К моменту прибытия лондонского поезда маленькую станцию окутала лёгкая дымка наступающих сумерек; на перроне стояли лужи, в которых тоскливо отражался свет фонарей. В этих лесистых и болотистых краях осень ощущалась особенно промозглой. Не удивительно, что даже привычные к сырости и туманам лондонцы предпочитали оставаться в уютных купе. С тайным превосходством пассажиры глазели в окна на недавнюю попутчицу, которой не повезло иметь какие-то дела в такой глуши. Кроме неё — сошедшей на маленькой станции женщины с девочкой лет семи — ещё лишь только двое пассажиров покинули вагон. Они решили немного размяться после ужина и вдохнуть свежего воздуха перед сном. Стоило воспользоваться случаем, ведь поезд долго шёл без остановок. В Англии с её культом скорости и экономии времени поезда вообще останавливаются не часто. В моде тут поезда-молнии, старательно выдерживающие одинаково высокую скорость на всём протяжении пути. Даже паровозы в Англии нередко набирают воду не останавливаясь — для этого машинист забрасывает шланг в канаву с водой, которая тянется вдоль рельсов…

Так что грех было после долгого сидения в купе не выйти — пройтись по перрону.

Это была супружеская пара, путешествующая первым классом. Арчибальд Флетчер являлся преуспевающим писателем. Это был безупречного вида джентльмен 28 лет с аккуратно подстриженными рыжими усиками, роста выше среднего. Правда, он был несколько грузноват для своих лет. А дорогая трость с себерянным набалдашником и манера носить монокль в глазу добавляли литератору возраста и солидности.

Его супругу звали Скарлетт Вэй. Она не была похожа на англичанку, ведь англичанки так не одеваются. Во всяком случае, те добропорядочные девушки и матери семейств, которым гораздо важнее, что о них скажут окружающие, чем следовать веяниям сошедшей с ума заокеанской моды. Вместо шляпки молодая женщина повязала на голове тюрбан — наподобие восточной чалмы. Также на ней было длинное пальто, из-под которого выглядывало платье. Именно такой женский силуэт считался самым последним достижением моды и назывался «трубой», потому что одежда напоминала балахон, струящийся от плеч к коленям, без всякого акцента на талии. Скарлетт Вэй не слишком расстраивало, что за экстравагантный вид её частенько называют пугалом. Она вообще мало обращали внимание на то, что о ней говорят другие. Пусть, кому это нравится, продолжают носить длинные волосы и стесняться собственной сексуальности; она же будет коротко стричься, курить, танцевать чарльстон и делать ещё много других «запретных» вещей, которые ей нравятся.

При этом Скарлетт не принадлежала к узкому кругу передовых лондонских модниц, кичащихся своей «продвинутостью» и выставляющих её напоказ. Вэй не стремилась вести богемный образ жизни. Поэтому она с такой лёгкостью покинула Лондон с его шумными удовольствиями ради новых впечатлений и открытий.

Красавицей спутницу писателя назвать было трудно. Впрочем, в облике её присутствовала изюминка. Самым интересным и запоминающимся в этом лице был вздёрнутый носик. Он был несколько длинноват и к тому же чуть заострён к кончику, что могло свидетельствовать о природном любопытстве и живом характере его обладательницы. И глаза её — необычные, ядовито-зелёные — блестели как при начальной степени лихорадки. В отличие от скучающего мужа-флегматика молодая женщина осматривалась с живейшим интересом. Хотя по большому счёту смотреть тут было практически не на что: двухэтажное здание вокзала из красного кирпича был выстроено лет тридцать назад и лишено каких-либо архитектурных изысков. А темнеющая впереди безликая громадина водонапорной башни для заправки паровозов могла заинтересовать разве что специалиста. Всё же остальное пространство вокруг занимала желтеющая «ржавая» трава и неприветливый хмурый лес.

Унылый пейзаж немного оживляла крупная фигура начальника станции в непромокаемом плаще и в форменной красной фуражке. Толстяк важно прохаживался по перрону, помахивая сигнальным фонарём. Проходя мимо парочки, железнодорожник объявил солидным басом:

— До отправления осталось пять минут, — и взглянул с вежливой строгостью, приложив два пальца к лакированному козырьку.

— Тоскливое местечко — неприязненно усмехнулся ему в спину писатель, — одно слово — дыра! Может, вернёмся в вагон, Скалли? Ведь ты ещё немного покашливаешь. — Супруг заботливо накинул на плечи жены тёплую шаль, которую предусмотрительно захватил из купе, после чего взял Вэй под руку.

— Подожди, Арчи, — остановила его женщина. — Ты слышишь?

Мужчина удивлённо поднял голову. В самом деле, как это он раньше не обратил внимания на заунывный гул, плывущий в воздухе откуда-то из-за леса.

— Колокольный звон? Будто хоронят кого или чума… — с тревожным недоумением произнёс писатель и невольно поёжился. И одновременно порадовался тому, что сейчас они вернутся в вагон и всё пойдёт своим чередом, как и было запланировано. Но в голову Скарлетт уже пришла одна из её сумасбродных идей:

— Послушай, Арчи, почему бы нам не остаться здесь, — внезапно предложила она.

— Ты серьёзно? — не поверил он. — У нас же забронированы места в пансионате!

— И что нас там ждёт? — поинтересовалась она со скепсисом. — Жизнь по расписанию? С пятиразовым питанием и набором процедур; игрушечный вид из окна и одни и те же пустые ничтожные разговоры с такими же санаторскими тюленями. А что в результате, милый? Ещё пара лишних килограммов, регулярные продолжительные эрекции и хороший цвет лица. Но разве ты этого ищешь? Ты же сам твердишь мне последние полгода, что тебе необходимо набраться свежих впечатлений, растормошить себя, чтобы вновь поймать вдохновение…

— Всё так… — качнул головой писатель и с опаской покосился на темнеющий лес, куда вела единственная дорога со станции…

Этот маленький городок, а точнее непомерно разросшаяся деревня, — затерявшая глубоко в полях и лесах графства Ноттингемшир, — вначале показался прибывшим накануне путешественникам не слишком гостеприимным местом. Время было ещё не ночное, а на улицах ни души. Городок словно затаился. Можно было подумать, что после захода солнца всё здешнее население переходит на осадное положение. Хозяин единственного постоялого двора долго с подозрением осматривал визитёров через зарешёченную прорезь в обитой железом массивной дубовой двери, прежде чем загремел отпираемыми засовами.

Впрочем, гостиница оказалась не такой уж плохой. Обхождение с гостями со стороны хозяина и его жены было подчёркнуто предупредительным, бельё чистым, а еда по-домашнему вкусной. Разве что мебель в номере была простоватой — фабричного производства; некоторые предметы и вовсе изготовлены не из настоящего дерева, а из эрзац-материалов и крашеного гипса. Впрочем, это были мелочи. Зато стены комнаты украшали пёстрые узоры и пейзажи в рамках, в оконное стекло были вставлены цветные витражи под старину, а изголовье кровати обшито цветной тканью. Благодаря этому утром, когда сквозь щёлочку в занавесках проник солнечный лучик и осветил просторную, с любовью к гостям обставленную комнату, она заиграла всеми цветами радуги. Настроение писателя и его жены стало превосходным. Вскоре в дверь вежливо постучали и пригласили постояльцев на завтрак.

В столовой супругов ожидал накрытый стол. Хозяйка — пожилая, но бодрая леди — сама взялась ухаживать за гостями. Видно приезжие из столицы не часто баловали городок своими посещениями.

Хозяйка расспрашивала о жизни в Лондоне и охотно отвечала на вопросы постояльцев. За окнами как раз двигалась странная процессия: человек тридцать горожан, — двое верхом, остальные пешие, — одеты так, словно направляются на охоту. Вот только вместо оживления и весёлости на лицах странная озабоченность. Люди шагали практически молча, слышен был лишь стук башмаков по брусчатке, да позвякивание амуниции и оружия. Словно движется военный отряд.

— Вчера после обеда старшая дочь хозяина поместья отправилась как обычно на конную прогулку, но не вернулась до захода солнца, — вздохнув, пояснила хозяйка, тоже сделавшись озабоченной. — Люди у нас неравнодушные, почти всё взрослое население отправляется прочёсывать окрестные леса.

— А далеко ли отсюда поместье? — поинтересовалась Скарлет.

— Всего полторы мили.

— И когда об исчезновении юной графини стало известно в городе?

— Так вчера же и стало — бесхитростно ответила хозяйка. — От графа прискакал его слуга и просил помощи у нашего мэра.

— Отчего же поиски не начали немедленно? — удивился писатель, намазывая на кусок хлеба клубничный джем. — А если бедняжку сбросила лошадь и она утратила возможность передвигаться самостоятельно. Разве разумно было оставлять её до утра в лесу?

Хозяйка смутилась. Она вдруг вспомнила о необходимости срочно вернуться на кухню и, извинившись, тотчас удалилась.

— Тебе на кажутся здешние нравы несколько странными? — понизил голос Арчибальд. — По ночам аборигены прячутся в своих домах и лишь с восходом солнце в них просыпаются христианские добродетели.

Старшая дочь хозяина поместья графа Уильяма и его супруги Элизабет Ланарков Анна была девушкой самостоятельной и своенравной. Поэтому когда она не вернулась вовремя с конной прогулки, то у её близких это не вызвало немедленной паники. Анне могла неожиданно прийти в голову мысль отправиться к приятельнице за пятнадцать миль, или она могла также остаться у кого-то из знакомых в городке. Правда, по заведённому в семье правилу дочь обязана была в таком случае позвонить и предупредить родителей, однако телефон молчал.

Когда солнце уже почти скрылось за лесом, в поместье вернулась Клеопатра — кобыла Анны. Лошадь словно обезумела: таращила глаза, хрипела, вся морда чем-то испуганного животного была в пене. Её долго не могли поймать, а после успокоить. Вот тогда-то родители по-настоящему испугались. Граф поднял слуг; вооружившись факелами, они отправились на поиски. Но найти пропавшую девушку удалось только к обеду следующего дня, когда прочёсывать окрестности вышли полторы сотни горожан. Глазам людей предстала страшная картина…

Труп обнаружили всего в пятистах ярдах от замка. И хотя минувшей ночью граф со своими людьми проходили тут поблизости, никто не заметил в пляшущем свете факелов тело в траве. Слишком уж мало поисковиков приходилось вначале на огромную территорию, которую предстояло как можно скорее обследовать.

Мёртвая девушка лежала навзничь с широко открытыми глазами, в её остекленевшем взгляде застыл ужас. Лицо погибшей было абсолютно — алебастрово белым; правильные черты его застроились, стали резче, отчего создалось большое сходство с холодной мраморной скульптурой. Сходство дополнялось ледяной кожей, чей мертвенный холод ощущался даже на расстоянии. Костюм для верховой езды на груди и животе покойницы, как и земля вокруг пропитались кровью, вытекшей из огромной раны на шее. Огненно-рыжие волосы широкой аккуратной волной разлились по пожухлой траве. Неподалёку валялась шляпка.

Вблизи тела на мрачное пиршество собралось полдюжины крупных упитанных воронов. Один из них как раз нацелился своим длинным изогнутым клювом в глаз покойнице, но был убит выстрелом из ружья. Остальные стервятники с недовольным карканьем улетели прочь.

На место преступления был вызван полицейский констебль Пит Север. Лицо служаки было усыпано крупными рыжими веснушками, рыжие волосы стояли коротким ёжиком; кожа имела красноватый оттенок, черты лица были резкие. Одним словом это была типично ирландская физиономия. Коренастый, бравый, подтянутый мужчина средних лет, уже много повидавший за время своей службы, которую двадцать лет назад начинал в неспокойном Дублине, — вот таким был местный полицейский. Но даже он был смущён и озадачен тем, что увидел.

Горло жертвы было не просто рассечено или распорото, из него вырвали огромный кусок плоти. Констебль не мог представить себе оружие, которое могло оставить столь чудовищную рану. К тому же у бедняжки была отгрызена левая нога, чуть пониже колена. «Нет, человек на такое не способен. Тогда кто? — размышлял Север. — Ведь в здешних лесах давно не осталось хищников, которые могли бы угрожать людям? Правда люди графа видели кого-то ночью — тёмная тень блеснула во мраке глазами и молниеносно исчезла, не позволив приблизиться к себе, чтобы рассмотреть».

К сожалению, при всей своей наблюдательности констебль не мог отыскать следов убийцы, ибо многочисленные зеваки вытоптали всё вокруг. Словно стало бизонов прошлось. Конечно, он принял меры, но они явно запоздали.

Подошедший здешний доктор Эдмунд Йейтс нырнул под верёвку, ограждающую место преступления от зевак, присел над трупом, долго осматривал его, даже натянул на руку резиновую перчатку и запустил пальцы в рану. Констебль с надеждой ждал, что он скажет, но его ожидало разочарование. Йейтс не только не внёс хоть немного ясности в обстоятельства гибели несчастной, а лишь умножил число вопросов, заявив, что так как тело сильно обескровлено, то он затрудняется даже примерно сказать, как давно могла наступить смерть. Что же касается характера раны и способа совершения убийства, то здесь доктор и вовсе предпочёл не давать поспешных комментариев. Встав с корточек, Йейтс отошёл от тела с абсолютно непроницаемой физиономией.

На помощь городскому полицейскому неожиданно пришёл глава местного охотничьего клуба Гуго Дегриль:

— Разве ты ещё не слышал, Пит, про сбежавшую большую кошку из бродячего зверинца? — охотник сделал изумлённое лицо.

Оказывается, трагедия произошла ещё два дня назад в городке, что находился в семнадцати милях отсюда. Молодой уборщик допустил грубую оплошность и был убит дикой кошкой — то ли рысью, то ли пумой, то ли леопардом. Вырвавшись из клетки, ловкая тварь сумела уйти от тамошних охотников с их собаками и уже несколько дней скрывается в окрестных лесах.

— Похоже, у нас большие проблемы, — заметил стоящий поблизости молодой человек. Он постоянно держал ружьё наготове и тревожно всматривался в глубину чащи. — Зверь, выросший в неволе, не имеет охотничьих навыков, чтобы самостоятельно выживать в природе, — рассуждал парень. — Дикого зверя ему не добыть, поэтому он вынужден будет искать более лёгкую добычу. А человека убить гораздо проще, чем косулю или кабана.

То, что констебль Север был не в курсе столь серьёзного происшествия, было вполне объяснимо, ведь как раз последние два дня он находился в отъезде по служебным делам. Но Дегрилю было приятно выставить полицейского в глупом виде. Они конфликтовали: констебль подозревал Дегриля в браконьерстве и не раз обещал при свидетелях, что обязательно поймает его с поличным и предаст суду. Но пока у полицейского руки были коротки. А в создавшейся ситуации «страж порядка» и вовсе выглядел жалким, ибо в одиночку был бессилен покарать убийцу и защитить горожан от новых нападений.

Квадратное бульдожье лицо почётного председателя городского охотничьего клуба Гуго Дегриля расплылось в самодовольной улыбке:

— Как я понимаю, вся надежда на меня и моих стрелков, не так ли, господин констебль?

Внешне охотник сильно смахивал на пирата — своей серьгой в правом ухе, маленькой косичкой на затылке и хриплым басом. Нос у него был мясистый и сизый от частых возлияний, щёки отвислые, в красных прожилках; глаза навыкате. Полицейский констебль неприязненно взглянул ему в глаза, но вынужден был попросить Дегриля немедленно собрать своих охотников, чтобы как можно скорее загнать и пристрелить людоеда, пока он не натворил новых дел.

— Хорошо, я завалю эту бестию, — небрежно, и так, чтобы его услышали все, пообещал охотник, — но прежде вы должны публично просить у меня извинения.

Сразу стало тихо. Даже сосредоточенно снимающий по просьбе полиции место преступления городской фотограф прервал свою работу, с напряжённым любопытством ожидая, чем кончиться дело.

— За что я должен перед вами извиняться?! — в недоумении, раздражённо пожал плечами рыжий страж порядка.

— За ваши оскорбительные подозрения в мой адрес, сэр. Я хочу, чтобы вы при всех признали, что незаслуженно называли меня браконьером… Я ведь прекрасно понимаю тебя, Пит, — Дегриль снисходительно ухмыльнулся собеседнику в полицейском шлеме, — настоящие преступники в нашем сонном городишке не водятся, а заслужить сержантские нашивки к пенсии ой как хочется.

Констебль строго посмотрел на охотника:

— Дегриль, не забывайтесь! Вы должны убить зверя, потому что это ваш гражданский долг.

— Прежде извинитесь, и тогда я сделаю, что обещал — Охотник скрестил руки на груди и насмешливо ждал. Вид растерявшегося констебля был настолько забавен, что если бы Гуго не видел это растерзанное юное тело на земле, он бы хохотал сейчас до упаду. Но он не стал хохотать, а, наоборот, пояснил очень серьёзно: — На кону моя честь.

— Хорошо, я признаю, что, возможно, поторопился с выводами на ваш счёт, — выдавил из себя полисмен. — А теперь идите.

— Слушаюсь, сэр, — охотник шутливо приложил два пальца к козырьку своей кепки и повернулся к соратникам по охотничьему клубу:

— За работу, мальчики! Нафаршируем кошечку свинцом!

— Ну, как тебе? — писатель оторвался от вставленного в каретку печатной машинки листа и повернулся к лежащей в постели жене. В приятном возбуждении толстяк слегка похлопал себя по голому животу, после чего поинтересовался, не осталось ли у них что-нибудь от ужина.

— Да завязка недурна — осторожно похвалила Скалли. Она сидела на кровати, подложив под спину несколько подушек и закутавшись в одеяло. После приёма порошка ей стало значительно лучше — кашель и головная боль почти прошли, появилось настроение. Однако Вэй намеренно довольно сдержанно отреагировала на прочитанный ей кусок.

— Что-то я не слышу в твоём тоне энтузиазма, — недоумённо, даже с лёгкой обидой, попенял жене мистер Флетчер. Он поднялся со стула, раздражённым жестом запахнул на себе плюшевый халат и подвязался кушаком, после чего недовольной походкой прошёлся по комнате — весь такой домашний в своих шлёпанцах, отороченных лебяжьим пухом и в ночном колпаке, — что Скарлетт потребовалось сделать над собой усилие, чтобы оставаться серьёзной:

— А ты чего ждал? Что я снова заранее начну расточать тебе комплименты? Нет уж, милый! Больше я такой глупости не совершу. Тебе опасно выдавать похвалы авансом. Ты, наверное, уже забыл, с каким трудом в прошлый раз мне удалось вытащить тебя из того благодушного настроения, в которое ты погрузился. За полгода не осилил даже главы! Зато на посещения ресторанов и прочих увеселительных заведений за этот срок было потрачено три тысячи фунтов.

— Согласен, в прошлый раз я непозволительно расслабился. Но на этот-то раз дело пошло бойко — первая глава уже почти у меня в кармане! — возразил молодой мужчина. — И она мне нравится. Да и другим тоже понравится. Стоит читателю открыть книгу, и он уже не сможет вернуть её обратно на полку. Разве я не заслуживаю хотя бы поцелуя?

Скарлетт пожала плечами:

— Подумаешь, сбежавший из клетки зверь загрыз случайно подвернувшегося ему олуха! Таких случаев десятки. Публику этим не удивишь. Для стоящего романа этого маловато.

Арчи удивился:

— Но ты же сама затащила меня в здешнее захолустье! Я был уверен, что мы, наконец, поймали удачу за хвост. Разве это не так?

— Возможно, — уклончиво согласилась Вэй. — Но представь: завтра сбежавшую кошку подстрелят и притащат в деревню. Ты подробно опишешь мстительный восторг местных жителей, похороны невинной жертвы. А дальше-то что? Снова будешь мучительно выжимать из себя более-менее съедобное продолжение, и мечтать поскорее поставить финальную точку, чтобы вырваться из рабства, в которое сам же себя загнал? С тобой ведь так всегда, — ласково пожурила мужа Вэй, — ты словно маленький ребёнок, который поначалу очень радуется новой игрушке, однако быстро теряет к ней всякий интерес.

Арчи нахмурился и мрачно буркнул:

— Словно с размаху об стену. Могла хотя бы подождать с критикой до утра, позволить заснуть спокойно — он вздохнул: — И почему я женился на такой умной и безжалостной особе?

— Потому что ты слишком требователен, милый, — проворковала Вэй. — Тебе ведь нужна не просто жена, а мама, редактор-секретарь, а ещё любовница и сиделка. Хотя с дурой, безусловно, было бы проще и комфортней.

На самом деле они были прекрасной парой. И дело было не только в страсти, а, прежде всего в том, что они прекрасно дополняли друг друга. Когда они были вдвоём, Скарлет часто звала мужа мой Darling floppy (Милый увалень), но при этом всегда отдавала должное его уму, благородству, трудолюбию. А главное, они действительно любили друг друга.

Хотя, с точки зрения британских законов, брак их считался фиктивным, ведь официально Скарлетт всё ещё считалась женой другого мужчины, с которым никак не могла оформить развод. Просто путешествуя по Италии, они с Арчи оказались в Венеции, где и обвенчались в прекрасном храме. Тем не менее, продолжающаяся любовная идиллия отнюдь не мешала этим двоим время от времени вступать в серьёзные споры и даже подолгу дуться на партнёра.

Разочарованный мужчина хмуро оглядел освещённую ночной лампой комнату, покосился в тёмное окно, и недоумённо проворчал:

— Тогда зачем мы здесь?

— За вдохновением, милый! За вдохновением… Писатели — те же старьевщики — скитаются вечно в надежде отыскать в старой рухляди и помоях что-нибудь стоящее.

То обстоятельство, что погибшая девушка являлась дочерью пэра Англии, члена Королевского совета и комитета Адмиралтейства имело серьёзные последствия. Расследовать дело из Лондона был откомандирован старший инспектор детективного отдела Скотланд-Ярда. Хозяин поместья выслал за высокопоставленным сыщиком на железнодорожную станцию свой «Серебряный призрак». Помимо шофёра в автомобиле находился секретарь графа, вооружённый двумя пистолетами — на тот случай, чтобы с гостем ничего не случилось по дороге.

Вначале столичный следователь заехал в город и имел короткую беседу со здешним мэром. После лёгкого завтрака на квартире у градоначальника он в сопровождении местного констебля и всё того же графского секретаря отправился на место происшествия…

Старший инспектор — крупный мужчина с широким румяным лицом и сонными глазками — молча и как будто рассеянно кивал большой головой в шляпе-котелке, поглаживая большим и указательным пальцами огромные усы, делавшие его похожим на толстого моржа, случайно вылезшего на берег и напялившего одежду.

— Очень хорошо, Север, — сказал он, когда констебль закончил доклад. — Вы проявили максимум распорядительности, особенно важно, что вы привлекли здешнего фотографа и организовали поиски по горячему следу. Я отмечу это в своём докладе.

— Думаю, сэр, в ближайшие часы убийца будет обнаружен, — добавил окрылённый столь высокой оценкой констебль. — Поисковую партию возглавляет лучший охотник во всём графстве. Я рассчитывал управиться к вашему приезду, но уж очень много туману нагнало с реки.

Лондонец снова кивнул и внимательно взглянул в ту сторону, откуда доносился собачий лай. Но из-за серой почти непроницаемой дымки нельзя было ничего разглядеть даже в десяти шагах.

— А ваши охотники из усердия не перестреляют друг друга в таком тумане? — с некоторым сомнением осведомился сыщик.

— Я проинструктировал их на этот счёт — в соответствии с уставом криминальной полиции — поспешил заверить начальство констебль. Втайне он опасался, что вскроются допущенные им просчёты, которых было немало. Если же станет известно, что пропавшую графиню по-настоящему стали искать с большим опозданием, то может разразиться грандиозный скандал.

Лондонец посмотрел на провинциального служаку чуть насмешливо, как смотрит учитель на ученика, берущегося самостоятельно объяснять новый урок.

— Вы полагаете этого достаточно, Север? — басовито хмыкнул он, доставая из кармана своих необъятных штанов массивный портсигар, дешевую подделку под старинное серебро. — Угощайтесь.

Север с благодарным кивком осторожно вытянул топкую сигарку, но прежде чем прикурить самому услужливо протянул зажженную спичку детективу. Стоящий поблизости секретарь графа Пэрси Кендалл неприязненно наблюдал эту сцену. Это был нескладно сложенный долговязый парень с умным лицом и цепким взглядом. Пэрси был в строгом тёмно-сером костюме, в руках он держал томик библии в кожаном переплёте, отчего его можно было принять за викария. С растущим разочарованием Кендалл рассматривал эксперта полиции, про себя поражаясь, как такому на вид недалекому и самодовольному типу удалось дослужиться до столь высокого чина, предполагающего виртуозное умение ловить самых опасных преступников, отличающихся изобретательностью и ловкостью. Ведь лондонец даже толком не осмотрел место преступления и не выразил желания расспросить никого из местных жителей. Он едва взглянул на мёртвую девушку, и казалось, сразу потерял к ней всякий интерес. Хвалёный сыщик не задал ни одного вопроса доктору Эдмунду Йейтсу, который осматривал тело несчастной, полностью удовлетворившись его пояснениями относительно состояния трупа и официальным письменным заключением. Складывалось впечатление, что заезжий господин заранее принял единственную предложенную версию преступления и торопится скорее вернуться обратно в Лондон…

Впрочем, возможно не стоит так спешить с выводами, ведь первое впечатление часто бывает обманчиво. Пэрси всё ещё ждал от лондонской знаменитости, о чьих блестящих расследованиях читал в газетах, неожиданных шагов.

— Значит, констебль, вы полагаете, что ваши люди прикончат сбежавшую рысь уже сегодня, и спокойствие будет восстановлено? — уточнил детектив, прищурившись от табачного дыма.

— Думаю, да, сэр…

Тут констебль Север на миг замолчал. Внезапная мысль, пронесшаяся у него в голове, заставила отца четверых детей, примерного семьянина, бросить полный тревоги взгляд в сторону смутно темнеющего в тумане леса. Пит вспомнил вчерашний разговор с женой. Берта сказала, что коль ему по службе не положено верить в древние легенды, то уж она-то не собирается рисковать детьми. И потому отправит их к своей сестре на побережье, пока не будет полностью уверена в их безопасности. Да Север и сам втайне всегда относился к местной легенде очень серьёзно. Тем не менее, констебль как можно увереннее повторил начальству:

— Да, сэр, я не сомневаюсь в Дегриле и его парнях. Они ещё до захода солнца поставят в этой истории точку.

Детектив довольно хмыкнул и пообещал:

— Что ж, если это произойдёт, я доложу министру, что вы оказали мне большую помощь в расследовании. Кроме того, о результатах дела наверняка будет доложено Его Величеству.

При этих словах констебль подобрался и вытянулся в струну. Он был истинным англичанином (хоть и ирландцем), а потому любое упоминание о короле и его высочайшем семействе вызывало в нем уважение и даже внутренний трепет.

— Продолжайте следить за обстановкой, констебль, — распорядился на прощание детектив, направляясь к машине, чтобы ехать в имение к графу: возле камина за чашечкой чая гораздо приятнее расспрашивать хозяина о последних днях жизни его дочери, чем ползать с лупой в руках по мокрой траве, выискивая неучтённые улики.

Хозяин магазинчика по продаже сувениров был инвалидом недавней войны. Потерянная на фронте нога и частые приступы астмы, — как напоминание о пережитой газовой атаке, — не позволили ему вместе со всеми участвовать в поисках пропавшей девушки. Но в знак траура по бедняжке Анне мужчина пришил чёрную ленточку на лацкан своего пиджака.

Тем не менее, бизнес есть бизнес, и торговец очень старался заинтересовать своим товаром редких посетителей. В кои веки к нему заглянули настоящие туристы! Он просто из штанов выпрыгивал, стараясь что-нибудь им продать. Поскрипывая протезом, хозяин ковылял вслед за гостями и предлагал парочке то кружку с гербом города, то фарфоровые тарелки с изображениями старинного собора с высокой колокольней и здания ратуши с башенными часами — главных здешних достопримечательностей.

В конечном итоге Арчибальд приобрел себе брелок для карманных часов и пивную кружку. Скарлетт же приглянулось блюдце с радующим глаз рисунком мельницы на фоне идиллического сельского пейзажа, а также изящные фарфоровые фигурки юной пастушки и её ухажёра-трубочиста — всё местного кустарного производства. Это ведь не то, что бездушные фабричные изделия, наводнившие британский рынок.

Довольный хозяин вслед за покупателями вышел на улицу. И тут Скарлетт обратила внимание, что бронзовый дверной молоток при входе в магазин имеет форму волчьей головы с оскаленной пастью. Она бы вероятно не придала этому особого значения, если бы ещё раньше они с Арчи не заметили, что изображение волка в разных вариациях встречается тут буквально на каждом шагу. Даже крышу трактира под добродушным названием «Весёлый кролик» венчал флюгер в виде почему-то стоящего на задних лапах волка.

— Это что — дань старинным суевериям? — американка с улыбкой кивнула на прибитый над дверью дома напротив через улицу щит с изображением всё того же лесного хищника. Хозяин очень серьёзно ответил, что точно такие же прибиты тут почти над каждой дверью.

— В этом мире порой случаются странные и прискорбные события, которые наука сочтёт за предрассудки, — немного смущённо продолжал лавочник. — Но для нашего города это проклятие, о котором помнят уже на протяжении многих поколений.

Прочитав живейший интерес на лице привлекательной молодой туристки, разговорчивый инвалид поведал гостье местную легенду. Когда-то очень давно хозяин здешнего поместья положил глаз на красивую жену жившего пососедству дворянина. Будучи человеком грубым и вероломным, а также начисто лишённым страха даже перед гневом Всевышнего, предок нынешнего графа и лорда Уильяма Ланарка обманом заманил соседскую чету на свою территорию. Ночью после пира в замке на гостя внезапно напали слуги графа. Однако угодившему в ловушку соседу каким-то чудом удалось вырваться из западни с горсткой своих людей. Они попытались спрятаться от погони в лесу, но работающие в поле крестьяне заметили их и выдали своему сеньору. В коротком ожесточённом сражении полегли слуги соседа.

По легенде перед гибелью жертва вероломного обмана в одиночку дрался против пятнадцати вооружённых слуг графа и убил шестерых из них, пока не сломал свой меч. Покрытого ранами, но ещё живого его утопили в болоте. Щит убитого им дворянина с изображением волка на гербе граф повесил в главном зале своего замка над камином. Но главным трофеем стала красавица жена соседа, которую аристократичный разбойник превратил в свою наложницу. И всё бы сошло ему и его подручным с рук, если бы спустя какое-то время из леса не стал появляться огромный волк и наводить ужас на всю округу.

— Тот щит по-прежнему висит в поместье лорда, построенном на месте бывшего замка. По преданию волк не тронет лишь того, над чьей дверью увидит свой знак — заключил свой рассказ лавочник.

— Забавная история, — из вежливости произнёс Арчибальд, хотя на самом деле боролся с сильным желанием зевнуть.

— Вы полагаете, что это просто история? — лавочник пристально посмотрел в глаза писателю. Арчи смутился и взглянул на супругу. Скалли легко выручила мужа, простодушно запричитав:

— Какие страсти, не правда ли, милый! Просто Шекспир! Нам обязательно надо приобрести что-нибудь на память об этом волчище.

Гуго Дегриль сдержал данное констеблю слово. Он выследил со своими людьми сбежавшую кошку и сумел прикончить её. Пятнистую тушу ягуара торжественно внесли в город на длинном шесте и подвесили за задние лапы к перекладине над входом в кабачок, где обычно охотники обмывали свои трофеи. Была устроена грандиозная попойка. Выкрикивая многочисленные тосты и позвякивая кружками, охотники шумно отмечали успех. Время от времени из дверей трактира появлялся кто-нибудь из стрелков, пошатываясь, подходил к зверю и рассматривал его остекленевшие глаза, желтые с черными лучами, отходившими от зрачка; уважительно трогал длинные острые клыки.

Вокруг собралась толпа зевак. Когда из кабака появился сам главный герой, его встретили аплодисментами и приветственными выкриками. Дегриль принимал почести как должное. Он слегка поклонился публике и сделал изящный жест рукой в знак благодарности.

Внезапно над хором славословий вознёсся мятежный голос:

— Так поступают лишь негодяи!

Толпа почтительно расступилась перед невысокой темноволосой девушкой с еще не успевшими угаснуть летними веснушками, рассыпанными по всему лицу. Выглядела она абсолютно незатейливо, так одеваются фабричные работницы, телефонистки или домашняя прислуга. Тем не менее, никто почему-то не одёрнул юную скандалистку, не призвал уважать почтенного защитника города.

Находившаяся в толпе Скарлетт удивлённо разглядывала ниспровергательницу кумиров: ладно сложенная и одновременно лёгкая, цветущее здоровьем лицо простой сельской жительницы. А на лице — глаза, огромные, в длинных ресницах, распахнутые навстречу миру. По сравнению с похожим одновренно на бульдога и пирата громилой-охотником «сельчанка» выглядела хрупким мотыльком. Тем не менее, при её появлении местная знаменитость явно струхнул: глаза Дегриля забегали, на лице появилось выражение, какое бывает у того, кому срочно требуется подыскать себе необходимые оправдания.

Девушка подошла к стоящей тут же телеге и откинула брезентовый полог. Под ним, помимо множества подстреленных фазанов, кроликов и прочей живности, скрывались ещё полторы дюжины убитых лисиц с роскошными огненно-рыжими хвостами. Туши были небрежно свалены в кучу. С полными слёз глазами девушка без малейшей брезгливости, а с трогательной нежностью взяла в руки голову одной убитой лисицы. Даже после смерти из глаз зверя текли слезы. Это было удивительное и настолько печальное зрелище, что многие женщины и дети тоже заплакали. Даже мужчины выглядели смущёнными. Скарлетт почувствовала, что у неё тоже запершило в горле и стали мокрыми глаза.

— Вы убийца, Дегриль! — с презрением объявила девушка, глядя прямо в глаза охотнику. — Вы воспользовались случаем и устроили в лесах моего отца очередную бойню. — Эмоции сострадания и боли отражались на её лице, в глазах.

