— Я не знаю, заметили вы, что… — говорит мне Инес, у которой зад и его окрестности заслуживают того, чтобы быть замеченными. Она говорит неясным, жалобным и слабым голоском лани из известного мультфильма. — Что вот уже больше часа, как вы, мой дорогой, совсем вышли из строя? Я беспокоюсь за вас и волнуюсь за себя, поскольку я — лицо заинтересованное.

Я мрачнею.

Ничто так не оскорбляет мужчину моего характера (которому далеко до совершенства), как быть захваченным врасплох ненасытной девицей южного темперамента.

— Однако, я «отмечал» вас не менее четырех раз за этот вечер, мой нежный друг, — возражаю я, не скрывая своего недовольства, которое предвещает начало справедливого возмущения.

Инес трогает большим и указательным пальцем узелок на конце шнурка моей рубашки, словно драгоценность, которая до этого была от нее скрыта, поигрывает с ним, скорее с небольшим разочарованием, чем с мечтательным видом, затем отпускает его и говорит:

— Три.

— Что «три», сердце мое?

— Три раза, дорогой мой. Вы взяли меня очень бурно — с этим я согласна — стоя, у вестибюля входа… Затем в гостиной, когда я пыталась разжечь камин. И еще раз — в этой кровати, после разных приготовлений. Но после этого ваши чувства остыли. Уточняю — три, а не четыре… Вы так же слабо считаете, как и любите?

Злоба охватывает меня с той безудержной силой, которая присуща некоторым южным ветрам, вызывающим конъюнктивит у африканцев.

— Черт возьми, что с вами, красотка? Три раза за три часа — это приличное количество!

Инес пожимает голыми плечиками, которые у нее очень хороши, поднимает свои голубые глаза к потолку и вздыхает:

— Самоудовлетворение — большая слабость мужчины. Мало, кто стремится превзойти себя… Подвиги у мужчин являются исключением.

Затем с неожиданной нежностью в голосе она заботливо спрашивает:

— Может быть, вы нездоровы?

Я отвечаю, что в настоящее время чувствую себя железно. Неловкое сравнение, так как она тотчас переводит свой взгляд на ту точку моего тела, слабость которой она только что констатировала, и взгляд ее подобен взгляду старой бретонки, смотрящей, как исчезает в тумане судно ее сына-рыбака.

— Будьте откровенны. Я вас больше не вдохновляю? В ее голосе столько же скепсиса, сколько во взгляде блюстителя порядка, которому вы обещаете стоять в двойной очереди машин только одну минуту.

— Но, прекрасная Инес! Уже три раза! И это еще не предел! — рискую добавить я.

Намек возвращает спокойствие ее взбудораженным чувствам. Прелестная потаскушка очаровательно улыбается.

— Я в этом не сомневалась, — радостно заявляет она и готовится проверить правдивость моих слов.

Я предпринимаю то, чего она ждет. Это нелегко. При сборе цветов главное — не бутон розы, а ее завязь. Мужчина, выведенный из строя, действует плохо и способен не на многое.

Быть готовым ко всему — дело воображения. В нужный момент индивид должен черпать силы из своих интеллектуальных ресурсов, чтобы довести дело до конца. Этим объясняется то, что господин Альберт Эйнштейн целовался лучше генерала Массю, гораздо лучше.

Однако, в момент, который я честно и правдиво описываю, ум мой весь в будущем, и это досадно, так как может иметь пагубные последствия. Думать о работе во время любовного процесса — сексуальный саботаж. Я растрачиваю свои способности на бесплодные гипотезы, о которых я вскоре расскажу, и тогда, читатель, ты поймешь, какие у меня есть основания остаться при своем интересе «в три раза»…

Однако, гордость побеждает. Инес более чем великолепна и так соблазнительна, что способна совратить даже святого отшельника или священника-молодожена. Мужское начало дает мне право обещать и исполнить ее требования.

Я принимаюсь за дело плоти с таким лихорадочным рвением, с каким чинит рваную противомоскитную сетку охотник сафари, когда его заедает мошка на берегах озера Виктория.

Моя ненасытная мадам требует перед искупительной жертвой провести особую подготовку. Я раздвигаю горячие бедра Инес и, погружая в ее сказочные, феноменальные чресла руку, проделываю одним, а затем и остальными четырьмя пальцами все то, что требует от меня партнерша. Я совершаю это с таким искусством и нежностью, что могу рассчитывать если не на уважение, то во всяком случае, на восхищение.

Но как бы ни был я увлечен удовлетворением чувственности Инес, моя мысль работает, возвращаясь к тому, что было накануне…

А было вот что:

Чтобы быть более точным, прошло сверх того несколько минут. Почему бы не быть точным, если это ничего не стоит?

Я читаю бюллетень научной полиции, в котором, черт подери, говорится о пятнах на брюках насильников, и как их распознавать Превосходно! Увлекательно! Век живи — век учись!

В этот момент без предварительного стука открывается дверь. Это, естественно, Александр Бенуа Берюрье, который один, как вы знаете, может входить без стука. Эта туша безо всякой подготовки заявляет мне:

— Там какой-то папаша в шляпе хочет с тобой поговорить.

— Ну, так пригласи его, — говорю я.

— Ничего нет проще, — уверяет меня Берю, отодвигаясь в сторону.

Из-за его спины появляется «папаша». Если он и «шляпа», то — уже поношенная, с желтым лицом, возможно, из-за больного желчного пузыря. Однако, в петлице вместо гвоздики — орденская ленточка, на руках — серые перчатки и очки в роговой оправе, которые смахивают на велосипед.

Я встаю, чтобы поприветствовать его.

Он вытягивает из рук Берю свою визитную карточку, вытирает ее тыльной стороной руки от колбасных пятен и мокрых пальцев, вытиравших нос (у Берю — бронхит, он чихает и сморкается так, что стены «Пари-Детектив-Аженс» вечно будут помнить его) и протягивает ее мне.

Я читаю:

«Алексис Ляфонь, страховое общество, Тузанрикс 1037, авеню Опера, Париж I».

— Очень приятно! Крайне польщен вашим визитом, — говорю я этой бальзаковской личности.

Он кланяется, снимает перчатки и протягивает мне четыре пальца, которые, кажется, хранились лет тридцать пять в формалине, и при пожатии напоминают пластик.

— Садитесь, прошу вас.

Берю тоже усаживается, хотя об этом не просили. «Папаша», видимо, крайне удивлен развязностью моего помощника. Его изумление усиливается, когда толстая задница Берю, усаживаясь на стуле, давит мой портсигар, и на лице клиента отражается чуть ли не паника, когда «Его Величество» Берю принимается чихать и кашлять, не прикрывая, как это положено, рот рукой. Это напоминает извержение Везувия на Геркулавум и Помпею. Несчастный посетитель старается защититься собственным локтем.

— Я очень огорчен, — шамкает Глыба, вернее, Жирный Кабан, продолжая кашлять. — Не знаю, где подхватил эту мерзость. Моя мамаша всегда говорила, что насморк получаешь, когда промочишь ноги, но я приобрел это несчастье, когда жег тару на заднем дворе бара, в котором работал. Дым драл глотку, и нечем было дышать. Я доходил до изнеможения…

— Оставь нас одних! — наконец кричу я.

Он смотрит на меня невинным взором домашнего пса, которого гонят из гостиной за грязные лапы. Он выходит, испуская при этом короткий, но выразительный звук, которым выражает недоумение и негодование.

Господин Алексис Ляфонь бросает на меня вопросительный взгляд.

— Это крайне неотесанный тип, но исключительно полезный и успешно выполняющий сложные поручения, — объясняю я.

Несмотря на такую аттестацию, «папаша» бормочет:

— Я действительно имею дело с господином Сан-Антонио?

— Вне всякого сомнения, — подтверждаю я. — Могу предложить вам стаканчик виски, господин Ляфонь?

— Я пью только воду, — говорит мой посетитель.

«Как и все такие шляпаки», — думаю я, а мой собеседник недоверчиво продолжает:

— И вы раньше работали в полиции, где проявили себя во многих громких делах?

— Я польщен тем, что вы помните об этом, — заверяю я его.

Он скрещивает ноги, в которых угадывается косолапость (вероятно, он пытался раньше ее выправить), кладет перчатки на колени и небрежно спрашивает.

— Могу ли я спросить, — если это не покажется вам неделикатным, — почему вы, господин Сан-Антонио, ушли из полиции?

Все! Все одинаковы. Каждому приятно воображать что-то самое постыдное и плохое, даже скандальное: подлоги, взятки, сговоры с преступниками, какие-нибудь темные делишки, которые приводят к взрыву и вызывают отставку.

С тех пор, как я руковожу этим частным агентством, ни один клиент не обходится без вопросов: я ли это, и почему ушел из полиции?

— Уважаемый господин Ляфонь! Для деятельного человека утомительно работать под опекой начальства, не признающего новых методов.

Настольный телевизор на письменном столе, замаскированный под будильник и соединяющий меня со Стариком, внезапно освещается, и на нем появляются слова:

«Вот твоя благодарность?»

Старик — мой учитель и начальник в прошлом, и теперь следит за всеми моими действиями. Я считаю, что он только этим и занимается — вечно прислушивается к моим словам.

Мое лаконичное объяснение, однако, удовлетворяет посетителя.

— Я изложу вам очень волнующую историю, — говорит он.

— Только не безнадежное дело, хотя такие дела бывают обычно интереснее других… 

 Он улыбается.

— Моя история — очень проста.

— Это доказывает, что она — хороша.

— Сейчас апрель, не так ли?

— Как и каждый год, в это время, господин Ляфонь.

— Представьте себе, что один из ваших клиентов пришел к вам, чтобы застраховать свою жизнь на баснословную сумму.

Он колеблется, будто его что-то мучает.

— На миллиард старых франков…

— Этот господин, видимо, очень дорого себя ценит. И, вероятно, владеет значительными средствами, я полагаю, взнос соответствует сумме?

— Обождите! Я не побеспокоил бы вас, если бы этот полис не включал исключительно странное условие; клиент страхует свою жизнь только на один день — на второе июня. От 00 часов первого до 00 часов второго июня.

За этим наступает молчание.

Мадмуазель Инес не дает мне ни минуты покоя и притягивает своими щедрыми прелестями, как магнит. Эта нахалка принадлежит к роду весьма острых раздражителей. Она играет в любовь так же отчаянно, как вы — в электронный бильярд. Бесцеремонная манера, с которой она теребит мои мужские принадлежности, тебя бы, читатель, поразила. Она любит, когда я ласкаю ее долго, без передышки переходя от одного полового акта к другому. Вначале мне было трудно, но потом я приспособился. Все дело — в дыхании и в положении тела. Нужно крепче опираться на локти, и все время держать в напряжении шею. Главное — не давать Инес полностью удовлетвориться, а значит, сто раз прерывать акт, и начинать снова. Словом, целая гамма ощущений, которая вызывает желание еще чего-то большего.

Инес — большой эксперт такого рода искусства. Она прошла всю программу обучения еще в пансионе, с девчонками-сверстницами. Тогда использовался главным образом язык, которым Инес владеет в совершенстве.

Я встретился с ней случайно. Она ехала верхом на кляче по спокойной улочке около Буа. Я был за рулем своей спортивной машины. Не знаю, подействовал ли шум мотора, но в тот момент, когда я проезжал мимо, конь изо всех сил лягнул мою «касс».

Копыто лошади отпечаталось на сером капоте машины, а это может привести в отчаяние любого владельца автомобиля.

То, как я выскочил, довольно грустное воспоминание. Я обругал амазонку, сказав все, что думаю об ее архаическом способе передвижения в нашу эпоху, когда за два часа можно слетать за покупками в Нью-Йорк или на матч в любую страну света! Наживать себе геморрой, трясясь в седле, — это идиотизм! Разыгрывать из себя на современной улице госпожу герцогиню во время псовой охоты — это пахнет слабоумием!

Пока я вопил и ругался, ее ступни сжимали бока лошади, отчего плавно покачивались ее восхитительные бедра, мощь которых превосходила силу баков моей машины.

Инес гарцевала на месте, подтягивая удила и восклицая: «Тарзан! Гоп! Успокойся!» Она была великолепна в своем белом костюме — настоящий кентавр.

Я краснел от смущения, вышел из терпения, так как инцидент начал собирать толпу мальчишек, которые истинно по-парижски зубоскалили и изливались в саркастических замечаниях. Тут были письмоносцы, мусорщики, продавцы газет, и их сборище пугало лошадь. В конце концов амазонка сказала:

— Манеж на соседней улице. Там и составим акт.

Я поехал за ней, любуясь, как она подскакивает в седле: гоп, гоп!.. Я начал забывать о пробоине в капоте машины, а между тем она была внушительной.

Я спрашивал себя, как я буду ездить с такой отметиной в дальнейшем.

В конце концов мы очутились в большом мощеном дворе, в котором воняло навозом и потной кожей. Конюхи заплетали хвосты лошадям, как мамаши — косы своим доченькам.

Наездница спешилась и подошла к моей машине. Ее глаза с золотистыми искорками сверкали от дерзкого нескромного озорства.

— На вашем месте я не трогала бы эту вмятину, — заявила она. — Такая великолепная отметка. Это оригинально. И потом, подкова приносит счастье. В конце концов, вы откроете новую моду.

После того, как она слезла со своего дромадера, внезапно обнаружились все признаки шлюхи.

Она восхитительно извивалась, хлопая себя хлыстиком по упругим бедрам.

Я молчаливо любовался ею.

Она добавила:

— Ну, ладно! У вас есть чем писать? Убеждена, что бумаги у вас сколько угодно.

Я сделал ей знак сесть ко мне в колымагу. Она сразу согласилась, решив, что в ней будет удобнее обменяться адресами. Очутившись рядом со мной, она пробормотала, сбитая с толку моим молчанием:

— Ну, так как?

— Извините меня, — сказал я, — но в настоящий момент я не могу сдвинуться с места.

— Вы парализованы?

— В известном смысле, да. От того, что видел, как вы гарцевали передо мной. У меня — впечатлительная натура.

— Я все еще не понимаю…

—А могли бы.

Она опустила голову и оглядела все неровности моей персоны. У нее была забавная мимика. Она слегка сморщилась и сдвинула брови.

Мой голос осип и стал тонковат для моей комплекции.

— Я знаю миленькое местечко в двух шагах отсюда, — прохрипел я. — Там подают неплохое шампанское, а в номерах — зеркальные потолки.

Она прошептала:

— Хотелось бы мне на это посмотреть.

И она увидела все и получила все сполна. Надо сказать, что Инес была удачной находкой. Мне повезло. Ее единственной заботой была любовь, хотя она не была уже юной. Состоятельный папочка и все такое прочее позволяли ей жить только ради услады своей плоти. Ничто на свете ее больше не интересовало.

Пока я научно удовлетворяю ее тело, мой мозг продолжает работать. Я должен сосредоточиться на текущем моменте, но не тут-то было! Я продолжаю думать о «шляпе», который приходил ко мне в «Пари-Детектив-Аженс».

В жизни встречаются типы, которые всегда озабочены. Они созданы для того, чтобы взваливать на свои плечи непосильные задачи, принимать неприятные решения и скверно их выполнять.

Алексис Ляфонь принадлежал как раз к этой категории людей. Они заранее решают за других людей, и их суждения обычно идут вразрез с благополучием индивида.

Смотришь на его серые перчатки, лежащие на коленях, на властные руки, наделенные обвиняющим перстом, похожим на клешню краба с выступающим суставом, и тебя охватывает невыносимая тоска.

Я довольно долго рассматриваю его лицо — не из удовольствия, а потому что этот господин интересен для меня, как и другие — потенциальные убийцы и поджигатели.

— Ваш клиент застраховал свою жизнь на один-единственный день — второе июня, господин Ляфонь? Правильно ли я понял?

— Абсолютно! Любопытно, не правда ли?

— Да, пожалуй… Думаю, вы поинтересовались причиной такого решения?

«Папаша» хрипит и тянет носом — первый признак начинающегося катара.

— По правде говоря, я сам уезжал в Гренаду, и страховка была заключена без меня.

Наверное, когда он вернулся, в его конторе стоял дым коромыслом, и, вероятно, не одно гордое дерево согнулось и пострадало от яростных порывов бури.

Он продолжает.

— Застрахованный утверждает, что его замучал сон, который преследует его долгое время и стал наваждением. Во сне он много раз видел первую страницу газеты от 2-го июня сего года, на которой жирным шрифтом напечатано объявление о его смерти. Измученный этим видением, он решил застраховаться.

— В чью пользу?

— Своей супруги, детей у них нет.

— И ваше общество согласилось на такой полис?

Глаза «папаши» вновь начинают метать злобные искры, затем становятся похожими на устриц, поданных на новогодний стол и выброшенных в помойный бак 1-го января.

— Я повторяю вам, что отсутствовал. Мой заместитель счел возможным дать согласие.

Бедный заместитель!

— Каковы точные условия этого соглашения?

— Договорились исключить самоубийство — и то ладно. Кроме того, оговорили, что наш клиент в этот день никуда не пойдет и не будет заниматься ни чем таким, что может привести к катастрофе.

— Я предполагаю, господин Ляфонь, что вы пришли ко мне с предложением взять на себя охрану вашего клиента в этот день?

— Да, разумеется.

— В таком случае, расскажите мне о нем. Он — постоянный клиент вашего общества?

— Да, он застрахован уже с десяток лет. У него несколько обычных полисов на страхование дома, машин, на случай пожара, ограбления и порчи от воды»

— А жизнь?

— Нет, жизнь не застрахована, хотя наши агенты предлагали ему неоднократно.

— Он богат?

— Без сомнения, если учесть стоимость его недвижимого имущества: несколько автомобилей, драгоценности жены, ее меха…

Я беру блокнот, на котором изображена обнажившаяся красавица-англичанка, а в верхнем левом углу значится название моей фирмы.

— Его имя, фамилия, адрес, род занятия. Будьте любезны.

Алексис Ляфонь вздыхает. Он поднимает свои перчатки, расправляет их, потом скрещивает ноги и опять укладывает перчатки на правое колено.

— Поверьте, у меня нет привычки прибегать к такого рода услугам, господин Сан-Антонио. У нас тайна страхования священна, однако, странные обстоятельства…

Я останавливаю его:

— Не извиняйтесь, господин Ляфонь. Я лично не считаю, что вы порочите себя своим решением. Это диктуется самой обычной предосторожностью, и, думаю, сам застрахованный должен быть этим доволен.

Он пытается улыбнуться.

— Вы так думаете?

— Да. Либо ваш клиент искренен, либо нет. Если нет, то это негодяй, и вам нечего его щадить. В противном случае, если он искренен, то он действительно опасается за свою жизнь из-за этого дурацкого сна, а значит, чем больше вы будете его оберегать, тем больше он будет благодарен вам.

— Так вы полагаете, что его следует предупредить?

— Безо всякого сомнения. Я возьму это на себя, у меня будет предлог познакомиться с ним. Думаю, в душе он будет рад такому вмешательству, а если это касается какой-то угрозы, то тем более.

Искренность, с какой я говорю, кажется, успокаивает моего собеседника. Его желчь успокаивается, глаза перестают бегать, лицо успокаивается.

— Поступайте, как считаете нужным. Я даю вам карт-бланш.

Он становится просто бархатным. Я боюсь, что он захочет меня обнять. Нет ничего более неприятного, чем клиенты, которые, идя к врачу, заранее ставят себе диагноз до того, как объяснить доктору, что у них болит.

— Превосходно! Дайте мне его координаты.

Самое эффектное он приберег к концу.

— Кристиан Бордо, — изрекает он.

Я подскакиваю.

— Актер?

— Он самый.

Я ошарашен. Кристиан Бордо — один из властелинов экрана, одна из самых ярких звезд после Алена Делона и Бельмондо.

Все мои сомнения быстро рассеиваются. Артисты крайне мнительны и суеверны. Они любят позу, театральность. Застраховать себя на миллиард на один день — это в духе капризной кинозвезды, которая упивается выдуманной легендой. Вот в чем задача и успех! Паразиты!

Я записываю адрес: вилла «Монморанси». Частный телефон (секретная линия, известная не более, чем тысяче почитателей).

— Мне кажется, я где-то читал, что Бордо ставит сейчас какой-то фильм? На второе, июня не предусмотрены съемки какой-нибудь опасной сцены?

— Нет, абсолютно нет. Мы справлялись. Сюжет интимный, несколько вольный, и опасен только для морали.

Он смеется. Его зубы напоминают клавиши аккордеона, только клавиши — белые и без пломб.

Инес заявляет мне, что она устала, при этом дыхание ее становится прерывистым. Она начинает выкрикивать какую-то бессвязную чушь, но довольно громко и властно.

У нее очень выразительная мимика, и сейчас лицо Инес скорчилось в гримасе наслаждения. Я чувствую, что она вот-вот погрузится в сладостную нирвану, но, черт возьми, в этот момент звонит телефон.

Он трезвонит, будто на альпийских пастбищах зазвонили все швейцарские колокольчики вместе взятые. Это — настоящий набат. Моя дама мгновенно остывает и становится вялой, как листья в сентябре. На мою долю остается только привести себя в порядок.

Очаровательная негодяйка испускает душераздирающий стон и садится.

— Боже мой! — шепчет она и добавляет грязное ругательство, хотя подобные выражения не в ее вкусе.

Она любит говорить образно, используя все тонкости в грамматике литературной речи. Такому изысканному языку она выучилась отнюдь не на панели и не в тамбурах пригородных поездов.

Она спускает ноги с кровати и великолепным жестом патрицианки берет трубку телефона.

— Слушаю!

Насколько я могу понять, разговор ведется с каким-то Роланом, который находится в баре на Монмартре и просит разрешения закончить ночь с Инес. Он объясняет, что у него безумный сплин и много денег. Она отвечает ему, что сплину помогает сельтерская вода, а стремление провести приятную ночь с использованием его мужских способностей следует отложить до следующего раза, так как она не одна, а со «стоящим» мужчиной. Тот обзывает ее «шлюхой» и кое-чем похуже. Она злобно бросает трубку.

— Может быть, не следовало отклонять его предложение? — говорю я.

— Почему?

— Потому что я, честно говоря, выложил вам все лучшее, чем обладаю, и на ближайшее время мало на что способен.

Она смотрит на то место моего тела, по которому проверяют искренность мужчины. Перед печальным и красноречивым зрелищем она погружается в раздумье.

— Откуда у вас такая слабость, мой дорогой?

— Чисто профессиональные заботы.

— О, черт! Вы не могли их оставить за порогом, чтобы погрузиться в них завтра утром?

— Мужчины не способны отмахиваться от своих дел, даже если они мешают радоваться жизни, моя нежная Инес. Если бы вы знали, сколько совокуплений прерывается из-за неотложных дел!

Тут снова начинает верещать телефон. Ролан опять настаивает на том, что должен отведать сладость любви на ложе моей прекрасной подруги. Он хочет прийти, во что бы то ни стало. Говорит, что находится во всеоружии. Чтобы она не думала, что он хвастается, Ролан выдвигает веский аргумент в пользу своей работоспособности — стучит по микрофону трубки своим «початком». Этот кобель клянется, что выполнит все, что она потребует, и тем способом, который выберет она. Он так громко орет, что я слышу весь разговор. Нужда в Инес доводит его до исступления, он излагает обширную программу предстоящих забав, которые ждут роскошное тело Инес. У, прохвост!

Как опытный шулер, я делаю своей милой знак «соглашайся». Такую кандидатуру глупо упускать. Даже если он переоценивает свои возможности и может осуществить лишь десятую долю обещанного, то и тогда ему можно вручать медаль за проявленное мужество.

Инес, которую удерживает деликатность, наконец, уступает моим заверениям.

— Ты считаешь это реальным? — спрашивает она меня.

Я киваю головой.

Ролан в восторге. Он обещает блаженство до утра, говорит, что экономя время, разденется еще в лифте. Он просит не запирать дверь и заранее наполнить ванну. Моясь, он будет петь для нее, он обещает, что она получит абсолютное удовлетворение, как и сам, естественно. Пусть она его ждет.

Наконец, он вешает трубку, прокричав несколько восторженных слов в адрес Инес.

Я быстро собираюсь, в душе злобно и подло радуясь, что меня спас сгорающий от желания Ролан. Я не моту больше смотреть на красотку Инес. Я должен заняться делом, которое ждет меня, потому что уже наступило первое июня, и вечером я отправлюсь на дежурство — охранять драгоценную жизнь Кристиана Бордо.

Ночная прохлада, как и ощущение свободы, помогает мне взбодриться. По этим признакам я сужу о том, насколько не способен к семейной жизни. Постоянная необходимость угождать и ухаживать, посвящать жене все свободное время, кажется мне чем-то немыслимым, даже аморальным.

Мне нравится быть киплинговской кошкой, которая гуляла сама по себе, и все дороги для нее были открыты.

Я выхожу из квартиры Инес и иду по пустынной улице, асфальт мерцает в слабом лунном свете, воспетом художниками-сюрреалистами.

В заведениях полно посетителей, не успевших съесть все, что там имеется. Такси и личные машины вытянулись в длинный хвост. Темные окна и яркие витрины.

Я решаю дождаться мистера Ролана, чтобы посмотреть на его рожу. Из чистого любопытства.

Каприз? Или мною руководит чувство ревности? Это бы меня удивило. Инес подобна чистокровной кобыле, которая с блеском скачет только подо мной. Я люблю водить ее по злачным местам. Она прекрасно чувствует себя там, привлекая взоры всех господ-потребителей. Это мне очень льстит.

Устав, я сажусь в свою машину и жду прихода ночного гостя. Через несколько минут мои мысли уже далеко. Вместо пустынной улицы я вижу роскошный дом Кристиана Бордо. В моей памяти всплывает и все остальное.

Дверь мне открывает очаровательная субретка — прехорошенькая блондиночка со вздернутым носиком, в белом платье, белом переднике и белой кружевной наколке. От нее пахнет, как от хорошо вымытой кошечки. И улыбается она, как горничные в фильмах ее патрона. В уголках ее глаз мелькает что-то задорное, отчего возникает желание ущипнуть ее за попку, а потом дать чаевые. Я говорю, что мне назначено свидание, и это — стопроцентная правда. «Папаша» Ляфонь обеспечил мне его, потому что Кристиан Бордо недоступен для простых смертных, как я.

Чем выше слава, тем реже знаменитости показываются людям. Они прячутся по своим домам, скрытым от посторонних. По домам, похожим на сказочные дворцы. Но на сцене их осаждают толпы кричащих и хлопающих бездельников, которые засыпают их цветами и восторженными похвалами, сладкими и липкими, как какао у кюре.

Курочка просит меня следовать за ней и увлекает в анфиладу богато убранных залов. Я не могу оценить окружающую роскошь, ибо любуюсь прелестными ножками своей спутницы.

Она открывает дверь, не постучав, и докладывает:

— Пришел господин из страхового общества!

Затем она отступает в сторону, и я оказываюсь в обществе Кристиана Бордо.

Гостиная уставлена старинной мебелью, которая могла бы украсить любой музей. На стенах висят ценные картины, на полу — ковры, на которых стоят кресла, с которыми всегда трудно расставаться, если посидишь немного в них.

Артист в халате нежно-голубого цвета с темным воротником-шалью. Он небрит. Густые волосы лохмами лежат на плечах. Он курит толстенную сигару, погруженный в одно из кресел вместе с поджатыми ногами.

Он смотрит, как я подхожу, взгляд его выражает такое отвращение, будто я — гнусное пятно на великолепном ковре. Я нахожу его не таким красивым, как на экране. Это — не тот знаменитый Кри-Кри.

Во-первых, он старше. Ему не менее тридцати пяти. Под глазами висят мешки от бессонных ночей и грима. То, что хорошо при свете рампы, производит совсем иное впечатление при личной встрече. Кристиан Бордо уже слегка поблек, устал. Чувствуется, что годы берут свое, разрушают его тело. Без сомнения, его подстерегает инфаркт, и потом — конец всему! Больница, пусть и самая роскошная. А там и последнее шествие.

