животу, легко пробежала пальцами по волосам, покрытым солью. – А там посмотрим, может быть, найдем способ с пользой потратить еще несколько часов нашего медового месяца.

Им было так просто друг с другом, таким близким, таким взаимосвязанным. Но все это закончилось. Их дорожки где-то разошлись, и каждый из них отправился на поиски чего-то своего в этой жизни. Вовремя не заметили, внимания не обратили, что начали отдаляться друг от друга, а потом стало слишком поздно. Задним числом Джулии казалось, что это произошло примерно тогда, когда родилась Анна. Дочь была их единственным ребенком, и, судя по тому, с каким трудом она им досталась, других детей им не светило. Анна заслуживала другого отца. Такого, который выдумывает забавные истории, отправляется на поиски сокровищ, рисует с дочкой волшебные картинки и изобретает забавные игры. Который всеми силами подпитывает своей энергией ее удивление и трепет перед миром.

Брайан, разумеется, любил дочь. Более того, он обожал ее. Но ему ни разу в жизни не пришло в голову устроить что-нибудь эдакое: разбить лагерь на острове посреди озера или на морском берегу, сходить в театр. Он не строил в саду полосу препятствий, не ставил с Анной кукольных спектаклей, не устраивал соревнований по прыжкам на батуте или олимпийских игр Краунов. Вместо этого он покупал бесконечные розовенькие наборы «Лего» и диснеевских кукол, таких же, как у всех прочих девочек. Его устраивало, что Анна попала в те же тесные пригородные тенета, которые опутали его самого. Для их дочери все это давно стало обыкновенным. Да и для Джулии, если уж на то пошло. Она хотела большего и для себя, и для Анны. Того, что Брайан дать им не мог.

По существу, он оказался скучноватым, хотя Джулия никогда ему этого не говорила.

Точнее – никогда не собиралась говорить, однако, когда месяц назад она завела разговор об их совместном будущем, вернее, о перспективах этого самого будущего, Брайан принял ее слова в штыки. Они крупно повздорили, и Джулия высказала много такого, о чем впоследствии пожалела. Но слово – не воробей, и теперь приходилось расхлебывать последствия.

– Ты, как бы это сказать… Ну, немного… – Джулия подумала про себя «занудный», но вовремя подобрала выражение помягче. – Немного пресный.

Попытка подсластить пилюлю не сработала. Брайан выпятил подбородок.

– Пресный? – повторил он. – То есть занудный, что ли?

Два бокала белого подогрели ее раздражение, и Джулия не нашла ничего лучше, как кивнуть.

Она тогда высказала все, что поначалу и не собиралась. Например, что не желает, чтобы ее жизнь прошла впустую, в скуке и тоске. Или что ей надоело делать одно и то же каждый уик-энд, ездить в отпуск в одни и те же места, ходить в одни и те же рестораны. Что ей хочется большего, хочется необычных приключений, романтики, ярких красок.

– У тебя просто чертов кризис среднего возраста, – отрезал Брайан. – А мне казалось, это я должен был ужаснуться тому, что жизнь проходит мимо, спустить все наши накопления на спортивный автомобиль и начать таскаться по шлюхам.

Вот тогда-то она и ляпнула то, о чем сильно пожалела впоследствии.

– Лучше бы ты так и сделал, – заявила она. – Мужчина, в душе которого продолжают кипеть страсти, мне был бы, по крайней мере, интересен. Ты же уже окончательно созрел для шлепанцев и трубки.

– Что? – переспросил он, багровея. – Что ты сказала?

– Что ты созрел для шлепанцев и трубки, – повторила Джулия, удивляясь, что его задело именно это. Но все тут же встало на свои места.

– Нет-нет, – отмахнулся Брайан. – К черту трубки и шлепанцы. Ты сказала, что мужчина, в душе которого кипят страсти, был бы тебе интересен. Значит, я тебя больше не интересую?

Джулия сознавала, что ей не следовало так говорить. Но слова уже вырвались, и они означали ровно то, что она чувствовала. Поэтому она вновь кивнула.

– Можешь сколько угодно считать меня занудным, – продолжал Брайан, – скучным или чего ты еще там набралась в своем «Фейсбуке». Можешь думать, что тебе требуется некий душевный подъем. Положим. Однако я не могу принять того, что больше тебе неинтересен. Речь даже не об уважении или, боже сохрани, любви, а об интересе. Если так, между нами все действительно кончено.

И Джулия согласилась. Сказала, что он выразился абсолютно точно. И что отлично ее понял.

С тех пор они почти не разговаривали. Она продолжала спать в их спальне, Брайан перебрался в комнату для гостей. В тех редких случаях, когда разговоров было не избежать, они старательно обходили тему своего совместного будущего. А десять дней назад Джулия объявила ему, что все решила. Что она хочет развестись.

Того же хотела и Кэрол Проуз. Проблема была в том, что она также хотела, чтобы ее муж мог встречаться с их девятилетним сыном лишь под надзором. Требование было нелепым и смахивало на месть, так что рассчитывать на его исполнение не приходилось.

Когда Джулия сообщила об этом условии Джорди Проузу, тот только покачал головой с седеющими висками и рассмеялся.

– Еще чего захотела, – небрежно бросил он. – И речи быть не может. Для подобного нет никаких оснований.

Последовала долгая пауза.

– Мой адвокат считает иначе, – произнесла Кэрол, глядя на Джулию.

Ее адвокат как раз иначе не считала, но советница Проуз вряд ли бы оценила, озвучь Джулия свое мнение. Она вновь покосилась на часы. Без десяти три. Пора было закругляться.

– Принимая во внимание возраст девушек, с которыми вы вступали в связь, я полагаю, основания утверждать, что вам не следует доверять ребенка, имеются. С моральной точки зрения.

Адвокат Джорди, старинная приятельница Джулии, Марси Лион, в свою очередь, покачала головой.

– Не пройдет, – сказала Марси. – И ты сама это знаешь.

– Моей бывшей просто обидно, – усмехнулся Джорди. – Вот и сыпет пустыми угрозами.

Кэрол выпрямилась в своем кресле. Все это Джулия видела уже не раз, дальше будет только хуже. Именно так и разыгрываются кровавые битвы за опеку. Обе стороны вступают в переговоры с благими намерениями достичь мирного соглашения, а заканчивается все безобразной сварой, которая сметает остатки человеческих отношений. Однако дожидаться развязки она уже не могла. Джулия не сводила глаз с часов.

– Думаю, – начала она, – мы достигли всего, чего собирались сегодня достичь. Наверное, нам с мисс Лион стоит встретиться вдвоем на этой недельке и хорошенько все обсудить.

– Ага, – пожал плечами Джорди. – Не забудьте обсудить, насколько глупо ее требование, – он кивнул на жену.

– Уверена, нам будет о чем поговорить, – улыбнулась Джулия. – Ну что? Хватит на сегодня?

Ей пора было бежать. Джулия уже смирилась, что за щенком не успеть – до школы было двадцать пять минут езды да еще полчаса до дома той медсестры. Однако теперь ребром встала куда более насущная проблема: срочно позвонить в школу, предупредить, что опаздывает, и попросить присмотреть за Анной. Она поднялась, прекрасно отдавая себе отчет, что подгоняет этим остальных. Марси удивленно уставилась в спину уходящей Джулии, Джорди же вовсе не смотрел ни на Джулию, ни на ее клиентку.

– И как вам это нравится? – скривилась Кэрол, выходя следом. – Он до ужаса самонадеян.

Джулия знала, что той хочется поговорить, и обычно она оказывала ей требуемую моральную поддержку, но сейчас это было решительно не ко времени. Поэтому она только кивнула.

– Простите, но мне пора. Сегодня моя очередь забирать дочь из школы.

Прозвучало довольно жалко, что ее напрягло. Она-то собиралась стать как примерным профессионалом, сосредоточенным на карьере, что означало всецело быть в распоряжении клиентов, так и примерной матерью, что означало всецело быть в распоряжении дочери. Соблюсти оба условия одновременно было невозможно, но Джулия продолжала уповать.

В коридоре она достала из сумочки телефон, нажала кнопку.

Экран остался черным. Сотовый разрядился.

Джулия чертыхнулась. Порылась в сумочке, нащупывая зарядное устройство. И, разумеется, его не обнаружила. Зарядка осталась в машине. Можно было сбегать в офис и позвонить оттуда, но он находился в другом крыле здания. Куда быстрее было спуститься к машине и подключить там телефон к зарядке.

Джулия заторопилась по длинному коридору. Она не сомневалась, что все будет хорошо, но ей не нравилось опаздывать в школу за дочерью.

Отъехав немного, Джулия постучала ногтем по логотипу на экране сотового, понимая, что это не ускорит таинственные процессы, происходящие во включающемся аппаратике. Точно так же, ожидая лифт, она, бывало, еще раз нажимала кнопку вызова, если ей казалось, что лифт едет слишком медленно. А порой нажимала и не раз.

«Быстрее все равно не загрузится», – мог бы заметить какой-нибудь многомудрый скептик, на что она бы лишь слегка улыбнулась: «Как знать?»

«Ну же! – молила Джулия. – Давай, давай!»

Прошлое ее опоздание привело к неприятному разговору с миссис Джеймисон, отставной учительницей, сидевшей с детьми, чьи родители не возникли вовремя у ворот школы. Наверняка то же самое ожидало Джулию и сегодня. Строгий и огорченный взгляд, затем – вежливое замечание о нарушении школьных правил.

– Миссис Краун, я понимаю, вы очень заняты, но разрешите напомнить, что без предварительной договоренности школа не в состоянии обеспечить присмотр за ребенком во внеурочное время. Если вам требуется подобное содействие, школа, разумеется, пойдет вам навстречу, однако вы должны заранее известить администрацию, чтобы мы успели принять необходимые меры.

– Прошу меня извинить, – начнет бормотать Джулия, чувствуя, как сама стремительно превращается в школьницу, получающую нагоняй от старшего преподавателя за курение или слишком короткую юбку. – Понимаете, встреча с клиентами затянулась, а когда я хотела позвонить, оказалось, что сотовый разрядился. Благодарю вас, миссис Джеймисон, вы опять меня выручили. Даже не знаю, что бы я без вас делала.

Затем она уйдет, отчего-то чувствуя себя никудышной матерью, тогда как Анна, с которой, как всегда, все в порядке, уже будет беззаботно болтать на заднем сиденье. Расскажет, как прошел ее день, спросит, что у них на обед и не почитает ли она ей перед сном «Семейство Твит». Тогда Джулия успокоится, встряхнет головой и подумает: «Я – хорошая мать, просто слегка занятая».

И скоро занятий у нее прибавится. После развода с Брайаном придется самой встречать дочь практически каждый день, и еще неизвестно, как она это потянет. Сейчас ее выручает Эдна, мать Брайана, забирая Анну по понедельникам и средам. По пятницам заехать после работы в школу успевает сам Брайан. На долю Джулии остается два дня, когда ей надо умудриться запихнуть все дела на утро, а наверстывать по вечерам через электронную почту. И то, частенько опаздывая за дочерью, Джулия звонила Эдне и просила себя подменить. Она звонила и сегодня, но свекрови дома не оказалось. Джулия оставила ей сообщение, которое Эдна гордо проигнорировала. Потом, черт бы их всех побрал, она носилась как угорелая с одной встречи на другую и как дура забыла зарядить телефон. С сегодняшнего дня надо зарубить на носу: вторник и четверг – телефон на зарядку!

И во все другие дни – тоже, если уж на то пошло. Джулия очень сомневалась, что после развода получится обращаться к Эдне. За любезностью свекрови скрывался самый настоящий деспот, и Джулии всегда давали понять, что от нее не в восторге.

Ну, что будет, то будет. Как бы дело ни повернулось, Джулия справится. Это – необходимая цена за то, чтобы жить как ей хочется.

Наконец, сотовый загрузился и пикнул. Джулия нашла телефон школы, нажала на вызов. Включился автоответчик.

– Это Джулия Краун, – произнесла она. – Я тут немного задержалась, но буду на месте где-то в… – она покосилась на приборную панель, – в двадцать минут четвертого. Просто хотела дать вам знать, что вот-вот подъеду.

Десять минут спустя она уже была перед школой. Едва свернула к воротам, как телефон зазвонил. Джулия выдернула провод зарядки и открыла дверцу.

– Слушаю.

– Миссис Краун? – произнес голос. – Это Карен из Вествудской школы.

– Ой, здравствуйте, – затараторила Джулия, – я уже здесь, только что приехала.

– Миссис Краун, – продолжала женщина как-то неуверенно, – Анна с вами?

– Нет. Я как раз собираюсь ее забрать. Я ведь оставляла вам сообщение.

– Так я и думала, – пробормотала Карен. – Миссис Краун, похоже, у нас тут недоразумение.

«Недоразумение». Это было не то слово, которое она хотела бы услышать в разговоре о своей пятилетней дочери.

Джулия остановилась, уставившись на чугунные ворота. Обе створки украшал школьный герб: буквы «ВШ», а над ними – сова, сжимающая в лапах свиток.

– Что вы имеете в виду? – забеспокоилась Джулия. – Какое еще недоразумение?

– Дело в том, что Анны нет в школе, – ответила Карен официальным и в то же время немного обиженным тоном. – Мы были уверены, что она уехала с вами.

Джулия нажала на отбой. Отворила ворота, подбежала к зданию школы, распахнула настежь облезлую зеленую дверь и рванула по коридору к кабинетам администрации. Карен, школьная секретарша, высокая и тощая, с тугими черными кудряшками над побледневшим лицом, уже стояла в дверях.

– Миссис Краун, – произнесла она, – я уверена, все будет в порядке. Наверняка за девочкой заехал ваш муж.

Нервный, бегающий взгляд контрастировал со спокойной уверенностью ее тона. У Джулии засосало под ложечкой, желудок сжался. Вдруг сильно затошнило.

– Я сейчас проверю, – пробормотала она, набирая номер мужа.

– Слушаю, – неприязненно отозвался голос Брайана. – Чего тебе?

– Брайан, – Джулия облизнула пересохшие губы, – Анна с тобой?

– Разумеется, нет. Я еще на работе. Сегодня же твоя очередь ее забирать.

– Знаю. – Она помедлила, подбирая слова. – Просто ее здесь нет.

Последовало долгое молчание.

– Что значит «ее здесь нет»? – В его жестком тоне прорезались тревожные нотки. – А где же она?

– Не знаю, – ответила Джулия, подавив желание добавить саркастическое «естественно». – Случайно, твоя мать не могла забрать ее?

Тут Джулия почувствовала облегчение. Ну конечно! Вот и разгадка. Эдна ошиблась и забрала Анну не в свой день. Отпустило почти осязаемо, словно кинуло в жар после глотка крепкого алкоголя.

– Нет, мама ее не забирала, – ответил Брайан. – Она сейчас дома. Около часа назад звонила узнать, где находится запорный вентиль. Похоже, на кухне кран потек.

Надежда погасла. Во рту у Джулии вновь стало сухо, как в пустыне, она с трудом сглотнула.

– Тогда я не имею понятия, куда делась Анна.

Это были слова, которые никому и никогда не пожелаешь произнести мужу, если речь идет о пятилетней дочери. Местонахождение пятилеток должно быть точно известно в любое время суток. Как то: с кем-то из родителей, в школе, в гостях у одноклассника, у родственников (число коих ограниченно), что в случае Анны может означать – у Эдны или изредка у Саймона, брата Брайана, когда тот с женой Лаурой приезжает из Портленда в Орегоне. Их семейный круг был весьма невелик.

– То есть ты не знаешь, где она? – переспросил Брайан, сквозь гнев в его голосе проступила паника. – Лучше бы тебе это знать.

– Согласна.

– Уже почти полчетвертого! Почему ты звонишь только теперь?

– Я немного задержалась, – ответила она. – И только что приехала. Я полагала, что учителя… Что она в школе.

– А ты их предупредила, что опаздываешь?

– Нет, я… У меня сотовый сел. Я думала… – Джулия затихла.

– О боже, – произнес Брайан. – Она может быть где угодно. За полчаса она могла уйти очень далеко. Могла заблудиться… – Брайан замолчал. – Я сейчас приеду, а ты начинай поиски. Обыщите все окрестности школы.

– Хорошо. – Голова у оцепеневшей Джулии решительно отказывалась соображать. – Мы будем искать, – она взглянула на Карен, та закивала.

– Я попрошу уборщиков нам помочь, – сказала секретарша. – И вот что, Джулия… Только не волнуйтесь. Мы обязательно ее найдем. Наверняка забрела в чей-нибудь палисадник или загляделась на журналы в газетном киоске, короче, что-нибудь в этом роде.

Джулия кивнула, совершенно не успокоенная. Слова прозвучали бессмысленным шумом.

– Брайан, – сказала она, – мне пора идти на поиски.

– Да, и еще! – откликнулся тот. – Позвони в полицию. – Он запнулся. – Хотя нет. Лучше я сам. А вы начинайте искать.

И отключился. Рука Джулии бессильно упала. Телефон, выскользнув из обмякших пальцев, стукнулся о пол.

– О боже, – произнесла она. – Боже, боже.

Эти часы – решающие.

Если кто-нибудь нас заметил, полиция быстро узнает. Сначала они прочешут окрестности, затем – проедут до дома девочки, чтобы убедиться, что та не отправилась домой пешком. Не обнаружив ее, примутся обзванивать родителей и учителей, бывших в школе в три часа пополудни, расспрашивать их обо всем, что они видели. После чего будут допрашивать родственников. Они всегда первым делом присматриваются к родственникам, рассчитывая что-нибудь накопать.

Потом просмотрят записи телекамер. Но нас на них не будет. Все, что они увидят, – это девочку, внезапно исчезающую из кадра. Девочку, канувшую в Лету.

Разумеется, всегда существует вероятность напороться на камеру, которую мы не заметили. Несмотря на всю нашу внимательность, такая опасность есть.

В таком случае, как и в случае, если нас кто-нибудь приметил у школы, полиция узнает об этом и совсем скоро постучится в нашу дверь.

Но и тогда все окончится хорошо. Мы отлично подготовились. Первые часы девочка проведет в гараже у соседей, уехавших на две недели в Аликанте и оставивших нам ключи от дома. Ведь, кроме нас, «некому присмотреть за домом, а то мало ли что может случиться».

И что-то уже случилось, но не совсем то, что они воображали.

Мы заехали к ним гараж, выгрузили девочку, а потом отогнали машину подальше. Никто ничего не заметил. Ведь и замечать-то и некому. Тут нет чужих глаз. Шпионящих за нами глаз. И это нам очень нравится: мы тут невидимы для мира, а следовательно – можем жить так, как хотим, и никто нам не указ. Особенно теперь, когда у нас появилась девочка, да и вообще.

Девочка – в гараже. Спит в огромном кукольном домике, который сосед соорудил для своих детей. Для своих шумных, вечно орущих детей, которые уже выросли из этой игрушки. А вот для нашей девочки домик в самый раз, она может свободно там помещаться: ножки – рядом с маленьким столиком, головка – на мешке с песком, предназначенным для песочницы. Той самой песочницы, в которой возятся два горластых, избалованных ребенка, мешая нашему послеобеденному отдыху.

Девочка спокойно пробудет там до полуночи. Тогда мы заберем ее оттуда и перенесем в ее новый дом.

Новый дом девочки на какое-то время.

Мы ведь не планируем, что она у нас задержится.

Джулия выскочила, настежь распахув зеленую школьную дверь. Ворота все еще стояли открытыми. Предполагается, что они всегда крепко заперты. Ведь так полагается. Проблема в том, что «полагается» и «есть на самом деле» зачастую не одно и то же. Ей, например, полагалось вовремя приехать и забрать дочь, а толку-то.

Джулия представила школьный двор после уроков. Дети, одетые в форму, выбегают из дверей, самые маленькие – несутся прямо к родителям, ждущим за воротами; те, кто постарше, – отправляются на игровую площадку, чтобы напоследок повеселиться перед тем, как идти домой ужинать и ложиться спать. На заднем плане маячат учителя, наблюдающие, чтобы все шло как надо. И все, разумеется, так и идет. Каждый ребенок – на счету и либо сдан с рук на руки тому, кому полагается за ним прибыть, либо задержан в храме знаний, если взрослые опаздывают. Никто не выскользнет незамеченным, только не в этой маленькой платной частной школе. Родители могут быть совершенно уверены, что их дети присмотрены и не будут оставлены на произвол судьбы. Вероятность обратного – пренебрежимо мала.

Но полностью не исключена.

Джулия представила маленькую темноволосую девочку в новых черных лакированных туфельках и с розовым рюкзачком, на котором изображена Дора из мультика «В поисках приключений». Вот она выбегает за ворота вместе с другими детьми, озирается в поисках матери и морщит лобик, никого не обнаружив. Затем идет вдоль по улице, вероятно решив, что просто не заметила черный «Фольксваген Гольф» своей мамы. Тут на ее плечико ложится чья-то рука. Крупная мужская рука, с толстыми пальцами и поросшим темной шерстью запястьем… Джулия моргнула, отгоняя кошмарное виденье. Она должна немедленно успокоиться, по крайней мере настолько, чтобы быть в состоянии искать дочь.

– С ней все в порядке, – сказала она себе. – Анна в порядке. Наверняка ждет поблизости.

Но лучше ей не стало. Где-то за грудиной угнездился холодный комок страха, такой большой и твердый, что стало трудно дышать. У Джулии закружилась голова.

Надо действовать! Она должна что-то делать. Чем быстрее, тем лучше. Джулия кинулась к чугунным воротам. Начинать нужно там, снаружи. Если Анна до сих пор прячется в школе или на школьном дворе, тогда все хорошо. Дочка преспокойно подождет, когда ее обнаружат. Однако если она вышла наружу… В этом случае Анну надо разыскать как можно скорее. Там ее поджидают быстрые машины, злобные собаки и люди, у которых может быть свой, особенный интерес к пятилетней девочке. Возможно, а точнее – наверняка, интерес совершенно предосудительный.

– Анна! – нерешительно закричала Джулия. – Анна, где ты?

В ответ, словно эхо, из школы послышались крики людей: Карен начала свои поиски.

– Анна! – вновь закричала она. – Это я, твоя мамочка! Где ты, солнышко?

Джулия остановилась за воротами и задумалась. Куда теперь, налево или направо? Налево, к центру городка, или направо, к агломерату стандартных пригородных застроек, окруженных чахлой растительностью? Однотипных коробок с наглухо закрытыми дверями и разными потайными уголками, где днем, когда все обитатели в школе или на работе, почти никого не встретишь? Коробок, где можно легко спрятать маленькую девочку. Налево или направо? Обычно ты принимаешь это решение, не задумываясь. Если ошибешься, всегда можно вернуться и начать заново. Но только не сейчас. Теперь это решение сделалось очень, очень важным. На сей раз речь идет не о «туда» или «сюда». Речь идет о том, пойдет ли она к Анне или прочь от нее.

«Ну, решайся же! – прикрикнула на себя Джулия. – Стоять тут столбом – это хуже всего».

Она свернула налево, к центру. Брела, кидаясь в разные стороны, подбегала к прохожим, заглядывала в газетные киоски по пути, потом решила заглянуть в открывшуюся недавно старомодную кондитерскую, где торговали конфетами на развес по четверти или по полфунта из стеклянных банок, выставленных на прилавке. «Деревенская лавочка сластей» – так назывался магазинчик, Анна его обожала.

Узкое, трехполосное шоссе, ведущее в городок, вильнуло налево и пошло под уклон. Дома вдоль него были старыми, солидными, полускрытыми за кронами деревьев и высокими стенами из песчаника. С одной стороны, это было неплохо – в такие усадьбы Анне не попасть, а с другой – если она каким-то образом туда все же угодила, ее невозможно увидеть снаружи.

Все мысли Джулии теперь вертелись вокруг этой проблемы. Она смотрела на невинные сады, а видела лишь угрозу для своей дочери. Весь мир предстал словно в кривом зеркале. У Джулии голова пошла кругом.

– Анна! – закричала она так громко, что сама удивилась силе своих легких.

Давненько же ей не приходилось так дико орать. Когда они с Брайаном ругались, она старалась говорить негромко.

– Анна! Здесь твоя мамочка! Отзовись, если ты меня слышишь! Я приду и заберу тебя!

Но никто не отзывался. Лишь где-то в отдалении лаяла собака («А вдруг она сейчас облаивает мою дочь?»), кто-то где-то завел машину («Куда они там едут, хотела бы я знать?»), да еще откуда-то нелепо завывала какая-то попса.

Цокая каблуками по мостовой, Джулия побежала с холма.

– Анна! Анна!

Сбоку, из зарослей рододендрона послышался какой-то шорох. Джулия резко остановилась, раздвинула ветки. Там было прохладно и пахло землей.

– Анна! Ты тут?

В кустах снова зашуршало. Джулия полезла в глубь зарослей, сердце колотилось.

– Анна! – еще раз позвала она.

Раздался новый шорох, и из кустов выскочил дрозд. Птица посмотрела на Джулию, вспорхнула и исчезла в ветвях платана.

Джулия разогнулась. Налево, к крытому крыльцу, уходила дорожка. В дверном проеме стоял седоволосый мужчина лет шестидесяти с тростью в руке и смотрел на Джулию.

– У вас все в порядке? – поинтересовался он. – Я услышал ваши крики.

– Я звала дочь, – ответила Джулия. – Никак не могу ее найти.

– Ничего себе, – нахмурился мужчина. – А какая она из себя?

– Ей пять лет. Темноволосая, с розовым рюкзачком и в школьной форме.

– В форме? Из школы Вествуда?

– Да, – кивнула Джулия. – Вы ее видели?

– Нет. Хотите, помогу вам искать? – он приподнял свою трость. – Правда, с ходьбой у меня не очень, но я могу поколесить по окрестным улицам и посмотреть.

Джулия недоверчиво взглянула на мужчину. Что, если Анна сейчас у него? И теперь он просто старается отвести от себя подозрения? Но она одернула себя: человек просто пытается помочь. Ей сейчас подойдет любая помощь. Почему бы и нет? Она всегда сможет рассказать о нем в полиции, если уж на то пошло.

– Это было бы здорово, – ответила Джулия. – Наверное, мне тоже стоило бы взять машину.

– Не думаю. Пешком вы сможете осмотреть все более тщательно. Я же отправлюсь на машине. Моя жена уже дома, она поедет на второй. А как зовут девочку? На случай, если я ее встречу?

– Анна. Если увидите ее, сразу позвоните в полицию и побудьте с ней.

– Хорошо. Удачи вам.

– Спасибо.

Джулия полезла назад, поморщившись, когда острая ветка царапнула голень. Выбравшись на дорогу, она двинулась дальше.

По пути исследовала каждую живую изгородь, каждый забор и припаркованную машину, но ей казалось, что она плохо ищет. Джулия не доверяла собственным глазам, боялась, что сто́ит ей отвернуться, как за ее спиной промелькнет Анна. В итоге она осматривала все по два-три раза, прежде чем решиться идти дальше. В глубине души она понимала, как это глупо и нерационально, но не могла себя пересилить. Ставка была слишком высока. Последствия ненахождения дочери (которая наверняка пряталась где-то рядом) могли быть столь ужасны, что Джулия не имела права на ошибку. Не имела права не заметить ее у себя под носом.

Джулия читала, что когда полицейские ищут пропавших, они выстраиваются в линию и прочесывают поле, вересковую пустошь или пустырь, никогда не дозволяя участвовать в поисках родственникам, то есть тем, кому не все равно. И это правильно: если вы беспокоитесь о пропавшем человеке, ваши разыскные способности будут хромать на обе ноги. Желание найти хоть что-нибудь окажется столь велико, что вы не сможете сохранять хладнокровие и требуемую беспристрастность.

Правда это или нет, хладнокровия и беспристрастности Джулии определенно недоставало. Вместо этого нарастала паника. Паника грозила захлестнуть ее с головой и повергнуть наземь. Ей требовались огромные усилия, чтобы не упасть на колени, закрыв лицо руками, и не начать молиться.

– О господи, – бормотала она. – Господи, господи…

В какой-то момент паника одолела ее совершенно. Джулия застыла, бессмысленно вытянула шею, глаза бегали туда-сюда.

– Анна! Анна!!! – завизжала она и бросилась вперед.

И тут ей представилась дочь, сидящая на высоком табурете у окна в «Деревенской лавочке сластей» с зажатым в кулачке лакричным леденцом и уже почерневшими от лакрицы губами. Конечно же, Анна там, теперь Джулия была в этом полностью уверена. Именно туда бы дочка и отправилась, больше ей идти было просто некуда, она ведь нигде не бывала. Когда тебе пять лет, твой мир ограничен домом, садом, школой, домами нескольких подружек и еще парой-тройкой мест, где ты бываешь с родителями. Одним из таких мест для Анны являлась «Деревенская лавочка сластей».

Они несколько раз заезжали туда после школы. Джулия старалась не покупать Анне шоколадки, мороженое, чипсы и другую вредную еду. Однако то, чем торговали в этой кондитерской, ей почему-то казалось другим, более здоровым, что ли. Посещение лавочки было скорее приключением, чем банальным походом в магазин: поболтать с хозяйкой, обсудить варианты – «капли»-дюшес, мятные полосатые или кубики со вкусом колы, – потом неторопливо подсчитать цену. Особенная традиция, возвращавшая Джулию в детство, когда она, получив карманные деньги, отправлялась воскресным утром вместе с отцом в газетный киоск, где сама выбирала себе конфеты. Джулию согревала мысль, что между ее детством и детством дочери есть что-то общее.

Поэтому пару раз в месяц они отправлялись в эту кондитерскую. Оставляли машину на парковке у школьных ворот, спускались вниз с холма и шли покупать конфеты. Это было практически единственным местом, куда они ходили после школы, единственным, которое Анна знала. И ей оно очень нравилось.

Джулия совершенно убедила себя в том, что Анна была там. Она бежала туда, собираясь заключить свою дочь в объятия, защитить от всего мира и никогда больше не выпускать.

Звякнул колокольчик над дверью. Джулия прошла внутрь, дико озираясь.

– Добрый день, – поздоровалась хозяйка, вышедшая на пенсию почтальонша по имени Селия. – Чем могу помочь?

– Моя дочка к вам не заходила? – спросила Джулия.

Хозяйка помедлила секунду, очевидно вспоминая посетительницу.

– Ее зовут Анна, верно? Такая темноволосая девчушка? Обожает шоколадных мышей.

– Да-да. Так она здесь была?

– Нет, – покачала головой Селия. – По-моему, она еще мала, чтобы приходить сюда одной.

– Ее точно у вас не было?

– Я сижу здесь целый день. Покупателей сегодня кот наплакал, так что вряд ли бы я ее пропустила, особенно если девочка приходила одна. – Селия подалась вперед. – У вас неприятности?

Джулия сквозь витрину с разложенными длинными леденцами и шоколадными зайцами поглядела на улицу. Значит, Анны здесь не было, она где-то там.

Где-то там.

Паника вновь схватила ее за горло. Джулия повернулась к Селии, колени подогнулись.

– Я ее потеряла, – прошептала она. – Я потеряла свою дочь.

Время от времени это происходит со всеми. Когда – в супермаркете, когда – в библиотеке или в парке. Вы вдруг оглядываетесь вокруг и не видите вашего ребенка.

– Билли! – окликаете вы, потом еще раз, уже громче: – Билли!

Билли отзывается и ковыляет вам навстречу, сжимая в пухлых ручонках пакет муки, книжку с картинками или червяка. А если не отзывается, вас охватывает ужас, прошибает холодный пот, к горлу подступает комок. Вы принимаетесь дико вертеть головой, срываетесь с места и бежите до конца пассажа, в отдел детских книг или к воротам, где и обнаруживаете малыша Билли, целого и невредимого.

Вы клянетесь себе, что никогда и ни за что не упустите его из виду ни на секунду, поскольку для беды вполне достаточно и секунды.

И ее действительно достаточно. Секунда – и ребенок выскочил из-за припаркованного автомобиля прямо под колеса. Секунда – и чужие руки затолкали его в фургон. Даже если он просто повернул не за тот угол и заблудился, вы десять минут будете рвать на себе волосы, пока его не найдете, хотя, разумеется, подобная ситуация – лучшая из всех возможных.