— Это ещё надо доказать! — прорычал Дегриль. Высокий и массивный, с грубым лицом и голосом, с отрицательной харизмой убийцы, он сразу подавлял любого, но только не эту девушку, которая бесстрашно смотрела на возвышающегося над ней голиафа. И охотнику пришлось оправдываться!

— Я убил лис в другом месте. Главный егерь вашего отца может это подтвердить… Послушайте леди, прошли времена норманнского Лесного кодекса времён Вильгельма Завоевателя, когда достаточно было подозрения в браконьерстве, чтобы повесить любого на ближайшем суку.

Неизвестно откуда, точно из земли вырос констебль, не спеша, с сохранением подобающего спокойствия он приблизился к участникам конфликта, достал блокнот, в который был вложен карандаш, и вежливо поинтересовался, что ту происходит. Потом предложил посторонним разойтись, чтобы не мешать следствию…

В этот момент к охотнику подошёл один из его товарищей, которому громила вполголоса стал сыпать угрозами в адрес девчонки. Вэй стояла неподалёку и всё слышала. Приятель охотника удивился: девчонка же из Ланарков!

— Я знаю, — злобно ответил ему «пират», — и всё равно пусть лучше не связывается со мной.

— …Это Клэр — младшая дочь графа, — пояснила писательской паре маленькая старушка в огромной старомодной шляпе, в мешковатом платье и с тремя маленькими комнатными собачонками на поводках. Старушке оказалось по пути с гостями городка. — Добрая душа! — рассказывала пожилая собачница. — Уж будьте уверены, юная леди Ланарк позаботится о всякой заболевшей птахе или потерявшем мать лесном детёныше, коль им повезёт вовремя попасться ей на глаза. Пожилой граф прежде сам был страстный охотник, но похоже и ему при таком ангельском ребёнке стало совестно убивать и калечить зверей ради пустой забавы.

Арчи и Вэй были впечатлены. По скромной одежде девушки — грубой шерстяной юбке, вязаной кофточке и простых сапожках — никак нельзя было догадаться, что защитница зверей — представительница одной из самых родовитых и богатейших семей королевства!

Но больше всего Скарлетт и её мужа озадачило, почему юная графиня как будто даже не взглянула в сторону убитого ягуара. Всё же зверь был повинен в смерти её сестры. А обвинённый этой Клэр в жестокости Дегриль всё-таки как-никак отомстил за гибель близкого ей человека. Но пожилая собачница скептически фыркнула:

— Вы думаете кто-то всерьёз поверил, что почти ручная кошка убила леди Анну?! Старшая графская дочь была не чета своим сёстрам, — настоящая Диана-охотница! Скорее она сама бы прикончила пуму.

— Почему тогда все так рукоплескали охотнику? — удивился Арчи. Бабулька вздохнула и произнесла с непонятной обречённостью:

— А что нам остаётся! Всем хочется верить, что страх больше не вернётся.

Траурная процессия медленно двигалась от ворот вглубь кладбища мимо каменных крестов и массивных мраморных обелисков. Гроб из чёрного морёного дуба несли на плечах восемь молодых мужчин — с непокрытыми головами и во фраках.

Покойница лежала на белом атласном ложе в подвенечном платье, красиво уложенные волосы её были украшены венком из живых белых роз, кожа выглядела розовой и тёплой. Казалось, она всего лишь уснула. Хозяин похоронной конторы «Крамер и сыновья» 47-летний мистер Филипп Крамер очень постарался с помощью грима и краски вернуть покойнице прижизненную красоту и скрыть полученное ею увечье. Он также пригласил первоклассного парикмахера. В результате леди Анна, по мнению Крамера, выглядела «даже лучше, чем при жизни».

Мать покойной — графиня Элизабет Ланарк едва могла идти, её приходилось поддерживать под руки. Тяжёлая болезнь в последнее время сильно состарила эту прежде весьма привлекательную и темпераментную женщину, а внезапно поразившее их с мужем страшное горе буквально подкосило её. На отпевании в городском соборе графиня упала в обморок. Доктору Эдмунду Йейтсу удалось привести даму в чувство лишь дав ей вдохнуть ароматической соли. После этого миссис Элизабет сумела взять себя в руки и далее держалась с поразительной стойкостью. Ни одной слезинки не появилось на её щеках даже во время последних минут прощания с дочерью. Лишь во время речи священника городской церкви, преподобного Альберта Джонса, когда викарий сравнил её Анну с ангельским созданием, которому место в раю, а не на грешной земле, она вдруг обвела всех изумлённых взглядом, словно очнувшись и плохо понимая, что тут происходит.

Но более всех присутствующих поразил своим поступком жених покойницы, молодой человек в форме лейтенанта королевского военно-воздушного корпуса. На отпевание он явился с опозданием. Сразу прошёл к гробу, будто не замечая никого вокруг себя. При его появлении в храме по рядам присутствующих прошёлся осуждающий шепоток. Да и на кладбище лётчик вёл себя странно: держался особняком; пока другие произносили пышные речи, он переминался с ноги на ногу и не спускал завороженного взгляда с такого живого лица своей возлюбленной. Было прохладно, задувал пронизывающий до костей ветер, а лётчик был в одном тонком мундире, без шинели. Он словно не замечал холода, хотя губы его посинели. Но когда гроб уже занесли в склеп, лётчик неожиданно вышел вперёд, и вдруг веско пообещал в полный голос:

— Мне всё равно, кого считают виновным в гибели моей невесты. Я не верю никому.

Это прозвучало, словно вызов здешнему обществу и одновременно обвинение всем присутствующим, что многих покоробило. Но лейтенанту было на это плевать, так что он продолжил:

— Поэтому пусть тот, кто убил мою любовь, знает: где бы он ни находился, к каким бы презренным уловкам не прибегал, я не успокоюсь, пока не узнаю всей правды. Клянусь, что истинный убийца тоже окажется в могиле!

С кладбища все (кроме лейтенанта, которому дали понять, что в поместье он нежелательная персона) отправились на поминальный ужин. Лишь агент Скотланд-Ярда, сославшись на срочные дела, решил откланяться:

— Я уезжаю со спокойной совестью, ибо зло уничтожено, — объявил детектив, крепко пожимая руку графу на прощание. Затем, повернувшись к графине и её дочерям, мордатый господин старший инспектор почтительно поклонился им и приподнял котелок: — Ещё раз примите мои соболезнования, и можете быть уверены: больше вашей семье ничего не угрожает.

С собой сыщик увёз большой ящик с тушей убитого ягуара.

В дверь комнаты постучали. Скалли открыла, перед ней стояла две девушки — одна лет двадцати, стройненькая фигурка, хорошенькое личико обрамлено каштановыми волосами, её чёрное траурное платье было пошито по последней моде. Впрочем, стиль её скорее можно было считать полутрауром, ибо наравне с чёрным цветом платья, барышня позволила себе весьма оригинальное украшательство — её шляпка с чёрной тончайшей сетчатой вуалью на лице была украшена чучелом «райской» птицы.

В руках она держала симпатичную собачонку, кажется породы шпиц, отличающуюся нежной и красивой шерстью.

Вторая гостья была года на три помладше и держалась скромно. Вэй с удивлением узнала в ней дерзкую особу, устроившую недавно публичный разнос здоровяку-охотнику из-за убитых им лисиц. Однако на этот раз говорила в основном та, что держала собачонку на руках:

— Я имею честь и удовольствие разговаривать с миссис Скарлетт Флетчер? — подняв с лица вуаль, осведомилась она безукоризненно вежливо, однако Скалли ощутила высокомерие. К тому же незнакомка недоумённо оглядела костюм американки — как настоящая модница эпохи джаза Скарлетт любила щеголять (причём не только дома, но и отправляясь на прогулку) в свободном костюме чем-то напоминающим «вечернюю пижаму» или японское кимоно.

— Да, Скарлетт это я, но моя фамилия Вэй.

Во взгляде гости появилась растерянность, казалось, услышанное поставило её в тупик, и она не знала, что ей теперь делать — немедленно развернуться и уйти или же всё-таки продолжить неудачно начавшийся разговор. В конечном итоге, барышня выбрала второе:

— Простите, но разве вы не жена писателя Арчибальда Флетчера?

— Мы женаты полуофициально, — небрежно ответила Скалли и в свою очередь осведомилась:

— Простите, а вы кто?

Визитёрша гордо вскинула голову:

— Я Флора Ланарк, дочь графа Уильяма Ланарка!.. А это моя сестра Клэр, и «Принцесса», — последнее относилось к её собачке.

— Очень приятно.

— Дело в том, что мы узнали, что в наш город приехал знаменитый писатель Арчибальд Флетчер, автор «Авроры» и «Двух недель в аду» — продолжила Флора.

В эту минуту в комнату вошёл вернувшийся с прогулки Арчи. Он вошёл, побрякивая перчатками, как подобает истому британскому джентльмену и «звезде». Да ещё и насвистывая себе под нос модный мотивчик. При его появлении будто подёрнутые коркой льда глаза юной графини заблестели. Арчи вежливо поклонился незнакомкам и вопросительно посмотрел на жену. Вэй пояснила:

— Вот, милый, познакомься — сёстры Ланарк, дочери самого крупного здешнего землевладельца.

— Я и моя сестра ваши поклонницы, — кокетливо призналась Флора, и первой протянула руку для рукопожатия, как это принято у эмансипированных американок. Для юной аристократки она вела себя довольно свободно.

Впрочем, благодаря минувшей войне женская эмансипация коснулась всех, даже высшего сословия: границы дозволенного для слабого пола сильно расширились. Война за несколько лет сделала то, за что десятилетиями ранее безуспешно сражались представительницы «Женского Социально-политического союза» и прочих суфражистских организация Британии. Конечно, до полного уравнения в правах с мужчинами англичанкам было ещё далеко, но после того, как женщины добились права управлять боевыми аэропланами и самостоятельно оперировать раненых в качестве врачей-хирургов, их уже трудно было загнать в прежние рамки. Тем более что в Америке происходила настоящая гендерная революция, там женщины ещё три года назад получили избирательные права. А молодые во все времена наиболее чутко улавливают, куда дует ветер перемен.

— Мы и не думали, что представиться такая возможность — лично познакомиться со знаменитым писателем! — с детским восторгом защебетала Флора. — Ваш последний роман «Тлеющая ненависть» просто потрясающ! И очень приятно, что автор оказался примерно таким, каким мы вас себе представляли, верно, Клэр? — она повернулась к сестре, и та робко подтвердила с пунцовым румянцем на щеках.

Арчи был чрезвычайно польщён. Казалось, по всему его телу пробежал трепет удовлетворенного самолюбия. К тому же господин Флетчер считал себя очень интересным мужчиной (не смотря на некоторую полноту) и теперь буквально купался в обожании юных почитательниц.

Но тут на него нахлынула неудержимая застенчивость. Мужчина густо покраснел и виновато взглянул на жену. Скалли взглядом показала, что рада тому, что её «толстячок» пользуется таким бешеным успехом у поклонниц, и нисколько не ревнует. А про себя с иронией подумала: «Как же ты тщеславен, милый, и падок на лесть. В своих книгах ты так любишь порассуждать о том, что умный человек всегда должен быть выше пустых страстей мира — стремления пустить пыль в глаза, произвести впечатление. Что стремиться стоит лишь к обретению мудрости, глубокому понимания сути жизни, и не расходовать себя на такие пустяки, как погоня за сиюминутной славой, деньгами и успехом у противоположного пола. Но вот юная кокетка наградила тебя нехитрым комплиментом, и ты уже надул грудь, словно гусак, и страшно горд собой».

Девицы сознались, что первоначально в их намерение входило лишь получить автограф знаменитости. Но потом они подумали, а почему бы не пригласить писателя и его жену в гости. Правда в их доме недавно произошло большое горе, и траур по погибшей сестре ещё не закончился. Но с другой стороны, что в этом плохого, если их навестят такие интересные люди? Девушки признались, что прежде чем приехать, даже посоветовались с викарием здешней церкви, и он успокоил их, сказав, что не стоит отказывать себе в общении. И что это даже будет полезно в их нынешней ситуации.

— Наша бедная матушка пребывает в очень подавленном состоянии, — сказала Клэр, вторая из сестёр. — Она почти никуда не выходит и ни с кем не общается, поэтому мы очень надеемся, что визит знаменитого писателя вернёт ей хотя бы толику интереса к жизни.

Пока спускались по лестнице, сестрицы держались позади писательской четы и шушукались, совсем как старшеклассницы. Конечно же они обсуждали литературную знаменитость:

— Какой интересный мужчина, — довольно громко шепнула Флора своей младшей сестре Клэр.

— Ты так думаешь? — хихикнула та и пошутила. — Я передам ему.

Арчи даже споткнулся от смущения и едва не упал с лестницы. Отчего смутился ещё больше. Вэй, скромно потупив долу свои зеленые глаза, хладнокровно сохраняла нейтралитет, отлично понимая, что в этой игре ей отведена малопочётная роль статистки-наблюдательницы.

Муж всегда преклонялся перед аристократическим обществом и его представителями (а в особенности хорошенькими представительницами), и боялся показаться неотёсанным увальнем. Вероятно, и стать писателем его не в последнюю очередь толкнуло страстное желание войти в высшее аристократическое общество, куда безродного человека могли допустить лишь за редкий талант.

От волнения Арчи даже забыл взять перчатки, и вынужден был возвращаться за ними. А сей факт свидетельствовал о многом, ведь для пробившегося наверх с невероятным трудом Арчи этот атрибут являлся своего рода фетишем. Он особенно часто менял эту деталь своего гардероба; покупал всегда самые дорогие из тонкой качественной кожи, и не раз говорил, что именно наличие хороших перчаток отличает джентльмена от рабочего или клерка.

На улице возле гостиницы ожидала великолепная старинная карета с фамильным гербом Ланарков на дверце, запряжённая четвёркой откормленных лошадей гнедой масти в блестящей сбруе. Лошади были прекрасно подобраны по величине и стати. Конечно, это не могло не впечатлять. «И всё же почему юные леди не приехали на автомобиле? — удивилась про себя Вэй. — Тут вероятно одно из двух — либо их папенька экономит на бензине, либо же девчонкам просто захотелось поразить новых знакомых роскошью в духе имперского великолепия». И это им удалось. Один вид кареты чего стоил! Это был роскошный тяжёлый экипаж из дорогих пород дерева, расточительно украшенный серебром, слоновой костью и гравированной сталью. Настоящий дворец на огромных колёсах!

Как только Арчибальд и Скалли в сопровождении сестёр вышли из дверей гостиницы, чернокожий слуга в богатой ливрее, дремавший на козлах рядом с толстяком кучером, ловко спрыгнул на мостовую и распахнул перед ними дверцу. Арчи галантно помог дамам сесть в экипаж, потом высказал несколько комплиментов по поводу кареты и небрежно похвалился, что в Лондоне тоже любит иногда прогуляться верхом или в открытом ландо в Гайд-парк. Было видно, что ему страстно хочется выглядеть образцовым рыцарем и франтом в глазах этих девушек.

… Старый экипаж мягко, со скрипом покачиваясь на подвесных кожаных ремнях-рессорах, словно корабль по волнам, катил по лесной дороге. В этой части Англии ещё сохранились дремучие чащи, хотя соседние графства за два предшествующих века промышленной революции были превращены в равнины. Но в этих краях стук топора явно звучал редко. В окружающем царстве папоротников, мхов, гиблых торфяников и столетних замшелых дубов было где разгуляться писательскому воображению. Настоящая заповедная звероподобная глушь! Арчи, почти не отрываясь, глазел в окно. На задумчивом лице мужа временами появлялась довольная мальчишеская улыбка. Вэй давно не видела его таким — оживлённым, заинтересованным, будто помолодевшим.

Временами деревья подступали почти к самой дороге и ветви лесных исполинов задевали за фонари на крыше, царапали стёкла, словно предупреждая о чём-то. Между тем, похоже, что цель их путешествия — затерянное в чаще поместье — уже явно где-то рядом. Едва выехав на открытое пространство, карета оказалась перед каменной аркой. Своей массивностью и мрачной красотой ворота напоминали въезд в средневековый город — фантастический портал в таинственный мир.

Под колёсами мерно похрустывал гравий, — это значит они оказались на территории поместья. И действительно, через несколько минут кучер с резким возгласом натянул поводья и карета остановилась. Дорога привела их к просторной площадке с фонтаном (который в данный момент не действовал) и скульптурами перед парадной лестницей в особняк Ланарков. Это было трёхэтажное здание серого камня с фамильным гербом на фронтоне, имеющее два боковых двухэтажных крыла. Дом, — а точнее небольшой дворец, — был красив той строгой красотой стиля классицизм эпохи Возрождения, который так любят выросшие в преклонении перед всем античным представители британской аристократии. Его фасад украшали строгие колонны, выражаясь языком высокой архитектуры, ионического ордера.

Снова чернокожий лакей предусмотрительно распахнул дверцу и выдвинул металлическую подножку. Писатель вышел первым и подал руку дамам. Затем он с удовольствием потянулся и немного прошёлся, чтобы размяться; заодно с любопытством глазея на жилище здешних отшельников. Устроились Ланарки, как и подобает аристократам и богачам, с размахом. Чуть левее за боковым крылом можно было увидеть какие-то пристройки. Должно быть конюшни, гараж и прочие сарайчики хозяйственного назначения. Там же, надо полагать, находится теннисный корт или площадка для крикета, на котором дочери графа играют с приезжающими в гости сверстниками — такими же отпрысками знатнейших фамилий Британии. А если всерьёз прогуляться за основное здание, то наверняка попадёшь в прекрасный английский сад с аккуратными прудиками и посаженными в продуманном порядке деревцами. Поистине райский уголок… «Да, но что скрывается за всем этим шикарным благополучием?» — писательский ум не смог бы смириться с отсутствием интриги позади столько роскошных декораций. Тут непременно должна быть какая-нибудь тайна. Не даром знаменитая английская поговорка гласит, что в каждой семье есть свой скелет в шкафу. При развитом воображении невозможно было не ощутить оторванность этого уголка внешнего благополучия от цивилизации, его беззащитность перед угрозой, исходящей из тёмных глубин первобытной природы.

Вэй прекрасно чувствовала настроение мужа и будто слышала его довольный голос: «Послушай, кошка, — Арчи обычно звал её так, когда испытывал вдохновение, — даже если бы тут царила полная гармония и благодать, ей богу, стоило бы кого-нибудь укокошить «ради порядка» и посмотреть, что из этого может получиться».

Арчи с шумом втянул в себя прохладный воздух и выразительно посмотрел на жену. Что ж, писатели особенные люди, самым талантливым из них дана особая чувствительность. А вообще Скалли была рада за мужа, похоже, его творческие дела потихоньку налаживались. Она и сама переживала странное состояние. Хотя, вроде бы всё вокруг было пропитано тишиной и спокойствием. Был погожий октябрьский денёк. Солнышко улыбалось, облаков почти не было, а само существование всепроникающего лондонского смога здесь представлялось дурной шуткой. В неподвижном воздухе ощущались ароматы поздних трав, опавших листьев и какой-то умиротворенности. Но всё равно с того самого момента, как карета пересекла границы владений Ланарков, Вэй не покидало смутное неприятное ощущение. Оно не было напрямую связано с тем, что она оказалась в незнакомом месте, которое связано с недавней трагической и страшной смертью молодой девушки.

Нет, в самом воздухе над поместьем было что-то неприятно-гнетущее, едва уловимый, но очень знакомый запах, единственной ассоциаций с которым была опасность. Так пахнут места недавних жестоких преступлений, мертвецкие в полицейских отделениях, тёмные кривые улочки в районах лондонских притонов, куда после определённого часа соваться смертельно опасно — за то время, что Вэй была писательской женой, она успела неплохо изучить неприятную изнанку жизни…

Хотя этот здешний запах был куда тоньше и острей, он проникал в неё, словно тонкое лезвие стилета и пронизывал насквозь. Никогда прежде Скалли не приходилось чувствовать ничего подобного. Вот только природу своих предчувствий молодой женщине ещё только предстояло выяснить.

А пока она улыбнулась подошедшей к ней Флоре и выразила свой восторг по поводу красоты поместья и окружающего его леса.

— Лес действительно великолепен, — согласилась та, — а охота в нём одно удовольствие. Раньше у нас часто устраивались большие охоты, приглашались гости. Было очень весело и интересно. Есть только одно «но», охота на волков в Блэкстоунском лесу строго запрещена.

— Почему? — удивилась Скалли.

— Извините, но идёт моя сестра, — резко понизив голос, пояснила Флора, — при ней слове «охота» лучше не произносить. Вообще-то она тихоня, но когда обижают «несчастных животных», в неё будто демон вселяется.

Но Клэр до них не дошла, младшую сестру Флоры остановил Арчи и принялся о чём-то расспрашивать. Юное миловидное создание взирало на знаменитость своими распахнутыми глазищами с таким восторгом, что Скалли поспешила отвернуться, дабы не смущать виновато косящегося в её сторону мужа, пускай себе плещется в любви хорошеньких поклонниц. Арчи любил повторять, что создан для славы и обожания, и что восторг читателей заряжает его творческой энергией. Так что пусть себе заряжается.

Скалли хотела вернуться к заинтересовавшей её теме волков, но собеседница опередила её:

— Не сочтите мою просьбу за бестактность… — неуверенно начала Флора, но затем прямо, с вызовом взглянула Вэй в глаза. — Одним словом, не могли бы вы притенить тот факт, что официально не состоите замужем за сэром Арчибальдом — девушка поспешила добавить: — Мы с сестрой свободны от всяких предрассудков, но наши родители… особенно отец — люди старого воспитания. Вы меня понимаете?

Вэй почувствовала себя оскорблённой, её словно обозвали куртизанкой, женщиной лёгкого поведения. В глазах вздорной высокомерной аристократки за фальшивой улыбкой легко читалось презрение к ней как к падшей женщине. Конечно, она не могла похвастаться благородным происхождением, утончёнными манерами и столичным лоском, но разве лишь внешним блеском, статусом и связями определяются достоинства личности?! — так думала Скалли, при этом прекрасно осознавая, что вступила на территорию, где родословная человека, его высокое положение в обществе, ценятся гораздо выше его личных качеств. Но что ей делать в сложившейся ситуации? Затеять скандал и с оскорблённым видом вернуться в город? Но карета уже уехала, да и глупо проявлять слабость. Скарлет хоть была и ненамного старше этой высокородной гордячки, но чувствовала себя мудрой и взрослой женщиной.

— Хорошо, — пообещала Вэй с тонкой усмешкой, — я постараюсь большую часть времени скрываться в тени своего мужа, чтобы ваш щепетильный батюшка потерял меня из виду, и таким образом избежать опасных вопросов с его стороны.

Гостей встречал дворецкий, пожилой человек в безупречном чёрном смокинге и белых перчатках. Глаза его слезились как у старого сенбернара, волосы и бакенбарды выбелило время, но осанкой и манерами старый лакей ещё вполне соответствовал своему положению.

— Добро пожаловать в поместье Ланарк-Грэй-Холл — торжественно объявил он, обращаясь к Скалли и её супругу, после чего поклонился. Арчи на ходу рассеянно кивнул в ответ. Флора вручила дворецкому свою собачонку и тоже проследовала мимо. Лишь Вэй остановилась и с приветливой улыбкой протянула старику руку:

— Очень рада, я Скарлетт. А вас как зовут?

Старик растерянно закрутил своей величественной головой.

— Я…Роберт, миссис… — ответил он после минутного замешательства.

Арчи бросил на жену убийственный взгляд, потом виновато посмотрел на юных леди. Но Вэй и бровью не повела, ей было мало дела до того, что подумают о ней эти породистые британские курочки. Она американка! И выросла в среде, где принято с почтением относиться к возрасту и уважать любой честный труд.

И потом, если этой разряженной кукле дозволено разыгрывать из себя свободную от условностей эмансипе, откровенно кокетничая с Арчи у неё на глазах, то почему ей нельзя держатся раскованно? Нет уж, она будет поступать так, как ей нравится. И пусть её считают экстравагантной и даже вульгарной. Тем более что в глазах этой Флоры она, по всей видимости, в любом случае останется всего лишь малоуважаемой любовницей известного писателя и плебейкой.

— Прекрасно, Роберт, — улыбнулась дворецкому Вэй и пожала руку в белой перчатке.

Над входом в дом по латыни был начертан девиз с пожеланием счастья всем входящим. Арчи прочёл надпись супруге. Гости вошли внутрь, здесь их ожидало ещё трое слуг. Арчи оставил в передней шляпу, трость и перчатки.

— А где маман? — осведомилась Флора у служанки, разглядывая себя в огромном зеркале.

— Госпожа сказалась больной и скорее всего не спустится к обеду — ответила служанка.

— Что ж, тогда начнём без неё, — Флора слегка нахмурилась и виновато взглянула на писателя. — Надеюсь, она всё же почувствует себя лучше и присоединится к нам.

Гостей проводили в комнату, где они могли немного отдохнуть и привести себя в порядок, прежде чем быть приглашёнными к столу. Когда они остались наедине, Арчи решил сделать жене выговор:

— Пожалуйста, веди себя впредь осмотрительней.

— А разве я сделала что-то не так? — Скалли сделала удивлённое лицо.

— Пойми, это высшее общество, здесь свои законы приличия, и тебе следует это учитывать. Пора бы уж усвоить некоторые правила.

Скалли улыбнулась. Ей представлялось даже забавным, что муж разговаривает с ней словно строгий отец с маленькой девочкой.

— Послушай, Арчи, я понимаю, что эти юные нимфы из высшего света вскружили тебе голову. Особенно эта Флора, она элегантна, манеры её утончённы — совсем не то, что «вульгарная американка».

— При чём тут это! — раздражённо «взбрыкнул» мужчина. — Просто ты ставишь меня в неловкое положение.

— А притом, милый, — Вэй продолжала улыбаться, но в голосе её зазвучал металл, — что я не дрессированная собачонка. Если бы я желала «объангличаниться», завести нужные связи и завоевать почётное место в обществе подле тебя, то вряд ли покинула бы Лондон с его комфортом и светскими развлечениями.

Арчи смутился, на щеках его выступили красные пятна. Бедняга хотел что-то возразить, но Вэй мягко остановила супруга движением руки, желая, чтобы он позволил ей вначале договорить:

— Если ты надеешься, что я, как типичная иностранка, стану из кожи лезть вон, стремясь стать более англичанкой, чем сами англичанки, то боюсь, тебя ждёт ещё немало разочарований. Так что если ты стесняешься меня…

— Ты неправильно меня поняла! — бросился оправдываться Арчи. — Я вовсе не желал тебя обидеть. Если ты решила, что я тебя осуждаю, то ты глубоко ошибаешься. Я тоже считаю, что по отношению к любой обслуге следует проявлять уважение. Они такие же люди, как и мы. И в хороших домах так и принято — вежливо обращаться даже к лакеям, обязательно прибавляя к любому распоряжению «пожалуйста». И всё же пойми, мой ангел, здесь не Америка, у нас слишком сильны традиции, и между сословиями пролегает непреодолимая пропасть. Нарушая границы приличия, ты выставляешь в глупом положении нас обоих.

Вэй задумалась.

— Хорошо, — наконец произнесла она примирительно, — не будем ссориться. И всё же не надейся, что я когда-нибудь приближусь к твоему идеалу чопорной манерной англичанки.

— Боже упаси меня от таких желаний! — со смехом облегчения замахал руками Арчи. — Я всего лишь прошу тебя не размахивать красной тряпкой перед глазами наших доморощенных снобов. Ты просто ещё не слишком знакома с правилами этикета. Это только кажется, что всё просто. Но тебе всё же лучше спрашивать у меня совета, когда ты испытываешь затруднение.

Украшенный резьбой по гипсу и дереву, а также великолепными скульптурами и картинами дом производил сильнейшее впечатление, особенно на Скарлетт. Имперский дух Британии тут чувствовался на каждом шагу. Путь в столовую пролегал через анфиладу роскошных комнат и залов. Вэй поражала их роскошная обстановка: резные бордюры, позолота, антикварная мебель красного дерева с дорогой обивкой, тонкая гипсовая лепнина на потолке. Она с любопытством осматривалась и невольно спрашивала себя: «Интересно, каково жить фактически в музее?». Особенно её заинтересовали парадные портреты на стене одного из залов. Предки нынешних Ланарков строго и даже хмуро взирали на чужаков из золочёных рам. Вэй удивило, что эти господа изображены с серьёзными лицами и в одинаковых — гордых позах, словно художникам недоставало полёта фантазии. Она поделилась этой мыслью с мужем.

— В те времена возвышение фамилий часто происходило очень стремительно — пояснил хорошо знающий историю своей страны Арчи. — Ещё вчера ты мог быть никем, а сегодня ухватить удачу за хвост и занять место подле короля. Но из-за этой стремительности и в силу отсутствия хорошего воспитания многие новоявленные аристократы не интересовались живописью и литературой, считая развитое воображение чем-то вроде умственного недуга.

— Так эти выскочки оказывается нас презирают! — усмехнулась Вэй, вглядываясь в портреты. — Смотри, какие постные физиономии. Представляю, как бы сморщились господа, если бы узнали, что однажды в их вотчину допустят недоумка-сочинителя с его безродной любовницей.

У тщеславного Арчи аж скулы свело от такой шутки, но он заставил себя улыбнуться. Вэй же ловким движением сдёрнула с его носа золотое пенсне и нацепила на себя, после чего надув щёки принялась изображать, какой у него был дурацкий вид, когда две юные особы из высшего общества позвали его в гости, предварительно наговорив кучу приятных вещей. Что и говорить, Скалли умела быть по-женски мстительной и не забывала нанесённых ей обид.

Столовая представляла собой помещение круглой формы со стенами, отделанными дубовыми панелями.

— Не правда ли напоминает кают-компанию корабля, — тихо заметил жене Арчи. Вэй пожала плечами:

— У меня ощущение, что я нахожусь внутри гигантской коробки для сигар.

Впрочем, в этой комнате тоже всё было отделано с большим вкусом; на столе серебряные приборы, фарфор и хрусталь — почти всё несло на себе благородный отпечаток старины и являлось произведениями искусства. Скалли поразила богатая сервировка стола. Впервые она увидела так близко роскошь и богатство старой британской аристократии. У себя дома за столом, Вэй кроме серебряных ложечек для сахара ничем не пользовалась, а тут всё заставлено стариной серебряной и золотой посудой, саксонскими сервизами, богемским хрусталем.

Обслуживание тоже было на высоте: слуги сами угадывали малейшее пожелание обедающих и мгновенно появлялись за спиной, чтобы наполнить опустевший бокал или тарелку. Впечатлённая всей этой обстановкой, и опасаясь допустить по незнанию какую-нибудь ошибку по части этикета, Вэй немного смутилась, и тут же, как ей показалось, уловила насмешку во взгляде Флоры. Кажется, этой гордячке доставляло удовольствие наблюдать такого неуча, как она. Скарлетт тут же взяла себя в руки и решила просто быть собой. Пусть насмешничают, если угодно…

А вот угощение оказалось весьма скромным для званного обеда в таком доме, и состояло всего из трёх блюд. Даже красное вино подавали разбавленное водой. Арчи же являлся большим гастрономом и потому с трудом скрывал разочарование.

Впрочем, живейший интерес к его персоне со стороны юных аристократок отчасти компенсировал ему отсутствие на столе гастрономических шедевров. И вряд ли юные графини могли найти более удачный предмет для разговора, ибо о своих книгах и о литературе вообще Арчи мог говорить сколько угодно и с большим вдохновением. Любимая тема делала его слог необычно высокопарным.

Пребывая в благодушном настроении, писатель объявил, что ему давно не приходилось наблюдать более интересного места, и что он собирается перенести действие своего нового романа в похожее поместье. Арчи с большим воодушевлением стал говорить о дворце и об окружающем его парке и лесе.

— Как мило, что вы намерены обессмертить Ланарк-Грэй-Холл своим пером! — произнесла в восторге Флора. — Для нас честь дать вдохновение такому писателю, как вы. Особенно после вашего последнего романа. О вас пишут, как о молодом даровании, которому по силам затмить Диккенса и других столпов британской литературы.

— Ну что вы! Не стоит всерьёз воспринимать всё, что пишут критики, — кокетливо ответил Арчи, машинально приглаживая ладонью свои набриолиненные волосы с идеальным пробором. — А, кроме того, меня ведь не всегда хвалят, бывает, что и бьют, и часто заслуженно.

Даже поругивая себя, Арчи желал нравиться! И действовал с тонким расчётом на это. Отсюда и его красный шарф (как признанный мэтр и свободный художник он мог себе позволить лёгкое отступление от строгих канонов салонной моды), небрежно наброшенный поверх чёрного сюртука. Этот шарф невольно приковывал к себе взгляд и отвлекал взгляд от небезупречного лица литератора, — его пухлых щёк и двойного подбородка. «Главное чтобы меня слушали, а уж понравиться я сумею благодаря своему блестящему уму и красноречию» — примерно так должен был рассуждать Арчи.

— Ваша скромность, мистер Флетчер, — Флора обворожительно улыбнулась, — разоружила бы любого вашего критика.

— Мне кажется, что вы пишите очень бегло, — вступила в беседу другая сестра, — у вас лёгкий слог.

Младшая дочь графа держалась на удивление скромно, в ней будто одновременно уживались два разных человека — один смелый, бескомпромиссный, умеющий сказать любому самую неприятную правду в лицо; и другой, чрезвычайно застенчивый. Чувствуя, что гости рассматривают её, Клэр вначале сидела молча, опустив глаза. Но Скалли давно уяснила для себя, что скромность и застенчивость часто бывает обманчивыми. Под этими масками могут скрываться весьма неординарные личности. Да, в начале разговора зелёные глаза Клэр были опущены долу, но, когда она их подняла, они оказались необычайно большими, загадочными и манящими. И взгляд у неё был особенный, — долгий, внимательный, какой-то беззащитный и одновременно глубокий.

— Вы ошибаетесь, сударыня — признался ей литератор, и даже сделал изящный жест кистью руки в кружевной манжете. — Я пишу довольно медленно. Нужные образы приходят ко мне неравномерно. Иногда за целую неделю я могу написать всего несколько страниц. Но бывают счастливые дни, когда текст буквально льётся из-под моего пера, мысли в моей голове проносятся так стремительно, что я едва успеваю переносить их на бумагу.