Вес это такое очевидное и простое, как чашка чая. Он — звезда! И хочет оставаться ею в полном блеске, молодым и непобедимым. Но слава, кроме лести и поклонения, сеет зависть и антипатию. К таким людям близко лучше не подходить.

Кристиан Бордо не один в комнате. Рядом с ним сидят еще двое: маленький коротышка, полулысый, с большим наростом или шишкой на лбу. Он похож на придворного шута. Его одежда состоит из тропической куртки с короткими рукавами и черного жилета, запачканного жирными пятнами.

Второй — молодой юнец, который всячески подделывается под педераста — до такой степени все в нем женственно. Со спины — это девица, а спереди — ни то, ни се. Блондинчик в яркой рубашке с пышными рукавами и в ярко-желтых брюках.

Оба во всем подражают патрону, и потому оба не здороваются со мной, не выказывают ни малейшей реакции, а довольствуются тем, что устремляют на мою персону (достойную, по моему мнению, внимания) безразличный взгляд, лишенный всяческой заинтересованности — как кот, который либо переел, либо утром был кастрирован.

— Здравствуйте, господа! — оживленно восклицаю я, стремясь не следовать примеру столь отвратительных личностей.

Кристиан Бордо едва заметно кивает мне головой, что, вероятно, соответствует поклону при дворе короля Людовика XIV.

— Могу ли я поговорить с вами наедине, господин Бордо?

— Мы здесь одни, — отвечает знаменитость голосом шипящей лапши, которую вываливают в дуршлаг.

Человек с шишкой на лбу улыбается мне, считая, что делает это иронично.

Юнец довольствуется миной, словно только что проглотил рвотное.

— Как вам известно, я пришел уточнить насчет второго июня, господин Бордо.

Пососав свою сигару, он злобно сплевывает в мою сторону, но слюна не долетает до меня.

— Я не знаю, о чем здесь можно говорить, — бормочет застрахованная знаменитость.

— Для начала можно было бы выяснить те причины, которые заставили вас опасаться этого дня, — замечаю я и указываю на кресло. — Если это кресло не предназначено для инвалидов войны, то разрешите занять его, господин Бордо.

От удивления он хмурится. Он не ожидал от меня такой выходки. Обычно все при его виде немеют и заикаются от излишка восхищения. А я обращаюсь с ним, как с обыкновенным человеком.

Так как он молчит, то я бесцеремонно усаживаюсь в глубокое кресло.

— Благодарю, — улыбаюсь я. — Значит, вас мучают кошмары, господин Бордо?

— Кто вы такой, на самом деле? — спрашивает звезда.

Его слова «на самом деле» указывают, что я дезориентировал его. Он прекрасно понял, что я — не служащий страховой компании.

— На самом деле, я — бывший комиссар Сан-Антонио, господин Бордо, я перешел работать в частное агентство. У меня небольшая контора с современной организацией, с новейшей электронной аппаратурой. Имеется даже телевизионная связь. Разрешите закурить, если вас не беспокоит дым? Табак помогает мыслить.

Я зажигаю сигару.

— Почему же вы здесь, у меня? — интересуется Кри-Кри.

— По поручению вашего страхового общества.

— По поручению?

— Да, мне поручено ответственное дело. Если клиент вашей категории страхует на миллиард франков свою жизнь всего на один день, то мне, естественно, нужно обезопасить вас в этот день от всяческих покушений, если они произойдут.

— Вы будете следить за мной?

— Нет, с вашего позволения, охранять вас. А чтобы мои действия были эффективны, хотелось бы знать причину заключения столь необычного полиса.

— Я уже объяснял это в страховом обществе.

— Сон?

— Вам кажется это глупым?

— Нисколько! Я верю в предчувствия. Но между нами, я полагаю, имеется другая причина. Итак, вы видите во сне первую страницу газеты за второе июня?

В знак согласия он моргает глазами.

— О какой газете идет речь?

— Что за вопрос?!

— Очень важный, господин Бордо. Если вы различаете дату, то должны прочитать и название газеты, которое напечатано крупными буквами.

— «Франс-Суар».

Он говорит это ворчливым тоном. Я действую ему на нервы, и он хочет это мне показать.

Начинает говорить человек с шишкой. Голос у него тонкий, как у карлика.

— Спрашивается, с чем связано название газеты, если речь идет о сне?

Я ему возражаю:

— Да, но этот сон связан с ответственным денежным соглашением, которое совсем не похоже на сон.

Он сразу успокаивается и замолкает.

— Сколько раз вы видели этот сон? — спрашиваю я актера.

— Раз десять, не меньше.

— И всегда одно и то же?

— Да, как кадры из фильма.

— До такой степени, что стал на вас действовать?

— Да, именно так.

— И вы серьезно боитесь этого дня?

— Да, умираю от страха.

— Каковы ваши планы на этот день?

— Как можно дольше буду находиться здесь, а потом отправлюсь в небольшую прогулку на машине. В большом «роллс-фантом». Меня будут сопровождать друзья.

— Зачем вы заключили такой договор?

Пепел с сигары падает на полу его халата.

— Я сказал себе, что если этот сон сбудется, то пусть хоть кому-то послужит…

— Миллиард — это сумма!

— Вы полагаете, я ее не стою?

Я пожимаю плечами.

— Наследовать будет госпожа Бордо?

— Да, она — моя законная супруга.

— А вы вообще подвержены кошмарным снам?

— Абсолютно нет. Вот почему он так на меня подействовал.

— Вы не будете протестовать, если я проведу этот день в вашем доме со своими людьми?

— Да! Это мои коллеги, которым повезло меньше, чем мне.

Я начинаю смотреть на него по-другому. Под высокомерием угадывается существо расчетливое, жадное, умеющее трезво решать самые сложные проблемы.

Он играет роль короля экрана, которого осаждает завистливый двор. Этот Кристиан Первый гнет свою линию, словно играет в шахматы на жизнь или на смерть. Что здесь можно предположить? Он создал вокруг себя ореол мученика, но на этот раз чувство меры его подвело, когда он подписал эту страховку… но… Действительно ли он БОИТСЯ?

Приятно ли смотреть на пьяницу, выписывающего на мостовой замысловатые крендели? Правда, случается это редко, ибо в городе достаточно бдительных стражей»

Вот появляется такси. Из него выходит сам Ролан. Этот мерзавец накачался как свинья, его мотает по сторонам.

Интересно, способен ли он выполнить те обещания, которые прельстили Инес? Он шарит по карманам, чтобы расплатиться с шофером, роняет на тротуар целую пригоршню мелочи и отказывается подбирать монетки, которые скатились даже на мостовую. Наконец, он вытаскивает что-то более крупное и отдает таксисту, не требуя сдачи. Судя по тому, как резво отъезжает машина, чаевые — немалые.

Ролан пытается найти парадную дверь Инес. Он выписывает дикие круги, стукаясь о машины на обочине, в том числе и мою. Но вот, добравшись до заветной двери, он приваливается к ее косяку и, придерживаясь за него одной рукой, другой расстегивает ширинку, после чего обильно мочится, освобождая свой пузырь. При этом он напевает: «О, почему я не знал тебя в дни своей юности…»

Ролан, без сомнения, весельчак. Типичный гуляка… Его шляпа сдвинута на бок и чудом держится на голове. У него, как у голубя, выпуклый торс, полное отсутствие шеи, а волосы подрезаны по довоенной моде.

Удалив из организма мочу, он принимается звонить, но дверь не открывается. Вероятно, он нажимает не туда, куда следует. У меня доброе сердце, я решаю ему помочь.

— Ты что, приятель? — спрашивает он меня, продолжая нажимать на кнопку, и, не глядя на меня, продолжает говорить:

— Не отвечает, бл… Я собрался к ней, она сказала, что будет ждать, а сама не открывает. У нее есть кто-то, браток, но я хочу тебе ее показать… Ерунда, что она с ним…

Пока он описывает мне Инес в самых непринужденных выражениях, я смотрю на табло с кнопками звонков и убеждаюсь, что он нажимает точно по адресу нашей милой подруги. Видимо, она задремала в ожидании услад и не слышит желанного звонка.

— Погоди-ка, приятель, я тебе открою.

Моя отмычка всегда со мной. Негромкий щелчок, и дверь открыта.

— Пошли вместе к этой шлюхе, — икает и еле выговаривает Ролан. — Я так хочу… У нее выпьем… Она то, что надо… ее на двоих хватит… Обещаю на все сто…

Зачем я иду за ним?

Хочу удивить Инес? Или проверить, насколько ночной гость способен выполнить все свои обещания? Во всяком случае, в лифте мы оказываемся одновременно.

Когда кабина останавливается, я выскакиваю и распахиваю перед Роланом дверь.

— Извини, приятель, — бессвязно бормочет пьяница. — Не надо было после водки пить пиво и ликер. Я должен был воздержаться.

Дверь в квартиру Инес открыта, видимо, согласно договоренности с Роланом. Мой новый товарищ стоит чуть ли не на четвереньках, от него разит, как из бочки.

Заплетающимся языком он говорит:

— Ш-ш-ш… Прежде, чем идти к красотке, мне надо немного в ванную… немного оправиться… Подожди меня…

Оказывается, квартира ему прекрасно знакома.

Неуверенной походкой он направляется по коридорчику к ванной, а я прохожу в комнату предупредить Инес, что ее ожидания, видимо, откладываются на будущее.

Я не говорил о комнате Инес — мне казалось это несущественным. Но следует заметить, что она — хороша, и обставлена со вкусом.

На консоли, на черном мраморном постаменте всегда стояла бронзовая голубка с широко расправленными крыльями. Я восхищался ею, брал в руки, чтобы лучше оценить тонкую работу статуэтки. Но на сей раз оказалось, что голубка слетела с цоколя и оказалась на голове Инес, вколотая в нее, как топор в полено. Одним крылом она вонзилась в правый глаз Инес, и бедную девушку залила кровь.

Это — очень непривлекательно и страшно.

Человек с шишкой находится в моей приемной. Он мне отвратителен. Сифилитик в клоунском клетчатом костюме. Его шишка блестит в свете люминесцентных ламп, как железнодорожный семафор.

Компанию ему составляет Берюрье. Боров занимает его разными рассказами, не приглушая раскатов своего баса. Как обычно, он сидит на ковре, по-портновски подвернув ноги. Его массивные ходули вылезли из широченных штанов. Работая иглой с длинной ниткой, он не забывает трудиться и языком, замолкая только тогда, когда укалывается, после чего начинает ругаться. Он чинит свои огромные брюки.

Увидав в своем агентстве человека с шишкой, я хмурюсь. Накануне, у Кристиана Бордо он взирал на меня явно враждебно, но сегодня утром он предупредителен, как торговец коврами.

Он протягивает мне свою коротенькую, толстую и потную руку, я чисто рефлекторно пожимаю ее, после чего он смущенно заявляет мне, что ему надо поговорить со мной о чем-то весьма важном.

Я отпускаю его руку и открываю дверь в кабинет. Стоя, человечек производит еще более худшее впечатление, чем когда сидит. Вероятно, от того, что ноги его очень коротки, искривлены и не соответствуют величине туловища.

— В чем дело? Я вас слушаю, господин…

— Роберт Поташ.

Он начинает неистово хохотать, думая рассмешить и меня, но мое лицо сохраняет каменное выражение.

— Я пришел из-за Кри-Кри, — наконец заявляет Поташ, так как я продолжаю молчать. Сглотнув слюну, он продолжает: — Я хотел бы поговорить с вами о том, о чем Кри-Кри не сказал вам. Есть люди, которые очень озлоблены на него. Вы, конечно, поняли, что сны — это выдумка артиста. Я полагаю, что он черпает их из угроз, адресованных ему.

— Кем?

— Я вам говорю: людьми. Нам они не известны, но он давно уже потерял сон и аппетит. Они намекают ему о конце его жизни.

— Каким образом?

— Всякими.

— Например?

Поташ пожимает клетчатыми плечами, громко причмокивает и даже пытается, как моряк, присвистнуть.

— Ну, например: при его появлении звонят погребальные колокола.

— Еще?

— Ему звонят в любое время дня и ночи, особенно, если он в студии. Его вызывают к телефону и говорят, что звонит продюсер или жена, импресарио или редактор газеты. Когда он подходит, вместо разговора звонят колокола, либо раздаются странные звуки.

— Какого рода?

— Любого: то зловещий хохот, то клаксон машины, то лошадиное ржание. Вы представляете? А потом трубку вешают. Он сходит с ума, пытается выяснить, кто звонил. Но как это сделать, если его жена, продюсер и импресарио звонят ему довольно часто?

— Есть ли еще какие-нибудь враждебные проявления, господин Поташ?

— Фотомонтажи. Он находит их в своих вещах, получает по почте. Однажды, в его уборной на студии, к стене прикололи большую фотографию, будто какой-то малыш с невероятным выражением лица набивает ему трубку.

— Может быть, из него пытаются выудить деньги?

— Нет, до сих пор этого не было, но может быть, будет. Как вы полагаете?

Без всякого приглашения появляется Берюрье со штанами на плечах, как в сырую погоду накидывают макинтош.

— У тебя нет французских булавок? — спрашивает он. — У меня сломалась молния.

— Оставь меня в покое!

Кабан снисходительно улыбается и говорит карлику, тыкая через плечо в меня свой указательный палец:

— Он не очень-то вежлив и покладист, как ты думаешь?

Затем он натягивает на себя штаны, а так как молнии нет на ширинке, прикрывает это место рубашкой.

— А вы-то кто такой, господин Поташ? — начинаю я с той безжалостностью, с которой журналисты добиваются интервью с интересующими их лицами, чтобы в дальнейшем разоблачить их.

— То есть, как это?

— Я говорю о вашем занятии.

— Я — артист мюзик-холла.

— Какого направления?

— Я работал в иллюзионе на пару с товарищем, но он влюбился в одну девицу, которой понадобилось мое место, и я очутился за бортом. Потом я работал в кино, помощником по звуку, там встретился с Кри-Кри. Мы почувствовали взаимную симпатию и ему нужен был секретарь.

— Значит, вы — его секретарь?

— Именно так.

— А в чем заключаются ваши секретарские обязанности? Игра в белот и включение телевизора?

Он краснеет. Его лицо, за исключением шишки, пылает.

Тогда я нажимаю на кнопку, которой пользуюсь, чтобы вызвать Матье. Я нажимаю, как и условлено, три раза. Вскоре появляется рыжий Матье с данными на Поташа.

Дело вот в чем: на нашей двери весит табличка «Входите без звонка». Прибывший волнуется. Если это — клиент, то Матье, после того, как его усадит (клиента, разумеется, а не Матье), уже снимает отпечатки пальцев и справляется о досье на посетителя.

На квадратике картона я читаю:

«Роберт Поташ, родился в Понтено, воспитанник сиротского приюта. В 16 лет осужден за угон машины. В 25 лет участвовал в вооруженном нападении (в банде был шофером). В 28 лет осужден на 18 месяцев тюрьмы за подлог чеков. В заключении сошелся с Мартивэ Жозефом — профессиональным фокусником. Вместе разработали номер. После освобождения доработали его. С тех пор данные о нем отсутствуют».

Кивком головы благодарю Матье. Хороша птичка! А мой рыжий — вот настоящий фокусник. Он деликатно выходит, а я протягиваю Поташу карточку.

— Что-нибудь забыто? — спрашиваю я. Он внимательно читает текст, изредка подмигивая мне. Когда кончает, спрашивает:

— Черт возьми, как вы узнали все это?

— Это — мое ремесло, дружок. Ну, так как?

Он качает головой.

— Старая история. Сами понимаете, когда растешь беспризорником, то…

Я забираю у него карточку, рву и выбрасываю в корзину для бумаг. Видимо, это успокаивает моего собеседника и производит на него впечатление, что прощаются его прошлые поступки. Нет ничего отраднее отпущения грехов, независимо, где и как оно происходит.

— А не ты ли провоцировал муки Кри-Кри? — спрашиваю я.

Он подскакивает.

— Не говорите так, патрон!

Замечательно, он назвал меня патроном — вероятно, за мое всезнание его прошлого.

— Я всем обязан Кри-Кри. Он — великий человек.

— Значит, ты волнуешься за него!

— Очень!

Он ерзает на стуле и добавляет:

— Я боюсь не только за второе июня. Второе июня — это сон есть сон. Не так ли?

Ролан, шатаясь, выходит из ванной. Он делает вид, что ему море по колено. Удивительно то, что, находясь в таком состоянии, он лезет напролом, как осел, нажравшийся возбудителя. Причем, он весьма уверен в своих возможностях.

Сам по себе, это — классический пример «души общества». Нос с легкой горбинкой, полноватая фигура, симпатичный, очень общительный. Убежден, что при случае он может и постоять за себя.

Но это — не тот человек, ради которого могут чем-то пожертвовать, хотя он, вероятно, преданный друг, скромен, готов прийти на помощь и в хорошем, и в плохом. Он — сильный, крепкий, с развитой мускулатурой, очень подвижен. Он трудолюбив и безотказен даже в опасном поручении. Жить с ним, несомненно, легко. Он всегда наготове: и в холод, и в жару, и в снег, и в бурю.

Но не думаю, что он способен на безумство, на порыв. Вообще, он — француз, как по характеру, так и по поведению.

В данный момент его бросает от одной стены к другой.

— Ух, мне стало лучше! — говорит Ролан. — Видишь ли, все дело не в том, СКОЛЬКО выпьешь, а в том, ЧТО пьешь. А я пил все подряд. Спиртное я переношу хорошо, но когда смешаю — нет! Если бы только водка и ликер. Но вклинивается пиво, и дело — швах!

Я перестаю его слушать, потому что в этот миг на улице раздается вой сирены. Похоже, сюда мчится полицейская машина.

Сирена смолкает, и машина останавливается перед домом.

О, боже! Еще не хватало вляпаться здесь! Кто-то все предусмотрел. Убийца, сделав дело, сам же вызвал и полицию.

Внезапно я понимаю, для чего было все это сделано.

— Где она прячется, моя красотка? Мне надо побыстрее ее накачать.

— Вероятно, в своей комнате.

— А ты не останешься? — спрашивает он, видя, что я тороплюсь к выходу. — Вдвоем мы сделаем ей «Туннель под Монбланом».

— Нет, не могу, у меня свидание с другой, ее зовут Либерте Шер. Желаю всяческих успехов.

По счастью, кабина лифта все еще на этом этаже. Я вхожу в нее и спускаюсь в подвал, где находятся гаражи квартиросъемщиков.

Несомненно, убийца улизнул этим путем.

Я прибываю в агентство сияющий, как свежевыкрашенный автомобиль — в легком кремовом костюме с бежевой отделкой, рубашке светло-яичного цвета и каштановом галстуке. Мои секретарши — Мариза и Клодетта — едва не падают перед таким элегантным мужчиной. Я вижу, как округляются их глаза, и они начинают неровно дышать — их грудки так и ходят под форменными жакетами со значками агентства «ПДА.»

Я одариваю их одинаковыми улыбками, дабы не возбудить ревность.

— Этот толстый кабан на месте? — спрашиваю я, вдыхая самые разные запахи, разлитые по конторе.

— А что, им пахнет? — ворчит Мариза. — Он притащил походную плитку и занялся стряпней.

Я нахожу «Его Величество» в халате, занятым приготовлением лягушачьих ножек. Его письменный стол (зачем он ему, ведь никогда не пишет?) походит на кухонную плиту. На нем полно всякой утвари: кастрюлек, соусников и т.д. По сукну рассыпана мука, на кожаном бюваре медленно тает кусок нормандского масла.

Я собираюсь его отругать, но он начинает пороть всякую ерунду, не давая мне раскрыть рот.

Такова рабочая атмосфера. Плюс информация: он говорит о президенте Республики, который навестил старую парализованную женщину, участницу войны. Плюс урок морали: лучше быть здоровым президентом, чем больным инвалидом.

Но не это заостряет мое внимание. Убийство! Женщину убили статуэткой. Арестован молодой бизнесмен Ролан Оллафон, находившийся на месте преступления. Убийца был пьян, раздет, с руками по локоть в крови.

Бедный Ролан.

Что делать? Меня гложет совесть. Я должен помешать тому, чтобы обвинили человека, непричастного к убийству — его непричастность мне известна хорошо. Но начать его выручать — это самому запутаться в деле, в то время, когда я уже должен начать охрану жизни Кристиана Бордо. Отложить свое вмешательство на послезавтра? А если со мной что-либо случится? Ролан не сумеет оправдаться сам и перейдет в камеру смертников.

— Что с тобой? — спрашивает Берюрье, добавляя крепкий эпитет по поводу моего внешнего вида. Меткость его диагнозов, хоть и несколько грубоватых, всегда поражает своей точностью. — Хочешь поклевать лягушатинки? Пойманы вчера в Домб — проехали столько километров незамороженными.

Я мотаю головой. Его голос едва пробивается сквозь толщу моей совести.

Я чувствую, как злобные тучи сгущаются вокруг меня, и если, в конце концов, разразятся, то поглотят меня со всеми моими планами и надеждами.

— Почему у тебя такой вид? — сочувственно пристает толстяк. — У тебя неприятности?

Он — человек невежественный, но умный, и советы его бывают иногда весьма ценными, поэтому я уже собираюсь все рассказать, но в это время вбегает перепуганная Клодетта.

— Там двое из полиции, — объявляет она. — Хотят срочно вас видеть.

Ну вот! Туча разразилась, — горестно думаю я. Один из полицейских — Бомашэ — шелудивый пес, состарившийся на работе. Он никогда не прощает прелюбодеяний. С тех пор, как поступил в полицию, все время толкует об отставке. Правда, теперь, когда долгожданная отставка приближается, он начинает бояться ее.

Его спутник — молодой блондинчик с усиками, как у моржа. Вид у него — серьезный и важный, обычный для новичка, попавшего в полицию.

Я набрасываюсь на своего бывшего коллегу Бомашэ с таким энтузиазмом, что надо быть слепым и глухим или безнадежным кретином, чтобы поверить в мою искренность.

— Каким добрым ветром, старик?

— Не думаю, чтобы ветер был добрым.

Он скверно подмигивает, и это мне очень не нравится. Я приглашаю их в свой кабинет.

— Ты неплохо устроился, — скрипит Бомашэ. — Наверное, это стоит кучу денег?

Меня словно что-то подстегивает.

— Целое состояние, — подтверждаю я.

— У тебя были деньги?

— Я их нашел.

— Вероятно, у тебя — неплохие связи?

— Как видишь.

Наступает молчание, во время которого несколько остывает его ненависть, и успокаиваются мои нервы.

Они садятся. Я отодвигаю картину, за которой находится бар, где поблескивают хрустальные рюмки и дорогие бутылки.

— Я помню, Жорж, что ты не любишь виски.

— У меня язва желудка.

— Тогда, легкое порто?

Он любит казаться эрудированным человеком, поэтому жеманно отвечает:

— С наперсток.

Я наливаю ему и обращаюсь к замороженному агенту.

— А тебе, сынок?

Но «сынок» отворачивается и сухо произносит:

— Ничего.

Туча сгущается все больше и больше.

— Так что же привело вас сюда, Жорж?

— Анонимный сигнал.

— Да ну? Насчет меня?

— Да.

— А в чем меня обвиняют? В нарушении гражданских прав? В изнасиловании?

— В убийстве!

Я даже не улыбаюсь. Я держусь великолепно — сижу с каменным лицом, внутри — сжатый комок.

— Вы приехали сюда на такси? — спрашиваю я.

Бомашэ удивленно раскрывает глаза.

— Да, а в чем дело?

— И сколько стоит проезд?

— Э-э-э…

— Ну так сколько?

— Четырнадцать франков. А в чем дело?

— И еще четырнадцать — на обратный путь, значит, двадцать восемь. Ты истратил двадцать восемь франков за счет Дворца, чтобы сказать мне, что какой-то шутник обвинил меня в убийстве! Меня, бывшего комиссара, карьера которого…

Он поднимает свой стакан с порто.

— За твое здоровье, Сан-Антонио!

Он говорит это без улыбки. Скверно, очень скверно. Мерзавец! Власть!

Поразительная вещь! С тех пор, как я официально больше не принадлежу к органам, я просто не переношу их всех. Для них я скатился в ряды подонков, швали — они думают, что я боюсь их машины.

— Дело касается убийства одной потаскушки нынешней ночью. Некто Инес Падон, дочь банкира. Ты знаком с ней?

В обстоятельствах, когда надо решать мгновенно, не задумываясь, я руководствуюсь только инстинктом.

— Да, я пользовался ее благосклонностью.

— Поздравляю. Она была недурна. Я видел ее уже изуродованной, однако, этого не скроешь. Звонивший по телефону сообщил, что вопреки всем уликам, убил ее не тот пьяный тип, что ошивался там, а ты.

Мое лицо остается непроницаемым. Бомашэ ждет, но так как я молчу, он спрашивает:

— Что ты скажешь?

— А что я могу сказать? Мне жаль бедняжку. Но не могу же я согласиться с тем, что убил девушку, с которой неплохо проводил время.

— Анонимный доносчик предложил поискать отпечатки твоих пальцев в квартире жертвы. Разумеется, мы их обнаружили.

— А как могло быть иначе, если я бывал там неоднократно? Его отпечатки нашли?

— Извиняюсь, чьи?

— Твоего анонима. Ты не подумал, кто это такой, и как он смог узнать истинного убийцу? Ведь не был же это всевидящий архангел Михаил? Чтобы знать об этом, надо быть либо убийцей, либо Господом Богом.

— Либо свидетелем, — дополняет Бомашэ.

— То есть?

— Парень заявил, что он находился в комнате и занимался с красоткой. Вдруг вошел ты, в тот самый момент, когда наступило самое интересное. Ты обезумел от ревности, схватил статуэтку и бросил в них. Она попала в голову Инес.

— Неплохо придумано. А что же сделал этот тип? Звонил-то кто?

— Он воспользовался твоей растерянностью и убежал.

— Свалился с Инес? Ты же сказал, что, когда я вошел, он был с ней.

— Да, видимо, все было именно так.

— Воспользовавшись моей растерянностью? Для человека моей репутации это звучит оскорблением. Не долго ли я раздумывал, а? И кто — он, этот шустряк?

— Он не назвал себя.

— А ты не задавал себе вопроса, на сколько это соответствует действительности? Ты видел положение ее тела и платья? Соответствует ли это версии анонима?

— Я рассчитываю, что ты ответишь на эти вопросы.

Делаю вид, что думаю.

— Ты когда уходишь в отставку, Жорж?

— Через два месяца.

— На твоем месте я бы ускорил ее. По-моему, у тебя начинается разжижение мозгов. Не хочу тебя обидеть, но в отставку надо уходить победителем, а не побежденным. Ты наводишь на меня мысли о бывших чемпионах по боксу, которые теряют имя, позволяя бить себя.

Он бледнеет, потом желтеет, синеет и, наконец, зеленеет.

— Ты меня оскорбляешь! — кричит он.

— Неправда, Жорж, я даю дружеский совет.

На столе загорается маленький будильник. На нем появляется надпись:

«Постарайся выставить этого дурака. Все остальное сделаю я».

Славный Старик. Все-таки его хитроумный «стаж» на что-то годен.

Я встаю с видом проголодавшегося тигра.

— Послушай, Жорж. Я не отдал бы лучшие годы своей жизни работе в полиции для того, чтобы потом меня обвиняли в убийстве. А если бы это произошло, то я вряд ли поступил бы так глупо, как обрисовал этот аноним. Во всяком случае, я не заслуживаю того, чтобы меня обвинял мой бывший коллега. Итак, либо арестовывай меня, либо выметайся отсюда.