Вы можете обнаружить своего ребенка беззаботно болтающим с каким-то милым незнакомцем, или играющим с новыми приятелями, или просто стоящим, раскрыв рот, глядя на невиданный доселе мир.

И тогда вы в очередной раз побожитесь, что больше никогда не упустите его из виду, ведь за прошедшие десять минут чего только не передумали. И что он упал в речку, или сбит машиной, или похищен.

Последнее беспокоит вас больше всего. Детей похищают. Похищают прямо с улиц, улучив удобный момент. И такие дети исчезают навсегда. Мертвые они, живые – уже без разницы. Вы никогда не увидите их вновь, хотя будете искать всю жизнь. Искать – и проклинать себя.

Но пока вы прокручиваете в голове всевозможные ужасы, тихий, спокойный внутренний голос говорит вам, что не надо нервничать, все закончится хорошо, так же как заканчивалось.

Вот только это не верно. По крайней мере, не всегда верно.

И, что самое скверное, вам это прекрасно известно.

Спалось нам хорошо. В предрассветной мгле девочка была внесена внутрь, адреналин так и пульсировал в жилах, но усталость после трудного дня взяла свое, и мы почти мгновенно провалились в сон. Проснулись в шесть с несколько тяжелой головой и сварили себе крепкий кофе.

Везде только и разговоров, что о пропавшей девочке. Ее фото – в каждом выпуске новостей. Вместе с номером, по которому предлагается звонить всем, кто что-либо узнает. Полиция и добровольцы занимались ее поисками всю ночь. Местный паб обеспечил их бесплатными горячими напитками и сэндвичами. Многочисленные собаки, гавкая и скуля, обнюхали каждый кустик и дерево в городских парках и рощах.

И ничего не нашли. Потому что ничего найти не могли. Уж мы об этом позаботились.

За всю ночь девочка ни разу даже не пискнула. Что, впрочем, естественно. Она маленькая, а растолченное снотворное, подсыпанное в молочный коктейль, – мощное. Коктейль был предусмотрительно куплен в «Макдоналдсе», и мы дали его девочке, как только заполучили ее в нашу машину, – дети не в силах отказаться от сладостей. Девочка спокойно спит до сих пор. Проснувшись, она будет слаба, но это несущественно. Мы планируем держать ее на таблетках до самого конца. То есть неделю-другую, не более, после чего все эти обстоятельства утратят значение.

Зато сейчас они крайне важны. Нам надо, чтобы она крепко спала или хотя бы вела себя спокойно, когда нас не будет дома. Мы не можем здесь торчать постоянно. Нам следует быть в другом месте, по крайней мере от нас этого ждут, и наше отсутствие там будет замечено. И вызовет подозрения. Разумеется, девочку продолжат искать: хорошенькая пятилетка, пропавшая без вести, – чрезвычайное происшествие. Мы же сделаем все необходимое, чтобы не возбудить подозрений. Именно поэтому нам придется время от времени оставлять ее, а ей надлежит сидеть смирно.

А вдруг она не будет сидеть смирно? Ну, это, в общем, тоже не создаст проблем: здесь ее вряд ли кто услышит. Она надежно спрятана в недрах нашего дома, и ее вопли не могут проникнуть за его стены. Главное, чтобы она не заорала в присутствии молочника или почтальона. От доставки молока мы не отказались. Любопытно, заинтересуют ли полицию люди, внезапно отказавшиеся от услуг молочника? Может быть, может быть… Так что оставим все как есть. Именно это внимание к мелочам выделяет нас из серой массы.

Но девочке лучше вести себя тихо. Просто на всякий случай.

На всякий случай. Вот наше кредо. Мы рассчитываем все вероятности, взвешиваем риски и соответственно разрабатываем наши планы.

Именно поэтому мы сегодня спокойно спали. Потому что были уверены: бояться нам нечего. Мы не допустили ошибок и знаем, что они нас не поймают.

И еще мы знаем, что все правильно. Совесть нас не мучает. Да, девочку немного жаль, но ее страдания – необходимое зло.

Необходимое зло неотличимо от правоты и справедливости. Как вообще необходимость может быть злом? Если это единственно возможный путь восстановления справедливости, значит, и он сам справедлив. Неужели следует отказываться от правильных поступков лишь потому, что маленькая девочка будет немножко страдать? Не явится ли этот отказ чем-то худшим, чем ее страдания? Если бы все боялись страданий, не было бы никаких великих свершений. Сколько людей умерло на строительстве знаменитых соборов? Или мостов? Железных дорог? Погибло в войнах за правое дело? Какое значение имела их смерть? Стала ли смерть каждого из них – трагедией? Да, конечно. Но стоит ли сожалеть о них? Нет, не стоит. Без этих смертей наш мир превратился бы в жалкую дыру, и это единственно важно. Их смерть явилась необходимым злом.

А мы лучше других понимаем: необходимое зло суть истинное благо.

Джулия лежала в кровати, уставившись в потолок. Шел пятый час утра, в комнате было довольно холодно. Они вернулись домой, сменив на посту Эдну, и Брайан сразу же исчез из виду, прихватив бутылку виски. Каким-то чудом Джулии удалось на час забыться сном. Учитывая все произошедшее, это было максимумом, на что она могла надеяться. И вот теперь, перед рассветом, она лежала в постели, путаясь в лихорадочных мыслях и зная, что больше не заснет. Это было бы совершенно невозможно.

В доме было темно и тихо. Предрассветной мглой называл это время ее отец. Он работал кожевником и возвращался домой весь пропахший химикатами, использовавшимися при выделке шкур. Чем бы это ни было, гадость была редкостная: отравившая не только воду в реке, но и отцовское тело. Всего в шестьдесят с небольшим он умер от рака мозга. Болезнь развивалась стремительно. Через год после шестидесятилетия он вдруг по болезни не вышел на работу, один день, потом – еще и еще. Не вставал с кровати, голова болела так, что он не мог ни на чем сосредоточиться. Отец так и не встал. Опухоль выросла позади глазного яблока и как червь проточила ходы в его мозг.

Официально это было тем, что может случиться. Неофициально же… Джулия была уверена, что отца убили растворители и кислоты, с которыми он день-деньской имел дело, которые пятнали его кожу и проникали в легкие. После обязательной вечерней ванны, где он запирался с чашечкой чая и свежей «Дэйли миррор», даже после часовых ванн с ароматным мылом «Радокс», от него все равно тяжело и резко несло кожевенной фабрикой. Этот его ритуал бесил Джулию, когда она была подростком, особенно по пятничным вечерам, но на все жалобы мать лишь хмуро отвечала: «Оставь его в покое, солнышко, он много работает».

Он имел обыкновение лежать перед сном, распространяя по комнате этот запах, и рассказывать ей сказки, которые сочинял за рабочий день. Чаще всего они начинались словами: «В предрассветной мгле…» Много лет Джулию ужасно занимало, на что похожа эта самая «предрассветная мгла» и какие волшебные вещи можно увидеть, если тебе удастся встать в самую глухую ночь… Но когда Джулия открывала глаза, в окна уже лился дневной свет, и она понимала, что опять проспала все интересное.

И вот она без сна лежала, вслушиваясь в скрипы и шорохи. Это были всего лишь звуки, которые издает старый дом, однако так легко поверить, что слышишь топот ножек маленького волшебного народца. Джулия припомнила, как однажды в детстве, услышав скрип ступенек, закричала родителям:

– Что там скрипит? Я боюсь.

Отец поднялся к ней в комнату, принеся с собой запах дешевого пива, смешанный с кислой вонью шкур.

– Не бойся, дочка. Дома ведь тоже живые. Они, словно люди, ворочаются перед тем, как уснуть. Это просто скрипят старые косточки нашего пристанища. Дом желает тебе спокойной ночи, малышка.

Он умер, когда Анна уже родилась. Что ж, по крайней мере, она успела увидеться с дедушкой, хотя и не помнила этого. Он обожал внучку, с удовольствием возился с ней, и ему не надоедали ни бесконечные смены подгузников, ни пролитые на пол каши, ни бесконечная игра в «коняшку» на его коленке.

Как бы Джулии хотелось, чтобы отец был сейчас здесь. То есть ей, конечно, не хотелось, чтобы он тоже страдал от произошедшего, но с ним было бы легче. Джулия скучала по нему. Она очень-очень скучала. Мама тоже скучала, но иначе. Мать была еще жива и несла свой крест, в каком-то смысле даже худший, чем у отца. Болезнь Альцгеймера съела весь ее разум, поглотила память, превратив ее из личности в снулого, бессмысленного моллюска. За ней нужен был постоянный присмотр, и она жила в пансионате по соседству. Джулия регулярно ее навещала, но это было тяжело. Мать все реже понимала, что держит за руку собственную дочь.

Родители оба оставили Джулию, и точно так же поступал теперь Брайан. Значит, ей придется справляться со всем одной.

Джулия нащупала у изголовья сотовый. Вдруг каким-то немыслимым образом она умудрилась проспать звонок Уинн?

Вытянув руку, включила бра над своей стороной кровати.

На комоде осветилась рамка с тремя фотографиями. Эту рамку Джулии подарила на Рождество Анна, и они вместе целый час пересматривали альбомы, выбирая подходящие. На всех трех была Анна: новорожденный младенец, малышка на руках у Эдны, сидящей на диване в их старом доме, и, наконец, вместе с Брайаном и Джулией у синих дверей яслей.

Боже, до чего ужасно было оставить там ее в первый раз! Джулия словно утратила чего-то, сделалась неполноценной, лишилась части самой себя. На работе она тогда проплакала целый день. Кое-как дотянула до обеда, а затем, сказавшись больной, понеслась в ясли. Лишь обняв и поцеловав Анну, вдохнув ее запах, она вновь стала собой. И тогда же поклялась, что никогда не покинет свою дочь.

Но на следующий же день сделала это. Потом на другой день и на третий. В конце концов Джулия привыкла к этим расставаниям, хотя никогда не прекращала скучать по Анне.

Она внимательно посмотрела на фото. Оно было сделано в тот самый первый день. Анне едва исполнилось три месяца. Заплаканная Джулия, державшая дочку на руках, выглядела потерянной и уставшей. Она крепко прижимала Анну к груди. С самого рождения дочери она практически ни на минуту с ней не расставалась и вот впервые собиралась передать в чужие руки.

Даже по фотографии была заметно, как они с Брайаном любили тогда друг друга. Они нежно обнимались, вернее, Брайан обнимал жену за плечи. В объектив он не смотрел, не сводя глаз с лица Джулии, ясно читалась его забота и желание защитить. Но больше всего – любовь. Фотография идеального мужчины, обожающего жену и дочку.

Выйдя из яслей, они еще долго обнимались. Джулии стало даже смешно, что она так хорошо все это помнит. Например, запах его костюма. Какой-то странно затхлый, но отнюдь не неприятный. Брайан как раз поступил на работу в начальную школу и носил костюм, купленный в благотворительном магазине, а хлопоты молодого отца не позволяли ему отдавать его в чистку.

Это был мужчина, собиравшийся провести остаток жизни с женой. Оглядываясь назад, Джулия понимала, что и сама не представляла для себя иного будущего.

Как все изменилось. Брайан сделался ее тяжким бременем, засевшим в соседней спальне.

Накинув халат, она вышла из комнаты. Две верхние ступеньки лестницы скрипели, Джулия привычно ступила на них с осторожностью, чтобы не разбудить Анну, просыпавшуюся от малейшего шороха. Джулия не раз задавалась вопросом, не является ли причиной слишком чуткого сна дочери та суета, которую они с Брайаном разводили вечно вокруг колыбели дочери. Во время «тихого часа» сначала следовало убедиться, что в комнате темно, температура воздуха – правильна, не говоря уже о том, что процедура укладывания довольно сложна: сперва укачивание по раз навсегда заведенной схеме, затем, когда Анна начинала засыпать, ее осторожно помещали в колыбельку, поглаживая, пока дыхание не успокаивалось и можно было надеяться, что дочь вдруг не проснется. После этого они передвигались по дому на цыпочках, чтобы, не дай бог, не разбудить ребенка.

Ничего странного, что сон у Анны столь чуток. Она могла спать только в идеальных условиях. Любой, кто жалуется на бессонницу, уснул бы, как кошка на теплой крыше, если бы его полчаса укачивали, а затем сделали бы легонький массаж. Если бы у них с Брайаном родился второй ребенок, они относились бы ко всему куда спокойней. Уже знали бы, что да как. Впрочем, у них и времени бы не было повторить все так, как происходило с Анной. Правда, второго ребенка все равно нет. Выкидыш, а затем – внематочная беременность не оставили Джулии надежд. Она сделалась бесплодной, как однажды выразилась Эдна.

Бесплодная. На редкость выразительное слово, которое Джулия возненавидела. Именно такие слова предпочитала использовать Эдна. Мол, именно так говорили во времена ее молодости, и откуда ей было знать, что невестка обидится? Однако Джулия ей не верила. Эдна прекрасно понимала, что делает. Всегда понимала.

Долгое время она горевала о невозможности иметь других детей, но когда поняла, что любви к Брайану больше нет, вздохнула с облегчением. Во-первых, развестись, имея всего одного ребенка, проще. Во-вторых, она всегда опасалась, что не сможет любить второе дитя так же сильно, как Анну. Потому что это невозможно. Они с Анной были не просто матерью и дочерью, но лучшими подругами. Джулия сознавала, что так будет не всегда и вряд ли продлится долго, но пока она обожала ходить с Анной в кино, за покупками или в кафе. На Рождество утром они отправились смотреть «Щелкунчика». Анна сидела с открытым ртом, словно зачарованная. Джулия тоже почувствовала действие магии театра, превносящей драматизм в обыденную жизнь, чего прежде с ней никогда не случалось. Потом Анна часто спрашивала, когда вновь наступит Рождество и они поедут в театр.

В общем, ее любовь к Анне была всепоглощающей, так что хорошо, что у нее только один ребенок.

Один, который пропал.

Джулия сама себе в этом не признавалась, какая-то часть ее души была совершенно уверена, что Анна именно пропала. Разумеется, она еще надеялась, что дочь скоро найдут. У нее просто не было иного выхода. Без этой надежды она наверняка слетела бы уже с катушек. Но, сколько она ни отгоняла страшные мысли, страх никогда больше не увидеть дочь не уходил.

Она может никогда не встретиться с первым мальчиком Анны (который ей, конечно же, не понравится). Не быть свидетельницей ее первой влюбленности, не побывать на выпускном балу дочери и на ее свадьбе. Никогда не стать бабушкой. На карте стояло будущее не только Анны, но и Джулии с Брайаном.

Прежде чем улечься в одинокую постель под звуки шагов Брайана, мотающегося от кухонного стола к бару, Джулия загуглила: «Пропавшие дети». Зря она это сделала, как зря разыскивают в Интернете симптомы болезней. У вас насморк? Никакая это не простуда, это – мозговая жидкость сочится из носа. Постоянная усталость? Это вовсе не потому, что вы – молодая мама с младенцем на руках, на самом деле ваше тело пожирает редкий вирус, исподволь лишая его сил. Запор? Рак кишечника. Разница была лишь в том, что подобные диагнозы наверняка ошибочны. Утром врач скажет вам, что волноваться не о чем, и отправит восвояси.

Но когда дело касается пропавших детей, факты (или по крайней мере схемы развития событий) совершенно однозначны.

Пятилетние дети или находятся в течение нескольких первых часов, или не находятся никогда.

Исключения, разумеется, бывали (что и питало надежду Джулии: пожалуйста, ну, пожалуйста, пусть Анна окажется таким исключением!). Но по большей части пятилетних детей находили совсем скоро – в доме у друзей, или у бдительных взрослых, заметивших на улице неприкаянного малыша, или же они пропадали с концами.

Джулия просмотрела кучу статей о полицейских расследованиях; прочитала о злодеях, похищавших девочек, и причинах, по которым они это делали; о бандах, ворующих детей и продающих их в рабство или богатеям, не способным иметь собственных. О маньяках-одиночках, годами прячущих похищенных детей, пока те не вырастут и не потеряют свою привлекательность, после чего их убивают. Почитала о шайках педофилов, крадущих детей и меняющихся ими друг с другом, снимающих изнасилования на видео, а затем выбрасывающих изуродованные тела на свалках «третьего мира».

Начитавшись всего этого, Джулия ринулась в ванную, где ее тошнило до тех пор, пока внутри не осталось ничего, кроме желчи и слюны. Забавно, что на сильные эмоции человеческий организм реагирует опустошением желудка. Отчего так, Джулия не знала. На ее взгляд, логичнее было бы сохранить пищу как источник энергии для продолжения борьбы.

Впрочем, голода она не испытывала. При одной мысли о еде мутило, и Джулия сомневалась, что когда-нибудь станет иначе. Она уже спустилась с лестницы, когда наверху послышался скрип. На какой-то миг промелькнула мысль, что это проснулась Анна и сейчас потребует свою утреннюю порцию обнимашек. Ей вдруг стало хорошо, на душе посветлело… Но стоило оглянуться, и неумолимая реальность навалилась на нее.

Это был всего лишь Брайан. Глаза красные, лицо небрито. Он был одним из тех мужчин, у которых борода растет очень быстро. Если они вечерами куда-то собирались, ему приходилось бриться второй раз. Поначалу ей это даже нравилось. Эдакая мужественность, что ли. Изюминка, присущая любимому. Теперь Джулия находила это отталкивающим. Как и многое другое: все его физические несовершенства, запахи, прыщики и дряблые мускулы.

– Брайан, – позвала она.

Тот не ответил. После возвращения они едва ли перемолвились словечком. Поэтому, наверное, Джулия и вбила в поисковую строку «пропавшие дети»: от одиночества она не справилась с собой.

Брайан с поникшими плечами прошаркал мимо нее на кухню. Включил чайник, опустил в чашку пакетик с чаем. Когда вода закипела, наполнил чашку, плеснул молока, пролив немного на столешницу. Его руки дрожала. Ночью он много выпил – достаточно, чтобы отключиться, но, видимо, недостаточно, чтобы так и остаться в отключке.

– Брайан, – вновь повторила Джулия, – мы должны поговорить.

– Кому должны? – Он посмотрел на нее поверх чашки. Голос был сиплым, надтреснутым.

– Себе самим. У нас дочь пропала.

– Потому что ты вовремя не забрала ее? Ты опоздала, вот она и пропала.

Джулия, как всегда, собралась было оправдываться. Такими были теперь их отношения: они предъявляли взаимные претензии, а потом ругались. Кто прав, кто виноват, было уже не важно. Главное – не дать слабину: стоять на своем и ни шагу назад. Иногда Джулия чувствовала себя каким-то Томом Петти, распевающим «Я не отступлю!».

Вот только не в этот раз. Что она могла сказать? Мол, я не виновата? Но она была именно что виновата, хотя бы отчасти, чего вполне достаточно. Может быть, у нее имелись оправдания. Скажем, ей не повезло. Действительно, она могла опаздывать хоть тысячу раз и всегда находила Анну в школе, где та сидела с миссис Джейкобсен, грызла печенье и рассказывала пожилой учительнице, куда она любит ходить по выходным. Все это было так, но одна-единственная истина в корне меняла ситуацию: если бы Джулия приехала вовремя, дочь спала бы сейчас в своей кроватке.

Так что Брайан совершенно прав. Может быть, жесток, но прав. Скорее всего, если бы их брак оказался счастливым, ну, по крайней мере не находился на грани развода, муж как-то поддержал бы ее, постарался, чтобы она чувствовала себя получше. Она же сама заявила, что не желает видеть его рядом с собой, чем лишила себя права на его поддержку.

Джулия протянула руку к крючку на стене за ключами от машины, с трудом их нащупала. Вытерла слезы, застилавшие глаза.

– Я поехала, – только и сказала она.

Брайан опять промолчал. Он смотрел в окно, облокотившись о кухонную стойку, и потягивал обжигающий чай.

Все вокруг напоминало об Анне.

Ее детское креслице отражалось в зеркале заднего вида. Летняя курточка валялась на полу. На заднем сиденье рассыпаны были крошки печенья.

Брайан вечно ворчал из-за того, что Джулия позволяет Анне устраивать бардак в машине.

«Какая теперь разница? – думала она. – Что нам сейчас за дело до крошек, разбросанных игрушек или нежелания идти спать? Мы слишком беспокоились из-за ничтожных пустяков, а важное от нас ускользнуло».

Джулия повернула ключ зажигания, включился проигрыватель компакт-дисков. Зазвучали детские песенки. Она заслушалась, откинувшись на сиденье.

Ушки мокнут под дождем, Как пустые фантики? Завяжи их узелком! Завяжи их бантиком!

Эта песенка почему-то особенно нравилась Анне, она даже придумала особенный танец: следовало покачиваться с ноги на ногу, делая вид, что тянешь за длинные заячьи уши и завязываешь их бантиком.

Джулия выехала на улицу. В соседнем доме горел свет, шторы в окне второго этажа шевельнулись. Миссис Мэдиган. Крепкая старушенция за девяносто, имевшая собственное мнение по каждому вопросу и воображавшая, что в силу почтенного возраста (как же, ведь возраст и мудрость – это одно и то же) все обязаны ее слушаться. Она славилась «крутым нравом» и «волевым характером», причем окружающие почему-то считали, что под грубой оболочкой скрывается золотое сердце, и полагали, что иметь миссис Мэдиган в соседках – это «очень интересно», «весело» или даже «прикольно». Джулия никому не объясняла, что происходит на самом деле. Потому что на самом деле это была мука мученическая. Узнав миссис Мэдиган поближе, вы понимали, что за упрямством и сварливостью скрывается отнюдь не милосердный божий одуванчик, а желчная злюка. Ей не нравилось, когда Анна поднимала шум в саду, в таких случаях она сразу же принималась орать на девочку из-за своего забора, а потом еще высказывала недовольство Джулии с Брайаном по поводу «хулиганящего ребенка». При всем этом она частенько просила Брайана починить что-нибудь в доме, а затем начинала браниться, заявляя, что он все испортил, и напоказ обращалась к «настоящим специалистам», которые переделывали работу. Кроме того, миссис Мэдиган непрерывно донимала Джулию жалобами на своих детей, многочисленных внуков и еще более многочисленных правнуков, утверждая, что все они – эгоистичные лодыри, позабывшие несчастную старушку.

Джулия «лодырей» не винила. Если бы могла, она поступала бы в точности так же.

Другие соседи, бездетная пара примерно под пятьдесят, были куда приятнее. Она с ними практически не пересекалась, а это, по мнению Джулии, являлось ключом к истинно добрососедским отношениям. Как говорится, крепче заборы – лучше соседи.

Джулия не имела понятия, куда отправиться. В итоге дорога привела ее к детской площадке. Довольно невзрачное местечко: несколько качелей, горка да примитивная карусель, разбросанные на газоне. Они с Анной много раз заглядывали сюда на часок. Конечно, полиция уже все здесь осмотрела, но вдруг с тех пор дочь как-нибудь сюда забрела?

Вдруг, говоришь? Ага, как бы не так.

Включив фары на полную мощность, Джулия медленно ехала по улицам, пытаясь разглядеть малейший намек на свою дочь.

Добравшись до парка, выключила мотор. Фары потухли. Она испытала облегчение, поняв, насколько эти желтые прожекторы нервировали ее. Они показывали лишь малую часть окружающего пространства, демонстрируя Джулии всю тщетность ее поисков. Анна могла быть где угодно, тогда как Джулия способна была видеть только перед собой. Ей вспомнился разговор с одной из своих подруг, Крисси. Крисси – уменьшительное от Лукреции – школьное прозвище, использовавшееся лишь самыми близкими друзьями, причем с известной долей иронии, поскольку, в отличие от римской матроны, добродетельностью Крисси отнюдь не блистала. В частности, завела интрижку с молодой учительницей по имени Сара, из-за чего последняя и потеряла работу. Тот их разговор состоялся около года назад, когда всего в нескольких шагах от дома Крисси в пыльном городишке американского Среднего Запада обнаружили девочку-подростка, проведшую в подвале десять лет. Крисси тогда заявила, что если ее сын, ровесник Анны, пропадет, то ему подобная участь не грозит, ибо она, его мать, перевернет вверх дном каждый дом в округе, не спрашивая позволения ни у хозяев, ни у полиции. Джулия ее горячо поддержала, заверив, что сама поступит аналогично. Болтать, пылая праведным гневом, и порицать американку, мать той девочки, было легко. Почему, мол, она не разворошила все вокруг? Значит, плохая мать.

Потому что хорошая мать нашла бы и вызволила свое дитя.

Между тем все оказалось сложнее, чем воображали они тогда с Крисси. Во-первых, домов было огромное количество, а во‑вторых, их обитатели и полиция имели слишком много всякого против тех, кто вторгается в жилища без спроса.

Но, по крайней мере, что-то Джулия делала.

– Анна, – позвала она. – Анна!

Фонарика у нее не было, и, прочесывая парк, она светила айфоном. Ни на качелях, ни на горке в форме динозавра никого не было.

– Анна! – закричала опять Джулия. – Анна!

– Что за Анна? – спросил кто-то из темноты. Говорили невнятно, поэтому вопрос прозвучал скорее как: «Чоз Анн?»

Джулия подпрыгнула от неожиданности и направила свет туда, откуда донесся голос. На карусели сидели двое парней. Какого черта они околачивались здесь ни свет ни заря? Один держал в руке бутылку. Отхлебнул, передал выпивку дружку, закурил.

Джулия принюхалась. Тянуло травкой.

– Анна – моя дочь, – ответила она.

– Хорошенькая? – поинтересовался парень с косячком.

– Очень, – ответила Джулия и тут же поправилась: – То есть нет, не в том смысле. Ей всего пять лет.

– Ты и сама красотка, – не унимался парень. – И тебе вроде не пять. Отсосешь у меня?

– А? – не поняла сначала Джулия. – Еще чего!

– Че ж тогда шляешься тут в такую рань? – проворчал тот. – Сюда за другим не приходят.

Насколько знала Джулия, сюда приходили, чтобы кататься на качелях со своими детьми, но, видимо, ее сведения были неточны. Когда Анна найдется, они сюда больше ни ногой.

Второй парень, до тех пор молчавший, поднялся. Он оказался старше, чем думала Джулия, наверное, лет девятнадцати. Высокий, тощий, с рябым от плохо залеченных в детстве прыщей лицом. Шмыгнув носом, он смачно харкнул на карусель.

Нет, они с Анной точно сюда больше не придут.

– Давай, – сказал рябой. – Иди ко мне, – он схватился за ширинку, выпятив пах, и кивнул в сторону кустов. – У меня есть кое-что для тебя. Ручаюсь, это то, что тебе нужно. То, чего не получишь от своего старого пердуна, поняла? Я уже имел дело с телками вроде тебя, вы не настолько дряхлые, чтобы воротить нос, ваши дырки тоже требуется изредка прочищать.

Голос был каким-то тусклым, невыразительным. Говоря все это, он не сводил глаз с Джулии, на его лице застыла ухмылка, словно он смотрел на что-то, вызывающее легкое отвращение.

Вдруг парень решительно шагнул вперед.

– Ну, давай, давай, – бубнил он, – увидишь, стоит нам начать, тебя потом за уши не оттащишь.

Джулия представила Анну, бродящую по парку, среди таких вот рябых парней, их приятелей и тому подобной публики.

Если дочь угодила в их мир, шансов выбраться у нее было немного.

Джулия бросилась обратно к машине. К счастью, она оставила ее незапертой. Юркнув внутрь, захлопнула и заблокировала дверцу, потом полезла в сумочку за ключами.

Ключей не было.

Зажгла свет в салоне, принялась искать. Обшарила карманы пальто, джинсов. Ничего.

Снаружи постучали. С стеклу прижималось лицо Рябого. Он водил языком из стороны в сторону, вульгарно имитируя оральный секс.

– Так-так, – едва слышно донесся его голос. – Похоже, у нас маленькая проблема.

Рябой немного отстранился. На стекле, там, где к нему прижимались его губы, осталось пятно.

– Не их ищешь? – он помотал ключами Джулии. – Обронила?

– Отдай, – сказала Джулия.

– Открой дверь и возьми.

– Хорошо, я звоню в полицию, – она схватилась за сотовый.

– А я ничего плохого не делаю, – пожал плечами парень.

Джулия, не сводя глаз с его лица, набрала 999. Она подозревала, что стоит поднести телефон к уху, Рябой сразу же сбежит, но ей уже было без разницы. Только бы полиция приехала. Все равно выйти из машины она никогда бы не решилась.

Парень перебирал ключи. Выбрав один, от йельского замка, сжал его в пальцах и принялся звенеть связкой в воздухе.

– Этот от твоей хаты, да? – спросил он, снял ключ с кольца, положил в карман, а остальные забросил в кусты. – Может, как-нибудь навещу тебя.

– Алло! – произнесла Джулия, услышав ответ оператора. – Полицию, пожалуйста.

Рябой растворился в темноте. Она услышала гогот обоих парней, выбегающих из парковых ворот.

Когда в трубке раздался голос полицейского, Джулия уже дрожала так сильно, что телефон чуть не выскользнул из ладони.

– Помогите, – пробормотала она. – Я в парке Королевы Марии.

Если начистоту, на наш взгляд, это выглядело столь же жалко, сколь и глупо: «Вы останетесь на свободе, это я вам обещаю. Я никому не позволю вас преследовать. Мне наплевать на всякие законы и такое прочее. Я просто хочу получить обратно свою дочь».

Мы никогда так низко не опускались, не позволили бы себе выглядеть такими слабаками. Как вообще ей пришло в голову, что человек, блестяще спланировавший и совершивший средь бела дня кражу ребенка, впечатлится этой публичной демонстрацией слабости? Матери девочки надлежало быть сильной, опасной, решительной, она должна была внушать страх. Если даже не уважение. А тут какие-то слезы и сопли. Ну, и к чему нам беспокоиться о такой слюнтяйке? А отец? Тот еще хуже.

В общем, на нас это произвело обратный эффект. Наглядно показало, что мы поступили правильно, что все сделано к лучшему. Что наше деяние – необходимое зло.

Неужели она всерьез надеялась разжалобить нас – нас! – своими слезливыми мольбами? Полагала, что, увидев ее по телевизору, мы подумаем: «Ой-ой, мамочка хочет назад свою дочурку, и как же мы об этом не подумали? Скорей-скорей, ноги в руки, надо вернуть девочку домой!» Получается, мы проделали все это лишь для того, что вернуть им ребенка, так, что ли? Просто нереальная дура.

Такие-то всегда и теряют своих дочерей.

Кстати, о дочери. Она здесь, одурманенная, молчаливая. Прекрасная.

Ее час близок.

Все заняло несколько больше времени, чем мы рассчитывали, но есть надежда, что эта история не слишком затянется. Досадно видеть девочку в таком состоянии, запертой, словно пойманный зверек, пусть даже она ничего не будет об этом помнить. Мы мало что можем ей предложить, но этот дар мы ей преподнесли.

Что же до нас… Мы продолжим ждать. Ждать, когда наступит подходящий момент.

А когда он наступит, начнем действовать. И быстро покончим со всем этим.

Вчера состоялось волнующее выступление родителей пропавшей пятилетней Анны Краун, в котором они обратились к общественности с призывом откликнуться всем, кто что-либо знает об исчезнувшей девочке. Миссис Джулия Краун умоляла вероятных похитителей отпустить дочь: «Если Анна сейчас находится у вас и вы смотрите эту передачу, пожалуйста, верните мне мою дочь. Отпустите Анну домой. Просто приведите ее назад, и все на этом закончится. Я ничего не буду против вас предпринимать. Вы останетесь на свободе, это я вам обещаю. Я никому не позволю вас преследовать. Мне наплевать на всякие законы и такое прочее. Я просто хочу получить обратно свою дочь».

Выступившая на пресс-конференции представитель полиции заявила, что в настоящее время никаких новостей нет, но расследование продолжается.

Вопрос о том, как маленькая девочка могла бесследно пропасть среди бела дня, полиция комментировать отказалась. Как и слухи о том, что заведено дело именно о похищении, а не о простом исчезновении.