— Представляю себе, какое это увлекательное занятие — сочинительство! — мечтательно произнесла Клэр и сожалением добавила: — Жаль, что бог не наделил меня таким талантом.

— Что ж, ваше счастье, что Всевышний обошёл вас этим даром — ласково утешил скромницу мужчина. — Поверьте, профессиональная литература, это добровольная каторга. Поэтому браться стоит лишь за стоящую тему, которая может дать вдохновение.

— Тогда напишите о нашей сестре! — неожиданно предложила юная графиня. — Напишите ради бога об Анне, мне так хочется, чтобы о ней помнили.

— Я с удовольствием взялся бы, но прежде мне необходимо во всём как следует разобраться.

— Вы действительно хотите докопаться до правды? — радостное удивление Клэр казалось вполне искренним.

— Не мели вздор, — осадила сестру Флора. — Зачем мистеру Флетчеру до чего-то докапываться, если картина предельно ясна, ведь инспектор полиции из Лондона поставил в этом деле точку.

— И всё же я был бы чрезвычайно признателен человеку, который дал бы мне в руки какой-нибудь важный факт, который полиция упустила из виду — задумчиво проговорил Арчи. — В гибели вашей сестры действительно присутствует загадка, которая меня очень занимает.

Клэр с благодарностью взглянула на писателя. Младшая дочь здешнего графа ещё несколько дней назад заслужила симпатию Вэй. В ней не чувствовалось ни грамма наигранности и высокомерия, как в её сестре. Зато присутствовала милая скромность. Хотя это выглядело странно для девушки её положения, которая с детства должна бы привыкнуть находиться в центре внимания и повелевать окружающими. Но ничего подобного здесь не наблюдалось. Одним словом, она была настоящая.

Скалли заметила, что стоило этой девушке заговорить о чём-то важном для неё, как она преображалась: на губах появлялась свежесть улыбки, голос обретал уверенность и страстность, глаза сверкали искренней, неподдельной жизнерадостностью, кроме тех, конечно, случаев, когда они наполнялись слезами, как было в прошлый раз, когда Клэр оплакивали убитых охотниками лисиц. Флора наверняка считала свою младшую сестрицу дурочкой, способной плакать над мертвой канарейкой, над мышкой, невзначай пойманной котом, над развязкой романа, хотя бы и глупейшего. Да и внешне они были полной противоположностью друг друга. Если у Флоры волосы были каштанового цвета, а лицо истинной леди — изящной лепки, бледное, аристократичное; то её младшая сестра своей круглоликостью, румянцем, а главное тёмным цветом волос невольно вызывала вопросы о степени их родства.

Между тем Арчи продолжал с упоением рассказывать барышням о своих книгах. И тут в столовую вошёл молодой человек. Это был секретарь хозяина дома — юноша угловатый и худой, но элегантный, даже в своём скромном чёрном сюртуке. Бледным угрюмым лицом, тонкими латинскими чертами лица, длинными непокорными волосами, он напоминал молодого Бонапарта в период итальянской компании. Разве что в отличие от коротышки Наполеона, секретарь был долговяз, тем не менее, взгляд у него был тот же, что и у знаменитого корсиканца. Едва переступив порог, молодой человек высокомерно, с вызовом, оглядел присутствующих, и дело было не в его высоком росте, дающим ему естественное право на взгляд свысока. Нет, тут было заметно прорвавшееся наружу честолюбие.

Правда, парень был достаточно умён, чтобы тут же замаскировать свои истинные чувства. «Ещё один скромник, — усмехнулась про себя Вэй. Она с любопытством рассматривала смиренную фигуру нового персонажа. — Ну уж под этой маской точно скрывается непомерная гордыня. Вон как полыхнул глазищами, когда Флора снисходительно позволила ему занять место за столом».

При появлении нового человека Арчи смутился, стал нервно мять руки, выдавливая из себя что-то. Впрочем, его опасения оказались напрасны — в присутствии юных графинь секретарь не смел и рта раскрыть, разве что если его не удостаивали прямого вопроса.

По всей видимости, то, что человека его скромного положения допускали за хозяйский стол, объяснялось прихотью хозяина дома, которому из каких-то своих соображений пришла в голову блажь приподнять смышлёного помощника над остальными слугами. Возможно, графу было забавно играть с честолюбивым помощником, как в живую игрушку.

Обед уже подходил к концу, когда дверь резко распахнулась и в столовую вошёл господин зрелого возраста и крепкого телосложения. Настоящий человек-лев! С огненно-рыжей гривой непокорных волос (складывалось впечатление, что он обходился без услуг камердинера) и лохмами бакенбардов на щеках, которые срастались у него под подбородком, и вместе с пышными усищами образовывали причудливое ожерелье. Мужчина был могуч в плечах и широк в корпусе, но не толст. Правда в рыжих волосах его пробивалась седина, и всё же складывалось впечатление, что возраст не властен над ним.

Гордая и прямая осанка с первых секунд выдавала хозяина. Да, это был хозяин дома, десятый граф и виконт Уильям Ланарк собственной персоной. Всё утро он мотался на бричке по своим владениям, сам правя лошадьми: руководил возведением новой ограды, ругался с арендаторами и выяснял отношения в местном муниципалитете из-за старого спора о предполагаемом строительстве по соседству с его землёй новой фарфоровой фабрики. После всех этих забот и трудов лицо хозяина поместья сохраняло не самое приятное выражение, отчего при его появлении все замолчали. Даже избалованная Флора, не говоря уж о её робкой сестре и вышколенной прислуге, притихла при виде хмурого отца.

Граф ограничился лишь кратким приветствием гостям и принялся за суп, сосредоточенно глядя в тарелку. Скалли принесла ему от себя и от своего мужа соболезнования по поводу кончины старшей дочери. Хозяин лишь кивнул. Казалось, все его мысли в данный момент поглощены процессом пережёвывания и глотания пищи. У него было красное обветренное лицо с крупным римским носом и мощным раздвоенным подбородком. На лбу имелась странная вмятина круглой формы, словно оставленная отрекошетевшей пулей. Пахло от него хорошим табаком, одеколоном и конской упряжью.

Лишь утолив голод, граф будто вспомнил, что не один за столом:

— Кажется, я нарушил своим вторжением ваш разговор? — произнёс он, впрочем, кажется, без особого чувства вины. — Прошу меня извинить.

Разговор коснулся болезни его жены. Отвечая на вежливые расспросы о здоровье больной, сэр Ланарк оставался на удивление спокоен:

— К сожалению, ничего утешительного доктора сообщить не могут — рассуждал он, словно речь шла о видах на будущий урожай. — Состояние моей супруги резко ухудшилось на почве тяжелейшего нервного расстройства, но я с дочерьми не теряю надежды, что всё как-нибудь обойдётся и Элизабет станет лучше.

Услышав это, Флора и Клэр закивали с печальными лицами. Немного помолчав, их отец сменил тему:

— Но жизнь продолжается! Моя супруга и дочери любят ваши книги, мистер Флетчер.

Затем хозяин дома внимательно взглянул на Вэй своими выцветшими бледно-голубыми глазами из-под густых нависших бровей, и осведомился:

— Вы ведь не англичанка? — при этом его иронический взгляд задержался на её короткой стрижке необычного для здешних мест фасона.

— Я американка, из Алабамы.

Граф хмыкнул:

— Я так и думал. Мне приходилось бывать в вашей стране, путешествовать по многим штатам, и я вынес массу замечательных впечатлений. Хотя чего греха таить, над американцами с их непосредственностью у нас не потешается разве что абсолютный сухарь. Но надеюсь, вас это не коснулось, миссис Вэй. И у вас не сложилось превратное мнение об англичанах.

Скалли ответила ему со спокойным доброжелательством:

— Меня трудно вывести из себя, мистер Ланарк. Я выросла в пансионе. Некоторое время после смерти родителей жила в приёмной многодетной семье не самого большого достатка. Все эти перипетии моей судьбы только закалили мой характер. А, кроме того, во мне не так уж часто распознают иностранку. И вообще, Англия мне нравится.

— Что ж, отрадно слышать — кивнул граф. — А вообще-то я уважаю вашу страну. Вы американцы поднимите флаг англосаксонского владычества, который вот-вот выронит дряхлеющий британский лев! Доллар будет править миром, минувшая война показала это со всей наглядностью.

Комплимент графа прозвучал фальшиво с явными нотками презрения к заокеанским нуворишам. Но так как показать своё раздражение гостям было бы невежливо, графу потребовалась подходящая мишень, чтобы «сбросить пар». И он её нашёл в лице своего помощника — с его поэтическими локонами и печальным взглядом:

— Мой секретарь в последнее время часто впадает в меланхолию, — сэр Уильям ехидно кивнул на Пэрси. — И я его понимаю. Похоже, он напрасно протирает тут штаны.

При этих словах один из слуг — совсем ещё молоденький паренёк — прыснул со смеху, а бедный объект графской забавы лишь стиснул зубы. Впрочем, под тяжёлым взглядом хозяина чрезмерно смешливый лакей тут же втянул голову в плечи и виновато опустил глаза.

Сэр Уильям стал говорить, что Пэрси старательный и усердный молодой человек, и хотя происхождение его весьма скромное, он всё же мечтает со временем стать джентльменом и занять достойное место в обществе. Ради своей высокой цели он просиживает за столом по двенадцать часов в сутки, отвечая на письма графских корреспондентов и готовя материалы для докладов в палате лордов и в адмиралтействе. Но к чему такие усилия, если в наше время путь к процветанию изменился, — стал намного проще, чем раньше.

— Ведь нынче больше нет нужды иметь за плечами несколько поколений носителей дворянского достоинства, чтобы тебя приняли в высшее общество — граф с трудом скрывал клокочущую в нём ненависть. — Достаточно быть решительным, оборотистым малым, и ты пробьёшься на самый верх. Наступает время ловких плебеев.

— Да, но согласитесь, что благодаря развитию у нас бизнеса лондонский Сити стал центром мировой торговли, — резонно заметил лорду Арчи. — А это способствует процветанию Британии.

— Согласен, — нехотя признал сэр Уильям, — Однако созданы условия, при которых плутократия теснит людей благородных. В Сити всякому предоставлено право безнаказанно толкать ближнего, и никто не думает обижаться из-за таких пустяков. Такие понятия как истеблишмент, джентльменство уходят в прошлое. Если вы делаете большие деньги, то стремительно поднимаетесь на вершину, и вас уважают. И не важно, что в князи вы пролезли прямиком из грязи, что вы прислуга в десятом поколении. Уж поверьте, теперь это не важно! Ибо ловкий проныра может усесться за один стол с родовитыми хозяевами старинного поместья и даже скупить их вещи, когда они пойдут с молотка.

— Поверьте и вы, сэр: в Сити есть свой моральный кодекс, — попробовал снова возразить Арчи.

— Имя ему деньги! — рыкнул старый лев, глаза его загорелись нехорошим огнём. Граф чеканил слова, будто выносил приговор своему сословию: — С помощью денег можно превратиться в респектабельного джентльмена, завоевать положение в обществе, и даже стать другом короля, который вечно нуждается в деньгах — Он поморщился и продолжил с горечью: — Мои предки брезговали заниматься торговлей или банковским делом. В крайнем случае они женились на деньгах или получали их вместе с выгодной должностью представителя короны в одной из колоний. Но наступает другое время…

К сожалению, мне уже не измениться, иначе будь я молод, то, вероятно, тоже подался бы в банкиры. Поэтому я говорю своему секретарю: в наше время молодые люди уже не стремятся к прежней карьере. Сегодня в почёте биржевые маклеры. Титулы девальвируются, деньги — никогда! Главное оказаться в нужное время в нужном месте. А большие города открывают гораздо больше возможностей для молодого человека. В лондонском Сити карьеру сделать вернее, чем в любом из министерств и даже при королевском дворе. Так что я понимаю Пэрси, который в последнее время часто бывает задумчив. Думаю, он размышляет: не податься ли ему в маклеры. Во всяком случае, там его не станут попрекать низким происхождением.

Уже успевший взять себя в руки долговязый секретарь невозмутимо улыбнулся патрону:

— Для меня честь работать у вас и жить здесь. И я не обменяю своё положение ни на какие деньги.

В наступившей тишине отчётливо громко стучали до того неслышные настенные часы. Чтобы заполнить неловкую паузу Арчи продолжил тему:

— Да Лондонская биржа всё ещё в тройке главных, наравне с Парижской и Нью-Йоркской. Хотя самая крупная игра идёт теперь на Уолт-стрит в Нью-Йорке. Но вы несомненно правы, сэр Уильям, в том, что если человек благодаря своей предприимчивости и таланту сумеет пробиться в первые ряды деловых людей Сити, то он автоматически окажется на вершине мира.

— Вот именно, — граф тяжело вздохнул и не удержался от горестного возгласа: — Предполагаю, что после моей смерти поместью недолго принадлежать нашей семье, и все эти земли приобретёт какой-нибудь новоявленный денежный мешок.

И всё же сочувствуя хозяину, Арчи не был согласен со столь уничижительной оценкой крепнущего класса финансистов, ведь он лично знал многих в Сити:

— Биржевые маклеры и брокеры работают на износ, как говориться волка ноги кормят — миролюбиво пояснил он. — Хотя некоторые считают их хищниками.

— Хищники! — лорд повторил за писателем это слово с какой-то неожиданной ненавистью, будто оно задело болезненную струну в его душе, губы его скривились, словно их обожгло. Он резко поднялся из-за стола, и, буркнув что-то про срочные дела, быстро вышел из комнаты.

Когда за её отцом закрылась дверь, Флора со смущённым видом пояснили гостям, что батюшку позвали срочные дела. Ведь помимо управления обширным поместьем, он совмещает несколько высоких государственных должностей.

Чтобы сгладить у гостей неприятное впечатление, девушки предложили показать им обширную домашнюю библиотеку, которая славится на всю Европу своим собранием редких книг. Но Вэй сказала, что хотела бы ненадолго выйти на свежий воздух, а затем она присоединится к ним. Флора велела служанке проводить мисс Вэй в сад. В ответ на тревожный взгляд мужа Скалли успокоила его, что всё о, кей, просто ей захотелось немного прогуляться после обеда.

На улице, оставшись одна, Вэй щёлкнула зажигалкой и огляделась с любопытством: вековой парк был пустынен, но продолжал жить своей особенной жизнью. И наблюдать за ней было интереснее, чем слушать мужские разговоры. К тому же Вэй давно заметила, что природа отказала большинству англичан в искусстве быть увлекательными собеседниками. Англичане — дельцы, превосходные работники, прекрасные спортсмены, у которых отлично развиты мышцы рук, ног груди, но не языка. Когда богатые британцы желают развлечься, они, как правило, приглашают специальных «развлекателей» — певцов, фокусников, музыкантов или…писателей…

Внезапно Скалли уловила лёгкий шелест шагов за спиной и оглянулась. К ней приближалась Флора.

— Ну вот, кажется, я нарушила ваше уединение — улыбнулась та заискивающе. Средняя графская дочь сама на себя не была похожа, куда только девались её высокомерие, надменная уверенность, что мир непременно должен крутиться лишь вокруг неё! Зато Флора с восторгом наблюдала, как американка красиво курит сигарету на длинном тонком мундштуке.

— Ничего страшного, — улыбнулась в ответ Скалли. — Просто мне действительно захотелось уединиться, ведь даже у леди могут быть свои маленькие «мужские» слабости.

— Конечно! — восхищённо согласилась англичанка, и Скалли почувствовала, что собеседнице страшно хочется тоже попробовать закурить.

— Вообще-то я хочу бросить, но пока не получается, — пожаловалась Скалли и потушила сигарету, чтобы не смущать воспитанную в строгости девицу.

— Зато у вас есть свобода выбора, — Флора печально покачала головой: — Даже не представляю, что стало бы с моими родителями, если бы они застали меня с сигаретой. Отец точно бы пришёл в ужас: «Что?! — скажет он. — В нашей почтенной семье завелась анархистка, бульварная кокотка, без пяти минут падшая женщина, кафешантанная певичка?! Немедленно надо выдать тебя замуж за приличного молодого человека, пока ты окончательно не скатилась в пропасть. Конечно, если кто-то из сыновей моих знакомых пожелает взять в жёну особу, вступившую на путь разврата».

Флора снова посмотрела на Вэй с искренним восхищением и призналась:

— Я ещё никогда не общалась с такими интересными и привлекательными дамами. Я видела вас на улице, вы были в умопомрачительном тюрбане-чалме яркого цвета! Все смотрели на вас, как на инопланетянку. Вы были похожи на….

«Чуму в чалме» — усмехнулась про себя Вэй.

— На киноактрису! — восторженно нашлась Флора. — Вы как Мэри Пикфорд, как Клара Боу. Я просто обожаю ваше американское кино! Особенно там, где играет моя кумир Луиза Брукс! «Улица потерянных людей», «Дневник падшей женщины», «Американская Венера», «Ящик Пандоры» — Флора принялась восторженно перечислять фильмы с участием знаменитой актрисы. — Вы тоже, словно оттуда — из мира грёз, миссис Вэй! В Америке, наверное, много таких, как вы?

Скалли опешила: и это говорит ей настоящая британская леди! Одна из тех аристократок, которые будто и не ходят, а плывут и разговаривают с невероятным достоинством своей английской королевы, с которой они одного замеса! Вэй была так удивлена, что даже не сразу нашлась, что ответить:

— …Спасибо, вы очень добры, но я уверена, это ошибка. Это у нас в Америке английских аристократок принято считать за образец изящества и утончённости.

— Нет-нет, это не так, — заспорила Флора, — поверьте, в нашем кругу царит скука и страх совершить что-нибудь такое, за что вас осудит общественная мораль, а вокруг этого клубиться туман лжи и притворства, словно наш знаменитый лондонский смог.

В глазах юной графине появился азартный блеск:

— Скажите, а правда у вас в Америке девушки спокойно носят мужскую одежду? И не ограничивают себя в алкоголе? Я слышала в Нью-Йорке и в Голливуде сейчас в моде petting parties — вечеринки, на которых девушки позволяют мужчинам весьма откровенно себя ласкать, не доводя, однако ж, дело до победного конца. Ещё я читала, что в Штатах готовится закон, по которому американкам будет официально разрешено жить с мужчиной вне брака, и их дети не будут считаться незаконнорожденными? — Флора жадно смотрела на растерянную американку, ожидая подробностей.

Скалли несколько ошеломил её напор:

— Нет… до этого ещё не дошло, хотя возможно я просто не в курсе. А вообще, милая Флора, не стоит верить всему, что пишут в газетах.

— Просто вы счастливица — вздохнула Флора.

Скалли стало неловко, и она обвела взглядом окрестности: — А у вас тут романтично. Наверное, хорошо жить посреди такой красоты?

— Да что вы! Здесь ужасная тоска. А сейчас ещё темнеет рано и вообще становится так жутко, что к окну подходить боишься. Мечтаешь вырваться из проклятого родового гнезда, как из западни. И что вас привлекло в такую неприятную страну с отвратительной погодой, отсутствием солнца; и холодными чванливыми людьми?!

Флора призналась, что очень хотела бы уехать из Англии, чтобы повидать мир, но на путешествие нужны средства и немалые. Однако, будучи богатой наследницей, юная графиня, не могла распоряжаться своими деньгами:

— Мои деньги лежат в банке в качестве приданого — пояснила Флора. — Единственная надежда вырваться на свободу — выскочить замуж.

— О, я не сомневаюсь, что у такой привлекательной девушки нет проблем с женихами!

— За нас всё решает отец — убитым голосом пояснила Флора. — Молодые люди, которые поведут его дочерей под венец, сами должны быть достаточно богаты и родовиты.

— Наверное, так он проявляет свою заботу о вас — предположила Вэй.

— Даже если я не люблю этого тучного щеголя, который на тридцать лет меня старше? — англичанка посмотрела Скалли прямо в глаза.

— Да это несправедливо… — смущённо пробормотала Скарлетт. — Родители не должны так поступать со своими детьми.

— Таковы наши британские традиции — Флора проговорила это, краснея от стыда и досады.

Скалли поразила её откровенность.

— Наверное, в Британии, как в любой стране, всё-таки есть что-то симпатичное? — предположила она после некоторого замешательства.

— Лошади — не задумываясь, ответила Флора. — Моя бедная сестра Анна любила говорить, что наши английские кобылы и собаки намного лучше людей. Она была почти такой же свободной, как и вы. У отца не получилось сделать из неё товар, хотя уже было заказано свадебное платье для бракосочетания Анны с сыном маркиза Энглси, которому её обещали ещё десятилетней девочкой. Но всё закончилось скандалом. Анне было всё равно, что светское общество не простит ей своенравия и грехопадения. Ради своей любви — лейтенанта Роланда Болдуина она даже согласилась быть опозоренной в глазах этих высоконравственных снобов.

— Судя по тому, что вы говорите, ваша сестра была сильной личностью.

— По-моему Анна считала, что в её теле живёт мужская душа, и она часто поступала как мужчина, то есть делала то, что её душе было угодно. Если ехала верхом, то в мужском седле; сама садилась за руль автомобиля.

— Представляю, как вы с младшей сестрой ею гордились.

— Вы имеете с виду Клэр? — зачем-то уточнила Флора, и усмехнулась: — Святая монашка её недолюбливала — за жестокость. Анна часто выходила в парк пострелять ворон ради забавы. Но особенно любила лисью охоту. Они часто сорились на этой почве. Однажды при мне Клэр пригрозила, что если сестра не прекратит убивать животных, то однажды жестоко поплатится за это.

— А что Анна?

— Я же уже сказала, её не интересовало мнение святош и моралистов. Наша старшая сестра всегда потакала лишь собственным капризам. Тем более что скачущая на лошади в костюме амазонки она была действительно великолепна… Да, Анна была отличной наездницей и метким стрелком. Нелепо, что её саму заманили в западню.

— Почему вы так решили? — насторожилась Вэй.

— В тот день я случайно заглянула к сестре, и успела увидеть, как Анна вскрывает конверт — уже одетая в костюм-амазонку для верховой езды. Я сразу ушла. Вскоре после этого сестра отправилась на прогулку, и уже больше не вернулась домой.

По словам Флоры, письмо, вероятно, было получено Анной на почте. Всё дело в том, что её старшая сестра была единственным в их семье человеком, кто не получал корреспонденцию с почтальоном. Анна сама забирала адресованные ей письма в здешнем почтовом отделении, чтобы они не могли попасть в руки отца и его шпионов. Но кто был автором послания, этого Флора, естественно, не знает.

Правда, когда покойницу уже отпевали в церкви, ей показалось, будто на строительных лесах под самым куполом — в реставрируемой части собора — кто-то прячется и тайком за всем наблюдает.

Скалли захотелось более подробно расспросить об этом эпизоде, но Флора сказала, что им следует вернуться в дом.

По пути Флора сочла необходимым ещё раз объяснить гостье странное поведение своего отца:

— В прошлом году он крайне неудачно упал с лошади, с того времени с ним случаются приступы сильной головной боли. Как говорит отец, вначале у него перед глазами начинают мелькать серебряные мухи, затем появляется звон в ушах. При этих признаках надвигающейся мигрени отец бросает все дела и спешит добраться до постели.

Однако когда Вэй и её спутница вошли в просторный зал, то увидели здесь графа, который как ни в чём ни бывало сидел в кресле с бокалом вина в руке и даже улыбался.

— Слава богу, на этот раз с приступом обошлось, — шепнула американке Флора.

Рядом с её отцом на приставном стульчике расположилась Клэр. Она почтительно держала старого графа за левую руку, которая покоилась на подлокотнике кресла. И гладила его пальцы, унизанные драгоценными перстнями. В её поглаживаниях Вэй почудилось нечто большее, чем просто дочерняя нежность…

Это был рыцарский зал, обогреваемый гигантским камином. Вход в него «охраняли» два железных истукана в полном доспеховом облачении с алебардами в руках. Стены были увешаны охотничьими трофеями и старинным оружием. Однако щита с изображением волка на гербе, о котором им с Арчи рассказал хозяин сувенирной лавки, Вэй на заметила.

Войдя, Скарлетт ощутила тепло, исходящее из камина, а также от присутствующих. Обычно сдержанный на людях муж улыбался ей чересчур широко и ласково. По его глазам и развязавшемуся языку Вэй с порога догадалась, что Арчи уже навеселе. Это касалось и графа, но хозяин поместья держался не в пример лучше её поплывшего муженька. Видя, что гостья покашливает с холода, хозяин в несколько развинченной манере приказал скорей подать гостье чаю.

— Но вы ведь пьёте не чай — заметила американка. — Я вижу, сэр Уильям, вы развлекаете моего мужа не только интересным разговором.

— Уверяю вас, я с удовольствием и вас угощу коньяком! — ещё более оживился граф и сам протянул ей бокал.

Вэй поблагодарила, после чего мужчины продолжили разговор, причём Арчи несло. Жестикулируя, он размахивал руками почти как итальянец. И куда только подевалась его некоторая угловатая медлительность и застенчивость, за которую в юности друзья прозвали его крабом.

— В работе я локомотив! — горделиво рассказывал раскрасневшийся писатель, не замечая смущения Клэр и смешков Флоры. — Если я решусь на что-то, то меня невозможно остановить. И у меня такое чувство, что я оседлал интересную тему.

— Хорошо сказано, дружище, — понимающе усмехнулся граф. — Хорошо сказано! Чувствуется, что в своём деле вы отличный наездник.

— Что ж, вы разбираетесь в людях, сэр Уильям, — обернулся к нему Арчи, принимая комплимент за чистую монету. Он поправил сползающее с носа пенсне, и пояснил:

— Просто у меня природный дар проникать в суть вещей и распутывать ребусы. Руководству полиции стоит сделать мне предложение — учить их сыщиков. Но, к сожалению, быть пророком в своём отечестве — не просто.

— О да, я вас вполне понимаю — с большой серьёзностью потрафил писателю граф и заинтригованно взглянул на быстро опустевший бокал его супруги:

— Хотите ещё выпить, мисс Вэй? — граф подозвал слугу. Скалли поставила пустой бокал на поднос и взяла новый. Так же по распоряжению хозяина поместья её заботливо укрыли пледом. В этот момент граф посетовал писателю, что, к сожалению, книги некоторых нынешних его коллег по литературному цеху грешат поверхностностью:

— Да, это так — охотно признал Арчи. — Но лично я основательно готовлюсь к каждой большой работе и изучаю массу источников по теме.

Граф уважительно покачал своей львиной головой, но Вэй почувствовала, что в ней появились недобрые мысли.

— Охотно соглашусь с вами, мистер Арчибальд, — снова заговорил сэр Уильям. — Ведь ваши книги написаны очень толково. Особенно тот роман об Индии.

— Моего мужа консультировал капитан Стивен Маккензи из 21-го гусарского полка, расквартированного под Бомбеем — заступилась за мужа Скалли, будто её мужу угрожает некая смутная опасность.

— И всё же не обо всём можно судить с чужих слов, не правда ли? — уклончиво заметил граф, и глянул из-под густых бровей так, что Скалли смутилась и замолчала. Но Арчи не обратил внимания на скрытый в словах хозяина подтекст, и продолжал рассказывать как для него важна точность даже в самых мельчайших деталях.

…В золотисто-сиреневых сумерках Скарлетт и Арчи в сопровождении сестёр Ланарк вышли из дома. Уже был подан автомобиль, чтобы отвезти писательскую чету обратно в гостиницу. Но неожиданно графский роллс-ройс отказался снова заводится. Вышел конфуз: гости уже попрощались с хозяевами и заняли места в салоне, а шикарный «Серебряный призрак» не собирался трогаться с места. Как шофёр старательно не вращал ручку стартёра, сколько не копался в двигателе, ничего не выходило. На то, чтобы запрячь лошадей в карету, требовалось около часа, между тем начинало смеркаться.

Правда, Арчи сейчас было море по колено, но Вэй вовсе не улыбалась перспектива оказаться на лесной дороге ночью. На помощь поспешила Флора, она молитвенно сложила руки у груди:

— Отец, позвольте нашим гостям остаться!

Законы гостеприимства практически не оставляли сэру Уильяму выбора:

— Что ж, — добродушно обратился граф к писателю и его спутнице, — с удовольствием приглашаю вас на ужин. Надеюсь, он станет для вас незабываемым.

А завтра утром я пошлю своего водителя в город, и он привезёт из гостиницы нужные вам вещи.

К ужину вышла графиня Элизабет Ланарк. В глаза бросилась её смертельная бледность, прозрачность кожи и влажные, как от слёз глаза. Болезненную бледность и худобу подчёркивал чёрный шёлк траурного платья и чёрная кружевная наколка, прикрывающая строгую причёску. При этом необычайное достоинство было разлито во всей её фигуре.

Хотя в доме имелось электричество, ели при свечах. Арчи заикнулся было, что это даже романтично — вот так сидеть в потёмках. Но миссис Ланарк взглянула на него с таким осуждающим недоумением, что писатель пристыжено замолчал и уткнулся глазами в тарелку.

Между тем ужин оказался гораздо обильнее и изысканнее обеда: блюда следовали одно за другим. И всё это на чудесном сервизе с видами усадьбы и парка. Но тяжёлая гнетущая атмосфера поминок за столом окрашивала всё в скорбные тона. Миссис Ланарк сидела прямая и молчаливая, горестные и строгие складки возле губ, выражение затаённой грусти в глазах, сама её величественная и трагическая поза действовали на всех подавляюще. Естественно, что говорили лишь об усопшей, отдавая почтительную дань её светлой памяти. В присутствии старшей графини завести беседу о чём-либо менее печальном было невозможно. Даже граф теперь сидел с насупленным видом, в отблесках пламени свеч его суровое тяжёлое лицо казалось свирепым.

Вэй исподволь рассматривала леди Элизабет, и к своему удивлению обнаружила, что у них небольшая разница в возрасте. Миссис Ланарк была лет на тридцать младше супруга, но переживания и болезнь превратили её в старуху. Тёмные волосы на её висках были будто припорошены серебром, а в покрасневших набухших глазах блестели невыплаканные слёзы.

— Вы верите в царство небесное? — обратилась к ней Вэй, но миссис Элизабет будто не поняла адресованного ей вопроса. Тогда Скарлетт пояснила свою мысль: — Верите ли вы, что ваша Анна на небесах в раю?

У графини мелко затряслись пальцы, одновременно задрожал, задёргался подбородок. Миссис Элизабет положила вилку и нож, поднесла платок к глазам и сказала:

— Простите, я оставила лекарство в спальне, — после чего торопливо покинула комнату. Граф последовал за супругой. Хлопнула дверь и в столовой повисла гнетущая тишина.

— …Мне жаль, что я невольно причинила новую боль вашей матери, — виновато сказала Вэй сёстрам. — Жизнь в приёмной семье научила меня, что вера в Бога помогает продолжать жить даже с ножом в сердце. Но теперь я понимаю, что мне не следовало этого говорить.

Вернулся граф. Как ни странно он не был зол на американку. Или же старательно прятал свой гнев.

— Уверен, что вы хотели помочь, мисс Вэй. — спокойно сказал он. — Я попытался объяснить это жене. Но, к сожалению, моя супруга пребывает в столь подавленном состоянии, что это трудно…

— Она мать, её можно понять — вздохнула Скарлет. — Несчастная… каждому ясно, как она страдает.

— Вы правы, но в конечном итоге нам ничего не остаётся кроме как принять волю божью и смириться с тем, что произошло. — Граф минутку подумал и мрачно добавил: — Только ведь одним лишь смирением бога не разжалобишь…коль вексель предъявлен оплате… — сэр Уильям медленно перевёл насупленный странный взгляд с лица Вэй на её мужа.

Ужин продолжался, беседа пошла более непринужденная. Через некоторое время хозяин дома вернулся к теме, которую уже затронул в разговоре с писателем:

— Из ваших недавних рассуждений я понял, что вы очень серьёзно подходите к своему ремеслу, мистер Флетчер — голос графа звучал вкрадчиво: — И так как вы часто описываете жизнь в наших восточных колониях, то верно разбираетесь в вопросе?

— Вполне — благодушно подтвердил Арчи. — В тех рамках, конечно, что необходимы мне для написания романа.

— А как насчёт индийской кухни? — граф улыбнулся. Нет, это была даже не улыбка, но хищный оскал с холодными глазами в предвкушении беспомощного трепыхания жертвы.

— Я специально посещал индийские рестораны, чтобы основательно изучить предмет — горделиво подтвердил ничего не замечающий писатель.

Вэй почувствовала, что лорд тянет мужа в ловушку, но разве можно спасти того, кто так тщеславен и чувствителен к похвалам аристократов?!

— О, чудесно! — воскликнула граф, едва не хлопнув себя по коленям от удовольствия. — Тогда у меня для вас приготовлен приятный сюрприз. Вы наверняка обрадуетесь ему.

Слуга тут же ловко и без малейшего стука поставил перед литератором новую тарелку под крышкой с неким кушаньем.

— Что это? — полюбопытствовал Арчи, бросая вопрошающий взгляд на хозяина.

— Знаменитое блюдо, его подают во дворцах махараджей. Попробуйте! Уверен, вы сразу поймёте, о чём речь.

Слуга убрал крышку, Арчи нанизал на вилку кусочек и отправил себе в рот. Граф весь подался вперёд, жадно ловя каждый нюанс на лице литератора:

— Ну что? Согласитесь, что оно так же прекрасно, как и всё, что происходит из Индии?

— О… ум…оно превосходно… — с большим усилием проговорил Арчи, испытывая адские муки от острейшего кайенского перца, которым была обильно нафаршировано кулинарная мина на тарелке. Ему словно напихали полный рот свирепых красных муравьёв. По щекам несчастного покатились крупные слёзы, и он из последних сил сохранял невозмутимый вид.

Вэй было больно видеть мужа в столь бедственном положении, она испытывала к нему почти материнскую жалость. Но одновременно Скарлетт чувствовала восхищение: настолько владеть собой, чтобы в столь болезненных обстоятельствах не выдать своих чувств! На такое способен лишь истинный мужчина и истинный британец! Как образцовый джентльмен, Арчи оказался на высоте положения, чем явно удивил графа.