Бомашэ встает.

— Я отправляюсь на Кэ за официальным постановлением на твой арест.

— Сомневаюсь, что кто-то даст тебе его при таких сомнительных обстоятельствах.

Оба копа устремляются к двери и сталкиваются в ней.

Едва они уходят, как звонит внутренний телефон, и сладкий голос Старика спрашивает меня:

— А в сущности, в чем дело, Сан-Антонио?

— Только в том, чтобы помешать мне защищать с 00 часов сегодняшней ночи шкуру Кристиана Бордо, месье. Кто-то решил, во что бы то ни стало, не допускать меня до артиста.

В одиннадцать часов вечера две тени, похожие на цифру 10, появляются у мраморного подъезда дома Кри-Кри. На единицу похож я, на ноль смахивает Берю, что, впрочем, не мешает нам быть одним целым.

Та же субретка — блондиночка с прелестной волнующей фигуркой открывает нам дверь, улыбается мне и бросает недоуменный взгляд на грязную фигуру за моей спиной. Она провожает нас в ливинг-рум.

На этот раз, здесь четыре личности, вместо трех: те же, что и раньше и… мышка, которую, чтобы не заработать инфаркт, надо описывать постепенно, показывая ее фотографии сначала в детском возрасте, затем в юношеском, и только потом можно взглянуть на нее пристально.

Боже мой! Как очаровательна эта женщина! Трудно даже представить, что она была рождена простой смертной. Скорее, это — искусство Севра и Гобелена, настолько безукоризненны были и есть ее формы, черты лица, краски. Словом, непонятно, на что смотреть в первую очередь. Ноги — идеальные! Лицо — сказочное! Не хватает слов, чтобы все описать. Девушка кажется нереальной — настолько она совершенна. У нее нет недостатков: зелено-голубые глаза… бархатистая кожа… руки, носик, ротик, живот, бедра, попка, груди…

Кажется, все, не забыл ничего. Ах, нет! Еще лучезарная улыбка, взгляд, нежный голос и… и… все остальное.

Светлая шатенка с рыжеватым отливом. Необыкновенно идущая ей прическа. Ротик свеж, как бутон цветка. Совершенная грация! Мне бы хотелось смотреть на ее попку вечно — такая она божественная, и когда она стоит, и когда она лежит. Ах, как она хороша! Неестественно хороша! Я влюбился в нее сразу, как мальчишка. Кроме шуток. Потому что она — фантазия, она — богиня! И как я мог жить, не зная о ее существовании? Почему у нее есть друзья, знакомые и, может быть, любовники?

Мы идем вперед, как гладиаторы. Подобно Христофору Колумбу, впервые вступившему на американскую землю. Как первые христиане на арене Колизея. Мы подходим к ней, ощущая тепло ее тела, торопимся придать себе бравый вид, выпячивая грудь и маршируя, как воины Александра Завоевателя.

Да, мы приближаемся к ней, как паломники к Мекке.

Я невнятно бормочу:

— Госпожа Бордо?

Вмешивается Кристиан:

— Ваше предположение неверно. Это — моя приятельница, знакомая.

Приятельница! Да я бы сделал из нее королеву, императрицу, даже женился бы на ней. Такое совершенство человеческого тела, такое достижение эволюции со времен сотворения мира! Джоконда, Мадонна Рафаэля! Ах, меня убил этот артист, настолько она благородна, изящна, грациозна. После нее все женщины кажутся коровами.

— Ее зовут Элеонора, — добавляет артист.

Я кланяюсь.

Как мне хочется стать ее знакомым.

Фигура Элеоноры гипнотизирует. Она одета в домашнее шелковое платье цвета само, с темно-синим греческим рисунком.

Ее рука тянется ко мне для поцелуя. Как обычно.

Я касаюсь своими недостойными губами ее нежной ручки, передавая в поцелуе все свое восхищение и вожделение. О, как бы я хотел овладеть ее телом!

И случается чудо! Легкое содрогание ее пальчиков в моей ладони сообщает мне что от нее не укрылось мое желание.

Роберт Поташ кланяется мне очень низко. Его физиономия выражает мольбу не говорить о его визите в агентство. Я успокаиваю его открытой и дружеской улыбкой.

Самым поразительным является то, что человек, жизнь которого мы явились оберегать, ничем не проявляет своих чувств. Трудно решить, доволен ли он нашим появлением, успокоило оно его или, наоборот, не приятно ему.

Кристиан Бордо начинает гадать на картах, раскладывая их на столике в стиле Людовика ХIII. Черных мастей больше. Берю, знакомый с карточными тайнами, тут же склоняется над ними.

— Да, радоваться нечему, и хвост трубой поднимать не стоит, — заявляет он. — Ничего хорошего раскладка вам не обещает, господин Бордо. У вас чего-то не клеится с дамочкой больших претензий, и какие-то два шалопая пытаются напакостить вам.

Хозяин дома поднимает на моего помощника недоуменный взгляд, его лицо искажает гримаса.

Без капли смущения, Берюрье продолжает:

— На днях я вас видел в фильме «Полет черной птицы», где вы играете роль капитана второго ранга. Вы там потрясающи. Особенно прекрасно вы вопите, заворачиваясь в складки знамени. Моя Берта выла и рыдала, как в церкви на отпевании.

Бордо глубоко вздыхает, показывая, насколько ему безразлично наше мнение.

— Ладно, я пошел спать.

— Уже, Кри-Кри? — восклицает белокурая дамочка, которая, вероятно, в постели становится каскадером.

«Его Величество» Берю подмигивает мне и во все глаза следит за артистом, который поднимается с кресла.

— Если он потыркивает эту мамзель, то непонятно, почему он так долго здесь сидит и чего-то ждет? Пичужка такого калибра — не фунт изюму. У нее хватит силенок не вылезать из постели даже по нужде. У них, у актеров так принято что ли?

Берю так громко это говорит, что Элеонора все слышит и смеется.

— Какой чудак! — восклицает она, однако, с ней, кажется, никто не соглашается.

В воздухе, как перед грозой, чувствуется что-то тревожное. Какое-то беспокойство охватывает всех. Никто не знает, как себя вести, и не зная, боится, что говорит фальшиво, и это заметно всем.

Этот избалованный, изнеженный тип, похожий на породистого кота, свернувшегося клубком в корзине и украшенного цветным бантиком, своими бреднями вывел всех из равновесия. Весь его двор переживает.

Мы, Берюрье и я, нанятые для его защиты от ночных видений, не знаем: ни что делать, ни о чем думать.

— Вам принесут выпить, — заявляет Бордо, нервно смешивая карты.

Так говорят почтальону, который обслуживает дом:

«Пройдите на кухню, там вам дадут стаканчик красного винца».

Это — явное оскорбление.

— Идем, крошка!

Его «крошка» встает и следует за ним.

— Могу ли я попросить у вас разрешения осмотреть вашу комнату, господин Бордо?

— Это еще что за новости?

— В течение суток, которые вот-вот наступят, я отвечаю за вашу жизнь, и прошу не мешать мне.

— Ладно, идем!

Я следую за парочкой на второй этаж. Апартаменты артиста в самой глубине. Отдельное помещение, похожее на квартиру: комната с лоджией-кабинетом, гардеробная и ванная, в которой могла бы удобно жить целая семья. Все сверхмодернизировано — круглая ванна и диваны для массажа и всяческих услад. Трудно определить: это большая ванна или маленький бассейн? Стены покрыты керамикой цвета охры с зеленой инкрустацией, изображающей камыш. Все кажется сказочно дорогим. На стенах — картины-подлинники. Полотенца — с ручной вышивкой. Одно такое полотенце может оплатить лакомый завтрак у Лессера.

В этой ванной установлено все, даже телевизор. Будто, это салон-гостинная, а не место для мытья тела.

Спальная комната значительно скромнее. Кровать типа «Эспаго» с колоннами, мебель прошлого века. Стены затянуты белым кретоном, стилизованным под монастырские стены. Готические и романские статуэтки стоят на каменных консолях вдоль стены. Бесценная коллекция. Два окна.

Я подхожу и проверяю ставни и затворы, все ли хорошо заперто. Придраться не к чему. В ванной тоже есть окно, но оно забрано фигурной решеткой.

— Вы удовлетворены? — уныло выговаривает Кри-Кри.

— Дверь вы запираете на засов?

— Как всегда.

— Телефон?

— Имеется отводка в мою комнату.

— Вы будете принимать снотворное?

— Двойную дозу, раз так рано ложусь.

— А где спят ваши друзья?

— Людо — в соседней комнате. Бобер, то есть Роберт Поташ, — на следующем этаже в служебной.

— Кто занимает комнату напротив комнаты Людо?

— Это спальня моей жены. Если хотите ее занять, то не стесняйтесь.

— Благодарю вас, я устроюсь в коридоре перед вашей дверью.

— Как пес? — насмешливо спрашивает актер.

— Совершенно верно, — отвечаю я, не поморщившись.

— Прекрасно. Следовательно, я буду в полной безопасности.

Он выставляет меня из комнаты, закрывая локтем дверь.

Я достаю из кармана маленький рулончик скотча, отрываю кусок в четыре сантиметра и приклеиваю его на дверь — половину на створку, половину на косяк. После этого спускаюсь вниз.

Там уже идет пиршество.

Бебер Поташ разыгрывает из себя хозяина и притаскивает из холодильника мясо. Пока девушка пристраивает бутылки в ведре со льдом, он ловко подражает китайским жонглерам, вращая тарелки на конце тросточки.

Людо всячески старается быть терпеливым к Берюрье, у которого великолепное настроение.

— Скажите-ка, парни, где находится истинная госпожа Бордо? Или я нескромен?

Мой вопрос застает всех врасплох. Они только переглядываются, не произнося ни слова.

Я обращаюсь непосредственно к Поташу:

— Что ты сказал, Бебер? Он ворчит:

— Она в своем клубе.

— Что это за клуб?

— Ну, как его там… Такая женская штука…

— Так это — общество?

— Точно. Вы не читали о нем в газетах? В Тихом океане, на каком-то острове собираются женщины. Их двенадцать — этих робинзонок. У них с собой есть палатки, консервы. Они занимаются рыбной ловлей и живут, как хотят.

— Но, я думаю, это — не в стиле Валерии?

— Как сказать.

— И долго они живут на своем острове, эти амазонки?

— Один-два месяца. Потом возвращаются. В этот период они отрезаны от мира — у них нет ни радио, ни почты, ни телевизоров. Конечно, на случай, если понадобится помощь, есть красные ракеты. Тогда к ним тотчас же приплывут с соседних островов.

— Когда она уехала?

— На прошлой неделе.

— А прекрасная Элеонора явилась занять ее место?

— Брр-пф-ф-ф…

— Что это значит, Бебер?

— Дома Валерия или нет — от этого ничего не меняется.

— Ты хочешь сказать, что и при ней Элеонора спит с — хозяином?

— А если и так?

— Значит, у госпожи Бордо на это широкие взгляды?

— Приходится глядеть широко.

— Почему? Может быть, он говорит: «Либо соглашайся, либо от ворот — поворот?»

На этот раз Поташ начинает волноваться. С чего бы это?

— Вы очень настойчивы, а я не могу вам рассказывать о личной жизни Кри-Кри. Спрашивайте у него самого. И потом, какое это имеет отношение к нашим заботам?

В этот миг старые часы бьют двенадцать. Двенадцать звучных ударов наполняют комнату.

Все переглядываются.

— Ну, вот и второе июня! — произносит Берю.

— Ну, ладно, моряк, на сегодня ты уже достаточно обчистил меня, — ворчит Берюрье в адрес Людо, которому проиграл не меньше двадцати франков.

Решаем, что мой помощник расположится здесь, в салоне на большом диване. Оба стража Кри-Кри помогают мне втащить на второй этаж великолепное вольтеровское кресло. Затем Бебер отправляется спать на третий, а Людо, как-то неуверенно подмигнув мне, останавливается на пороге своей комнаты.

— Вы на самом деле будете ночевать здесь?

— У меня не всегда бывает такое удобное место для сна.

Он немного колеблется, затем кланяется и закрывает дверь.

Мельком гляжу на кусок скотча. Он нетронут. После этого снимаю пиджак, свитер, развешиваю их на спинке кресла, которое устанавливаю поудобнее, и иду тушить свет в коридоре.

Затем вытягиваюсь в кресле и завертываюсь в плед, выданный Людо.

Спать?

Немыслимо. Меня смущает полоска света под дверью Кри-Кри. Из комнаты педераста Людо слышится очень тихая и очень нежная музыка.

Идиотизм моего положения мучает меня. Видения неврастеника, беспокойство страхового агента, и моя задача — охранять человека от кошмаров.

Все это было бы невероятным, если бы не смерть Инес. Есть тут связь с делом актера? Совершено ли столь страшное преступление, чтобы помешать мне?

Какая странная жизнь у Кристиана Бордо! Его карьера, студия, интервью, открытки, на которых он в окружении толпы прелестных особ, и его жена, которая уехала на необитаемый остров со своими чокнутыми приятельницами.

Его жена… Которую он должен бы презирать, раз она позволяет ему выставлять себя перед людьми в смешном виде, раз он может приводить в свою спальню других женщин. Однако, он выправляет на ее имя страховой полис в миллиард франков.

Невероятно! Что-то из безумного мира свихнувшихся людей.

Нежная музыка в комнате моряка затихает. Свет погас.

Время идет…

Я — один в полной темноте, и меня окружают какие-то запахи. В чужом доме их всегда много. Это — запахи дерева, мебели, ковров, людей и их духов.

Я начинаю медленно погружаться в дремоту. Медленно, медленно, как гаснет свеча Слабое потрескивание! Шорох!.

Я вижу во сне, как просыпаюсь от этого шума и неясного ощущения постороннего присутствия.

Эй! В чем дело?

Пока во мне жив сыщик, никто не имеет права перешагнуть порог комнаты актера, черт возьми, ни одна живая душа! Я должен оберегать драгоценную жизнь Кристиана Бордо, даже ценой своей жизни, если понадобится. А между тем, для каждого человека своя шкура дороже! Пока я жив, никто не смеет покушаться на артиста. Я — на страже, и пусть они придумывают что угодно, я буду начеку. Я жду их, вглядываясь в темноту, палец на спуске моего верного пистолета.

Все это я говорю сам себе, а потрескивание продолжается, и ощущение постороннего присутствия не проходит.

Могу поклясться, что звуки исходят из комнаты Кри-Кри.

И верно, дверь его комнаты робко приоткрывается, как раскрывается бутон розы.

Без паники! Пока незачем выходить из себя. Это — либо сам актер, либо его пассия.

При слабом свете, льющимся из комнаты актера, я понимаю, что это — Элеонора. Она скользит между створкой двери и моим креслом.

Я тихо окликаю ее, чтобы узнать, куда она направляется, но оказывается, что никуда. Очаровательная особа немедленно и очень развязно усаживается на подлокотник моего кресла.

Ее запах заполняет все вокруг.

— Вы спите? — спрашивает меня фея.

— Разве в вашем присутствии это возможно, прекрасная Элеонора?

Ночью все кошки серы, и я не так робею перед ней. Я сразу же нахожу ее упругие груди, соски которых легко прощупываются сквозь тонкую ткань пеньюара.

— Вы пришли ко мне, моя богиня?

— Да, да, да.

Она опускается у моих ног на колени, отбрасывает плед, и наступает волшебная римская ночь. Ее прелестные губки целуют мою «игрушку». Какой поцелуй, какой божественный поцелуй. Ее ласковый язык нежен. Он вызывает безумный восторг. И наступает экстаз.

Мы разъединяемся, чтобы перевести дыхание, ибо каждое живое существо нуждается в глотке кислорода.

— А он? — спрашиваю я, как каждый любовник, когда муж спит где-то поблизости.

— О, будьте спокойны!

Она произносит это с нескрываемым презрением.

— Вы сразу понравились мне до безумия, — добавляет она.

— Безумия и во мне сколько угодно. Сейчас я вас познакомлю с тем, что представляет собой Сан-Антонио.

Неплохо сформулировано? Я не ощущаю никаких угрызений совести и не считаю нужным лишать себя того, что само идет в мои руки. Но ревность, мелкая и низменная ревность все же живет в моей душе, потому я добавляю:

— Значит, Кристиан вас не удовлетворяет?

— То есть, как он может меня удовлетворять? Он же — импотент!

— Он?!

— Да! — хохочет мое насмешливое дитя. — У него совсем не работает «аппарат», — она проверяет мой, и его величина так ее поражает, что она не может сдержать восхищения:

— А у вас-то…

— Как видите, в полном порядке.

— И это — сейчас! После всего, что было?

— Конечно! Я думаю, что это было только началом.

— Тогда идем!

— Куда?

— Все равно, куда. В комнату Валерии.

— Нет.

— Почему?

— Это будет…

— А я не прощу ей своего глупого положения!

— Вы шутите? Зачем же вы — с ним?

— Мне платят за это.

— Все равно. Часовой может думать о войне все, что угодно, но не смеет плохо думать о своем начальнике. Мне приказано охранять Кристиана, и я отсюда не уйду.

— Я хочу вас!

— Всегда к вашим услугам.

— Тогда, где же?..

— У меня есть плед. А под вашими ножками — пол. Так опустимся же к вашим ступням, мой кумир.

— Сумасшедший!

Сколько раз партнерши называли меня так! Она поднимается и сама расстилает мой плед на полу. Я, как всегда, наготове.

Но… о, страшное разочарование! Моя ладонь скользит по ее горячим бедрам, и я делаю страшное открытие. Элеонора, волшебная Элеонора, богиня, фея… Не женщина, а гермафродит!

— Но ты же… не женщина! — лепечу я, остывая.

Она недоуменно отвечает:

— Да. А в чем дело?

— В чем дело?!

Увы, иногда нас охватывают дикие инстинкты. Почему при некоторых обстоятельствах выходишь из-под контроля? И почему собственные чувства руководят человеком, как им заблагорассудится?

Напрасно я размышляю. Это — слишком сложно для меня. Спортсмен не может прыгнуть выше своих возможностей.

Я пытаюсь дать ей наслаждение, повернув ее попкой к себе, но едва не ломаю свой «стержень», а бедняжка от боли спасается бегством.

Она врывается в комнату Кристиана, уронив по пути конную статуэтку святого Мартина. Раздается оглушительный грохот, Кристиан Бордо просыпается и зажигает свет.

Видя всхлипывающую подружку и меня в несколько неопрятном виде, он сразу все понимает.

— Она хотела вас изнасиловать?

— Да, действительно…

— И вы поняли, что…

— Да, тут смешение полов, отвратительный гибрид!

Гримаса злобы искажает лицо актера.

— Ну-ка ты, бывший флик! Я запрещаю тебе оскорблять Элеонору в моем доме!

— Тогда скажите ей, чтобы не лезла ко мне.

В это время открывается дверь напротив, и появляется блондинчик. На нем — кружевная ночная сорочка.

— Что здесь происходит? В чем дело? — бормочет он спросонья и пытается ударить меня.

Я бью его в подбородок, и он валится на растеленный плед, который сыграл незавидную роль в моей невинной забаве.

Бордо сердится.

— Сейчас же убирайтесь отсюда прочь, солдафон! Завтра же подам на вас жалобу за попытку изнасилования… и дебош в моей спальне!

— Я первым обнародую вопрос о насилии и сделаю достоянием гласности все, что здесь творится: педерасты, гермафродиты! Сборище убогих и юродивых! Разврат!

Я говорю ему невесть что — одни восклицания и междометия, а в ответ несется:

— Этот тип обезумел! Он — сумасшедший! Надо вызвать полицию!

Наконец, Элеонора решается и бежит к телефону звонить в полицию. Но тут появляется Берю, которого разбудил шум, поднятый нами.

Он — в длинных кальсонах и майке, но при шляпе. Все думают, что он в черных носках, нет, он — босой, просто порос черной шерстью.

Спускается и Поташ. Появляется горничная, на этот раз — настоящая женщина. В этом нет сомнения, потому что на ней прозрачная рубашка типа «Беби», сквозь тонкую ткань которой просвечиваются все положительные качества ее обнаженного тела. Общее смятение от этого увеличивается. Среди криков и оскорблений, я вкратце объясняю Берю, что со мной случилось.

Бордо убегает и возвращается с мечом в руке. Настоящий рыцарский меч со стены в гостиной. Бордо размахивает им и обещает всем снести головы.

Все это смахивает на какое-то сатанинское цирковое представление. К счастью, телефон в комнате артиста не работает, и Элеонора собирается бежать в холл. Злоба не красит ее лицо — оно искажено, как на картинах Пикассо в годы его увлечения кубизмом. Ее элегантная прическа растрепалась и похожа на лавину грязи и снега, несущуюся с горы.

Обезумев, Бордо бросается с мечом на Берю. Я успеваю остановить его, но не очень удачно, так как он падает на пол. Он — не чемпион, этот Кри-Кри! На экране он фехтует как бог, но в жизни — увы, нет. Там он прыгает, побеждает и смеется, а дома — мокрая курица!

Он падает так неудачно, что стукается глазом о рукоятку меча. Этот момент не устраивает меня.

Глаз мгновенно начинает распухать. Шишка растет громадная, синяя… Все ужасаются и устремляются к нему.

Я поднимаю его на руки и отношу на кровать. Он стонет и плачет. Мои переживания — еще больше, чем его увечия. Я понимаю, что справляюсь с поручением из рук вон плохо, и что мне еще придется расплачиваться за эту ночь. Ведь я имею дело с такой знаменитостью, да еще застрахованной на миллиард! Малейшее повреждение его тела, даже прыщ — это уже событие, а тут — такой кошмар с его глазом! Это же — невозможность работать, простой в съемках фильма, катастрофа!

Конечно, будет процесс, расследование, и все убытки падут на мое агентство, которое рассыплется в пух и в прах. Придется возвращаться в полицию…

— Врача! Врача! — вопит Людо, в прошлом — моряк, а ныне — педераст. Он пришел в себя после той порции, которую я ему отвесил.

Наконец, Поташ дозванивается до профессора Данклона — знаменитого специалиста по ушибам.

Казалось бы, катастрофа еще больше должна накалить атмосферу, но все происходит наоборот. Внезапно все объединяются и переживают.

Раненый поглаживает колоссальную шишку и стонет:

— Дайте мне зеркало, я хочу знать правду! Не скрывайте ее от меня!

Элеонора протягивает ему зеркало с туалетного столика, он глядит в него и испускает вопль:

— Моя карьера! Ах, я так и знал! Вот оно — второе июня! Надо предупредить продюсера… Срочно? Завтра снимается сцена разрыва. Боже мой! А если я изуродован навеки?!

Он роняет зеркало, и глядя на меня, горестно говорит:

— Подумать только, меня поручили охранять именно вам!

Ради кого-то профессор Данклон и не пошевелился бы. Он заявляет это после того, как выполнил свои обязанности. Его пациенты — Делон, Габен, Монро, Миттеран. Еще, может быть, кардинал Марти, потому что нужно чтить взгляды семьи: брат у Данклона — епископ. Да…

И больше никого. Данклон, если так можно выразиться, стрелянный воробей.

Он выписывает несколько рецептов и подписывается росчерком, который я видел только на обертках для пирожных, этакая шелковая вышивка. Он выписывает кровоотсасывающуто мазь и пенициллиновую примочку, сам будит по телефону персонал аптеки Руссели и просит срочно приготовить то, что прописал. Поташ тотчас мчится туда.

Профессор, уходя, жмет руку только пациенту и обещает зайти завтра.

Уф!

Кристиан лежит с компрессом на лице, которое немного деформировалось. После того, как актеру дают снотворное, он быстро затихает, жалобно, словно ребенок, сказав:

— Не оставляйте меня одного…

Бедный «малыш»! Он несчастен из-за своего громкого имени, не знает, как держаться и вести себя. Обычное дитя из мира, где играют и дерутся. Он не хотел засыпать, потому что боялся смерти, и не хотел просыпаться, потому что боялся жить.

Все усаживаются в кружок на толстом ковре в его комнате и начинают шептаться между собой.

— Ну? Непостижимо! — говорит Людо, массируя свою челюсть.

— Да, — соглашается прелестная Элеонора. — Непостижимо.

— Я бы сказал иначе… — Берюрье смачно матерится.

Раз все сказали свое слово, то включаюсь и я:

— Все, что произошло, действительно, непостижимо…

В тайне я надеюсь, что завтра Кри-Кри просидит весь день дома, что облегчит мою задачу. Запертый в своей комнате, он перестает бояться.

От полноты чувств Берю испускает громкий звук. Трудно определить, откуда он исходит: спереди или сзади.

— Так значит, девочка, ты — парень? — спрашивает он Элеонору.

Она моргает ресницами.

— Хм, какой пустяк…

— И что же Кри-Кри? Лижет тебя?

— Этого тоже не делает.

— Тогда зачем ты спишь в его постели?

— Просто — заработок.

— Наверное, тобой он утирает кому-то нос?

Да, она утирала нос — самой себе. Непонятно. Как такая красавица, чудо природы, оказалась на деле аномалией. Берю не терпит того, чего не понимает.

— Подожди-ка, малютка, я не понимаю. Сам Бордо — кто? Мужик?

— Да, но импотент.

— Такой красавец, и такое… несчастье, — скорее стонет, а не говорит Людо, бросив взгляд на кровать.

— А что, какой-нибудь несчастный случай? — допытывается Берю.

— Да, что-то вроде того.

Мой товарищ качает головой и, подумав, еще спрашивает:

— А в чем это заключается?

— Никто не знает. Сам он говорит о физической травме, но какой, не уточняет.

Александр Бенуа обращается ко мне.

— Ему нужна моя Берта. Она заставит любого… Это у нее — талант.

Он начинает расхваливать свою куколку. Рассказывает обо всех эротических и технических возможностях своей возлюбленной: о руках, царственных и нежных, умеющих работать не хуже специалиста по иглотерапии; о губах, толстых и сильных, которыми она сосет наиболее нежные органы. И еще, и еще, и еще. Все слушают, развесив уши, а он с особым смаком описывает некоторые особенности тела Берты, которые делают ее привлекательнее самой Венеры.

И вдруг у меня появляется ощущение немедленной опасности. Пока мой товарищ заливается соловьем, шестое чувство предупреждает меня о чем-то крайне важном, о том, что медлить нельзя. Трудно сказать, почему возникает такая уверенность, но я вскакиваю, обезумев от страха. Я ожидаю любой чертовщины.

Хочется понять, что со мной, почему такая паника? Может быть, шум? Шорох? Нет, наоборот — прекращение какого-то звука. Пока мы — в комнате раненого, я слышу (не обращая на это внимания) какое-то тиканье, похожее на звук будильника.

И вот, это тиканье теперь ПРЕКРАТИЛОСЬ. Я бросаюсь к кровати Бордо. У его изголовья, на ночном столике стоят прелестные часики с маленькими качелями и фигуркой на них. Однако, часы продолжают идти, а фигурка — качается. Значит, тиканье исходило не отсюда.

Не раздумывая ни минуты, я бросаюсь к спящему актеру, хватаю его и стаскиваю с кровати, при этом мы стукаемся головами. Это похоже на цирковой трюк с куклой-медведем. Я кладу Бордо на ковер.

Присутствующие ничего не понимают и уже собираются накинуться на меня с расспросами, как в этот момент…

Раздается оглушительный взрыв, из-под подушки взметается язык пламени. Роскошная кровать и стена за ней разлетаются на куски. Матрац и подушка пылают. Воняет, как в овчарне — в подушке затлели шерсть и пух. Факелом горит и погибает бесценное распятие VI века до н. э.

Дамы воют от ужаса и выскакивают в коридор. Бордо не теряет присутствия духа, поскольку еще не проснулся. Берю бросается в ванную и тащит ведро воды, которым быстро завершает пожар. Густой дым наполняет комнату. Мне приходится вытаскивать Бордо в коридор и класть в кресло, которое приготовил для себя.