Генри Коллинз, армейский майор в отставке, в настоящий момент специализирующийся на розыске похищенных, утверждает, что чаще всего людей похищают тогда, когда ничто не предвещает беды.

«Люди склонны замечать то, что выбивается из привычного хода вещей, – сказал он. – Например, ребенок, бродящий в одиночестве по ночным улицам или в те часы, когда он должен находиться на уроках. Но никого не заинтересует ребенок, идущий в сопровождении взрослого из школы. Если только того не ведут явно против его воли, большинство прохожих не обратит на такую пару никакого внимания». Майор Коллинз добавил, что это, увы, примета нашего времени. «Прежде матери, ждущие детей у школы, знали друг друга в лицо, и любой незнакомец бросился бы в глаза. Теперь же детей забирают все кому не лень: няни, бебиситтеры, друзья и бабушки с дедушками. Люди привыкли к чужим, отирающимся возле школ».

Отвечая на вопрос о возможном местонахождении Анны, Коллинз был пессимистичен. «Она может быть где угодно, – сказал он. – Одно из вероятных направлений поисков – Восточная Европа, но узнать наверняка мы не сможем. Полиция, разумеется, распространила фото девочки в морских и аэропортах, но европейские границы размыты, поэтому ее легко могли…»

Джулия закрыла вкладку браузера. История уже распространилась в Интернете. И не только в британском сегменте. Похоже, ее уже обсуждал весь мир. Оказалось, человечество очень интересуется пропавшими детьми.

Расследование также переросло национальные рамки. Инспектор Уинн сообщила Джулии, что полицейские силы Европы приступили к поиску Анны, что означало проверки на границах, анализ соответствующей информации в Мировой паутине и прощупывание по внутренним каналам, то есть опросы стукачей, информаторов и тому подобной публики на предмет необычных событий. Они используют любую возможность, чтобы найти Анну, так ей сказала Уинн. Любую возможность.

Наверное, инспектор считала, что Джулии станет легче, если она узнает о масштабах поисковой операции. Инспектор сильно ошибалась. Джулию охватил ужас. Масштабы лишь подчеркивали, насколько все серьезно и в скольких странах могла оказаться дочь. Наглядно демонстрируя, какого сорта люди вовлечены в киднеппинг, и напоминая Джулии о судьбе, ждущей ее дочь: рабство, изнасилование, смерть.

Прежде, когда она сама видела подобные новости, ее больше трогало родительское горе, ей казалось, что это люди, пережившие собственных детей. Теперь она поняла: все гораздо хуже. Мало одного только чувства утраты, приходилось еще сжиться с мыслью о страданиях дочери. А по сравнению с этим собственные страдания – ничто. Мысли об Анне, такой маленькой, беззащитной, невинной, попавшей в руки шайки педофилов, были худшим мучением, чем само горе от потери. Уж лучше пусть Анну продадут каким-нибудь бездетным богатеям, которые, по крайней мере, будут ее любить.

Страдания не отпускали Джулию ни на миг. Если она не оплакивала саму себя, то сходила с ума от беспокойства за Анну. И то и другое одновременно было и открытой раной, и солью, которую в нее втирают. Все это буквально раздирало Джулию на части.

Она понимала, что совершенно бессильна. Первоначальная идея ломиться во все двери и обыскивать все дома была глупой блажью, проистекавшей из наивной веры, что судьба Анны целиком и полностью зависит от ее матери.

Все, что она могла теперь делать, – это тупо ждать и смотреть новости. От которых становилось еще паршивей.

Брайана ничто не останавливало. Он отрывался от экрана ноутбука только затем, чтобы плеснуть в стакан виски. Когда Джулия поинтересовалась, что он там ищет, Брайан коротко ответил:

– Анну.

– Это как? – непонимающе спросила Джулия.

– Чат-румы, – пояснил он. – Темные закоулки Сети, куда некоторые мужики лазают за тем, что им требуется. Я могу обнаружить ее там.

Она подумала, что у него ничего не получится. Но даже если получится, он скоро очень об этом пожалеет.

Джулия вышла, закрыв за собой дверь. Просто не могла больше оставаться дома, где тишину нарушал лишь стук по клавиатуре пальцев мужа, продолжающего играть в киберполицейского.

Ее бесило это клацанье. Выходит, все, что он может сделать, – это стучать по клавишам? А что может сделать она сама? И вообще, что тут можно сделать?

Джулия решила вновь отправиться в парк.

Вдруг там есть какой-то уголок, который как-то пропустили? Какой-нибудь кустик, и под ним мирно спит Анна. В своей мешковатой школьной форме, купленной, по совету Эдны, на вырост.

Джулия ненавидела и эту форму, и магазин, где ее купили, и то, что они тогда послушали Эдну, выбрав слишком большие юбку и жакетик, в которых дочурка выглядела как пугало. Вот только сейчас ей хотелось одного: чтобы у Анны сохранился шанс дорасти до этой формы. И Джулия отдала бы все на свете, лишь бы это произошло.

На первый урок в Вествудской школе они привезли Анну еще вместе с Брайаном. Зашли в класс, усадили за парту, поцеловали. Дочь вела себя спокойно, уверенная, что родители ее любят. Весело помахала ручкой на прощание. Джулия же заплакала, едва выйдя за дверь, чувствуя одновременно печаль и гордость. Как же ее маленькая девочка выросла.

В тот раз Брайан ее не обнял.

– С ней все будет в порядке, – только и сказал он. – Увидимся вечером. Ты сможешь забрать Анну, да?

Джулия кивнула, и он ушел. Должно быть, именно тогда она впервые поняла, что между ними все кончено. И мосты уже не наведешь. Прежде всего потому, что она его больше не любила…

Дойдя до конца своей улицы, она свернула на проспект. Навстречу шел мужчина со спаниелем, так и рвавшимся с поводка, вывалив язык. Прохожий с улыбкой кивнул Джулии, но, узнав ее, тут же помрачнел, смутился и чуть ли не споткнулся. Однако взял себя в руки и пошел дальше. Джулия привычно отметила жалость в его глазах.

Неудивительно, что он ее узнал: ее физиономия была во всех новостях. Джулия сделалась знаменитостью, только слава эта была дурной. К таким, как она, не несутся с блокнотом и ручкой, не вздыхают «Ой, я просто обожаю ваше шоу!» или «В воскресенье вы сыграли как никогда!», чтобы затем попросить автограф. Слава такого рода привлекает к тебе все взгляды, но находиться в твоем обществе никто не спешит. Джулия знала, что к ней не подойдут. Ограничатся тем, что будут просто пялиться и жалеть.

«Это та самая, все дочку свою ищет, – будут думать они. – Да только без толку. Малышка пропала навсегда».

Джулию не заботило то, что другие считают ее поиски бессмысленными. То есть она и сама понимала, что вряд ли действительно найдет Анну спящей в кустах. Дело было не в том. Она просто не могла усидеть дома. Ей требовалось действие, пусть даже и бессмысленное.

Парк спускался к самой реке. Давным-давно кто-то сознательный соорудил там галечный пляж. Джулия вышла на берег.

Река, быстрая и чистая, вихрилась водоворотами, образующими случайные, хаотично меняющиеся узоры. На краткое время Джулия растворилась в них, но миг созерцательного покоя нарушило воспоминание об Анне, о тех днях, когда та только начинала ходить. Дочь упорно ковыляла к воде, и им приходилось то и дело ее останавливать. Наконец Брайан не выдержал, снял с дочери башмачки, разулся сам и сказал: «Ну, раз тебе так не терпится, давай, топай».

И принялся вместе с Анной шлепать по мелководью.

Джулия даже улыбнулась, вспомнив выражение личика Анны, когда та впервые ступила в холодную воду: испуг, удовольствие, страх, но больше всего – удивление незнакомому ощущению, миру, открывшемуся ей с новой стороны.

Джулия тоже разулась, стянула носки и присоединилась к Брайану с Анной. Они втроем принялись брызгаться и плескаться.

– Когда немного подрастет, обязательно прочитаю ей «Выдру по имени Тарка», – сказал Брайан. – Будет слушать и представлять нашу реку. А потом мы вместе придем сюда искать Тарку. Специально куплю ей бинокль, будем учить названия птиц, растений и зверей. Можно устроить даже пикник. Вот здорово!

В тот момент Джулия еще любила его. Она прекрасно помнила свое чувство. Ей казалось, что он – лучший отец в мире, единственный, кто мог быть ее мужем и отцом ее детей. Джулия представила, как Анна с Брайаном караулят Тарку.

Но ничего этого так и не произошло. Никаких пикников. Никаких «Выдр по имени Тарка».

Джулия почувствовала на щеках слезы. Ей захотелось туда, в бегущую воду, захотелось физически оживить воспоминание о дочери. Спустившись на пляж, она развязала шнурки кроссовок, сняла носки. Так спешила, что даже не закатала штанины джинсов. Ничего, высохнут. И вошла в реку.

Вода оказалась холоднее, чем помнилось Джулии, поэтому ощущения были не так приятны. Камни опасно скользили под ногами. Когда она добралась до середины, вода доходила ей уже до колен. Джулия переступила с ноги на ногу и вдруг почувствовала резкую боль.

Опустив взгляд, увидела осколок бутылки. От ступни потянулась закручивающаяся ленточка крови. Быстрое течение уносило ее прочь.

«Интересно, а рыбы любят кровь?» – мелькнула мысль.

Она так и стояла, зачарованная кровавыми арабесками, наслаждаясь острой болью, такой живой и настоящей. Зазвонивший в кармане телефон привел ее в чувство.

– Слушаю.

– Миссис Краун, – прозвучал голос Уинн, – у вас найдется минутка?

«Хоть целая жизнь».

– Конечно, – Джулия продолжала смотреть на кровоточащую ступню. Только бы не понадобилось накладывать швы.

– Похоже, мы тут кое-что нащупали, – сказала инспектор. – Исчез бывший школьный уборщик.

Джулия дернулась. Окружающее вернуло себе четкость.

– Что вы говорите? – воскликнула она. – Кто он?

– Уже год как на пенсии. Перед тем два года работал в школе. Переехал сюда из Данди и вот внезапно пропал.

– Думаете, это он похитил Анну?

– Мы этого не знаем. Однако он не появлялся в своей квартире уже недели две.

– То есть еще до похищения?

– Верно. Куда он отправился, никто не знает. Мы склонны считать это подозрительным, по крайней мере до тех пор, пока его не обнаружим.

– А почему он уехал из Данди?

– Мы как раз выясняем этот вопрос.

– Вы уже были у него дома?

– Были. Но следов пребывания там Анны не обнаружили.

– Это он, – прошептала Джулия. – Я чувствую.

– Пока рано об этом говорить. Не хочу внушать вам ложные надежды, но…

– Наверняка он, – перебила Джулия. – Не бывает подобных совпадений. Не бывает, и все!

– Каких только совпадений не случается, миссис Краун.

Но Джулия больше не слушала ее. Конечно, этот тип и похитил Анну. Наконец-то что-то сдвинулось с мертвой точки, наконец-то. Она представила старика, прячущегося в темной квартире, коварно ждущего удобного случая. Интересно, он сознательно выбрал Анну? Высматривал именно ее?

Какая разница, раз они уже напали на его след.

– Спасибо, – поблагодарила Джулия. – Звоните, когда будут новости. Хоть какие.

– Ну, разумеется, – ответила Уинн.

Джулия нажала на отбой и тогда только подняла ногу. От мизинца до свода стопы тянулась тонкая красная линия, унизанная бисеринками крови. Надо было идти домой накладывать повязку.

Едва она повернула на свою улицу, кто-то преградил ей дорогу. Лишь через несколько секунд Джулия поняла, кто это был.

Мисс Грегори. Любимая учительница Анны.

– Миссис Краун, – начала та, глаза у нее запали, казалось, мисс Грегори даже похудела. – Я вот пришла… – Девушка запнулась, стоя с открытым ртом, словно забыла нужные слова. – Хотела попросить у вас прощения. Ну, из-за Анны. Не стала звонить, мне казалось, что я обязательно должна прийти и сказать это вам лично.

Джулия вспомнила, где в последний раз ее видела. На записях камер видеонаблюдения. Мисс Грегори сопровождала детей, а потом начала болтать с родителями и хихикать.

Хихикала и болтала вместо того, чтобы приглядывать за Анной.

Джулия тяжело посмотрела на учительницу. Виновна ли эта девушка в исчезновении ее дочери? Возможно. Однако у Джулии не было сил на нее сердиться. Она просто стояла и смотрела.

Мисс Грегори нарушила молчание.

– Миссис Краун, я ужасно раскаиваюсь. Анна не выходит у меня из головы. Если бы можно было все отмотать назад! Все бы за это отдала. Все на свете! Школьная администрация советовала мне ничего вам не говорить, но я так не могу. Я обязательно должна попросить у вас прощения.

Так-так, значит, школа посоветовала ей молчать в тряпочку. Внутренний адвокат тут же сообразил, что они, вероятно, не хотят признать свою ответственность и готовятся к возможному суду. Но как матери Джулии было наплевать. По крайней мере – пока. Время судов еще наступит. Время спросить с Вествудской школы и этой мисс Грегори о том, что они натворили.

– Сейчас мне как-то не до того, – сказала Джулия, чувствуя себя вконец опустошенной. – Догадываюсь, что вы переживаете, но оставьте меня, пожалуйста, в покое.

– Миссис Краун, умоляю вас! Это разрывает мне сердце!

– Чего вы от меня хотите? Что мне нужно сделать? Сказать, что я вас прощаю? Прекрасно: я вас прощаю. Это ничего не меняет. Анна пропала. Вы как были виновны, так и остались. Точно так же, как и я сама.

– Я не прошу, чтобы вы меня простили, – дрожащим голосом произнесла мисс Грегори. – Я сама не знаю, чего хочу. Я… – она уже плакала и явно была готова закатить истерику. – Я просто хочу снова увидеть Анну.

Последние слова потонули в рыданиях. Джулия молча разглядывала ее. Было заметно, что случившееся повлияло на учительницу, возможно, шрам останется в душе на всю жизнь. Может быть, даже ей придется уйти из профессии, которую она явно обожает.

Однако Джулии ее было не жаль. Она могла испытывать единственную эмоцию. Одна мысль владела всем ее существом. Горе от потери дочери.

Обойдя мисс Грегори, она направилась к дому.

В кухне сидели Эдна с Брайаном. Эдна приготовила обед. Готовила она хорошо. Вставала к плите редко, но если уж делала это, приготовленные блюда соответствовали высочайшиим стандартам, которых Эдна придерживалась во всем. Фантазией она не отличалась, но и сложности ее не пугали. Брала какой-нибудь особенно заковыристый рецепт и скрупулезно ему следовала: ночь напролет мариновала мясо, осветляла консоме, выпекала суфле. Использовала только лучшие продукты, что уже было прекрасным началом. И все же ее блюда выходили какими-то безрадостными, что ли. Наверное, на результате сказывалось то, что они появились благодаря мрачной решимости, а не желания. Так, по крайней мере, думала Джулия. Кухня свекрови была изысканной, что правда, то правда, но в то же время – бездушной и несытной. Ей не хватало тепла и вкуса еды, приготовленной пусть и неумело, зато с любовью. Ощущалось лишь холодное совершенство хирургического скальпеля.

Где-то Джулия читала, что по тому, как человек танцует и готовит, можно судить о том, каков он в постели. Она никогда не видела Эдну танцующей, но, судя по ее готовке, выходило следующее: не слишком часто, но как можно тщательнее.

На сей раз она приготовила бефстроганов: наверняка тающий во рту. Джулия положила немного себе на тарелку и села за стол. Но смогла проглотить лишь несколько ложек. Отложила нож и вилку.

– Постарайся поесть, – наставительно сказала Эдна. – Тебе нужно набраться сил.

Рекомендация врача, а не совет любящей матери. Джулия помотала головой.

– Я в порядке.

– Тогда вина?

На столе стояла бутылка дорогого, темно-пурпурного итальянского вина. Уже наполовину пустая, наверняка в основном выпита Брайаном. Джулия снова покачала головой. После бессонной ночи в голове у нее и без вина стоял сплошной туман. Может быть, выпей она сейчас, вино бы ее усыпило, но вряд ли ей удалось бы спокойно проспать всю ночь и не видеть сны об Анне. А проснувшись в темноте, с пересохшим ртом и переполненным мочевым пузырем, она почувствовала бы себя еще хуже.

– Звонила инспектор Уинн, – сказала им Джулия, чтобы только прервать молчание. – Они кое-что там обнаружили.

– Правда? – подался вперед Брайан, не донеся стакан до рта.

– Какой-то бывший школьный уборщик. Вышел на пенсию год назад. До этого пару лет работал в школе, и вот уже две недели как исчез. Никто не знает, куда он делся.

– Негусто, – поморщился Брайан. – Возможно, просто совпадение.

– Возможно, – согласилась Джулия. – Но полиция считает это подозрительным. Смотри, как все сходится: одинокий, за шестьдесят, мотается по стране с места на место. Ненавижу мыслить стереотипами, однако…

Брайан кивнул. Теперь и он оживился, смотрел более внимательно.

– Не исключено. И что теперь?

– Будем ждать, – пожала плечами Джулия. – Но я думаю, это может сработать, Брайан. Я действительно так думаю.

– Вероятно, ты права, – сказала Эдна. – Дай бог, чтобы ты была права и Анна нашлась.

Наступило молчание. Все трое переваривали новость. Через несколько минут Брайан отложил нож и вилку. Еда на тарелке осталась почти не тронутой, но было ясно, что доедать он не собирается. Перевел взгляд с Эдны на Джулию и обратно.

– Мне сегодня звонил Саймон, – произнес он.

Саймон. Имя точно катком прокатилось по комнате.

– Правда? – спросила Эдна делано небрежным тоном, стараясь скрыть свое напряжение. – И что ему было нужно?

– Я послал ему имейл, написал, что случилось. Короче, завтра он прилетает.

– Хорошо, что ты встретишься с братом, – выражение лица Эдны не изменилось.

Брайан не ответил, похоже, не знал, что сказать.

– Лаура тоже прилетает? – нарушила молчание Джулия.

– Нет, она останется дома с детьми.

– Благодарю тебя, господи, за малые радости, – пробормотала Эдна. – Лаура – последнее, что нам сейчас нужно.

– Она вполне нормальная, – возразила Джулия.

Они с Лаурой виделись только два раза. В ту пору, когда Джулия только начала встречаться с Брайаном. И та ей очень понравилась. Лаура была смешливой, дерзкой на язычок и полна самоуверенности. А еще она была честной и говорила то, что думала. Утверждала, что поступает так по совету своего психотерапевта: якобы держать все в себе – это то же самое, что забивать полки кладовки ненужной рухлядью, то есть откладывать проблемы на будущее.

– Ядовитая гадина, – отрезала Эдна.

При всем кошмаре ситуации Джулия не выдержала и расхохоталась.

– Да ладно, Эдна. Не так уж она плоха. Вы просто толком не общались, вот и все.

– Джулия, – проговорила Эдна, – давай ты не будешь судить о том, чего не знаешь.

– Ну, и что же такого плохого она совершила? – поинтересовалась Джулия.

– Убедила моего сына бросить меня, – с этими словами Эдна откинулась на спинку стула. – Сказала, что я – источник «негативной энергии» в его жизни, так она выразилась. Больше того, говорила это везде и всюду. Даже чужим людям.

– В конце концов, у нее есть право на собственное мнение, – сказала Джулия, подумав про себя: «И, похоже, Лаура не ошиблась».

– Наверное. Но мне необходимо поддерживать собственную репутацию, а тут болтовня этой говнюшки. – Эдна редко ругалась, это всегда означало, что она всерьез рассержена. – Мне пятна на солнце ни к чему, – добавила свекровь. – Хотя тебе этого, конечно, не понять.

– Что ты имеешь в виду? – Джулия почувствовала нарастающий гнев.

– Люди о тебе высокого мнения, – пояснила Эдна. – Но безупречной репутации не бывает, правда? Особенно среди тех, кто знает тебя как облупленную.

– Вы о Крисе? – воскликнула Джулия. – Опять? Но это же было еще до того, как мы с Брайаном поженились. Причем задолго до того. Мы с твоим сыном и встречаться-то, по сути, не начали. И тебе это, кстати, прекрасно известно.

В университете у Джулии был короткий романчик, если это можно так назвать, с неким Крисом, который был старше ее. Примерно через два месяца после того, как она познакомилась с Брайаном. Джулия и сама не знала, зачем ей это понадобилось: Крис был женат, имел двоих детей, так что ни к чему эта история привести не могла. А она уже влюбилась в Брайана. Скорее всего, дело было вот в чем: Джулия сознавала, что с Брайаном она надолго. По крайней мере, так ей тогда казалось. Вот ей и захотелось гульнуть напоследок, типа проверить свои чувства к Брайану. Подруга жены Криса застукала их в пабе, и все выплыло наружу. Она сказала его жене, та раззвонила знакомым и через несколько дней бросила мужа. Крис сперва не особенно огорчался, решил, что раз теперь свободен – можно встречаться с Джулией в открытую. Он действительно влюбился, куда сильнее, чем рассчитывала Джулия. Как положено английскому мужчине его возраста, Крис предпочитал скрывать свои чувства под панцирем из цинизма и хохмочек, и когда Джулия объявила, что между ними все кончено, был раздавлен горем.

Брайан гордо крепился несколько недель, пока ее не простил и все не вернулось на круги своя. Ну, если, конечно, не считать Криса: тот начал пить и вскоре потерял работу.

– Послушай, Эдна, – устало произнесла Джулия, – зачем ты снова вытащила на свет эту историю? К чему?

– Я просто хотела обратить твое внимание, что у меня имеется репутация, а людишки вроде Лауры ее пятнают. Тебе твоя репутация безразлична, а мне – нет. Репутация, дорогая, сродни девственности, ее теряешь раз и навсегда.

– По-моему, у меня прекрасная репутация.

– Очень может быть. Но едва ли кто удивится, если выйдет наружу, что Крис – не первый, чью семью ты разрушила. Или не последний.

Джулия с шумом отодвинула тарелку. Целую секунду она была уверена, что сейчас запустит ее в свекровь. Она не понимала, почему Эдна так старается ее обидеть. Или теперь, когда брак с Брайаном практически развалился, свекровь не желает держать свои истинные чувства в узде? Момент, однако, был выбран крайне неподходящий.

Джулия встала.

– Мы все в напряжении, однако это не причина, чтобы хамить, – она взглянула на Брайана. – Пойду приму душ. Приятного вам аппетита.

Девочка проснулась.

Девочка плачет.

Она не должна бы делать ни того ни другого.

Мы не должны были позволить ей этого. Мы не должны допускать ошибок. Но как их избежать? Мы правильно рассчитали дозу. Учли вес, возраст, концентрацию снотворного, уже циркулирующего в жилах. Вовремя дали очередную порцию. Все должно было идти как по маслу. Ошибка исключалась.

И тем не менее это произошло, девочка пронзительно плачет.

Крики – это ничего. Кричи не кричи – никто не услышит. Некому тут слышать. Проблема в другом: она проснулась. А следовательно, она в сознании. Раз кричит, значит, понимает, что находится не там, где должна была быть.

Значит, вспоминает и запоминает. Кое-что о нас, в частности, чего ей помнить не положено. Однако соответствующее лекарство опасно для детей, а она и так уже его принимала в тот день, когда мы ее забрали. Давать ей еще рискованно. Мы ведь не хотим ей повредить.

Не хотим и не должны. Ее час грядет, а нам потребуется идеальная девочка. Безупречная. Совершенно невредимая. Только так, и никак иначе. Если по-другому, ничего не получится.

Вот только воспоминания… Придется, значит, лекарство. Да будет так. У нас нет выбора. Мы это ясно понимаем. Нам это решение не нравится, но придется смириться. Это, кстати, одна из сильных сторон нашей натуры. Мы умеем подстраиваться. Мы очень практичны. Мы управляем событиями. Заставляем других исполнять нашу волю. Мир был бы куда более приятным местом, если бы таких, как мы, было больше.

Таким образом, лекарство. Так-то вот. Решено и подписано. Мы сделали выбор.

В конце концов, из подобного и состоит жизнь, разве не так? Решения, решения, решения… Мы умеем их принимать. И самым главным было похищение этой девочки. Это было рискованно. Потребовалась смелость. После такого о чем еще рассуждать?

Мы это сделаем. И как можно скорее. Прямо сейчас.

Мы знаем, что для этого нужно. Направляемся к тайнику, совершенно секретному, ищи не ищи, все равно не найдешь, набираем жидкость в шприц.

После чего идем к другому тайнику. Этот дом кишмя кишит тайниками. Их тут хватит на сто лет вперед. Потому-то нам здесь так покойно живется, не более чем еще один секрет в длинной череде. Нам нравится вспоминать о них. И мы чувствуем себя прекрасно, размышляя о том, что уже сделано и что еще следует сделать.

Открываем дверь и делаем шаг в темноту.

– Тсс… – произносим мы, беря девочку за обе руки.

Прежде чем она успевает рыпнуться, зажимаем ее между коленями и нащупываем вену.

– Прости, малышка, – говорим мы совершенно искренне.

Ничего не попишешь, у нас просто нет выбора. Ты не должна ничего помнить.

Полночь. А может быть, час ночи. Или два… Джулия не знала. Обхватив себя за колени, она скорчилась на кроватке Анны.

Анна пропала. Надо было окончательно с этим свыкнуться. Она исчезла. Джулия обвела взглядом комнату дочери. Книжки по мультяшному сериалу «Мистер Мен и маленькая Мисс», плюшевый слоненок, с которым она всегда засыпала, комод с ее одеждой – верхний ящик приоткрыт, оттуда свисает уголок красного комбинезончика. Когда-то Джулия полагала, что те, кто сохраняет комнату любимого человека как алтарь, немного не в себе. Теперь-то она таких поняла. И помыслить было нельзя что-нибудь здесь тронуть. Эта комната – книжки, разбросанные игрушки, запах – была словно отпечаток живой Анны, ее личности, интересов, формирующегося характера.

Одеяло осталось скомканным в изножье кровати, как его откинула Анна, поднявшись и побежав в родительскую спальню три долгих дня назад. Правда, родитель там был только один – мама, к которой и прильнула дочка. Отец спал в другой комнате.

– А где папочка? – спросила Анна.

– Наверное, уже спустился вниз, – соврала Джулия, сжимая дочь и думая о том, как трудно будет рассказать ей о разводе. Решила, что это подождет, и бездумно наслаждалась, баюкая дочь в своих объятиях.

Это было ее последним воспоминанием об Анне. Через несколько минут они вылезли из постели и спустились вниз. У Джулии на то утро была назначена встреча, так что она быстренько собралась и уехала, одевал и кормил дочь Брайан.

Только перед тем, как выйти за дверь, Джулия чмокнула Анну в макушку.

– Пока, солнышко, – бросила она. – Хорошего тебе дня.

– Пока, мамулечка, – ответила дочка. – Я буду по тебе очень скучать.

– И я тоже, родная.

Теперь, стоя посреди комнаты и не сводя глаз с пустой кроватки, Джулия гадала, увидит ли она когда-нибудь свою дочь или в тот раз попрощалась с ней навеки.

Это может случиться в любой момент. Каждый день, в любой стране, в любом уголке мира люди весело говорят тем, кого любят: «Пока!», или «Аu revoir!», или «Аuf wiedersehen!», не думая, что это – в последний раз. Наверное, оно и к лучшему. Знай мы о надвигающейся беде, начали бы волноваться о том, что каждое расставание может стать последним, и оказались бы неспособны ничего делать. Впали бы в ступор от страха.

Кто-то из великих, вроде бы Оруэлл заметил, что каждый год мы, сами того не зная, переживаем важную дату: годовщину своей будущей смерти. Но оказывается, имеются и другие неизвестные нам и нежеланные годовщины. Так, например, Джулия не подозревала, что именно тот день станет днем исчезновения ее дочери.

Тем днем, когда Джулия перестанет быть матерью. Может быть, она уже перестала ею быть? Вдруг Анна уже мертва? Неужели Джулия больше никогда не испытает волнения, тревоги и восторга, глядя на спящую дочь? Не почувствует трепета и удивления, глядя на рожденное ею существо? Нет-нет, этого не может быть, такое просто немыслимо. Стиснув кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони, Джулия сосредоточилась на боли, лишь бы отвлечься от мыслей.

Бесполезно. Перед ней голой пустыней лежало будущее без Анны. Мрачное, тусклое, безрадостное.

Она опустилась на кровать дочери и стала ждать, когда мучения отпустят ее. Времени на это потребовалось немало.

Итак, правда о безалаберной мамаше выплыла наружу. Мы так и представляем ее потягивающей вино в баре или развалившейся в кресле, пока маникюрша в белом халатике, согнувшись, обрабатывает ей ногти. При этом она распространяется, что дочь – это все, что есть у нее в жизни, единственное, что наполняет смыслом ее существование.

А сама даже не потрудилась вовремя приехать и забрать девочку после уроков.

Опоздала и не забрала дочь. На первый взгляд звучит невинно, подумаешь – с каждым может случиться. Какое же это преступление, чуточку опоздать? И тем не менее! Бывают случаи, когда ничтожное опоздание приводит к потере чего-то очень-очень ценного. Когда это опоздание ставит под удар прекрасный, совершенный цветочек.

Быть родителем – это огромнейшая ответственность. И данная мать свой экзамен провалила. За что и была наказана. Мы же, в отличие от некоторых, испытание выдержали: девочка у нас.

Цветочек спит. Когда утром мы к ней входили, ее веки дрогнули, но и только.

На сей раз мы все сделали правильно. Лекарство усыпило ее на всю ночь, а утренняя доза – еще на двадцать четыре часа. Вчерашней ошибки мы больше не повторим.

Прекрасная работа. То, другое лекарство, оказывающее влияние на память, нам неприятно, в конце концов, девочка слишком мала. Однако самое простое успокоительное средство угрозы для нее не представляет. Можно давать его столько, сколько нужно. Впрочем, осталось недолго. Время почти пришло.

Когда час исполнения нашего плана пробьет, мы об этом узнаем.

Сейчас еще рано.

Но он пробьет совсем скоро.

Джулия устроилась на кухне с ноутбуком. Голова болела так сильно, что в глазах двоилось. Поспать удалось всего часа два. Два часа непрерывных кошмаров. Остаток ночи она пролежала в темноте, то и дело проверяя, не пришла ли эсэмэс, не звонил ли кто-нибудь, чтобы рассказать новость об Анне или, на худой конец, о треклятом уборщике. Который, она точно это знала, и похитил ее дочку и которого нерасторопная полиция до сих пор не нашла. Человек сгинул без следа. Кто же еще может быть похитителем, верно? А иначе зачем исчезать? Как только его обнаружат, найдется и Анна, Джулии сразу же позвонят. Телефон упорно молчал.

На рассвете она встала, спустилась на кухню и принялась просматривать новости. Умом понимала, что ничего хорошего она там не обнаружит, кроме дополнительной головной боли и нервотрепки, но все равно делала. Словно стремилась себя наказать.

Все оказалось даже хуже, чем она себе представляла.

«БЕЗАЛАБЕРНАЯ МАТЬ НАМЕРЕВАЛАСЬ БРОСИТЬ СВОЮ ДОЧЬ!

Как выяснилось только вчера, мать исчезнувшей Анны Краун собиралась в самое ближайшее время оставить свою семью. Это вскрылось вскоре после того, как распространилось известие о том, что Джулия Краун опоздала в школу и даже не позвонила и не предупредила учителей. Ее вопиющая халатность стала ключевым звеном в деле о пропаже девочки.

Миссис Краун выглядит весьма неоднозначной фигурой. С одной стороны, она страдающая мать, с другой – трудно не прийти к заключению, что она каким-то образом виновата в произошедшей трагедии: не приехала за дочерью и намеревалась уйти из семьи».

Руки Джулии тряслись. Им было мало обвинить ее в халатности, теперь они раскопали и о ее желании развестись с Брайаном, приплетя его к утверждениям, будто она собиралась бросить дочь.