— Клянусь честью, вы первый писатель, которого есть за что уважать — даже воскликнул он. Но Вэй то знала про мужа и раньше, что за маской бесхитростного благодушия скрывается гораздо более сложный характер. В определённых ситуациях этот увалень мог проявить неожиданную твёрдость, стремительность, ловкость и даже жёсткость. Правда, об этом знали не многие.

— О, я же говорил, что вы оцените искусство моего повара — хихикал граф. — Он у меня настоящий кудесник! Хоть он и француз, но виртуозно владеет рецептами со всего мира. — Злая забава развлекла хозяина, однако он не желал униматься.

— А вы? — обратился граф к Скарлетт с любезной улыбкой, за которой сквозила издёвка, — не желаете ли кусочек чили?

— Чили? — холодно переспросила Скалли. — Извольте, — внутренне содрогнувшись, она положила зелёный стручок в рот, чтобы разделить с мужем его страдания, а заодно показать, что никто не заставит их кричать от боли и умолять о стакане воды. У наблюдающих это дочерей хозяина глаза расширились от ужаса и изумления.

Рот обожгло ужасной болью, словно она по ошибке хватила кипятку. На лбу её выступил пот, а из глаз — слёзы. Казалось, не хватит человеческих сил, чтобы выдержать такое мучение. Но Скарлетт заставила себя спокойно улыбнуться мучителю…

Вэй никак не ожидала, что в аристократических домах Британии в ходу подобные грубые шутки, словно в какой-нибудь торговой лавке, где хозяева любят жестоко насмехаться над приказчиками и прочими зависящими от них людьми. А тут всё-таки пэр и виконт! Получается, что и кичащиеся безукоризненными манерами титулованные вельможи вовсе не такие уж совершенные небожители. Но почему граф повёл себя так? У Вэй имелось лишь одно объяснение: похоже, так у здешнего диктатора прорвалось раздражение на дочерей, которые навязали ему нежеланных гостей, да ещё и уговорили оставить их на ужин.

Скарлетт также истолковала выходку хозяина дома, как месть за неумышленно причиненное его жене страдание; и как предупреждение чужакам не совать носы в дела его семьи. И не факт, что мстительная фантазия сэра Уильяма на этом становится. «Интересно, каким ещё испытаниям нас подвергнут в этом доме, коль мы тут персоны нон грата?» — с опаской размышляла американка.

Но граф снова удивил её. Отужинав, он бросил на стол скомканную салфетку, сыто откинулся на спинку стула и с неожиданным дружелюбием в голосе пригласил писателя в свой кабинет, при этом он пояснил:

— Я стараюсь в своём доме придерживаться традиций, а наш старинный английский обычай требует, чтобы после ужина мужчины уходили в курительную комнату или в кабинет, а женщины — в салон. Хотя нынче люди перестали чтить старые порядки. В Лондоне даже в приличных домах дамы без стеснения в присутствии джентльменов вытаскивают золотые портсигары и закуривают папироски. Но я считаю это проявлением вульгарности, и у меня так не будет. Так что прошу, сэр, в мою мужскую берлогу!

Перед тем как увести Арчи с собой, сэр Уильям с необыкновенным изяществом поцеловал Вэй руку. Было ли это простым проявлением галантности или же хозяин таким образом проносил ей свои извинения, — это осталось для Вэй загадкой. Столь крутой поворот, ввёл её в состояние растерянности. Стало тревожно за мужа. Лишь бокал превосходного французского шампанского немного восстановил душевное равновесие. А Флора, пытаясь сгладить у гостьи неприятное впечатление, устроила ей нечто вроде экскурсии по дому, который представлял собой музей предметов искусства. Предки нынешних обитателей Ланарк-Грэй-Холла за два последних века собрали несколько первоклассных коллекций живописи, античной скульптуры и фарфора.

О том, что граф резко переменил своё отношение к гостям, можно было судить по спальне, которую по его распоряжению им выделили. Поистине она была достойна королей! Дворецкий со свечой в руках долго вёл Вэй сюда — вначале по большой холодной каменной лестнице на второй этаж, мимо застывших в нишах великолепных мраморных статуй из Греции и Рима. По пути старый слуга проверял платком чистоту перил. Затем они проследовали по длинному коридору мимо череды больших мрачных дверей и далее сквозь анфиладу тёмных залов. Шаги их звучали гулко, отчего создавалось впечатление покинутости этой части дворца. В коридорах было холодно. Вероятно, хозяева не могли себе позволить отапливать те помещения, которые пустовали. Чтобы согреть весь дворец требовалось столько дров, что любой богач вылетит в трубу.

Наконец, двери распахнулись, и Вэй ахнула от восхищения, настолько комната была красива. Она хранила на себе печать давно ушедшей эпохи. Это касалось величественной отделки стен и потолка, камина, старинной мебели, больших напольных часов. Дворецкий осмотрел комнату, проверяя, хорошо ли здесь всё подготовлено подчиняющейся ему прислугой, вплоть до того как взбиты подушки. Наконец, он пожелал гостье хорошего сна и удалился.

Оставшись одна, Вэй с величайшей живостью обежала всю комнату, полюбовалась на картины и старинные часы, чей маятник качался абсолютно бесшумно. Затем заглянула в огромные гардеробы, шкафы и комоды, попробовала пооткрывать ящики, которые оказались незапертыми; осмотрела туалетные принадлежности.

Её немного смутили лишь два ночных горшка под громадным мраморным умывальником, которые стояли по соседству с кувшинами с водой. И если наличие умывальника Вэй даже обрадовало, — всё лучше чем очередная новомодная американская штучка, которую можно сложить и превратить в стул или тумбочку, — то вид ваз интимного назначения смутил. «Ну ничего, — сказала она себе, — ночные горшки, так ночные горшки; в конце концов один раз можно обойтись и без ватерклозета». И всё же было странно, что в доме, где имеются городской телефон и электричество и даже лифт! (которым впрочем, похоже, почти не пользовались), не озаботились организацией современной канализации. Видимо, у этого обстоятельства была та же причина, по которой в комнате было довольно прохладно (огонь в камине едва теплился): похоже, хозяин был человеком экономным, если не сказать прижимистым. Что ж, это было вполне в местных традициях. Как тут было не вспомнить, что совсем недавно этой страной правила знаменитая королева Виктория, которая не признавала электричества и печатных машинок, поэтому требовала освещать свой дворец свечами, а документы подавать в рукописном виде.

Впрочем, что касается убранства комнаты, то всё было просто шикарно. Особенно великолепна кровать — с основанием из чёрного резного дерева и столбами в форме античных богинь, которые поддерживали раму с балдахином. Интересно, сколько тайн может быть связано с этим местом. Тяжёлый и плотный балдахин из красно-золотой парчи позволял скрывать всё, что происходило в кровати, — от супружеских измен до убийств…

Кровать была огромная и величественная, использовать её лишь для сна было бы кощунством. Скалли с нетерпением ожидала мужа, чтобы забраться с ним под одеяло и прижаться друг к другу. В объятиях они быстро согреются. А чтобы время ожидания пробежало быстрее, молодая женщина взяла со стола толстую библию, открыла наугад и прочитала: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». Щенячий восторг в её душе как-то сразу приутих, вспомнилось, что по пути сюда она не встретила ни единой живой души. С книгой в руках Скалли задумчиво подошла к окну: темнеющий в ночном мраке лес вдали вызывал бессознательную тревогу. Перед этим диким лесом дом выглядел уязвимым. Во всяком случае, она предпочла бы провести ночь в цитадели за крепостными стенами…

Вернулся муж. От него пахло дорогими сигарами и коньяком. Оказалось, что кабинет хозяина поразил писателя не меньше, чем его жену спальня:

— Только представь себе, кошка, — взволнованно рассказывал Арчи, — за неприметной на первый взгляд дверью открывается фантастический вид, словно входишь в пещеру из восточной сказки. Или в древний храм, в пирамиду. Кабинет графа — настоящий путеводитель по его жизни, и эпохе имперских завоеваний. Я любовался бронзовым Буддой, которому больше тысячи лет! Рассматривал великолепные модели кораблей; трогал алтарь, на котором древнеегипетские жрецы ещё за пятьсот лет до рождения Христа приносили жертвы своему богу Ра (сэр Уильям финансировал раскопки гробницы фараона в Долине царей). На стенах кабинета развешено экзотическое индейское оружие, чучела убитых животных, повсюду видишь удивительные предметы, а вместе они повествуют о человеке невероятной судьбы. Если бы над моей головой пролетела тропическая птица, я бы не удивился!

Будто опасаясь, что жена начнёт его упрекать в мягкотелости и отговаривать, Арчи с несвойственной ему твёрдостью заявил, что намерен задержаться в имении, даже несмотря на то, что граф обошёлся с ним за ужином не слишком учтиво:

— Можешь смеяться надо мной сколько угодно, но переубедить меня тебе не удастся!

— Ну вот и отлично, — мягко улыбнулась Скалли и выразила желание выслушать в подробностях, как всё было.

Арчи стал рассказывать, как раскрыв перед ним коробку с кубинскими и манильскими сигарами, граф сказал:

— До вас порог моего кабинета не переступал ни один посетитель, который бы не принадлежал к избранному узкому кругу моих ближайших друзей и помощников. И конечно я не пущу сюда ни одного писаку. Но вы другое дело, — вы джентльмен! Поэтому я хотел бы просить вас об услуге. Дело в том, что я решил опубликовать кое-что из семейного архива, и мне нужна помощь в отборе документов.

У Вэй на языке крутился вопрос: отчего бы графу не поручить это своему секретарю. Но она не стала портить мужу настроение. Ведь Арчи обожал старые свитки и пергаменты.

— Ещё граф зачем-то спросил меня, владею ли я итальянским так же хорошо, как один из героев моего последнего романа — немного озадаченно вспомнил Арчи. — И я ответил, что к тому же ещё свободно говорю по-французски и по-немецки, а также знаю на приличном уровне древние языки, ибо в молодости хотел посвятить себя археологии и востоковедению. Этим я заслужил ещё большее уважение сэра Уильяма.

Арчи был страшно доволен и горд тем, что такой человек предложил именно ему, а не какой-нибудь архивной крысе из Оксфорда поработать в своей домашней библиотеке с бумагами, которые, несомненно, представляют собой большую историческую ценность:

— Ты должна понимать, что эти аристократы очень разборчивы, и можешь не сомневаться, что их благосклонность может заслужить далеко не всякий!

— Ну конечно, милый.

— Скалли, дорогая, ты только на минуту подумай, в какую настоящую сокровищницу я попаду волею счастливого случая! Наконец-то я чувствую запах тайны. Любой писатель мечтает о такой возможности и ждёт её — иногда всю жизнь. По сравнению с этим все обиды кажутся мелкими.

Молодая женщина мягко улыбнулась:

— У тебя доброе отходчивое сердце, ещё несколько часов назад я видела по твоему лицу, что ты готов вызвать шутника на дуэль.

— Поверь, я ни в коей мере не разочарован оказанным мне приемом, — заверил Арчи — Сэр Уильям весьма уважительно относится к моему творчеству и к моим взглядам на политику и историю Британии. Он разговаривал со мной необыкновенно любезно и даже сказал, что хотел бы видеть таких людей как я среди тех, кто вершит политику страны.

Вэй снисходительно смотрела на мужа, ведь если ты любишь мужчину, то надо принимать его со всеми его достоинствами и недостатками. Арчи же был простым парнем из шахтёрского Уэллса, которому просто повезло в юности вытянуть счастливый билет. Но быть просто модным писателем ему было мало. У мужа имелась слабость, которую Вэй про себя называла «Комплексом Вольтера», ведь известно, что великий философ, который любил подчёркивать собственную независимость от славы и денег, втайне просто млел от счастья, когда его обхаживали знатные персоны. Вот и её Арчи при всяком удобном случае был счастлив сойтись на короткой ноге с каким-нибудь титулованным господином. А заодно очень старался освоить манеру произношения и поведения, принятую в высшем английском обществе, чтобы в перспективе стать там своим. Поэтому то ещё он с такой охотой принял предложение сэра Уильяма подольше задержаться здесь.

— Главное, чтобы в голову графа не пришла идея новой шутки — иронично заметила Вэй.

Арчи пожал плечами:

— Сегодня мы расстались с графом друзьями, завтра я постараюсь ознакомиться с описью хранящихся в архиве бумаг и сосредоточусь на главном. Думаю, двух-трёх дней мне будет для этого достаточно. Быть может, немного погодя, я замечу ещё что-нибудь интересное, но самое ценное попытаюсь схватить сразу. Я ведь тоже понимаю переменчивый характер этого господина. — Арчи обнял жену: — Наши английские холода заморозили твои южные косточки. Я попрошу, чтобы тут как следует развели огонь в камине и принесли для тебя горячего молока. — Он собрался позвонить в звонок, чтобы вызвать прислугу, но Вэй игриво остановила его:

— Не стоит никого беспокоить. Лучше сам разогрей свою замёрзшую жёнушку в постели, милый!

…Часы пробили половину второго, а Скалли лежала, не смыкая глаз, и размышляла о самых разных вещах. То, что этой шикарной кровати суждено стать местом для размышлений наедине с собой, а вовсе не райским ложем для необузданного секса или хотя бы для обмена впечатлениями от минувшего дня, она поняла едва Арчи, быстро удовлетворившись, неуклюже сполз с неё. Что поделаешь, если страсть со временем проходит, а для красноречия супругу требуется допинг тщеславия! Муж был страшно словоохотлив в компании девиц, да и с графом они наверняка обсудили многое, с ней же его не хватило даже на несколько минут. Громкий храп был единственным ответом, который Вэй от него услышала. Впрочем, она не в обиде, в конце концов, главное, что между ними есть полное взаимопонимание и духовная близость, а слова… что ж, в конце концов можно обойтись и без них.

Да и вообще финал прошедшего дня получился не таким уж плохим. Скорее даже наоборот. В камине уютно потрескивали дрова, под толстым пуховым одеялом было тепло, как и на душе. И не так уж важно, что простыни пахнут нафталином и старым хлопком; что старая кровать скрипит при малейшем движении. Когда же ты просто лежишь спокойно, вся комната щёлкает и шевелилась, как если бы спальня привыкает к тому, что в ней кто-то, наконец, ночует после долгого периода заброшенности. Во всём этом была определённая романтика, как и в здешних людях. Вэй улыбнулась, вспомнив, как несколько часов назад в дверь тихо постучали. Супруги уже готовились лечь в постель и никого не ждали.

— Войдите, — в один голос ответили они. В спальню заглянуло безупречно-услужливое лицо дворецкого со слезящимися глазами дряхлеющего пса:

— Простите, миледи и вы сэр, но я подумал, что вам не помешает дополнительная забота. Вы не против?

— Мы будем благодарны вам, Роберт — проворковала Вэй. После этого показалась вся величественная и старомодная фигура пожилого слуги:

— Вы были ко мне сегодня добры и внимательны, — на продолговатой чопорной физиономии старика при этих словах не дрогнул ни единый мускул, словно речь шла о простой ответной услуге. — К сожалению, по заведенному хозяином порядку у нас не приняты поздние чаепития, а вы наверняка успели проголодаться с ужина. До завтрака же ещё далековато. — Роберт величественно, с прямой спиной прошёл по комнате, держа в одной руке поднос, на котором помимо мельхиорового чайника и кружек, высилась трёхэтажная пирамидка с аппетитной снедью. — Я попросил на кухне приготовить для вас пирожных и сэндвичей — скромно пояснил дворецкий, и поставил трехъярусный поднос на стол. — Позвольте мне «поработать мамочкой» (это старое английское выражение теперь нигде не услышишь), — любезно осведомился Роберт, и принялся разливать чай, пока пришедший с ним истопник, закладывал в камин новые дрова. Такая забота со стороны старого слуги выглядела очень трогательной.

Снизу на подносе лежали крохотные треугольные сэндвичи с яйцом, сёмгой и очищенными огурцами, в середине пшеничные булочки с джемом и топлёными сливками, а наверху целый набор миниатюрных пирожных. У вечно голодного Арчи глаза загорелись от зрелища такой вкуснятины. А дворецкий продолжал:

— Чай я заваривал сам по особому рецепту моей матушки: туда добавлены ароматные травы и немного ягодной настойки. Это поможет вам скорее согреться.

— Спасибо, Роберт. Вы очень милый. — Скалли взяла чашку и обхватила её ладонями, глядя, как истопник разжигает почти потухший камин.

Края бледных морщинистых губ дворецкого дрогнули вместе с касающимися их бакенбардами, однако на большее его неизменно серьёзное лицо просто не было способно, старик величаво поклонился и направился к выходу. Уже в дверях Роберт очень внушительно произнёс:

— В Ланарк-Холле существует традиция: вместе с пожеланием хорошего сна напоминать о необходимости запереть все засовы изнутри…

Когда старик ушёл, Вэй недоумённо посмотрела на мужа, который с аппетитом уплетал принесённые яства:

— К чему такие странные правила, разве недостаточно запереть входные двери дома?

Арчи взял с подноса очередное пирожное, полюбовался им, прежде чем положить в рот, и ответил благодушно:

— Я слышал про одного барона, к которому часто приезжали гости, вот только на ночь оставаться никто не хотел по причине того, что хозяин держал у себя двух ручных медведей и павиана, которых по ночам выпускал прогуляться по дому…

…Слова дворецкого не выходили у Скарлет из головы, и сон никак не шёл к ней. Она прислушивалась к малейшим звукам за дверью. Наконец, уже засыпая, Скалли стала думать о младшей дочери графа. Вэй вспомнила, и это показалось ей странным, как за обедом Клэр потянулась за салфеткой, но будто промахнулась, отчего сильно сконфузилась. «Экая хорошенькая, чистая девица, и всё же есть в ней что-то странное — сквозь сон размышляла Скалли. — Бедняжка дважды протягивала за салфеткой руку и всё мимо. А как она взглянула на дворецкого, когда старик подал ей салфетку! — Скалли вспомнилось выражение странной беспомощности в по-детски распахнутых глазах юной графини. Будто ища помощи, она посмотрела… нет, не на отца или мать, которые впрочем, будто не заметили её затруднения, а на этого старого дворецкого Робера.

Нет, на слугу так не смотрят. И отчего у неё такая неловкость? Ведь в иных обстоятельствах малышка умеет держать себя даже наравне с сильными мужчинами, не выказывая признаков нелепой застенчивости».

Чем дольше Скалли имела возможность наблюдать за этой девушкой, тем больше она её занимала. Платье младшей дочери графа всегда было очень простым, в отличие от дорогих нарядов сестры. Хотя всё должно было бы быть наоборот, ведь младших дочерей обычно балуют больше. И в её отношениях с родителями и с прислугой присутствовала какая-то скрытая напряжённость и неестественность. Да, в личности Клэр и в её положении в этом доме чувствуется загадка, и возможно не одна…

Среди ночи Вэй проснулась от мысли, что за разговорами они забыли с Арчи запереть дверь спальни. Как такое могло случиться? Ведь их же предупреждали!

Не было слышно ни единого звука, лишь ветер за окном раскачивал деревья и дождь стучал в окно. Однако, прислушавшись, молодая женщина услышала тихие крадущиеся шаги в коридоре, и сразу представила хищную тень зверя, которого выпустили на ночь прогуляться по дому. Отодвинув полог кровати, Скалли некоторое время вглядывалась в полумрак. Дубовая дверь должна выдержать, если только она заперта! Если только заперта… Огонь в камине тускло трепетал, дрожащее пламя не могло осветить всё помещение спальни, оно выхватывало лишь отдельные фрагменты обстановки. Поэтому Скалли не могла точно определить: задвинуты ли засовы.

«Немедленно вскочить и к двери! Чтобы успеть всё исправить, пока ещё не поздно». Её же будто парализовало. А снаружи уже кто-то скребётся когтями по дереву. Послышалось тихое утробное урчание, — что-то среднее между мяуканьем и приглушённым рыком… Дверь скрипнула. Вэй похолодела: высокий силуэт возник в тёмном проёме. Двуногий человекоподобный монстр сверкнул зелёными глазами, уставившись на женщину. Если бы Скалли была в состоянии это сделать, то завизжала бы от ужаса, но внутри у неё будто всё заледенело. Они смотрели друг на друга несколько секунд, после чего тварь неожиданно удалилась. Вэй перевела дух. Пронесло. Она подбежала к двери, но вместо того, чтобы запереться и до утра молиться всем святым за чудесное спасение и держать ухо востро, вдруг решила проследить за странным обитателем «замка».

На Скарлетт будто что-то нашло. Словно дурман какой. Схватив со стены старинную шпагу, женщина отважно устремилась в погоню. По пути выхватила клинок, в основании узкой полоски стали тускло блеснуло изображение бегущего волка — фирменный знак известной фирмы «Золинген». Совпадение ли?

Тёмный коридор тянулся и тянулся, из любой тёмной ниши на Скарлетт мог наброситься тот, кого она так безрассудно преследовала. С каждым шагом становилось страшнее и очень хотелось вернуться, но проклятое любопытство перевешивало даже инстинкт самосохранения. Догнать хищника Скалли не хотела, да и вообще плохо понимала смысл собственных действий, её гнал странный полупьяный азарт. И желание получше рассмотреть необычного обитателя дома, понять что он такое.

Справа раздался приглушённый рык. Вэй испуганно замерла, сердце её бешено заколотилось в груди. Спокойно! Ведь это всего лишь мужской храп. Похоже, за этой дверью спит сам хозяин поместья. Впрочем, храпеть может и его верный телохранитель. Можно идти дальше. Длинный коридор заканчивался и поворачивал под прямым углом. Теперь ещё медленнее и тише. Спешка тут опасна. Двигаясь по стенке, Вэй скользнула за угол и остановилась. Это была дверь спальни покойной Анны. Американка знала это, потому что накануне вечером побывала здесь в обществе Флоры и её сестры, и запомнила место. В комнате что-то происходило.

Скалли осторожно толкнула дверь, она оказалась не заперта. Комната была погружена в полумрак, но американка различила женский силуэт в кресле. Она сидела возле окна спиной к двери. Плечи и голова молодой женщины сотрясались, будто в сдавленном смехе. Вэй переступила порог и неуверенно сделала ещё несколько шагов. Навстречу ей из дальнего тёмного угла на свет вышла мощная фигура графа. Значит, в той комнате по пути сюда храпел вовсе не он.

— Зачем вы тут? — сердито прорычал хозяин, глядя исподлобья и угрожающе шевеля могучими плечами.

— Мне показалось, что… — начала было Скалли, но запнулась, не зная как описать увиденное ею существо, и как объяснить своё действительно бестактное вторжение в чужую спальню.

— Что вам показалось? — рявкнул граф. Он подошёл к чужестранке почти вплотную и уставился на неё своим пронизывающим тяжёлым взглядом из-под густых бровей. И вдруг неожиданно смягчился:

— Поверьте, я не хотел причинять ей зла. Напротив! Лишь я один могу защитить свою дочь. Анна дорога мне…

Вэй, успевшая привыкнуть к его резкой и величественной мимике, будто не узнавала графа, настолько неуловимым стало выражение его лица.

— Анна? Она жива? — от этой новости Скалли поёжилась и растерянно взглянула на отчего-то всё смеющуюся странным булькающим смехом женщину у окна.

— Мне пришлось спрятать дочь, инсценировав её гибель — признался сэр Уильям. — Иначе она действительно погибла бы. Но вы никому не должны говорить об этом. Обещайте, что сохраните тайну.

От голоса графа по телу Вэй отчего-то пробежали мурашки. В нём было что-то неестественное. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, и Вэй ощущала холод и опасность.

Случайно взгляд её упал на зеркало за спиной графа, и волосы зашевелились у неё на голове, в нём отражалась сгорбленная спина человекоподобного зверя и мощный, заросший густой шерстью загривок оборотня. В этот момент женщина у окна обернулась к ним и Вэй увидела её искажённое гримасой ужаса и боли лицо неестественно бледного зеленоватого цвета. Из огромной рваной раны на её горле толчками с мерзким хлюпаньем выплёскивалась кровь…

Скалли закричала и… проснулась — вся в поту. Иссиня-черное небо за окном только-только начало светлеть предутренней синевой. Какое счастье, что это был лишь сон! Но что за настойку подсунул им старик-дворецкий с чаем?! После которой посещают кошмары.

Тут её чуткое ухо уже наяву, а не во сне, уловило чьи-то тихие крадущиеся шаги в коридоре. Господи, неужели всё повторяется! В дверь тихо постучали, но Скалли не ответила. Тогда послышался вежливый женский голос:

— Откройте, миледи, это прислуга.

И снова Вэй промолчала: после всего, что она только что пережила, открыть кому-то дверь? Да ни за что на свете!

Было раннее утро. Арчи ещё крепко спал, он терпеть не мог ранних подъёмов. Скалли снова проснулась, и приятно удивилась тому, что чувствует себя совершенно свежей и отдохнувшей. Стараясь не разбудить мужа, она осторожно поднялась с постели и на цыпочках прокралась к окну. Внизу возле дома никого не оказалось, но тогда что за стук она только что слышала сквозь сон? Или ей это тоже приснилось? Да нет же, вот он снова, и ещё: удары следовали с некоторым интервалом. Двойные стёкла сильно приглушали их, и всё же сон её был настолько чуток, что она была разбужена загадочным стуком.

Из-за угла дома показался знакомый ей молодой человек, секретарь графа. Обнажённый по пояс, не смотря на утренний холод, он нёс внушительную стопку наколотых дров. Вот так канцелярская душа! Скалли была заинтригована таким преображением и решила, что неплохо было бы поболтать с парнем. За дверью по коридору как раз снова прошелестели чьи-то лёгкие шаги.

Лучи восходящего солнца развеяли её ночные страхи, Вэй торопливо оделась, накинула на плечи шаль, осторожно отодвинула засов, повернула бронзовую ручку, и дверь почти бесшумно отворилась. В конце тёмного коридора мелькнуло тёмно-коричневое платье служанки и скрылось за поворот. Американка последовала за ней, но едва не потеряла. Горничная воспользовалась потайной лестницей, которая являлась частью скрытого от посторонних глаз параллельного мира. Оказалось, что в доме имеется система тайных ходов, спланированных таким образом, чтобы обслуга как можно реже попадалась на глаза хозяевам и их гостям. Неудивительно, что за весь прошлый день Вэй почти не замечала обслуживающего персонала, необходимого для содержания столь обширного дворца, хотя в подвалах, чуланах и пристройках наверняка выполняли свою важную работу десятки людей.

Н сразу обнаружив потайную дверь, которой воспользовалась служанка, Вэй спустилась по узкой винтовой лестнице, затем пригибаясь долго пробиралась длинным узким и кривым туннелем с низким сводчатым потолком. Она рассчитывала незаметно покинуть дом через дверь, которой пользуется прислуга, ибо парадные входы наверняка в столь ранний час ещё заперты. Из туннеля Скалли попала в небольшое помещение наподобие прихожей. И тут ей повстречались двое мужчин, которые как раз отпирали входную дверь, чтобы выпустить служанку. Все трое озадаченно уставились на внезапно появившуюся дамочку. Ещё больше смутилась Скалли, увидев в руках своей невольной проводницы ночной горшок, который та выносила из чьей-то спальни.

Потом удивление Вэй стало ещё большим, когда осмотревшись, она обнаружила, что комната по сути напоминает хорошо укреплённый бастион: окна закрыты металлическими ставнями, а мощная дубовая дверь с дополнительными накладками из толстого железа вполне могла бы выдержать удар вражеского тарана; на деревянном столе в центре помещения были разложены тяжёлые мушкеты с потемневшими от времени металлическими затворами и толстыми стволами, и пистолеты; на медной плошке горкой лежали круглые пули, отлитые из белого металла, напоминающего серебро.

— Люблю гулять на рассвете, — объяснила Скалли удивлённой прислуге, и смущённо улыбнулась.

Прежде чем подойти к секретарю, Скалли некоторое время тайком наблюдала за молодым человеком из-за угла. Пэрси Кендалл вертикально ставил очередное полено на круглую плаху и резким точным ударом раскалывал его надвое. Он повторял это снова и снова с большой ловкостью. Чувствовалась сноровка в обращении с топором. Парень оказался жилист и крепок. Под раскрасневшейся кожей его обнажённого торса переливались небольшие, но крепкие мышцы. А ей то казалось, что секретарь — неженка, что длинноногий верзила похож на нелепое чучело, которое вот-вот заскрипит на ветру. Она полагала, что под одеждой у этого «наполеончика» с мечтательными глазами и тонкими пальцами такая же кожа — белая и нежная, как у женщины. Кто бы мог подумать, что в этом тощем и нескладном на первый взгляд теле скрывается настоящая мужская сила.

Наконец, Вэй вышла из укрытия и подошла. Заметив её, Пэрси всадил топор в брус и принялся неторопливо надевать рубашку.

— Простите, что помешала вам… — начала Скалли, скромно опустив глаза. — Хотя видеть вас таким…необычно.

Прикрыв тело, секретарь с достоинством поклонился даме:

— В столь ранний час у меня обычно не бывает зрителей.

— Ещё раз простите, но разве это входит в круг ваших обязанностей? — она кивнула на топор.

— Нет, конечно. Я занимаюсь этим не потому, что мне за это платят, а для себя.

— А, понимаю, это такая гимнастика — догадалась Вэй.

— В какой-то степени… — качнул головой молодой человек. — Но дело не только в этом… Мои родители — они простые люди, и я не собираюсь забывать, кто я такой.

Секретарь прищурился на собеседницу:

— И как я понял, в этом мы с вами похожи, мисс Вэй. Ведь вы тоже выросли не в тепличных условиях?

— Вы правы.

— Тогда вы сможете меня понять. Моих родителей не пустили бы даже на парадную лестницу этого дома, но времена изменились. Сейчас трудолюбивый способный человек из народа может пробиться не только в бизнесе, но и в политике. Я хочу, чтобы мои старики гордились мною.

Когда поблизости не наблюдалось никого из Ланарков, Пэрси говорил так, будто примеривал на себя роль молодого трибуна; похоже, он уже работал над образом будущей восходящей звезды большой политики. Вэй снова убедилась, что глаза у него «банапартьи».

Она подняла лежащую поблизости библию:

— Я заметила, что вы везде носите её с собой?

— Жизнь — суровая вещь, — выражение лица Кендалла стало жёстким. — Чтобы выстоять и победить, требуется укреплять не только мускулатуру, но и дух. А что для этого может быть лучше, чем слово божье?

— Наверное, вам не просто здесь? — понимающе вздохнула Скалли, догадываясь, куда клонит её собеседник, ведь ему приходилось выносить явно непростой характер своего патрона, и смирять гордыню в присутствии его домочадцев.

— У этой семьи непростая карма — Пэрси улыбнулся, заметив, как изогнулись брови женщины. — Не удивляйтесь, мисс Вэй, ведь граф долгое время служил в Индии, и я невольно кое-что почерпнул от него.

— Да, я слышала эту легенду о волке — Вэй догадалась, куда клонит молодой человек, но ошиблась, ибо Пэрси имел в виду другую историю из прошлого этой семьи:

— Вы случайно не обратили внимания, миссис Вэй, что графу подают еду из отдельной посуды люди, которым он полностью доверяет — его личный телохранитель Ранульф и дворецкий? А перед этим они же пробуют еду.

— Граф опасается быть отравленным?

— Одного из предков сэра Уильяма отравила любимая дочь. Из-за наследства… И это не тайна.

Затем разговор коснулся недавней трагедии. Для Вэй стало откровением услышать от осведомлённого человека, что, оказывается, в семье покойную Анну недолюбливали, считали изгоем. Разве что за исключением матери.

— Да, для графини её смерть стала сильнейшим ударом, — рассказывал Кендалл, — от которого леди Элизабет может полностью и не оправиться. Что же касается сестёр, то, по-моему, у леди Флоры никогда не было особенного повода любить старшую сестру. А вот завидовать её свободе и независимому нраву она имела основания, ведь Анна посмела открыто любить вопреки воле отца.

— А как же сэр Уильям? Ведь он отец!

— Последний год они почти не разговаривали, общались больше перепиской. Анна делала много вещей ему назло.

— То есть, как перепиской? — не слишком поняла Скалли. Кендалл пояснил:

— Писали письма, запечатывали их в конверт и отдавали мне. Я исполнял роль почты. Последнее письмо от батюшки я доставил леди Анне почти перед самой её гибелью.

— Да…в этой смерти много загадочного… — в ответ на свои мысли протянула Вэй.

Но Пэрси не видел в случившемся никаких оснований для поиска скрытого убийцы:

— Произошёл несчастный случай. Всё это прискорбно, но объяснимо: голод довёл сбежавшего из зверинца хищника до такого состояния, что ему было всё равно, на кого напасть. К тому же я слышал, что при побеге зверь был ранен. Сидящая в нём пуля причиняла ягуару сильную боль, отчего его ярость на людей лишь накалялась. Поэтому ничего не удивительного, что при первой же возможности он убил человека. Всё остальное сказки, которые придумывают сплетники.

Но я мечтаю найти того негодяя, который распускает оскорбительные слухи о сэре Уильяме. Чтобы вызвать его на дуэль. Тому, кто рассказывает мерзкие небылицы про якобы психическое нездоровье моего патрона, самому надо нацепить на рот стальной намордник и посадить на цепь в «жёлтом доме».

Сразу после завтрака Скалли оказалась предоставлена сама себе. Арчи удалился в библиотеку, где его ждали драгоценные свитки и фолианты; а сестры Ланарк отправились в спальню своей матушки, у которой ночью случился очередной приступ болезни.

Пройдя длинными гулкими коридорами, Вэй вышла из дома и с удовольствием вдохнула полной грудью прохладную свежесть. Она снова полюбовалась строгой красотой дворца, и отправилась прогуливаться по обсаженным кустами дорожкам. Погода была сухой, но солнце казалось каким-то тусклым и мутным. При каждом шаге под ногами шуршали сухие, опавшие листья. Иногда их поднимало с земли порывами ветра и закручивало в легком вихре.

Сад был красив и величественен, хотя и выглядел умирающим. Почти все деревья пожелтели, а листва быстро опадала. В ее осеннем танце было что-то печально-трогательное. При виде этого прекрасного увядания душу охватывала щемящая тоска.

Кое-где среди деревьев и зарослей кустарников шиповника Скарлетт встречались каменные статуи. Они стояли, опустив головы или устремив неподвижные глаза вдаль, будто погрузившись в далекие мечты.