— Никто не пострадал? — спрашиваю я у компании.

В это время просыпается Кристиан. Он хочет знать, в чем дело, где он, но нам пока не до него.

Когда мы немного приходим в себя, я спрашиваю его, не повредился ли он и не болит ли у него что-либо. Он томно отвечает, что нет.

Тогда я объясняю ему, что кто-то пытался его сон превратить в реальность.

— Мне страшно!

Он и вправду позеленел, наш Кристиан Бордо. Как яблоко или как шпинат — что вам больше нравится.

Он дрожит всем телом, словно буря пронеслась над этим беспомощным существом и склонила его до земли, как плакучую иву.

Кроме того, он начинает громко всхлипывать, из его глаз текут слезы: кап, кап, кап…

Бедный «малыш»! Второе июня началось для него невесело!

Наконец, он заявляет:

— Вы спасли мне жизнь! — обнимает меня за шею и по-братски целует. — Я никогда не забуду этого. Видите, сон оказался в руку.

— Может быть, вы слишком много говорили о нем и этим дали карты в руки своим врагам. Не так-то много смекалки у убийц, и они могли воспользоваться тем, что вы им подсказали.

— Может быть. Но у меня нет врагов, — бормочет он так нерешительно и робко, как не должен никогда говорить знаменитый актер.

— Факты говорят другое.

Он опускает голову.

— Значит, даже в своем доме я — не в безопасности?

— Да.

— Что же делать? Переехать в гостиницу? Может, весь дом полон ловушек!

— Не думаю. Расчет строился на этот взрыв.

— Но кто подложил сюда бомбу?

— Тот, кто знал, что вы будете спать дома, наглотавшись снотворного.

— Кто-то из моего окружения?

— Кто знает, черт возьми… За исключением, конечно, Элеоноры, раз она должна была спать рядом с вами… Ну и Людо, раз его комната рядом с вашей.

Я советую Кри-Кри перейти в комнату жены и доспать там. Мы продолжаем толкаться в коридоре.

— А вы что будете делать? — из-за двери спрашивает Кристиан.

— О, дел у меня хватит.

— Но вы не оставите меня?

— Нет, успокойтесь! Я не выйду из дома.

Поташ вернулся с медикаментами. От него дохнуло свежестью ночного воздуха.

— Вот! — восклицает он, потрясая бумажным пакетом с зеленым крестом.

— Скажи-ка, Бебер, тебе не будет неприятно, если ты переспишь с Кри-Кри? — спрашиваю я его внезапно. От изумления он открывает рот.

— Я?

— Да. Как успокаивающее средство. Он очень взволнован, и я боюсь, что Элеонора его не успокоит, а наоборот.

— Как желаете.

Я смеюсь.

— Нет, я пошутил. Меня интересовала твоя реакция. Тут кое-что произошло.

— Что? — недоумевает он.

— Это тебе объяснят твои друзья.

Я оставляю его и направляюсь на второй этаж, в комнату белокурой субретки.

Мое появление ее не шокирует. Я сказал бы даже, наоборот, — успокаивает.

В коротенькой ночной рубашке и без грима, она очень мила.

— Я могу поболтать с тобой, Луизетта? — спрашиваю я.

Она кивает головой.

Я ищу стул, но на нем — единственном в этой комнате — сложены предметы женского туалета: платье, бюстгальтер, трусики, комбинация. Не смея до них дотрагиваться, присаживаюсь на кровать, и мои глаза оказываются на уровне приподнятых оголенных колен блондиночки.

— Вы давно работаете у Бордо?

— Четыре года.

— Значит, вы хорошо его знаете?

— Мне думается, да.

У нее милый взгляд — озорной, веселый, умненький…

— Ну и, каков же он человек?

Она колеблется, состроив легкую гримаску, и, наконец, отвечает:

— Он — несчастный человек.

— В чем же его несчастье?

— Он тоскует… никого не любит… и, потом, я слышала, что у него неприятность… он физически неполноценен.

— Трое прихлебателей живут здесь для его развлечений?

— Они заменяют ему семью.

— Но ведь… 

Она смеется.

— Откровенно говоря, у него нет семьи.

— В доме бывают пьянки и оргии?

— Почти ежедневно.

— Кто с кем?

— Ну… Поташ — вообще на все руки мастер.

— Каким образом?

— Он неутомим, делает все, о чем его просят, и с любовью.

— А вы участвуете в этом?

— Иногда меня приглашают посмотреть.

— И это все?

— Да.

Я не настаиваю. К чему без нужды унижать людей?

Неважно — бывает ли она активной участницей всего этого или нет. Обстановка, в которую попала молодая девушка, не могла не повлиять на ее мораль.

— Ходят слухи, что у Кристиана Бордо много врагов. Они изводят его даже телефонными звонками.

— Это точно!

— Почему вы так решили?

— Он весь какой-то чокнутый, пуганый… Всего смертельно боится.

— А вы верите в эту историю со сном?

— Да, это в его характере. Он страшно суеверен. Верит во всякие знамения и приметы, все время говорит только о них.

— А бомба? Кто из этих трех мог ее подсунуть?

— Какой вздор! Смерть Кри-Кри была бы концом их блаженного и безбедного существования, потому что мадам не может терпеть их.

— Вот мне бы и хотелось, чтобы вы немного рассказали о «мадам».

— О, она!

— Что — она?

— Особенная. Живет отдельно. Вообще непонятно, зачем люди живут вместе, если у них нет детей, и они — совершенно чужие люди. Они даже не разговаривают, только на приемах при гостях. Три года назад они развелись, а в прошлом году поженились снова. Разве не дико? Они не стали ближе друг к другу. Уверяю вас — это феномены!

— У нее есть любовники?

— Думаю, что да.

— Но вы не уверены?

— Разве в таких делах можно быть уверенным? Только если присутствуешь при этом.

Она смеется, стараясь казаться циничной, но смех ее выражает отчаяние. Эта девочка живет среди психопатов, где ей платят столько, сколько ей не получить в другом месте никогда. Она пытается легко воспринимать то, что ей претит, но такой образ жизни оказывает на нее влияние.

— Говорят, мадам уехала в свой клуб?

— Кажется, да.

Меня настораживает в ее голосе едва заметное смущение.

— Вы не совсем уверены в этом?

Она пожимает плечами.

— Вы можете говорить мне все, Луизетта. Я — не сплетник, наоборот — умею здорово устраивать разные интимные дела. Мне надо было стать мировым судьей.

— Ну, тогда… Вчера хозяин бакалейной лавки сказал мне, что видел на танцах нашу мадам с одним молодым типом не очень приличной наружности. Может быть, он и ошибся, потому что утверждал, что мадам была невероятно намазана, а это — не в ее привычках.

— Что за танцы?

— Сама не знаю.

— Ну, ладно.

Мы замолкаем. Я задумываюсь и отключаюсь, а моя рука, сама по себе, начинает поглаживать упругое бедро Луизетта. Повторяю, что делается это машинально и чисто инстинктивно. Если кто не верит, могу поклясться на библии, желательно протестантской, так как сам я — католик.

Луизетта не удерживает мою предприимчивую руку от агрессивных действий. Она подносит ее к губам и начинает тихо и нежно ее целовать. Эта блондиночка соскучилась по ласке. Примитивный Поташ мог довольствоваться одной жратвой, но Луизетте нужно нечто большее.

— Вот вы — совсем другой, — шепчет она. Я не спрашиваю, какой «другой» — я все понимаю. Склоняюсь над ней, целую нежную шейку и похлопываю ее по бедрам.

— Ты-то, случаем, не парень? — говорю я, шутя. Недавно в коридоре я прекрасно рассмотрел через прозрачную ткань рубашки молодую поросль ее маленького ботанического садика.

Однако, она всерьез воспринимает мой вопрос.

— Да нет, посмотрите.

И я вижу.

Она — истинная блондинка и блестит, как золотая статуя летним днем. Я вижу ее крупное, упругое тело. Я чувствую, как нарастает ее желание по мере того, как мои руки скользят от горячих бедер к ее нежным грудям и обратно.

Я крепко прижимаю ее к себе, так она чувствует себя увереннее. Ей не нужны разные тонкости и ухищрения, ей нужна ласка и нежность. Когда я встречаю таких обездоленных девочек, всегда стараюсь уделить им побольше внимания. Учу их верить в себя, становлюсь для них Пигмалионом. Но жизнь пришпоривает со всех сторон, заставляет стремиться вперед и вперед. Бежишь вдоль железнодорожного полотна и не можешь ухватиться, вскочить на подножку вагона, только на секунду касаешься его поручней.

Я нежно целую ее в шею, ласково сжимаю круглые груди, прикасаясь пальцами к ее подрагивающим бедрам. Она не замечает того, как мы оказываемся в постели, крепко обнявшись.

Я кладу ее на спину и высвобождаю свой «реквизит». Я тискаю ее тело, и Луизетта закрывает глаза. Однако, они широко раскрываются, когда я вонзаю в нужное место свой «стержень». Легкая тень набегает на ее личико, так как я до упора углубляюсь в нее. Но тут ее тело расслабляется, и Луизетта начинает тяжело дышать. Несмотря на возраст, она оказывается неопытной, и я получаю огромное наслаждение, обучая ее искусству любви. Она проявляет примерное прилежание и старательность.

А затем, когда она начинает приводить себя в порядок, я возобновляю свои расспросы.

— И все-таки, Луизетта…

— Да, месье?

«Месье»! После всего, что произошло между нами! Стоящая девушка. Такие — просто бесценны в роли прислуги, потому что большинство «куколок» после первой же проверки на девственность начинают называть хозяина «миленьким».

— Эту бомбу…

— Да?

— Кто же мог подложить ее туда, кроме тебя?

Ей кажется, что я обвиняю ее. Она вскакивает и начинает возмущаться, забыв накинуть на себя рубашку. А это — довольно опрометчиво с ее стороны, потому что, глядя на ее восхитительные формы, я опять впадаю в игривое настроение.

— Вы серьезно так думаете?

— Нет, моя прелесть. Но именно поэтому, я и спрашиваю. Должен же кто-то быть, кто-то, причем из домашних, подложил бомбу. Для постороннего проникнуть в спальню Кри-Кри весьма затруднительно.

— Что вы хотите узнать от меня?

— Когда ты стелила его постель?

— Под вечер, потому что Кри-Кри не участвовал в дневных съемках и встал очень поздно.

— С того момента в комнату кто-нибудь заходил?

— Нет, никто. Только ремонтники с телефонной станции.

— Кто такие?

— Хозяин хотел установить аппарат, фиксирующий телефонные разговоры, и автомат, отвечающий на звонки. Он хотел выяснить, кто же ему звонит и угрожает.

— Эти люди долго работали в доме?

— Они приходили вчера и позавчера, и должны явиться еще сегодня.

— А кроме них, кто еще?

— Почтальон, но он давно обслуживает наш квартал, мы хорошо его знаем, и в дом он не заходит.

— Спасибо.

Видя, что я собираюсь уходить, Луизетта мрачнеет. Видимо, она ждала, что я еще немного побуду с ней.

— Вы уходите? — спрашивает она.

— Да, надо проверить дом, вот только влезу в свои брюки.

— Мы еще увидимся?

В глубине души знаю, что нет, но говорить ей об этом — жестоко. Приходится отвечать уклончиво, оставляя ей надежду, но не связывая себя какими-либо обещаниями.

— Было бы очень печально не встретиться еще раз, Луизетта.

Горячий поцелуй. Может быть, остаться? Она — способная ученица.

— Спокойной ночи или утра!

Регистрационный аппарат находится в металлическом кессоне на кухне. На его красном корпусе я читаю марку, название и адрес агентства. В эту ночь моя команда бодрствует, так как в любой момент может понадобиться подкрепление.

Матье беззаботно дрыхнет в секретном кабинете агентства. Только после шестого звонка, он отвечает мне голосом, похожим на переваренное варенье.

— Рыжик, ты один?

— Э-э-э… Да.

— Так с кем же?

— С Клодеттой.

— А я-то думал, что ты питаешь слабость к Маризе.

— Так оно и есть, но сегодня вечером она не могла… Одно предполагаешь, другим располагаешь. Я вам нужен, патрон?

— Ты знаешь агентство Резольди?

— Что, тайный телефон?

— Да, его устанавливают у Кристиана Бордо, и мне нужны сведения о рабочих, которые производят установку.

— Узнаю, как только откроется их контора.

— Ты меня не понял. Эти сведения мне нужны сейчас!

Наступает молчание. Я слышу, как Рыжий в недоумении скребет затылок.

— Но, патрон…

— Я и без тебя знаю, что сейчас — десять минут шестого.

Весь этаж освещен.

Кри-Кри не может уснуть, несмотря на усталость и снотворное. Он сидит в коридоре, в компании Берюрье. Толстяк стоит перед ним, почесывая поясницу. С повязкой у Кри-Кри — отвратительный вид, и мне невыразимо жалко его. Мой помощник отечески отчитывает его.

— Послушайте, старина, если вы не возьмете себя в руки, то утром вас придется кормить с ложечки. Если распускаешь свои нервы, они окончательно сдают. И тогда что? Психбольница, во всей ее красе: уколы, души, смирительная рубашка. Тем более, в вашем ремесле, где все так распущены. В газетах я читал про вашу жизненную дорогу, и между строк видел теплые компании и оргии — все, что вредно для здоровья. Ну, не распускайте нюни, Кри-Кри. Выпейте еще капельку и спите.

— Я не могу.

— Почему?

— Я боюсь. Я знаю, что сегодня умру.

Тут Берюрье, которому страшно хочется спать, начинает сердиться.

— От тебя тошнит, жалкий мек [1]. Черт возьми, ты — тряпка, ничтожество. Ты что, червяк? Мокрая курила? Что? Тебя кто-то укусил за одно место?

Он продолжает в том же духе, все сгущая и сгущая краски.

Актер терпеливо слушает.

— Мне нужен револьвер, — заявляет он. Мой толстяк возмущен.

— Ну да? Револьвер! А еще что? Чтобы ты сам себя грохнул? Или возьмешь, да пристрелишь девку, когда она принесет тебе какао. Кто знает, что тебе может взбрести в голову? Сан-Антонио, ты слышал этот бред?

Кристиан Бордо подзывает меня.

— Господин Сан-Антонио, я умоляю вас дать мне револьвер. Он — в ящике испанского столика в моей комнате.

— Огнестрельное оружие противопоказано нервным людям, господин Бордо.

— Вы не понимаете. Я, наоборот, успокоюсь. Чего вы опасаетесь? Самоубийства? Разве я похож на человека, способного на такое? Если бы я собирался умереть, разве я боялся бы смерти? А что касается несчастного случая, то будьте спокойны — я использую оружие только в том случае, если мне будут угрожать. Я — не убийца.

Я колеблюсь.

— Сходи за револьвером, Берю, — наконец решаю я.

Мой помощник пожимает плечами, презрительно хмыкает и отправляется в разрушенную комнату нашего беззащитного козленка.

— Я не хочу, чтобы вы сообщали в полицию о том, что здесь произошло ночью, — заявляет актер. — Во всяком случае, до третьего. Потом мне будет все равно.

По правде говоря, это меня устраивает. Бывшие мои коллеги могут найти, что я слишком активен. Тем более, что убийство Инес еще не распутано.

А достойный Берю издевается, разжигая свое недовольство. Он рассматривает кобуру и кольт, словно видит их в первый раз. Кольт «кобра» — никелированная игрушка со светлой деревянной ручкой.

— Ну и оружие… Прелесть! Уж не подарочек ли это вашей мамаши своему супругу в день свадьбы? — иронизирует он.

Затем, не обращая внимания на нетерпеливо протянутую руку Бордо, он откидывает барабан и смотрит в него.

— Э, да он же пустой! Ни одной пульки!

— У меня их украли.

— А они были? Вы точно помните?

— Конечно! Но все равно, дайте мне его. Успокоенный Берю протягивает ему оружие.

— Ладно, пользуйтесь им вместо пресс-папье.

Если бы знать… Кто мог подумать, что в ближайшие часы из этого пустого револьвера Кристиан Бордо убьет двух человек? Потом я долго размышлял, как же так, меня, Сан-Антонио, профессионала и виртуоза, элементарно обвели вокруг пальца? Если бы я был автором полицейских романов, то придирчивые читатели тут же обвинили бы меня в дешевых эффектах и в том, что женский пол убил во мне правдивость и чувство меры.

Но… Ладно. Видимо, у меня действительно притупилось чувство осторожности. Два трупа! Но что было, то было.

Берю предлагает поискать что-нибудь выпить. Он вполне освоился в доме и ранее заметил в холодильнике бутылки.

Не ожидая нашего согласия, он уходит.

— Пойдемте, Кри-Кри.

— Куда?

— В комнату вашей жены. Идем, идем. Вам не стоит оставаться в коридоре. Выпьете содовой, а потом попытаетесь уснуть.

Звонит телефон.

Кристиан вскрикивает и садится на белоснежные простыни кровати своей отсутствующей супруги. Берюрье громко и беззаботно храпит, наверстывая упущенное время.

Я вскакиваю с кресла и при слабом свете ночника ищу телефон. Он оказывается на туалетном столике, за целой выставкой флаконов с духами, каждый из которых стоит не меньше месячного заработка хорошего рабочего.

— Слушаю.

— Мне надо поговорить с… Э, да это же вы, патрон! — не сразу узнает меня Матье.

— Говори, Рыжий, я — весь внимание.

— Мне удалось дозвониться до директора.

— Чудесно! Ну, и что же?

— Аппарат Бордо заказывал, но его еще не устанавливали.

— Этого я и опасался.

— Я позволил себе еще немного порасспросить этого директора, без вашего разрешения. Я думаю, кто-то пробрался к вашему артисту под видом служащего этого агентства.

— Я предполагаю то же самое.

— Следовательно, им нужен был аппарат, в противном случае, они сразу же выдали бы себя. Да и глупо было соваться к артисту без соответствующего антуража. Надо было узнать, кто покупал такие аппараты в эти дни.

— Ты — большой мудрец, Матье.

— Я выяснил, что аналогичный аппарат был приобретен покупателями якобы из Швейцарии, которые очень интересовались его устройством, будто бы для установки подобных у себя. Директор лично разговаривал с ними, но сообщил мне, что с ними беседовали и другие лица. Он сообщил их имена и адреса. Что мне делать теперь?

Матье доволен. Он уже вполне проснулся и, видимо, сверкает, как и его шевелюра.

— Кто это? — слабо бормочет Бордо.

— Мой сотрудник, не волнуйтесь.

Яркое солнце искрится на стеклах столовой. Мы смакуем жареные гренки из крестьянского хлеба, присланные Бордо из Бретани. Берю чавкает, пережевывая салат из омаров. У него от недосыпания покраснели глаза, как, впрочем, и у Кристиана, вид которого произвел бы панику в съемочном павильоне. Он почти не ест — довольствуется тем, что маленькими глоточками пьет крепкий черный кофе.

Берю, который имеет привычку говорить с набитым ртом, обращается к нему:

— Тебе, мек, надо бы поесть — это тебя поддержит. Понятно?

Он перешел со звездой на «ты» так естественно, что тот и не думает обижаться. Наоборот, мне даже кажется, что от фамильярности Берю ему стало теплее на сердце.

— Я не голоден.

— Ешь насильно.

— Не могу.

Берю запихивает в себя фунт хлеба, намазанного не менее, чем полуфунтом шаронтского масла, и толстым слоем апельсинового варенья (у него явно проявляются бретонские вкусы с тех пор, как он начал вращаться в высшем обществе) и при этом бурчит:

— Видишь ли, мек, я боюсь, что ты, и впрямь, готовишь себя к похоронам. Жизнь твоя, словно метелка, которую схватили за волосы, вместо ручки. Лучше бы ты миловался с девками, у которых полный бюстгальтер мяса, чем со своими худосочными полуфабрикатами. А за завтраком бы ел и пил. Вставал бы рано, ходил бы гулять, завел бы себе хорошего пса. И жизнь показалась бы тебе совсем другой. Не было бы и дурацких снов. Держу пари, что ты никогда не ходил ловить устриц по утрам! Ну-ка, сознавайся! Так что же хорошего ты видел? Знаешь, как хорошо в поле, когда на траве лежит роса, а ты идешь и раздвигаешь траву босыми ногами. А сморчки? Найдешь один — ищи и второй, они всегда растут парами, как полицейские на ночных улицах.

Звонок телефона завершает его лирическое излияние. Луизетта выходит в гостиную и снимает трубку.

— Господин Гольд?

Артист метает на меня многозначительный взгляд своего единственного глаза (второй спрятан под повязкой).

— Держу пари, что это — ОНИ.

— Что за «они»? — спрашивает Берю.

— Мои мучители. Обычно они говорят, что это — продюсер или режиссер.

— Гольд — продюсер?

— Вообще-то, это — Гольдштейер Мейер Леви.

— И ты боишься подходить?

— Каждый раз, когда я слышу их адский хохот, мне становится не по себе.

Я бросаю салфетку на стол.

— Разрешите, Кристиан?

Он кивает головой. Я беру трубку.

— Алло!

На том конце провода отзывается далекий голос.

— Алло! Кри-Кри? Что за дурацкие штучки? Меня подняли с кровати и заявили, что ты скончался!

— Кто вам звонил, господин Гольд?

Он мнется.

— Это не Кри-Кри?

— Я передаю ему трубку, но скажите, кто вам звонил?

— Откуда я знаю? Какой-то тип сказал, что он — журналист Франсуа.

— Что за Франсуа?

— Он сказал именно так. Впрочем, кажется, Франс Суар. А кто вы? Бебер? Людо?

— Минуточку, сейчас возьмет трубку Кри-Кри.

Актер идет уже к аппарату. Перед тем, как передать ему трубку, шепчу:

— Кто-то ему сказал, что вы скончались. Посмейтесь над этим и скажите, что слегка поранились, упав с лестницы.

Наш подопечный начинает бесконечные переговоры. Узнав, что сегодня Бордо сниматься не сможет, продюсер начинает так вопить, что слышно даже в комнате и, вероятно, на улице. Начинает беситься и наш Кристиан. Он кричит, что ему наплевать на неустойку, экспертизы, прессу, рабочий план и на то, что партнерша сможет сниматься только через три дня. После этого он резко бросает трубку на рычаг.

— Это — как раз то, чего я боялся, — говорит он.

— Что именно?

— А то, что сейчас он споется со всей компанией: страховщиками, директором, заместителем продюсера, редакторами газет. Форменный бардак! А что, если на свой риск взять и уехать?

Я морщусь.

— Это не в наших интересах. Все бросятся вас искать. И найдут без лишнего труда, потому что вы — слишком известны. Лишние хлопоты…

Намазывая себе четырнадцатую тартинку, Берюрье бурчит:

— Надо на все наплевать и сидеть дома, не обращая на них внимания.

Меня вызывает Матье. Он с трудом нашел того типа, который продал аппарат, потому что тот собирается разводиться с женой и редко ночует дома. Матье поймал его на работе и получил описание примет двоих покупателей, которые наспех придумали причины покупки аппарата типа «кар».

Матье предлагает порыться в архиве и установить их личности. Я соглашаюсь и предлагаю явиться сюда, чтобы поговорить с Луизеттой. Приходится быстро заканчивать разговор и вешать трубку, потому что в прихожей беспрерывно звонит сигнал, кто-то все время приходит и уходит, в доме — настоящий ад.

По нашему плану охраны Кри-Кри, должны входить только те, кто обязан это сделать. Сам Бордо должен лежать в спальне жены, а три телохранителя в приемной будут сдерживать осаду посетителей. Их объяснения должны ограничиваться следующим: Бордо упал с лестницы и повредил себе надбровье. Врач поставил ему пиявки, предписал неделю отдыха. Никаких волнений. Объяснение простое и правдоподобное. Умалчивать правду всегда труднее, чем несколько подкорректировать ее. Потом приходит на помощь забывчивость, и все входит в норму.

Первым верит в такое объяснение Гольд. Он именно такой, каким я его представлял: немного карикатурный и, вероятно, слишком довольный собой. Толстенький, кругленький, с большим бугристым носом и отвисающей нижней губой, словно, чашка цирюльника. Он одет во все серое — пальто из верблюжьей шерсти, заблестевшее от постоянной носки, шляпа, потерявшая форму, огромная булавка в галстуке, выполненная в форме руки, сжимающей жемчужину. Сквозь пальто выпячивается чековая книжка, воротник засыпан перхотью. Разговаривая, он жестикулирует, как итальянский гид, лицо дергается от тика, руки беспрерывно ощупывают карманы, проверяя, не обчистили их, случаем.

Но несмотря на все, это — славный человек, вероятно, любящий и любимый дедушка в своей семье. Его сопровождает длинный и печальный человек, который оказывается талантливым режиссером-постановщиком.

Гольд взбегает по лестнице, наступая на пятки Луизетте, и вопит, что кино — чистое разорение, что с актерами много нянчатся, что он терпит огромные убытки. Но таково его ремесло, в котором бывает страшно только первый раз, поэтому для него нынешнее происшествие — еще одна формальность.

Остальные посетители довольствуются Людо. Он рассказывает всем желающим, каким бравым моряком был в прошлом, а затем, сильно приукрашивая, переходит к неудачному падению Бордо.

Приходят разные люди, удрученные и вежливые. Их принимают, как положено в таких домах. Это — короли нефти, алюминия и т. п. Наконец, появляются два очень важных господина в серо-черных костюмах. После настойчивых просьб их провожают к Кри-Кри.

Вместе с ними проскальзывает маленький пыльный тип из прессы, от которого пахнет чесноком. Он успел пожать всем руки и поведать, что посвятил Кри-Кри столбец в «Франс Суар» и «Орор». Сейчас он хочет продолжить серию статей о великом рыцаре экрана, которые станут гвоздем воскресных выпусков.

Теперь публика валит толпой, не считается уже ни с чем. Журналисты, привлеченные шумихой, проносят фотоаппаратуру, кинокамеры и другую микротехнику. Идут друзья и враги, знаменитые актеры, депутаты, директора театров, продюсеры и т. д. и т. п. Людьми заполнен двор, лужайки, дом, комнаты.

Мы начинаем задыхаться от этого наплыва посетителей. Как в лесу на запах падали слетается всякая дрянь, так и тут: прибывают на личных автомобилях, в такси, на мотоциклах, идут пешком.

Для охраны Кри-Кри нужно не два человека, а два эскадрона регулярных войск, иначе нельзя обеспечить покой и тишину. А пока — кошмар! Шум, гам… Люди кричат, сплетничают, хохочут, звонят по телефону. Всюду слышится:

— Нет, нет, он жив! Это — ложные слухи!

— А мне говорили, что он скончался.

— Он только ранен.

— Вы в этом уверены? И серьезно ранен?

— Рана на лбу, длиной в шесть сантиметров.

— Открытая? Делали трепанацию?

— Может быть.

— Его жизнь в опасности?

— Возможно.

— Он умер?

— Еще нет.

— Но умрет?

— Этого и опасаются.

— Такой молодой!

— Увы…

— Такой талант. Другого такого нет и не будет.

— Подумать только, рана в тридцать восемь сантиметров! Делали трепанацию, началась кома, он — в агонии. Вопрос минут!

И тому подобное. Самое страшное выдумывают те, кто не допущен в дом и стоит на улице.

Поташ, Людо, Элеонора, Берю, Луизетта — все были в толпе и давали сведения.

Лично я долго сдерживал поток посетителей в дверях, использовал локти, колени, плечи, но наиболее упорные прорывались внутрь.

Меня сминают и отбрасывают в угол. Надо переждать, когда они сами успокоятся. Вызывать охрану? Для чего?

«Хорошая игра, — думаю я. — Люди, которым нужно прикончить Кристиана, действуют дьявольски умело. Они распустили слухи, посеяли панику. Весь Париж знает, что здесь что-то произошло. Теперь могут явиться падальщики и спокойно действовать в этой суматохе».