Она, конечно, ничего такого делать не собиралась, но кого это теперь интересует, правда?

Джулия продолжила читать. Оказалось, первая статья – это еще цветочки. Прочие не слишком церемонились, намекая даже на ее возможную невменяемость. Как выразился один из этих типов, «какая нормальная женщина захочет бросить пятилетнюю дочь и мужа? Только та, которая постоянно опаздывает и не забирает вовремя дочь из школы. Решающая все свои проблемы необдуманными и опрометчивыми поступками». Некоторые прямо намекали на то, что она замешана в исчезновении Анны.

И публика с восторгом подхватила этот намек. Рыцари без страха и упрека из «Твиттера» вывалили на всеобщее обозрение свои самые гнусные фантазии:

«да ана просто чокнутая убила ребенка #ДжулияКраун #ЧокнутаяМамаша»

Это было ответом некоему существу под ником @ DB2FCT, написавшему:

«Женщина, решившая оставить своего ребенка, вполне способна его УБИТЬ #ДжулияКраун #НедостойнаяМать»

Хэш-тег #НедостойнаяМать стремительно набирал популярность, о чем говорило растущее количество просмотров.

«таких надо просто стерилизовать #ДжулияКраун #НедостойнаяМать»

«Я вот не могу иметь детей. А такие, как эта, могут. Позор!!! #ДжулияКраун #Недостойная Мать»

«Эта сучка симптом краха современной Британии #ДжулияКраун #НедостойнаяМать»

Похоже, больше всего их взбесило то, что она якобы собиралась бросить Анну. Бред какой-то: народ взбудоражило единственное преступление, в котором она виновна не была. Наряду с горем и чувством вины в душе у Джулии вызревала обида. На нее много что можно было повесить, только не это.

Единственной ложью они не ограничились. По мере того как Джулия листала страницы браузера, всплыла еще одна: о любовниках. Большая часть газет избегала публиковать подобное, но одна, то ли самая наглая, то ли особенно уверенная в своих адвокатах, тиснула-таки «разоблачительную» статью. Новость мгновенно разнеслась по «Твиттеру», уже с новым хэш-тегом, ставшим даже более популярным, чем все предыдущие: #ДжулияКраун#Шлюха

«Таскалась по мужикам пока похищали ее дочку #ДжулияКраун#Шлюха»

Это было уже чересчур. Джулия захлопнула крышку ноутбука. Взгляд уперся в картину, висевшую над камином. Пейзаж маслом: золотой пляж под ярко-голубыми, бездонными корнуэльскими небесами. Один из тех, которые сотнями продаются в местных художественных салонах. Живописцу не хватало ни мастерства, ни воображения, однако ему удалось поймать какую-то глубинную сущность тамошнего морского побережья. Пусть даже ваши воспоминания далеки от истины, именно так вы потом вспоминаете о своем отпуске, сидя зимой в унылом офисе и слушая коллег, бормочущих по телефонам, или стук пальцев по клавиатурам. В этот момент летний отдых на море представляется вам совершенно так же, как на этой картине: сплошные золото и лазурь, безупречные, бесконечно манящие.

Как бы ей хотелось сейчас попасть туда. Поваляться на теплом песке, затем окунуться в свежие морские волны и так до бесконечности, пока ее тело окончательно не растворится во всем этом. И никогда не вернется к нынешней буре.

Интересно, что она сама думала прежде, слыша подобные истории, следя за телерепортажами и читая статьи в Интернете? Не чувствовала ли злорадного ликования при виде чужих страданий, вместе с тем осуждая наглых журналюг, беспардонно вываливающих на всеобщее обозрение грязное белье во имя обогащения жадных издателей?

Да, может быть, и чувствовала. Но не ощущала себя соучастницей, поскольку не покупала их мерзкие листки и не подписывалась на их поганые веб-сайты. То есть вроде бы не спонсировала их, но все же почитывала выложенный в свободный доступ контент, а ее клики и бездумные комментарии добавляли ему веса, возбуждая общественный интерес. Точнее – общественное любопытство. Которое и было raison d’être всего этого цирка уродов.

А теперь Джулия угодила в самую середку. Столкнулась лицом к лицу со злобным морализаторством, превратившим мать пропавшей дочери в преступницу. Отвратительная современная версия публичного побития камнями. Люди жаждут жареных фактов, и преступная, безалаберная, распутная мать им как нельзя кстати. Что может быть лучше страдающей матери? Только страдающая мать-шлюха, разрушительница семейного очага.

Хотя Джулия такой не была.

Не было у нее никаких любовников, дочь бросать она тоже не собиралась. И что с того? Это же игра! Где ложь-то? Хотела она развестись? Хотела. Прибавим еще явную нерадивость – и готов враг общества номер один.

Но откуда все-таки они узнали? О двух ее самых больших неудачах в жизни: утрате дочери и несостоятельности как жены? Есть только одно объяснение. Единственный человек, который мог все рассказать, хотя зачем ему это понадобилось, Джулия не понимала.

Она положила ноутбук на сосновую кухонную стойку и потопала вверх по лестнице. Настало время – им с мужем нужно было поговорить.

В их бывшей гостевой комнате ощутимо воняло. По спертому воздуху и неподвижности тела на постели Джулия догадалась, что Брайан спит. На рассвете она слышала, как в кухне звякнуло стекло и хлопнула дверца шкафчика. Спустившись вниз, обнаружила в раковине пустой стакан, на ободке которого остался липкий след его губ, след дешевого бурбона. Джулии стало противно.

Неудивительно, что он заснул. Сон, пусть даже пьяный, стал для них обоих великой драгоценностью, но ждать, пока муж проснется, Джулия не могла. Успеет еще отдохнуть. У него будет вагон времени.

– Брайан! – позвала она. – Брайан, проснись!

Он не пошевелился. Нога, бледная и худая, свешивалась с края кровати. Внезапно ее затопила волна сожаления. Не из-за дочери, а из-за того, что случилось между ней и Брайаном. Сожаление о неудавшемся браке, о той жизни, которую они собирались прожить вместе. Она не могла понять, как они дошли до такого, как допустили, чтобы все закончилось так печально. Единственное объяснение, которое вертелось в ее в голове: за годы, прошедшие после их первой встречи, оба они выросли, но вместо того чтобы срастись воедино, разъединились. Как бы там ни было, они стали новыми людьми, совершенно не подходящими друг к другу.

– Брайан! Вставай!

От резкого окрика тот заворочался, неразборчиво забормотал. Что-то вроде: «Убирайся, оставь меня в покое».

– Брайан, нам надо поговорить.

Он распахнул глаза. На лице проступило напряженное, тревожное ожидание.

«Вот дерьмо!» – сокрушенно подумала она, почувствовав, несмотря на злость, жалость к мужу. Хуже того, что она собиралась сделать, и придумать было нельзя. Он вообразил, что Джулия будит его, чтобы сообщить новость об Анне. Хорошую новость, разумеется, раз она не рвет на себе волосы.

Брайан приподнялся на локтях.

– Они ее нашли, да? – спросил он. – Или того уборщика?

«Дерьмо! – Джулия отрицательно покачала головой. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо».

– Нет, – сказала она. – Но мне надо с тобой поговорить.

Надежда на его лице сменилась отчаянием, затем полным разочарованием, отражая, словно в зеркале, состояние его души. Гнев Джулии стремительно испарялся.

– Потом, – промычал он, опять заваливаясь на подушку.

– Сейчас, – уже более мягко сказала Джулия. – Извини, но…

Он ничего не ответил. Джулия так и стояла в дверном проходе.

– Брайан, это важно.

Он повернул голову и посмотрел на нее.

– Ты это нарочно, да? – спросил он. – Разбудила меня, чтобы я решил, будто у тебя хорошие новости?

– Нет, я не нарочно.

– Ну да, конечно. Как же, не нарочно.

– Правда. Я такое бы не сделала и злейшему врагу. У нас с тобой имеются проблемы, довольно серьезные, но ты ведь не мой злейший враг. Отнюдь.

– Чего тогда тебе надо? О чем нам с тобой говорить?

– Сам знаешь.

– Ничего я не знаю.

– Скажи, зачем ты это сделал, Брайан? – спросила Джулия, закрывая глаза.

– Что?

Почему-то она решила, что нужно дать ему шанс исповедаться. Вряд ли это могло исправить причиненный им вред, но, по крайней мере, они смогли бы поговорить как взрослые люди. Если же он примется все отрицать, то разговор превратится в бессмысленное препирательство.

– Ты знаешь.

– Не знаю. Так что я еще натворил?

– Брайан, сейчас не место и не время. Давай будем честными друг с другом.

– Хорошо, давай. Почему бы тебе для начала не объяснить, что я такое сделал, а затем я скажу, делал я это или нет? Обещаю, отвечу как на духу. В конце концов, что мне терять? После того, что сделала ты сама.

– Ладно, – согласилась Джулия. – Зачем ты им все растрепал?

– Это прессе, что ли?

Джулия кивнула, чувствуя торжество: он признался! Но длилось оно недолго. Что-то было не так. Брайан отреагировал слишком спокойно и обыденно. Словно его подлое предательство было само собой разумеющимся поступком.

– О прессе, о прессе. Так зачем ты это сделал?

– Даже и не думал. По-моему, мы еще вчера об этом поговорили. Должно быть, это кто-нибудь из родителей или из школы. Во всяком случае, не я. С чего ты вообще это взяла?

– Я не о том. Я о другом.

– О чем же?

И тут до нее дошло, что он еще не читал сегодняшних новостей. Решил, что она толкует о вчерашней статье. Лжец из него был неважный. Как и актер. Настолько правдоподобно сыграть полное неведение он бы не сумел. Следовательно, об их распавшемся браке раззвонил действительно не Брайан. И не он сочинил ложь о ее изменах и намерении бросить Анну. Брайан был не из таких, кто лжет не моргнув глазом, а на допросах ведет себя как завзятый партизан. Захоти он даже соврать, сломался бы при первом нажиме. Когда они только начали встречаться, Джулия узнавала, что он купил ей на Рождество или день рождения, просто спрашивая: «Ювелирное украшение? Что-то из одежды? Абонемент в спа-салон?» Стоило ей угадать тип подарка, его отнекивание приобретало иной, более мрачный оттенок, и Джулия понимала, что попала в точку. Тогда она начинала задавать уточняющие вопросы: «Кольцо? Цепочка? Браслет? Бриллианты? Серебро? Золото?» Милая игра, которая теперь закончилась навсегда.

– О, там много чего понаписано! На любой вкус.

– Где – там?

– В Интернете. Обо мне.

– Например?

– Например, что наш брак развалился, потому что я хотела уйти, оставив Анну тебе.

– А ты хочешь? Было бы неплохо.

– Не надейся. Перетопчешься. Мы бы договаривались… Я хочу сказать, мы договоримся о совместной опеке. Ты хороший отец и нужен Анне. Я ей тоже необходима. И уж разумеется, я не собиралась ее бросать.

– Ну, – протянул он, – чего сейчас-то об этом рассуждать…

– Еще они утверждают, что у меня есть любовник, ради которого я и собиралась бросить семью.

– А он есть?

– Нет.

Джулия замолкла. Она ясно видела, что ему на самом деле все это безразлично. У него на лице было написано: «Извини, но это твои проблемы». И он был прав. Это ее проблемы. Ей в одиночку придется отстаивать свою репутацию. Переживать косые взгляды коллег и клиентов, шепотки по поводу ее профнепригодности: какой же она адвокат по бракоразводным процессам, если устроила подобный ералаш в собственной жизни? И никому не интересно, что все это – ложь. Доказать-то она ничего не сможет. Как доказать, что у тебя нет любовника? Можно доказать только его наличие: фотографии, записи с камер, пробы ДНК… Но доказать отсутствие? Все, что тебе остается, – это отрицать.

Ко всему прочему она может отрицать лишь часть обвинений: «Любовника у меня не было, дочь я бросать не собиралась, но я действительно хотела развестись и опоздала за дочерью в школу».

Не очень-то убедительно. Даже если каким-то чудом ей удастся на этом настоять, пятно все равно останется. «Говнюшка», – как выразилась бы Эдна. Да, свекровь оказалась права.

Хотя… Есть один способ. Из арсенала политиков. Отрицать все скопом. Но в этом случае ей понадобится помощник. Джулия набрала в грудь побольше воздуха.

– Я хочу заявить, что не собиралась бросать Анну и что никакого любовника у меня не было, – она сделала паузу. – И что не собираюсь с тобой разводиться.

– Но ты же собираешься, – возразил Брайан. – Тебе хочется новых, более волнующих ощущений. Сама мне это говорила. А я – зануда. У меня интересов никаких нету. А что до твоих публичных заявлений… Возможно, в твоей новой жизни найдется место для приятеля, но не для Анны. Откуда мне знать?

– Ну, пожалуйста, пожалуйста, скажи им, что я не собиралась разводиться! Они пишут, что я объявила тебе об этом неделю назад. Ты мог бы дать опровержение.

– Мог бы, – согласился Брайан. – Но, во‑первых, это вранье, а во‑вторых, будет смотреться довольно странно, когда после моего заявления ты свалишь через несколько недель или через несколько месяцев, или когда там ты планируешь оставить меня в покое, – он отвернулся к окну. – В общем, разбирайся со всем этим сама, Джулия. Как хочешь, так и разбирайся.

В его голосе послышалось скрытое ликование, взбесившее Джулию. Может, он ничего и не говорил прессе, но случившимся был доволен, она это видела. Просто наслаждался своей властью, возможностью отказать.

И Джулия сделала то единственное, что пришло ей в голову. Хлопнула дверью. Звук вышел похожим на ружейный выстрел. Представила, как Брайан от неожиданности подпрыгнул на кровати.

Так себе утешеньице.

Так у нее, оказывается, любовник был. Что и неудивительно. Очень на нее похоже. Опаздывает за дочерью, никого об этом не предупреждает. Безответственная, эгоистичная, у таких всегда на первом месте – собственные интересы, за рамками которых они ничего не видят. Почему бы ей действительно и не иметь любовника? Такие всегда находят себе оправдание:

Я была несчастлива в браке.

Мне просто захотелось. Я не в состоянии совладать со своими эмоциями.

Я чувствовала себя неудовлетворенной. В жизни всегда следует стремиться к чему-то большему.

Куда же подевалось умение «стойко переносить невзгоды»? Как насчет «интересы семьи превыше личных»? Или интересы общества? А как насчет самопожертвования? Опять же – долга?

Вот так задумаешься, бывает, о том, что же случится с этой страной, начнись война… А случится вот что: мы ее проиграем. Люди бросятся спасать себя любимых и откажутся воевать. Будут ждать, что кто-нибудь пойдет в бой вместо них. В итоге они спасутся, но обрекут страну на гибель.

Вот в чем проблема современных людей. Тебе грустно? Прими таблетку. Работа кажется слишком тяжелой? Увольняйся. Брак переживает не лучшие времена? Разводись. Чистейший, дистиллированный эгоизм. И при этом все апеллируют к собственным эмоциям. «Я несчастна». «Я постоянно нахожусь в напряжении». «Я хочу чувствовать себя любимой». Эмоции служат единственным мотивом для поступков.

Так не годится. Неужели люди не понимают, что причина их несчастий в них самих? Человек может сменить работу, но свои проблемы он притащит с собой. Нет, людям необходимо вновь научиться терпеть. Для того чтобы стать крепче.

Вот она теперь и научится, эта мамаша. Для начала научится быть несчастной. Когда эта история закончится, она будет рада даже своему браку без любви. До нее дойдет, что такое настоящее горе.

Уразумеет, что она потеряла.

Зато нам досталась эта девочка. Спящая красавица. Чистая и неповрежденная.

И совсем скоро – час истины.

«КУДА ДЕЛСЯ ДЕДУШКА?

Итак, в трагической, но вполне отвечающей духу нашего времени саге об Анне Краун новый поворот. Вчера нам удалось узнать, что полиция занимается розысками Джеймса Крауна, деда пропавшей девочки, бесследно исчезнувшего пятнадцать лет назад.

Шестидесятисемилетний мистер Краун, бывший директор престижной Талстерской школы для одаренных детей, внезапно пропал, формально даже не уволившись. Это произошло во время летних каникул 1999 года. Школьная администрация категорически отказалась дать нам комментарии.

Инспектор Уинн из полиции графства Чешир, руководящая расследованием, призвала мистера Крауна срочно откликнуться.

– Мы считаем, что он может располагать сведениями, важными для хода расследования, – сообщила она. – Нам требуется побеседовать с ним как можно скорее. Мы просим мистера Крауна или того, кто знает о его местонахождении, срочно связаться с полицией.

Расследование продолжается».

У дома околачивалось уже целых пять репортеров. Джулия следила за ними, притаившись у окна спальни. Один сидел в машине, уткнувшись в смартфон. Остальные четверо, собравшись в круг, о чем-то трепались и жизнерадостно ржали. Через некоторое время подкатил темно-синий «Форд Фокус», из которого вылез еще один репортер, победно размахивавший над головой газетой. Джулия различила крупные красные буквы: «Дейли уорлд».

Остальные тут же окружили его и принялись читать. Толстяк в спортивных штанах и серой футболке в притворной досаде хлопнул себя по лбу, демонстрируя пятна пота под мышками.

Джулия придвинула ноутбук и открыла сайт «Дейли уорлд».

Заголовок статьи говорил сам за себя:

«НЕУЖЕЛИ НАШИ ДЕТИ НЕ ЗАСЛУЖИВАЮТ ЛУЧШЕГО?!

После недавних трагических событий возникает закономерный вопрос: неужели наши дети не заслуживают ничего лучшего? Младенцы, гибнущие под носом у социальных работников? Двенадцатилетки, попадающие в «неотложку» в состоянии алкогольного отравления? Малыши, исчезающие, едва выйдя за ворота школы, поскольку их родительницам недосуг их вовремя забирать?

Наше общество должно спросить у себя: как получилось, что в ХХI веке, в промышленно развитой стране, столетиями бывшей локомотивом мирового прогресса и маяком свободы, происходят подобные безобразия?»

Внизу в качестве наглядного примера морального разложения нации помещалась фотография Джулии.

Фото, видимо, было взято из «Фейсбука»: Джулия на свадьбе своей подруги Мэй. Ей тогда было двадцать пять. Слегка наклонилась вперед, и декольтированное платье приоткрывало чуть больше, чем она обычно себе позволяла. В одной руке – бутылка шампанского, в другой – сигарета. Глаза остекленело смотрели в объектив, Джулия явно была пьяна.

Подпись гласила: «Джулия Краун во всей красе».

Ну вот. Теперь все будут уверены, что она горькая пьяница и заядлая курильщица.

Интересно, кстати, что хуже с точки зрения общественной морали? Пропустить стаканчик все они и сами не прочь, алкоголь в небольших количествах – это нормально. Проблема – злоупотребление им. Если ты не знаешь меры, значит, не способен к самоконтролю, а отсюда и безответственность. Что полностью вписывается в нарисованный прессой портрет Джулии. Тогда как курение же – порок чистой воды. А, что тут гадать! Фото определенно доказывало: ей свойственны оба этих греха.

И не важно, что этой фотографии десять лет, а дочери – только пять. Что она-то тогда как раз была сравнительно трезвой, по крайней мере, именно ей пришлось укладывать в постель вторую подружку невесты, насосавшейся водки под завязку.

Настоящим рыцарям без страха и упрека правда не требуется. Все, что им нужно, – это зрелище, игра.

Мелькнула мысль распахнуть окно и заорать писакам, чтобы убирались. Или даже самой выскочить к ним и расцарапать в кровь их мерзкие рожи. Но нет. Ни к чему хорошему это бы не привело.

Она попала в ловушку. Когда-нибудь это, конечно, закончится. Так или иначе.

А потом зазвонил телефон.

Номер инспектора Уинн.

Номера часто звонивших Джулия вносила в память телефона, так что при их звонках на экране высвечивалось имя. Однако номер Уинн Джулия сохранять не стала. Ей казалось, что это закрепит нынешнюю ситуацию. Тем не менее номер она узнала сразу. Еще с первого звонка цифры впечатались в ее память, словно подсознание понимало, насколько они важны, и поместило на самую ближнюю полку. Где находится то, чего забывать нельзя ни в коем случае.

Между прочим, Анна утверждала, что у нее в животике имеется особый «ящичек» для шоколадок, печенья и конфет, то есть для сладостей. За обедом дочь откладывала в сторону нож с вилкой и объявляла, что она так наелась, что в нее не влезет больше ни кусочка брокколи, цветной капусты или морковки. Однако десять минут спустя просила мороженое. Или йогурт. Или торт.

– Мороженое? – с улыбкой «удивлялась» Джулия. – А говорила, что наелась до отвала.

– Я наелась едой, – отвечала Анна, понимавшая под «едой» все несладкое. – А вовсе не мороженым. Мороженое пойдет в особый ящичек.

Как ни странно, дочка, похоже, была права. Сколько раз Джулия, съев в ресторане жирный суп с хлебом, кряхтя приканчивала огромную отбивную, уверенная, что не сможет больше проглотить ни кусочка. Но стоило официанту поинтерсоваться, не желает ли она десерт, скажем, немного сорбета или крем-брюле, как Джулия обнаруживала, что желает. Что для крем-брюле местечко таки найдется. Короче, «особый ящичек» – объяснение ничуть не хуже прочих.

Она взяла телефон.

– Миссис Краун? Говорит инспектор Уинн. У меня для вас кое-какие новости.

«Кое-какие новости…» Мир Джулии сжался в точку, она пыталась понять по этим двум словам, что это за новости. Хорошие? Плохие? Или ничего особенного?

– Мы отыскали Ламберта, того самого уборщика.

– А Анну? Она у него?

– Мы пока с ним не контактировали, только узнали, где он находится. Полиция уже выехала на место.

– Где он?

– В Шотландии. В местечке под названием Лох-Мари. Далековато от нас, поэтому потребовалось столько времени. Там легко спрятаться. Мы обратились с просьбой ко всем, кто что-либо знает о Ламберте, позвонить в полицию. И с нами связался владелец одного коттеджа. Ламберт находится там уже три недели и собирается пробыть еще три.

– А Анна? Анну тот человек видел?

– Нет. Ламберт снял коттедж только для себя. Он приехал туда впервые.

Джулия машинально кивнула. Звучало слишком хорошо. Чересчур похоже на место, куда типичный похититель увозит ребенка.

– И что теперь? – спросила она.

– Тамошние констебли уже отправились к нему. Будут через два часа. Как только что-нибудь выяснится, я с вами свяжусь.

– Спасибо, – сказала Джулия и, помолчав, добавила: – А вы… Как вы сами думаете, инспектор, на этом все закончится?

Наступила продолжительная пауза.

– Даже не знаю, – уклончиво произнесла наконец Уинн. – Вполне возможно. Но пока не увидим все своими глазами, нельзя сказать, что да как. Может, закончится, а может, и нет. В конце концов, прошла неделя.

«Анна уже может быть мертва, – сообразила Джулия. – Вот что она имеет в виду. Он мог убить ее и закопать где-нибудь в окрестностях того треклятого озера».

– Одно вам скажу, – продолжила Уинн. – Необычно, что он зарегистрировался под собственным именем. Что-то тут не сходится. И вам лучше заранее об этом знать. Я вам скоро перезвоню, миссис Краун.

Вчера они заявились.

Полицейские. Пришли вечером, когда мы только что вернулись с работы и были наиболее уязвимы.

Раздался стук в дверь, мы открыли, а там – они. Инспекторша и два полицейских. Констебли – так, кажется, их называют. Если, конечно, они были констеблями.

Инспекторша сразу принялась трепаться. Видно, что назубок выучила свою речь. Обычное бла-бла-бла: «Наши искренние извинения… Рутинная проверка… Ничего, если мы походим тут немного?.. Нет-нет, никаких подозрений, но, сами понимаете, в делах подобного… камня на камне, лишь бы найти девочку».

Мы сами не видели девочку с обеда. Что, если она проснулась и плачет? Можно, конечно, было отказать и отправить их за ордером, но это возбудило бы подозрения. Они бы решили, что нам есть что скрывать. И вернулись бы. Уже с ордером и стремлением перевернуть тут все вверх дном.

Поэтому мы их впустили. Пошли на такой риск. Доверились себе и своей великолепной способности подготовиться ко всему, в том числе – и к подобному.

«Нет проблем, входите, прошу, – так мы ответили. – Я только-только с работы, сейчас чайник на плиту поставлю. От моей работы такая жажда просыпается, знаете ли. Может, тоже чашечку?»

Мы намеревались их чуточку притормозить. Задержать на кухне хоть на несколько минут. С тем чтобы был шанс улизнуть под благовидным предлогом. Например: «Тысяча извинений, пойду только переоденусь». Улизнуть и проверить, как там наша девочка. Если проснулась, пришлось бы как-нибудь выпроваживать их. Пока бы они получали свой ордер, мы бы избавились от девочки.

Слава Господу, пока еще дом англичанина – его крепость.

Не выгорело. Они отказались от чая.

«Вы очень любезны, но, увы, дела не ждут. Нам еще столько домов обходить в округе».

«О'кей, – сказали мы. – Вы не будете против, если я все-таки почаевничаю?»

Нам требовалось чем-то занять свои руки. Не то чтобы мы проявляли нервозность – железный самоконтроль выгодно отличает нас от прочих, но нашим рукам требовалось действие. Движение рассеивает нервную энергию.

Двигаться, но не суетиться. Иначе бы мы себя выдали.

Осмотр занял у них кучу времени. Мы слышали их, топот по лестницам, на чердаке, в гараже. Они обошли газон, заглянули в сарай, прогулялись по саду.

И ничего не нашли. Девочки там никогда не было. Она была только в двух местах: в соседском гараже, который они не осматривали, и в нашем тайнике.

Это очень хороший тайник. Он сотни лет вводил людей в заблуждение и, как мы подозреваем, будет вводить еще столько же.

При условии, если девочка продолжит молчать.

Это обстоятельство приводило нас в ярость. В любой момент она могла проснуться, и мы ничего не могли с этим поделать. Но мы ничего не предпринимали, даже пока полицейские лазили по саду. Не могли рисковать тем, что кто-нибудь из них опять сунется в дом и застукает нас.

Они заходили в комнату, в которой находится девочка. Она лежала там, в трех футах от них.

Три фута. Тридцать шесть дюймов, отделяющих победу от поражения.

Куда ближе, чем мы сами, и ближе даже, чем нам бы хотелось.

Потом они оттуда вышли. Отправились обыскивать другую комнату.

Вскоре все закончилось. Инспектор нас поблагодарила.

«Ваши соседи что, в отъезде?» – спросила она.

Мы кивнули.

«Кажется, за границу подались. Или в Шотландию, вроде бы упоминали о Хайленде. Мы мало общаемся».

«Хмм… – протянула она. – Ну, что же, спасибо за сотрудничество. Еще раз извините за беспокойство».

«Ну, что вы, – ответили мы. – Какое там беспокойство. Всегда к вашим услугам. Такая трагедия…»

И они ушли, так и не узнав, как близки были к цели. Двадцать минут спустя девочка начала приходить в себя, заворочалась, забормотала.

Это становится небезопасным. Мы должны действовать. Решено.

Завтра. Время девочки наступит завтра. Завтра утром.

– Передай ему, чтобы не беспокоился.

Джулия замерла у подножия лестницы. Из гостиной, через приоткрытую дверь, явственно доносился голос свекрови. По ее святошескому тону (сердитое безразличие пополам с многострадальным долготерпением) Джулия догадалась, что речь идет о Саймоне.

– Он хочет просто заскочить на минутку, – произнес Брайан. – Проведать нас, то да се.

– Просто заскочить хочет? Что ж, значит, мне придется просто выскочить. В общем, Брайан, выбор за тобой. Я свою позицию изложила четко. После того как они с женой со мной поступили, видеть его я не желаю.

– Мам, все это случилось сто лет назад, – продолжал уговоры Брайан. – Может, подошло время оставить прошлое – прошлому? В конце концов, он прилетел из такого далека.

Каких только человеческих слабостей и глупостей, приводящих к развалу семей, не видела Джулия за годы работы адвокатом. Пьянство, наркотики, семейное насилие, азартные игры, унижение, равнодушие, неверность… Обычно развод становится закономерным итогом конфликтов и несчастий, вызванных комбинацией данных факторов, причем страдают все члены семьи. Особенно – дети. Последние либо пытаются отстраниться от происходящего, либо выступить в качестве миротворцев.

Видимо, Саймон выбрал первый способ, а Брайан – второй. И следовал ему до сих пор.

– Похоже, ты не понял, – сказала Эдна. – Мне совершенно безразлично, сколько прошло времени и какой путь он там проделал. Он выбрал свою дорогу сам, вот пусть и живет как знает. Кстати, тебя он тоже бросил. В точности как ваш папаша. А я, Брайан, осталась с тобой. Но если ты считаешь, что интересы Саймона важнее моих, что же… Валяй, флаг тебе в руки. Беги к нему, и начинайте изображать счастливых братьев. Только без меня. И учти, я запомню, что именно ты выберешь.

Что-то звякнуло о кофейный столик. Вероятно, Эдна собралась уходить. Не желая быть застигнутой на месте преступления, Джулия быстренько юркнула в столовую и притаилась.

Через минуту громко хлопнула входная дверь.

Из гостиной вновь послышалось приглушенное бормотание. Джулия вышла из своего убежища и потихоньку заглянула в приотворенную дверь. Брайан стоял у окна и разговаривал по телефону.

– Тебе лучше не приходить, – произнес он. – Мама только что ушла, но скоро вернется.

Выслушав ответ Саймона, он сказал:

– Да не в этом дело. Видишь ли, по существу, я с ней согласен. Ты же почти не общался со мной все эти годы. И теперь претендуешь на то, чтобы я испортил свои отношения с ней ради тебя? И не подумаю, Саймон.

Новая пауза.

– Ничего она мной не манипулирует! Она все разложила по полочкам как есть!

Джулия покачала головой. Им манипулировали, да еще как. Эдна не только заставила его отказаться от встречи с братом. Она заранее знала, что Саймон обвинит Брайана в слюнтяйстве, скажет, что он под каблуком у матери. Так же как знала, что Брайан бросится ее защищать, братья поссорятся, и в результате ее влияние на младшего сына усилится. Вот же сука!

Джулия распахнула дверь и вошла в гостиную. Брайан обернулся.

– Ладно, пока, Саймон. Мне надо идти, – сказал он, положил сотовый на подоконник и уставился на Джулию. – Чего тебе? Что ты так на меня смотришь?

Джулия улыбнулась. Теперь она понимала мужа куда лучше, чем прежде. Пожалуй, ее отношение к нему поменялось. Сейчас ей было его даже жаль. А еще она сожалела, что с самого начала не имела понятия, через что он прошел. Наверное, это ничего бы не изменило. Она бы все равно в него влюбилась, затем разлюбила – подобные вещи вне нашей воли. Однако чувствовала бы себя увереннее, зная, что в распаде семьи виновата не она одна. Брайан изначально имел дефект. Который и развел их в разные стороны, а вовсе не чувства Джулии.

– Мне надо идти, – сказала ему она. – По делам.

Дела заключались в том, что она намеревалась навестить своего деверя. Джулия почти не знала Саймона и вряд ли могла считать его своим другом, но ей хотелось с ним поговорить. Разобраться, что именно приключилось у них с Эдной.

Этот день настал.

Но мы не торопимся. Торопиться нельзя. Нельзя сейчас совершить ни малейшей ошибки. Мы почти у цели. Набираем горячую ванну с пышной мыльной пеной. Надеваем хирургические перчатки – потом они будут сожжены – и маску Тони Блэра. Так, милая шутка, на случай если девочка нас увидит.

Открываем дверь. Девочка спит, получив более сильную дозу снотворного, чем обычно. Относим ее наверх. Она тяжелее, чем кажется на первый взгляд, особенно в бессознательном состоянии. Раздеваем ее и кладем в ванну. Ее одежда отправляется в пластиковый пакет, который позже будет уничтожен. Потому что на одежде остались наши следы.