Вэй остановилась около величественной статуи льва. Грозный каменный хищник на высоком постаменте, оскалившись, грозил могучей лапой в сторону леса. Скалли нашла много общего в облике рычащего зверя и хозяина поместья: та же грива дыбом, те же развивающиеся в рыке клочья шерсти бакенбардов…

Пока она рассматривала гранитное изваяние, со стороны дома появилась Флора. Она быстро подошла и сразу заговорила о деле:

— Я чувствую, что вы неравнодушный искренний человек, поэтому я вам верю. — Флора вынула из сумочки красивую шкатулку, изготовленную в восточном стиле, и объяснила, что её подарил покойной Анне её жених лейтенант Роланд Болдуин:

— Вот видите здесь буквы А и R. Они соединили свои инициалы, и хранили в ней то, что дорого обоим. — Флора извлекла из верхнего отделения шкатулки брелок в виде якорька, который символизировал для пары надежду. Тут же находился лётный значок лейтенанта в форме серебряных крылышек и обручальное колечко Анны — довольно простенькое для леди из столь знатной и богатой семьи. — При отце она не решалась его открыто носить — пояснило Флора.

— Как много здесь разных вещиц, этакая маленькая лавка чудес! — восхитилась Скалли.

— Я бы никогда не позволила себе взять шкатулку, — стала оправдываться Флора, — но мне кажется, что в смерти бедняжки Анны всё далеко не так ясно, как утверждает полиция. В этом Клэр права… Но говорить об этом вслух опасно, ведь если узнает отец…

— Да, да, полагаю, вы поступили правильно, — машинально ответила Скалли, с благоговейным любопытством разглядывая символы чужой трагической любви. Внезапная реплика собеседницы настроила её совсем на иной лад.

— На дне шкатулки в секретном отделении сестра прятала самые интимные письма — Флора привела в действие скрытую пружину, и из торцевой части коробочки с сухим щелчком выскочил ящичек, о существовании которого посторонний человек не должен был знать. Молодая графиня взяла письмо, которое лежало отдельно от стопки других конвертов, перевязанных голубой лентой:

— Полагаю, что именно данное послание Анна читала перед гибелью. Поэтому то я и решилась взять шкатулку, о которой никто кроме меня в доме не знает, да и я проникла в эту тайну совершенно случайно. — Флора быстро оглянулась, прежде чем продолжить: — В секретере в комнате Анны имеется потайной ящичек — «голубиное гнездо» с очень хитрым замком для писем и других заветных вещиц. Но я знала о его существовании, и знала, где сестра держит ключ…

— Вы намерены рассказать об этом полиции?

— О, я представляю, с каким жадным любопытством этот неотёсанный деревенщина констебль Пит Север примется за личные секреты моей сестры! — брезгливо сморщилась девушка.

— Пожалуй, я могу вас понять, — согласилась Скалли, — не стоит без веских на то оснований посвящать посторонних в дела семьи.

Её собеседница протяжно вздохнула и заговорила о себе:

— Помните, миссис Вэй, вы сказали, что каждая женщина вправе сама распоряжаться собой, даже если рискует при этом вызвать неудовольствие своего окружения и рассердить родителей?

Скалли неуверенно кивнула, хотя подобными фразами она обычно не разбрасывалась. Тем более что насколько она помнит, они беседовали ещё до того, как граф угощал её своим действительно отменным коньяком.

Но собеседнице только того и нужно было. Стоило американке взять ответственность за якобы сказанное ею, как Флора взмолилась:

— Тогда поговорите с моим отцом! Я не утверждаю, что он — чудовище, но то, как он относится к своим близким — жестоко. Мы живём тут, хуже, чем в монастыре! Обычная косметика приравнена к страшной контрабанде! За свою любимую губную помаду Макс Фактор я могу на неделю угодить под домашний арест.

Видимо, прочитав в глазах иностранки сомнение, Флора призналась:

— Ещё недавно мы по его прихоти вынуждены были носить корсеты! И всё было бесполезно, отец просто не обращал внимания на наши мольбы и сопротивление нашей матери.

— Неужели такое возможно в наше время! — недоверчиво покачала головой Скарлет, а про себя представила лицо графа за ужином и сегодня утром за завтраком, пытаясь вспомнить, не было ли «безуминки» в его взгляде.

— Я понимаю, миссис Вэй, мои слова могут казаться вам фантазией. Но поверьте, у меня нет причин для лжи. Одно время отец даже заставлял нас носить испанские металлические корсеты якобы полезные для поддержания здоровой осанки и аристократической худобы, а также «для дисциплинирования дурной плоти и возвышения духа». — Флора болезненно наморщила лоб, внутренние края её тонких бровей изогнулись: — Об этом невозможно вспоминать без содрогания. Нас «заковывали» в них и затягивали так туго, что с трудом можно было дышать. И только после того, как сочувствующий нам доктор где-то откопал древний номер журнала Lancet со статьей о вреде корсетов — с рентгеновскими снимками, демонстрирующими, как ношение пыточного каркаса из металла и китового уса деформирует женские кости и внутренние органы, отец смилостивился и разрешил нам носить более свободную одежду.

И так во всём! Отец считает нас своей собственностью, а на наши чувства и желания ему наплевать. Кто-то должен ему об этом сказать. Мне кажется, после того, что произошло с Анной, отец может прислушаться к вашим словам, миссис Вэй. Вы представительница свободной страны; к тому же вы умная современная женщина, вас нельзя не уважать. В конце концов, не хочет же он потерять ещё и вторую дочь!

— Хм… ну хорошо, я попробую — пообещала Вэй, хотя и без особого энтузиазма. — Но должна сразу предупредить, что если мои слова не будут услышаны, вам придётся принимать самостоятельное решение.

— Да благословит вас Бог! — воскликнула счастливая девушка. — Вы подарили мне надежду! И прощайте пока, а то сюда идёт мой отец. В последнее время он стал чересчур подозрителен. Везде ему мерещится заговор. Стоит упомянуть его имя, как он тут как тут! — молодая графиня протараторила это в большой спешке, стремясь не попасться родителю на глаза.

Граф с угрюмым видом, задумчиво склонив голову и заложив руки за спину, властно вышагивал по своей вотчине. Глядя на приближающегося хозяина поместья, Вэй ощутила, как по позвоночнику пробежал холодок, ей вспомнился образ из недавнего кошмарного сна. Вслед за сэром Уильямом на расстоянии вытянутой руки следовал высокий плечистый блондин с ружьём наперевес. Своим грубым тяжёлым лицом с рублено-правильными скандинавскими чертами и атлетичным сложением телохранитель походил на викинга.

Когда они оказались неподалёку, Вэй приветливо обратилась к графу:

— У вас тут можно проложить отличную философскую тропу. Прекрасное место для размышлений.

Граф повернул голову на голос, и взглянул исподлобья странным мутным взглядом, будто не узнал. Его охранник тоже смерил иностранку суровым оценивающим взглядом; и они прошли мимо, даже не поздоровавшись. Ошарашенная Вэй смущённо пробормотала:

— Скажите какая воспитанность! Вот он хвалённый британский аристократизм.

Продолжив прогулку, Скалли достигла ворот, украшенных хозяйским гербом. От старинной ограды, определяющей границы поместья, остались лишь редкие фрагменты выщербленного дождями кирпича, поросшие мхом. Она вошла в арку и свернула с дороги на едва заметную в мокрой траве тропинку. Во всём ощущалось приближение зимы: лес стоял, почти не шелохнувшись; не видно и не слышно птиц, разве что бесшумно и уныло спорхнёт с ветки облетающий листок. Иногда обдувающий лицо ветерок приносил с собой умиротворяющий аромат преющей листвы, гнилого пня и грибов…

…Пора было возвращаться. Вряд ли тропу проложил человек, это могли сделать дикие звери, например, волки. При мысли о волках Вэй сделалось немного не по себе, но она упрямо шла вперёд, будто чувствовала, что дорожка приведёт её к чему-то интересному. И не ошиблась. Внезапно впереди показалась хижина — примитивная хибара без окон, сложенная из крупных грубообтёсанных камней, с крышей из соломы.

— Эй, есть тут кто? — позвала Вэй приближаясь, но никто не отозвался. Внутри хижины тоже всё было устроено предельно просто: на земляном полу — длинный стол и пара табуретов; вдоль стен шли широкие полки из необструганных досок, на которых теснились клетки с кроликами, дикими голубями, белками, барсуками и прочей лесной живностью. Заметно было, что за здешними обитателями есть регулярный уход — в кормушках свежее угощение, да и сами клетки, как и их обитатели, выглядели ухоженными.

Осмотревшись, Скалли вышла обратно на воздух, и через десяток шагов наткнулась на врытые в землю валуны. На них были выбиты какие-то рунические символы. Некоторое время Вэй пыталась вникнуть в смысл непонятных знаков, но не преуспела в этом. Тогда она решила проверить, что находится позади хижины, и обнаружила загон, обнесённый изгородью из тонких жердей. Здесь тоже кто-то мог обитать, но в данный момент отсутствовал по причине открытых ворот. Причём на земле отчётливо отпечатался след маленького копытца. А вот и ещё один неподалёку. Скалли не стала ломать голову над этой загадкой, а просто направилась в ту сторону, куда вели следы.

Её окружил тёмный еловый лес. Она пересекла ручей, через который были перекинуты мостки из небольших бревенчатых брусков. Будто послышался чей-то голос неподалёку, и Вэй пошла с большей осторожностью, стараясь ступать бесшумно. Вскоре она заметила движение за кустами. Там что-то шевелилось.

Подойдя ближе и осторожно отодвинув мешающую ветку, Скалли увидела младшую графскую дочь — Клэр. С распущенными волосами с венком на голове, сплетённым из каких-то поздних трав, в простом платье она возилась с трогательным оленёнком, который умильно стоял перед ней на тонких дрожащих ножках. Девушка что-то ласково говорила, а детёныш смотрел на неё преданными блестящими глазами и шевелил большими ушами, будто понимая. Похоже, добрая душа обучала сироту навыкам, необходимым для самостоятельного выживания в лесу.

Вэй невольно залюбовалась трогательной картинкой и на секунду потеряла осторожность, под ногой у неё предательски треснула ветка. Клэр вся встрепенулась и резко обернулась на резкий звук. К своему изумлению Вэй увидела в её глазах уже знакомую ей беспомощность (как тогда за столом, когда девушка не смогла сразу взять салфетку), хотя их разделяло каких-то двадцать шагов.

— Кто тут? — позвала Клэр. Вэй стало неловко, и она предпочла тихо удалиться. На обратном пути её застал дождь.

К обеду Арчи не вышел. Флора объяснила Вэй, что её супруг-писатель так увлечён изучением архивов, что она распорядилась отнести еду в библиотеку:

— Но вам то, в отличие от мужа, наверняка, скучно у нас?

— Ну что вы! Мне никогда не бывает скучно наедине с собой — ответила Вэй, и заверила, что вовсе не нуждается в том, чтобы её специально развлекали: — Мне по сердцу окружающие пейзажи. Я хочу насытиться впечатлениями и попробовать тоже что-нибудь написать, хотя муж постоянно ворчит, что на одну семью довольно и одного литератора. Поэтому, сейчас я снова отправлюсь на прогулку, тем более что дождь закончился.

— Только не уходите далеко от дома в сумерках — предупредила Флора, при этом небольшая вертикальная морщинка наметилась на её переносице. Скалли внимательно взглянула в глаза Клэр, которая за обедом пока не проронила ни слова, и заверила:

— Обещаю впредь более осмотрительно выбирать тропинки для прогулок, чтобы случайно не нарушить чужих границ.

…Через два с лишним часа Вэй неспешно возвращалась парковыми дорожками обратно к дому. Навстречу ей размашисто и бодро шагал, помахивая зонтиком-тростью, Арчи, в своём пальто из толстой шерстяной ткани, именуемом ещё за классический крой «верхним сюртуком» или frock overcoat.

Он нежно обнял жену и привлёк к себе для поцелуя:

— Давай, Кошка, ещё немного погуляем! А то у меня полные лёгкие древней архивной пыли. Боюсь, что если не провентилировать их немедленно, твоему бедному муженьку угрожает преждевременная гибель от «болезни легионеров».

Взявшись за руки, супруги повернули обратно. Они шли по темнеющим аллеям в полной тишине, лишь ковёр из опавших листьев шуршал под ногами.

— Как приятно проводить жизнь вот так! — восторженно рассуждал Арчи. — Говоря откровенно, я не знаю большего удовольствия, чем проводить время за увлекательным чтением. Насколько быстрее устаёшь от всякого другого занятия! Когда мы обзаведёмся собственным домом, я непременно начну собирать хорошую библиотеку. А ещё у нас тоже будет свой парк.

Свернув с аллеи на извилистую тропинку, супруги оказались в лабиринте высоких кустов, за которыми виднелись силуэты причудливых деревьев и каких-то затейливых конструкций. Так бывает в детстве, когда мир кажется наполненным удивительными тайнами. По пути они обнаружили множество укромных уголков и уютных беседок. Казалось, что сад едва слышно нашёптывает им о своих секретах и заманивает в свои глубины. В конце концов, исследователи оказались на берегу заросшего кувшинками пруда. В тёмной воде отражались окружающие деревья и старинный парковый павильон из потемневшего камня. Декоративную постройку украшали скульптуры причудливых существ довольно мрачного вида. Арчи стал рассказывать, что эта зловещего вида конструкция, наверняка была свидетелем драматичного возвышения своих первых владельцев:

— Поместье быстро превратилось в символ стремительного обогащения Ланарков — вдохновлено представлял как это было писатель. — В недавнем прошлом скромные сельские сквайеры, они быстро превращались во влиятельный клан политиков и чиновников национального уровня, имеющих развитые связи с колониальной верхушкой. Дворец и парк стали продолжением амбициозных личностей своих хозяев с их показным богатством и жаждой власти, ради которой они не гнушались использовать любые средства.

Но если не раз перестраиваемое за последние два столетия основное дворцовое здание по больше части избавилось от суровых символов эпохи, когда первым Ланаркам приходилось жестоко бороться за место под солнцем, то мрачная красота второстепенных построек сохранила в своём облике напоминание о суровых нравах прошлого.

Водосточные желоба под крышей павильона были стилизованы под каменные фигуры мифических горгулий. Но наблюдателей внизу больше заинтересовало скульптурное изображение зверя — то ли льва, то ли волка, — поедающего обнажённого человека. Причём несчастного сжирали головой вперёд. А по соседству кровавая трапеза начиналась с ног.

— Наверное, монстр здесь уже отрыгивает пищу — деловито предположил Арчи. Он не спеша раскурил взятую с собой трубку, которую заранее набил табаком, при этом не спуская глаз с крыши павильона: — Думаю это предостережение. Обитатели Ланарк-Холла словно предупреждали своих противников: с нами шутки плохи! Живьём съедим и отрыгнём! Полагаю, этот парк и пруд видели немало страшных событий.

Арчи пересказал супруге несколько леденящих кровь историй, о которых вычитал в документах. Слушая, Вэй засмотрелась на плавающие по поверхности пруда кленовые листья, иногда вода под ними подрагивала от мелкой ряби. Старая гибкая ива опускала свои ветви в воду. С ее листвы все еще падали капли прошедшего несколько часов назад дождя, нарушая покой зеркальной глади водоёма. Эта ива напоминала Скалли плачущую женщину, которая стоит у пруда и зовет своих утопленных здесь близких. Эти мрачные картины были навеяны рассказами мужа. Вэй даже показалось, что она слышит тихий плач.

— Да, обманчивое спокойствие — согласилась Скалли.

— Не могу понять, как здешним обитателям живётся здесь, — произнёс Арчи очень серьёзно, и снова задрал голову, чтобы взглянуть сквозь пенсне на каменных зверей, пожирающих свои жертвы. И сам же ответил на свой вопрос: — Видимо таков уж британский характер: даже если нам будет грозить конец света, в наших домах, всё останется как обычно, — как заведено предками.

— Тебе удалось накопать в графском архиве что-то особенно интересное? — догадалась Вэй.

— Навроде того, — машинально ответил муж, хотя мысли его явно блуждали где-то далеко. Некоторое время они стояли молча, вслушиваясь в окружающую тишину.

— Изо дня в день мы обитаем в своих уютных квартирах, ведём спокойное размеренное существование, — снова заговорил муж. — Комфорт и безопасность городской жизни ограждают нас от первобытного ужаса, который постоянно сопровождал жизнь наших предков. Но теперь я, кажется, начинаю понимать, что значит жить за городской стеной…

Он слегка передёрнул плечами и огляделся:

— И, возможно, нам не стоило так далеко удаляться от дома, ведь ожидается полнолуние.

После таких слов мужа Вэй сделалось очень неспокойно. А тут ещё устрашающая тишина и сгущающийся мрак. «Да, невесёленькое место» — поёжилась она, ловя себя на том, что окружающее оцепенение и беззвучие заставляют и её тревожно озираться и напрягать слух. Но, в конце концов, она женщина, и не обязана демонстрировать безукоризненное хладнокровие. Скалли посмотрела туда, где в темноте за деревьями уютно светились окна «Замка». Уже почти стемнело, и на землю опустился туман. Пока ещё это была лишь дымка, которая, впрочем, очень скоро могла плотной завесой скрыть всё вокруг. Скарлет взяла мужа под руку:

— Пожалуй, это будет не слишком вежливо по отношении к хозяевам, если мы опоздаем к ужину.

Со стороны дома ветер донёс печальные звуки рояля. Похоже, кто-то из слуг приоткрыл для проветривания форточку по соседству с гостиной и выпустил волшебное звучание «Лунной сонаты» Бетховена. Эта музыка плыла над вековыми дубами, над свинцовой водой и каменными горгульями на крыше павильона, создавая ощущение нереальности происходящего. И словно по заказу из-за облаков показалась полная луна.

И вдруг где-то неподалёку жутко завыл волк. У Вэй аж мурашки побежали по телу.

— Этого не может быть… — пробормотал Арчи. Он раз пять уже оглядывался, но никого не видел. Только ощущение чужого взгляда не исчезало. Вэй чувствовала, что если бы не гордость джентльмена и не ответственность за жену, то муж припустил бы к дому самой короткой дорогой, перемахивая через кусты и вытаптывая клумбы. Ей и самой было жутко. Леденящий холодок тронул её сердце, когда ей показалось, будто между деревьев мелькнула крупная серая тень.

— Бежим! — прошептала Скалли и потянула мужа за собой. Она практически тащила его за руку сквозь сгущающуюся пелену тумана. Но каблучки мешали ей, тогда Арчи отшвырнул трость, без сожаления сбросил дорогое пальто, и подхватил подругу на руки. Вышло лихо, да вот только подвиг требовал немалой выносливости. Через пятьдесят метров полноватого неспортивного мужчину стала одолевать одышка. Он держался пока оставались силы, и всё же вынужден был сдаться.

Запыхавшийся Арчи осторожно опустив жену, и виновато выдавил из себя: — Уф… плохой из меня герой-любовник, но ты всё равно не бойся, Кошка, — писатель поставил жену к ближайшему дереву и закрыл её своей спиной; выставил перед собой кулаки в боксёрской стойке. Выглядело это немного нелепо.

— Всё равно ты мой герой, — Скарлет поцеловала мужа в щёку.

Между тем сгустившийся туман поглотил заветные огни, и стало ясно, что они заблудились. И тут послышалось быстрое цоканье копыт на дороге. Из тумана появилась конная бричка, в которой сидели секретарь графа и его телохранитель. Пэрси соскочил с облучка и подбежал к ним, в одной руке он держал свою неизменную библию, а в другой большой револьвер.

— Вы очень вовремя, мистер Кендалл! — радостно приветствовала его Вэй. — Кажется, одному из обитателей Блэкстоунского леса пришлась по вкусу «Лунная соната», и он решил подойти к дому поближе. Вы ведь слышали этот вой?

Секретарь ответил ей не сразу, прежде они сели в бричку и помчались к дому. И ответ его озадачил Скарлетт и её мужа.

— Хотя граф запретил охотиться на волков в своих угодьях, браконьеры сделали своё чёрное дело — сообщил им секретарь. — Но некоторые лесные птицы имеют очень неприятные голоса… Впрочем, то, что вы слышали, может быть и порождением трясины, ведь жизнь болот ещё плохо изучена. Говорят, болотный газ вырывается на поверхность с жутковатым воем.

— Тогда почему вы примчались к нам на помощь при оружии? — задал резонный вопрос писатель. — Неужели, чтобы уберечь нас от безобидной лесной птахи? Хотя, в любом случае, мы благодарны вам за заботу.

Секретарь пожал плечами:

— Нас послал граф…

…Уже в своей комнате за закрытой дверью Арчи обнял жену и произнёс с облегчением:

— У меня чувство, что мы легко отделались, что бы там не плёл этот парень.

Рубашка мужа насквозь промокла, его мучила сильная жажда. Лёгкое вино, которое принёс внимательный дворецкий Роберт, было как раз то, что требовалось. Лишь сделав несколько глотков и уняв дрожь в пальцах, Арчи признался, что наткнулся сегодня на документы, которые заставили его по-новому взглянуть на всё, что здесь происходило и происходит:

— Ещё полтора часа назад я склонен был думать, что всё это лишь легенды, страшные сказки.

— А теперь ты готов поверить в эти сказки?

— Может, и сказки…Но у меня в ушах всё ещё стоит этот жуткий вой. В нём было что-то демоническое… Местные хроники гласят: «Тот, кто входит на территорию Зверя после захода солнца, обратно не возвращается».

Они едва успели освежиться и переодеться, как за ними явилась служанка, чтобы пригласить к ужину. Но Арчи попросил дать им ещё немного времени, он хотел появиться сегодня перед этими аристократами при полном параде.

— Можно подумать, что из нас двоих ты женщина, — с иронией сказала Скарлетт, наблюдая, как муж прихорашивается перед зеркалом. — Послушай, нас всё-таки человек ждёт за дверью, а ты усики подстригаешь.

— Ничего, пусть подождёт, на то она и прислуга — небрежно ответил Арчи. — Сегодня я стану одним из них.

— Почему ты так мечтаешь об этом? Ведь это означает расстаться с изрядной частью внутренней свободы, быть вынужденным играть по их кондовым правилам. Не лучше ли оставаться самим собою?

— Боюсь, Кошка, этого ты никогда не поймёшь. Это всё равно, что мечта игрока когда-нибудь сыграть в высшей лиге. Мне нужно это, чтобы утолить все свои комплексы, и начать по-настоящему уважать себя. А чтобы быть допущенным в избранный круг, для начала необходимо выглядеть как они. Я же видел какими глазами этот Ланарк смотрел за обедом на мой красный шарф — словно бык на тряпку тореадора.

— Неужели, можно судить о человеке по его галстуку? — скривилась Вэй.

— Зря иронизируешь — серьёзно произнёс муж, тщательно поправляю бабочку. — Хороший галстук стоит дорого, научиться правильно и красиво завязывать узел — почти искусство. А выглядеть, как джентльмен с обложки модного журнала, хочется, вот для плебеев и изобрели галстук, незаметно закреплённый на шее и почти неотличимый от классической модели. А ещё пристяжные манжеты, фальшивую сорочку под смокинг и прочие «эрзацы». Впрочем, опытный взгляд сразу разоблачит фальшивку.

Арчи криво улыбнулся:

— Представляю, как поморщился бы граф, если бы узнал, что я ношу галстук-самовяз! То есть галстук-регат с готовым узлом на потайной застёжке, — эта мысль показалась Арчи даже забавной. Хотя его ирония была показной. Уж Вэй то знала, как муж бывает неуверен в себе и мучим комплексом неполноценности. Бедный Арчи всегда жил с подсознательным ощущением, что лишь по какой-то ошибке он занял чужое место, и однажды выясниться, что вовсе он никакая не знаменитость, а шарлатан. Отсюда проистекала его болезненное честолюбие, доходящее до смехотворности:

— Да, — усмехнулся Арчи снова, — если бы граф узнал, что перед ним обладатель регата с «фабричным узлом», то никогда бы не пригласил меня в свой кабинет, ведь такие обычно носят официанты, портье и прочая мелюзга.

…С массивным подсвечником в руках служанка шла впереди, освещая путь в тёмных коридорах. Но даже огонь семи свечей не мог рассеять тьму, захватившую залы и комнаты. Что тут скажешь! В отношении этого дома нельзя было утверждать, что он является примером «чисто английского рационализма», ведь потратив явно немало средств на проведение электричества, хозяин отчего-то запрещал им пользоваться для нормального освещения своего огромного дворца. Да и вообще, чем дольше Скалли находилась тут, тем больше она сочувствовала аристократам, вынужденным ради поддержания своего статуса обитаться в родовых гнёздах. Это только с парадного фасада всё выглядит безупречно, а на деле жить в постройках многовековой давности накладно, да и не слишком уютно.

В этой части дома стояла уже сделавшаяся привычной тишина. Лишь их собственные шаги гулко отзывались в безмолвии. Пока Арчи и Вэй шли следом за своей провожатой, они не встретили ни одной живой души. Неспокойное пламя свечей освещало причудливую лепнину, украшавшую потолки, и портреты на стенах. Вэй вглядывалась в лица на потемневших от времени холстах. И казалось, мёртвые предки Ланарков неприязненно следят за каждым её шагом.

Служанка вела их по длинному коридору с множеством дверей. И тут сердце Скалли ёкнуло и бешено заколотилось в груди. Она узнала место, которое видела накануне во сне. Вэй взглянула на мужа: Арчи шёл чуть впереди следом за служанкой, погружённый в глубокие размышления. И даже не повернул головы, когда она остановилась.

Дождавшись когда её спутники скроются за поворотом, Скалли осторожно толкнула дверь, которая оказалась незаперта. Какая-то сила потянула её зайти. В комнате было темно. Скалли с порога увидела кресло, стоящее у самого окна спинкой к двери. То самое! В тусклом свете лунной ночи, ей снова показалось, что в кресле кто-то сидит. Господи! У молодой женщины мурашки побежали по телу. Первым желанием было захлопнуть дверь и бежать вслед за мужем, но Скалли умела брать себя в руки: «Там никого нет и быть не может, потому что приведений не существует! — властно сказала она себе. — Сейчас ты сама в этом убедишься».

Немного подождав, пока глаза привыкнут к темноте и внутри всё немного успокоиться, Скалли переступила порог. На столе стояла массивная электрическая лампа. Это было не просто, но она преодолела эти несколько метров. Осветив комнату, Вэй убедилась, что кресло пусто. Сразу сделалось легко, даже гордость появилась за себя. Всё же напрасно мужчины считают всех женщин тепличными растениями. А то, что ей вначале стало немного не по себе в большом чужом доме, так в этом нет ничего постыдного. Как и многие, она начиталась книжек про знаменитые привидения британских замков, вот детские страхи и всплывают на поверхность.

Скалли внимательно осмотрелась: теперь в комнате царил уютный — из-за изобилия всевозможных тканей — полумрак. Не только мебель, но и стены были обтянуты шёлком, парчой, атласом; окно наполовину прикрыто тяжеловесными гардинами красного бархата.

С висящего на стене портрета взирала красивая статная девушка с непокорной гривой рыжих волос. Взгляд её был горд и даже надменен, а вьющиеся рыжие волосы свободно спадали на плечи — подстать неукротимому темпераменту их обладательницы. Это была покойная Анна. В чём-то они были похожи, даже внешне. Прежде Скарлетт тоже приходилось носить длинные волосы. Она всегда недолюбливала сложные причёски, и если того требовала необходимость, укладывала волосы «с помощью двух шпилек».

Скарлетт продолжила осматриваться. На мебели, многочисленных безделушках и книгах не было заметно пыли; в камине аккуратной горкой уложены дрова, — словно всё готово к возвращению хозяйки с прогулки. И что странно, всё выглядело примерно так, как и в её недавнем сне.

Скалли подошла к старинному зеркалу в потемневшей бронзовой раме и остановилась в нерешительности, не смея заглянуть в него: воспоминание от привидевшегося ей во сне кошмара ещё было свежо. Лишь после некоторой внутренней борьбы Вэй всё же удалось перебороть себя. А в результате она даже подмигнула своему отражению:

— Ну что, убедилась, что приведений не существует?

Американка опустилась за туалетный столик перед зеркалом и попыталась вспомнить свои ночные ощущения от привидевшегося ей ужасного оборотня. Рискованная игра показалась даже увлекательной, — совсем как тогда на аэродроме, когда знакомый лётчик предложил кому-нибудь из приятелей Арчи «прошвырнуться» с ним за сто пятьдесят миль к побережью в задней кабине старенького одномоторного аэроплана. Она единственная из всей их компании вызвалась, и получила массу удовольствия. Особенно от высшего пилотажа над аэродромом, видя как внизу, задрав головы, испуганные мужчины следят за всеми их «мёртвыми» петлями и переворотами…

Так что она старалась не упустить любую возможность пощекотать собственные нервы. Тем более что новым сильным переживанием можно подлиться с Арчи, — он с писательской жадностью коллекционировал всё необычное, и многое впоследствии использовал в работе над новой книгой…

Чувства Вэй были обострены до предела, так что воображение включилось почти мгновенно и настолько мощно, что Скалли даже уловила резкий запах волчьей шерсти и крови… Она вздрогнула и прислушалась. Почудилось, что снова в коридоре прошелестели тихие крадущиеся шаги. Впрочем подозрительный звук тут же слился с окружающим безмолвием. «Старый дом упорно хочет меня напугать» — сквозь страх усмехнулась Скарлетт. Обычно в старых домах, наподобие этого, постоянно что-то поскрипывает, постукивает, ветер свистит в дымоходах, а кажется, что это кто-то сипло дышит за стенкой.

И всё же молодая женщина поднялась со стула, чтобы запереть дверь. За спиной — со стороны окна послышался странный звук, будто ветка скребёт по стеклу. Вэй резко обернулась, но на улице было темно, и она ничего не увидела. Однако через несколько секунд звук повторился. На этот раз ей показалось, что там за окном появилось лицо: страшное, чёрное, будто в маске; с отчётливо белеющими белками глаз. Оно прильнуло к самому стеклу! Скалли в ужасе отпрянула и налетела спиной на комод. Раздался жутковатый механический смех.

«Успокойся! И присмотрись получше! За окном же никого нет! — убеждала себя Скарлет. — Тебе просто в очередной раз померещилось». И в самом деле, что это, как не игра собственного ненормально разыгравшегося воображения. Похоже, всё дело в её снотворно-успокоительных порошках, пора заканчивать ими злоупотреблять! Не даром же Арчи предупреждал её неоднократно, что добром это не кончиться.

Что же касается внезапного жутковатого хихиканья за спиной, то тут как раз никакой мистики. Его источником стала шкатулка в китайском стиле, точнее выскочивший из неё фарфоровый болванчик. Вэй даже мстительно щёлкнула пальцем по улыбающейся физиономии статуэтки.

Перед тем как уйти она в последний раз окинула комнату взглядом. И вдруг…заметила в дальнем углу потолка небольшую тёмную прорезь, очень похожую на потайной глазок для скрытного наблюдения. Вероятно, в иной ситуации она бы не обратила внимания на столь мелкую подробность, тем более что в том месте на потолке залегла тень. Но после пережитых волнений её чувства обострились настолько, что взгляд фиксировал малейшие изменения в деталях обстановки.

Тем не менее, Скалли постаралась внешне никак не отреагировать на сделанное открытие. А через несколько секунд щель исчезла — потолок снова стал ровным, будто там ничего и не было.

Вэй вышла из комнаты, плотно затворила за собой дверь и немного постояла в тёмном коридоре, прислушиваясь и обдумывая сделанное открытие: «Неужели граф ведёт слежку за своими дочерьми? Но тогда это низко, и уж конечно никак не достойно человека его воспитания и положения». Вэй сочувственно представила, каково приходиться бедным девушкам под постоянным пристальным контролем со стороны тирана-отца. Похоже, что Флора не сгущала краски, когда жаловалась ей на свою нелёгкую жизнь. «За что страдают эти невинные души? — задавалась вопросом Скалли. — Неужели это расплата за грехи предков, пытавших в здешних подвалах врагов и провинившихся слуг; и хоронивших следы своих преступлений в окрестной земле».

Погружаться в тайную жизнь этой семьи было довольно грустно, да и жутковато. Слишком много несправедливого и трагичного выплывало на поверхность. Но коль уж так случилось, то не попытаться как-то помочь бедняжкам, было бы безнравственно с её стороны. Да она и не привыкла оставаться равнодушной к чужим несчастьям.

В одной из комнат по соседству часы пробили десять. Неужели она здесь уже полчаса! Вэй поспешила к лестнице. По пути ей показалось, что с первого этажа доносится музыка. Чудесные задумчивые звуки наполняли сумрачные коридоры и залы, и будто даже становилось светлее.

Скалли тихими шагами зашла в гостиную и увидела Флору, которая сидела за роялем и играла грустную мелодию. Вэй остановилась в дверях и залюбовалась ею. Странно, что при первом знакомстве эта девушка показалась ей бесчувственной надменной куклой. Оказывается, она не всегда бывает говорлива и поверхностна.

Флора выглядела немного бледной. Эта бледность делала её ещё более аристократичной и утончённой. Средняя дочь графа задумчиво смотрела в ноты, не замечая американку.

Скарлетт хотела подойти и пожелать Флоре доброго вечера, но тут она услышала тихие шаги за спиной. Вэй обернулась и увидела в полумраке коридора высокий и тонкий женский силуэт. Это была жена графа Уильяма, миссис Элизабет: статная, ещё не утратившая былой красоты, и при этом исхудавшая, будто высохшая и вытянувшаяся, отчего изящное чёрное платье висело на ней словно саван. Из-за этого графиня напоминала привидение.

— Добрый вечер, леди Элизабет — учтиво поздоровалась Вэй. Графиня вышла на свет. На измождённом лице отчётливо проступали следы болезни и крайней усталости. С прошлой их встречи она стала выглядеть ещё хуже. Веки её были воспалены, под глазами залегли тёмные круги. Вэй сразу поняла, что супруга графа не спала ночью. Скорее всего, это была далеко не первая её бессонная ночь. И всё-таки Скарлетт снова испытала неловкость и чувство вины за свою вчерашнюю крайне неловкую попытку утешить её, будто это её «заслуга», что графиня тает на глазах.