Я пробую последнее средство. Приходится лезть по лестнице с внешней стороны, хватаясь за перила. Дверь в комнату Кри-Кри распахнута. Как модный магазин в день распродажи. Давя друг друга, туда и обратно катятся две людские реки.

И тут я успокаиваюсь. Само количество посетителей — потенциальных свидетелей гарантирует полную безопасность Кри-Кри. Поднять на него руку сейчас — безумная смелость или дурость. Да и происшедшее указывает на то, что злоумышленники действуют не очертя голову, а обдуманно и методично.

Благодаря необычайной физической силе, обезьяньей ловкости, упорству, опыту и другим способностям, приобретенным в полиции, я проникаю в святая святых.

Уф! Кристиан полусидит в постели, откинувшись на две подушки. Он выглядит весьма эффектно и похож на Туренна, умирающего у подножия дерева. Он невозмутим, спокоен, хладнокровен. Прекрасный актер с блеском исполняет новую роль. Весьма эффектную роль — Тяжелораненая звезда, за жизнь которой волнуется весь Париж.

Я прячусь в глубине алькова, затянутого красным шелком, и наблюдаю за посетителями, их жестами и словами.

Редко приходится выслушивать много громких фраз за такое короткое время. Это — фестиваль подхалимажа, конкурс лицемерия. Кто дольше и лучше!

— Я бросился сюда, как только узнал…

— Когда мне позвонили по телефону, я чуть не умер…

— Едва не попал под такси — так я бежал…

— Ты очень страдаешь? Да?

— Тебе надо обратиться к профессору Мулену.

— Нет, к профессору Фюмседюб…

— Я бы на твоем месте…

— А я бы…

И так далее.

В конце концов я не выдерживаю. Я, Сан-Антонио, кричу так, как никогда не кричал человек после того исторического момента, когда Христофор Колумб открыл землю, увидав ее на горизонте:

— Закройте свои пасти и убирайтесь прочь, бездельники, лентяи! (и еще множество крепких слов, которые только могут прийти мне в голову) Убирайтесь все вон! Очистите помещение! Исчезайте, пока я еще не вышел из себя!

Вероятно, у меня страшный вид, потому что все пятятся к двери. Начинается паника. Люди бегут, словно к спасательным шлюпкам во время кораблекрушения. Спасайся, кто может!

Через несколько минут комната пустеет. Я вытираю лоб тыльной стороной ладони.

— Простите меня. Бордо, но я не мог удержаться.

Он хохочет до слез.

— Я вам весьма признателен. Они замучили меня!

Он закрывает глаза.

— Кажется, засыпаю. Если вздремну часок-другой, это, думаю, не помешает.

— Это всегда на пользу.

— Когда я увидел эту обезумевшую банду, то решил, что среди них находится убийца, и настал мой смертный час. Самое любопытное, что мне не было страшно. Я смирился со своей судьбой. Понимаете, Сан-Антонио?

— Да, конечно. Вы просто устали.

— Который час?

Почти одиннадцать

Снова наступает тишина.

Такое ощущение, будто мы очутились в бальном зале после того, как из него вышла последняя танцующая пара.

Берюрье намекает, что пора бы и поесть. Все — за. Так как у Луизетты — время уборки, о котором она совсем забыла, то наш мистер Лукулл сам отправляется на кухню и начинает организовывать пиршество, достойное нас.

Две осы и Бебер притихли. Видимо, они еще никак не придут в себя после нашествия на дом орды дикарей. Они много отвечали, пожимали множество рук, выслушали слишком много пустых фраз. Все это было утомительно и изнуряюще.

Сам я тоже устал до предела и валюсь на диван, как куль. Сложив руки на животе, погружаюсь в изучение голубого неба с барашками облаков через прозрачное стекло окна.

С усердием школьника я перебираю в уме все данные, которые оказались в моих руках к этому времени.

Меня беспокоит одно: весь этот переполох — неспроста, он имеет точный прицел. Значит, что-то затевается. А в такой шумихе и суматохе можно провернуть все, что угодно.

Я поднимаюсь и обыскиваю комнату Кри-Кри, после чего разрешаю ему ложиться спать. Я боюсь новой адской машинки, но ее нет. Направление моих мыслей меняется, я начинаю думать о том, что ЧТО-ТО ДОЛЖНО ПРОИЗОЙТИ!

Входит Луизетта и говорит, что ко мне пришли.

Я вижу огненную голову Матье. Он не успел побриться, а для рыжих это — больной вопрос, небритые, они ужасны. К тому же он весь помятый и усталый.

Матье здоровается с присутствующими кивком головы и обращается ко мне:

— Ну и работенка, патрон.

В его руке зажаты две фотографии. На свежих снимках изображены типы с перекошенными физиономиями. Словно морды из воска. В общем, фотороботы во всей красе.

Я делаю Луизетте знак подойти.

— Ты узнаешь этих господ малышка?

Видимо, произведения Матье великолепны, так как она, не колеблясь, отвечает:

— Кажется, это те мужчины, что устанавливали новый аппарат.

— Чудесно! Спасибо.

Мой сотрудник сияет. Дружески тыкаю его в бок. Пинок шефа — тоже награда.

— Какие будут инструкции, патрон?

— Найти их, и как можно быстрее.

Улыбка Матье моментально гаснет, словно от удара в челюсть.

— Найти их?

— Если я говорю: «поскорее», то не надо преувеличивать. Я буду доволен, если ты найдешь их к вечеру. Кстати, как здоровье Пино?

— Лучше. Утром приходил в агентство.

— Ну, так мобилизуй его. Можешь начинать прямо сейчас. И поговори с Луизеттой: у этих типов была машина. Может быть, они звонили отсюда. Впрочем, ты дело знаешь.

Мой сотрудник, с головой цвета мака, украдкой бросает взгляд на субретку, и она его, кажется, завораживает.

Он расплывается в улыбке, от которой его веснушки становятся более заметными.

— Мадемуазель, вы не могли бы уделить мне несколько минут наедине?

Он произносит это так церемонно, словно делает ей предложение.

Ей, видимо, нравятся типы, похожие на клоунов, потому что она говорит.

— Пройдемте ко мне в комнату.

Матье, как Адам, не задумываясь, надкусывает яблоко.

— Прекрасно, пошли.

Но не успевают они ступить и шага, как на втором этаже раздаются звуки, которые заставляют меня насторожиться.

Эти звуки очень похожи на фейерверк, на аплодисменты, на звуки, издаваемые Берюрье, на выхлопы газа из машины или на что-то подобное.

Но в данном случае, в этих звуках слышится что-то устрашающее. Кри-Кри! — мелькает в моем сознании. — На этот раз им удалось!

Я бросаюсь наверх.

Берюрье, завязанный поперек живота белым передником, вымазанный в муке, едва не сбивает меня с ног.

— Господи, Боже мой! — кричит он. — Это из комнаты артиста?

Он несется следом за мной, за ним — все обитатели дома. Но всех обгоняет Матье.

К огромному счастью и всеобщему облегчению Кристиан Бордо не мертв. Я бы сказал: совсем наоборот, ибо убил двух человек, на что я намекал несколькими страницами ранее. Двое!

Пара молодых и красивых, но мертвых! Парню пуля попала в лицо. Он уже не шевелится. Девушка, лежащая на полу вверх лицом, еще вздрагивает, но это — судороги агонии, так как на ее груди расплывается кровавое пятно, а напротив сердца зияет отверстие.

Актер держит в руке еще дымящийся пистолет. Он с отвращением смотрит на дело своих рук. Когда мы показываемся в дверях, он роняет револьвер и бежит в ванную, где его начинает рвать.

— Не подходить! — приказываю я.

Все останавливаются, за исключением Берю, который умудряется обсыпать трупы мукой.

Обойдя их, я направляюсь к Бордо, который стоит на коленях перед унитазом, словно араб на молитве во время рамадана.

— У вас, как в галерее Лафайет, — говорю я ему, — всегда происходит что-то необыкновенное.

— Тут не было выбора: либо я, либо они.

— Как так?

— Он ворвался в мою комнату с револьвером в руке. Видимо, во время суеты они где-то спрятались.

Он говорит, как мотоцикл, мотор которого забарахлил. Его речь прерывается икотой и рвотой. После чего наступает молчание.

— Вы говорите: «с револьверами»?

— А разве вы не видели у них оружия?

Я снова подхожу к убитым, и, вглядевшись внимательнее, вижу, что у обоих в руках все еще зажато оружие.

— Но ведь ваш кольт был пуст, когда вы его взяли!

— Я вспомнил, где прятал патроны, и зарядил ими револьвер. И оказался прав.

— Кто эти люди?

— Я их не знаю.

— Вы раньше их никогда не видели?

— Нет.

— Каким образом они проникли в дом?

— Откуда мне знать? Может быть, под видом журналистов? Было столько народу…

— А вы отлично стреляете.

— Я достаточно практиковался для съемок, да и в начале карьеры пришлось поупражняться.

Не успевает он договорить, как наступает реакция. Его бьет крупная дрожь, он начинает кататься по полу, испуская страшные вопли. Великий артист похож сейчас на несмышленого ребенка: он бьет ногами по полу и зовет на помощь мамочку (не знаю, жива ли еще она и может ли его слышать).

Прибегаю к помощи женщин, которые лучше справляются с неврастениками.

— Нашел что-нибудь у них? — спрашиваю я Берю.

— У мека был кастет в кармане, а у девки — сумочка, которую я нашел в гардеробной. Вот и весь улов. Угощайся!

Рядом в комнате продолжает вопить Кри-Кри. Бедняга совсем тронулся. Он кричит, что жизнь его кончена, что окружен зловещими призраками. По правде говоря, второе июня для него проходит бурно.

Сколько всего! Драка, ранение, взрыв и, наконец, убийство в целях самозащиты. Слишком много для одного человека. Не надо забывать и о полицейской волоките, которая вскорости его ожидает.

Я осматриваю вещи жертв. Это — супружеская пара. Его звали Стив Флип, американец, родом из Детройта, 1948 года рождения. Фермер, что довольно непонятно, если судить по элегантному костюму и изысканному виду убитого.

Его супруга — по происхождению бельгийка. Мариза ван Дост, двадцати пяти лет (немного рановато для смерти).

Роясь в их вещах, обнаруживаю маленькую гостиничную книжку, на которой от руки написан номер комнаты — 428, отель «Палас Куйясон», Шанзелизе.

— Полицию вызывать? — спрашивает Матье.

— Не вижу другого выхода. При таком происшествии поступить иначе — глупость. Если все это скрыть, то «Пари-Детектив-Аженс» не сохранит и дня свою вывеску. Позвони им, Рыжий, но до того поторопись снять отпечатки пальцев с убитых, а также займись револьверами и всем, что нужно сделать до прихода полиции.

Я понимаю, что неприятностей не избежать. Такое громкое дело не может не повлиять на карьеру частного детектива.

— А что делать мне? — мрачно спрашивает Берю.

— Дай объявление в газету. Я уверен, что в скором времени тебе придется искать работу, потому что мы вылетим в трубу.

Это похоже на грабеж, на мародерство, на налет партизан — настолько второпях снимаются показания, делаются фотоснимки и измерения. Надо бы подготовиться, черт побери, чтобы разобраться в случившемся. Что-то постыдное есть в том, как мы барахтаемся.

Сначала у меня убили любовницу, затем взорвали перину кинозвезды. Мы допустили убийство американской четы у нас под носом, чуть ли не на наших глазах, и я становлюсь посмешищем со своим бессилием что-либо предотвратить. Посмешищем вместе со своим агентством и его модерновой доской на двери респектабельного дома.

Мы быстро обыскиваем, рассматриваем, исследуем. Мы действуем, как одержимые. Главное — успеть.

А в это время Кри-Кри лежит в прострации и продолжает дрожать. Из его рта вылетают невнятные звуки, но иногда в них можно разобрать такие непристойности, от которых меня тоже бросает в дрожь.

Все мы — Берю, Рыжий и прихлебатели — переживаем трагедию вместе.

Я регистрирую все: любую информацию. Все мои чувства обострились. Я похож на антенну.

Иногда задаю вопросы Рыжему — коротко и резко. Он терпеливо и четко отвечает. Мы работаем в унисон, оперируем по наитию. «Ты не думаешь, что?» «Именно, патрон». Вот и все. Иногда — просто жест. Он указывает на что-то, я опускаю глаза, мол, понял. Регистрируем. В наших сердцах рождается надежда.

Работаем в гардеробной, но иногда раздается вопль, который заставляет нас вскакивать. И вдруг…

— О, нет! Нет! Кри-Кри! Боже мой!

Мы не понимаем, в чем дело, и бежим в ванную. Перед нами предстает страшная картина.

Это — конец моей карьеры. Терминус! Полный провал, все погибло! Закономерный финал существования моего агентства. Я потерял будущее, заработок, а главное — свое имя и веру в себя!

Кристиан Бордо лежит на диване. Он мертв: посиневшее лицо, выпавший язык, вытаращенные остекленевшие глаза.

Мертв!

Несомненно мертв!

Умер второго июня, как сам об этом объявил. Страховая компания Тузанрикса потеряла кругленькую сумму в один миллиард франков (конечно, старыми).

Три паразита-прихлебателя потрясены. Они похожи на вшей у трупа сдохшей собаки. Конец их беззаботной жизни, их мечтам. Пришла жестокая действительность.

Матье склоняется над почившим актером и раскрывает ему рот.

— Цианистый калий, — заявляет он.

— Как это произошло? — спрашиваю бездельников так холодно, что окна могут покрыться изморозью.

Поташ, заикаясь, бормочет:

— Он принимал лекарство.

— Какое лекарство?

— Вынул из кармана что-то сердечное. Одну пилюльку. До этого он жаловался на больное сердце. Элеонора посоветовала ему что-нибудь принять.

— Я же не знала! Я же не могла знать! — взвыла несчастная. — Откуда мне было знать!

На нее грубо шипят, и она замолкает. Бебер продолжает:

— Разговаривая, Кри-Кри раскрыл рот и проглотил пилюлю. И тут его глаза полезли из орбит. Он покачнулся и упал назад.

Матье уже обыскивает карманы халата Бордо. Осмотрев тюбик с лекарством, он вынимает из него белую пилюлю и скребет ее перочинным ножиком.

— Сомнений нет. Циан, — заявляет мудрый и всезнающий помощник.

— Значит, вот в чем дело, — произношу я тихо. — Видимо, нашествие на дом было спровоцировано, чтобы подменить лекарство.

Берю, который до этого исчезал на несколько минут, появляется с набитым ртом.

— Кушать подано, — начинает он, но увидав Бордо, давится и замолкает, потому что вид актера не располагает к высказываниям.

И все-таки он констатирует происшедшее:

— Так! Значит, все-таки ЭТО случилось!

— Да, — подтверждаю я, — случилось.

Берю склоняется над трупом.

— Все-таки до него добрались. Внизу, в холле, раздаются шаги.

— Пока у нас есть тридцать секунд, позвони Старику. Нам нужен его совет. И пусть он откроет самый большой зонтик, чтобы защититься от обломков, которые сейчас полетят от нас.

Да, зонтик понадобился.

Трудно описать часы, последовавшие по прибытии полиции.

Самый тяжелый день во всей моей сознательной жизни.

Наконец-то, скоро полночь.

А значит, настает третье июня, и у меня такое чувство, будто я от чего-то освободился.

Самолет гудит мерно и глухо. Словно длинный-длинный вздох. Он набирает скорость, как живое существо.

— Нельзя ли получить глоточек шампанского? — спрашивает Берюрье у воздушной хозяйки с таким видом, будто не хочет ее затруднять.

— Безусловно, мадам, — отвечает ему прелестная блондинка.

Нет, я не ошибся, она действительно назвала его «мадам».

А так как сразу это понять трудно, то мне придется все объяснить.

Трудно вкратце передать все то, что нам пришлось пережить в это смутное время.

Никогда не знаешь, с чего начать, особенно, если рассказ предстоит трудный. Какой путь избрать из всего пережитого? Даже вода течет по-разному. Рона и Сена — две реки, но Рона — чистая, а Сена полна грязи и червей. Видит Бог, мое дело похоже на Сену!

Кри-Кри… Бомба в кровати, от которой он чудом спасся, благодаря находчивости и чутью Сан-Антонио. Затем появление супружеской пары, вооруженной револьверами, которую он ухлопал раньше, чем она его. И наконец, пилюли с цианом, которые ему подсунула чья-то преступная рука.

Они добились своего и, тем самым, сделали мадам Валерию Бордо обладательницей миллиарда франков.

Дав в полиции показания, я срочно смываюсь. В агентстве царит паника, каждый старается делать по-своему.

Пальма первенства принадлежит Пино.

Пино — мой старший помощник. Вторым идет Матье, потом — Берю.

Они творят, что хотят, а я в это время переживаю тяжелейшую депрессию. Я спрашиваю себя: подходит ли мне частное дело? Не лучше ли вернуться в лоно префектуры, где со временем приобретаешь положение и теплое местечко. От этой мысли я впадаю в тяжелое отчаяние и готов умереть. Я не могу вслушиваться в гнусные намеки и читать издевательскую усмешку в глазах тех, кто еще вчера отчаянно мне завидовал.

Тем не менее, я продолжаю действовать. Централизую всю информацию, добываемую моими помощниками, и даже, время от времени, успеваю утешаться со славненькой Клодеттой, которая в трудную минуту осталась нам верна.

Пино поручаю версию Валерии Бордо. Матье должен найти фальшивых телефонных мастеров, а Берю — узнать все об американской чете.

Раскладываю перед собой четыре чистых листа бумаги. Четыре. Называю их Завязка, Рыжий, Толстый и Загадка.

Загадка — это то, что должно вскрыть истину: динамика всего происшедшего. Найти причину загадочных событий второго июня — значит разгадать преступление и найти убийц.

Ничто так не нервирует, как чистый лист бумаги. Это — возможности, это — свобода. Он обещает, зовет действовать, заставляет шевелиться. Он ждет тебя, как любовница, настороженная, но обещающая многое.

Я удерживаюсь от рисования на этих листочках карикатур, хотя очень люблю это делать. Точка, точка, вот и мек, получился человек… Но побережем листки для серьезных вещей.

Первые вести поступают от Берю.

— Мек! Я в гостинице. Двое американцев появились вчера. Они заказали один из лучших номеров еще несколько недель назад. Договорились письменно. Они из штата Небраска. У них ферма, называется «Ред Окс». Он занимались разведением скота. Из-за опоздания поезда они проторчали целый день в Лувре, так что сразу же отправились к Кри-Кри. Похоже, они не рассчитывали на тот прием, который получили. Я разрешил себе попасть в их номер и проверить вещи. У них были обратные билеты на завтра. Вещей почти нет, отсутствует даже запасная смена белья. Бездетные, о семье ничего не известно. Какие будут распоряжения, капитан?

— Сходи в Интерпол и постарайся выяснить о них все, что можно. Кто они? Как живут в Штатах? Есть ли связи во Франции? И самое важное — откуда они знали о Кристиане Бордо?

Второй звонок — от Пино.

Все сведения, которые он получил и сообщил мне, тонут в чихании. У него хронический катар, а тут еще и грипп, так что каждая фраза сопровождается чудовищным чихом. И говорит он в нос, отчего хочется спросить, зачем ему рот?

— Ну, что нового?

— Хочу сказать тебе нечто интересное.

По акценту можно подумать, что старик — тевтонец. Настоящий бош, баварец! А между тем, он приехал во Францию еще до 1870 года. Говорили, что он служил когда-то уланом.

Пино заявляет, что ездил на место заседаний женского клуба, в который входит Валерия Бордо. Двенадцать путешественниц-робинзонок отбыли в назначенное время, но Валерия покинула их в Мадриде, во время промежуточной остановки, и вернулась в Париж. Она уехала на остров ПОСЛЕ СМЕРТИ МУЖА Остров — строго феминистский, на нем женщины вкушают пищу дикарей и прелести примитивной жизни.

В заключении Пино своим неразборчивым голосом говорит о том, что хочет узнать, что она делала в Париже все эти дни.

Постепенно на листочке белой бумаги копятся сведения. Пока я их классифицирую, Клодетта устраивается под столом у моих ног и напоминает о своем существовании нежным щекотанием моего «стержня». Она — прелестная женщина, но не любит, когда на нее не обращают внимания. В ее присутствии холодные воды Луары становятся кипятком. Вместе с тем, она — отличная секретарша. Впрочем, Мариза тоже неплоха, но более страстная натура. Она не выносит скуки и требует своего удовлетворения при любых обстоятельствах.

Матье! Наконец-то!

Он провел с Луизеттой целый час, но выяснил все досконально. Он предложил ей пойти в дансинг, где знакомый бакалейщик видел ее хозяйку. Персонал дансинга без труда признал на фотографии, которую показал Матье, мадам Бордо.

Пока все сходится.

Матье прекрасным почерком изложил все на бумаге, моему «гениальному уму» осталось только сделать нужные выводы.

Внезапно на телеэкране моего стола появляется строка, которая не требует подписи под собой, настолько понятен ее автор:

«Вы читали вечерние газеты? Скандал! Страховое общество толкает вас в грязь, и я не могу не согласиться с ними».

На мою голову выливается целый ушат желчи, но, к счастью, я непосредственно не общаюсь с автором этой речи, ибо, в противном случае, дело не ограничилось бы словами. Страшно даже представить, что бы было!

Я прикрываю экран, чтобы ничего на нем не видеть. Хотелось бы самому все проверить и осмотреть. Поехать на заколдованный остров? Встретить Валерию Бордо? Но, если… А почему бы и нет?

Представьте себе молодую барышню высшего света: краснощекую, шепелявую, стеснительную, крикливую, смешливую, хихикающую, подмигивающую и тому подобное. Словом, истую феминистку.

Она руководит «Клубом Евы», эта мадемуазель де Труавиль. Организовала мини-клуб робинзонок для миллионерш, ратует за освобождение женщин посредством возвращения в лоно природы.

Несколько разочаровавшихся самок, недостаточно или слишком зацелованных, записались в клуб, внесли достаточно высокий годовой пай, и мадемуазель де Труавиль отправила их на один из атоллов Карибского архипелага. Одевшись в наряды «потерпевших кораблекрушение», они устремились к «животному времяпрепровождению».

Они очень мужественны — эти отшельницы! Они вернулись к истокам человеческой истории. Мадемуазель де Труавиль упивается описанием своей высокой цели, своей миссии на земле. Она во всем разочаровалась, устала от надежд, слишком роскошной жизни, постоянных осад со стороны мужчин. Ей повезло даже — она провела несколько ночей в обществе трех арабов) и поняла, что надо изменить свою жизнь и жизнь подруг в лучшую сторону. Все это пришло сразу, ярким озарением. Она почувствовала, как увязает в тине благополучия и тунеядства. Она не знала, что избрать: самоубийство, проституцию, жизнь с прокаженными или еще что-то? Тогда и пришла в голову мысль о клубе робинзонок! Сколько страждущих душ ждало ее зова! Спасительница заблудших овечек! Один Нобель мог по достоинству оценить ее деяния, наградив соответствующей премией!

Даю ей выговориться, понимая, что ей необходимо растратить запас своих слов.

После этого предлагаю ей описать свой ПОДВИГ. Я так и говорю — ПОДВИГ.

О, чудо! Она захлебывается от изумления, но это проходит, и она вновь устремляется вперед со всем темпераментом необъезженной кобылы.

— Вам, мужчинам, даже писателям, ехать туда к моим овечкам?! Вы сошли с ума!

Я тут же решаю этот вопрос, заявляя ей:

— Если сошел, тогда, конечно, нет. А если «сошла»? Можно?»

Она внушительна и прекрасна — толстая Берю в клетчатой шерстяной юбке, в желтой шемизетке с красным рисунком и в рыжем парике, который приятно гармонирует с красными глазами, длинными накладными ресницами (под Карменситу) и неумеренной косметикой на ее очаровательном «личике».

У нее есть «стиль», как говорят обыватели, скучно и однообразно проживающие свою жизнь. Правда, это несколько странноватый стиль — таинственный и не без пикантности. Особенно привлекателен изгиб ее чувственных губ, покрытых толстым слоем ядовито-красной помады.

Не только ее вид, она вся изменилась — наша толстенькая малютка! Мастерство и колдовство опытных людей превратило ее в баронессу Ацелину де Богроз де ля Рей-Фондю. У нее клипсы в ушах, браслеты на запястьях, кольца на пальцах. Все блестит и переливается, как тирольская каталка, увешанная бубенцами и колокольчиками.

Лак темно-карминового цвета удачно скрывает все дефекты ее ногтей. Словом, она вполне отвечает тому образу, который ей предстоит играть.

Надо сказать, что и я выгляжу неплохо, вполне бы мог сойти за девицу, коли бы судьба не сделала меня мужчиной и не наградила бы меня детективными наклонностями. Я тоже соответствую своей роли: жгучая брюнетка с высокой грудью, тонкой талией, в юбке с высоким разрезом. Клянусь, именно то, что надо! Если бы я встретил себя — в баре или на похоронах, то не стал бы сомневаться, что передо мной стоит женщина.

Старенький гидросамолет, на который мы сели в Порт Жюль, все летит и летит. Сильно пахнет перегоревшим маслом и плесневелым конским волосом.

Я устал. Мне хочется спать. Я вконец измотан. Мне наплевать на все. Черт с ними со всеми! Я потерял свою боеспособность, как нищий — медяк из рваного кармана. У меня болит душа. Меня сильно потрясли последние события. Все…

Я засыпаю.

Сплю я плохо, как всегда, когда чувствую себя скверно. Сон несчастных — продолжение горя. Он не приносит облегчения, а наоборот, усугубляет подавленное состояние. Отчаяние становится подсознательным, а это — еще хуже. Тонешь в зловонии тайн.

Просыпаюсь рывком, мгновенно переходя к бодрствованию. Где я? Ах, да, самолет. Великолепная стальная птица несет меня через океан.

Справа от меня храпит Берю.

А слева какой-то масленый левантиец трет рукой мое бедро. Я смотрю на него в упор, а он улыбается мне своими белыми зубами, среди которых проглядывает один черный. Эта мелочь делает его в моих глазах отвратительным. Меня от него тошнит. Кариозный зуб заслоняет всю его фигуру. Я уже собираюсь хорошенько пнуть его в бок, но осторожность берет свое.

А он продолжает жать мое колено, ловит мой взгляд. Зайчик! Он хочет показать мне, что у него есть ЧЕМ доставить мне удовольствие. Идиот, если бы он знал, что этого барахла у меня побольше.

Он подмигивает мне. Ресницы у него длинные, шелковистые — как раз для обольстителя. Он прокашливается и обращается ко мне на корявом французском языке:

— Вы француженка, прелестная мадам?

Его улыбка похожа на кокосовый орех, в который всадили серую жемчужину — кариозный зуб.

Я наклоняюсь к нему, он начинает потеть от волнения. Его желание рвется наружу.

Тогда я игриво и негромко говорю ему.

— Отстань от меня, грязная свинья!

Его рука улетает с моего колена с той же скоростью, с какой жаворонок улепетывает от выстрела.

Наш пилот, солидный пожилой человек с сединой в волосах, в синей рубашке с погонами и засученными рукавами частенько бросает на меня недвусмысленные взгляды, как бы подбадривая и успокаивая в отношении моего перевоплощения в девицу.

— Неужели вы собираетесь присоединиться к этим отшельницам? — ревет он, обращаясь ко мне и пытаясь перекричать рев моторов.

Я грациозно киваю головой.

— Что за фантазия — сумасбродничать с теми чокнутыми? — настаивает он. — Красивая, здоровая девушка… Вы что, двуполая?

— Что за вздор?

— Нет, у вас в лице что-то есть… Словом, вы наверное, любите девочек?