Тщательно моем девочку, трем мочалкой, пока ее кожа не становится нежно-розовой. Берем шампунь, наступает очередь волос. Она так и не просыпается. Заворачиваем ее в полотенце. Достаем купленную нами одежду. Одеваем девочку, дотрагиваясь только перчатками.

Полотенце кладем в пакет со старой одеждой.

С девочкой на руках спускаемся вниз, в гараж, открываем машину. Это не наша машина. Это совсем другая машина. Куплена за наличные в семидесяти милях отсюда, почти на другом конце страны. Вопросов нам не задавали. Когда дело будет сделано и девочка уйдет, машину можно будет утопить. Или сжечь. Или бросить с ключами внутри в одном из опасных кварталов города. Предоставив заботу о ней людям, поднаторевшим в исчезновении вещей.

В любом случае машина пропадет.

Как и девочка.

А как только девочка пропадет, настанет время обратиться к нашей истинной цели.

К матери.

Ночью Джулия не спала. Ей так и не удалось сомкнуть глаз. И вот в девять утра она сидела на диване с чашкой кофе, пытаясь взять себя в руки и прекратить измываться над собой. Бесполезно. Она не могла заставить себя не читать все, что мир думает о ней.

«И не важно, насколько ты занят. Ни в коем случае нельзя оставлять ребенка без присмотра, когда вокруг кишмя кишат педофилы, ищущие очередную жертву. Непростительная безответственность!»

Или вот еще самая популярная тема:

«Миссис Краун – представительница того типа людей, которые во главу угла ставят собственные интересы. Так, не принимая во внимание ущерб, наносимый семье, она требует развода. Не беря в расчет возможные риски, занимается «важными» для нее делами, вынуждая несчастного ребенка ждать у ворот школы, когда эгоистичная мать соизволит за ней заехать. А если решает завести любовника (чему никто бы не удивился), ее нисколько не волнует наличие у него жены и детей, ей безразлично, что в итоге разрушается семья. До тех пор пока Джулия Краун имеет возможность урвать свою долю мимолетных удовольствий, подобные материи ее не заботят».

Это было невыносимо. Джулия отнюдь не считала себя идеалом, но аморальным, самовлюбленным и безответственным чудовищем, которое из нее лепили, она тоже не была. Да, ей хотелось развестись, но в наши дни это вряд ли кого повергнет в шок. Во всяком случае, журналисты, мажущие ее дегтем, едва ли сами являются образцом добродетели. Конечно, доказательств у нее не было, но Джулия могла бы побиться об заклад, что среди тружеников Флит-стрит число разводов, супружеских измен, злоупотребления алкоголем или наркотиками будет повыше, чем в среднем по стране.

Да, она опоздала в школу за дочерью, но ей не требовались ничьи напоминания, чтобы сполна почувствовать себя виноватой. Онемевший дом, пропасть между ней и Брайаном, призраки Анны на каждом шагу: коробка хлопьев в кухонном шкафчике, кубик «Лего», завалившийся между подушками дивана, маленькая скамеечка, выглядывающая из-под раковины в ванной комнате… Все это приводило к тому, что чувство вины стало верным спутником Джулии, соперничая лишь с неослабной, пульсирующей болью от отсутствия дочери.

Отсутствие – это не то слово, когда речь идет о невосполнимой утрате. У Джулии не осталось ничего, кроме отчаяния на обломках будущего, которое она когда-то рисовала для себя с дочерью.

Любой предмет в доме мог причинить ей страдание. Как висящий на дверце холодильника рисунок Анны, изображающий косатку, играющую с дельфином. Он напоминал о том дне, когда дочь показала ей один из своих первых рисунков. Детские каляки-маляки настолько живо напоминали лошадь, что Джулия всерьез задумалась, нет ли у Анны художнической жилки.

– Какая красивая лошадка! – воскликнула тогда она, но дочь насупилась.

– Мама, это же черепашка.

С тех пор она всегда заранее спрашивала, кого именно нарисовала дочь. Глядя на картинку, она думала о том, что, вполне вероятно, никогда больше не получит этих непонятных рисунков, и ей становилось невыносимо горько.

Джулия мечтала избавиться от непрекращающейся боли хоть на несколько часов, немного прийти в себя, отдохнуть или поспать.

Она отодвинула чашку с кофе. Требовалось что-нибудь подейственней, пусть было только девять часов утра. Собственно говоря, почему бы и нет? Что ей еще делать? Поднявшись, подошла к бару, открыла дверцу. Внутри стояла бутылка водки. Джулия смотрела на нее и воображала, как выпивает все до дна и отрубается. Нет, выпивка не поможет. Потом она проснется еще более взвинченной и с жутким похмельем.

Она взяла бутылку и сделала хороший глоток. Что ей до похмелья? Ее брак развалился, репутация загублена. В Сети циркулировала отфотошопленная фотография Джулии в образе Майры Хиндли. Вот кем они все ее считают.

Майрой Хиндли.

Шизанутой Майрой Хиндли.

Ниже падать уже некуда. «Ниже брюха змеи», – как говаривал отец. Ее дорогой, любимый папочка. Как же ей его не хватало теперь! Она скучала по его заботе, силе и любви. В глазах британцев Майра Хиндли являла собой квинтэссенцию зла в женском обличье. А теперь в один ряд с ней поставили Джулию.

Но все это не так ужасно, как то, что Анны больше нет. Она ушла навсегда, Джулия теперь ясно это понимала. Полиция ничего не добилась, по голосу Уинн чувствовалось, что надежды у той нет. Анна может быть где угодно, буквально – где угодно. Каждый год исчезают тысячи детей, а находят лишь единицы.

Господи, как же ей хотелось избавиться от подобных мыслей. Это было просто жизненно необходимо. Джулии требовалось поспать, хотя бы несколько часов сна без кошмаров. Надо бы попросить у врача выписать снотворное. Пожалуй, ближе к вечеру она к нему съездит. Придется подождать, чтобы выветрился запах водки.

Или взять из Брайановых запасов? В шкафчике, в ванной, наверняка есть, в крайнем случае – в комнате, где он спал. Она могла бы позаимствовать одну штучку. Или две.

Джулия пошатнулась. Целую неделю она толком не ела, и водка, как обухом, ударила ей в голову. На нетвердых ногах поднялась по лестнице. Открыла шкафчик в ванной.

Таблетки были там. Желтый пластиковый пузырек со снотворным.

Она взяла ее, спустилась вниз и высыпала пилюли на кофейный столик. Пересчитала. Ровно девятнадцать. Девятнадцать маленьких белых шайбочек. Проглотить их все и покончить со всем. Разом, здесь и сейчас. Хватит нескольких секунд. Несколько секунд до полного освобождения. Даже больно не будет.

Нет. Нельзя, пока остался шанс на возвращение Анны. Хоть эфимерный шанс, что дочь жива. Вот скажут, что Анна умерла, тогда… Но не раньше. Джулии нужен сон, а не вечное забвение.

Внимательно прочитала инструкцию на пузырьке. «Одна таблетка перед сном». Нет, одной ей явно не хватит. Взяла две штуки и положила в рот. На языке стало горько. Торопливо проглотила, запила водкой.

Через несколько минут Джулия почувствовала, что теряет сознание. Черт, а сильная, оказывается, штука. Она было забеспокоилась, не слишком ли много приняла, но химическая удавка уже сжала ее горло.

А потом зазвонил телефон.

Разлепив один глаз, Джулия осторожно покосилась на экранчик.

Даже сквозь дурман она узнала номер Уинн.

Но отвечать не спешила. Телефон продолжал звонить. Как ей осточертели эти бесполезные разговоры. Надоели казенные отчеты о том, что «пока все без изменений».

Телефон замолк, но через несколько секунд опять принялся трезвонить. Уинн.

– Слушаю, – невнятно пробормотала Джулия, нажав на прием.

– Миссис Краун, у меня новости. – Голос инспектора звучал необычно визгливо.

– Да? Ну, что там еще?

Прозвучало это как: «Четаеще?»

– Миссис Краун, мы нашли Анну.

Рука Джулии дернулась.

– Что? Что вы сказали?

«Чечевсзали?»

– Я говорю, что мы нашли Анну.

Сквозь сонный морок Джулия никак не могла уяснить точный смысл слов.

– Шутите?

«Шуите?»

– Нет, – твердо ответила Уинн. – Не шучу.

– С ней… все в порядке?

«Сне… всепрядке?»

– Вполне, миссис Краун. – Голос Уинн звучал неуверенно, словно она сама сомневалась в том, что говорит. – Она совершенно невредима. Она просто вошла в газетный киоск и сказала продавцу: «Привет».

Проваливась в сон, Джулия едва понимала, что та говорит, но все же до нее дошло. Она рухнула на диван с улыбкой на губах. Улыбнувшись впервые за всю эту чертову неделю.

Дело сделано.

Мы взяли девочку и отвезли на придорожную стоянку у четырехрядной автострады в пятидесяти милях отсюда. Мы выбрали это место несколько дней назад. Оно привлекло нас тем, что от дороги его загораживал ряд деревьев, а с другой стороны тянулись бесконечные поля. Можно было спокойно все спланировать, осмотреть каждый закуток. Площадка подходила идеально.

Она располагалась на прямом участке автострады, так что мы могли все видеть на милю-две в обе стороны. Убедившись, что никого нет, мы подняли обмякшее тельце с заднего сиденья и отнесли на автобусную остановку.

Положили спящую девочку в уголке скамейки. Когда мы уходили, она чуть-чуть пошевелилась, приходя в сознание. Это хорошо. Значит, скоро проснется, выберется оттуда и попадется кому-нибудь на глаза.

А мы уехали прочь, никем не замеченные. Что и неудивительно. У нас истинный талант к такого рода вещам. Талант, которым мы не раз пользовались, когда нам это было нужно. Грамотное сочетание хладнокровия и расчетливости. И того и другого нам не занимать.

Мы боимся лишь одного. Того, что находится вне нашего контроля. Вдруг человек, обнаруживший девочку, окажется не столь благородным, как мы? Увидит одинокого ребенка, которого все так и так ищут, решит, что ее можно безнаказанно забрать себе, вместо того чтобы отвезти в полицию. Маловероятно, но не исключено. Каких только подонков нет на свете.

Да, далеко не все такие, как мы. Доверять нельзя никому. Сторонний наблюдатель может решить, что между нами и ними никакой разницы: мы похитили девочку, и они похищают или убивают. Но это не так. Они – жестокие, подлые преступники. Наш же поступок – нечто совершенно противоположное. Это великое деяние. Абсолютно необходимое. Верное. Впрочем, не стоит ожидать, что нас поймут.

У нас мелькнула мысль спрятаться неподалеку и убедиться, что с девочкой все будет в порядке, но это слишком рискованно. Нет, мы должны были предоставить девочку ее судьбе. Это, конечно, было рискованно, но мы все рассчитали. Все, что нам оставалось, – это уповать на свой план.

И мы на него уповаем. Поскольку мы хотим, чтобы девочка вернулась домой целой и невредимой.

Часть дела была сделана. Но это всего лишь начало.

Самое важное только начинается.

Джулия проснулась от пульсации в голове. Кто-то сунул ей в череп здоровенный барабан и теперь яростно пинал его окованным носком ботинка.

«Что, черт возьми, со мной происходит? – подумала она. – Откуда похмелье?»

А, снотворное, запитое водкой. И тут она вспомнила о телефонном звонке Уинн. Об Анне.

Уинн сказала, что Анну нашли, что она в порядке.

Сердце страшно забилось, Джулия постаралась взять себя в руки. Ей и раньше снилось, что Анна вернулась домой. Однако на сей раз воспоминание о телефонном звонке было чересчур отчетливым для сна. Хотя может быть, это от алкоголя пополам с таблетками? Совместно с безумным желанием вновь обрести дочь.

За окном было светло, вроде бы – позднее утро. Получается, снотворное вырубило ее на всю ночь. Щурясь от яркого света, Джулия принялась вспоминать, что именно произошло.

Она лежала на кровати. Это было странно, таблетки она принимала не в спальне. Выходит, кто-то перенес ее сюда. А еще это означало, что рядом – ванная, а там – вода. Пить-пить-пить. Чистой, прохладной, живительной влаги.

И тут она окончательно все вспомнила. Обрывки воспоминаний сложились в картинку. Горький вкус таблеток. Обжигающая горло водка. Телефонный звонок, затем еще один. Голос Уинн.

«Миссис Краун, мы нашли Анну».

Очередной сон. Она попыталась его отогнать, но он оказался настойчив. Тяжелое последствие алкоголя и таблеток. Но как же он настойчив! И так реален…

Джулия открыла глаза и посмотрела в потолок.

Нет, это не сон. Анна жива. Каким-то образом Джулия знала это совершенно точно. Что-то изменилось в ее теле.

Анна жива.

Откинув одеяло, спустила ноги на ковер. Вскочила с кровати. Слишком быстро, кровь резко отлила от похмельной головы. Джулию замутило, она присела на край постели.

Снизу донесся смех. Смеялся мужчина. И она знала этого мужчину. Это был ее муж, Брайан. Его смех повторился, снова и снова.

Брайан смеялся, а смеяться он мог, только если…

– Анна! – закричала Джулия.

Крик вышел тонким и ломким. Она откашлялась.

– Анна!

Наступила тишина. Затем послышался быстрый топоток по лестнице. Она знала этот топоток. Ее всегда удивляло, что такое маленькое и хрупкое существо, как ее дочь, может топать громко, словно слонопотам.

– Анна, – прошептала она. – О господи, Анна, это ты?

Она все не верила, не решалась поверить до тех пор, пока дверь спальни не распахнулась и на пороге не появилась дочь. Улыбающаяся и прекрасная. Анна во всей своей красе, ее дочь, ее дитя, любовь всей ее жизни возникла в дверном проеме, пронеслась по ковру и кинулась наконец в материнские объятия.

Джулия крепко обхватила свою дочь.

Как в эту минуту, она не чувствовала себя еще никогда. Все: запах дыхания дочери, тепло ее тела, вкус ее слез, звук голоса, повторявшего: «Мамочка, мамочка!» – когда та бежала к ней, – все это было слишком реальным. Как будто глаза, уши, кожа Джулии не доверяли тому, что видели, слышали и ощущали, и принимались всматриваться, вслушиваться и ощущать, боясь обмануться. Джулия видела трещинки на дрожащих губах дочери, рассматривала волоски на ее голове, изгибы ее маленьких ушек. Как же она любила все это.

То же самое было в тот день, когда дочь родилась. Акушерка положила ей на опустевший живот крошечное, хнычущее, покрытое кровью и слизью незнакомое существо. И Джулия мгновенно его полюбила. Она до сих пор все помнила так, словно это случилось не несколько лет, а несколько минут назад. До сих пор эти воспоминания были самыми яркими, значительными и счастливыми в жизни Джулии.

Но они не могли сравниться с тем, что Джулия чувствовала сейчас.

Тогда она радовалась обретению чего-то восхитительного. Теперь же она обрела дочь заново. Она спускалась в ад, почти потеряла единственную ценность, делавшую ее матерью, – родную дочь. И что самое страшное, потеряла по собственной вине. Она так низко пала, что захотела убить себя, и тут дочь к ней вернулась. Переход от полного отчаяния к неистовому восторгу был невероятным. Сжимая в объятиях дочь, Джулия сознавала, что она – одна из очень немногих, познавших на собственном опыте подобные крайности. Да, очень и очень немногим удалось такое испытать.

Прижав Анну к груди, она поцеловала ее в щечку. Анна похудела, плечи резко выступали под одеждой, черты лица заострились, но девочка радостно улыбалась, обнимая свою маму. Она была в порядке, жива, здорова, вернулась домой, и только это имело значение.

– Я никогда больше тебя не отпущу, Анна, – сказала Джулия. – Обещаю. Никогда больше не отпущу.

– Джулия! Джулия! – послышался из коридора голос Брайана.

С тех пор как Анна исчезла, он не переступал порог их бывшей супружеской спальни, по крайней мере, насколько Джулии было известно.

– Папочка, – сказала Анна, поднимая голову, – иди к нам. Давайте все ляжем и обнимемся.

Наступила неловкая пауза.

– Даже не знаю, – пробормотал Брайан, – я…

– Ну, папочка!

Брайан шагнул вперед. Под его запавшими глазами еще темнели круги, но лицо просветлело, чего не было со дня пропажи.

– Входи, входи, – пригласила Джулия, отодвигаясь. – Ложись рядом.

Брайан нерешительно пересек комнату и прилег, опершись на локоть, с той стороны кровати, на которой прежде спал рядом с Джулией. Протянул руку и дотронулся до дочери. Та отвернулась от Джулии, обняла его за шею.

– Папочка, я тебя люблю, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю, – прошептал тот. – Очень-очень.

На какое-то мгновение Джулия задалась вопросом, не была ли она слишком строга к Брайану. Может быть, он лучше, добрее, полноценнее как отец и муж, чем ей представлялось? Не ослепил ли ее воображаемый свет нарисованного в голове идеала, затмив скромный огонек реального человека и тех качеств, которые можно было все еще в нем увидеть, если бы только Брайану удалось выбраться из сумрачного леса, разведенного вокруг него матерью?

Джулия коснулась его локтя и улыбнулась.

– Брайан, она вернулась.

– Да, – отозвался он, выворачиваясь из-под ее руки. – Удивительно. Настоящее чудо.

– Но где она была все это время?

– Никому не известно. Сегодня утром она проснулась на автобусной остановке и зашла в газетный киоск. В Тарпорли. До того никто ее не видел.

Сегодня утром. Пока Джулия накачивалась водкой, ее дочь возвращалась в мир. Она посмотрела на будильник. Три часа дня. То есть она проспала шесть часов. Не важно. Главное, что Анна здесь.

– С ней все в порядке?

– Физически? Да. В полиции сказали… – Он замолчал и показал взглядом на дочь. – Потом поговорим, ладно? Так будет лучше.

– Хорошо.

– Ты бы спустилась вниз, скоро приедет Уинн, а тебе еще переодеться надо.

Анна скатилась с Брайана:

– Можно я останусь с тобой, мамочка? Можно?

– Ну, конечно, можно, – Джулия притянула дочь к себе.

Та была такая теплая, такая настоящая, такая живая. Джулия уже не надеялась, что когда-нибудь вновь ее увидит. Смирилась с пропажей Анны, утянувшей за собой все, что придавало смысл и цель ее жизни. Немного пожив без дочери, зато с гнетущим сознанием своей вины, Джулия поняла, что не смогла бы так жить.

По рукам побежали мурашки. Она сжала Анну еще крепче, возблагодарив пульсирующую боль в висках, по которой только и понимала, что жизнь продолжается и она обнимает дочь, только что вернувшуюся домой.

Однако при всей этой радости, одна мысль не давала покоя.

Кто и для чего похитил ее дочь? Рисковал, увозя средь бела дня, сумел укрыться от британской полиции (да что там британской – интернациональной!). И все это только затем, чтобы просто вернуть девочку через неделю?

Если бы злоумышленников поймали, легко бы они не отделались. Убей они или продай Анну, тогда, по крайней мере, все было бы логично: либо они получали удовольствие от убийства, либо – деньги от продажи. До тех пор, пока у полиции нет никаких зацепок, похитители могут чувствовать себя в полной безопасности. Отправная точка на первый взгляд очевидна: заметили ребенка, оставленного без присмотра, и похитили.

В действительности все было не так. Сначала рисковать, похищая девочку, а потом рисковать, возвращая ее? Для чего? Что они с этого будут иметь? Бред какой-то. Чего-то тут явно недоставало, какого-то звена. Но какого?

И это ее нервировало. Что, если это не было случайностью? Что, если Анну выбрали сознательно?

Анна завозилась – Джулия слишком крепко прижала ее к груди.

– Мам, ты меня сейчас раздавишь.

– Прости, солнышко. Просто никак не решусь тебя отпустить.

И она не отпустит. Потому что если Анну выбрали не случайно, значит, для этого была некая причина. Тогда все еще далеко не закончилось.

Тот, кто это сделал, никуда не делся, и смысл содеянного был известен только ему.

И может быть, как раз сейчас он планирует следующий удар.

– Миссис Краун, я так за вас рада. Это самое настоящее чудо, – с улыбкой произнесла Уинн.

Эта улыбка стала первым искренним движением, замеченным Джулией на ее лице. Впрочем, Уинн была все той же: уравновешенным, жестким профессионалом своего дела. Никому не под силу выполнять подобную работу и оставаться совершенно бесстрастным, но если ты не в состоянии держать эмоции в узде, то не будешь способен ее выполнять. Если размякнешь, твоя работа тебя сожрет.

И то, что Уинн теперь улыбалась широко и спокойно, с видом явного облегчения, показывало, что она – человек.

– Спасибо, – поблагодарила Джулия. – Спасибо вам за все, что вы сделали.

Они втроем сидели в гостиной. Волосы Джулии были еще влажными после душа. Она чувствовала себя получше, хотя головная боль не утихала, несмотря на два порошка ибупрофена. Только это не имело значения. Мир вновь сиял яркими красками. Анна спала, положив головку на колени матери.

– Хотелось бы ответить, что мы просто выполняли свой долг, но увы, – Уинн пожала плечами, – никакой нашей заслуги тут нет. Девочка просто… Просто вернулась.

В курс дела Джулию ввел Брайан. При всей грандиозности события рассказывать было почти не о чем. В девять утра в полицию позвонил киоскер из чеширского Тарпорли и сообщил, что к нему только что зашла девочка, заявившая, что ее зовут Анна Краун, что она хочет кушать и к мамочке. Киоскер дал ей шоколадный батончик, напоил чаем, и вот, значит, звонит в полицию. В пятнадцать минут десятого девочку забрали местные копы, к десяти она уже была в отделении, где ее ждали Брайан и инспектор Уинн. Пока ее мамаша валялась дома в отключке, хотя никому об этом знать не следует.

Анна была в полном порядке. Немного похудела, но цела, невредима и даже весела. Ее заинтересовало полицейское отделение, она попросила показать ей камеры, где сидят самые настоящие злодеи, и одна из полицейских отвела ее туда. Девочка вернулась с мороженым, купленным в столовой. Она объявила Брайану, Уинн и осматривавшему ее врачу, что когда вырастет, станет полицейским.

– Полицейской, – поправила ее Уинн.

– Нет, – отрезала Анна. – Полицейским.

– Боюсь, это я виновата, – рассмеялась сопровождавшая ее женщина. – Сказала ей, что я шоколадное мороженое почти не ем, а мужчины-полицейские лакомятся им с утра до вечера.

В общем, с Анной было все хорошо, за исключением одного обстоятельства: она не помнила, что с ней происходило. Не имела представления, кто ее похитил и где провела эти дни. Помнила только, как проснулась на автобусной остановке, перешла через поле, за которым увидела дома, что замерзла и хотела в тепло. Осторожные, но настойчивые расспросы Уинн (кто ее забрал, мужчина или женщина, какого роста, с приятным голосом или страшным) ничего не дали. Анна не помнила ни единой детали.

Джулия спросила, как такое может быть.

– Вероятно, ее пичкали какими-то лекарствами, воздействующими на память, – ответила Уинн. – Такой дряни полно.

Джулия на секунду задумалась, что же такое творили с Анной, что потребовалось стереть ей память? Но постаралась отогнать от себя подобные мысли, хотя знала, что потом, ночью или под утро, они вернутся. Вариантов произошедшего с дочерью у нее было несколько, один хуже другого.

– Позже с ней побеседует детский психолог, – сказала Уинн, – однако непохоже, что Анна перенесла эмоциональную травму.

Признаков сексуального насилия тоже не было. Это еще ни о чем не говорило, но если что-то подобное и имело место, следов на теле девочки оно не оставило. Джулию этот факт одновременно успокаивал и тревожил. Отсутствие явных примет сексуального насилия, конечно, утешало, но ей нужно было знать наверняка. Идея о том, что некто надругался над дочерью, не оставив никаких следов, радовала мало.

– То есть вы не представляете, кто ее похитил? – спросила она. – А на ее одежде ничего не осталось? Каких-нибудь волокон или ДНК?

– Ничего, – покачала головой Уинн. – Некто проделал прекрасную работу, уничтожив все улики. Одежда Анны абсолютно чиста. Я считаю, что, одевая девочку, похититель воспользовался перчатками и не снимал их до того момента, когда бросил Анну на автобусной остановке.

– Понятно. То есть никаких улик?

– Практически. – Уинн сделала глоток чая.

– Но расследование, надеюсь, продолжится? – спросил Брайан.

– Само собой, – инспектор как-то неуверенно взглянула на потолок, затем перевела взгляд на Джулию. – Нам обязательно надо найти того, кто это сделал.

– Боитесь, что он может повторить? – поняла Джулия.

– Именно. И еще… Ситуация крайне нестандартная. Никогда не слышала ни о чем подобном. Я бы чувствовала себя куда спокойнее, зная, что преступник за решеткой.

– Верно, – встрял Брайан. – Украденных детей находят редко. Разве что через много лет.

«Ну, конечно, он теперь у нас известный эксперт», – подумала Джулия. Не очень приятно сделаться экспертом в таких вещах, но в конце концов теперь это просто знание и опыт.

– Вы правы, – подтвердила Уинн. – Чтобы ребенок вернулся совершенно невредимым – неслыханное дело.

– Может, они нас просто пожалели? – предположила Джулия. – Посмотрели пресс-конференцию…

– Не исключено, – согласилась Уинн весьма скептическим тоном. – Но наверняка это неизвестно. По сути, мы вообще мало что знаем. Например, нам неизвестен мотив. Зачем рисковать, похищая ребенка, если ничего с ним делать не собираешься?

– Вы думаете, за всем этим кроется нечто большее? – спросила Джулия. – Что еще ничего на кончилось и мы в опасности?

«Даже если бы все закончилось, мне уже ни горячо ни холодно», – подумала она, остаток жизни ей придется прожить в страхе, что все повторится вновь.

– У случившегося должна быть какая-то причина, – ответила Уинн. – Это меня очень беспокоит.

– Но что это за причина? – воскликнула Джулия. – Все выглядит совершенным бредом. Разве что… Не знаю, может быть, они просто развлекались? Ждали, просчитывали, а потом – раз! – налетели, как ястребы, и схватили ее? Скажем, проверяли, можно ли похитить ребенка в самых неподходящих обстоятельствах?

Чувство собственного бессилия просто обескураживало. Как она сможет защитить своего ребенка от неведомой, таинственной угрозы? Если бы инспектор предложила ей взять новое имя и переехать в Австралию, Джулия не раздумывала бы ни секунды. Ей хотелось уехать отсюда как можно дальше, чтобы растить Анну в безопасности. Может, действительно попросить Уинн об этом?

– У вашего дома будет дежурить патрульная машина, – сообщила та. – По крайней мере, до тех пор, пока ситуация на прояснится.

Джулия кивнула, чуть успокоившись.

– А пресса? – вспомнила вдруг она. – Они все еще тут околачиваются?

– Нет, мы их спровадили. Не нужно, чтобы вам сейчас трепали нервы. Не поручусь, что они не вернутся, но, надеюсь, к тому времени ажиотаж поутихнет. Появятся новые истории и свежие жертвы, в которые они вцепятся зубами и когтями.

– Поломав жизни своим жертвам, – заметил Брайан. – Стая вонючих стервятников.

Анна на коленях у Джулии шевельнулась. Ее ротик приоткрылся, веки подрагивали, словно ей снился сон. «Что же тебе снится? – подумала Джулия. – Не тот ли, кто тебя похитил? Не сидит ли он сейчас в твоей головке, совершенно для меня недоступный?»

– И что дальше? – Джулия посмотрела на Уинн.

– Продолжится расследование. Я бы посоветовала вам внимательно наблюдать за Анной. Девочка может сказать что-то такое, что будет нам полезно. Память – странная штука. Может вернуться в любой момент. – Уинн посмотрела на Брайана. – Если вы что-нибудь узнаете о вашем отце, не забудьте, мы сильно жаждем с ним побеседовать. В остальном же живите по возможности обычной жизнью.

Брайан начал приподниматься, но Уинн жестом попросила его оставаться на месте.

– Сидите-сидите, я сама найду дорогу, – сказала она, направляясь к входной двери, но прежде, чем выйти, оглянулась. – Мистер и миссис Краун, я бы хотела вам сказать, что счастлива за вашу семью. Вы снова все вместе. Спокойной вам ночи.

Входная дверь щелкнула, и стало тихо. Джулии почудилось, что впервые за прошедшую неделю в доме было по-настоящему спокойно. Нет, тихо тут было не раз, но та тишина гремела в ее ушах, вопя об отсутствии Анны. К тому же тишине мешало жужжание в голове Джулии. В ее мозгах непрерывно вращались шестеренки, переключаясь с воспоминаний об Анне к невыносимому страху за дочь (где она? что с ней?), а затем к убийственному чувству вины.

Теперь же Анна спала у нее на коленях, и в тишине было лишь спокойствие.

– Ты не отнесешь ее в кроватку? – спросил Брайан.

– По-настоящему надо бы, но… – Джулия посмотрела на Анну, и любовь к дочери охватила ее с новой силой. – Не могу себя заставить с ней расстаться.

– Понимаю. Сам все поверить не могу, что она вернулась. Я уже не надеялся… то есть надеялся, конечно, но до сих пор не смею поверить, что она дома. Ну, ты понимаешь.

– Еще бы, – сказала Джулия, действительно понимая, что пытается описать Брайан.

Подобное чувство неверия и вместе с тем удивления возникает, когда вы едва не врезались в столб или чуть не совершили еще какую-нибудь колоссальную глупость. Вы поверить не можете своему счастью и не можете выразить его словами.

Последовала долгая, многозначительная пауза.

– Нам все-таки нужно поговорить, – произнес Брайан.

– О нас?

– О нас. И о тебе, в частности.

– А что со мной?

– Я обнаружил тебя на диване, а рядом стояла бутылка водки и валялось снотворное. Меня это беспокоит.

– Не беспокойся обо мне. Я в порядке, – сказала Джулия, почувствовав стыд.

– Ты собиралась убить себя. Я бы не назвал это «быть в порядке».

– Нет-нет, – замотала головой Джулия. – Все было совсем не так. Никакое это не… Не собиралась я себя убивать. Просто хотела заснуть. Передохнуть хоть немного.

Он явно не поверил.

– Брайан! – с негодованием воскликнула Джулия. – Не было никакой попытки самоубийства! Неужто ты так подумал?

– Ну, раз ты настаиваешь. Просто выглядело все именно так.

– Если бы я собиралась покончить с собой, я бы это сделала, – отрезала Джулия. – И двумя таблетками не ограничилась бы. Сожрала бы их все, – она покачала головой. – Это просто смешно. Самое забавное, я об этом подумывала, но сделать… Нет-нет, пока оставался хоть малейший шанс на возвращение Анны – никогда. И она вернулась, Брайан. Вот о чем нам надо говорить, а не о придуманном самоубийстве.

– Ладно, дело твое. Мне есть что тебе сообщить и помимо.

– Ну, так вперед. Выкладывай как на духу.

– Нам нужно заключить соглашение. Для оформления раздельного проживания.

– Прямо сейчас? Подождать никак?

– Никак. Лучше сейчас.

– Хорошо. И что ты предлагаешь? – ответила Джулия, не сводя глаз с лица спящей Анны. Теперь, когда дочь находилась в ее объятиях, ничто не могло испортить ей настроения.

– Я перееду. Вероятно, к маме. Мы с тобой продаем дом и делим деньги. Или ты выкупаешь мою долю и остаешься здесь.

Джулия знала, что между нею и Брайаном все кончено. Она и сама этого хотела, вот только сейчас все было не ко времени. Нельзя было затевать скандальный развод сразу после чудесного возвращения исчезнувшей дочери.

– Послушай, – начала она, – я знаю, что перспективы нерадужные, но нельзя ли потерпеть? Анна нуждается в нас обоих. В спокойной семейной обстановке, с матерью и отцом.