— Благодарю вас, мисс Вэй, — любезно ответила графиня, но в ее улыбке чувствовалось какое-то напряжение, будто что-то причиняло ей боль. «Конечно, ей неприятно меня видеть — догадалась Вэй. — Приходиться улыбаться и терпеть присутствие бестактной иностранки!».

Флора услышала их разговор и перестала играть.

— О, мисс Вэй! — обрадовано воскликнула девушка, затем подошла к матери и ласково поцеловала её.

Следом за женой появился граф. Он извинился, что из-за срочных дел приходиться садиться за стол гораздо позже обычного, после чего пригласил всех в столовую. Сэр Уильям выглядел настолько спокойным, что Вэй засомневалась, что это он мог подглядывать за ней в комнате Анны сквозь щёлку в потолке.

Арчи единственный сидел за пустым столом в окружении слуг, и читал газету. И выглядел он действительно безукоризненно элегантно. «Как концертный рояль» — усмехнулась про себя Скарлетт.

Сама она надела «простое» шёлковое платье-тунику светло-голубого цвета, отороченное мехом, и нитку жемчуга в качестве украшения, довольно и этого. Хотя вполне могла бы обойтись и бижутерией. Некоторые искусственные украшения Вэй ценила даже больше, чем подаренные ей Арчи дорогостоящие «цацки» «от Картье». Эти вещицы больше шли к определённым нарядам. И в этом был определённый шик — носить то, что нравится, а не то, что положено и престижно.

Недаром Габриель Шанель, которая ввела моду на искусственные украшения, постановила: фальшивые бриллианты — это не дурной тон, и не жалкая попытка подделать натуральные драгоценности, а новый вид искусства и символ женского феминизма. Женщина больше не мужская игрушка!

Она просто пожалела мужа, который бы не «пережил» унижения, если бы его супруга украсила себя на аристократическом ужине «стекляшками» и «пластмасками».

Другое дело Арчи! Он был словно «принц Уэльский» — гладко причёсан, в смокинге или как говорят в Англии в «dinner jacket», то есть в «пиджаке для ужина»; при обязательном жилете, белоснежной сорочке с воротником-стойкой и в чёрном галстуке-бабочке. На ногах лаковые туфли при белоснежных замшевых гетрах-гамашах. Именно белоснежных, а не в тон костюму. Тщеславие требовало продемонстрировать хозяевам, что в его гардеробе нет вещей из обихода среднего класса. Ведь мужчина, обладающий белоснежными гамашами, словно рассказывает окружающим: в своей повседневной жизни он мало передвигается пешком, в основном ездит на автомобиле. У него есть прислуга, которая следит за чистотой гардероба, да и сам гардероб подобран по последней салонной моде. То есть мужчина в белых гетрах — состоятельный, очень благополучный джентльмен-интеллектуал.

Скалли всегда немного забавляло трепетное отношения мужа к собственной внешности, когда дело касалось великосветских салонов. Тут он не упускал ни одной мелочи — «воротник сорочки не просто должен стоять, но уголки его при этом обязательно должны быть загнуты ровно на положенное количество сантиметров, как того требуют строгие правила приличия». Что ж, теперь щепетильный хозяин дома наверняка одобрит новый облик своего гостя.

Однако вид при этом у Арчи был расстроенный, он недовольно сверкнул моноклем на жену; и едва Скалли села рядом, раздражённо прошептал, наклонившись к самому её уху:

— Куда ты подевалась? Я тебя потерял. К счастью в этом доме не так строго придерживаются собственного распорядка, а иначе мы бы снова оскандалились.

— Не обижайся, милый, я потом тебе всё расскажу.

За ужином хозяин поинтересовался у Арчи, как ему работается в семейном архиве.

— Я чувствую себя золотоискателем на Клондайке, которому повезло наткнуться на золотую жилу! — с восторгом ответил писатель.

— А как вам гостится у нас? — обратился граф к Скарлетт.

— Спасибо, сэр, прекрасно — ответила Вэй, и перехватила напряжённый взгляд Флоры, в её глазах читалось напоминание о данном ей обещании поговорить с отцом.

— Но я слышал, будто вас что-то напугало в парке? — ехидно прищурился сэр Уильям.

— О, не стоит придавать происшествию такого значения. Теперь мы с мужем даже рады этому приключению. Не так уж важно, кто это был на самом деле. Важно, что в Лондоне такого точно не услышишь.

— Это точно — согласился сэр Уильям, и было непонятно, то ли это льстит ему, как хозяину поместья, то ли, напротив, удручает: — Хотя осенью парк представляет собой довольно унылое зрелище. Начинаешь невольно задумываться о жизненном увядании и смерти. И этот волчий вой… По-моему нет в мире песни тоскливей. — На лице хозяина поместья промелькнуло странное выражение тревоги. Что-то мимолётное и неуловимое. Граф тряхнул головой, и оживился: — А я то думал, что этот «волк» — тут он хмыкнул, — напугал вас и отбил всякую охоту покидать дом — в голосе Ланарка прозвучали одновременно ирония и уважительное удивление.

— Ну что вы! Я с удовольствием снова прогуляюсь по чудесному парку завтра утром. Он очень красив и величественен. Хорошо, что он не испорчен чрезмерной искусственностью. Признаться мне не слишком импонируют все эти игрушечные ландшафты, которые регулярно публикуются в журнале Country life Illustrited. В них нет души. И потом, все эти новые усадебные парки так похожи друг на друга, что создаётся впечатление, что их разбивают по одному стандартному плану. Поэтому мне бы хотелось, чтобы муж описал именно ваше поместье в одном из своих романов.

Сэр Уильям благосклонно закивал головой:

— Да, уважаемая мисс Вэй, именно так! Этот парк появился ещё при моём пра-пра-прадеде. Пруд вырыли почти сразу. Правда, не все понимают, почему я не привожу его в «порядок». Чтобы понять меня, требуется развитое чувство вкуса. — Граф с благодушным видом откинулся на спинку стула и произнёс с явной симпатией: — Я вижу, мисс Вэй, мы с вами мыслим похоже. Оказывается, у нас много общего…

Скалли могла бы поздравить себя, что почти сумела подружиться с этим сложным человеком. И спокойно завершить вечер, если бы постоянно не чувствовала нетерпеливое ожидание Флоры.

Вэй бросила на девушку быстрый взгляд: средняя дочь графа смотрела на неё с плохо скрываемой мольбой. Её младшая сестра уткнулась в свою тарелку и не произнесла ещё ни слова, но ведь и её положение в этом доме не лучше. Если всё обстоит именно так, как поведала ей Флора, то отец держит их обеих, словно в тюрьме: запрещает покидать поместье без разрешения, свободно видеться с друзьями, просматривает их письма. Тайком следит за дочерьми даже в их личных покоях! И это в наше время, когда права отдельной личности выходят на первый план в цивилизованном мире! Не удивительно, что старый граф пугает родную дочь. Со временем сёстры даже могут ощутить к отцу ненависть, если он, пока это ещё не поздно, не осознает, что душит детей своей чрезмерной опекой, и не переменится к ним. Уберечь дочерей от всех опасностей мира граф не сможет, ведь они уже не девочки, а взрослые девушки, которым нужно выходить в самостоятельную жизнь, и чрезмерная родительская опека травмирует их души.

Скарлетт даже готова была допустить, что сэр Уильям психически не совсем адекватный человек, иначе, зачем ему все это нужно. Если же всё дело в деньгах или в непомерном честолюбии, то графу можно попытаться объяснить, что он совершает серьёзную ошибку, ставя на одни весы любовь своих близких и собственные меркантильные интересы.

Скалли осторожно завела разговор о том, что молодёжь в её стране пользуется гораздо большей свободой от родителей, чем ещё двадцать лет назад. Война многое поменяла во взглядах общества на традиционное воспитание. Даже в южных штатах, где во многих семьях сохраняется патриархальный уклад жизни, конфликт поколений в целом решается мирно и в духе времени.

— Кстати, вы не читали книгу знаменитого профессора-психиатра Кроули о причинах неврозов у молодых людей?

Граф ничего ей не ответил, однако Вэй показалось, что, не смотря на явное недовольство, сэр Уильям всё же нехотя слушает её, поэтому она продолжила: — И конечно у нас в США никому и в голову не придёт ограничивать свободу своих детей после достижения ими совершеннолетия. Ибо это уже насилие над личностью. Я слышала, что в Англии это тоже не приветствуется.

Но оказалось, что все её слова падали в пустоту. Только теперь Вэй начинала понимать, что за гордый и упрямый человек — здешний хозяин. На его тяжёлом мрачном звероподобном лице в обрамлении густых бакенбардов легко читалось, что гордыне и надменности его нет придела. И конечно, хозяин дома не собирался придавать ни малейшего значения тому, что она сказала. Похоже он вообще не понимал, как эта безродная иностранка, плебейка смеет лезть в его семейные дела! Сэр Уильям продолжал молчать и время от времени зло исподлобья оглядывал американку. Наконец произнёс ледяным тоном:

— Благодарю за сообщение, но меня ждут дела. — Уже в дверях граф остановился и произнёс со значением:

— Кстати, последнего волка в этих краях убили шесть лет назад. С тех пор их тут не видели.

После ужина в гостиной остались лишь писательская чета и сёстры. Позже к ним присоединилась и леди Элизабет. Между тем начиналась гроза — за окнами не переставая, раздавались раскаты грома и сверкали молнии. Флора снова села за рояль; Клер читала; их мать молча сидела в кресле и смотрела на огонь в камине.

Вэй заняла свободное кресло рядом со старшей графиней. Арчи всё время с опаской поглядывал на жену, будто ждал, что она снова заговорит о чём-нибудь опасном и напугает леди Элизабет.

Впрочем, вскоре хозяйка дома ушла к себе, сославшись на усталость и головную боль. Но и после её ухода разговор как-то не клеился, ибо все были не в духе вероятно из-за сильного ливня за окном. Через час сёстры пожелали гостям хорошего сна и тоже удалились. Теперь для Вэй разразилась настоящая гроза, ибо настал момент непростого объяснения с мужем.

— Ты же обещала не предпринимать ничего решительного, не спросив вначале моего совета! — не скрывал досады и раздражения Арчи. Он был неприятно поражён тем, что жена фактически подставила его. Скарлетт пыталась объяснить свой поступок:

— Как ты не поймёшь, милый, что эти несчастные девушки фактически находятся в плену тёмных предрассудков своего отца. Я честно пыталась не вмешиваться, но как я могла отвергнуть мольбу о помощи?

— А, по-моему, ты просто переносишь собственные страхи на эту семью — Арчи прямо давал понять, что все её подозрения беспочвенны, и вызваны призраком собственного прошлого. — Пойми наконец, что далеко не каждый отец испытывает патологические чувства по отношению к своим дочерям.

— Причём тут моя история! — возмутилась Вэй. — Я избавилась от проклятого прошлого и не ищу в каждом взрослом мужчине своего отчима. Но здесь действительно существует проблема. Ты думаешь, что уже знаешь Ланарка? Ошибаешься! Сколько же в его душе хитрости и притворства! Сэр Уильям убеждён, что дочери, — это часть его имущества, которым он вправе распоряжаться, как своей землёй, скотом, этой нелепой каретой, разным хозяйственным инвентарём и банковскими счетами. Я была уверена, что ты меня поймёшь…

Арчи поднял руку призывая жену остановиться, после чего заговорил нарочито негромким и спокойным голосом, от которого у Вэй однако мурашки побежали по коже:

— Я давно смирился с тем, что ты не можешь спокойно пройти мимо бездомного котёнка или щенка; что несчастный вид уличной нищенки способен так растрогать тебя, что ты отдаёшь все наличные деньги. Хотя я не раз объяснял тебе, что это неприлично — подавать слишком большую милостыню.

— Неприлично для кого?

— Не перебивай, пожалуйста. Пойми, тут не Америка, а мы не «Армия спасения». И конечно ты не имела никакого права вмешиваться в частную жизнь этой семьи.

— Просто ты испугался, что сэр Уильям запретит тебе и дальше копаться в своём архиве! — от досады на мужа вырвалось у Скарлет. На этом разговор был закончен. Арчи покинул гостиную, не поцеловав жену и не проронив больше ни слова. Вероятней всего он отправился в свою библиотеку, где просидит до утра. Вэй отлично видела, как он огорчён и обижен на неё. Она и сама была расстроена, и сожалела, что всё так вышло. Наверное, ей следовало говорить с мужем как-то иначе, успокоить его. Повиниться наконец! Она же отлично видела, в каком он находится состоянии. Из-за конфликта с графом Арчи действительно может лишиться важного источника творческого вдохновения! Но вместо того, чтобы подбодрить его, внушить веру в то, что ничего не потеряно, она просто высмеяла его. Но коль уж так вышло, то ей следует сделать первый шаг к примирению.

Отпустив служанку, которая собиралась проводить её до спальни, Скалли отправилась вслед за мужем в библиотеку, и убедилась, что дверь заперта изнутри. Она даже заподозрила Арчи в возвращении к пагубной привычке…

Лет шесть назад во время серьёзного творческого застоя он слишком часто стал использовать спиртное в качестве допинга для изменившего ему воображения, да так увлёкся, что едва не спился. Правда, это было ещё до того, как они встретились, и муж сам рассказал ей об этом, как о забавном эпизоде из собственного прошлого. Но ведь бывших алкоголиков, как известно, не бывает… Арчи же спиртное было категорически противопоказано, ибо для потери контроля над собой ему достаточно и малой дозы.

Вэй тихо постучала в запертую дверь, но муж не ответил. Она предприняла ещё несколько настойчивых попыток достучаться до него, но результат оказался тем же. В конце концов в ней тоже возмутилось уязвлённое самолюбие: «Ладно, не хочешь меня видеть, и не надо! — Скалли горько усмехнулась: — Можешь топить свою злость в вине. Приятного свинства!».

Поднимаясь по лестнице по пути к себе в спальню, Вэй услышала голоса. Разговаривали двое, причём на повышенных тонах:

— Ты грязная шлюха! — Скалли узнала грубый рычащий бас сэра Уильяма. Ему ответила супруга:

— Ты можешь оскорблять меня, сколько хочешь. Мне всё равно уже не больно — внутри у меня всё мертво.

Вэй остановилась, не зная как быть. Ей стало неловко, что она невольно подслушивает.

— Тогда я стану рвать твою плоть! — мужской голос наполнился такой свирепостью, что Вэй была ошеломлена степенью озверения, до которой может себя довести внешне вроде бы абсолютно нормальный человек. — Заживо освежую тебя, как тушу оленя! Поверь, напрасно ты разбудила во мне тёмное.

Послышался торопливый стук убегающих женских каблучков и несколько страшных проклятий брошенных вслед супруге рассвирепевшим мужем. Затем всё стихло.

«И как они живут до сих пор под одной крышей?! — удивлялась Скарлетт, одновременно ужасаясь проступающему всё отчётливей страшному облику хозяина поместья: — Да он же просто чудовище!». Скарлетт была так ошеломлена. Зато теперь она ещё лучше чувствовала всё отчаяние Флоры. И как же это было похоже на её собственное прошлое!

Перед глазами Скарлетт невольно стали всплывать картинки из её собственного прошлого: нависшее над ней всего в нескольких сантиметрах перекошенное яростью звероподобное лицо отчима; она чувствует на себе тяжесть придавившего её тела, от него исходит тяжёлый запах пота и алкоголя. Вдруг резкая боль пронзает её между ног, она кричит от ужаса, жуткого ощущения беспомощности парализует её…

После всего произошедшего за последнее время Скарлетт была, мягко говоря, не в восторге оттого, что приходится в одиночку идти по страшному дому. Но оставаться одной в комнате было ещё неприятней. Её негодование на мужа лишь усилилось. Зайдя в спальню, молодая женщина прежде всего заперла дверь на все засовы, затем зажгла свечи. По оконному стеклу ещё барабанили капли дождя, но ливень явно стихал.

Из головы Скарлетт никак не выходил здешний хозяин, показавший себя без масок. Вот уж действительно человек на грани волка! Сумевший запугать своих близких настолько, что, зная и боясь его, они позволяют мучить себя, не предпринимая каких-то решительных мер к своей защите.

«А впрочем, что эти слабые женщины могут реально предпринять? — задалась вопросом Вэй. — Обратиться в полицию или подать жалобу окружному судье? А если они настолько запуганы, что панически бояться вызвать гнев домашнего тирана?». Жуткий голос графа, угрожающего жене жестокой расправой, ещё звучал в ушах Скалли. Он напоминал ей голос отчима, и это было жутко.

Рука сама потянулась за заветным порошком. С его помощью можно спрятаться от страха, тяжелых мыслей и воспоминаний в чудесный сон и проснуться уже при свете солнца. Женщина достала маленький белый конвертик из небольшого ридикюля, в котором хранила медикаменты, и налила воду в бокал из кувшина…

— Это чудовищно — пробормотала Скалли, думая о графе; и почувствовала, как тяжёлая атмосфера дома, ощущаемая в комнате, становится настолько невыносимой, что сердце сжало, будто в тисках и трудно стало дышать. Буря за окном начала стихать. Дождь почти закончился, хотя раскаты грома все еще продолжали грохотать где-то вдали. Надо скорее впустить свежего воздуха!

Скалли подошла к окну подняла раму. На лицо повеяло свежестью, особенно оказались сладки первые глубокие глотки прохладного, насыщенного озоном кислорода. Вдруг что-то привлекло её внимание, она заметила какое-то движение в парке. Но трудно было сразу привыкнуть к мраку улицы. Тогда Вэй сузила глаза, изо всех сил напрягая зрение. То, что она разглядела, вызвало у неё суеверный ужас и отвращение. Она смотрела и не верила своим глазам: на мокрой траве под высоким старым дубом медленно поднималась с земли скрюченная фигура. Сначала «это» стояло на четвереньках, а затем распрямилось во весь рост. Ноги его имели странное вывихнутое строение. Во всяком случае, Вэй показалось, что колени вывернуты в обратную сторону, что, впрочем, не мешало монстру двигаться чрезвычайно быстро — жутковатой скачкообразной походкой.

Существо двинулось к дому, стремительно приближаясь. Оно было в чёрном пальто, штаны заправлены в высокие сапоги для верховой езды, на голове широкополая шляпа, скрывающая лицо. Женщина резко закрыла окно и отпрянула вглубь комнаты. И почувствовала слабость и головокружение. Она устало опустилась на кровать, ей вдруг стало всё совершенно безразлично: снотворное начинало действовать…

Утром проснувшись, Скалли первым делом бросилась к двери. Так она и думала: провалившись в глубокий сон, она не услышала, как вернулся муж. Бедняга Арчи спал прямо на полу возле двери, словно пёс свернувшись калачиком и подложив под голову свёрнутый пиджак. Сердце наполнилось нежностью и жалостью к нему. Но затем Скалли вспомнила, как муж повёл себя с ней накануне, и жалость к супругу куда-то испарилась: «Он то меня не впустил в библиотеку и заставил пережить весь этот ночной кошмар!».

Вэй всё ещё немного подташнивало, так всегда бывало после приёма порошка. Теперь ей казалось, что увиденное ночью было очередной галлюцинацией. Похоже, проблема прежде всего в ней самой, в её собственном прошлом, и в этих порошках. «Наверное, Арчи всё же отчасти прав: прежде чем обвинять кого-то, сперва нужно иметь смелость и честность заглянуть в собственную бездну».

Скалли вернулась в постель, легла на спину и закрыла глаза. И заставила себя вернуться туда, куда боялась возвращаться, и о чём изо всех сил пыталась забыть. Через год после смерти родителей её — ещё юной девочкой поместили в приёмную семью. Вначале отчим был очень добр и внимателен к сироте, и она даже стала звать его папой. Но впереди её поджидало ужасное открытие: оказалось, что под маской доброго заботливого мужчины скрывается настоящий хищник. Он похитил у неё детство, искалечил душу…

Затем Скарлет мысленно перенеслась на несколько лет вперёд, увидев себя уже взрослой и самостоятельной, но ещё такой глупой! В Нью-Йорке знакомый студент-медик предложил ей надёжное средство от мучавших её много лет ночных кошмаров и приступов депрессии. Это обещало стать событием, которое навсегда изменит её жизнь к лучшему. И действительно, на какое-то время в мир словно вернулись краски! Будто сам милостивый господь послал ей со своим ангелом утешение в виде маленьких пакетиков с белым порошком внутри. И она решила, что полностью излечилась от прошлого! Но всё оказалось иллюзией, жестоким обманом…

Утром никто из Ланарков не появился за столом. Вэй истолковала это как нехороший знак, и не ошиблась. В самом конце завтрака дворецкий известил гостей о том, что их ожидает автомобиль, чтобы отвезти обратно в гостиницу.

— Что это значит, Робин?! — спросил ошеломлённый Арчи.

Старый слуга смущённо взглянул на Скарлетт, опустил глаза, и передал, что ему велели:

— Вас просят покинуть Ланарк-Грэй-Холл.

Втайне Вэй была рада убраться из этого душного тяжёлого дома. Но она видела, как расстроен супруг. Поэтому по пути из столовой, сославшись на то, что всё-таки хочет по-людски проститься с хозяевами, Скарлетт оставила мужа. Тот удивлённо посмотрел ей вслед: стоит ли заботиться о соблюдении правил приличия, когда тебя вот так выставляют за дверь — через слугу? На самом деле Скарлетт достаточно спокойно отнеслась к происшедшему. В своей прошлой жизни ей пришлось пережить немало унижений и похлеще этого… Хотя, впрочем, Флора могла бы с ней и проститься, ведь всё произошло из-за неё. Ну да бог с ней! Но Арчи, действительно жаль, он то пострадал незаслуженно.

Вэй стала искать сэра Ланарка. Но его комната и кабинет оказались заперты. Блуждая по тёмному (даже в этот ранний час) и притихшему дому, Скарлетт подошла к библиотеке. Дверь была приоткрыта. Молодая женщина постучала. Ей не ответили. Тогда Скарлетт бесшумно вошла. Библиотека была просторной и светлой благодаря большим окнам. У самого большого стояли кресло и стол, на котором среди чернильниц и перьев были оставлены книги и древние пожелтевшие свитки. Судя по всему, именно с ними прошлым вечером работал её Арчи.

Но сейчас за столом восседал сэр Уильям с сигарой в зубах. Хозяин дома даже не услышал стук, его задумчивый взгляд был направлен на листок с каким-то рукописным текстом. Лицо графа выглядело сосредоточенным и мрачным. Не оно ли скрывалось под широкополой шляпой там — в парке минувшей ночью? Вэй почувствовала лёгкий озноб: оказаться наедине с этим человеком было жутковато.

Наконец, сэр Уильям заметил её, и сразу убрал листок под какую-то толстую книгу на столе. Лицо его из мрачного неожиданно сделалось приветливым.

— А, хорошо, что вы зашли, миссис Вэй — в голосе мужчины не чувствовалось и намёка на вчерашнюю враждебность. Напротив! Он будто извинялся: — Я собирался проводить вас, да вот — что-то разболелась голова.

Эта резкая перемена поразила Вэй. Похоже, в этом доме в присутствии чужих принято носить маски, и снимать их, лишь оставаясь наедине с собой или с близкими.

— В таком случае я не хочу беспокоить вас — смутилась Скарлетт, собираясь уйти.

— Нет, нет, мне уже лучше! — остановил её граф. — Прошу вас, останьтесь, тем более что вы наверняка хотели мне что-то сказать. Я слушаю вас.

Скарлетт собралась с духом, и начала:

— Сэр Уильям…я хотела бы поговорить о своём муже. Он только приступил к изучению документов, — Вэй обвела взглядом бесчисленные полки с книгами, — и эта работа увлекла его. Дайте мистеру Флетчеру ещё хотя бы два дня, и уверяю — результат удовлетворит вас… — Скарлетт показалось, что граф заколебался, и она решила открыть карты: — Давайте говорить откровенно: если проблема во мне, то я могла бы пока вернуться в гостиницу — одна. У меня есть дела в городке… Но я уверена, что присутствие моего мужа здесь пойдёт на пользу всем. Ему нужно всего два дня!

Не выпуская сигары изо рта, граф и с сожалением развёл руками:

— Ваша напористость и открытость мне по душе. И проблема вовсе не в вас, уважаемая миссис Вэй. И уж конечно не в вашем супруге, которого я, поверьте, искренне уважаю…

Откровенно говоря, мне очень неловко перед сэром Арчибальдом, но у меня изменились планы, я передумал заниматься сейчас архивами. Поверьте, на это у меня появилась веская причина, о которой я, к сожалению, не вправе говорить. Быть может, я займусь этим немного позже… — Граф сделал паузу, давая понять, что эта тема закрыта. — Но в любом случае, мне было приятно наше знакомство, несмотря на маленькое недопонимание, имевшее место вчера за ужином. И знаете что… я тут подумал… — Ланарк произнёс это добродушным, чуть усталым голосом: — Если вы считаете, что я перегибаю палку со своей излишней заботой о дочерях, то, пожалуй, я попробую последовать вашему совету и пересмотреть кое-что в своих принципах, если это будет способствовать счастью моих девочек и установлению гармонии в семье.

Вэй ещё более изумилась, ведь она старалась ни словом, ни намёком не напоминать о своей вчерашней речи за ужином, которая спровоцировала конфликт; очень тщательно и осторожно подбирала слова. А выходило, что вроде как она оказалась права, и никакого конфликта вовсе нет. Скарлетт окончательно была сбита с толку: перед ней разыгрывали бесконечный спектакль, а собственную роль она понимала всё меньше: «С какой целью графу меня обхаживать? Что он хочет мне внушить?».

— Поэтому я хотел бы, чтобы вы покидали моё поместье без камня на сердце — Сэр Уильям поднялся из-за стола, намереваясь поцеловать американке руку. И тут она увидела его высокие сапоги. Они были ещё мокрые и в грязи!

…Арчи ждал жену возле машины. Скалли с сожалением посмотрела на мужа. У него было выражение ребёнка, у которого отобрали только что подаренную игрушку. Но, к сожалению, ничего изменить было нельзя.

Она подошла к дворецкому и протянула ему руку для прощания:

— Спасибо вам, Роберт, за заботу. Мне было очень приятно с вами познакомиться, и я не забуду как вы «работали для нас мамочкой» — она улыбнулась.

— Я рад, что вам понравилось в Ланарк-Грэй-Холле, миссис — наклонил величественную голову старый слуга.

— Надеюсь, Робин, нам ещё представиться возможность как-нибудь посидеть за чашечкой чая или кофе, мне было бы интересно с вами поболтать.

Вскоре из дома вышли граф с дочерьми. Сэр Уильям отвёл писателя в сторонку и стал что-то говорить ему с любезным выражением лица, они даже пожали руки.

В это время Скарлетт простилась с девушками, и Клэр вернулась к отцу, встав с ним рядом и обняв за руку. Флора только этого и ждала. Едва младшая сестра отошла, она понизила голос почти до шёпота:

— Простите, миссис Вэй, что накануне я не поблагодарила вас. «Лучше поздно, чем некогда» — усмехнулась про себя Скарлетт, а вслух грустно возразила:

— За что вам меня благодарить, ведь я ничем не смогла вам помочь.

— Но вы же пытались! И это моя вина, что отец на вас разгневался.

Флора предложила продолжить разговор в машине:

— Отец разрешил мне проводить вас до гостиницы.

Они сели в лимузин, шофёр захлопнул за ними дверцу, а сам остался снаружи.

— Для меня будет огромным одолжением, если вы возьмёте это, — Флора с заговорщицким видом — так, чтобы снаружи никто ничего не заметил — протянула американке письмо своей старшей сестры из её заветной шкатулки. — Пусть оно пока побудет у вас. Тогда у меня хотя бы останется надежда, что вы и ваш муж не забудете о трёх несчастных в этом проклятом доме, — губы Флоры дрогнули.

— Хорошо, — Вэй быстро взяла письмо и спрятала в сумочку.

В машину сел водитель, и разговор пришлось прервать. Затем к ним присоединился и Арчи. «Серебряный призрак» плавно тронулся с места и покатил к воротам.

Погода выдалась сухой и тёплой. Неподалёку за деревьями поблескивала на бледном солнце водная гладь пруда, где накануне вечером их так испугал волчий вой.

Сразу за аркой ворот шофёр прибавил газу, словно стремясь поскорее проскочить опасный лесной участок.

Хозяйка гостиницы так радостно встретила вернувшихся постояльцев, словно они ей приходились роднёй. А на следующий день милая женщина специально пригласила лондонца и его супругу отведать своего фирменного пирога. По такому случаю хозяйка принарядилась и даже сделала укладку. Пожилая дама также заранее спросила, не возражают ли гости, если она позовёт на чаепитие нескольких своих близких подруг. Похоже, в городе, наконец, узнали, что за персона появилась в их краях, и хозяйка хотела попотчевать приятельниц столичной знаменитостью.

Что ж, славу свою Арчи любил, хотя вначале писательской карьеры избегал публичности, нервничал от повышенного внимания к своей персоне, боясь показаться неловким. Но постепенно обрёл нужную уверенность и даже вошёл во вкус. Для пущего пижонства, играя «персону», стал носить трость сахарданного дерева и перстень старого золота с ониксом.

Хотя порой Арчи и делал вид, что презирает собственную славу и все её атрибуты. Как «звезда», позиционирующая себя большим писателем, мистер Флетчер мог позволить себе такое кокетство. Например, когда репортёры нацеливались на него фотоаппаратами, мог состроить страдальческую усталую мину. Но втайне Арчи просто купался в лучах всеобщего интереса и преклонения. Вот и на это раз легко позволил уговорить себя побыть в роли «главного украшения стола». К тому же с первого этажа гостиницы доносились такие аппетитные запахи…

А вот Скарлет идти не хотелось.

— Если у меня появится настроение, то я присоединюсь к тебе немного позже — пообещала она мужу.

Скалли была сильно не в своей тарелке. Головная боль, раздражение и апатия — от всего этого легко можно было бы вылечиться, достаточно лишь принять заветный порошок. Но нет! Этому давно пора было положить конец, иначе начавшие посещать её жутковатые видения станут являться к ней регулярно, и не только по ночам. Поэтому, покидая поместье, Скарлетт вытряхнула заветное содержимое сумочки в мусорную корзину.

Но теперь её терзали сомнения: правильно ли она поступила? Сможет ли обойтись без «допинга»? Чтобы развеяться и отвлечься Вэй торопливо оделась и по чёрной лестнице покинула постоялый двор.

Резко похолодало, чувствовалось приближение зимы. Уже на соседней улице Вэй отыскала заветную вывеску и вошла в тёмное помещение аптеки. При её появлении звякнул колокольчик на двери. Стоявшая возле прилавка молодая женщина резко обернулась. Это была Клэр. Она отчего-то растерялась и испуганно спрятала за спину руку с банкой, на которой перед этим внимательно изучала этикетку сквозь круглые очки. Вэй и не подозревала, что младшая дочь графа их носит.

К прилавку вернулся аптекарь: полный человек, юркий, словно хорёк. Он носил усики немецкого фасона, был приземист. На кончике его мясистого носа повисли маленькие очки-пенсне без дужек. Он прямо-таки лучился готовностью услужить:

— В большом хозяйстве без него никак не обойтись — сообщил он Клэр. — У меня вся округа покупает; есть разных видов — с запахом и без, замедленного действия и молниеносное — Аптекарь с угодливой улыбкой подал Клэр через окошко в стеклянной перегородке маленький пузырёк из тёмного бурого стекла с черепом и костями на этикетке. При этом хозяин даже подмигнул постоянной клиентке: — Это именно то, что вы просили. Достаточно трёх грамм, чтобы гарантированно отправить на тот свет даже лошадь.

— Благодарю вас, мистер Бартон, — растерянно пролепетала Клэр, испуганно косясь на американку.

— Идеальная отрава! — сладко зажмурился аптекарь, едва не облизываясь, словно речь шла о чём-то очень вкусном. — Вы останетесь довольны, гарантирую! И тот, для кого вы покупаете угощеньеце — полагаю тоже, — последнюю реплику аптекарь сопроводил мрачным дребезжащим смешком. — Если желаете, я научу вас, как начинить им любую приманку.

Клэр вся вспыхнула. Нервно кивнув Вэй, она бросилась вон. Скарлетт проводила младшую дочь графа озадаченным взглядом. Столь торопливый уход больше напоминал паническое бегство.

Аптекарь приветливо взглянул на новую посетительницу поверх очков:

— Добрый день, леди! Чем могу быть полезен?

Но Скарлетт словно забыла, зачем она здесь: извинившись, она тоже поспешила на улицу.

Клэр поджидала американку возле аптеки, и сразу набросилась с обвинением:

— Кто позволил вам шпионить за мной?!

Скарлетт опешила.

— Только не говорите, что случайно оказались поблизости! — язвительно продолжала наступление Клэр. — Вы намеренно преследуете меня! Это ведь вы были там, в лесу, когда я навещала Бэмби. Я узнала вас по запаху духов. Я может и слепая, но отнюдь не бесчувственная. — На девушке всё ещё были круглые роговые очки с толстыми линзами, которых Клэр явно стеснялась. Она сорвала их с себя и порывистым движением сунула в карман.

— Просите, я не знала — смущённо пробормотала Скарлетт. Теперь ей многое становилось понятно в поведении младшей дочери графа — и этот её растерянный взгляд, и странная неловкость — объяснялись тщательно скрываемой от всех подслеповатостью.

— Можете рассказать обо всём моему отцу, — крайне дерзким тоном предложила «тихоня». — Он презирает очкариков, считает их, и всех прочих «задохликов» — бесполезными, неполноценными существами, которым незачем жить. Когда его любимый дог Нельсон ослеп от старости и дряхлости, папа велел слуге отвезти пса в лес, привязать к дереву и оставить там.

— Ваш отец чудовище! — помимо воли вырвалось у Скарлет.

— Не смейте так говорить! — в гневе воскликнула Клэр, глаза её побелели от ярости. Теперь это не были глаза наивной девочки. Скарлет близко увидела её расширяющиеся в гневе зрачки — страстные колдовские — и поразилась. Ей стало не по себе от этого прожигающего взгляда. — Замолчите, иначе я дам вам пощёчину! — наступала Клэр. — И зарубите на своём длинном носу: мой отец — самый лучший, самый справедливый! И он прав: таким уродинам, как я, просто незачем жить. Это проявление высшего милосердия — помочь неполноценным прекратить свои страдания.