Берю, который прислушался к нашему разговору, разразился гомерическим хохотом, причем, явно не женским. Я криво улыбаюсь: мол, что касается любви к женщинам, то мне не занимать желания.

— Она-то? — щебечет моя солидная матрона. — Самая большая кокетка и вертушка, но при всем при этом — девственница и мужененавистница!

Гидроавиатор корчит скорбную мину.

— Черт возьми! Неужели вас никогда не тянуло поиметь дело с мужчиной?

— Решительно нет, — умирает от смеха Берю, который наслаждается ситуацией не меньше, чем это бы сделал Фрейд.

— А вы пытались попробовать? — продолжает авиатор.

Я стараюсь отойти от скользкой темы и глупо кудахчу, что должно означать невинный смех.

— Впрочем, гомосексуализм — болезнь века, — комментирует пилот, — Я этого не понимаю! Предпочитаю быть мужиком. Свою первую победу я одержал над родной теткой Ольгой. Мне едва исполнилось пятнадцать лет, а ей было под сорок. Ее мужу необходимо было отправиться за границу, и она не захотела оставаться одна, переехала жить к нам. Мы жили тогда в трехкомнатной квартире. Меня переселили с матрацем на пол, а Ольга заняла мою кровать. Ее присутствие, да еще ночью, приводило меня в трепет. Уже несколько лет я почитывал кое-какую литературу, в общем, знал, что к чему. Ольга была полной, как вы, мадам, — он оборачивается к Берю. — Наконец, я не выдержал. «Я замерз», — заявил ей, залезая к ней под одеяло. Она не ответила, а я продолжал дрожать, но не от холода, а от волнения. Я по наследственности приобрел приличный член. У моего отца был такой же, а вот мой сын Жульен перегнал меня — у него настоящий шланг! Когда тетка почувствовала, как моя «принадлежность» ворочается и трется о ее пухленькие ляжки, она испугалась, подумав, что в постель забрался уж, и решила проверить это. Только она взяла мой «пробойник» в руки, стало ясно, что отступать поздно. Я тут же задрал на ней рубашку и начал тискать ее пышный задок. Она выпустила мой «керн» только тогда, когда он вошел в ее богатую «скважину». Ха! У нее все было расположено так удачно, что я засадил в нее свой «штуцер» еще тогда, когда она прикидывалась недотрогой и не раздвигала ноги. Зато потом, ее ляжки распахнулись, как ворота! Эх, дамочки! Если бы знали, как мы жили с Ольгой! Она часто говорила мне: «А ты, малыш, посильнее взрослого мужчины!» Потому что, как выяснилось потом, у ее мужа был член, похожий на маленький маломощный крантик.

Все это рассказывается с неподдельным экстазом. Я делаю вид, что не знаю, куда деваться от смущения, а Берю сидит в своей тарелке.

— Если бы вы пережили такие моменты, девочки, вы не поехали бы на этот дурацкий остров и не стали бы есть их стряпню даже под майонезом.

Я отрываю его от сладких воспоминаний:

— А часто вам приходится летать из Порта Жюль на остров Фумиза?

— Как когда. Когда прибыли эти курицы, я несколько раз летал туда снова.

— Ах, вот как?

— Да, привез туда двух женщин.

— Двух! — не могу не воскликнуть я.

— Да. Одна из них — недурненькая шатенка с лицом в веснушках. Я почему-то люблю веснушки, они меня возбуждают. Впрочем, меня многое возбуждает. Может быть, из-за вибрации самолета?

— Может быть, — легкомысленно соглашается с ним Берю. — Ваша балалайка трясется будь здоров, будто между ног засунули вибратор.

К счастью, его последние слова заглушает шум самолета. Мы идем на посадку, и гул моторов усиливается.

Когда летишь на самолете, который совершает посадку на морскую поверхность, создается впечатление, будто погружаешься в пучину вод, как «Вечерняя Звезда» Мюссэ. Волны шипят, как гейзеры, взлетая выше винтов. Кажется, что мы тонем, невольно охватывает беспокойство. Но, когда воды опадают, над морем вновь сияет солнце, и перед нами открывается бескрайний горизонт.

Ладно, наконец-то все успокаивается. Морская птица перестает ворчать и трепыхаться, превращаясь в большую желтую утку, покачивающуюся на волнах.

Я вижу длинный деревянный причал, к которому направляется наш аппарат. Вылезать из самолета неудобно, мешают проклятые юбки. Берю спотыкается и едва не ныряет, но авиатор и я успеваем подхватить его, каждый со своей стороны. Он так громко начинает сквернословить, что это скорее бы подошло пьяному грузчику, а не баронессе.

Когда мы оказываемся на земле, пилот глубокомысленно и резко заявляет:

— Если все дамы высшего общества выражаются таким образом, я предпочту иметь дело только с кухарками!

Это не то, что мы учили по священному писанию. Скорее, раем можно представить этот остров, хотя здесь и нет Господа Бога, который бы встретил нас.

Достаточно посмотреть на белый пляж, на море, гораздо более синее, чем небо, на кокосовые пальмы, в кронах которых суетятся такие птицы, каких не увидишь даже в зоологическом саду! Воздух напоен чем-то ароматным и душистым. Песок усеян блестящими раковинами. Становится понятным, что жизнь здесь простая, ясная и бесценная своим покоем и тишиной. Мы должны познать это на деле.

Два наших чемоданчика уже выгружены из самолета на берег.

Гидросамолет дает задний ход, разворачивается и плывет в открытое море среди изумительных валов пенящейся воды. Мы остаемся одни со своим багажом. Наши юбки развеваются на опьяняюще душистом ветру, как флаги на мачтах.

Нереальная мирная тишина впечатляет, запахи буквально кружат голову.

— Что? Разве не здорово? — спрашивает меня Берю.

— Конечно, здорово. А дальше что? Мы подхватываем свой багаж и по деревянному настилу добираемся от причала до самой кокосовой рощи.

— Но где же наши сестры? — посмеивается Берю. — Нельзя сказать, что остров сильно населен. Робинзон да Пятница, но и тех что-то не видно.

В это мгновение, словно в ответ на его слова, раздается длинный мелодичный вопль со стороны рощи:

— Ха-у-у-у!

Песня островов.

Мы пытаемся откликнуться голосом евнухов:

— Ха-у-у-у!

А затем мы видим, как навстречу нам идет существо, пол которого определить весьма трудно, и которое никому нельзя рекомендовать на то время, когда жена уезжает отдохнуть и надо присмотреть за детьми.

Это брюнетка с длинными распущенными волосами, одетая в подобие шкуры пантеры. Она до такой степени загорела, что кажется туземкой. Она бежит нам навстречу и хохочет, обнажив белые зубы.

— Привет, привет, дорогие сестры! — щебечет нежное создание.

Ее шкура развевается, и мы убеждаемся, что она вовсе не бесполая, как показалось нам вначале. От нее приятно пахнет тропическими цветами, нежной кожей и вольной жизнью на свежем воздухе.

Она прижимается к нашим гуттаперчевым грудям и пылко целует нас, опьяняя свободой, радостью жизни, весной.

Берю выбит из колеи, не знает, как держаться. Его выводит из строя любое прикосновение женщины, а тут — поцелуй, близость тела лесной богини, такого теплого, гладкого, аппетитного. Ему придется держать себя в узде и быть готовым не поддаться таким искушениям. Черт, надо было заковать его в предохранительный панцирь!

Женщина продолжает:

— Меня зовут Антига. Мне поручено заниматься вопросами благоустройства дорогих сестер. У вас есть боны на пребывание здесь?

Я начинаю рыться в своей сумочке с неловкостью пожарника, который пытается чинить свои часы во время пожара тридцатиэтажного дома. Все преимущества переодевания налицо!

— Вот купоны.

Она благодарит и листает пеструю пачку листков.

— Вы Аделина?

— Да, моя цыпка.

— А вы Жозефа?

— Точно.

— Как путешествие?

— Это было так утомительно.

— Ну, здесь вы все забудете. Волшебный уголок. Второго такого, пожалуй, и нет.

— Я в этом убеждена.

— Вас поселить вместе?

— Да, желательно.

— Я поселю вас с Юдифь и Аглаей, наши хижины рассчитаны на четверых.

Разговаривая, мы углубляемся в рощу. Чудесная свежесть охватывает нас. Пальмы и кокосовые деревья венком охватывают небольшой холм округлой формы.

Взойдя на него, мы невольно вскрикиваем от изумления и едва не захлебываемся от восторга. Рай, который нам почудился возле причала оказался только чистилищем — истинный, настоящий рай оказался здесь!

Сад Эдема, полный цветов, кущи зеленых растений, журчащие ручьи. Островок на острове, трудно даже представить. Какое-то уникальное место! Нельзя поверить, что это не сон.

В этом обширном небесном саду стоит с полдюжины хижин, усыпанных цветами. Перед каждой — своего рода патио, наполненное проточной водой и усаженное лотосами, а около них — заокеанские дивы, возлежащие в синих и оранжевых креслах. Некоторые предпочитают лежать просто на траве, положа головы на колени своих подруг. Большинство из них молоды и недурны собой. Из недра сада льется сладостная музыка.

Мой Берю подавлен этой картиной, этой необычайной картиной!

— Бог ты мой! Это что-то удивительное, и как было бы обидно, если бы мы не увидели этого!

И тогда он делает то, чего я никогда не ожидал от него. Берю опускается на колени и, сложив руки крестом на груди, будто человек, нашедший землю обетованную, начинает декламировать:

— Господи, Боже мой! Теперь можно и умереть! Больше не для чего жить — я видел всю красоту мира!

Все хижины абсолютно одинаковы. Вероятно, одна из них принадлежит самой мадемуазель де Труавиль.

Волшебник Мерлин не смог бы построить лучше. Берю, человек голого инстинкта, говорит только неразборчивыми возгласами и восхищениями, восклицаниями.

Трудно себе представить что-нибудь более пленительное, чем эти легкие постройки из бамбука и стекла. Веранды выходят на море. В каждой хижине имеется лоджия, кухонька, холодильник, набитый шампанским, четыре кровати, расположенные звездой, и шкафчики для одежды. Я пищу об этом для того, чтобы сказать, как здесь удобно и красиво жить.

А как едят! Приготовлением пищи ведает дама из Лиона, у которой в Париже ресторанчик типа забегаловки близ Опера. Это настоящая мечта!

Теперь опишу наших соседок по хижине — Юдифь и Аглаю. Боже мой! И как только такие красавицы могут отойти от мира?! Две девицы в расцвете лет! Настолько красивые, что моментально вызывают желание помочиться под себя, взвыть на луну, как койот, и сделать еще миллион разных глупостей от восторга, который испытываешь, когда видишь, как они облачаются в тончайшие сетчатые ткани, благо их в гардеробе — в изобилии.

Обе они — блондинки, светлее шведок. Не вульгарные, крашенные перекисью, а самые натуральные. Нет ничего легче убедиться в этом, так как они разгуливают в чем на свет появились. Все, что наши глаза жадно созерцают, золотистое и прелестное.

Они встречают нас крайне радушно, не выказав удивления даже по поводу невероятной фигуры баронессы, то есть моего Берюрье. Они помогают нам устроиться и знакомят с обстановкой — показывают, где ванная, где массажная, где гардероб. Они наперебой рассказывают о феерии жизни на острове: солнце, море, подводная охота. Днем они спят под пальмами, на которых щебечут птицы. Им вторит пение молодой певицы-туземки, которую клуб разумно пригласил на остров.

Вечера особенно хороши. Они доставляют настоящее наслаждение и побуждают к совершению безумств. Наши прелестные сожительницы здесь уже третий раз и считают, что самое плохое на острове — это отъезд, прощание с райским уголком. Они уверены, что настанет день, когда они останутся здесь навсегда.

Обе они замужем. У одной муж — крупный шведский банкир, у второй — датчанин — виноторговец. Женщины встретились в Акапулько, познакомились и подружились. Они вместе стали путешествовать по Европе, где и узнали о существовании «Клуба Евы». Они записались в него, и вот результат! Ах! Если бы все мужчины Старого и Нового Света навсегда провалились ко всем чертям, чтобы не мешать им жить!

Когда мы с Берюрье остаемся вдвоем, он говорит:

— Трудненько будет оставаться в таких условиях бабой, дорогая Жозефа.

Даже наедине мы называем друг друга женскими именами, чтобы не проговориться.

— Кому ты это говоришь… — вздыхаю я.

— А ты сможешь оставаться каменным, когда эти мамзели станут перед тобой раздеваться?

— Безусловно, — уверенно и без колебаний отвечаю я. — Но надо было прихватить с собой побольше брома.

Берю подскакивает.

— Брома? Всякое успокоительное — это насилие над природой, мек!

Мы переодеваемся. Аделина накидывает цветастый пеньюар, а я — светлое эпонжевое платье для пляжа. После этого мы выходим знакомиться с сестрами.

Есть что-то монастырское в такой жизни — недаром эти чокнутые зовут друг друга сестрами.

Наши сестры — не новички. Что у них преобладает, так это — некоторая сальность во взгляде. Дух самовлюбленности и жажда наслаждения, доведенная до апофеоза. Они собрались для безудержного сладострастия, лишенного всякой благопристойности. Все говорят, не выбирая выражений и не стесняя себя моралью. Я слышу, как одна из дорогих сестер говорит другой:

— Даниэлла, ты не хочешь пое… со мной? Я только что прочла Роб-Грийе, и вся киплю от возбуждения…

Все так просто, легко, спонтанно.

После пребывания в кругу таких стерв, распущенных до предела, трудно представить себя в кругу воспитанных людей, обсуждающих последнюю пьесу, недавнюю выставку и т. п. Естественность и несдержанность — вот кредо дорогих сестер. Живи, как хочется! И они живут.

Вообще, я не вижу их поодиночке. Они ходят только парами. Так уж создан мир. Очутившись на отличном острове, в современном комфорте, но без естественной связи с мужским полом, под влиянием разнузданных страстей они начинают искать радости в противоестественном спаривании друг с другом.

Мне надо постараться найти Валерию. Она не принадлежит к красоткам, но в ней есть особое обаяние, полное печали и невысказанной грусти.

Ага, с ней какая-то девица. Довольно молодая и, пожалуй, глуповатая. Держит ее за руку. Похоже, она растерялась среди этих особ, вырвавшихся из семейных упряжек. Видимо, это потаскушка, которая никак не разберется, что с ней стряслось. В дело и без дела лепечет:

«Да, Вава… Хорошо, Вава…» — и жмется к боку своей подружки. Любопытно, но у меня создается впечатление, что мадам Бордо не увлечена жизнью на острове.

Я не заговариваю с ней первым, не хочу вызывать подозрения, тем более, что мы, буквально по пятам за ними, приехали на этот остров.

Вечер начинается феерично. Солнце — огромное, пурпурно-рыжее — садится в океан. Небо испещрено облаками, окрашенными, как все окружающее, в кроваво-красные тона. Как и утверждали наши соседки по хижине, воздух становится похожим на пенящееся шампанской Он побуждает действовать, вызывает страсть, томление, жажду прижаться к нежному телу, познать неизведанное.

Час страсти! Чтобы сделать его более прекрасным, появляется темнокожая девочка и начинает играть на укулеле. Она — сама природа, ни капли наигранного или искусственного.

Достопочтенные сестры окружают ее. Все они возбуждены — такова сила летнего вечера, вызывающего желания, вздохи, всю гамму чувств Золушки в хрустальных башмачках, ждущие своих принцев.

— Черт возьми, я тоже пойду развлекусь, — заявляет мне Аделина-Берю.

Он выбирает Юдифь. Она уже собралась слушать романс Суссекса в исполнении Аглаи, но тотчас же отправляется за Берюрье, который начинает услаждать ее слух своим коронным репертуаром: «Шелковистая вдовушка», «Страна смеха» и т. п.

Славненькая Аглая направляется ко мне. Я защищаюсь, как дьявол, но она настойчива. Я не могу ей уступать, так как в подобной игре она в миг обнаружит гуттаперчевость моей груди. Чтобы отвлечься, начинаю думать о разных грустных вещах: об ужасной смерти незадачливого Людовика XVI, о поражении сборной Франции по футболу, о картинах Габриэля Делаки (недоступных моему пониманию) и т. п., но это мало помогает. Человеческая природа не в силах противиться воздуху, напоенному вожделением, сладострастием. Всюду слышатся томные вздохи. Мой «стержень» дрожит от нетерпения, на него могут свободно сесть несколько местных попугайчиков.

Поэтому я не даю Аглае возможности напасть на меня, мои руки сами переходят в атаку. Ну, положим, я не новичок в этом деле, так что все делаю по правилам. Ей это, видимо, нравится, потому что вскоре ее вздохи переходят в вопли.

А кругом все стонет от страсти. Над нашими головами, включившись в общее веселье, трепыхаются в пальмовых кронах пичуги. Завораживающая укулеле продолжает вливать огонь в нашу разгоряченную кровь. Это невообразимо! Как хороша природа! Как она добра вдали от цивилизации, связывающей нас по рукам и ногам! Вновь вернуться в ад условных приличий? Нет, эта дамочка с потрясающими грудями будет против.

Извиваясь на песке, Аглая срывает с себя легкую накидку. Славная девочка, она, видимо, хочет и мне доставить удовольствие, потому что беспрерывно тискает мои груди, пытается залезть мне под юбку. Я, как лев, отражаю ее поползновения и сам перехожу в атаку на ее прекрасное тело. Ах, как упоительны ее бедра, как ароматны и упруги ее нежные груди с бледно-розовыми сосками, которые я не выпускаю изо рта, как тонка ее гибкая талия, которую я боюсь трогать, ибо могу обхватить ее ладонями. И когда она снова начинает дрожать в приступе сладострастия, я, уже не думая о последствиях, поднимаю юбку и вытаскиваю своего «озорника».

А черная девочка продолжает петь свои мелодии любви, все громче и громче призывает к слиянию.

И когда Аглая в муке желания запрокидывает голову, я рывком раздвигаю ее колени и пускаю в ход «шалунишку». Правда, тут выходит небольшая заминка. На партнерше оказываются одетыми трусики телесного цвета, плотно прилегающие к ее ягодицам, которые я в горячке не сразу замечаю, и поэтому несколько раз «вхолостую» прохожусь своим «инструментом» по ее выпуклому животу. Но тут она быстро приходит мне на помощь и, не говоря ни слова, стягивает трусики. Я едва успеваю отклониться от ее руки, которая определенно намеревается ухватить «проказника».

Крепко схватив ее за руки, я опять наваливаюсь на нее и повторно осуществляю погружение в ее изумительную «лагуну». На этот раз — удачно. Ах, как она начинает стонать, когда «драчун» мой до упора входит в ее напрягшееся тело! Это еще больше раззадоривает меня, и я со всем своим немалым пылом начинаю трудиться над упоительным телом волшебницы Аглаи. Какое вместилище! Какой азарт! Мне кажется, что такого удовлетворения я не получал еще ни разу в жизни. Малютка дарит мне сказочное наслаждение, лежа на песке кораллового острова.

Когда мы затихаем, Аглая спрашивает.

— Дорогая, ты доставила мне наслаждение, с которым не сравнится ни один мужчина с натуральным членом! Где ты достала такую прелесть?

Еще не отдышавшись, я простодушно отвечаю:

— Во Франции. Досталась по наследству.

И все-таки, я приехал на этот остров не для этого. Читать интересно, но все имеет границы.

Я рассказываю все это, чтобы передать атмосферу всеобщей радости и вечного пира, созданной на затерянном в океане островке для кучки пресыщенных и до крайности развращенных самок. Полагаю, что все они были женами маломощных дельцов. Мне, Сан-Антонио, такие дела — пустяк, как сигарету выкурить. Поэтому, если я и пишу об этом, то только для того, чтобы подготовить тебя, читатель, к тому, что произойдет потом.

Когда я не понимаю смысл какого-то деяния, у меня начинается сердцебиение, и я говорю себе: «Ты, парень, находишься в инкубационном периоде. Погоди немного, и начнутся интереснейшие вещи».

И вскоре…

Мадам Берюрье так сильно кашляет, что просто удивительно, как это у нее до сих пор не оторвались легкие. Я стучу ей по спине. Но это вызывает новый приступ кашля. Глаза вылезают из орбит, на губах выступает пена.

— Что с тобой, моя нежная Аделина? — спрашиваю я. Между двумя приступами кашля, доходящего до икоты, моя крошка заявляет, что у нее в горле засел еж, а может быть, кошка — в доказательство она снимает с языка пучок белокурых волос.

— Эта проклятая Юдифь. Настоящий вулкан в момент извержения! Она так терлась своей промежностью о мое лицо, что боюсь, если будет продолжаться в том же духе, то в скором времени облысеет. Говорит, что это с ней — от перемены климата. С моей Бертой как-то раз случилось то же самое на курорте. Тогда я тоже кашлял, как простудившийся пес. Ведь у меня передние зубы — искусственные, к ним налипает все, что угодно. Когда эта дамочка заставила меня вылизывать свои прелести, я уже знал, чем это кончится. Видит Бог, я выплюнул после этого целую копну волос! Мне вспоминается мой дядюшка, который, чтобы не глотать рыбьих костей, перед обедом надевал очки. Но я-то не мог одеть свои, чтобы спастись от волос сестрицы, черт возьми!

Он продолжает кашлять и плеваться. Юдифь так расстроена, что приносит бутылку шампанского, которую он тут же высасывает из горлышка, после чего вновь принимается выгребать изо рта пучки золотистых волос. Потом мы обедаем. Нас — семнадцать человек, если считать маленькую музыкантшу. Слава Богу, здесь нет расизма.

Обед проходит весело и непринужденно, с хохотом до упаду, причем, каждая «сестра» изощряется в острых словечках и каламбурах. Все они высмеивают мужчин — эти гусыни, считающие себя венцом природы. Трудно даже представить, что могут говорить между собой женщины, до каких сентенций доходят и как скверно стараются унизить нас, мужчин. Они брезгливо болтают о нашей наивности, нашей доверчивости. Им не нравится, как мужчина ведет себя после совокупления, как горюет, что вылил из себя столько, что могло бы хватить для полного удовлетворения нескольких женщин.

Да, никогда мне не приходилось выслушивать столько мерзостей сразу, сколько за этим обедом. Мужчины уничтожены и втоптаны в грязь.

Опьяненные словами, пресыщенные божественными блюдами и тонкими винами, мы разбредаемся по своим «курятникам». Теплый воздух острова пронизан жужжанием насекомых.

Кое-где еще продолжается бурное «вылизывание», сопровождаемое неровным дыханием и приглушенными стонами. Затем веселье затихает и наступает благословенный сон.

Но мадемуазель Жозефа Сан-Антуанет не спит, а думает. Дело Кристиана Бордо мучает меня.

Я пытаюсь представить себе этого напуганного актера, который развелся со своей супругой, затем вновь женился на ней, жил, не обладав ею в постели, однако, именно ей завещал огромное наследство, фантастическую страховку!

Его супруга сейчас отдыхает через три хижины от нашей, на острове женщин-робинзонок: развратниц, нимфоманок, гермафродиток, лесбиянок и тому подобное.

Сообщили ли ей, что она овдовела? Замешана ли она в убийстве мужа? Все ведет сюда. Детективная заповедь — ищите тех, кому данное преступление выгодно, и эти поиски неминуемо приведут к успеху.

Я зеваю, а Берю привычно похрапывает. Дорогая Аделина!

История второго июня! Зачем Кри-Кри убили именно в этот день? Зачем он заключил на этот день контракт? Из-за какого-то сна? Маловероятно. Может, ему угрожали этой датой?

Завтра подружусь с Валерией. Меня она очень интересует. Может она фригидна и потому безразлична к вопросам пола?

Сведения о том, что мадам Бордо была на танцах с каким-то парнем, а на остров приехала с девицей, невольно настораживают.

Валерия практически жила в разводе с мужем, однако, он оставил ей все наследство. Она должна была быть на острове еще неделю назад, а появилась здесь ПОСЛЕ убийства Бордо…

Потом, что это за таинственная американская чета, которая явилась убить Кри-Кри, но погибла от его руки? Мало того, он явно их ждал и боялся.

Эти Флипы — были ли они в контакте с установщиками телефона? Не лучше ли было лететь на их ранчо «Ред Окс» и там постараться что-нибудь разузнать, чем ехать сюда?

А Бебер, Людо, Элеонора? Что это за троица? Оригинальные бездельники, выходцы из цирковой среды и других слоев общества — такими окружил себя Кристиан Бордо! Печальный, знаменитый, пресыщенный, обожаемый и бессильный. Что находил он в этих типах? Почему он предпочел их, а не компанию людей нормальных, и главное — умных?

Случай крайне загадочный. К погибшему актеру у меня возникает даже какая-то нежность и, несмотря ни на что, некоторое уважение. Была ли это смерть, заранее предугаданная и предсказанная? Может быть. И возвеличивает его именно эта шекспировская смерть.

Невзирая на негу благоухающего воздуха, на блаженную тишину океанской ночи, я все никак не могу уснуть, и потому встаю и выхожу из домика, не одеваясь, ибо, если и дальше буду терзать себя переодеваниями, то сойду с ума.

В душистом саду, окруженном кокосовыми пальмами, тропические цветы испускают приторные, головокружительные запахи. Остров спит.

Я подхожу к хижине Валерии. Это получается рефлекторно, вопреки моей воле. Я подобен лягушке, которая в самую распутицу тащится к воде, чтобы выметать икру.

Разве я приехал в этот Эдем не ради Валерии? Все мое существо уверено в том, что она — ядро драмы. Хватит ждать! Я должен ее увидеть, я должен говорить с ней, я должен ее понять!

Надо поговорить с ней прямо сейчас, не откладывая на утро. Громы небесные! Я пойду к цели напролом и прижму к стене свежеиспеченную вдовушку. Я заставлю ее изрыгнуть правду, и будь что будет!

Она занимает двухместную хижину для особо привилегированных.

Я тихонько проникаю внутрь помещения. В темноте раздается тихое дыхание. Раз спят, то будить нельзя. Придется отказаться от своего плана, так как слова толкового не услышишь от человека, вышедшего из сна, и обрабатывать его бесполезно.

Я замираю на толстом ворсистом ковре, покрывающем пол.

Две кровати стоят рядом друг с другом — промежуток между ними не более полуметра. Тихо тикает будильник, аккомпанируя ночному концерту в саду. Что за фантазия — привозить будильник в такое место, где за временем никто не следит?

Я лежу на ковре и пытаюсь представить себе Валерию. Мысленно вижу ее лицо, удлиненное, суженное к подбородку. Большой красивый рот, серьезный, немного загадочный взгляд.

Вот что удивительно: у супругов Бордо одинаково печальный, боязливый взгляд, как у людей, несущих на своих плечах общее горе.

Я прислушиваюсь.

Что так внезапно стало волновать меня? Почему так сжалось сердце? Чем это я так возбужден?

Мне прекрасно знакомо это предчувствие беды. Сигнал пронзает меня всего, как звон привокзального колокола, когда долго ждешь опаздывающего поезда, сидя с газетой на скамейке.

Я вглядываюсь в темноту, пытаясь рассмотреть спящих. Они лежат спиной друг к другу.

А вокруг все необыкновенно спокойно. Будильник, стоящий на ночном столике, слабо мерцает во мраке спальни фосфоресцирующим экраном-циферблатом.

Лунный свет, самый яркий из доселе виденного, проникает через множество щелей в хижине и придает обиталищу сказочный вид. Я невольно жду, что вот-вот на лунных лучах затанцуют эльфы.

Какой-то неясный, едва уловимый запах раздражает меня.

Я жду.

Дыхание спящих какое-то время совпадало с тиканьем будильника, теперь начинает отставать.

Что же меня так смутило? Запах? Шум? И то, и другое? Решаю, что да.