– Нашим отношениям конец, Джулия. После того, что… – Он замялся, затем пожал плечами, словно примиряясь с необходимостью, и продолжил: – После того, что ты совершила, надежды как-нибудь все наладить нет. Сначала заявила, что хочешь развода. Что жизнь со мной тебя не устраивает и тебе хочется большего. Затем ты не потрудилась вовремя забрать нашу дочь. То, что она вернулась целой и невредимой, ничего, по существу, не меняет. Я не в состоянии тебя простить. Ни за то, ни за другое.

– Мне все это известно. Я же не прошу, чтобы мы остались вместе навсегда. Просто считаю, что можно подождать. Спать будем в разных комнатах. Это довольно унизительно, но ради Анны можно и потерпеть. Не бог весть что, конечно. Вряд ли мы станем единственной парой, играющей в счастливую семью ради детей.

Брайан заколебался.

– И как долго играть? – спросил он наконец.

– Я не знаю. Полгода. Может, год. Столько, сколько потребуется, пока мы не поймем, что момент настал. И ни о чем не волнуйся. Ты можешь встречаться с кем тебе вздумается, мне это совершенно безразлично. Я просто хочу защитить Анну.

– Ты думаешь, мне хочется с кем-то там встречаться? – Брайан побагровел. – И при чем здесь какие-то встречи? В этом ты вся, Джулия, ни о чем другом даже думать не можешь. Вечно стараешься выставить меня в дурном свете. Я просто посчитал, что так будет лучше.

– Прости, – Джулия понимала, что немного манипулирует им, но сейчас ей было без разницы. – Если ты хочешь как лучше, останься хоть ненадолго. Это все, о чем я прошу. Ради Анны.

– Ладно, уговорила. Останусь. Но учти, – он гордо расправил плечи, – я делаю это только ради дочери, а вовсе не ради тебя.

– Вот и договорились. Спасибо тебе, Брайан, – Джулия облегченно вздохнула и встала с Анной на руках. – Думаю, этой ночью она может поспать со мной. Спокойной ночи.

Поднимаясь по лестнице, она чувствовала какую-то горечь, повисшую между ними, но ей было все равно. После возвращения Анны Джулии стало наплевать на брак, на карьеру – вообще на весь мир. Только бы Анна была рядом.

Психолог оказался совсем не таким, каким ожидала Джулия. Около пятидесяти, с круглым животиком, ногти на левой руке выкрашены черным лаком. В конце едва ли не каждого предложения он склонял голову набок и произносил: «Ясно, да?»

Он сидел рядом с Анной на выцветшем, потертом диване. На столе лежали игрушки и детские книжки. Джулия расположилась чуть в стороне, в кресле. Психолог намекал, что лучше бы ему побеседовать с девочкой наедине, но Джулия отказалась наотрез.

– Итак, – сказал психолог, обращаясь к Анне, – меня зовут Роберт. Но ты можешь звать меня Робом, Робби, мистером Робби, Бобом, мсье Бобом или даже, если тебе очень захочется, Дейвом.

Анна хихикнула.

– А можно я буду звать тебя Томасом? – спросила она. – Как паровозик?

Роберт-Роб-Робби-Боб с важностью кивнул.

– Как пожелаешь. Тебе нравятся поезда?

– Немножко. – Анна помолчала. – Но не слишком. Поезда нравятся мальчишкам.

– Девочкам тоже. Девочки любят поезда.

– Знаю. Но в основном – мальчишки.

Джулия едва удержалась, чтобы не кинуться объяснять, что они с Брайаном всеми силами старались избегать гендерных стереотипов. Но при всех их стараниях Анна где-то подцепила идею, что мальчикам и девочкам нравятся совершенно разные вещи. Джулию же бесили все эти розовенькие феечки и принцессы, но ничего поделать она не могла.

Тем временем беседа шла своим чередом. Роберт расспрашивал Анну о том, что ей нравится делать, о школе, о друзьях. Спросил, куда она ходила в последнее время, не встречала ли чего-нибудь страшного, например пауков или брокколи. Не чувствовала ли себя в опасности, не волновалась ли. На все вопросы Анна отвечала спокойно и уверенно. Через полчаса психолог хлопнул в ладоши и улыбнулся.

– Ну, что же, – сказал он. – Очень интересно было с тобой побеседовать. Рад, что познакомился с тобой, Анна. Хочешь еще раз со мной увидеться?

– Хочу, – кивнула та. – Ты смешной.

– Вот и ладненько, мне надо будет только договориться с твоей мамой. Ну, а на сегодня мы, пожалуй, закончим.

В вестибюле Роберт попросил секретаршу помочь Анне выбрать наклейку из корзинки, стоявшей на конторке, а сам пожал Джулии руку:

– Попозже я все напишу, однако уже сейчас могу сказать, что девочка, судя по всему, в полном порядке. Уверена в себе, спокойна, разговорчива. Вполне счастливая маленькая мисс. Какое-то время я еще за ней понаблюдаю, скажем, раз в недельку, посмотрю, что и как, но, по-моему, все у нее отлично.

– Спасибо, – поблагодарила Джулия. – Прямо камень с души сняли.

– У меня своих шестеро, – усмехнулся Роберт. – Младшему – десять, старшему – двадцать два. Так что я вас прекрасно понимаю. Ни о чем так не беспокоишься, как о собственных детях. Их страдания причиняют настоящую физическую боль.

– Да уж, с шестерыми беспокойства вам хватает.

– На самом деле беспокойства столько же, сколько и с одним. Когда их шестеро, ты просто распределяешь свое беспокойство между ними.

– Даже думать об этом не могу. Не представляю, как вы справляетесь.

– Справляюсь? – хохотнул Роберт. – А кто вам сказал, что я справляюсь? Я весь сосредоточен только на одном: как бы выжить.

Подошла секретарь, ведя Анну за руку.

– Она захотела два стикера, – сказала женщина. – Обычно мы даем по одному, но ей я разрешила забрать оба.

По всей видимости, Анна решила вовсю использовать особое к себе отношение. Роль «маленькой девочки, которую похитили».

– И что же ты выбрала? – поинтересовался Роберт.

– Единорога и бабочку, – ответила Анна.

– То есть не поезд и гоночную машинку? – спросил Роберт.

– Нет, – ответила Анна. – Я же тебе говорила, поезда – для мальчишек. Мне нравятся разные зверюшки. И еще большой кукольный домик.

– Ну, хорошо-хорошо, – поднял руки Роберт. – Делай как знаешь.

Джулия внимательно взглянула на Анну, прокручивая в голове ответ дочери. Было что-то странное в ее словах, что-то неправильное.

– Какой еще кукольный дом? – спросила она.

Анна подняла голову и нахмурилась.

– Большой. Я в нем спала.

– Ты спала в кукольном доме? – сердце Джулии забилось.

Несколько секунд Анна стояла молча.

– Не знаю, – задумчиво произнесла она. – Я не помню.

– А на что был похож этот дом? – Голос Роберта оставался таким же спокойным и веселым, однако в нем прозвучала настойчивость. – Расскажи-ка мне. Ужасно люблю кукольные дома.

– Нет, не любишь, – возразила Анна. – Ты же мальчик.

– Мистер Ньюуолл, вам пора на следующую встречу, – напомнила секретарь.

– Не могли бы вы попросить их подождать несколько минут? – сказал Роберт и вновь обратился к Анне: – И все-таки, мне нравятся кукольные дома, как и многим мальчишкам, кстати. Пожалуйста, расскажи мне о нем. О том, о большом.

– Я плохо помню, – призналась Анна. – Помню только, что он был большой, и я там спала.

– Разве бывают такие большие? Может, это был самый обыкновенный человеческий дом?

– Нет, – гнула свое Анна. – Это был кукольный. Просто очень большой.

– А ты не помнишь, где он стоял?

– Нет, – помотала головой Анна. – Наверное, он мне приснился.

– Точно, – Роберт посмотрел на Джулию. – Нам с вами надо поговорить.

Все получилось, как мы хотели. Девочка исполнила то, что должна была исполнить, и вернулась домой. Вся страна ликует: чудо! Свершилось чудо! Но кто же ее похитил? Почему ее отпустили? Мистика, настоящий пазл. Больше, чем кроссворды и викторины, в этой стране любят только пазлы.

Не изнасилована ли девочка? А может, над ней ставили страшные опыты? Или ее украли инопланетяне и вживили в мозг чип? Теории ветвятся и множатся, есть на любой вкус: от заумно логичных до откровенно сумасшедших. Все они ищут аналогии, все эти завсегдатаи чат-румов, мыслители из разделов газетных комментариев. Почитайте-ка эти комментарии, и вы найдете наглядное доказательство аномальности человеческой расы. В комментариях под газетными статьями вы обнаружите все, что только можно вообразить (и даже то, что нельзя). Человеческие мозги пытаются двигаться сразу в нескольких направлениях, особенно хорошо это заметно в Интернете.

Возьмем, к примеру, вышеупомянутые аналогии… Девочка пропала, девочка отсутствовала неделю, с момента исчезновения до момента ее обнаружения прошло семь дней. Имеет ли это значение? И если имеет, то какое? Является ли это свидетельством того, что похититель стремится к завершенности действия? Что он или она мыслит лишь целыми временными категориями – «месяц», «неделя», «год»? А отсюда они делают вывод: похититель – или аутист, или религиозный фанатик, или все это простое совпадение.

Нет, ошибаетесь, друзья. Не совпадение. Ни в малейшей мере. Просто это не отвечает вашей способности давать объяснения.

В частности, день возвращения девочки был выбран не наобум. Однако он не имел никакого отношения к тому, что прошла ровно неделя. Нет. Мы выбрали этот день по другим причинам. Веским и уважительным. Потому, что этот день соответствовал нашим планам. Потому, что наше дело еще не закончено. Потому, что это был правильный день.

А пока они могут вволю гадать. Продолжать выдавать на-гора тонны теории. Мы не сомневаемся, что девочку показывали всевозможным докторам. Но она оказалась здорова. Мы могли бы сразу им это сказать. Но, разумеется, не стали. Это бы расстроило наши планы.

Да-да, игра еще не закончена. Продолжение следует. Совсем скоро.

Теперь наша цель – не девочка.

На сей раз это – мать.

Джулия услышала их прежде, чем увидела.

Была суббота, шесть утра. Брайан с Анной еще спали. Она вышла из спальни, но вместо ожидаемой тишины ее встретил гул голосов и рев моторов.

Джулия спустилась в переднюю и осторожно выглянула в щель между шторами.

Они вернулись. Эти стервятники вернулись. Причем теперь тут были не только газетчики, но и телевизионщики.

Какого дьявола им еще надо? Все, их время закончилось. Они с Брайаном совершенно ясно дали понять, чтобы их оставили в покое, все необходимые заявления будут сделаны пресс-службой полиции. Нечего больше торчать у их дома. Уинн вроде обещала покончить с этим безобразием, но, по-видимому, не преуспела.

Ну, и хрен с ними. Лично она, Джулия, собирается вернуться к своим делам. Заварит чай, перекусит чего-нибудь, а потом – на пробежку. Она прописала себе утреннюю пробежку, свежий воздух и все такое, можно сказать, по рецепту Эдны, и черта с два кто ей помешает.

Чайник закипел. Джулия потянулась было к ноутбуку, но вовремя одернула себя. Никаких новостей. Не нужны они ей. Она должна быть выше всех этих сплетен.

Дожевав хлопья, натянула спортивные штаны. Мелькнула мысль, не выскользнуть ли из дома через заднюю дверь, перелезть через стену в соседский сад и раствориться в сером утреннем тумане, но Джулия упрямо тряхнула головой. Не собирается она прятаться. Ей скрывать нечего.

Открыла входную дверь. Толпа качнулась вперед, журналисты подняли повыше свои камеры, защелкали затворами.

– Извините, – сказала Джулия, – я собираюсь на пробежку. Дайте пройти.

Они не вняли. Один тип (она узнала это лицо со шрамами от плохо залеченных прыщей) протянул к ней руку с микрофоном:

– Миссис Краун, это правда, что вы пытались покончить жизнь самоубийством в день, когда нашлась Анна?

Джулия так и застыла на месте.

– Что? Что, простите? – только и сумела выговорить она.

– Это правда, что вы пытались покончить с собой в день, когда нашлась Анна?

Вперед подалась высокая рыжеволосая женщина с большими глазами:

– Было это до или после того, как вы узнали о возвращении Анны?

Джулия попятилась, захлопнула за собой дверь. Руки так тряслись, что она с трудом сумела запереть замок.

Откуда они узнали про снотворное? Значит, кто-то из полицейских слил информацию. Это имело смысл: копы и пресса работают в тесной связке. Но как они могли? Как они посмели так с ней поступить?

Она вернулась на кухню, включила ноутбук и принялась читать.

«МАТЬ АННЫ ПЫТАЛАСЬ ПОКОНЧИТЬ ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ

Как вчера выяснилось, Джулия Краун, мать пятилетней Анны, объявившейся в газетном киоске через неделю после своего исчезновения, в день обнаружения дочери пыталась покончить жизнь самоубийством.

Решив свести счеты с жизнью, миссис Краун приняла снотворное и запила алкоголем. Ее муж, Брайан Краун, обнаружил ее лежащей без чувств на диване и с помощью своей матери, доктора Эдны Краун, вернул женщину к жизни.

Имеются предположения, что попытка самоубийства миссис Краун была спровоцирована сообщением, что ее дочь – жива.

Без сомнения, миссис Краун пришлось нелегко, поскольку именно ей пресса вменяла ответственность за исчезновение девочки.

Вдобавок за неделю до пропажи Анны миссис Краун объявила мужу, что собирается оставить его и дочь. Это позволяет предположить, что женщина страдала от депрессии. По некоторым свидетельствам, у нее были «сложные отношения с алкоголем».

Джулия закрыла крышку ноута. Она не могла взять в толк, что сейчас прочитала, не понимала, к чему весь этот бред.

В голове крутилась единственная мысль: все повторяется. Ее имя снова втаптывают в грязь. Согласно статье, она – неуравновешенная алкоголичка с суицидальными наклонностями, страдающая от депрессии и явно не способная должным образом заботиться о дочери.

«Не смей этого читать, – подумала она. – Не смей! Но нет, нельзя. Я должна знать, что они пишут».

Открыв «Твиттер», поискала свое имя. Да, на недостаток просмотров жаловаться не приходилось. Джулия была, что называется, в тренде.

«ОМГ вы видели что еще выкинула #Джулия Краун? жаль что ей не удалось себя убить».

«#Джулия Краун потерпела фиаско и как мать и как самоубийца #СамоеБольшоеФиаскоБритании»

Хэш-тэг #несостоятельнаямать был повсюду.

«Не заслужила чтобы ее дочь вернулась #ДжулияКраун #несостоятельнаямать»

Было и несколько новых, свежесочиненных тэгов. В одном твите умудрились изобрести целых два: #лучшебысдохла и #ББС#ДжулияКраун, где ББС означало «БольшаяБританскаяСука».

Кто все эти люди, испытывающие настоятельную потребность оскорбить незнакомого человека? Неужели это давало им почувствовать собственное превосходство? Или они упивались своей смелостью? Чего такого важного они хотели донести до мира? А может, срабатывает стадный инстинкт – наброситься всем скопом и загрызть слабого? Им повезло, что для этого у них есть «Твиттер». При всех коммуникационных преимуществах, которые «Твиттер», как Интернет в целом, даровал человечеству, был в нем некий имманентный недостаток: он сделался отводным каналом для сточных вод человеческого разума.

На лестнице раздались шаги Брайана. Несколько секунд спустя дверь отворилась.

– Чего им надо? – спросил он. – Я услышал их вопли даже через закрытое окно в спальне.

– Вот чего, – Джулия повернула к нему экран.

Он бегло просмотрел страницу.

– Господи, – пробормотал он, – но откуда они узнали?

– Копы растрепали. Наверняка у прессы есть там информаторы.

– Это же вранье, – сказал он, перечитав повнимательнее. – По крайней мере, по твоим словам. Мама тогда сказала, с тобой все будет в порядке.

«Черт бы побрал твою мамочку», – подумала Джулия, а вслух спросила:

– И что теперь?

– Забей, – пожал он плечами. – Рано или поздно они уймутся.

– Легко тебе говорить. Твою жизнь не полощут перед всем миром. Причем совершенно облыжно. Сотворили из меня какую-то психованную, вечно пьяную сучку. Это же клевета, – Джулия отвернулась.

Не хотела, чтобы Брайан видел, как она плачет. Еще чего доброго, начнет утешать, положит руку на плечо. От этого ее бы точно стошнило. Однако он явно не спешил бросаться к ней с утешениями.

– Ну, да, – сказал он. – Но сама понимаешь, как аукнется, так и откликнется.

– О чем ты? – подняла голову Джулия.

– Ты же все это затеяла. Заявив, что хочешь развода. Если бы ты этого не сделала, сейчас все было бы хорошо. Анна вернулась бы домой, и мы бы продолжили жить, как жили.

– Ты это серьезно? – Джулия пристально посмотрела на него.

– А что? Разве я не прав? Забудь о том, что из-за твоей оплошности похитили Анну. Она снова с нами. И если бы ты не решила положить конец нашему браку, с нами все было бы в порядке. Пресса, может, пошпыняла бы тебя немного, а затем отвязалась бы. И не было бы никаких попыток самоубийства, потому что мы бы поддерживали друг друга. Если не считать пропажи Анны, все это… – он повел вокруг рукой, – все это следствие твоего решения разрушить семью.

– То есть я должна была остаться с тобой на всякий случай, что ли? Женщина, желающая разорвать отношения, не должна этого делать из опасения, как бы чего не вышло? Ты сам не замечаешь, насколько это нелепо?

– Может, и нелепо. Зато правда.

– Нет, не правда. Если бы я не решилась положить конец нашему браку, все равно бы ничего хорошего из него не вышло.

– Так ты не можешь признать, да? Даже сейчас.

– Чего признать?

– Что это была ошибка.

– Нет, – покачала головой Джулия, – не могу. Потому что это вовсе не ошибка. Вот не забрать Анну вовремя – было ошибкой, признаю. А положить конец нашему браку – нет. И ты это знаешь так же, как и я. Если бы я не сделала это тогда, сделала бы сейчас.

Она сама была удивлена собственной обиде, чистой злости и ненависти. Все, к чему она сейчас стремилась, было причинить ему боль. Ранить как можно глубже. Уколоть словами. Даже заколоть. Ударить. Укусить.

Джулия прикрыла глаза, отгораживаясь от этого кошмарного чувства, от Брайана, от всего мира.

В понедельник? К черту понедельник. Чем быстрее он свалит, тем лучше.

– По-моему, тебе пора, – произнесла она, не поднимая век. – Отправляйся-ка к мамочке прямо сегодня.

Ответа не последовало. Когда Джулия открыла глаза, в комнате уже никого не было.

– Мама согласна с тем, чтобы я перебирался к ней уже сегодня вечером, – Брайан появился в дверях кухни.

– Вот и прекрасно, – кивнула Джулия.

– А что мы скажем Анне?

– Не знаю. Что ты думаешь ей сказать?

– Мама советует не говорить ничего. Просто объяснить, что поеду спать к бабушке.

– Но рано или поздно сказать придется.

– Знаю. Только не сегодня. – Взгляд Брайана на секунду пересекся с ее, но муж тут же отвернулся, словно не мог выносить даже вида Джулии. – За вещами заеду завтра после обеда.

– Хорошо. Во сколько?

– В два. Ну, или около того.

– Прекрасно.

Вот и все.

Итак, она вторично потеряла дочь. Мы не ожидали, что это произойдет так скоро, но, в принципе, все нормально.

Мы перестроимся. Это еще одно наше умение: заметить, что обстановка изменилась, и приспособиться. Похоже на эволюцию: приспосабливайся или умри. Разница в том, что эволюция слепа. Животные не подозревают, что приспосабливаются. Они не замечают перемен в окружающей среде. Не чувствуют, что мир вокруг них меняется. Мы же все видим и чувствуем. Выходим из круга событий и наблюдаем за ними извне. Мы осознаем свое место в мире, свою роль, свои сильные и слабые стороны, все возможные риски и удобные случаи.

Мы наблюдаем. Ждем.

Но не забываем и действовать. Когда это требуется, действуем быстро и решительно.

Время действовать скоро наступит. Время для последнего удара.

Джулия забарабанила в дверь Эдны. Звонка не имелось: свекровь считала их вульгарными, а ничего вульгарного в своем не слишком скромном жилище она не держала. Ее дом был переделан из старинного гостевого домика. Много лет назад Эдна с Джимом надумали продать часть своей земли застройщику, который отгрохал на ней большой особняк. Они же неплохо нажились на продаже, а деньги решили вложить в образование внуков, когда стало окончательно ясно, что сам Брайан вряд ли наживет состояние. Теперь, когда у нее, по существу, осталась лишь одна внучка, Эдна горько пожалела о той продаже. Деньги ей оказались не нужны, а особняк, торчавший на самом виду, она возненавидела. Не то чтобы он был уродлив, скорее наоборот: архитектор отлично вписал здание в пейзаж. Однако этот дом постоянно напоминал Эдне о ее ошибке – о продаже земли в результате переоценки возможностей Брайана.

– Брайан! – закричала Джулия и принялась бить в дверь ногой. – Брайан! Эдна!

Дверь открылась. В проеме, в небольшом вестибюле, стоял Брайан. За его спиной виднелась дверь, ведущая в комнаты. Она была заперта.

– Джулия, – миролюбиво произнес Брайан, – успокойся. Тебе же сказали: завтра.

– Иди ты к черту! – заорала Джулия. – Где Анна? Я хочу забрать свою дочь!

– Здесь Анне будет лучше, – сказал он. – Тут тихо, не шастают всякие журналисты. Ты же сама говорила, что они продолжают там рыскать. У нас ей будет гораздо спокойнее.

– Ей будет спокойнее со своей матерью.

– Джулия, мы должны рассуждать как взрослые люди и поступать так, как требуют интересы дочери. Понимаю, ты расстроена, но наши с тобой чувства не играют никакой роли.

– Ты забрал ее тайком. Похитил!

– Не смеши меня. Отвезти внучку к бабушке – это не похищение. А хоть бы даже и так, но то, что я сообщил тебе, где она находится, сводит на нет все твои претензии.

Джулия сообразила, что в его словах есть смысл. Как и то, что они обозначают просто-напросто удобный предлог забрать у нее дочь.

Она этого допустить не могла. Ею владела ярость, в голове билась единственная мысль: немедленно забрать дочь.

– Я хочу войти. Хочу увидеть ее.

– Не стоит. Она спит. К тому же она не должна видеть все это.

– Видеть что?

– Того, как мы ругаемся.

– Так прекрати ругаться! Я войду и заберу ее домой и буду тиха, как чертова мышь!

– Джулия, тебе следует успокоиться. У нас в доме гости. Не устраивай сцен, иначе маме будет неловко.

От его увещеваний гнев Джулии лишь возрос. Они забрали у нее дочь, а ей теперь надлежит вести себя мило и вежливо, поскольку Эдна пригласила каких-то гребаных гостей к воскресному обеду? Да какого ж хрена? Мало того, что они натворили, так у Эдны еще нашлось время для званого обеда? О, это на нее очень похоже!

– Насрать мне на твоих гостей! – заорала Джулия. – Я хочу видеть Анну! Немедленно!

Она попыталась протиснуться в вестибюль мимо Брайана, но тот схватил ее за талию.

– Пусти! – завизжала Джулия. – Убери от меня свои грязные лапы!

Она так его ненавидела в этот момент, что готова была вцепиться ему в горло, но сумела только дотянуться до его лица и расцарапать щеку ногтями.

Он пронзительно вскрикнул, что взбесило ее еще больше, и она со всех сил толкнула его. Брайан, потеряв равновесие, привалился к стене и прижал ладонь к щеке. Под его пальцами краснела тонкая полоса.

– Ты – кусок дерьма, – прошипела Джулия. – Ничтожный кусок…

– Что здесь происходит?

Дверь, ведущая в комнаты, открылась, и в проеме появилась Эдна, уперев руки в бока. Позади маячил мужчина ее возраста, одетый элегантно-небрежно, как свойственно представителям высшего среднего класса, когда их приглашают на воскресные обеды в дома выдающихся врачей.

– Все в порядке? – поинтересовался мужчина.

– Она расцарапала мне лицо, – пожаловался Брайан. – Чокнутая.

– По-моему, Джулия, тебе лучше уйти. Сейчас же.

– Без дочери я никуда не уйду. Буду стоять тут хоть сутки, пока вы не дадите мне с ней увидеться.

– Не стоит так со мною себя вести, юная леди, – жестко процедила свекровь. – Тем более в моем собственном доме.

Эдна шагнула вперед, крепко взяла Джулию за локоть и принялась железной рукой подталкивать ее к выходу.

– Вон, – приговаривала Эдна. – Вон из моего дома.

– Не уйду! – Джулия вывернулась из захвата. – Ты меня не заставишь.

– Не заставлю? Посмотрим, – свекровь схватила ее за другой локоть и потащила к порогу.

– Нет! – кричала Джулия. – Нет! Пусти меня!

Яростно сопротивляясь, она оттолкнула Эдну плечом. Та отшатнулась, но хватку не ослабила.

– Дай мне увидеть мою дочь! Или я тебе глаза выцарапаю, старая сука!

Джулия вдруг почувствовала, как чьи-то руки обхватили ее с двух сторон. Справа ее держал Брайан, слева – тот самый гость.

– Может быть, мне вызвать полицию? – спросил последний.

– Нет, – сказала Эдна, в упор глядя на Джулию. – Не стоит. Она уже уходит.

Силы внезапно оставили Джулию, как будто воздух вышел из проколотого шарика, и она промолчала.

– Джулия! – не отставала Эдна. – Так что? Вызывать Майклу полицию или не надо? Может, ты все-таки уйдешь по доброй воле?

– Да, я ухожу, – прошептала Джулия, уронив голову.

– Хорошо, – кивнула Эдна. – Отпустите ее.

Брайан и Майкл разжали руки, и Джулия поплелась к своей машине. Вслед ей прозвучал голос Эдны:

– Завтра приходи. Нам надо будет серьезно поговорить.

Джулия поняла, что предстоящий разговор ей вряд ли понравится.

На следующий день встала она рано, ей не спалось. В голове продолжала крутиться вчерашняя сцена. В конце концов Джулия сдалась и рухнула перед телевизором, поставив на живот кружку горячего чая и обхватив ее ладонями. Так когда-то делал ее отец, глядя «Матч дня» или «Трибуну», пока не наступал вечер. Тогда он надевал пальто, «выходные» туфли и покидал дом.

– Раньше уйду – раньше вернусь, дорогая, – говорил он жене, целуя ее в губы, зачастую не один раз. Джулия росла с убеждением, что все родители целуются при встречах и расставаниях, танцуют на кухне под радиолу и обнимаются, как влюбленные подростки, сидя на диване и глядя сериал Би-би-си. Только повзрослев, она узнала, что ее родители были исключением, а их счастливый, полный любви брак – островом в океане черствых, пустопорожних отношений.

– Я скоро буду, – говорил обычно отец. – А ты пока одевайся.

Через час-другой он возвращался, распространяя запах пива и сигаретного дыма, они с мамой отправлялись в кафе или кино, а сделавшись постарше – в винный бар, открывшийся в их деревне. Если мама еще не была готова, отец присаживался рядом с Джулией и делился с ней своими мыслями. Выпивка делала его откровенным. Джулия прекрасно помнила те времена и отцовские советы:

– Можно убить кучу времени, сожалея о том, чего у тебя нет, Джулия. А в итоге не найдется ни минутки, чтобы порадоваться тому, что имеешь.

Или:

– В глубине души большинство людей – добры. Однако попадаются падлы, готовые совершить такое, о чем ты и помыслить не можешь, лишь бы получить то, что им приспичило.

Любимым отцовским изречением Джулии, прекрасно характеризовавшим брак родителей, было следующее:

– У мужчины столько друзей, сколько пальцев на одной руке. И один из них – его жена.

Ее родители бы никогда не развелись. Им бы такое в голову не пришло. Они по-настоящему любили друг друга. Джулии очень не хватало родителей и их любви.

Сидя в кресле, она и уснула. Когда открыла глаза, было уже почти восемь. Брайан ждал ее в девять. Джулия приняла душ, оделась и отправилась узнать, что он может ей поведать.

Какие же они все идиоты. Эти несчастные родители, бестолковые полицейские, продажные «акулы пера». Они даже не подозревают, что являются лишь пешками на нашей шахматной доске. Это мы направляем их туда, куда считаем нужным, а они воображают, что их судьба – в их руках, что все у них под контролем, а конечный результат игры зависит от них.

Они ошибаются. Их свобода иллюзорна. Что бы они ни сделали, итог будет одинаков. Даже если им удастся совершить нечто неожиданное, мы легко подстраиваемся. Скорректируем наши планы. Переигрываем. И возвращаем их в нужную нам колею. Все дороги ведут в одном-единственном направлении. Сами они не знают, куда идут, но покорно туда идут.

Пока пункт назначения известен только нам. А им вскоре предстоит узнать.

Наш план почти завершен.

Конец девочки приближается.

Всем им близится конец.

В офисе никого не было. В понедельник, сразу пополудни, большинство адвокатов находились либо на встречах с клиентами, либо в судах. Джулии сейчас было не до судов и не до клиентов, но она все равно явилась на работу, лишь бы не оставаться в пустом доме. По крайней мере, здесь рутинные дела отвлекали ее от мыслей. А утром она так и не смогла противостоять соблазну узнать о «последних событиях в жизни Джулии Краун», по выражению Великой Британской прессы.

Ее внимание привлекла статья, написанная известной поборницей традиционных ценностей, телесных наказаний в школе и плавучих тюрем на Темзе. Положим, о последних речь пока не заходила, но кто знает?

«Итак, она получила то, чего желала.

Как нам стало известно, Джулия Краун, ставшая образцом худшей Британии нашего времени, в воскресенье выгнала-таки из дома своего многострадального мужа и пережившую похищение несчастную дочь. К счастью, мистер Краун с Анной нашли приют у его матери, доктора Эдны Краун. Мы надеемся, что в ее доме Анна начнет исцеляться после выпавших на ее долю кошмарных испытаний.

Девочке придется научиться жить без матери, так и не отступившей от своих планов бросить семью, которые начала строить незадолго до похищения дочери, поскольку, как поведал нам источник, близкий к Краунам, хотела «найти себя». Брак, по всей видимости, не соответствовал ее высоким запросам. Гасил ее порывы. И вместо того, чтобы поработать над решением трудных проблем, она разом положила всему конец.

Как вам это нравится? Такое происходит только в наши погрязшие во мраке дикости времена, времена легкого развода и девальвации священного института семьи.

Вы спросите, неужели она не могла подождать? Потерпеть ради дочери несколько коротких месяцев или, на худой конец, недель?

Я всегда повторяла и буду повторять: эта великая страна, этот остров, взрастивший Шекспира и Мильтона, Черчилля и Елизавету II, планомерно катится псу под хвост. Собакам – собачье, эта фраза относится к тем, кто пирует на трупе когда-то великой нации. И какова же причина сего падения? На наш взгляд, ответ прост: это себялюбие. Такие, как она, утратили способность приносить в жертву собственные интересы ради всеобщего блага.

Джулия Краун – прекрасный тому пример. Я от всей души надеюсь, она счастлива теперь. Ведь она считает, что ее счастье стоит развала семьи.

Я же, увы, с подобным согласиться не в состоянии».

Именно такой выглядела Джулия в глазах остального мира. Она перестала обижаться на несправедливые обвинения. Это было бессмысленно. Она могла сделать только то, что могла.

Утром ей пришло письмо от Стива Палмера, знакомого адвоката, представлявшего теперь интересы Брайана. Оно касалось условий посещения дочери. Все было просто: вечер среды и каждый уик-энд. За время своей карьеры Джулия тысячи раз сталкивалась с подобными условиями. Она и сама уже в предварительном порядке обдумывала что-то эдакое, планируя свою жизнь после развода. Но такого поворота судьбы она не предвидела. И подумать не могла, что это ей придется встречаться с дочерью по средам и уик-эндам.