Вэй была ошеломлена. Она никак не ожидала услышать такое от прелестного ангела, который столь трогательно заботится о несчастных лесных сиротах и самоотверженно воюет с местными браконьерами.

Но затем волна ответного раздражения накрыла её с головой, и Скарлетт огрызнулась:

— Вы просто глупы, раз оправдываете подобные мерзкие идеи своего отца! В конце концов ваш драгоценный папаша действительно поступит с вами как со своим несчастным псом…

Всего за несколько минут молодые женщины успели наговорить друг другу массу гадостей, и дело едва не дошло до потасовки. Только появление поблизости зевак остановило их и заставило разойтись.

Оказавшись снова одна, Скарлет опомнилась: «Господи милосердный! Да что же со мной происходит?! Ведь я всегда умела держать себя в руках!.. Если дело и дальше пойдёт так, то я начну кидаться на людей… А эта тихоня — Клэр! Вот уж поистине в тихом омуте черти водятся! Оказалась — настоящая гадюка, полная яда. Недаром англичане говорят, что многое в этом мире вовсе не то, чем кажется! А кстати, насчёт яда…» — Вэй вспомнился рассказ графского секретаря Пэрси Кендалла об опасениях его патрона быть отравленным. «Хотя если планируешь преступление, то глупо покупать яд в аптеке по соседству — тут же возразила сама себе Скарлетт. — Но с другой стороны, где юности набраться опыта и расчётливости. — Продолжала рассуждать Вэй: — Впрочем, эта Клэр может оказаться вовсе не такой уж наивной девочкой. Вон с каким недетским ожесточением бросилась она на защиту тирана-отца!..

Но что если это только спектакль? — задалась вопросам Скарлетт. — Ловкая импровизация с целью убедить, что в отличие от старших сестёр, она преданна отцу до самозабвения. Малышка ведь и в самом деле могла всерьёз решить, что моё появление в аптеке вовсе не случайно, и заранее позаботиться о собственном алиби. Кто знает, какие на самом деле отношения связывают её с отцом. И не тяготится ли она подобно своим сестрам его чрезмерной опекой. Только в отличие от них, у неё, не смотря на скромный вид, может оказаться гораздо больше решимости всё кардинально поменять в своей жизни». Во всяком случае, о похожих случаях, когда родственники-убийцы ловким притворством старательно отводили от себя все подозрения, Вэй слышала. Так что происшествие выглядело подозрительно. Да, с одной стороны серьёзные преступления так не готовятся, да и мотивы нужны веские. Но с другой стороны, младшая дочь графа только что продемонстрировала, что абсолютно непредсказуема, и что там зреет в её юной головке, — это лишь одному богу известно…

За этими мыслями, Скалли дошла до конца улицы и практически упёрлась в здание офиса королевской почты. Об этом извещала вывеска на крыше здания. Построенное из белого камня, аккуратненькое, словно игрушечное, почтовое отделение расположилось в окружении карликовых пихт. Слева от калитки висел большой почтовый ящик ярко-красного цвета с королевским вензелем — одним словом классика британской жизни.

Вэй вспомнила, что полученное от Флоры письмо так и лежит у неё в сумочке. Почему бы не показать письмо почтовым служащим? Вдруг повезёт, и кто-нибудь припомнит что-нибудь связанное с ним, городок то небольшой и все на виду. Скалли вытащила конверт и взглянула на него. И только теперь обратила внимание на важную особенность — на конверте отсутствовала марка и штемпель! Следовательно, письмо не проходило регистрацию в почтовой службе.

Скарлетт обругала себя за невнимательность, и тут же перехватила осуждающий взгляд проходящей мимо пожилой дамы. Оказалось, что крепкие выражения в собственный адрес были произнесены вслух! Но вместо того чтобы покраснеть и извиниться, несдержанная американка с удовольствием надерзила блюстительнице нравственности: — Ах, простите меня за грубость, мэм! Проходите, пожалуйста, быстрее! А то цветочки на вашей шляпке завянут от моих непристойностей. — Чопорная благообразная пожилая леди в шляпке-клумбе с искусственными цветами на полях напомнила Вэй воспитательницу из приюта миссис Чаптман, которая била её указкой по рукам за самую незначительную провинность…

Но когда старушка немного удалилась, Скалли испытала угрызения совести. Снова она не сдержалась и напрасно обидела человека, ведь пожилая леди даже не сделала ей замечание. «Неужели ты не в силах совладать с собственным настроением без помощи чёртовой химии?! — с досадой и нарастающим беспокойством упрекнула себя Скарлетт. — Вспомни! Ведь ты же всегда была сильной! Ты смогла выжить в проклятом приюте, и потом…». При воспоминании о приюте по телу Скарлетт побежали мурашки, а в ушах зазвенел голос жестокой воспитательницы. Скарлетт до сих пор помнила вкус недоваренной овсянки. Её детские пальчики не держали тяжелую ложку, потому что не сгибались от холода… Из-за ужасных условия и тоски она через три месяца приютской жизни заболела туберкулёзом и едва не умерла. Тогда над ней смилостивились и забрали из приюта, чтобы поместить в приёмную семью. Вот тогда для неё по-настоящему разверзлись мрачные врата ада…

Лишь после нескольких сигаретных затяжек, на душе стало не так тошно и тоскливо. Чтобы полностью отвлечься от самокопаний Вэй вынула из конверта письмо, которое содержало всего несколько строк:

Скарлетт попыталась представить себе автора послания, чтобы почувствовать его мотивы, вообразить, что там произошло в тот день в лесу между ним и Анной. Если этот «искренний друг» — не убийца, то почему до сих пор не заявил о себе в качестве свидетеля, ведь драма должна была произойти у него на глазах?

…Проходя мимо старинного собора, Вэй замедлила шаг, любуясь цветными витражами стрельчатых окон и остроконечными декоративными башенками, увенчанными крестами. Даже подумала: а не зайти ли ей внутрь. Как вдруг услышала за спиной приглушённое звериное ворчание, и резко обернулась: рык доносился из закрытого кузова небольшого грузовичка, припаркованного напротив церкви. Кабина автомобиля была пуста и рядом тоже никого. Скарлетт поспешила пройти мимо и не останавливалась, пока не оказалась перед витриной с многочисленными фотопортретами мужчин, женщин, стариков и детей. Вероятно, хозяин фотоателье выставил на всеобщее обозрение лучшие свои творения для привлечения новых клиентов. Хотя с другой стороны, вряд ли в таком маленьком городишке ему грозит конкуренция.

Внутри никого не оказалось. Однако на конторке возле чучела стоящего на задних лапах медведя дымилась чашка чая. Справа лестница взбегала на второй этаж, оттуда донеслось:

— Иду, иду! Подождите одну минуточку.

Но запаниковавшая посетительница сразу метнулась налево — сквозь плотно занавешенные шторы — в абсолютную темноту, где едва не налетела на массивный ящик студийного фотоаппарата на высокой треноге. Пробравшись на ощупь через мрак, беглянка затаилась в дальнем уголке комнаты, слыша, как учащённо бьётся собственное сердце. Она дрожала, как осиновый лист. Чтобы справиться с приступом паники Скарлетт стала убеждать себя: «Нет, ты не истерик и не тряпка. Тебя просто подвела твоя голова из-за приёма этих проклятых порошков. Скоро это закончиться, надо только раз и навсегда взять себя в руки». Затем она закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание.

И тут снова неподалёку звякнул дверной колокольчик. Нервно кусая губы, женщина вжалась в стенку. К ней кто-то приближался тихими крадущимися шагами. Женщина беззвучно одними губами прошептала себе: «Я не боюсь». Но едва мужская рука коснулась её плеча, Вэй закричала, забилась в истерике.

— Да что с вами? — послышался приятный молодой голос. — Не кричите так, пожалуйста! И дёрнуло же меня пойти за вами! Вот и будь после этого галантным по отношения к дамам.

Прозвучавшая в мужском голосе искренняя досада мгновенно успокоила Вэй. Она даже сердито спросила, не выбирая выражений:

— Кто вы? Какого чёрта вам нужно от меня?!

Незнакомец пообещал всё объяснить, но прежде им стоит покинуть фотоателье, дабы избежать неприятных объяснений с хозяином.

На улице Вэй смогла, наконец, рассмотреть обладателя приятного мужественного баритона. Внешность незнакомца вполне располагала в его пользу. В ней всё было хорошо: правильные черты лица, отличная фигура, приятные манеры. Это был среднего роста молодой человек с военной выправкой, хорошо сложенный, мускулистый и довольно симпатичный. Короткая стрижка, скуластое обветренное лицо покрыто загаром и шрамами. Но шрамы не портили парня, а лишь придавали ему мужественности и привлекательности, как и небольшая ямочка на подбородке. Незнакомец был в лёгком пальто военного типа и без шарфа. Причём, несмотря на холодную погоду, шинель была распахнута «настежь»; свою видавшую виды мятую фуражку с имперской кокардой он держал под мышкой.

— Так что вам от меня нужно? — строго, но больше по инерции, а вовсе не потому, что продолжала сердиться, спросила американка.

— Вы обронили — молодой красавец протянул ей перчатку. — Мне жаль, если я напугал вас.

— Вовсе вы меня не напугали, — фыркнула Вэй, которая теперь сердилась на саму себя, тем более что улица была пуста, и всё указывало на то, что ей снова всё померещилось. — Кстати, тут был человек в большой шляпе и в длинном чёрном пальто — словно в своё оправдание заявила она. Молодой военный кивнул, но признался, что толком не рассмотрел прохожего в шляпе.

— Меня зовут Роланд — представился он. — Если не возражаете, я провожу вас. Где вы живёте?

И тут выяснилось, что они соседи, то есть остановились в единственной на весь город гостинице. К своему изумлению Вэй узнала, что перед ней жених погибшей старшей дочери графа — Анны. По его словам, он приехал выяснить все обстоятельства трагедии, ибо не верит в официальную версию.

— Моё поведение на похоронах многие сочли неприличным и даже вызывающим, — небрежно сообщил Роланд по дороге. — Что ж, мне всё равно, что обо мне думает местное болото. Но пусть тот, кто совершил это преступление, знает: ему не уйти от возмездия, раз я тут.

Таким заявлением лётчик ещё больше заинтриговал Вэй. Перед ней был настоящий герой, рыцарь, будто из романа — мужественный, покрытый шрамами. На френче в распахнутой шинели Скарлет заметила орденские планки. Будучи ещё совсем молодым человеком, он был асом, прошедшим ад воздушных боёв.

— Так вы сомневаетесь, что ваша невеста стала жертвой сбежавшего из зверинца хищника? — удивилась Вэй. — Но ведь при побеге зверь уже убил человека, кажется погибший был уборщиком.

— Да, я много читал об этом в газетах — скептически дёрнул щекой авиатор. — Журналисты раскопали массу подробностей. Но всё это, простите, чушь. Начнём с того, что ягуар так не нападает. Мой друг долго служил в заморской колонии и неплохо изучил их повадки…

— Простите меня за такие подробности, но я слышала, что тело было объедено! Неужели в Британии завёлся каннибал?!

— В данном случае, это не обязательно, — возразил офицер. И хотя речь шла о его невесте, рассуждал он вполне хладнокровно: — Да, голод мог заставить хищника воспользоваться случаем. Но убить человека, — далеко не то же самое, что воспользоваться уже бездыханным телом. Тут необходимы развитые охотничьи навыки.

Хотя соглашусь, что для изголодавшегося обитателя зверинца двуногие представляют собой гораздо более лёгкую и понятную добычу, чем лесная дичь. Но даже в этом случае, — если речь идёт о взрослом человеке, а не о ребёнке, — требуются определённые навыки. Но откуда им взяться у животного, выросшего в неволе?

— А как же врождённые инстинкты?

— Инстинкты инстинктами, но всегда требуется кто-то, кто сумеет преподать котёнку науку подкрадывания к добыче, чтобы тебя не заметили; нападения и тому подобное. И так везде. Даже у нас в авиации: прежде чем тебя выпустят в самостоятельный вылет, ты некоторое время летаешь в паре с опытным мастером, который тебя всему обучает и заодно опекает, чтобы по неопытности ты не наломал дров.

В нашем же случае, повторяю, мы имеем зверя, рождённого в неволе. К тому же пятнистая шкура в облетевшем лесу выдала бы ягуара за сотню шагов. И хотя Анну назвали на похоронах нежным ангелом, в жизни она была здоровой и смелой девушкой, и смогла бы за себя постоять. Тем более что в руках у неё был жокейский хлыст.

— И всё же я бы не была столь категоричной, — задумчиво протянула американка, — ведь писали, что этот малаец-уборщик регулярно издевался над животным, и давно вызывал у него ненависть. Ягуар мог возненавидеть всех людей.

Лётчик пожал плечами:

— Между желанием убить и собственно убийством лежит пропасть. Перед тем как застрелить своего первого «боша» я тоже думал, что это не должно вызвать у меня никаких проблем, ведь требовалось всего-то поймать врага в прицел и надавить на пулемётную гашетку. Но когда в перекрестии мелькнуло живое лицо, что-то во мне отказалось повиноваться, и я упустил верную добычу. И лишь со временем пришло необходимое хладнокровие.

Поэтому я ни одной минуты не верил и не верю в этот бред про ягуара. Знаменитая Сара Бернар держала у себя дома сразу трёх ягуаров, ну, или гепардов — без разницы! Важно, что большие кошки жили у неё, как обычные «барсики». Страх и почтение перед человеком у любого животного в крови.

— Скажите, вы кого-то конкретно подозреваете? — напрямик спросила Вэй.

— Зачем вам это? — удивился лётчик.

— Мой муж Арчибальд Флетчер не только писатель, но и журналист. Причём порядочный журналист! Он не раз выступал со смелыми статьями в газетах, когда был уверен, что борется за правое дело — говоря это, Вэй немного лукавила. На самом деле она сама в первую очередь была заинтересована в этом расследовании, ибо знала: легче справиться с любой болью и отчаянием, когда можешь придумать себе цель, всерьёз отвлечься на интеллектуальную головоломку. Главное сформулировать себе достаточно амбициозную и увлекательную задачу, чтобы она полностью захватила тебя. Скарлетт уже заметила, что размышления об этой истории помогают ей забывать о проклятых порошках, делают менее зацикленной на собственных проблемах…

Хотя в принципе, отвлечься можно на что угодно — даже на выдумывание максимально быстрого и безболезненного способа избавить себя от непосильной жизни, а заодно своих близких от проблем с собой. Однажды с ней так уже было, когда смерть представлялась самым лёгким способом выхода из ужасного тупика. И как это ни парадоксально именно холодное и деловитое обдумывания техники самоубийства помогло ей тогда выжить, не наложить на себя руки и не сойти с ума.

Однако игра в детектива нравилась ей больше. Но мужчины, даже самые благородные из них, никогда не доверятся в таком деле женщине. Именно поэтому ей пришлось сослаться на мужа.

— Никакие угрозы и посулы не заставят моего супруга изменить своим принципам, если я сумею доказать ему с фактами на руках, что здесь не чисто — заверила она собеседника. — Поэтому в наших общих интересах восстановить истинную картину преступления, раз вы так уверены, что следствие пошло ошибочным путём. Если конечно вами не движут иные мотивы.

— И какие же у меня могут быть «иные» мотивы? — язвительно поинтересовался лётчик.

— Например, месть — без обиняков предположила Скарлетт. — Ваше стремление выяснить личность убийцы может быть обусловлено желанием самому покарать его, не отдавая в руки правосудия, приговор которого может оказаться недостаточно суровым.

— А вы — сама проницательность — сурово усмехнулся лейтенант. — Что ж, месть, это хороший стимул, — он поправил траурную ленточку, нашитую на лацкан своей шинели, — впрочем, развивать тему не стал.

Они подошли к гостинице, на прощание Роланд сказал, что ему нужно всё обдумать, прежде чем он сможет дать какой-то ответ.

К возвращению Вэй посиделки с участием её мужа ещё не закончились. Как почётного гостя, его усадили во главе стола. И вид у Арчи был расслабленный и богемный — среди простых людей, — своих искренних почитателей, можно было позволить себе любые вольности, даже выйти из номера в мягкой бархатной куртке поверх яркого жилета, небрежно повязав на шею цветной неформальный галстук-платок. Компанию писателю составляли четыре разодетые местные кумушки (не считая хозяйки гостиницы), среди которых две были ещё достаточно молоды и недурны собой.

С самым благодушным выражением лица литератор сыто откинулся на спинку стула (хотя на столе ещё оставалось много вкусного) и наслаждался положением свадебного генерала. Лица присутствующих раскраснелись, голоса звучали достаточно громко и весело, хотя из напитков на столе не было ничего крепче безобидного сидра домашнего изготовления. И Скалли решила, что дело в самом настрое, ведь эти деревенские женщины пришли сюда не просто отведать домашней стряпни под лёгкое винцо и поболтать, а приятно провести время в обществе интересного человека и мужчины.

Новенькую немедленно усадили за стол, и хозяйка, посчитав, что Скарлетт должна уже успеть проголодаться с завтрака положила ей в тарелку здоровенный кусок мясного пирога с начинкой из говядины, свинины, грибов и лука. Но главным угощением для Вэй оказался разговор. Подружки хозяйки оказались на удивление большими болтушками и сплетницами. Возможно, в этом всё-таки отчасти был виноват хитрый напиток, ибо даже с сидром можно перебрать. И по-человечески этих женщин можно было понять. Ведь как ещё порядочной замужней англичанке, которой положено везде — и в обществе и дома держать себя в руках — по-настоящему расслабиться и снять напряжение!

Вэй уже привыкла к тому, что англичанам присуща сдержанность характера, некоторая замкнутость, строгость воспитания и поведения. А также глубоко внедрённая в сознание идея о необходимости быть собранным, готовым к трудностям, не баловать себя и близких. Чрезмерная ответственность и зажатость запросто могла бы привести к нервному срыву, если бы мудрые женщины изредка не позволяли себе такие вот «мальчишники наоборот». К тому же хорошо известно, что алкоголь облегчает общение, а тут ещё такой благодарный слушатель и большой ценитель женского общества в лице столичной литературной знаменитости.

Одним словом, такое более чем откровенное общение оказалось большой удачей, ибо Скарлет узнала много нового и интересного о семье Ланарков. Оказывается, в городе ни для кого не было секретом, что граф серьёзно конфликтовал со своей старшей дочерью Анной. Сэр Уильям на протяжении долгого времени вёл переговоры об очень выгодном варианте брака для неё, и подобрал Анне блестящую пару. Но своенравная дочь не собиралась жертвовать собой ради долга перед семьёй и фамилией; и не намерена была спускать отцу то, что он даже не удосужился спросить её мнения по столь важному вопросу. В отместку во время смотрин Анна высмеяла предполагаемого мужа, чуть ли не прямым текстом объявив претенденту на свою руку, что жених слишком стар для неё, некрасив, да к тому же не блещет умом. Помолвка была расстроена, жених и родственники уехали в самых оскорблённых чувствах.

Затем гордячка нарушила все светские законы своего круга, когда влюбилась в безродного лейтенантишку, плебея! Естественно, отец был взбешён её отношениями с этим парнем из простой семьи. Лорд считал простолюдина совершенно неподходящей партией для дочери. Но Анна не собиралась никого слушать, ибо привыкла во всём поступать по-своему…

О самом графе тоже в городке говорили разное. Например, что после падения с лошади в прошлом году с головой у него стало не всё в порядке. Кумушки специально для американки повторили рассказ, якобы запущенный слугой одного доктора, приглашённого в поместье для консультации о «разрастании костного вещества» в черепе графа после падения с лошади. Вероятно, с этим было связано изменение в его умственной деятельности, приступы помутнения рассудка и психопатические состояния. А тут ещё тяжёлая болезнь жены. Всё это, видимо, душевно надломило хозяина Ланарк-Холла, который в былые годы славился гостеприимством и приятным нравом.

Прежде в знатном и богатейшем местном дворянине видели прирождённого местного лидера, но это осталось в прошлом. С некоторых пор хозяин поместья перестал пользоваться безусловной симпатией соседей. Горожане стали замечать за ним немало странностей, о которых прежде не подозревали. Началось всё с безобидных причуд. К примеру, граф мог появиться в городке в экипаже, запряжённым четвёркой… африканских зебр; или прибыть на торжественное мероприятие в городскую ратушу в безукоризненном вечернем костюме-смокинге, отвечающем всем тонкостям этикета и… в белых теннисных туфлях. Поначалу к таким чудачествам местное общество относилось с доброжелательной снисходительность, полагая, что такой персоне простительна некоторая эксцентричность. Но со временем чудачеств (часто далеко небезобидных) в поведении графа стала чересчур много.

Например, поговаривали, что под одеждой сэр Уильям часто носит тяжёлые вериги, что в приступе религиозного фанатизма месяцами отказывается от удовольствий мирской жизни, словно монах. А потом вдруг пускается во все тяжкие: пьянствует, посещает публичные дома, сквернословит и даже угрожает расправой своим арендаторам и некоторым горожанам, имеющим неосторожность появиться вблизи границ его владений.

Поэтому, если в прошлые годы в его «замке» часто устраивались званные вечера для избранных представителей городского общества, то в последнее время гости не часто посещают Ланарк-Грэй-Холл. Графа стали стесняться и бояться встретить на прогулке, ибо никто не знает, как он себя поведёт: скажет ласковые слова или оскорбит. Совсем как правивший в Англии век назад безумный король Георг Третий, у которого периоды умственного просветления чередовались с мрачными временами безумства, когда он мог наброситься с бешенными глазами и пеной у рта на собственного сына и избить его до полусмерти или галантно раскланяться с деревом, приняв его за прусского короля Фридриха Второго.

Вэй легко представила себя массивную фигуру графа, обходящего свои владения с видом средневекового феодала: лицо его насуплено, вместо тросточки в руках толстая суковатая палка, лишь слегка обработанная под трость, которую легко превратить в дубинку; а за спиной у непредсказуемого землевладельца маячит сурового вида громила с ружьём! Ей бы тоже было неуютно повстречаться с таким персонажем на узкой тропинке…

— Да… наш граф уже не тот, что был раньше, — сокрушалась пухленькая и румяная, словно только что испеченная пшеничная булка, тётушка лет пятидесяти. — Теперь про него ходят всякие слухи. И хотя слухи не всегда бывают справедливы, но если десятки людей пересказывают одно и то же, значит, в этих историях содержится зерно истины.

— А что это за слухи?

— Скажу вам, вы кажетесь мне честным человеком, — «Булочка» понизила голос: — Хозяин Ланарк-Грэй-Холла совсем ума лишился. По-моему он решил, что он, это не совсем он…

Вэй не совсем поняла, что имеет в виду «Булочка», но более подробно расспросить не получилось, ибо разговор за столом перешёл на дочерей графа. Скарлетт тоже выразила сочувствие молодым девушкам, которым приходится проводить лучшие годы своего цветения под одной крышей с таким отцом.

Женщины повздыхали вместе с американкой, согласившись, что добром это кончится не может. Они жалели и супругу графа, сочувствовали ей. Хорошо ещё, — порадовалась за графиню одна из кумушек, — что леди Элизабет хотя бы на ночь может запереться от него на ключ. В спальне графини, оказывается, имелась малозаметная дверца под цвет обивки стен, лесенка за ней ведёт на мужскую половину. Но ключ в дверь вставляется именно изнутри спальни, так что без дозволения леди Элизабет вход для супруга в её будуар невозможен.

Сама по себе столь интимная подробность не слишком удивила Вэй. Она была в курсе, что в аристократических браках люди часто соединяют свои судьбы не по большой любви, а разводиться бывает очень сложно, если вообще возможно. Вот и оставалось только строить свою совместную жизнь в предлагаемых обстоятельствах. А чтобы создавать друг другу по возможности наименьший дискомфорт у каждого супруга могла быть своя половина дома и своя спальня. Так что вполне возможно информация была верна. Другое дело, как о ней узнали посторонние. Видимо, кто-то из прислуги «замка» имел слишком длинный язык…

И коль уж речь зашла о слухах, которыми горожане пугают друг друга по вечерам — на своих уютных кухнях при запертых дверях и «наглухо» затворённых ставнями — то кумушки вспомнили, что в последнее время в разных частях города стали замечать зловещую мужскую фигуру в нахлобученной на глаза широкополой шляпе и в намотанном на нижнюю часть лица шарфе. Перед мысленным взором Вэй тотчас возник напугавший её образ, отразившийся в витрине фотоателье, она растерянно взглянула на мужа.

Хотя вряд ли ей стоит ожидать понимания с его стороны. Скорее увлечённый модным психоанализом Арчи начнёт подтрунивать над её «суевериями». Или объяснит, что всё, что она якобы «видела» странного в последние дни — лишь призраки из её собственного прошлого. Мол, с помощью галлюцинаций её психика пытается защитится от страшных образов детства, пытающихся прорваться из подсознания. Что-то спровоцировало их, вот они и «полезли». И что скорее всего виной всему её порошки…

Но раз эти дамочки говорят, что по городу действительно бродит подозрительный незнакомец в шляпе, и многие его видели, значит, дело не только в её прошлом и в проклятых порошках!

Изготовленный из яблок сидр был сладковат, приятен на вкус и ударял не в голову, а в ноги. Увлёкшись, Скарлет обнаружила, что голова у неё по-прежнему лёгкая, а вот встать, чтобы идти в свой номер она едва способна. Арчи тоже оказался не в лучшем состоянии. Кое-как, подпирая друг друга, супруги, всё же добрались до своей комнаты. Арчи сразу сел за стол, намереваясь по памяти восстановить содержание одного ценного источника из графского архива:

— Я нашёл там записки некоего итальянца и сделал перевод.

По словам мужа, итальянский профессор был специально выписан из Флорентийского университета в 1809 году тогдашним владельцем поместья графом Дэвидом Ланарком вскоре после его отставки с поста имперского министра по делам колоний.

— Могу себе представить, в какую кругленькую сумму обошёлся тому Ланарку визит флорентийца, — оживлённо продолжал захмелевший писатель. — Но знаешь, Кошка, эти его записи… это действительно что-то удивительное! А ещё он оставил книгу. Книга очень древняя, думаю пятнадцатый век. Обложка её, похоже, сделана из дублёной человеческой кожи, а это, согласись, кое о чём говорит.

Но к великому огорчению Арчи листок со сделанными им выписками из дневниковых записей профессора и из его книги остался на столе в библиотеке. — Какой же я дурак, что сразу не снял копию! — сокрушался писатель. — Ведь этот итальянец считался одним из лучших специалистов своего времени по лаконтропии, и описал несколько случаев нападения оборотня в здешних краях. Он также оставил подробное описание, как изготовить защитные амулеты и специальную защитную кирасу.

Теперь вся надежда Арчи была на собственную память. Несколько часов он упорно трудился, восстанавливая в голове самое важное.

Наконец, довольный собой откинулся на спинку стула и процитировал жене одно из поучений итальянца: «Одолев внешнее зло, человек сможет справиться и с внутренними демонами».

«Как это верно!» — восхитилась Вэй. Эта фраза запала ей в душу. Выходит, права она, что не осталась равнодушной к чужой беде, и в меру своих скромных способностей пытается докопаться до истины, чтобы помочь несчастной Флоре и её матери.

И всё же на следующий день Скарлетт с горечью признавалась в дневнике:

Вэй понимала, что постепенно превращается в конченного наркомана. И этот сонный городишко может стать её последним пристанищем, могилой, если она не сумеет перебороть себя. Поэтому следом в её тетрадке появилось:

Рядом жалобно заплакал ребёнок, её малыш. Беспомощный младенец звал её! Сердце Элизабет Ланарк дрогнуло и отозвалось порывом нежности, любви и тревоги. Бедняжка голоден! Графиня вскочила с постели, зажгла лампу и босиком поспешила к колыбели. Она отодвинула полог и осторожно, словно величайшую драгоценность, взяла на руки крохотное тельце прекрасного ангелочка, поднесла его к груди… Резкая боль пронзила раскалённым шилом её насквозь — от соска к сердцу. Женщина охнула и едва не выронила младенца. Нет! Боже! Она держала в руках не человеческое дитя, а волчонка! Оскалившись острыми зубками, зверёныш кусал мать, повизгивал и тонко рычал от удовольствия и дикой своей природы…

Женщина резко проснулась, открыла глаза и пролепетала потрескавшимися губами:

— Значит, всё-таки он жив… Господи, прости меня грешную!

Доктор Эдмунд Йейтс возвращался домой в крайне скверном расположении духа. Такое с ним случалось впервые! Два часа назад в его квартире раздался телефонный звонок. Незнакомый человек, представившись путевым рабочим Юреком, в большом волнении сообщил, что только что его шеф — начальник железнодорожной станции внезапно потерял сознание и ему срочно требуется помощь.

На все вопросы рабочий отвечал крайне путано, но доктора это не насторожило. Он несколько раз видел на станции этого полуграмотного эмигранта. Частенько после работы мужичок напивался и лыка не вязал. А тут ещё впал в растерянность от вида беспомощно растянувшейся поперёк перрона туши своего дражайшего начальника. Поэтому не стоило ожидать внятного рассказа от позвонившего. К тому же Йейтс давно знал, что этот тучный пациент — с его постоянно высоким артериальным давлением — имеет большую предрасположенность к апоплексическому удару. Так что известие не стало для Йейтса большой неожиданностью. Он приказал Юреку любым способом затащить начальство в тепло, и ожидать его приезда.

Удивление, граничащее с яростью, доктор испытал, когда выяснилось, что над ними учинили злую шутку. Начальника станции он нашёл в полном здравии! Вместе они потратили час, пытаясь выявить среди небольшого персонала полустанка автора розыгрыша, но так и не отыскали негодяя. Юрек клялся и божился, что ни разу не подходил к телефонному аппарату за весь день, да и вообще кому ему тут звонить, ведь у него нет ни друзей, ни родственников в Англии! Да и в самом деле, этот простоватый малый на такое вряд ли был способен.

«Ну ничего, я этого так не оставлю! Потребую от констебля разобраться в этой истории». — Сердитые размышления доктора прервал резкий хлопок под днищем автомобиля, машину повело в сторону. Реакция водителя немного запоздала, и автомобиль на довольно приличной скорости съехал с дороги и ткнулся бампером в дерево.

…Доктор очнулся от громкого гудка — при ударе заклинило кнопку клаксона. Йейтс обнаружил, что сильно расшибся лицом о руль — лишился как минимум двух передних зубов, возможно, также сломана переносица. Чувствуя острую жалость к себе, испуская громкие стоны, пострадавший выбрался из машины. Его любимая «голубая ласточка» являла собой жалкое зрелище: передняя её часть оказалась смята в гармошку, из-под капота сочился дым.

Доктор нашёл в себе силы достать из багажника аптечку и обработал ссадины на переносице и на лбу, принял таблетку обезболивающего. Стало немного легче. Ему ещё повезло избежать более серьёзных травм. Впрочем, радость по этому поводу была недолгой. Разорванная шина правого колеса не оставляла сомнений в причинах аварии. Проследив по следу протекторов то место, откуда его машина ушла в аварийный занос, мужчина обнаружил разбросанные по дороге металлические шипы! Самая настоящая диверсия! Это уже не шло ни в какие ворота! Одно дело шутка с ложным вызовом и совсем другое — попытка убийства! Теперь он точно не оставит дело без самых серьёзных последствий для злоумышленников.

С таким намерением Йейтс зашагал в сторону дома напрямик через буреломный лес, прозванный «Гнилой ямой». Здесь не пели птицы, не пересвистывались на ветках белки, только скрип старых деревьев звучал неестественно громко. Лучи бледного солнца, с трудом просачиваясь сквозь густую крону, едва разбавляя сумрак чащи, отчего путник рисковал споткнуться о поваленное дерево или попасть ногой в кротовью нору. Доктор был так поглощён выбором безопасного пути, что не сразу почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Странное, неприятное ощущение: вокруг ничто не шелохнётся, не слышно ни звука, только ветер шумит в верхушках сосен, и при этом есть ощущение цепкого взгляда.

Какое-то время мужчина старался не обращать внимания на странное чувство. Но оно не только не исчезло, а стало лишь сильнее. Среди бела дня накатило вдруг что-то невнятно-тоскливое, вот уж поистине проклятое место! Даже обступившие его в абсолютной тишине деревья теперь вызывали нехорошие ассоциации. Врач сам себе не мог объяснить собственного состояния, однако поймал себя на отчётливо-сильном желании повернуть голову назад или остановиться и прислушаться: не спешит ли кто за ним, не слышно ли треска в дальних кустах? Что-то нехорошее чудилось поблизости, в самом движении воздуха присутствовало что-то угрюмо-колдовское. При всем этом доктор был почти уверен, что сейчас в лесу нет другого человека, кроме него, а в потусторонние силы и прочую глупую мистику он не верил…

Хотя не исключено, что когда-нибудь вот в этом месте произошло что-то недоброе, зловещее: неравная ли схватка зверей, человеческое ли преступление, — и вот деревья, — немые свидетели случившегося, — оцепенели в ужасе и никак не придут в себя до сего дня. Так и стоят, поражённые, растопырив сучья, судорожно сжавшись.

Йейтс почитывал на досуге научно-популярные журналы и вполне допускал, что человеческий мозг способен улавливать из окружающего пространства информационные следы минувших событий. Никакой мистики в том не было, просто наука ещё до многого не дошла. Доктор даже улыбнулся своей находчивости и проницательности. Как легко он победил в себе это глупое, — недостойное мужчины и человечка его образования и ума, — ощущение необъяснимого первобытного страха, простительного лишь дикарям и неучам. Отныне он ничего не станет бояться в лесу, подумал доктор самонадеянно.

Но тут волоски на его руках зашевелились, а по коже пробежал нервный зуд, когда справа за деревьями как будто мелькнула сгорбленная фигура. Похоже, кто-то быстро перемещался в одном направлении с ним. Йейтс вздрогнул и прибавил шагу. Ему снова сделалось не по себе от этого соседства. Хотя с другой стороны, какое ему дело до одинокого охотника, лесоруба или сборщика ягод?! Напрягало только, что он не слышит, как трещат сучья под чужою ногой. Доктору захотелось подать голос: знай, мол, кто ты там ни есть, что я спокоен и меня трудно напугать. Только опасение стать объектом для шуточек мужланов из охотничьего клуба Гуго Дегриля останавливало его.