Во-первых, запах. Я его узнал, он мне знаком. Но где я его запомнил? При каких обстоятельствах? Это связано с чем-то белым. Почему?

Теперь шум. Это спокойное дыхание спящих.

Черт возьми! Вспомнил!

Вспомнил и похолодел от ужаса. Запах крови! И дыхание соответствует… Я СЛЫШУ ТОЛЬКО ОДНО ДЫХАНИЕ НА ДВОИХ, И ОСТРО ПАХНЕТ КРОВЬЮ!

Твои выводы, старик?

То, что я испытал, понятно каждому. Здесь не до вздохов и ахов. Правда, бывало и похуже.

Я приближаюсь к кроватям обеих дам. До того, как зажечь свет, я уже все вижу и понимаю.

Валерия лежит на кровати и спит вечным сном. Она разделена надвое.

Если говорить точнее, то расстояние между ее головой и телом не больше сантиметра, но этого, конечно, более чем достаточно, чтобы сделать живое существо неживым.

Да, мадам Бордо мертва. Она ненадолго пережила своего мужа. Учитывая отвратительную сторону работы, голову женщине отстригли очень чисто, под самый подбородок. Бедняжка! Вот откуда этот мерзкий залах, который меня смутил.

Ее глаза закрыты, и я понимаю, что ее обработали во время сна, она даже не узнала, что утром не проснется. Видимо, ее накачали снотворным или каким-нибудь наркотиком.

Орудие преступления воткнуто ей в живот, как топор втыкают в пень срубленного дерева. Будто убийца, выполнив свое дело, хотел выказать этим свое пренебрежение (или безумие) и освободился от гигантского ножа, воткнув его в живот жертвы.

Соседка убитой продолжает спокойно спать. Я трясу ее, но она не просыпается — видимо, тоже усыплена, как и Валерия. У нее красные и липкие руки. Словно тот, кто совершил свое гнусное дело, с дьявольским хладнокровием решил отвести подозрение в содеянном на эту девочку.

Поняв, что будить ее бесполезно, я осматриваю хижину, ничего не трогая (приходится скрестить руки на груди, дабы случайно не поддаться соблазну). Все в порядке. Циферблат часов светится.

Да, работы у меня прибавилось. Срочной работы!

— Эй, мек, посмотри-ка, какой мастодонт! — говорит Берю.

То, на что он указывает, — следы на песке. Они хорошо различимы в лунном свете — луна помогает нам, как только может.

Следы были разными, хотя шли они параллельно — две ниточки глубоких ямок в мягком песке. Одни — нормального размера, другие — просто гигантские.

Следы приводят нас прямо к морю, к маленькой бухточке.

Берю — настоящая ищейка. Он чуть ли не на четвереньках лазает по песку, оглядывая и обнюхивая все, что нам попадается по пути. Его плечи опущены, задок высоко приподнят, пижамная куртка развевается на ветру.

Добравшись до конца цепочки, он кричит:

— Смотри, вот отсюда они и отчалили!

Действительно, следы от киля и винта лодки налицо — они рельефно врезались в песок. Шаги обрываются именно здесь.

— Было бы легче подойти и пришвартоваться к причалу, — отмечаю я.

— Конечно, но здесь удобное место. Лагерь — позади, да еще эта роща. А причал — на самом видном месте. И похоже, это место они знали заранее!

— Значит, смерть пришла извне, — подтверждаю я. Пока все смахивает на дешевые бульварные романчики.

— Да, мне так кажется. То, что девчонка могла убить Валерию, маловероятно.

Я охотно с ним соглашаюсь, потому что и впрямь это чудовищно.

— Надо поставить в известность этих дамочек, — вздыхает Берю. — Готовь соли и брома. Когда они узнают, что произошло, поднимется такой визг… Да и обмороков не избежать.

— А пока выпустим ракеты. Ночью они виднее. 

— И кто их заметит? Все уже давно спят.

— В портах всегда есть дежурные, не говоря о вахтенных на судах, которых на рейде видимо-невидимо.

Вопреки прогнозу моего Монумента, все прошло лучше, чем мы ожидали. Конечно, глупышки испугались, вскрикивали от любого шороха и боялись собственной тени.

Но то, что здесь, на острове есть мужчины, которые взвалили на себя ответственность за все, их успокоило.

Сан-Антонио — известный, общепризнанный феминист, но нет и большего объективиста. Можно быть мудрым судьей, нотариусом, пожарником и даже министром, но нельзя по желанию стать чемпионом мира по боксу, сапером, вампиром из Дюссельдорфа, и тем более — талантливым, с острым нюхом детективом Сан-Антонио. Такое с неба не падает. С этим нужно согласиться и знать, что это — так, а не иначе.

Как ни странно, но узнав в нас мужчин, храбрые робинзонки обрели утерянное было мужество. Они нашли в нашем лице защиту и опору, они спрятались за наш признанный авторитет.

Итак, после утешительных мероприятий, мы приступаем к серии последовательных операций. Накрываем несчастную Валерию простыней, чтобы страшное зрелище не смущало нас. Затем, вместе с мадемуазель Антонией мы запускаем ракеты в направлении Южного Креста.

Четыре красные ракеты, с интервалом в три минуты. Они высоко взвиваются в черное бархатное небо, усыпанное звездами, и взрываются, осыпая дождем искр ласковые воды лагуны. После этого мы возвращаемся в домик Валерии, подходим к кровати Большой Лоры — так зовут ее подружку, и начинаем ее будить.

Мы трясем ее, льем на голову воду, щекочем, но все тщетно. И только после часа энергичных усилий она начинает, наконец, приходить в себя.

Когда Лора глядит на нас, ее тупой взгляд подтверждает первое впечатление, полученное ранее. Она зевает и со стоном втягивает воздух.

— Ну, полегчало, курочка? — спрашивает ее Берю, с явно недобрым намерением глядя на лежащую женщину.

Она что-то бормочет и затихает, снова прикрыв глаза. Очевидно, она получила такую дозу, которая оказалась сильнее колдовства феи Карабас из оперы «Спящая Красавица».

Девица слегка качает головой, которую приподнять не в силах.

Ее губы шевелятся, она пытается что-то сказать, но изо рта вылетают несвязанные между собой звуки.

— Говори громче, кукла! — приказывает Берю. Она сама хочет, но не может этого сделать. Ничего не остается, как приблизить свои уши ко рту говорящей. Мы даже не дышим.

— Что вы сказали, дорогая?

Еле слышимый голос шепчет.

— Что со мной?

— Небольшая порция снотворного, дурашка. Ты сама выпила, или тебе помогли?

— Не знаю…

— А ты видела свои лапки, зайка?

Лора глядит на свои руки. У нее тут же появляются силы, и она подскакивает на постели.

— Кровь! — кричит она вполне вразумительно. Она задирает вверх свои довольно большие руки, дрожит и теряет сознание…

— Слабая натура, — комментирует Берю. Мы снова приводам ее в себя. Берю находит на туалетном столике одеколон, и мы натираем ей виски.

— Мокрая курица! — решает Берю. — Черепаха! А еще притащилась на остров свободных женщин! Завоевывать свободу? Зачем? Они и так уже забрали все в свои руки, даже наши должности. Командуют направо и налево. Что у нас осталось? Только мужская гордость, — он ласково поглаживает низ своего живота, — Но тут, чтобы кричать: мы — феминистки! Они пользуются всякой резиной и пластиком. Давай-ка, я живо приведу в чувство эту птичку!

Он берет графин с водой и подносит его к «тусарику» девицы. Душ на низ живота заставляет ее открыть глаза.

— Ладно, хватит истерики! Приходи в себя и не распускай нюни. Нам надо поговорить серьезно.

Я резко отстраняю Берю, потому что меня кое-что заинтересовало.

— Что с тобой? — спрашивает мой помощник. Я показываю ему на место, где бедра Лоры соединяются вместе.

Вода намочила тонкую ткань рубашки, которая прилипла к телу, показывая все его изгибы. И то, что мы узрели, было весьма внушительным.

— Чертовщина! — кричит Берюрье. — Мужик! Надо согласиться, что в этой истории достаточно мистификаций и переодеваний.

Да, Лора оказалась не женщиной, а мужчиной, и не таким, как Элеонора, а самым настоящим. Его член — аппарат настоящего мужчины в расцвете лет. Он свеж и силен, с рыжей растительностью на груди и вокруг полового органа.

— Ну, так, милая барышня, — начинаю я — Ты что, нашла ЭТО в комоде своего дедушки, или заняла у приятеля?

Лора не отвечает.

Пинок Александра Бенуа придает ей силы и возвращает голос.

— Я все вам скажу…

— Так говори.

— Это каприз Вавы.

— Насчет чего?

— Привезти меня сюда. Но поскольку мужчинам запрещено здесь бывать…

Я сдираю с него парик. Он почти лыс. Увы, у него скверная мордашка блудливого ангелочка или преждевременно ощипанной индюшки. Он снова глядит на свои руки.

— А кто мне сделал это?

— Думай сам.

— Я не ранен? — спрашивает красавец, осматривая себя.

— Мне условно кажется, что это — отсюда, — говорю я, срывая простыню, заменяющую для Валерии Бордо саван.

Человек оборачивается и все видит. Он зеленеет, как трава на весеннем пастбище, затем белеет, как то же пастбище после снегопада.

— Она умерла?

— Более чем.

— Ее убили?

— Видимо, если только не сама отпилила себе голову по неизвестной причине.

Тогда он, наконец, понимает наше к нему отношение. Он садится, держа руки на отлете и явно пугаясь крови, которой они измазаны.

— Это не я! Не я! Клянусь вам, не я!!!

Ударом в грудь (я практикуюсь в этом виде спорта) заставляю его успокоиться и замолчать.

— А кто тебя обвиняет, дырявая голова?

— Так вы не считаете, что это сделал я?

— А кто вы? Я ничего не считаю, я ищу.

— А кто вы?

— Комиссар Сан-Антонио, к вашим услугам. А теперь выкладывай все, что знаешь.

— Да, да, я все скажу. Что вы хотите знать?

— Как можно больше, парень! Все! Кто ты, чтобы начать с азов, потом о твоей связи с бедняжкой Вавой, и все остальное. Особенно остальное, понял?

— Клянусь, это сделал не я! Вава. Какой ужас! Закройте ее, месье, я не могу этого видеть. Да, да, я скажу все, но закройте ее, или я сойду с ума. У меня было к ней большое влечение. Мы знакомы уже больше года. Ну, разумеется, и все остальное. Мы бросались друг к другу, как тигры. Она была необыкновенной женщиной — у нее были такие гигантские потребности, ей всегда было мало. Меня зовут Песон [2], Роберт Песон, 25 лет. Я мебельщик-обойщик в Пуасси, я никогда не делал ничего плохого, можете справиться. Живу в Булони, авеню Жорж Марше, 118, около почтового отделения, вместе с матерью. Она нянчит нескольких ребятишек, чтобы заработать на жизнь. Она слабенькая, моя старушка, но очень мужественная.

Я позволяю ему выговориться о своем доме и своей мамаше. Сейчас это ему очень нужно.

— Она воспитывала меня одна. Отец убежал с соседкой, когда я был еще в пеленках. Я никогда ее не огорчу. Верьте мне, месье.

— Я тебе верю.

Он поднимает ко мне свое лицо большого мальчика — упрямого, но не злого. Машинально я бормочу.

— Ты рано облысел. С чего бы это?

— Три года назад у меня был тиф, после чего выпали волосы, будто иголки с артишоков, да так и не выросли.

— Как ты познакомился с мадам Бордо?

— Случайно. На улице. Я возвращался вечером на мотоцикле через Марли. У нее случилась авария возле Сены. Ну, мы и познакомились.

«Сена, мамаша, Париж». Что-то роднит меня с этим парнем, развязным, неуживчивым бродягой и шалуном.

Я мог стать таким же, если бы родился в более скромной обстановке, чем моя.

— Вы не разрешите мне помыть руки? Я больше не могу…

— Иди.

Он направляется к цинковому умывальнику. Его лицо свела судорога переживания.

— Как это могло случиться с моими руками?

Вместо ответа я пожимаю плечами.

Берюрье не увлекла вся эта история, и он уснул в полотняном кресле, сложив руки на объемистом животе. Он храпит со свистом через нос, с рокотом через рот, и это напоминает разгрузку машины с щебенкой.

— Значит, ты помог Валерии в аварии?

— Не совсем, потому что я не силен в этом. Я просто сходил к ближайшему гаражу и прислал оттуда буксир, а Валерии предложил свой мотоцикл. Она согласилась. Ей даже было забавно.

— И вот тогда.

Он пожимает плечами.

— Я привез ее домой. Там никого не было: муж ее снимался где-то в провинции, а у прислуги был выходной день. Я даже не предполагал тогда, кто она такая! Уже когда вошел в дом и увидел фото Кристиана Бордо, она назвала мне свое имя. Она угостила меня виски, потом еще. Я не привык к спиртному, и голова у меня закружилась Я начал с ней заигрывать, и она оказалась не против, даже наоборот.

— Вы были любовниками?

Он как будто немного краснеет — это слово для него является табу.

— Вы часто встречались?

— Почти каждый день.

— Где?

— В маленьких гостиницах.

— Платила она?

— Разумеется. Я же не богач, да и она настаивала на этом.

— Ты водил ее на танцы?

— Бывало, — он на мгновение задумывается. — Видите ли, она скучала, дела у нее с мужем не ладились. Ей хотелось развлечься. Она любила, что попроще. Мы ходили на ярмарку в Трон или в Лож, иногда — в лес Сен-Жермен. Если она приглашала в ресторан, то это было бистро, где подают селедку, картошку с постным маслом, лапшу и другие «деликатесы».

Слушая его, я начинаю лучше представлять Валерию — заброшенную мужем женщину, которая ненавидела свою золотую клетку. Забавлять, возить ее по забегаловкам, услаждать в постели — вот, что ей нужно было для счастья.

— Так вы и жили целый год?

— Даже дольше.

— Значит, это была настоящая любовь?

— Сам не знаю.

Этот ответ меня расстраивает.

Он принадлежал к среде, где мало говорят о любви и страсти. Просто — «влечение». У него было большое влечение к мадам Бордо, а она его обожала, в этом нет сомнения.

— Она рассказывала тебе о своем муже?

— Редко.

— А если это случалось, то что она говорила?

Он качает головой.

— Ну, что он был немного педе… что он давно ее не любит. Они не были супругами уже несколько лет.

Храп Берюрье становится откровенно нахальным. Я набираю стакан воды и плещу ему в физиономию. Толстяк вздрагивает, просыпается и испуганно озирается по сторонам.

— Шлюпки! Все по шлюпкам! — кричит он, но тут к нему возвращается сознание. — Мне приснилось, будто наше судно тонет, — его взгляд натыкается на Роберта Песона, и он спрашивает. — Этот мек сказал что-нибудь толковое?

— Послушай сам.

— Я могу курить? — спрашивает Песон.

Глазами указываю ему на пачку сигарет на комоде.

— А в последнее время отношения между вами не изменились? — спрашиваю его.

— Нет, а почему бы?

— Она не была чем-нибудь недовольна?

— Нет, ее заботило путешествие. Ей очень не хотелось со мной разлучаться, но поездка была предусмотрена давно.

— Ну и как же?

— Она уехала восемь дней тому назад. Попрощалась и уехала. Я был вне себя. Вы уже знаете, что мы каждый день встречались. И вдруг на следующее утро, выходя из дома, я натыкаюсь на Валерию, которая ждала меня за рулем машины! Мы бросились в объятия друг к другу — видит Бог, как мы были счастливы! Я даже на работу не пошел. Оказывается, она вышла из самолета при первой же возможности и прилетела обратно. Она придумала переодеть меня девицей и забрать с собой. Я не соглашался, но она так просила и настаивала, что я, скрепя сердце, согласился. Мне особенно понравилось путешествовать на самолете, до этого я никогда не летал.

— А бумаги?

— Я взял документы своей замужней сестры. Она пользуется ими только для голосования.

— А те дни, что вы были в Париже, где она жила?

— Валерия? В гостинице.

— В какой?

— «Людовик IX» на улице Сен-Луи.

— Вы уехали позавчера?

— Да. Это было непросто, особенно, в туфлях на каблуках. Впрочем, ведь вы тоже…

— Будь вежлив и благоразумен, с нами не равняйся, — предупредил его Берю.

— Почему? Вы педики?

Пятерня Берю, опустившаяся на физиономию Песона, прерывает его жалкие потуги на остроумие. Щека парня на глазах вспухает, словно парус на ветру.

— Я же тебе говорил, неряха! Будь вежлив и благоразумен! — строго заявляет Берю. — По характеру работы нам приходится переодеваться, чтобы нас никто не заподозрил.

Песон не возражает. Со слезами на глазах он растирает щеку.

Я продолжаю:

— Вчера вечером, когда вы ложились спать, кто-нибудь сюда заходил?

— Нет.

— Вы что-нибудь пили?

— Скотч. Это фантазия Вавы. Пила она мало, но перед сном — обязательно.

— Из этой бутылки? — я указываю на столик у кровати.

— Да.

Я поднимаю бутылку и нюхаю. Затем выливаю капельку на ладонь и осторожно ее слизываю. — Ну, как? — нервничает Берю.

— Жалко, что нет Матье. Но все равно, какой-то посторонний привкус есть. Спрячь бутылку, анализ произведем потом.

Маленький лысячок больше не улыбается. Он в отчаянии хватается за голову.

— Что скажет ее муж, когда узнает обо всем этом?! — вздыхает он. Он думает уже о будущем.

— Ага! Ты разве не знаешь, что он умер? — спрашиваю я без обиняков, стараясь прочитать реакцию на его лице.

Его брови ползут вверх, глаза округляются.

— Умер?

Он как будто не понимает, не может осознать мое сообщение.

— Умер.

— Что делать, такова жизнь! — подтверждает философ Берюрье.

Камионетка [3], видимо сошла с экрана фильма, снятого по мотивам произведений Стейнбека, ее водитель — тоже. И машина, и ее хозяин, вероятно, не моложе шестидесяти — оба помяты и производят невероятный шум во время езды.

Дорогой служит простая колея, проложенная по пустынной долине. Напрашивается вопрос: почему старик ведет машину по глубокой колее, из-за чего нас бросает в разные стороны, как лодку во время бури, если проще, проехав лишних пять километров, выбраться пусть не на прекрасный, зато вполне терпимый грейдер?

— Чертовщина! Мы отобьем себе задницы… — скулит Берю. — Спроси его, скоро ли приедем?

Я задаю вопрос водителю. Он что-то бормочет себе под нос, смысла я не улавливаю. Переспрашивать бесполезно — такие типы не повторяют сказанного.

— Ну что? — с надеждой глядит на меня Берю.

— Уже недалеко, — говорю я, чтобы его подбодрить.

— Большое удовольствие — трястись на этом катафалке, черт возьми! И что ты рассчитываешь там узнать?

— Может быть, и ничего, а может быть, и все.

— И ради таких забав ты мучаешь себя и меня? — он снова начинает стонать и жаловаться. Наш конечный пункт — ферма «Ред Окс».

— Вот увидишь, там все закрыто: и ставни, и двери, и окна! И потом, зачем нам это нужно? Объяснил бы поподробнее.

Его ворчание похоже на жужжание огромного потревоженного шмеля и отзывается в моей душе неприятным осадком.

Я отвечаю ему с единственной целью — чтобы отстал от меня и не мешал думать. Кроме того, версия, высказанная вслух, выглядит выпуклее и нагляднее.

— Первый этап — Кристиан Бордо, его окружение и проблемы, связанные с ним. Второй — Валерия и ее личная жизнь. Третий — Флипы, прибывшие из Небраски только для того, чтобы их убил Бордо. Зачем? Почему? Задача очень сложная, потому что все умерли: муж, жена, псевдоубийцы. Тысяча чертей, как разобраться в этой каше? С чем сравнить все это? На кого валить эти убийства? Вот это надо понять, чтобы распутать такой кровавый клубок.

«Его Величество» громко откашливается и сплевывает на дорогу с такой силой, что сопля летит не в сторону, а по ходу движения машины, и цепляется к фетровому борту шляпы шофера, придавая ей вид бравой бретонской шапки.

— Прежде, чем ответить, мек, позволю себе заметить, что есть и четвертый этап.

— Даже так?

— Ты забыл установщиков телефона, которые, возможно, не входили в банду, а действовали самостоятельно.

— Нет, я их не забываю.

— Значит, ты сбрасываешь их со счетов?

Так как я обдумываю ответ, мистер Берю продолжает:

— Если бы они были заодно с американцами, тогда почему совали бомбу в тюфяк и пиан — в лекарство?

Внезапно он замолкает, будто ему сунули в рот хорошую простыню вместо кляпа.

Через некоторое время он вновь начинает говорить, но уже неуверенно:

— Если эти американцы в самом деле — фермеры, то что им понадобилось во Франции?

Я тороплюсь воспользоваться его растерянностью, чтобы быстро вставить:

— Вот поэтому мне и нужно посмотреть все самому на месте, не доверяя никаким докладам и запискам.

Недовольный Берю дуется, съеживается и забирается в угол. Себе он, вероятно, становится незаметным, но перед моими глазами — гора мяса и жира.

Старик, который везет нас, неожиданно затягивает куплет из какого-то вестерна и тем усиливает мое впечатление, что сам является персонажем какого-то фильма.

Мы катим вдоль необозримых пастбищ, которые в Америке составляют большую часть территории. Всюду бродят стада животных — десятки, сотни тысяч голов.

Тут и там попадаются ковбои — на джипах, в бархатных драных штанах. Вместо широкополых шляп — каскетки с большими козырьками, вероятно, позаимствованными у французских кепи.

Навстречу нам проезжает грузовик, в кузове которого жалобно мычат быки.

— Подъезжаем, — заявляет старик. Плевок Берю так и висит на полях его шляпы.

— Ферма «Ред Окс».

Она больше походит на военный лагерь, или даже — на декорацию, прикрывающую атомный завод. Кое-где видны сельскохозяйственные машины, напоминающие красных и желтых динозавров.

Наш шофер решает прибытие сделать шикарным. Он описывает вираж, едва не перевернув нас, и резко тормозит перед закрытыми воротами.

— Вот тут, — говорит он. Берю глубоко вздыхает.

— Не слишком-то быстро, черт! Если это ферма, то пускай будет фермой, а не маскируется под концентрационный лагерь. Нет ли тут газовых камер? Сдается мне — а нюх меня еще никогда не обманывал — что есть.

— Меня зовут Бен Мой.

Он менее строг, чем судья в старину, высокий, морщинистый, и, вероятно, улыбался в последний раз еще до войны с бурами, когда генерал Грант приказал набить свою трубку молодой рабыне, которую первой отпустил на волю.

— Вы — интендант этого королевства? — спрашиваю я, машинально протягивая ему руку, которую он якобы не видит.

— Я — управляющий «Ред Окс Ферм», — исправляет меня субъект, указательным пальцем разглаживая одну из своих морщинок.

— Мой друг и я — французы. Кроме того, мы из парижской полиции.

Он делает едва заметный жест, сопроводив его гримасой, будто напуган приземлением на его огороде самолета «Конкорд».

— Мы приехали из-за Стива и Маризы Флип. Вы в курсе того, что с ними случилось?

— Да, шериф округа сообщил, что они убиты.

Говоря это, он не проявляет никаких чувств. Если бы у меня в комнате перегорела лампочка, он воспринял бы это известие точно так же: «Ах, вот как? Хозяин извещен». — И все.

Через окно я различаю предгорья Кордильер, которые на горизонте резко вздымаются к самому небу. Чудовищные скалы — не чета нашим Альпам, мирным и домашним.

Комната, в которой мы находимся, уставлена горшками цветов. Можно подумать, что мы находимся где-то в Голландии или Швейцарии. Мебель — новенькая, с иголочки. Кресла-качалки напоминают нам, что мы — в англосаксонской стране. Пахнет резедой и конским навозом.

Через открытую дверь нам видна кухня, в которой толстая негритянка месит тесто. Она будто сошла с рекламного проспекта об Америке.

— Хотя бы предложил глоток вина, — шепчет Берюрье. — У меня язык присох к глотке.

Жажда мучает и меня, но мажордом нисколько не похож на приветливого хозяина французской пивнушки.

— Мы приехали, чтобы задать вам несколько вопросов, мистер Мой. Этого требует расследование.

— У вас есть документы?

К счастью, у меня сохранилось старое свидетельство о работе в парижской криминальной полиции. Я протягиваю его старику. Слово «полиция» и трехцветная карточка слабо влияют на его гостеприимство. Во всяком случае, его настроение не улучшается.

Он водружает на нос очки и внимательно сверяет мою карточку с оригиналом, вертит ее в пальцах, чуть ли не нюхает, потом возвращает ее мне, держа двумя пальцами, словно грязный засморканный платок или скользкую улитку, или цветную фотографию Джеральда Форда.

— Хорошо, — говорит он сухо и таким тоном, будто собирается немедленно вышвырнуть нас за дверь. — Так чем могу служить?

— Вы знаете, при каких обстоятельствах погибли супруги Флип, мистер Мой?

— Какой-то безумец застрелил их, как собак.

— Не совсем так. Этим безумцем был знаменитый актер, который действовал в пределах самообороны.

Бен Мой запихивает два пальца между шеей и воротничком, как бы показывая свое сожаление, что не надел рубашку на два размера больше.

— Знаменитый актер, говорите? Кто же это — Фрэнк Синатра, Марлон Брандо или Пол Ньюмен?

— Нет, мистер Мой.

— Я не знаю других знаменитостей с тех пор, как похоронили Спенсера Тресеи.

— Я говорю о Франции. Этот актер знаменит во Франции.

У Моя в запасе имеются весьма выразительные жесты. Он поднимает правую руку, не двигая локтем, и кладет ее себе на плечо. Это — грубый жест, полный пренебрежения к тому, что не является Америкой.

— Вы говорите, он действовал в интересах самообороны? — спрашивает меня костлявый собеседник. — Неужели ваш комедиант мог опасаться Стива и Маризы? Молодых и самых безобидных существ в мире, не считая младенцев и старых трапперов, которые уже перевелись.

— Но, тем не менее, у каждого из них в руках были револьверы, когда Кристиан стрелял в них.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ?

Перед моими глазами вновь встает вся трагедия на роскошной вилле.

— Таковы установленные мною факты, мистер Мой.

— А я утверждаю, что это — вранье, только и всего. Он снова берет мою карточку и с заметным акцентом читает: «Санатоний».

Берюрье трогает меня за руку.

— Извини, мек, но это насекомое явно ищет, к чему бы придраться. У него такой тон, что я удивляюсь, как ты терпишь. Я сделаю из него мокрое место, если он посмеет сказать, что мы не те, за кого себя выдаем.

— Плюнь! Это выходки идиота.

— Они действуют мне на нервы, мек. Не позволю оскорблять себя всякому паршивцу из Америки! Ладно, пока ты разбираешься с этим прохвостом, схожу на кухню и посмотрю, можно ли договориться с той черной девицей. И, наконец, чем-то надо промочить горло.

Он исчезает.

Бен Мой устремляет на меня такой злобный взгляд, что может убить им, но я нахожусь в отличной спортивной форме.

— Это имение принадлежит Флипам? — спрашиваю я.

— Безусловно.

— Значит, они были богаты?

— Это зависит от того, что называть богатством, мистер… мистер…

Он опять смотрит в мою карточку.

— Мистер Санатоний.

Теперь он и мне начинает действовать на нервы. У меня невольно сжимаются кулаки, и я пугаюсь, что могу потерять над собой власть, а это некстати.

— Я хочу спросить: они принадлежали к зажиточным слоям?

— В общем, да.

— А откуда у них состояние?

— Эта ферма принадлежала еще родителям мистера Флипа.

Отец обеспечил сына, когда тот еще не родился, тогда откуда у него появилась мысль — вместе с женой стать убийцами?