Материнский инстинкт приказывала ей не сдаваться. Выложить на суде все, как оно есть, и верить, что правда выплывет наружу, ее признают той, кем она является на самом деле, а не той, какой она представала в прессе. Однако Джулия сознавала, что даже в зале суда сложившееся впечатление будет играть важнейшую роль, и Брайан с Эдной сделают все, чтобы это впечатление сыграло так, как им требуется.

Вступить в открытую борьбу было рискованно. В этом случае они пустят в ход весь арсенал – агрессию, пьянство, недосмотр, попытку суицида – и в итоге добьются того, что ей вообще запретят видеться с дочерью. Они предлагали сделку: сиди тихо, и тогда тебе перепадет хоть что-нибудь; устроишь бедлам – и не получишь ничего.

Джулия-мать жаждала борьбы. Джулия-адвокат считала, что надо соглашаться на сделку.

Ей явно требовалась помощь. Независимое экспертное суждение. Джулия взяла телефон и нашла номер Майка Шерри – своего партнера, взявшего когда-то ее в контору.

И вот Майк сидел напротив Джулии. Ему явно было неудобно в узком кресле. Майку было под шестьдесят, и он давно и безуспешно боролся с лишним весом. За те десять лет, что Джулия его знала, у него всегда наблюдалось внушительное брюшко, но в последние два года жир начал активно завоевывать новые позиции, оккупировав сперва поясницу, затем – плечи и руки, шею и подбородок. Наконец, лицо растолстело так, что глаза почти утонули в жировых складках.

Липидная колонизация началась вскоре после развода. Карла, жена Майка, бросила его ради налогового инспектора, отчего унижение ощущалось только сильнее. Футболист, врач, пусть даже молодой, полный физических сил рабочий – еще куда ни шло. Но налоговик? Это насколько же паршивым мужем и любовником был в ее глазах Майк, чтобы она предпочла ему налогового инспектора?

Бороться Майку приходилось не только с жиром. Чем дальше, тем больше его одежда выходила из моды. Деньги у него, разумеется, имелись, но, как и множество мужчин, он не придавал значения тем малозаметным изменениям, которые претерпевает мужская деловая одежда, и продолжал носить двубортные пиджаки и брюки со стрелками. В общем-то, ничего страшного, но выглядел он в итоге как «старикан хорошо за пятьдесят», а не «мужчина за пятьдесят в самом расцвете сил». Ко всему стригся он чересчур редко, посещая парикмахерскую лишь тогда, когда это становилось насущной необходимостью, а не удовольствием.

Все вместе создавало впечатление некоторой запущенности.

Жил Майк один. Обе дочери, Люси и Джемма, учились в университете и, похоже, навещали отца не слишком часто. Пару лет назад Джулия как-то повстречала всех троих в ресторане. Девицы вели себя с отцом пренебрежительно, то и дело косо зыркали на него и закатывали глаза. Майк же глупо и жалко улыбался, словно пасуя перед дочерьми. Грамотный, умный, жесткий в суде адвокат заискивал перед ними, будто впавший в немилость фаворит перед средневековыми принцессами. Джулии сделалось тогда неловко и стыдно за него.

Она прекрасно знала, как обстояли дела прежде: это был счастливый отец, любящий и любимый. Теперь же он стал поверженным кумиром, и дочери не простили его.

Без сомнения, свою роль в этом сыграла еще одна «война» Майка, следы которой проявлялись в сеточке лопнувших капилляров на покрасневшем носу. Джулия не раз с тревогой замечала по утрам отекшие с похмелья его глаза. В общем, развод обшелся ему дорого. Не покинь его Карла, он так и остался бы тем, кем был всегда, продолжая привычную жизнь. Жизнь, оставшуюся в прошлом. Брайан, по крайней мере, был молод. Черт побери, да и Майк был еще достаточно молод для того, чтобы начать все заново, но Джулия не верила, что он сможет начать. Скорее всего, он просто не знал как. Джулия подозревала, что Майк так и закончит свои дни: одиноким, спившимся и озлобленным.

Тогда как он заслуживал совершенно иного. Это был добросердечный, внимательный и спокойный человек. Честный руководитель, всегда готовый поддержать как советом, так и деньгами. Когда Джулия стала его партнером, они с Брайаном собирались покупать дом. Им не хватало денег, и Майк легко дал в долг недостающую сумму. Причем свои собственные деньги, а не деньги фирмы.

Адвокатом он был прекрасным. Не каким-нибудь крикливым выскочкой с разящим наповал интеллектом, но многоопытным, дотошным специалистом. Потому-то Джулии и хотелось с ним поговорить.

– Привет, – сказал Майк. – Хорошо, что ты вернулась.

– Не уверена, что тебе от меня будет толк, – ответила она.

– Занимайся тем, что тебе нужно, и не парься. Я тебя не тороплю.

– Спасибо, я очень благодарна тебе, Майк.

– Должен сказать, не ожидал увидеть тебя так скоро. Хотя и рад этому. Как дела?

– Не очень. Собственно, поэтому я и здесь.

– Что случилось?

– Да вот, мы с Брайаном разбежались. Он отправился жить к матери. Странно, что ты не читал этого в газетах.

– Какой смысл их читать? Я увидел, сколько грязи они вылили на тебя за последние дни, и бросил это дело. – Он умолк, и Джулия, словно воочию, увидела, как крутятся «адвокатские» шестеренки в его мозгу. – А где сейчас Анна?

– Она у Брайана, в том-то и проблема…

– Что значит «у Брайана»?

– Да вот то и значит. Анна с ним в доме его матери, и есть риск, что там и останется.

– Не понял. Почему она там? Ты разве не хочешь опеки над дочерью?

– Хотеть-то хочу, – вздохнула Джулия, – но не уверена, что получится.

– Но почему? Что еще случилось?

– Долго рассказывать.

– Мне все равно сейчас нечем заняться, – пожал плечами Майк. – Однако, сдается, твою историю сподручнее выслушать под хорошую кружечку пива. Как насчет «Красного льва»?

– Пошли, – ответила Джулия. – Отчего бы и нет.

Теперь мы можем расслабиться. Девочка там, где нужно. Странно, что все произошло так быстро, но это ничего. Мы не настолько глупы, чтобы заглядывать в зубы дареному коню. Однако бдительность все же терять не стоит. Никогда не знаешь, на что способен отчаявшийся человек. Взять, к примеру, нас самих: мы вот отчаялись, и к чему это привело?

Нам до сих пор не верится, что удалось все это проделать. Забрать девочку, спрятать ее, вернуть целую и невредимую, причем ни секунды мы не были близки к провалу. Это удивительно даже для нас, при наших-то возможностях. Даже для того, кто прошел по такому пути, как мы.

Признаем, удача была на нашей стороне. Именно так. Все прошло без сучка и задоринки. Нам бы в любом случае это удалось, без сомнения (тому порукой грамотное планирование и интеллект), но удача – прекрасный помощник. Кажется, Наполеон как-то сказал: «Мне нужен удачливый генерал, а не хороший».

А как насчет такого, который сочетает в себе оба этих качества, а, мсье Бонапарт?

Мы восхищаемся Наполеоном. Он был великим и смелым человеком. Уверены, мы бы ему тоже понравились.

Итак, мы выиграли первый натиск и возобладали в первом сражении. Но, как и всякому хорошему генералу, нам этого мало. Слишком мало.

Бой закончен, но война только начинается.

Джулия старалась делать все как можно быстрее. Когда нынешняя ситуация станет привычной, будет достаточно подъехать к дому, подождать, пока Анна не выйдет, не заберется в машину, и после этого спокойно уезжать. Но на первый раз она должна была вылезти из машины, постучаться в дверь и встретиться лицом к лицу с Брайаном и Эдной.

Она постучала. Прошло порядочно времени, прежде чем Эдна открыла дверь. Путь из дальней части дома ко входной двери был очень некоротким и довольно-таки запутанным. Вот что происходит, когда корни твоего дома уходят в шестнадцатый век.

Дому было четыреста лет. За это время он повидал немало: рождения, смерти, свадьбы, похороны, праздники, разорения, может быть, даже убийства. И вот теперь он молча наблюдал за выходкой своих последних жильцов, вписывая ее в свою долгую историю. Брайан как-то рассказывал, что когда они только-только сюда переехали, он боялся встретиться с привидениями, продолжающими разыгрывать неоконченные пьесы своей земной жизни. «Тоуд-Холл» – так прозвал он свой новый дом. До этого они жили в пригородном особнячке 30-х годов и переехали после смерти отца Эдны, оставившего приличное наследство. Новое жилище пугало маленького мальчика. Потом страх прошел. По словам Брайана, он «привык к дому».

«Подрос, наверное, и перестал верить в призраков», – объяснил он.

Джулия, однако, в этом сомневалась. Она подозревала, что если в доме и водились привидения предыдущих жильцев, они были подавлены присутствием Эдны. Не Брайан подрос, это дом претерпел существенные пертурбации под властной десницей Эдны. Здание обветшало, нуждалось в ремонте, но она проследила, чтобы его как следует отремонтировали. Стены были укреплены, кровля – заменена, дымоходы – прочищены. Дом привели в приличный вид, заново подключили к электросети, водопроводу и канализации. Теперь за древним фасадом скрывалась обыденная современная начинка.

Места для призраков, обитателей протекающих труб и продуваемых всеми ветрами чердаков, в нем не нашлось. Да и как им было дать знать о своем присутствии, если все скрипучие половицы и покосившиеся двери заменены были на новые, плотно пригнанные?

Если привидения когда-то здесь и обитали, они отступили под натиском Эдны. Они могли себе это позволить. В конце концов, Эдна довольно скоро исчезнет, а у них впереди – вечность. Быстренько упаковали свои ржавые цепи и лохмотья и отравились пугать маленьких мальчиков где-то еще, дожидаясь, пока Эдна не освободит Тоуд-Холл.

Вместе с ними исчезло и обаяние дома. Он стал холодным, пустым и унылым. Джулии ненавистна была одна мысль, что Анне придется тут расти. Нет, она этого не позволит. Найдет способ отвоевать дочь. Сколько бы времени на это ни потребовалось.

По крайней мере, так она говорила самой себе. Но где-то глубоко внутри тоненький противный голосок хихикал над этими надеждами, называл дурой, воображающей, что Эдна позволит воплотить их в реальность. Наверное, попытка ни к чему не приведет. Однако она попытается. И выиграет. Если мир таков, каков он есть, она просто обязана выиграть.

Если. Такое большое-пребольшое «если».

Наконец, Эдна соизволила открыть дверь. На свекрови были темные брючки и голубая блузка, на шее – платочек от «Hermes». Она пренебрежительно, без тени улыбки глянула на Джулию.

– Доброе утро. Анна играет в саду.

– Вы должны были собрать ее, – сказала Джулия. – Сейчас уже девять утра. С этого часа она моя.

– Я же не знала, придешь ты или нет. Брайан мне ничего не сказал.

Разумеется, он ей все сказал! Эдна просто издевалась над ней. Ладно, замнем. Она еще не подозревает, что ей предстоит.

– Он здесь? Я бы предпочла иметь дело с ним. Он как-никак отец Анны. И договаривалась я именно с ним, а не с тобой.

– Куда-то вышел. Я не в курсе, но если он действительно знал о твоем приходе, значит, не захотел тебя видеть.

Джулия видела, что Эдна лжет. Наверняка Брайан попросил ее встретить бывшую жену. Только Эдна не хотела этого признавать. Даже предпочитала играть в свои игры.

– Хорошо, – покорно кивнула Джулия. – Я подожду. Приведи Анну.

Мы наблюдаем, как она пялится на кукольный дом. Морщит лобик, хмурит бровки. Мы замечаем ее реакцию: до нее начинает доходить.

Потом она что-то бормочет. Мы видим, как шевелятся ее губы, но не можем расслышать ни единого слова. Не важно. Какая разница, что она там лопочет? Важно лишь одно.

Она узнала.

Не все, но достаточно много. Не «Как?» или «Зачем?», хотя и это вскоре станет для нее очевидным, но «Кто?». Это действительно самое важное. Остальное – история. То, что уже случилось.

Да, остальное – не более чем произошедшие события. Значение имеет лишь «Кто?», и если она это знает, она знает достаточно.

Более чем достаточно. Даже слишком много.

Печальный вздох готов сорваться с наших губ. Все шло так хорошо, и на тебе. У девочки все-таки сохранились обрывки воспоминаний. Туманных и бессвязных, но тем не менее. Вероятно, она очнулась на мгновенье, когда мы ее переносили. Но кто же мог знать? Никому неизвестно, как именно работает память. Что нам запомнится, а что забудется навек. Что удастся стереть с помощью медикаментов, а что – нет. Даже страдающие болезнью Альцгеймера, чей разум практически разрушен, могут вдруг вспомнить солнечный денек, проведенный в далеком детстве, на речке, с давно умершей бабушкой. Вспомнить так отчетливо, что решишь, будто им все еще десять лет. Мы знаем это на примере собственной матери, которая всплывала из темного омута деменции и вела беседы с людьми из прошлого, пока вновь не погружалась в тревожную муть настоящего. Когда мы ее убили, это стало облегчением для нас обеих.

Это был один из поступков, который надлежало совершить, трудный, но правильный. Очередное необходимое зло. Как и другие наши поступки. Они все, все были необходимыми и правильными, но люди не способны этого понять. Потому-то нам и приходится скрываться от косного мира.

Так ли удивительно, что девочка запомнила кое-какие детали? Пожалуй, нет. Особенно если дело касается таких предметов, как кукольный дом. Это именно то, за что может зацепиться детский разум: что-то большое и очень-очень интересное.

Проклятье. Мы должны были это учесть. Нам становится обидно. Все шло так хорошо. Просто идеально. Чересчур идеально.

Впрочем, не важно. «В каждой жизни должен дождь пройти однажды», – как любила повторять наша матушка, прежде чем ее разум угас и нам пришлось положить конец ее прозябанию.

Нам следовало действовать. Принять трудное решение. Точно так же, как и сейчас. Мы должны действовать, и в том, что нам нужно сделать, нет ничего особенно сложного. Следует принять соответствующие меры. Дела шли хорошо, но мы были заранее готовы к тому, что если что-то пойдет не так, придется принимать меры.

И вот этот момент настал.

Надо действовать.

Наша невестка медленно поворачивается к нам. Ее коровье лицо искажено ужасом.

– Иди в дом, – говорим мы. – Иди и попрощайся с Анной.

– Иди в дом, – проскрипела Эдна. – Иди и попрощайся с Анной.

При этом она улыбалась, и в ее улыбке сквозила настоящая теплота. Эдна была расслаблена, вела себя дружелюбно и спокойно. Можно даже сказать, участливо. Джулия уже наблюдала подобное раньше. Когда свекровь вдруг становилась просто очаровательной. Она действительно становилась очаровательной, когда ей это было нужно, когда решала, что собеседник это заслужил. Но на сей раз Джулия не чувствовала сожаления из-за того, что Эдна не всегда так с ней обращается. Внезапная теплота свекрови напугала ее до дрожи. Она поняла, что это лишь удобное прикрытие для человека, который вообще не испытывает никаких чувств.

Для женщины, похитившей собственную внучку.

Вот что скрывала эта теплота. Эдна не просто воспользовалась ситуацией и очернила Джулию, чтобы ее сын получил опеку над дочерью. Она создала эту ситуацию сама. Похитила Анну, дабы показать всему свету, насколько безответственна Джулия. Заставила своего сына страдать от мыслей, что его единственный ребенок может быть убит, или продан в рабство, или стал жертвой педофилов. Звучит невероятно, но ведь Эдне не впервой: точно так же она попыталась оболгать Лауру, добиваясь, чтобы Саймон бросил жену.

Но то, что она совершила сейчас, было в сто раз хуже. Это был поступок настоящей безумицы.

Джулия знала, что ей надлежит теперь сделать. Войти в дом, спасти свою дочь, позвонить в полицию и уехать в отель, где Эдна не сможет их разыскать. Она понятия не имела, как полиция сможет доказать, что Анну похитила Эдна. Не знала даже, будут ли они этим вообще заниматься. Сейчас это все было не важно. Анна не могла ни минуты оставаться в этом доме, Джулия никогда больше не оставит ее наедине с Эдной.

– Это была ты, – сказала Джулия. – Это твоих рук дело.

– О чем ты? – удивилась Эдна. – Что еще я натворила?

– Сама знаешь. Прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Эдна приподняла бровь, искривив губы в недоуменной ухмылке.

– Боюсь, что не понимаю. Почему бы тебе меня не просветить?

– Пошла ты на хрен, – ответила Джулия и двинулась на выход. Эдна отступила. Джулия боялась, что та преградит ей путь, и испытала внутреннее облегчение. В конце концов, что может сделать свекровь? Ей под семьдесят, на тридцать лет больше Джулии, так что, сцепись они врукопашную, у нее не будет ни единого шанса.

За спиной раздался голос Эдны, но на этот раз теплоты в нем не было.

– Это ничего не меняет, Джулия. И ты сама это понимаешь.

Джулия резко обернулась.

– Нет! Это все меняет! Но ты можешь попытаться объяснить свою позицию полиции.

– А что сделает полиция? Примется искать следы ДНК Анны в моем доме? Или в гараже? О, они их найдут, и во множестве. Анна же здесь живет. Доказать, что девочку похитила я, – невозможно. Или ты думаешь, что им будет достаточно обрывков ее воспоминаний?

– Их достаточно для меня.

– Не сомневаюсь. Но ты – не суд. Словам Анны – грош цена. Ей пять лет, и она находилась в шоке.

– А что ты будешь делать, если она вспомнит еще что-нибудь? Посмотри в лицо фактам. В самом крайнем случае полиция обшарит твой дом. Тебе действительно этого хочется? Ты так уж уверена, что уничтожила все следы? Я, конечно, не знаю, что ты делала и как, но учти: что-нибудь находится всегда. Всегда, Эдна. Может, кто-то тебя заметил у школы или твоя физиономия попала на камеру наблюдения как раз тогда, когда ты якобы находилась дома и чинила протекшую трубу. Полиция проверит каждое твое слово и распутает всю историю, узелок за узелком. Достаточно будет поймать тебя на одной лжи, на одной крохотной лжи, чтобы с тобой было покончено. Думаешь, ты непотопляема? Это не так.

– Не знаю, не знаю…

– Не знаешь? То есть ты полагаешь, что общие правила на тебя не распространяются? Или не думаешь, что должна играть по тем же правилам, что и остальные?

Эдна как-то с грустью покачала головой.

– Да, – сказала она, – не думаю.

– Правда? Ладно, скоро мы это выясним. Я же иду за своей дочерью.

Джулия вошла в дом и направилась в кухню. Дверь туда была приоткрыта, слышалось, как Анна разговаривает сама с собой, играя в одиночестве в унылом, холодном доме Эдны. Больше ей этого делать не придется. Это время безвозвратно ушло.

Джулия представила, как они едут домой, и Анна, сидящая на заднем сиденье, спрашивает: «Мамочка, что случилось? Почему мне нельзя было остаться в доме у бабушки?» – «Ты больше никогда не будешь там оставаться, – ответит ей Джулия. – Ты будешь всегда жить с мамочкой».

По спине пробежал холодок.

А как Брайан воспримет мысль, что Анну похитила его собственная мать? Что, если он знал все с самого начала? Вдруг он тоже в этом замешан? Вряд ли. При всех своих недостатках подобного он бы не совершил, не стал бы подвергать Анну опасности. Да и зачем ему? А Эдне зачем было? В чем тут смысл? Или свекровь действительно сошла с ума?

Ладно, со всем этим она разберется по ходу дела. А прямо сейчас ее волнует другое. Сейчас она должна забрать свою дочь домой.

Глупая маленькая паршивка.

Глупая. Маленькая. Паршивка.

Неужели она действительно полагает, что ей удастся уйти? Неужели не знает, кто ее свекровь? Не знает Эдну?

Нас не удивляет, что она догадалась. У девчонки все же есть какая-никакая искра, некий внутренний стержень. Мы с ней даже чем-то похожи. Доведись нам пересечься при других обстоятельствах, по службе например, мы бы, наверное, сработались. Могли и подружиться, если бы не разница в возрасте. Она умная, цепкая и трудолюбивая. Нам такие нравятся.

Но мы с ней не коллеги. И не приятельницы. Она вышла за нашего сына.

И с того самого дня, как мы впервые ее увидели, нам было ясно, что их брак ни к чему хорошему не приведет. Ее ослепила внешность Брайана, он был красивым молодым человеком. И еще то, что он происходил из приличной семьи с определенным достатком.

Сама же Джулия – девчонка из низшего среднего класса, не признающаяся даже себе самой, что выходит замуж за деньги, хотя это было так. И она никогда в этом не признается. Как же, ведь по расчету женятся одни гламурные мажоры, это против ее правил. А она – современная, свободная от замшелых традиций, вроде всяких там классов и происхождений. Она идет своим путем, и свежий, меритократический ветер сдувает перед ней прочь пыль старых порядков. Времена меняются, происхождение не является больше залогом успеха, который зависит лишь от труда и таланта. И когда Джулия сотоварищи достигнут вершины, они изменят мир так, чтобы у всех в нем были равные возможности.

Вот дуреха. Неужели она не замечает, у кого в этой стране деньги и власть? Не ведает, сколько членов правительства (а мы всегда держимся вместе) посещали одну и ту же школу? Не школы вообще, а одну и ту же школу? Закрывает глаза на статистику, утверждающую, что богатства концентрируются в руках все меньшего числа людей? Что происходит гигантское перераспределение богатств, но не от богатых к бедным, а наоборот? Страна отнюдь не становится более свободной, меритократичной и справедливой. Напротив, она вернется в те времена, когда на троне восседала королева Виктория.

И в любом случае, Джулия – не ниспровергатель классовых границ. Классовое сознание низшего среднего класса чрезвычайно обострено, они же понимают, что отстоят от пролетариата всего на один шаг, перспектива скатиться вниз их ужасает. Поэтому они изо всех сил выставляют напоказ свою «среднеклассность»: водят арендованные, тщательно полируемые по воскресеньям BMW и Audi, а отправляясь на службу в сфере IT или корпоративного страхования, натягивают костюмы «с искрой» от «Hugo Boss».

Как ни странно, в этом мы с Джулией похожи. Наше классовое сознание так же крепко, как ее. Только она отстоит всего на ступеньку выше рабочего класса, а мы – всего на ступеньку ниже высшего. Где-то там, совсем рядом.

Мы надеялись, что Брайан станет нашим пропуском туда. Окончит Оксфорд, сделает миллионы в Сити или войдет в правительство и присоединит к нашему родовому имени приставку «Сэр». На худой конец, женится на какой-нибудь обнищавшей аристократке, и та принесет ему титул своего отца.

Но не задалось. Наш сын поперся в провинциальный университет и сделался учителем в начальной школе. Господи, стыд-то какой. В старшей школе – еще куда ни шло, он мог бы там учить одаренных молодых людей, готовя юные умы к поступлению в лучшие университеты. Увы, нет: он читает сказки восьмилетним соплякам. С подобной работой справится любой кретин. Как же мы все это ненавидели. Не-на-ви-де-ли. Просыпались по ночам от ярости. А ведь он сделал это даже не потому, что бунтовал против нашей воли. Просто – это его настоящий уровень.

Его папочка пальцем не пошевелил, чтобы остановить сына. Улыбался и блеял, что это прекрасная работа, что ранний возраст наиболее важен в развитии ребенка, что у некоторых особый талант заниматься с восьмилетками, и напрасно общество недооценивает таких людей. Что любой кретин с этой работой не справится, а те, кто так думает, – сами кретины.

В таком случае мы предпочитаем общество кретинов. К тому же Джима занимала вовсе не судьба сына, а то, как бы не всплыли его шашни с Линдси Уилкинсон. С этой своей гребаной поклонницей и шлюхой Линдси Уилкинсон. Когда он решился во всем нам признаться, мы с удовольствием сделали вид, что удивлены.

– Я ухожу, Эдна. Не могу больше так. Поверь, мне очень хотелось сказать тебе обо всем раньше, но духу не хватало. Наконец, я набрался смелости. Меня вдохновила Линдси.

В точности как Джулия. Разрушать брак только потому, что чувствуешь себя неудовлетворенным. Это совершенно недопустимо.

Мы прекрасно знали эту самую Линдси. Наблюдали, как она увивается за нашим мужем.

– Что же, – ответили ему мы. – Все понятно. Никаких проблем.

– Спасибо, Эдна, – сказал он. – Передать не могу, до чего я тебе благодарен.

Он нас не понимал. Разумеется, мы ни минуты не собирались прощать наше унижение. Эдна Краун никому не позволяет так с собой поступать. И Джим должен был бы это сообразить.

Тем не менее он крайне удивился, когда мы его убивали, предварительно заставив смотреть, как подыхает его подружка.

Жалости мы не испытывали. Он сам это заслужил. Развод был более чем нежелателен. Значит, у нас не было выбора. Надлежало действовать, чтобы взять ситуацию под контроль. Всего лишь было необходимое зло. Сильный обязан усмирять слабых.

Сознание необходимости ограниченного зла. Вот что отделяет нас от плебса. Мы готовы делать то, что должно.

И вот настал еще один подобный момент.

Ситуация, впрочем, несколько более щекотливая, нежели с Джимом или с нашей матерью.

Однако жестокость диктуется самими обстоятельствами.

Мы рывком распахиваем дверь кухни.

Наша рука сжимает молоток.

Пожалуй, это жестоко.

Но жестокость может быть оправдана.

Джулия услышала, как за спиной стукнула кухонная дверь. Наверняка Эдна. Сейчас начнет ее убеждать, что она тут ни при чем.

«Так я ей и поверила! – мелькнула мысль. – Я теперь точно знаю, как все произошло, и буду непреклонна. Эдна заплатит за все, что натворила, уж я-то за этим прослежу».

Джулия обернулась. Эдна, бледная, с оскаленными зубами и широко раскрытыми глазами, быстро приближалась к ней. Выглядела как сумасшедшая.

В правой руке Эдна сжимала молоток. Замахнулась.

Джулия вскинула руки, пытаясь защититься и…

Наступила темнота.

Постепенно Джулия начала приходить в себя. Делать этого ужасно не хотелось. Она не была уверена, что сможет. Казалось, на нее нахлынула огромная, тяжелая волна, вдавливая обратно в темноту забытья. Очень хотелось последовать за этой волной. У Джулии недоставало сил сопротивляться забвению, но оно казалось ей совершенно необходимым, смутно напоминая ощущения из студенческой жизни, когда она была так глупа, что напивалась до потери сознания. Та тяжесть имела химическое происхождение, и сопротивляться ей было почти невозможно.

Сейчас все по-другому. Нечто, равное той волне, силком вырвало Джулию из бессознательного состояния.

Боль.

Джулия почувствовала себя одним сплошным сгустоком боли.

Болело все: спина, плечи, – кто-то словно пытался оторвать руки от тела, и боль в них вспыхивала с каждым ударом сердца.

Но сильнее всего болела голова, будто молотком ударили. Джулия попыталась повернуть ее, но шея одеревенела, мускулы протестующе взвыли. Что-то посыпалось за шиворот. Засохшая кровь?..

Ее ударили молотком. Эдна ударила ее молотком.

Наконец, Джулия разлепила веки. Она лежала, вокруг была полная тишина. Наверное, уже наступила ночь, но понять было трудно. Она лежала на твердом, холодном, каменном полу. В позе зародыша, колени были притиснуты к груди. Причем спина упиралась в одну стену, а лоб – в другую. Где бы она ни находилась, места было маловато. Джулия попыталась пошевелить ногами. Они оказались связаны. И руки – тоже. За спиной.

Она не знала, где находится, но ясно было одно. Она – в беде. Причем в огромной беде.

И тут Джулия услышала голоса. Слабые и неразборчивые, но она узнала Брайана. Затем послышался резкий, словно скрежет стекла, голос Эдны. И все стихло.

Затем донесся смех. Смеялась Анна.

Джулия хотела было закричать, но почувствовала новый приступ боли. Губы сковывало нечто твердое, вроде тонкой металлической ленты, не позволявшей открыть рот. Джулия попыталась кричать с закрытым ртом, но что-то мешало даже пошевелить языком, она смогла издать лишь глухой стон.

И снова боль. Господи, до чего же больно. Непереносимо. Ее плечи вопили от этой боли. Казалось, мышцы рвутся на лоскуты, волоконце за волоконцем. Джулия вспомнила роды, то ощущение, когда твое тело тужится из последних сил, пытаясь вытолкнуть ребенка, напрягается так, что ты чувствуешь, как рвутся ткани. Но тогда, несмотря на безграничную, невозможную боль, у нее сохранялась мысль, за которую можно было зацепиться и которая давала облегчение.

«Оно того стоит. Я совсем скоро увижу своего ребеночка. Все сейчас закончится, и я увижу свое дитя. Посмотрю в ее личико, услышу ее голос, дам ей имя, дом, место под солнцем. А боль закончится, зато в мир придет новый человек, новая жизнь».

Эти мысли помогали держаться. Давали силы бороться с болью.

А теперь… Теперь ей не за что было зацепиться. В голове вертелась одна-единственная мысль: ее чокнутая свекровь собиралась ее убить, чтобы самой воспитывать Анну. Эдна действительно оказалась куда более чокнутой, чем Джулия могла себе вообразить. И только богу известно, какой вред она способна нанести Анне.

Джулии стало жаль Брайана. Неудивительно, что у бедняги проблемы. Странно, что он вообще более или менее нормален с такой-то мамашей. Интересно, на что это похоже, вечно жить с призраком Эдны в башке? Сейчас Джулии было ясно, почему он всегда такой послушный, никогда не ссорится с матерью. Раньше она полагала, что это какое-то постыдное отклонение, но теперь все поняла. Это был страх. Он боялся своей матери, просто с возрастом научился скрывать свою боязнь.

Как это должно быть ужасно, вырасти в подобном доме. Без отца, но с Медузой горгоной в качестве родительницы. Джулия вообразила маленького мальчика, стремящегося со щенячьей жаждой любви угодить Эдне, добиться ее одобрения, но получающего взамен только страх, одиночество и искореженную психику.

Такой же будет и жизнь Анны. Деспотичная бабушка и тряпка-отец, не способный защитить любимую дочь.

Джулия вновь закрыла глаза. Ее щеки были мокры от слез. Она перевернулась на спину, уперлась ступнями в стену и постаралась оторвать голову от пола. Ужасно неудобно, зато давление на плечи уменьшилось и боль немного утихла.

Ну, хоть так.

И Джулия медленно погрузилась во мрак.

Мы готовы.

Наиболее рискованная часть предприятия позади. Вчера нам пришлось срочно устранить Джулию с нашего пути. Стукнуть ее молотком и оттащить в наш тайник, причем все это – незаметно для Анны. Ведь дело было довольно шумным и могло привлечь внимание любопытной маленькой егозы. Нам вовсе не требовалось, чтобы Анна что-то увидела, ведь тогда пришлось бы убить и ее, а потом, чего доброго, и Брайана.

Мы представляем эту картину, и у нас вырывается непроизвольный смешок. Да, это действительно было бы забавно.

Поэтому мы включили телевизор, вставили в плеер диск с какой-то передачей для детей-дебилов про говорящий паровозик – с помощью таких шоу наша невестка уродовала ум девочки (ничего, скоро с паровозами будет покончено) – и закрыли дверь.

После чего перетащили Джулию в столовую и вкололи ей хорошую дозу успокаивающего. Повредит оно ей или нет – не важно. Затем связали ее, вставили в рот кляп и перенесли в наш тайник.

Вспоминая об этом, мы прыскаем со смеху. Очень странно, что мать попала в то же самое место, что и дочь. Джулия так долго гадала, где была и что пережила Анна. Ну, вот, теперь и узнает. На собственной шкуре, так сказать.

Для Анны все было проще. Для пятилетней девочки там достаточно места, можно было лежать совершенно свободно. Мы специально убедились, что девочка лежит свободно и мышцы ее не затекут. Чего нельзя сказать о Джулии. Для взрослого там тесновато. В конце концов, это место создано было не для того, чтобы кто-то проводил в нем много времени.

Джулия там тоже надолго не задержится.

Ее час почти настал.