Это — самая неразрешимая загадка всей истории. Потрясающе! Счастливая, богатая, здоровая пара, только начавшая совместную жизнь в одном из плодородных штатов США, летит в Париж на свидание со своей смертью. Разве это нормально?

В дверном проеме появляется живописная фигура Берю.

— Чернуха превосходна! — заявляет он. — Правда у нее не было спиртного, зато — какое пиво?! И она — весьма аппетитная хозяюшка. Ее вид наводит на игривые мысли, готов подраться с любым.

— Что он говорит? — беспокоится Мой, не понимающий по-французски.

— Ему очень нравится ваша ферма.

Почему-то в это мгновение я вспоминаю о ненасытной Инес, которая хотела еще и еще, и ей было все мало. Она была из той породы женщин, для которых половой акт — единственная цель их существования.

Она стала случайной жертвой развернувшейся драмы. Ей разбили череп, чтобы скомпрометировать меня, связать мои руки и парализовать мою инициативу. Убили ни в чем не повинную женщину. Кто они? Вероятно, те техники! Люди организованные и, конечно, без малейшего намека на совесть и человечность.

Инес на лошади в Нейи. Словно наяву, вижу ее в маленькой гостинице, куда привел ее наспех. Она еще в бриджах для верховой езды. Тогда я впервые имел дело с девицей в таком наряде. Она легла на кровать и, расстегнув сюртучок, обнажила великолепные груди, затем неторопливо стала стягивать брюки, открывая моему взгляду свои тугие чресла. Я не дал ей полностью раздеться и с неистовой страстью овладел ею, возбужденный роскошным телом и нескрываемой похотью.

И вот я — косвенный убийца Инес — заявляю: действовала организованная банда.

Эта банда узнала, что прославленный «Санатоний» приглашен предотвратить нечто, направленное против известной личности, и тогда банда немедленно приступает к действию. БАНДА!

— Мистер Мой!

— Я вас слушаю.

Его беспокоит, что коп находится на его ферме. Янки к этому не привыкли и не любят этого. Меня еще терпят, потому что я — француз, из страны, которую надо снабжать деньгами.

— Для чего мистер и миссис Флип ездили во Францию?

— Видимо, захотелось.

— А они вам не говорили о своих планах?

— Говорили, но не поясняли. Сказали, что поедут в Париж первого июня. Я вздрагиваю.

— Первого июня?

— Да.

— Накануне второго, — выдыхаю я, к счастью — по-французски, и Бен Мой не понимает меня, иначе выставил бы в ту же минуту.

— Это путешествие планировалось заранее?

— Да, больше, чем за месяц.

— Они говорили когда-нибудь о Кристиане Бордо?

Я пытаюсь произнести это имя с американским акцентом.

Он повторяет его за мной.

— Да, как город Бордо, — уточняю я. Бен Мой вспоминает.

— Нет, никогда.

Я уже собираюсь спросить: «Вы в этом уверены?», но вовремя вспоминаю, что янки не понимают французской настойчивости. Они отвечают то, что хотят сказать, правдиво ли, ложно ли, неважно, и переспрашивать их бесполезно.

— Я хотел бы осмотреть комнату и кабинет мистера Флипа, — прошу я.

Он настолько потрясен и шокирован, что можно подумать, будто я попросил его о чем-то совершенно непристойном.

— У вас есть ордер на обыск?

— То есть, что значит «обыск»?

Понимаю, что настаивать в данном случае бесполезно.

— Берю! — зову я.

Появляется Берю, вымазанный в муке, и с распахнутыми «воротами в закрома», где хранятся «принадлежности» для свадьбы и вечеринок.

— Послушай, Берю. Мне надо осмотреть это именьице, но тип этот против.

— Так, может быть, усыпить его? — предлагает напарник.

— Не его, конечно, а его бдительность. Сделай такую диверсию, чтобы я смог побродить, где мне нужно.

— Слушаюсь, босс, — с готовностью соглашается Берю и возвращается на кухню, сопровождаемый беспокойным взглядом Бен Моя.

— У вас все? — спрашивает он тоном, который должен означать: «Пора завязывать!»

— Не было ли у Флипов врагов?

— Я уже говорил вам, что более милых людей трудно было даже представить.

— Но ведь можно быть милым и в то же время иметь врагов, мистер Мой.

— Только не им!

— Часто они ездили в Европу, в частности, во Францию?

— Мистер Флип не был там с тех пор, как отбыл военную службу в соединениях, расквартированных в Германии. Это было четыре года назад. Что касается его супруги, бельгийки по национальности, то она была там только на похоронах отца.

— Муж ездил с ней?

— Нет.

— Почему?

— Этого я не знаю. Это не мое дело. А теперь, мистер Санатоний, пора закругляться. У меня много дел, и в данный момент…

— Еще один вопрос, мистер Мой…

Он сжимает свои квадратные челюсти и заявляет:

— Еще один — согласен. В чем дело?

— Флипы познакомились в Европе, когда Стив отбывал воинскую службу?

— Да, именно так.

Пора кончать. Но что же медлит Берю?

К счастью, в этом отношении на него можно положиться. Ничего не надо организовывать.

Едва я вспоминаю о Берю, как в соседней комнате раздается невероятный грохот.

Бен Мой бросается туда. По шуму может показаться, что бушует обезумевший от ярости слон.

Я пользуюсь этим и быстренько выскальзываю из комнаты в противоположном направлении.

В строении фасадного типа ориентироваться легче, чем в замке Шамбор. Особенно здесь, где жилище — прежде всего функционально и в высшей степени схематично. Я говорю себе: раз кухня сзади, то жилые комнаты впереди, а столовая — рядом с кухней, потом — кабинет, а за ним — спальня хозяев.

Вот почему я, как бомба, взрываюсь в западное крыло дома.

Есть ли в этом смысл? Я не думаю об этом, но во мне теплится надежда. Можно и ошибиться. Но иногда и пустяк наталкивает на сногсшибательные открытия.

Жилая комната объединяется с кабинетом. Она поделена на две комнаты, но чувствуется, что эта система раздела практически не используется, и хозяева большее время проводят в средних комнатах.

Я работаю методично, быстро и тщательно, как и положено, без всякой нервозности. Открываю ящики, осматриваю их содержимое и снова закрываю. Мне попадается много документов, драгоценностей, счетов, квитанций. Наконец, в красивой шкатулке, обтянутой розовым шелком, я натыкаюсь на письмо, к моему изумлению, написанное по-французски. Там вложена и фотография.

Прикинув, сколько времени я уже хозяйничаю здесь, решаю, что пора, и выскакиваю в открытое окно жилой комнаты. Небрежной походкой направляюсь к машине, которая лениво гудит, разморенная полуденной жарой.

Дверца машины открыта, и я забираюсь в кабину.

А на ферме продолжается шум и переполох. К грохоту примешиваются крики, добавляющие жару к общей панике.

Наконец, выскакивает Бен Мой, разъяренный и взъерошенный, и тыкает пальцем в нашу машину.

Появляется помятый и перепачканный в муке Берюрье.

— Гоу хоум! [4] — начинает по-английски Мой. Подумать только, и это кричат американцы НАМ: «Гоу хоум!»

Да, времена меняются.

— Ну, так что там случилось с обезьянкой в клетке?

— Я привязал к ее хвосту проволоку, другой конец которой прикрепил к кастрюльке. Когда негритянка взяла мешок с мукой, обезьяна прыгнула на нее, и кастрюлька свалилась на электроплиту, а на ней стояла груда тарелок, и все это полетело со страшным грохотом на пол! Мука рассыпалась, и что тут началось!

Он говорит и жмурится, как кошка. Вероятно, его воспоминания весьма потешны, потому что Берю корчится в судорогах смеха. До меня все его переживания доходят в ослабленном виде, так как я занят чтением того, что нашел в вещах Стива Флипа. Я кончаю читать и рассматриваю фото, словно текст надо сличать с картинкой, как в иллюстрированном комиксе.

— …лето?

Я читаю. Машина подскакивает на ухабах. Шофер что-то напевает.

— …лето? — повторяет Берю. Я отрываюсь от письма.

— Что «лето»? Какое «лето»?

— Я тебя спросил, хватило времени, чтобы осмотреть все, что ты хотел?

— Да, с избытком.

— Что-нибудь дельное?

— Да, довольно интересно.

— Я вижу, ты весь погружен в это интересное.

Я продолжаю читать. Затем опять разглядываю фотографию и, наконец, прячу все в карман.

Старый ковбой опять затягивает свою ковбойскую песню.

— Я вижу, ты что-то заполучил, — говорит Берю. — О чем задумался?

— О миллиарде, который должна выплатить страховая компания.

Он корчит гримасу.

— Почему?

— Контракт есть контракт!

— Но он завещан был жене Бордо.

— Точно.

— Насколько мне известно, она умерла.

— Ты получил верные сведения, но у нее тоже есть наследники.

— Как это?

— Да, по крайней мере — один, но законный. Я вытаскиваю скрепленные вместе документы и отделяю фотографию.

— Вот он.

Берюрье смотрит и, втянув в себя воздух, высвистывает:

— Славненький! — выражает он свое мнение.

— У меня здесь застряла рыбная кость, — утверждает Пино, указывая на свою длинную шею, похожую на раздавленную вытянувшуюся улитку.

— Ты что, проглотил ее? — спрашивает Берю.

— Вот именно, что нет.

И Пино начинает объяснять.

— Моя супруга, мадам Пино, придерживается некоторых традиций и, в частности — пятницы. Она в этот день постится.

— Она еще постится, пастушка? Не успела еще окультуриться?

Сезар начинает скрипеть зубами.

— Ты, Александр Бенуа, — грубиян! — кричит он блеющим от негодования голосом. — Никогда я не позволял себе даже намека по отношению к твоей супруге, хотя именно о ней можно сказать, что тут все возможно, и любые сплетни могут оказаться чистой правдой.

Наш Берю сразу мрачнеет.

— Если у тебя есть что-то серьезное за пазухой, то выкладывай начистоту, без всяких намеков. Я не реагирую на твои шпильки.

— Успокойтесь, парни, мы работаем! — резко обрываю их, не отрывая глаз от бумаг, что разложены на моем столе.

Запах зверинца, смешанный с химией, предупреждает меня о появлении Матье. Я замечаю, что с установлением хорошей погоды он большее время проводит со своими животными. Надо отметить, что находятся девицы, которым нравится этот животный запах. Он возбуждает их чувственность, а если к нему добавляется запах сыра «рокфор», то они прямо млеют.

— Все на месте, патрон, — заявляет мой сотрудник, хороший парень, но в полиции не ужился.

Еще раз тщательно просматриваю бумаги, как студент перед экзаменом, все их содержимое я зарегистрировал в клеточках своего мозга, разложил по полочкам, хотя и не в том порядке, в котором следовало бы. Сейчас я собираюсь последовать примеру Агаты Кристи в розовые годы с Эркюлем Пуаро. Все рассмотрено с точки зрения чистого разума, и Старик, связанный с нами аудиовизуальной системой, не смог бы сейчас нам возразить. С тех пор, как установлена такая система связи, Старик все более и более становится абстрактным понятием, и боюсь, что в скором времени, стану обращаться к нему только во время молитвы.

— Все ли?

— Все.

— Как они себя чувствуют?

— По большей части — смущены.

— Ну, выход королевы! — объявляю я.

Я не крещусь, так как не принадлежу к крестопоклонникам, но согласился бы, чтобы меня ущипнули, как просит это тореадор перед выходом.

За мной следуют все мои помощники. Все трое. Берю, выпятив живот, открывает шествие, будто пробивая дорогу в толпе. Пино держится от него справа, Матье — слева. В руках Матье держит документы, которые он подготовил с особым знанием дела, с ловкостью и блеском.

Да, собрались все, такие непохожие друг на друга. Они чинно восседают в гостиной, выдержанной в оранжевых тонах: Бебер Поташ, страховой агент в черном костюме и сиреневом галстуке, словно глашатай траура, Людо, тощий и незаметный в костюме из черно-серой фланели, Элеонора, перекрасившая волосы в минорные тона, в скромном коричневом костюме «тайер» и с зеленым платочком на шее. В ушах у нее потрясающие серьги в виде миниатюрных попугайчиков на качельках. Позже подходит и Роберт Песон, очень неловкий и подавленный роскошью нашего салона.

Согласно нашему плану, сверкающие свежестью секретарши — Клодетта и Мариза — обносят всех скотчем, что несколько разряжает обстановку. Считаю, что нервное напряжение не нужно, лучше сразу же создать непринужденную обстановку.

Я всем пожимаю руку, как видный деятель, пришедший последним — этого требует моя роль на данном совете. У меня внимательный взгляд, немного резковатые, скупые жесты, я задаю любезные вопросы, на которые, обычно, не принято отвечать, например: «Счастлив вас видеть. Надеюсь, вы легко нашли наше агентство?» и т. п.

Меблировка в гостиной следующая: огромный диван на двенадцать мест — по всей стене полукругом, разбросанные в кажущемся беспорядке кресла, мраморный столик, очень практичный, если разбивать о него крутые яйца, и за ним — три кресла, типа «Кноль». Может быть, комната кажется загроможденной, но это не так — она слишком обширна для этого.

Я сажаю свое тело в кресло за столом, мои ассистенты — Матье и Пино — садятся по бокам. Его светлость Берю выбирает себе кресло среди гостей, чтобы удобнее было вздремнуть.

Теперь надо отметить положение гостей четверо из окружения Кри-Кри — Луизетта, Бебер, Людо и Элеонора — уселись на диван. Представитель страховой компании — в одно из кресел. Напротив него разместился Песон.

Такова обстановка.

Я кладу руки на мраморный столик. Забавно: зачем в гарнитуре оказался этот стол, которому место в мясном магазине, в качестве прилавка; ведь дерево — значительно теплее и более благородно.

Забавно и то, что я чувствую себя до некоторой степени в шкуре Старика. Я тот, кто решает и командует, кому смотрят в рот.

— Мадам, месье…

Черт возьми, не хватает звоночка и стакана воды, а самое главное — орденской ленточки в петлице.

— Я собрал вас здесь, чтобы поставить все точки над «i» — всем тем, что произошло. Мои сотрудники и я лично собрали большое количество фактов по делу Бордо. Полагаю, что теперь можно вынести определенное решение.

— Неужели? — восклицает Ляфонь, который, считая себя важной персоной, вставляет свое слово.

— Да, господин генеральный директор.

— И нам придется оплатить страховку?

— По моему мнению: нет.

Его вздох нельзя описать, его надо слышать. Чем-то напоминает открывание газового крана.

Набираю воздуха, чтобы голос звучал чище и яснее.

— Видите ли, — объясняю я своей аудитории, — если резюмировать эту ужасно кровавую историю, то без сомнения, это — прежде всего — история любви.

— Как — любви? — переспрашивает Берю, испуская при этом сильный запах чеснока. Перед этим он сожрал два фунта арлезианской колбасы.

— Да, дорогой мой, любви! Любви страстной, безумной — любви шекспировской!

— Провались ты, стоя! — бормочет Берю, тем самым излагая общее мнение.

Легким жестом предупреждаю его, чтобы не мешал, если не хочет быть выставленным за дверь, чего он, кстати говоря, заслуживает.

— Видите ли, — снова обращаюсь к своей аудитории. — Все именно так, как я сказал.

Берю внял моему предупреждению, поэтому достал свой неразлучный швейцарский нож и ковыряет им в зубах.

— С самого начала должен вас предупредить, что Кристиан Бордо покончил жизнь самоубийством! Может быть, вы этого не знаете?

Алексис Ляфонь не способен петь в хоре, ибо считает себя солистом, поэтому, пока все присутствующие вскакивают с мест и хором вопят: «Самоубийство?!», он несколько раз повторяет за мной: «Самоубийством?»

Я чувствую, что его изумление перерастает в обоснованную радость.

— Да, месье Ляфонь, именно так. Я беру на себя смелость утверждать это, и знаю об этом не я один.

Бебер захлебывается и издает невнятный звук. Я улыбаюсь ему.

— Не волнуйся, парень. Кристиан поделился с тобой своей бедой, и вы придумали эту инсценировку убийства вместе. Ты был его поверенным, единственным его другом. Полагаю, что помог ты ему, потому что любил его. Ты создал миф о телефонных угрозах, чтобы подготовить почву для знаменитого второго июня.

Бебер отворачивается. Он краснеет, как мак, вареный омар, мантия кардинала, спелый томат, петушиный гребень, мулета тореадора и знак Почетного Легиона.

Я пожимаю плечами.

— Это не так важно, бедный Поташ, как проступки других.

Я обвожу всех пронизывающим взглядом. Присутствующие становятся похожими на свежеизготовленных манекенов. Такими же холодными, скованными, подобно мраморному столу, за которым сижу.

— Но, — продолжаю чрезвычайно веско и значительно, — не будем начинать с деталей. Выложим на стол основные карты, изучим их и оценим.

— В этом чрезвычайном деле, господа, — продолжаю я, — которое, в некоторой степени, является вагнеровским самоубийством (до этого я говорил «шекспировское», но в данном случае хватает места для любых эпитетов), надо прежде всего учесть два обстоятельства: женитьбу Кристиана Бордо и его неполноценность. Последнее было самым невыносимым — Кристиан Бордо являлся импотентом! И знаете ли, в чем было дело? Несколько лет назад он перенес тяжелейшую операцию, после которой лишился своих половых органов!

Все потрясены.

— Дело было не пустячным. Пять лет назад Бордо заболел раком, почему и вынужден был пойти на операцию. С этого момента его жизнь превратилась в мучение. Само состояние евнуха может довести любого человека до неврастении, но особенно — любимца публики, талантливого красавца, каким был Кри-Кри. Его окончательно сгубила любовь к жене. Да, мои дорогие, — перехожу я на лирический тон. — Он сходил по ней с ума. Сначала Валерия отнеслась ко всему мужественно, но настал момент, когда молодость и природа предъявили свои требования. Она влюбилась в красивого американца, который отбывал в Европе воинскую службу. Это был Стив Флип!

Все присутствующие испускают изумленный стон, но я продолжаю:

— Это была связь, полная страсти, и Валерия потребовала развода. Я предоставляю вам самим, мадам и месье, судить о горе и отчаянии Кристиана Бордо. В его болезни наступила передышка, слава росла от картины к картине, его хвалили и обхаживали. Его засыпали цветами, золотом, почестями. Да!

Но импотент, евнух… Он лишался той, которую любил больше жизни. Не знаю, каковы были отношения в этой семье, но точно знаю, что Кристиан Бордо согласился на развод. Валерия могла выйти замуж за американца, от которого забеременела. Но в этот момент бумеранг судьбы обернулся против бедной женщины и поразил ее сердце. Властелин ее мыслей, отец ее будущего ребенка бросил ее и влюбился в девушку из Бельгии, которая привлекла его своей молодостью, невинностью, и, вероятно, другими достоинствами северной девственности. Что сделала Валерия? То, что делают потерпевшие аварию автомобилисты. Она отправилась в гараж, то есть, к своему бывшему супругу.

Вероятно, это далось ей не просто. Она хотела, чтобы муж-евнух дал имя ребенку, отцом которого быть не мог. Это — вершина человеческой любви, вершина самопожертвования. Видимо, Кристиан простить смог, но признать ребенка своим? Нет!

Меня обрывают чьи-то рыдания. Это не выдержала и заплакала юная Луизетта. И она не одинока в своей скорби. Берю тоже прослезился. Бебер скромно сморкается, но так, чтобы было незаметно.

— Может, сделаем перерыв, господа?

— Нет, нет, — отвечают те, кто всхлипывает, остальные просто качают головами.

Приходится продолжать, хотя, если рассказывать о чете Бордо подробнее, не хватит и ночи.

— Кристиан Бордо сделал жене довольно коварное предложение: тихо уехать за границу и там произвести на свет ребенка. От Валерии требовалось скрыть, что она станет матерью, и обделать усыновление младенца так, чтобы по этому поводу никогда не возникали никакие домыслы и предположения. На этих условиях он соглашался вновь жениться на ней.

Оскорбленная женщина согласна на все. Валерия выполнила все требования. Она уехала на остров клуба, в который входила, и там родила ребенка. Затем стала подыскивать симпатичного папашу. Он находится среди вас. Вот он!

Я указываю на Роберта Песона, еще более лысого, чем когда-либо.

Затем достаю копию акта об усыновлении и демонстрирую ее присутствующим.

— После того, как все условия были выполнены. Бордо вторично женился на своей супруге. Жизнь потекла по прежнему руслу. Думаю, все свидетели этого необычного брака подтвердят мои слова?

Все согласно кивают головами.

— Теперь перейдем к развязке драмы. Время шло, и жизнь наладилась. Валерия очень заботилась о ребенке, который, якобы, воспитывался у бабушки, уважаемой мадам Песон. Чтобы забыться. Бордо бешено работал, ища в сценических воплощениях то, чего не имел в жизни. Но увы! Начался рецидив болезни. Знаменитый онколог, у которого он лечился, помог мне, предоставив, в виду сложности обстоятельств, необходимые сведения, даже вопреки медицинской этике.

Я вынимаю из досье новую бумагу и показываю ее Ляфоню, который должен будет оплатить все мои расходы.

— Знаменитый онколог выявил рецидив, который был на этот раз неоперабельным. Кри-Кри был приговорен! Он понимал, что ему осталось три-четыре месяца жизни. И какие муки одолевали его! Актер, узнав о безысходном конце, решил завершить жизненный путь с эффектом. Чтобы подготовить преждевременную кончину, он организовал все в широких масштабах Орсона Уэлса. Решив сказочно обогатить ту, которую продолжал обожать, он, вместе с тем, хотел и отомстить за нее. И тут он стал настоящим дьяволом. Он использовал все свое актерское дарование. Прежде всего, застраховал свою жизнь на баснословную сумму. Затем написал Стиву Флипу, который счастливо жил на своей ферме с молодой женой, и пригласил его приехать второго июня.

Он прекрасно срежиссировал весь гала-спектакль второго июня. Подготовка к нему настолько увлекла, что актер стал относиться к своей смерти, как к бенефису.

Сначала Флип отказался ехать во Францию, но Бордо настоял на своем, прибегнув к шантажу. Он угрожал Флипу дискредитацией в среде фермеров своим приездом с Валерией и ребенком. Он хорошо знал жизнь фермеров-квакеров, их взгляды, и поэтому действовал наверняка. Он даже послал Стиву фотографию ребенка, сделанную в строжайшей тайне. Ребенок очень походил на отца. Вот все эти письма и фотография.

В конце концов, Стив согласился приехать в Париж со своей женой. Актер устроил великолепную инсценировку, распустив слухи о предстоящем убийстве, и в этом ему помог присутствующий здесь Бебер Поташ, не так ли? Смотри на меня и не опускай глаза. Ты делал это из-за любви к нему.

Бебер от стыда и унижения начинает сморкаться.

— Что же делал Кристиан, осаждаемый почитателями? Он предложил Флипу с женой обождать в гардеробной, пока разойдутся посетители. Мы с моим сотрудником Матье нашли несомненные следы их пребывания в гардеробной. Когда все ушли. Бордо их вызвал к себе и хладнокровно пристрелил, после чего вложил в руки жертв заранее приготовленные заряженные револьверы. Он прятал их под подкладкой халата. Мы обнаружили масляные пятна, указывающие, где хранилось оружие.

Двойное убийство только подчеркнуло намерения убить Бордо. Через несколько минут он проглотил пилюлю цианистого калия Кто мог после всего происшедшего счесть это отравление самоубийством?

Я замолкаю и делаю знак Клодетте, чтобы она подала мне двойное виски без воды. Проглотив его, обвожу взглядом всех присутствующих.

— Фан-тас-тич-но! — по слогам бормочет Ляфонь. — Видимо, болезнь тронула его мозг. В противном случае, трудно даже представить, что такое можно задумать и выполнить!

— Да, конечно! Болезнь, неприятности в семье, половое бессилие — все это, вероятно, повлияло на рассудок талантливого актера. У него были, хотя и не смягчающие вину, но определенные обстоятельства, чем похвастать могут не все!

Всеобщее смятение… Только успокоившийся за страховку Ляфонь сохраняет олимпийское спокойствие.

— На что я намекаю? На то, что другие убийства, совершенные за время печальной эпопеи, совсем не таковы. И все потому, что человек — самое грязное и кровожадное существо на свете! Потому что ЖАДНОСТЬ и АЛЧНОСТЬ — движущие силы большинства совершаемых преступлений. Миллиард франков может вызвать чудовищные злодеяния. Кто из достопочтенной троицы — Людо, Элеонора или Бебер — предупредили об этом миллиарде Валерию? Тем самым они вызвали новую беду. Предполагаю, что Валерия поняла: если ее супруг-евнух отдаст концы второго июня, то жизнь ее будет обеспечена так, как ей и не снилось. Она рассказала об этом своему веселому зяблику — месье Песону, который здесь находится. Этот насквозь фальшивый человек оказался и фальшивым другом, продавшим за приличную сумму свое имя младенцу. Он помог недостойной супруге Бордо найти негодяев, которые взялись сделать ее наследницей миллиарда. Когда стало известно, что страховая компания обратилась за помощью к детективному агентству, эти мерзавцы изменили свои гнусные планы и попытались меня отстранить от охраны актера. Они убили мою прелестную подругу, которая скрашивала мою жизнь. Они же переоделись в телефонных мастеров и подсунули бомбу в изголовье кровати Бордо. Сожалею, что спас тогда Бордо и не дал бомбе выполнить свою задачу, потому что тогда бы остались жить хорошие люди — американская чета!

Наступает тишина, которую прерывает телефонный звонок. Я снимаю трубку, зная, кто на проводе.

Да, конечно, это — голос Старика.

— Превосходно, браво, сенсационно! Молодец, Сан-Антонио! Какое следствие! Великолепно? Но убийство Валерии? Не совершили же его люди, нанятые Валерией?

— Минуточку, старина.

Да! Я так и говорю: «Старина». ЕМУ — Богу с Олимпа! И вешаю трубку.

— Теперь мне остается объяснить смерть Валерии. Она уехала на остров придурковатых девок, чтобы не быть замешанной в разыгравшейся драме. Но стоило ей сесть в самолет, как она поняла: надо находиться рядом со своим лысаком, поэтому она вернулась. Думаю, ее беспокоило двуличие ее возлюбленного Песона, который мог сыграть с ней любую штучку, не находясь под ее надзором. Потому она и осталась, потому и сбежала вновь, прихватив лысого друга, переодетого в женщину. Лысые умеют носить парики. Но этот подонок, отброс человеческий, решил сам стать миллиардером. Действительно, после смерти Валерии наследником становился ее ребенок, а, следовательно, и ОН, раз официально усыновил младенца. И Роберт Песон подумал: чтобы все было естественно, надо сделать все чудовищным. И он почти добился этого. Ночью, усыпив Валерию, он отрубил ей голову. Затем, надел огромные сапоги, которыми запасся заранее, и прошелся в них от берега к хижине и обратно. На берегу он простым бревном сделал след лодки, якобы, приставшей к пляжу. После этого оставались пустяки. Он забросил сапоги на дерево, накачался наркотиков, вымазал свои руки кровью подруги и завалился на постель. Все было настолько чудовищно и отвратительно, что я чуть было и…

Раздается вопль дикого зверя, попавшего в капкан.

Песон вскакивает и бросается к двери. Но все предусмотрено — Берю наготове. Что тут начинается!..

Да, это — картина…

Омерзительный Песон получает от Берю хороший удар сапогом. Сапог крепкий, с большим каблуком. Берю снял его, потому что тот жал ему мозоль, а может быть, как раз в расчете на это — в драке башмаки становятся грозным оружием.

Бац! Бац!.. Песон валится, как куль. Теперь он может убедиться, что наш ковер из чистой шерсти.