Он не настал окончательно лишь потому, что требовалось сперва избавиться от присутствия Брайана и Анны. Для них мы приготовили сюрприз: визит в парк аттракционов в Блэкпуле.

Кошмарное место, но детей туда тянет как магнитом.

Когда Брайан вернулся с рыбными палочками и мороженым, мы ему сказали:

– Тебе нужно проветриться, а заодно провести время с Анной.

– Ну, не знаю, мам. По-моему, ей и здесь неплохо.

– Чепуха. Общение с отцом на людях поможет ей поскорее оправиться от случившегося. К тому же ты пока еще не вышел на работу. Надо воспользоваться моментом.

– Ты думаешь?

– Я уверена. И заказала вам номер в отеле в Блэкпуле. На завтра. Совсем рядом с парком аттракционов. Анна будет в восторге.

И вот они уехали, помахав нам на прощание и даже не подозревая о том, что в соседском гараже стоит машина Джулии. До чего полезное место этот гараж! Мы, бывало, сожалели о продаже земли, а оказалось, это настоящее благословение. Они так и не узнали о том, что Джулия находится у нас дома.

Наконец-то мы остались одни. Полиция тоже уехала – управлять такими болванами сущее удовольствие.

– Можете ехать, ребята, – сказали мы им. – Анна отправилась с отцом, а меня охранять не надо.

Итак, Джулия.

План был прост. Простота – одна из наших сильных сторон. Чем проще, тем лучше. Меньше шансов, что что-то пойдет не так.

Мы дождемся вечера и дадим ей смертельную дозу снотворного. Очень важно, после того, как она умрет, не тянуть, не ждать образования синюшности. Иначе, если ее найдут, что, конечно, маловероятно, всем станет ясно, что она была убита.

Тогда как все должно выглядеть так, будто она опять накачалась снотворным пополам с виски.

Никто не удивится и не задаст ни единого вопроса. Неадекватная женщина, недавно уже пытавшаяся покончить с собой, предпринимает очередную попытку, на сей раз – успешную.

Если ее все-таки обнаружат, это будет совершенно очевидно. Что они точно найдут, так это ее машину, припаркованную в уединенном месте близ устья Мерси. А в салоне – пустую бутылку из-под виски и шприц с остатками снотворного. Сама же Джулия исчезнет. Ее труп унесет прилив Ирландского моря. Он пойдет на корм рыбам.

Точно как Джим и его шлюшка. Они соберутся в одном и том же месте. Джим и Джулия. Выглядит аккуратно. Нам очень нравится аккуратность.

Вся суть – в повествовании. Людям нравится, чтобы истории были аккуратными и имели смысл. Тем самым у них создается ложное впечатление, что мир полон смыслов, а следовательно, безопасен и предсказуем. Тогда как все абсолютно наоборот. Нам это прекрасно известно. Мы-то знаем, как он жесток и мстителен, и единственный способ в нем выжить – взять его под уздцы. Что мы и делаем.

Но мы – не такие, как все. Вот почему нам это удается.

Так что Джулия аккуратно исчезнет.

А мир… Он продолжит свой ход, точно так же, как было после исчезновения Джима и треклятой Уилкинсон.

Джулия многое поняла. Несмотря на мучения, у нее было достаточно времени, чтобы обо всем подумать.

Она выяснила, что если изогнуться так, чтобы вес тела пришелся на одно плечо, а затем отвести руки к противоположному, этот бок отдыхает от боли, вызванной неподвижностью. Потом она проделывала все манипуляции в обратном направлении, давая отдых другому плечу. Джулия не могла засечь время, но ей казалось, что вначале она поворачивалась с боку на бок примерно каждые десять минут, потом интервалы стали короче.

Вдобавок она определила, где находится. В тайном убежище католика за камином в гостиной. Вот почему она слышала голоса Эдны, Брайана и Анны.

Несколько лет назад Эдна показала ей этот тайник: прямоугольная ниша четырех с половиной футов в длину, четырех в высоту и около двух в глубину. Такого размера, чтобы там мог спрятаться взрослый мужчина. Когда в шестнадцатом веке, во времена королевы Елизаветы, католицизм был объявлен вне закона, во все города и веси разосланы были наказы искать и убивать католических священников. Посланцы королевы были хорошими охотниками. Они обмеряли подозрительное здание снаружи и внутри, определяя местоположение тайников. Поэтому тайники следовало строить достаточно аккуратно, чтобы их невозможно было обнаружить. Кроме того, они должны были быть маленькими.

Тайник в доме Эдны был устроен в стенке вместительного камина. Между тем камин выглядел совершенно нормальным. Тайник размещался над очагом, где обычно проходит труба, поэтому обнаружить его с помощью замеров было нельзя.

Как и при полицейском осмотре.

У Джулии перед глазами так и стояла картинка: полицейские бродят по дому, в каком-нибудь шаге от Анны, а приветливая, услужливая Эдна стоит в дверях гостиной, наблюдая за их безуспешными поисками собственной внучки и поздравляя себя с тем, что имеет такое надежное убежище.

Совершенно в духе Эдны.

Если бы Джулия в свое время хорошенько все обдумала, она бы могла понять, где Анна. Где же еще, если не в тайнике священника, Эдна могла кого-нибудь спрятать? Это вполне сочеталось с мнением свекрови о том, что хваленая современность никогда не дотянется до прошлого. Не говоря уже о готическом духе, окружавшем все существование Эдны. Джулия почти слышала, как та говорит про себя: «В этом месте прятали людей долгое время, зачем же ему простаивать? Незачем заново изобретать колесо. Надо быть проще».

И древняя уловка сработала. Полиция дважды побывала в ее доме и ничего не нашла. Эдна, конечно, чокнутая, но в уме ей отнюдь не откажешь.

Джулия сообразила, что ее первоначальные подозрения о том, что именно Эдна слила прессе информацию, дабы дискредитировать невестку и заполучить опеку над внучкой, были верны. Джулия думала, что Эдна просто воспользовалась ситуацией, но теперь она не сомневалась, что все было спланировано с самого начала.

Действительно, как надежнее всего получить бабушке опеку над внучкой, если не дискредитировать мать в глазах общественности? Это был на редкость коварный и хитрый план: похитить Анну, очернить Джулию, слепить из нее врага общества номер один, потом вернуть Анну и начать войну, которую Джулия не смогла бы выиграть. Если бы не боль, она бы восхитилась безумной изобретательностью свекрови.

Джулия, безусловно, и сама бы поступила точно так же, если бы это означало сохранить Анну.

Она вспомнила день исчезновения дочери. В тот момент, когда Анну похитили, Эдна якобы сидела дома и занималась починкой лопнувшей трубы. На самом же деле она рванула в школу и забрала Анну. Джулия прокрутила в голове весь тот день. Она сама позвонила Эдне и попросила ее забрать дочь, поняв, что не успевает. Не важно, увидела ли свекровь свой шанс и воспользовалась им или планировала нечто подобное давно, поджидая оказии? В любом случае, она это совершила: немедля отправилась в школу и, никем не замеченная, забрала внучку. Наверное, поманила ее издалека, и та, узнав бабушку, охотно к ней подбежала. А может быть, Анна уже отошла от ворот, и Эдна подобрала ее на дороге. Какая теперь разница? Джулия сомневалась, что когда-нибудь эти вопросы прояснятся. Дело в том, что до нее вдруг дошел самый важный момент.

Она поняла, что Эдна собирается ее убить.

И с этим она ничего не могла поделать.

Джулия перенесла вес тела на левое плечо. Правый бок чуть-чуть перестал ныть. Вот только долго это облегчение не продлится.

А затем Джулия услышала быстрые шаги. Кто-то решительно приближался к тайнику.

Шаги стихли. Раздался скрежет металла о металл, и передняя стенка отодвинулась в сторону.

Некоторое время глаза привыкали к свету. То, что они в итоге увидели, Джулии очень не понравилось.

Там была Эдна.

Свекровь выглядела не так, как всегда. Ее волосы, обычно уложенные в элегантную прическу в стиле Хелен Миррен, зачесаны были назад. На свекрови был старый синий шерстяной свитер, похоже, прежде принадлежавший Брайану. Больше ничего разглядеть не удалось, поскольку тайник располагался в пяти футах от пола. Все, что Джулия могла видеть, – это голова, шея и плечи Эдны.

– А, очнулась, – сказала та. – Это хорошо.

Джулия замотала головой, попыталась заговорить, но из-за кляпа вышло издать лишь слабое мычание. Она уставилась на Эдну широко раскрытыми, умоляющими глазами.

– Ну, что же, – продолжила свекровь, – должна признаться, мне жаль, что с тобой все так закончится.

Она подняла руку. Между средним и указательным пальцами зажат был шприц, большой же палец располагался на поршне.

– Ничего этого изначально не предполагалось. Но, к сожалению, Анна запомнила кукольный дом, – Эдна сокрушенно покачала головой. – Не думала, что она что-то запомнит, даже я могу изредка ошибаться.

Итак, точно – Эдна. Несмотря на то что у Джулии не оставалось никаких сомнений в том, кто украл Анну, она испытала настоящий шок, услышав признание из уст свекрови.

– Вот к чему мы пришли, – улыбнулась она. – Конец пути, что называется. Наверное, для тебя так будет даже лучше. Ну, в долгосрочной перспективе. Ведь, в сущности, твоя жизнь обещала стать крайне жалкой.

Джулия замотала головой изо всех сил, пытаясь дать понять Эдне: нет, все не должно так закончиться, ни в коем случае.

– О, я понимаю, что тебе не хочется, – вздохнула Эдна. – Но ничего не поделаешь, Джулия. Все зашло слишком далеко. Как же я могу тебя отпустить? Слишком многое поставлено на карту, а ведь ты сразу побежишь в полицию.

Джулия вновь замотала головой: мол, нет-нет, я не побегу.

– Разумеется, сейчас ты готова пообещать все, что угодно, но едва выйдешь отсюда, как тебе в голову полезут мысли о жестокой мести, и первое, что после этого я увижу, будут констебли на пороге моего дома. А сама я окажусь на скамье подсудимых. Но я тебя не виню. Сама бы поступила точно так же. И, зная это, я не могу позволить тебе просто покинуть мой дом. Ты же понимаешь меня, Джулия? Это должно неизбежно произойти. Пусть я не собиралась так поступать, но сейчас другого пути нет.

Джулия все мотала головой. Ничего другого ей не оставалось, хотя она сознавала, что надежды нет.

Физиономия Эдны приобрела задумчивое выражение.

– Все было сделано практически идеально, не правда ли? Анна, конечно, отсутствовала некоторое время, но она была жива и здорова, здесь, со мной. И вдруг – р-раз! – девочка возвращается домой, мы с Брайаном получаем над ней опеку, Анне гарантировано лучезарное будущее, а ты занимаешься тем, чем тебе пристало.

Джулия опять мотнула головой. На сей раз кивок означал: нет, не было бы у Анны никакого лучезарного будущего, ее будущее было бы мрачным.

– Мне хочется поделиться с тобой своим планом. Ты увидишь, это очень хороший план, – Эдна улыбнулась. – Я вырубаю тебя с помощью вот этого… – она вновь приподняла руку со шприцем. – И мы с тобой отправляемся на твоей машине в одно замечательное местечко. Туда меня когда-то возил Джим, это там, где Мерси впадает в Ливерпульский залив. В этом месте мощный отлив, и то, что падает с берега, отправляется прямиком в Ирландское море. Все, что от тебя останется, – это машина, порожняя бутылка из-под виски с твоей слюной на горлышке и отпечатками твоих же пальцев да пустой пузырек снотворного. Если твой труп когда-нибудь выловят, он будет так объеден рыбами, осчастливленными нежданным подарком судьбы, что никто ничего уже не распутает. Самоубийство. Несомненное самоубийство.

Эдна продолжала улыбаться.

– Только не обольщайся, не выловят они твой труп, Джулия, – проговорила она. – Простой и испытанный способ. Джим со своей подружкой тебе это подтвердят.

Джулия вытаращила глаза. Так она и Джима убила? Надежда, до последнего теплившаяся в душе, угасла. Эдна – серийный убийца, она убила своего мужа. Если уж его не пожалела, то уж ее, Джулию, вряд ли пожалеет.

– Удивлена? Странно, что ты не дотумкала раньше. Я-то думала, что кто-нибудь должен догадаться. Это же было очевидно, но никто и не догадался. С моей матерью было то же самое. Конечно, она так и так стояла на пороге смерти. С моей стороны это был не более чем акт милосердия, практически – эвтаназия. Джим… Ему, конечно, было еще жить да жить, но он сильно меня оскорбил. Ко всему представился хороший повод от него избавиться. Джим выводил меня из себя, ты ведь понимаешь, о чем я, Джулия? Он бесил меня до дрожи. Ни честолюбия, ни гордости. Его, видишь ли, удовлетворяла роль директора школы. Между тем ему бы хватило ума и харизмы на куда большее. Он мог бы пойти в политику, стать членом парламента, министром. Даже премьер-министром, но нет, все, чего он хотел, – это работать в школе. В этом была его жизнь. Одно время я сомневалась, не является ли он педерастом, испытывающим грязное влечение к детям. Вряд ли, конечно. По-моему, ему просто нравилось бесцельно тратить на них свою жизнь, – Эдна пожала плечами. – Смотреть на это было невыносимо.

Да, все оказалось гораздо хуже, чем могла вообразить Джулия. Эдна убила мужа потому, что тот не стал премьер-министром? Если счесть это за нормальную реакцию, придется убить чуть ли не всех мужчин в Британии. Из них же не вышел Джон Мейджор, Тони Блэр, Гордон Браун или Дэвид Кэмерон. После чего выбирать будет практически не из кого. Пожалуй, в таком случае Джулии придется остаться с Брайаном.

– Ему нужно было проявить чуточку характера, побольше твердости. Увидел возможность – воспользовался ей. Как всегда поступаю я. Брайан, к сожалению, пошел в папочку. Но с Анной такого не случится. Нет, эта девочка пойдет далеко, очень далеко.

Эдна была совершенно убеждена в своей правоте, а следовательно, в том, что стоит над законом. Именно отсюда и росли корни ее сумасшествия: она считала себя особенным человеком и верила, что обычные правила на нее не распространяются. На остальных же смотрела свысока, считая их никчемными существами, жизнью которых можно спокойно распоряжаться.

Раз Эдна решила, что убить мать – это нормально, значит, это нормально, поскольку так решила она, Эдна. И бесполезно было бы ее убеждать, что если все начнут плевать на законы, наступит хаос. Эдна охотно согласится, но ответит вам, что далеко не всем дано принимать ответственные решения, но именно ей – дано и она их принимает.

Джулия? Что такое Джулия? Эдне нужна Анна, следовательно, Джулия – просто помеха на ее пути, которую надо устранить. Просто, как дважды два.

И Джулии ее не остановить. Эдна воткнет иглу ей под кожу, для нее наступит темнота, и все закончится.

Но не для Анны. Для Анны кошмар только начнется.

– Ну, довольно, пора с этим кончать, – Эдна криво, безумно улыбнулась. – Хотя ты до сих пор не спросила меня, каким образом я все это проделала и для чего. Правда, ты не можешь говорить, но я же вижу, что просто умираешь от любопытства, – ее улыбка сделалась шире. – Оценила каламбур? Могу повторить: умираешь от любопытства. Скоро ты умрешь не только от любопытства, дорогая Джулия.

Эдна задумчиво подняла глаза к потолку и перевела взгляд на Джулию.

– Следует признать, мой план был великолепен, хотя и родился экспромтом. Я размышляла над тем, что делать с этим вашим разводом, о котором мне сообщил Брайан. И как помешать тебе забрать у меня внучку. Я ведь не могла тебе этого позволить, Джулия. У Анны громадный потенциал, и нельзя было допустить, чтобы ты погубила его, послав дочь в убогую общеобразовательную школу, где третьесортные учителя воспитали бы из нее парикмахершу или продавщицу. В лучшем случае – заштатную адвокатшу, как ее мать. Тогда как она может стать такой, как я. Стать светилом, Джулия. Но ты бы ей этого не позволила. Я не могла остаться в стороне, наблюдая, как ты превращаешь ее в посредственность. Тебе это непросто, но ты должна это признать.

Джулия яростно замотала головой. Нет, она не могла этого признать. Эдна вздохнула.

– В том-то и загвоздка. Ты просто не способна понять. В общем, я знала, что должна что-то предпринять, но что? И тут твой звонок. «Эдна, я зашиваюсь на работе и опаздываю в школу, – процитировала свекровь тонким, визгливым голоском. – Ты меня не подменишь? Не сможешь сегодня заехать за Анной?» И тут меня и осенило: вот оно, решение! Я забираю Анну и спокойно наблюдаю, как ты изводишь себя чувством вины. А уж о том, чтобы вина пала именно на тебя, я позабочусь. Тебе же, наверное, невдомек, что я в курсе, что это за зверь такой, «Твиттер»? К твоему сведению, практически все первые твиты о тебе были написаны мною с различных аккаунтов. В общем, я запустила пробный шар. И стоило лишь начать, а дальше он покатился по накатанной.

Эдна так и раздувалась от гордости. Джулия видела, что свекровь не замечает, что в ее поступке есть нечто неправильное, даже дикое. Нет, Эдна просто кичилась своим умом.

– А хочешь узнать, как я забрала Анну? Как увела ее прямо из-под носа у целой толпы? Элементарно. Приехала на несколько минут раньше и уселась на скамейку. Помнишь такую? В шестидесяти ярдах от школы? Когда Анна вышла и стала озираться вокруг, я перехватила ее взгляд, кивнула, и девочка тут же побежала ко мне. А если бы даже меня заметили, что ж такого? Бабушка приехала забрать внучку. Ведь именно об этом ты меня и просила. Замечательно, да? Родители и учителя меня знали, поэтому я ничем не рисковала. Это далеко не то же самое, что похищать чужого ребенка. Все, что мне требовалось, – немного удачи: если на Анну никто не обратит внимания, она будет моей. Как тебе идея? О том, что ты кинешься с кулаками на Брайана и наглотаешься снотворного, я, конечно, не знала, но это мне было только на руку. Впрочем, и без твоей помощи я бы нашла способ получить то, что хотела. – Она подмигнула Джулии. – Все шло как по маслу, но в последнюю минуту ты все-таки подгадила. Ладно, хватит болтать без толку. Пора перевернуть эту страницу.

Эдна деловито принялась ощупывать шею Джулии. На руке была хирургическая перчатка – свекровь приняла все меры предосторожности. Она чуть наклонилась, примериваясь, куда лучше воткнуть иглу. На ее лице появилось профессионально-спокойное выражение врача.

Джулия попыталась отодвинуться, приподняться в своей тесной клетушке, но Эдна толкнула ее назад, на пол.

– Тс-с-с, – с неуместной заботой прошептала свекровь. – Тихо-тихо.

И тут в дверь постучали.

Эдна застыла.

Стук повторился, на сей раз настойчивее, дверной молоток барабанил по металлической пластине.

Побагровев от злости, Эдна опустила шприц. Джулия услышала характерный звук: свекровь стягивала перчатки.

– Проклятие, – пробормотала она, закрывая тайник. – Подожди, я скоро вернусь.

Моменты, когда тебе абсолютно ясно, как следует поступить, случаются редко. Куда чаще приходится делать выбор: свернуть направо или налево, развестись или попытаться наладить отношения, спать или не спать с женатым мужчиной? Даже максимы, на первый взгляд не вызывающие сомнений, такие как «нельзя опаздывать в школу за дочерью», на поверку оказываются не столь очевидными. Одно накладывается на другое, встречи затягиваются, телефоны разряжаются. Вся проблема в том, что нам неизвестны последствия того или иного действия или бездействия. Либо вы реагируете инстинктивно, как свойственно многим, либо вы взвешиваете варианты исходов, пробираясь по темному лабиринту возможностей.

Но не сейчас.

Сейчас Джулия точно знала, что следует делать.

Она должна была освободиться, иначе – смерть.

Ей выпал шанс, и она его не упустит. Иначе Эдна вернется со шприцем, и Джулия окончит свои дни в водах Ирландского моря.

Послышался громкий скрип входной двери. Верхнюю петлю давно следовало смазать. Джулия подозревала, что Эдна нарочно не смазывала ее из-за ассоциации, которую вызывала скрипучая дверь: ты словно бы вступал в Трансильванский замок, причем врата тебе открывал горбатый дворецкий, не кто иной, как сам Игорь.

– Привет, чем обязана удовольствию? – весело спросила Эдна. – Все в порядке?

Ей ответил негромкий женский голос. Очень знакомый голос.

Джулия закрыла входную дверь и прошла в гостиную за Анной.

Дочь провела день с Брайаном. Впервые после исчезновения Эдны Анна осталась наедине с отцом. Он виделся с дочерью каждые выходные и только в присутствии Джуллии, потому лишь, что сам не чувствовал себя способным позаботиться о дочери. Анна осталась под опекой Джулии, с чем Брайан охотно согласился.

Джулию это не удивило.

Новость о том, что Эдна – убийца, ошеломила его. Он похудел, одежда висела на нем, как на вешалке. Волосы истончились, кое-где начала проглядывать седина. Взгляд стал пустым, безжизненным. Он словно постарел на десять лет. Джулия знала, что Брайан посещает психотерапевта, и, как она подозревала, не одного, но об этом она с ним не заговаривала. По-видимому, Брайан обсуждал это с Саймоном. Брат уже несколько раз приезжал к нему, и каждый день они общались по скайпу. Ну, хоть что-то хорошее, решила Джулия, подводя итоги случившегося. Остальное не радовало.

Например, она теперь не могла спать. Заснуть удавалось довольно легко, лежа с Анной в бывшей супружеской кровати, но долго проспать не получалось. В какой-то момент она просыпалась и лежала с колотящимся сердцем, вслушиваясь в скрипы и шорохи ночного дома: не залез ли кто-нибудь к ним, кто-то наподобие Эдны, жаждущей мести, жуткой Эдны с горящими глазами и молотком в руках?

Она пыталась успокоиться, потом не выдерживала, поднималась с постели, брала монтировку, которую теперь всегда держала на тумбочке, включала свет и шла обыскивать дом. Совершенно пустой дом.

«Это сейчас пустой, – думала она. – Пока Эдна до нас не добралась».

После чего так и лежала до утра, раз двадцать за ночь почти проваливаясь в сон, но просыпаясь от малейшего звука: стука дождя по стеклу или рева проезжающей мимо машины.

Еще были приступы паники. Вдруг, когда Джулия вела машину, ходила по магазинам или смотрела с Анной мультики, ее охватывала беспричинная тревога, сердце начинало стучать как бешеное, в голову лезли мысли, над которыми она была абсолютно не властна. Не то чтобы какие-то конкретные страхи, скорее – ужасное, кошмарное осознание того, что все, все пропало и вся ее жизнь катится под откос.

Чувство было всеобъемлющим. Ощущение психического расстройства сопрождалось настолько сильными головокружениями, что Джулия бывала близка к обмороку. Приходилось бросать то, чем она занималась, и прислоняться к чему-нибудь. Если она была за рулем, то останавливала машину и ждала, пока паника отступит.

По словам врача, такие несвоевременные выбросы адреналина – результат сбоя реакции «Бей, беги или замри», что совершенно неудивительно, учитывая случившееся с Джулией. Со временем это пройдет, уверял он.

Оставалось лишь на это надеяться.

Физически же она была в порядке. Бедро и спина еще немного побаливали, но заживали хорошо. С рукой же было хуже. Ей сделали уже три операции, и сейчас в кисти металла было куда больше, чем костей. По ночам рука сильно болела, но спать Джулии мешала не эта боль, с ней-то она уже сроднилась.

Она просто не спала, и все.

– Как там папа? – спросила Джулия. – Вы хорошо провели время?

– Хорошо, – ответила дочь, плюхаясь на диван. – Мы смотрели «Беламори».

– Кушать хочешь?

– Не-а. Мы с ним ели печенье.

– Ну, конечно. Печенье.

Пожалуй, на одну только Анну случившееся никак не повлияло. Она несколько раз спрашивала, куда пропала бабушка, но удовлетворялась объяснениями, что бабушка отправилась в путешествие и вернется не скоро. Она заинтересовалась ранами Джулии, но не тем, как мать их получила. Джулия знала, что со временем она должна будет все объяснить дочери, когда та станет старше. Но это будет потом.

– Ладно, – сказала Джулия. – Я пойду сделаю себе чаю. Вернусь через минутку.

Зайдя на кухню, включила чайник. На стойке валялась раскрытая воскресная газета, которую Джулия читала в тот момент, когда Брайан привез Анну.

«ЭДНА КРАУН ДО СИХ ПОР НА СВОБОДЕ!

История современного лорда Лукана еще на закончилась. Сбежавшая убийца и похитительница Эдна Краун до сих пор находится на свободе.

Прошел уже месяц после ее исчезновения, а полиция до сих пор не напала на след.

Нам неясно, почему, обладая всеми теми ресурсами, которые имеются в их распоряжении, полицейские не в состоянии отыскать доктора Эдну Краун, похитившую собственную внучку, а затем попытавшуюся убить мать девочки, свою невестку Джулию Краун. Немыслимо, что женщина смогла исчезнуть, учитывая современный пограничный контроль и сотрудничество силовых органов различных стран.

Высказывалось предположение, что Эдна Краун покончила жизнь самоубийством, не желая отвечать за содеянное. В последнее время эта гипотеза выглядит все более и более правдоподобной».

Джулия отложила газету. Ей очень хотелось, чтобы Эдну нашли. Чтобы можно было обрести уверенность в том, что та не бродит поблизости, высматривая Джулию и Анну. Только после этого Джулия смогла бы спать спокойно. А пока… Пока ей придется нелегко.

Она хотела, чтобы Эдну наконец обнаружили, живую или мертвую. Джулия взглянула на Анну, сидевшую на диване по-турецки и листавшую книжку про гномов.

«Лучше мертвую, – подумала она. – Мертвую. Лишь тогда все закончится».

Мы стоим на пляже, под нашими обнаженными ступнями – теплый песок, перед нами – заходящее солнце. Мы смотрим в океанскую даль.

Мы убежали. У нас был план. Разумеется, на такой случай у нас был план. Сумка с вещами, наличные (доллары, бывшие в употреблении), два паспорта на различные имена – один американский, другой канадский.

Американку звали Бет Пауэрс, почтенную канадку – Нэнси Оулетт. Обоими паспортами пользовались в течение нескольких лет. Бет оказалась фанаткой Патагонии, где население одного небольшого городка знало ее как врача, время от времени к ним наезжающего. Нэнси предпочитала Таиланд, где помогала в одной местной клинике.

В этой клинике она и провела последние три месяца. И ни в чем не была замешана. У нее короткие, совершенно седые волосы. Зеленые глаза прячутся за толстыми линзами очков. Она совершенно не похожа на Эдну Краун. Просто удивительно, как, изменив всего несколько деталей, можно стать абсолютно неузнаваемой.

В клинике ей были рады. Прекрасный врач согласился работать за минимальную зарплату. Ровно столько, чтобы она не думала, что облагодетельствовала жителей этого городка.

Мы счастливы, что позаботились выдумать Бет и Нэнси и снабдить их документами до 9/11: тогда с этими штучками было попроще. Сейчас, чтобы получить паспорт, свидетельство о рождении и диплом о медицинском образовании, пришлось бы попотеть. Хотя мы бы все равно справились. Всегда найдется лазейка.

Большинство людей не понимает, что упорной работы, ума и таланта еще недостаточно. Чтобы все это принесло плоды, требуется настойчивость. Упрямство. Ради успеха мы готовы на большее, чем остальные. Именно поэтому всегда побеждаем. Наши же противники сдаются. Рано или поздно они ошибаются, а мы – тут как тут, готовые воспользоваться подвернувшимся случаем.

Готовые сделать все, что требуется. Этого-то и не понимают другие. Думают, они в безопасности, поскольку прочие разделяют их принципы. Не понимают, не могут понять, что некоторые, пусть и немногие люди, но такие есть, готовы их убить, обокрасть, нанести им вред, смести со своего пути во имя достижения цели. Вице-президент желает занять место президента компании и во имя своей цели сокращает рабочие места, лишая средств к существованию тысячи семей, погружая город вроде Детройта в руины.

Оправданно ли это? Разве справедливо, что на одной чаше весов – страдания тысяч, а на другой – более высокая зарплата для одного-единственного человека? Который и так богаче их всех, вместе взятых? Справедливо ли, что банкиры, не производящие ничего ценного, как пиявки, высасывают из общества все соки, положив себе жалованье в миллионы фунтов стерлингов за ничегонеделание? Конечно же, нет. Но вы думаете, им есть до этого дело? Справедливость в банк не положишь, им нужны только деньги, и они готовы сделать все, что могут, чтобы их заполучить, невзирая на прочих.

Нэнси как раз столкнулась с похожей ситуацией. Ей здесь нравится. Она чувствует себя как дома. Местные – добры, гостеприимны и, что особенно важно, уважительны. Но есть исключение. Одна из медсестер. Она нервирует Нэнси. Чересчур много болтает. Задает слишком много вопросов.

Она должна исчезнуть.

Ее убийство принесет двойную пользу. Нэнси избавится от докуки, а мы потренируемся, чтобы не терять навыки.

Нам необходимо совершенствоваться, поскольку у нас есть одно неоконченное дело.

Сучка Джулия.

Под именем Нэнси мы сняли номер в мюнхенском отеле. Затем – поездом до Парижа, и на пароме в Дувр.

Мы собираемся сделать всю работу вечером в пятницу. Убить Джулию в ее же собственном доме. Пройдет как минимум день или два, прежде чем ее хватятся. Кому беспокоиться, если ни она, ни Анна не покажутся до понедельника?

К этому времени мы уже давно будем в Мюнхене. Обратный билет взят на воскресный вечер.

Точнее, два билета. Один взрослый, другой детский.

Потому что мы не собираемся возвращаться в одиночестве. Мы вернемся в приятной компании. Мы представляем, как все будет:

– Привет, это моя внучка Роза. Она будет жить со мной. Ее мать недавно умерла.

По крайней мере последнее утверждение – абсолютно истинно.

Мы смотрим на солнце и улыбаемся. Хорошо, когда есть план. Приятно знать, что случится совсем скоро.

Роза. Так звали нашу мать. Хорошее имя. Мы хотели, чтобы внучку звали именно так. Брайан был не против, мы это знаем, но его женушке идея сразу не понравилась. Она предпочла имя Анна. Просто так. Не потому, что это какое-то фамильное имя, а просто потому, что оно ей очень нравилось. Ну, и чтобы досадить нам.

В итоге девочка все равно станет Розой. На место Анны придет Роза.

Продолжая улыбаться, мы идем по пляжу, под обнаженными ступнями – теплый песок. Возвращаемся на тропинку, ведущую к небольшой хижине, ставшей нашим домом, нашим убежищем.

На крыльце кто-то стоит.

Треклятая медсестра. Мы улыбаемся еще шире. Улыбка совершенно искренняя – вот он, шанс. Если выяснится, что никому не известно, куда она отправилась, то она исчезнет.

– Привет-привет, – говорим мы. – Чем обязаны такому визиту?

Она кланяется, как это принято у тайцев. Затем поднимает руку и машет куда-то влево. Слышится шум, и к нам подъезжает машина.

Полицейская машина.

Оттуда вылезают три таиландских полицейских. Двое – с оружием. Они выглядят нервно. Плохой признак. Третий – их начальник. Он подходит и спрашивает что-то по-тайски.

Мы не понимаем. Он повторяет.

Затем замолкает.

– Эдна Краун? – рявкает он. – Эдна Краун?

Мы киваем.

Он морщится и жестом приказывает нам вытянуть руки.

Мы подчиняемся. Он достает наручники и защелкивает их у нас на запястьях.

Мы улыбаемся. Они нас сцапали. Пока. Нас отвезут домой, будут судить. Газеты будут радоваться нашей поимке.

Но их радость окажется преждевременной. Ничего еще не закончилось.

Все еще далеко не закончено.

Час спустя телефон Джулии ожил. Звонила инспектор Уинн.

С хорошими новостями.