Вдруг доктора осенило, что такого странного было в попутчике, не считая того, что он напоминал мираж. Плохо различимый в сумраке чащи силуэт двигался как-то не по-человечески — странными, припадающими к земле скачками. Затем он и вовсе опустился на четвереньки и побежал по-звериному! У Йейтса разом пересохло во рту. Дрожащими руками он вытащил из своего докторского саквояжа небольшой компактный браунинг, но когда снова поднял голову, то не смог отыскать взглядом призрак…

Страх вернулся, и по мере того, как он рос, Йейтс убыстрял шаг, пока ноги сами перешли на нервную трусцу. Тщетно доктор пытался уговорить и успокоить себя: спину и затылок сковало спазмом, сердце билось в груди сдавленными, предынфарктными толчками. Только плевать на сердце! Лишь бы скорее оказаться под защитой домашних стен!

И тут перед ним выросла стена — завал из громадных полусгнивших елей. Йейтс крайне скверно знал местность, ибо обычно передвигался лишь по дорогам на своём автомобиле. Даже на пикники не любил выезжать. И растерялся. Застыл в нерешительности, решая, как ему обойти препятствие. Вокруг снова сомкнулось жуткое гробовое молчание.

Йейтс побрёл вдоль завала. Вот здесь, пожалуй, можно перебраться и продолжить путь. Лишь бы скорее выбраться из-под давящего навеса леса в чистое поле! А там и до городской окраины рукой подать.

Внезапно над головой послышался непонятный свист. Йейтс поднял голову и обомлел: откуда-то сверху на него падал то ли зверь, то ли человек! Вопль ужаса слился со звуком выстрела. Пуля отбросила прыгуна по ту сторону завала. Йейтс не сомневался, что убил тварь. Пусть подыхает там! Не оглядываясь, счастливчик поспешил прочь. С большими сложностями он выбрался на открытое пространство. Местность стала ровной и пустынной. Эдмунд Йейтс видел, что на сотни шагов вокруг нет ни души. Теперь он чувствовал себя, если и не в полной безопасности, то уж во всяком случае более уверенно, ведь до маячащих впереди крыш и шпиля городской церкви оставалось всего то ничего. Запыхавшийся от непривычки к бегу мужчина даже перешёл на шаг.

Проклятое исчадие ада выскочило у него сбоку! Будто вынырнуло из-под земли! Их разделяло шагов пятьдесят. Доктору бросилась в глаза человеческая одежда на человекозвере, его заросшие шерстью лицо и запястья рук, оскаленные волчьи клыки. Оборотень! Монстр присел, будто изготовившись к прыжку, и вдруг издал жуткий, леденящий кровь вой. Из леса ему ответил другой волк. От неожиданности Йейтс выронил саквояж, о пистолете он тоже забыл…

Оранжевый диск солнца почти уже скрылся за вершинами окрестных деревьев. Было так тихо, как бывает лишь на кладбище. Неслышно было даже шелеста опадающих листьев. Однако в неподвижном воздухе сгущалось напряжение, как бывает в природе накануне бури с ураганным ливнем, грозой и громом.

Вжимаясь в холодный мрамор, Чандэл Бхатт — темноволосый человек со смуглой кожей и чертами лица метиса — осторожно выглянул из-за массивного саркофага. Его вертикальная плита, — очень старая, с большой трещиной посередине, слегка накренившаяся на бок, — прекрасно послужила ему в качестве наблюдательной позиции. Ближе подобраться нельзя. Впрочем, в этом и нет нужды, ибо даже в сгущающемся сумраке отсюда хорошо видать продолговатое приземистое строение нужного склепа. Там, за рядами надгробий высился чёрный силуэт огромного дерева, в тени которого скрывался вход в фамильную усыпальницу Ланарков. Главное всё время быть настороже, чтобы долгожданный гость не проскользнул незамеченным внутрь. Судя по всему, он ловок, словно дьявол. А то, что он явится, Чандэл не сомневался. Непременно должен пожаловать! Убийца просто не может не прийти к свежей могиле своей жертвы…

И всё же, как напряжённо ни вглядывался тайный наблюдатель в пространство перед собой, он чуть не проморгал тёмную фигуру. Она возникла будто прямо из земли — почти у самого входа в склеп; двигалась бесшумно между крестами и надгробиями. Дьявол! Откуда он взялся? Ещё секунду назад его не было поблизости! А может, он прятался в одной из могил?

Пришелец напоминал скорее тень, чем существо из плоти. Лицо его не выделялось светлым пятном — фигура выглядела целиком чёрной, будто сотканной из мрака. Через несколько секунд пришелец куда-то исчез. Наверное проник в гробницу. Пока Бхатт соображал, как ему следует поступать дальше, солнце окончательно исчезло за лесом. Но на смену дневному светилу из-за облаков выглянула луна и залила бледным синеватым сиянием мрачный пейзаж погоста. Низко-низко над самыми памятниками пролетел чёрный ворон — дурной знак. Впрочем, чёрт бы с ним, но проклятой птице вздумалось опустится на плечо мраморного ангела. Крылатый каменный страж возвышался над соседними могилами, словно дозорный, и больше напоминал демона.

— Хорошенького дружка ты себе нашёл! — неприязненно прошептал себе под нос Чандэлл. Только напрасно он это сделал! Ворон повернулся в его сторону, склонил голову набок, внимательно посмотрел на выглядывающего из-за плиты человека своим блестящим глазом, и вдруг издал громкий омерзительный крик. Чандэл испуганно юркнул за памятник, мгновенно покрывшись потом. Несколько минут он боролся с собой, и всё же заставил себя осторожно выглянуть вновь, и ужаснулся: всего в нескольких шагах от себя Бхатт увидел зловещую фигуру. Чёрный дьявол в широкополой шляпе странной припадающей к земле походкой направлялся прямо к нему! Внутри у Чандэлла всё будто оледенело…

Довольно продолжительное время Вэй провела в гостинице в запертом номере, фактически под арестом, пережив страшную ломку. Скарлетт сама запретила мужу выпускать её на улицу из страха перед собой. Она боялась, что в приступе малодушия снова бросится в аптеку за порошками. И не напрасно. За время добровольного заключения с ней произошло несколько срывов, когда Скарлетт набрасывалась на мужа с уговорами и мольбами, и даже угрожала ему ножом! К счастью, Арчи проявил твёрдость и не поддался. В минуты просветления Скалли записывала в своём дневнике: «Господи! Я боюсь даже верить, но через четыре часа будет трое суток, как я приняла в последний раз порошок».

Затем после долгого молчания появилась следующая запись: «Держусь и терплю!.. Вымотало страшно, вот уже почти неделя, как я ничего не ем, ослабла, ужасно устала. Муки адовы я прошла».

Наконец, кажется, наступил долгожданный перелом: этой ночью она впервые спала относительно спокойно и даже не слышала как ливень барабанил в оконное стекло. После завтрака решила отправиться на прогулку. Причём Арчи с въедливостью опытного таможенника проверил, чтобы у супруги не оказалось при себе ни одного шиллинга, дабы не возникло соблазна купить контрабандную мерзость.

После дождливой ночи утренний воздух был свеж, ещё клубился лёгкий туман, и всё вокруг казалось серым, унылым, однообразным. Как же она понимала Флору с её ненавистью к британской погоде. Впрочем, причём тут климат. В груди Вэй будто зияла пустота, которую не хотелось ничем заполнять. Полная прострация мысли и воли. Чувство равнодушия к окружающему миру — такова плата за отказ от допинга Она сама себя не узнавала! Где та жизнерадостная, энергичная, любопытная Скарлетт, которой она привыкла себя ощущать! Эта апатичная и безвольная женщина-овощ не вызывала в ней ничего кроме презрения. Но именно такой она стала…

С тех пор как она лишила себя порошков, все её мысли так или иначе крутились лишь вокруг них. Здоровой частью своего сознания Скарлетт понимала, что сидящий в ней дьявол ещё окончательно не побеждён, и нужно опасаться саму себя. Наверное, всё-таки выпускать себя на свободу было преждевременным решением…

Первым знакомым ей тут человеком, кого Вэй встретила на своём пути, оказалась графиня Элизабет. Прямая как доска в своём чёрном траурном одеянии фигура супруга сэра Уильяма была узнаваема даже издалека. Едва обозначившийся в серой дымке трагический силуэт просто невозможно было с кем-то спутать! Хозяйка Ланарк-Грэй-Холла, видимо, только что вышла из дверей церкви и стояла на паперти, словно не зная, куда ей идти. Вряд ли графиня замечала что-либо вокруг себя. К ней обратился её шофёр, о чём-то спросил и открыл заднюю дверь лимузина. Но госпожа не двинулась с места и ничего ему не ответила.

Скарлетт вспомнилось, как она невольно причинила дополнительную боль этой несчастной женщине своим неловким сочувствием. Самым разумным было бы избежать новой встречи, для чего свернуть на другую улицу. Но тут дьявольский голосок шепнул в ухо Скарлетт идейку попробовать занять у миссис Элизабет немного денег на вожделенное средство от тоски. Перед таким соблазном все остальные чувства сразу померкли и превратились в прах…

— Простите меня, что я невольно причинила вам боль в прошлый раз — почтительно начала Вэй, приблизившись.

Погружённая в себя графиня ответила не сразу. Взгляд её, словно затуманенный таинственной поволокой, был устремлён куда-то вдаль. Вэй пришлось снова обратиться к ней. Лишь тогда в глазах аристократки появилось недоумение, но затем произошло нечто такое, чего Скарлетт никак не ожидала.

— О, это вы! — вдруг оживилась графиня. — Я хотела сказать, что благодарна вам, миссис Вэй! Ваши слова об Анне не выходят у меня из головы. Я не плакала с тех пор, как… Я не плакала даже в самые тяжкие дни. И не думала, что когда-нибудь еще заплачу. Не думала, что у меня еще остались слезы. Но после последнего разговора с вами, я дала волю чувствам. И знаете что…мне стало легче! Ведь вы правы: моя Анна заслуживает рая.

— Мы могли бы снова поговорить — осторожно предложила Скарлетт.

— Да, да! Если вы позволите! — С графиней что-то творилось. Она была похожа на загнанного зверя, у которого почти не осталось сил сопротивляться и он готов кинуться под ноги к любому в поисках помощи и спасения.

Хозяйка Ланарк-Грэй-Холла велела водителю своего автомобиля ждать, а сама повела американку к красиво украшенным дверям кондитерской. Вэй ещё издали почувствовала манящий аромат горячей выпечки, сладостей и свежеобжаренного кофе. В это время на церковной колокольне зазвонил колокол, гул поплыл над крышами, отчего сердце в груди почему-то тревожно сжалось.

Но к ним навстречу уже спешил сам хозяин заведения. Розовощёкий, приветливый, с закрученными усиками, в обшитом кружевами клетчатом переднике; отодвинув в сторону приказчика, он лично встретил важных посетительниц и провёл их внутрь. Скарлетт с любопытством огляделась. Кондитерская, отделанная резными деревянными панелями, украшенными пухлыми ангелочками-поворятами, напоминала нарядную бонбоньерку. Прилавок ломился от миниатюрных пирожных, профитролей с заварным кремом, клафути с вишней, ореховых птифуров и круассанов с джемом и шоколадным кремом.

Хозяин усадил дам за столик возле огромного окна, через которое можно было наблюдать за всем, что происходит на улице. Госпожа Элизабет заказала два кофе и лёгкое миндальное пирожное для себя, после чего сняла шляпку с чёрной вуалью, стянула перчатки. Сквозь тонкую кожу её рук проступали синие вены.

— Выбирайте, — ласково предложила она Вэй, протягивая меню, и посоветовала, — закажите себе наши лёгкие английские бисквиты. Так же тут готовят изумительную пастилу нескольких сортов и зефир ручной работы; а ещё нежнейшие вафли-гофреты с шоколадной начинкой. Очень рекомендую — графиня явно немного завидовала молодой иностранке, которая должны была сохранить аппетит и здоровье для наслаждений.

С их последней встречи графиня стала выглядеть ещё хуже. Лицо ее стало бледнее, а выражение его ещё напряженнее. Она вдруг снова на какое-то время ушла в себя, — смотрела в пустоту с видом глубокой меланхолии. А потом произнесла:

— То, что происходит с нами ужасно! И держать это в себе невыносимо. Но у меня нет человека, которому я могла бы открыть душу, — она тяжело вздохнула. — Даже на исповеди я не могу сказать всей правды, хотя испытываю лишь самые тёплые чувства по отношению к викарию нашей церкви преподобному Альберту Джонсу. Его проповеди очень мудры, он ведёт праведную жизнь. Доктора Джонса некоторые даже считают святым. И всё же он мужчина…

— Но у вас есть семья, близкие люди.

— Да, это так, — уныло кивнула собеседница. — Но мы с мужем никогда не были близки. Меня выдали за Уильяма семнадцатилетней девушкой, и никто не поинтересовался — люблю ли я этого человека. Моего отца ослепили титул и богатство графа. Хотя мой отец и сам не был беден, но он страстно мечтал войти в круг титулованной знати. Поэтому принёс меня в жертву собственной мечте. И всё же в вначале нашей совместной жизни Уильям ещё не был чудовищем…

Что же касается моей дочери (почему-то миссис Элизабет произнесла это именно в единственном числе), то есть вещи, о которых я не решусь рассказать даже ей.

— Так расскажите мне! — в искреннем порыве простодушно предложила Вэй, напрочь забыв о своём первоначальном небескорыстном интересе к этой даме. — Думаю, я смогу по-женски вас понять, к тому же я человек посторонний. А постороннему открыться легче. В то же время вы можете быть уверены, что никто не узнает о предмете нашей беседы. Возможно, поделившись со мной, вам станет легче.

— Благодарю вас — губы графини изогнулись в вымученной улыбке. — Возможно, вы правы. Вчера вечером муж куда-то неожиданно уехал и я приняла для себя окончательное решение… Оказывается, больная совесть причиняет гораздо более мучительные страдания, чем больные зубы. А страхи обжигают сильнее пламени. Я каждый день посещаю храм, но пока не чувствую, что Господь услышал меня. Возможно, он просто отвернулся от такой грешницы.

— Не говорите так, — Вэй мягко взяла графиню за руку и поразилась её ледяному холоду, будто коснулась покойника. — Я верю в доброго всепрощающего Бога. И вы поверьте, потому что нет ситуаций, когда бы Господь отказался прийти человеку на помощь, если тот искренне раскаялся и взывает к нему!

— Вы действительно так считаете? — графиня пристально взглянула ей в глаза.

— Поверьте, моя нынешняя жизнь тоже полна страдания — призналась в свою очередь Вэй. Она всё ещё держала руку графини, и теперь слегка пожала её. — Но никогда не стоит впадать в отчаяние. Если бы вы узнали то, что я скрываю о себе, то поняли бы всю тяжесть моего положения. Всю бездну безысходного отчаяния, которое я иногда ощущаю! И только вера в любящего милосердного Бога, и в себя, как в его творение, помогает мне одолевать все свои страхи и боль.

— Но я боюсь не за себя, — с равнодушием к собственной участи пояснила Элизабет. — Я знаю, что заслужила кару. Это расплата — за тяжкие грехи. Я не боюсь смерти. И не могу понять людей, которые страшатся умереть. Я всегда смотрела на смерть, как на избавление от земных страданий. Но мне страшно за дочь. Бедная Анна не знала кто он такой, а я не решилась предупредить её, и тем погубила! Я не хочу ещё одной смерти! — Графиня закашлялась и поднесла руку с платком к губам. Затем быстрым движением спрятала платок обратно в сумочку. Однако Вэй успела заметить, что на белоснежной ткани осталась кровь:

— Вам нужно показаться хорошему врачу.

Хозяин кондитерской принёс им кофе и пирожные. После нескольких глотков на бледных щеках графини появился лёгкий румянец.

— Доктор бывает у меня почти ежедневно. Но это бесполезно — равнодушно произнесла Элизабет. И снова монотонно повторила:

— Я знаю, что виновата и буду наказана. Ведь это моя вина, что, родившись ангелом, он превратился в дьявола.

— О ком вы говорите?

Графиня собралась объяснить свою мысль, однако внезапно изменилась в лице, губы её задрожали.

— Мой вопрос причинил вам боль? — растерялась Скарлетт. — Простите меня, пожалуйста.

Но миссис Элизабет смотрела куда-то поверх головы американки, в её расширяющихся глазах появился ужас. Скарлетт обернулась: по улице к ним приближалась траурная процессия. Впереди форейтор в чёрном цилиндре и во фраке при белоснежных перчатках вёл под уздцы пару крупных лошадей вороной масти, покрытых чёрными попонами. Лошади тянули похоронную карету с прозрачными стенками. Благодаря большим окнам повозка напоминала огромный аквариум. За катафалком шагал местный полицейский в шлеме, а за ним человек двадцать горожан.

На повозке стоял маленький гробик. Но его везли не на кладбище, а почему-то в обратном направлении. Когда-то гроб был обтянут золотой парчой с изображением аристократического герба, однако с первого взгляда стало понятно, что ящик недавно извлекли из могилы, где он покоился не один год: обивка на нём местами истлела и свисала лоскутами, отчего обнажилось чёрное дерево с металлическими набойками. При виде столь тягостного зрелища графиня стала быстро бледнеть, глаза её закатились, она обмякла и сползла со стула на пол.

Хозяин кондитерской вместе со своим взрослым сыном и подоспевшим шофёром «Серебряного призрака» перенесли лишившуюся чувств графиню в автомобиль. Как назло с местным доктором накануне приключилась какая-то скверная история и он никого не принимал, но рядом находилась аптека. Американку заверили, что там миссис Элизабет обязательно помогут, а потом её перевезут домой.

Скарлетт провожала тревожным взглядом удаляющийся автомобиль, когда услышала за спиной:

— Это ведь лимузин нашего графа?

Вэй обернулась и увидела одну из кумушек, подружек хозяйки гостиницы, с которой недавно сидела за одним столом. Та прошлая table-talk (застольная беседа) много дала Скарлет пищи для размышлений, так что Скарлетт сразу узнала болтушку. Похожая на сдобную булочку жена управляющего универсальным магазином, желала быть в курсе всех местных новостей. Вэй рассказала, что супруга графа лишилась чувств, увидев проезжающий мимо катафалк.

— Ещё бы она не упала в обморок! — понимающе хмыкнула «булочка» с загадочным выражением лица. — Кстати, вы ещё не слышали? Сегодня на кладбище нашли мертвеца.

— Так вот почему звонил колокол, — наконец, поняла Вэй.

— Да. Убит кладбищенский смотритель. Его обнаружили в склепе. Неизвестно, сколько он там пролежал — может одну ночь, а может несколько дней. Старый Олдж жил в своей сторожке отшельником, и за пределы кладбища выходил лишь когда у него заканчивались припасы.

— Скажите, а что за гроб здесь недавно провезли?

— Он из графского склепа — пояснила «булочка». — Говорят, злоумышленник проник в гробницу и вскрыл крышку именно этого детского гробика. А сторож его застукал — на свою беду… Пока полиция во всём разберётся, хозяин похоронной фирмы перевёз гроб к себе в контору.

Вэй невольно брезгливо поморщилась, и собеседница это заметила:

— В том то и дело, что ребёнок в гробу выглядит словно живой! Все ожидали увидеть под крышкой скелет и прах, а взглядам открылся похожий на статуэтку ребёнок удивительной красоты, жёлто-розового цвета. Это чудо какое-то! Там какая-то тайна. Говорят, Ланарки даже в родовой усыпальнице держали этот гроб отдельно от остальных — в секретной подземной камере, словно опасались, что и там он может попасться кому-то на глаза…

После разговора с «булочкой» Скарлетт поспешила на кладбище, чтобы увидеть всё своими глазами. Она ещё издали услышала сердитый бас: «Кто вас звал сюда?! Вы уже во второй раз набегаете прежде полиции и затаптывает все следы и улики! Это препятствование следствию. Мне следует принять меры в отношении зачинщиков». В ответ послышались оправдания и слабые протесты: не так уж часто в сонном городишке случалось что-то по-настоящему значимое, а констебль требовал, чтобы любопытствующая публика покинула территорию кладбища.

Навстречу Скарлетт стали попадаться разочарованные зеваки, они шли поодиночке и группками. Но Вэй спокойно и уверенно продолжала двигаться против общего течения, не обращая внимания на недоумённые и осуждающие взгляды. Хотя знала, что в этой стране не принято спорить с властью, какими бы несправедливыми не казались её распоряжения.

Полицейский констебль Пит Север очень удивился, когда уголком глаза заметил, что к нему направляется какая-то дамочка. Неужели кто-то посмел его ослушаться?! Но через секунду полисмену всё стало ясно. Он уже видел эту курносую и странно одетую туристку в городе. Бесцеремонная, как все американцы, наверное думает, что ей всё можно. Ну ничего! Сейчас он ей растолкует местные порядки, путь только подойдёт ближе. А пока Север сделал вид, будто не замечает хулиганки. Констебль подозвал фотографа, указал ему ещё на две точки, с которых требуется снять вход в склеп, после чего продолжил быстро записывать в блокнот описание места преступления. При этом ирландец продолжал незаметно следить за приближающейся фигурой, предвкушая, как корректно, но строго проявит власть и поставит заезжую фифу на место.

Каблуки Вэй тонули в грязи, она чуть не поскользнулась на мокрой траве, и вдруг рядом оказался какой-то господин, и как истинный джентльмен аккуратно поддержал её под локоть. Первое, что Вэй почувствовала — запах французского одеколона, и коньяка. Галантный незнакомец проводил даму на сухое место и скромно поклонился в ответ на выражение признательности.

— Любопытствуете? — несмотря на серьёзное, даже мрачное выражение его несколько необычной физиономии, в глазах импозантного кавалера поблёскивала ирония. — Вас ведь привело сюда обычное любопытство туриста к местным достопримечательностям, — он с интересом оглядел молодую женщину, которая в своей облегающей голову шляпке, напоминающей шлем, в короткой куртке с широким поясом на талии и с нагрудными карманами-молниями была похожа на одну из тех знаменитых авиаторш, о которых часто писали в газетах.

— Вы поразительно проницательны — пряча улыбку, Вэй охотно приняла игру.

— Вот видите, я сразу догадался — было видно, что собеседник относится к себе и к жизни с изрядной долей юмора, и даже скорбные декорации кладбища не способны поколебать его ироничного настроения: — Что касается меня, то я здесь не по собственной воле, — полушутливо скривил он рот. — Но я, конечно, не признался «Им» — он неопределённо кивнул в сторону ворот, — что вовсе не горю желанием тащиться по грязи на край города за-ради сомнительного зрелища… Конечно, можно было хотя бы воспользоваться автомобилем. Но в моём положении и возрасте никому не хочется выглядеть ещё большим стариком и ленивцем, чем на самом деле… Хм, — мужчина наморщил лоб, пытаясь вспомнить, — кажется…это в Древнем Египте, если фараон после тридцати лет правления не мог доказать подданным, что он всё ещё в хорошей физической форме, его к восторгу толпы убивали собственные телохранители, и сажали нового правителя на освободившееся место.

— Современные учёные полагают, что со временем цари научились жульничать, прибегая к допингу — иронично заметила Вэй.

— Вот и я как они… — мужчина хитро сверкнул глазами. — Перед тем как выйти сюда, я пропустил пару стаканчиков бренди и прошагал весь путь бодрячком — к удовольствию своих избирателей.

Вэй взглянула на него вопросительно, и собеседник удовлетворил её любопытство:

— Позвольте отрекомендоваться, я здешний мэр, меня зовут Альфонс Шюрер — он произнёс это с заметной одышкой, словно больной сердечник. Градоначальнику было где-то за сорок, во внешности его было что-то носорожье — у него был крупный римский нос и выдвинутая вперёд мощная нижняя челюсть, — столь брутальная фактура в сочетании с маленькими глазками в обрамлении тяжёлых мясистых век, казалось должна говорить о неприятном, грубом и педантичном характере своего обладателя. Но в данном случае внешность как будто не совсем соответствовала содержанию. Игривая живость на грани чудачества похоже была важной частью натуры мистера Шюрера. В кладбищенскую грязь этот оригинал влез прямо в белоснежных гетрах поверх блестящих ботинок и в костюме от хорошего портного.

— Я Скарлетт Вэй — в свою очередь представилась американка. — Я в вашем городе с мужем, он писатель.

— Да, да я слышал о вас, и читал книги мистера Флетчера — заверил местный «Навуходоносор», после чего бросил взгляд на констебля:

— Мистер Север, вы не станете возражать, если наша гостья поприсутствует тут с нами? Её супругу, знаменитому литератору, может пригодиться эта история в качестве творческого материала.

Констебль пожал плечами и что-то буркнул себе под нос. Скарлетт неторопливо осмотрелась: вокруг настоящий лес из памятников, надгробий и каменных крестов, но перед склепом влиятельнейшего в этих местах семейства была оставлена небольшая площадка свободного пространства, на которой они находились. Труп смотрителя лежал в нескольких метрах от входа в гробницу. Он был накрыт с головой куском дерюги. Из-под покрывала выглядывали только ноги в желтовато-коричневых рабочих брюках и тяжёлых сапогах, и кисть руки со скрюченными заскорузлыми пальцами. Что ж, обычная рука работяги, привычного к грубому физическому труду.

Пока Скарлетт осматривалась, симпатяжка-мэр продолжал кокетливо болтать с ней:

— Для нас это честь, ведь обычно люди вашего круга путешествуют через туристические агентства, а наш тихий городок располагается в стороне от популярных маршрутов. Хотя поверьте и у нас тут есть что посмотреть, — не хуже античных руин и прочих знаменитых древностей.

— В самом деле? — вежливо улыбнулась Вэй, и озадаченно повернула голову, прислушиваясь: ещё по пути сюда она обратила внимание на заунывный собачий вой где-то поблизости.

Затем она подошла ближе и заглянула в приоткрытую дверь склепа. Оттуда из мрака на неё повеяло тленом и сыростью, сразу отбив охоту соваться. Отступив, Скалли повернулась к скрытому под покрывалом покойнику.

— Что вас интересует, миссис Вэй? — любезно осведомился мэр. — Спрашивайте! Уверен, что наш бравый констебль охотно даст вам все необходимые пояснения.

В это время полицейский слишком громко шепнул на ухо своему шефу: «Эта дамочка, она настоящая торпеда! Суёт везде свой длинный нос. Она же настоящая ведьма, взгляните на её глаза змеиного цвета!».

— Ну-ну констебль, — мэр похлопал полицейского по плечу и смущённо покосился на даму, которая могла что-то услышать. — Будем же тактичны…

— Но тайна следствия, сэр! — растерянно вытаращил на начальство свои оловянные глаза конопатый страж порядка.

— Нам нечего скрывать, — благодушно успокоил его Альфонс Шюрер. — Ведь наша полиция работает на высоком профессиональном уровне, что, кстати, подтвердил недавно посетивший наш город старший инспектор Скотланд-Ярда — Речь мэра звучала так, будто он давал пресс-конференцию: — Пусть все знают, что городские власти лично контролируют ход расследования, — тут Шюрер подмигнул фотографу, тот встрепенулся, понимающе закивал и стал разворачивать свою камеру в их сторону. Носорогоподобный чиновник приосанился и в картинном жесте вытянул руку в сторону трупа, будто указывая полицейскому, что тому следует делать. Снимок должен был выйти впечатляющим, и наверняка предназначался для местной прессы…

Желая развлечь Вэй, мэр повторил ей историю про нетленного младенца в гробу, о которой ему уже доложили, снабдив рассказ ироничным комментарием: — Настоятель нашей церкви преподобный Джонс наверняка не упустит шанса на ближайшей проповеди объявить это чудом: «Аллилуйя! Возликуем же, братья мои! Господь дал нам знак, что слышит наши молитвы…», — добродушно спародировал священника мэр, давая понять, что лично он предпочитает смотреть на мир материалистически: — Только я вам скажу, что виновница сего удивительного события наша старая, добрая английская сырость. Благодаря здешней болотистой почве, в наших краях сложились идеальные условия для сохранности всего и вся. Сама природа консервирует кости и ткани. Любые артефакты. Раздолье для археологов! И туристов… Даже погрёбённая под слоём земли бумага не гниёт! Загляните в наш местный музей, миссис Вэй, и поймёте, что у нас тут отнюдь не захолустье. Конечно, мумий из Египта вы там не увидите, но и у нас есть, чем удивить.

— Поразительно! Какая удивительная почва, — восхитилась Скарлет, и с женской непосредственностью поинтересовалась: — Но я полагала, что гроб находился в склепе, а не в земле?

Мэр озадаченно замолчал, не зная, что ответить, и выразительно взглянул на полицейского:

— И в самом деле, Пит? Тут какая-то несуразность. Почему вы доложили мне, что гроб пришлось доставать на поверхность? Разве маленький покойник не находился в одной погребальной камере с другими Ланарками?

— Я потом вам всё объясню — пообещал полисмен, и сердито кольнул глазами въедливую иностранку. Скарлетт улыбнулась в ответ, и как ни в чём ни бывало поинтересовалась:

— А какие-нибудь улики уже имеются?

Мэр велел показать им саблю, найденную в склепе. По его словам, она принадлежала сторожу. Констебль послушно поплёлся исполнять приказ, расстроено бормоча: — Не понимаю с чего бабам лезть в полицейские дела.

— Это ведь не ржавчина? — Скарлетт указала пальцем на бурые пятна на старом клинке.

— Что вы на это скажите, констебль? — строго осведомился мэр, исподволь с интересом поглядывая на симпатичную туристку. И сам же ответил, не дав полицейскому и рта раскрыть: — Похоже на кровь… Хм, выходит сторож ранил злодея? — Шюрер снова повернулся к полицейскому: — У вас уже есть картина преступления, Пит? А может, вы уже имеете на прицеле предполагаемого убийцу? — мэр буквально забрасывал рыжего служаку вопросами. Но констебль лишь развёл руками и сообщил, что дело запутанное и говорить что-то определённое ещё рано.

— Ничего, Север, уверен, что вы быстро его распутаете. Вы ведь сами сказали мне, что полагаете преступление свежим, и если взяться за него по горячим следам… Я сам считаю, что необходимо срочно организовать поиски! Ведь убийца может быть ранен.

Полицейский угрюмо взглянул на постороннюю дамочку и сказал:

— Насчёт сроков, господин мэр, я лишь высказал предположение, ведь я не специалист, а доктор нынче прийти не смог… — Констебль пояснил, что собака сторожа своим воем привлекла внимание людей.

— Когда я пришёл, она сидела у входа в склеп и скулила. Свидетели утверждают, что услышали пса под утро. От этого я пока и отталкиваюсь.

Тут неподалёку появился худощавый молодой верзила в брюках «гольф», длинных толстых вязанных гетрах, а также в коричневых ботинках на высокой шнуровке и толстой подошве. Вообще вид его обескураживал: из квадратного полупальто-френча с широченными плечами и большими накладными карманами на груди и боках торчала обмотанная вязанным грубым шарфом худая шея с маленькой головой, увенчанной внушительных размеров клетчатой кепкой. Головной убор был столь огромен, что держался в основном на оттопыренных ушах этого чуда. Венчало это стилистическое безумие «декоративная» трубка в уголке его рта, явно не знавшая огня.

— Прошу прощения джентльмены, — произнёс юноша немного застенчиво, вспыхнув красными пятнами на нежных щеках; затем он обратился персонально к мэру: — Меня послал отец, он сказал, что вы знаете…

— Ах, да-да! — Мэр хлопнул себя по лбу и протянул парню руку для пожатия: — Здравствуйте, Шон! Всё, пора меня на свалку! Завтра же подаю в отставку. — Шюрер повернулся к полицейскому и фотографу: — Господа, удовлетворим просьбу газетчиков снять покойника в анфас? Не помню, но кажется, при жизни бедняга Олдж ни разу не фотографировался. Пусть хоть напоследок поработает для прессы. Так сказать, оставит потомкам на память свой портрет в траурной рамке. А вы, констебль, расскажите, пожалуйста, в подробностях корреспонденту о ходе следствия.

Фотограф вопросительно взглянул на полицейского, но тот отчего-то замялся.

— Что такое, Пит? — городской голова недоумённо повысил голос.

Полицейский оглянулся на труп и развёл руками. Мэр недовольно выдвинул вперёд нижнюю челюсть с отвислой губой, отчего профиль его принял совсем карикатурный вид.

— Вы слышали мою просьбу?

— Да, сэр. Но, к сожалению, там нечего оставлять — загадочно произнёс констебль, но мэр его не понял и коротко махнул рукой, мол, выполняйте распоряжение!

Полицейский подошёл, нагнулся к убитому сторожу и поднял покрывало. Оказалось, что покойник лежит на животе, уткнувшись лицом в землю. Констебль ухватил его под мышки и приподнял. При переворачивании мелькнул белый костяк обнажившегося оскала черепа, голова мертвеца будто отделилась от тела и немного прокатилась по земле, оказалось, она держится лишь на лоскуте кожи с шеи. У несчастного было вырвано «с мясом» лицо и почти оторвана голова! Такого никто не ожидал. Молодой репортёр, пошатываясь на ватных ногах, побрёл за соседние могилы, там его вырвало. Мэр Шюрер побледнел и отвёл взгляд.

— Прошу прощения, сэр, но я хотел вас предупредить, — в своё оправдание сказал ему констебль и в ответ неожиданно услышал:

— У вас есть виски, Пит?

— Я на службе, сэр.

— Напрасно — кисло вздохнул «носорог»; он поёжился и, стараясь случайно снова не взглянуть на ужасного мертвеца, спросил: — Как думаете, Пит, какой дьявол это сделал?

— Пока не знаю, сэр, но я жду Гуго Дегриля, чтобы организовать преследование.

Мэр одобрительно кивнул: — Эта работёнка как раз для «Бульдога» Гуго и его ищеек. — Тут градоначальник вспомнил, что в ратуше его ждут неотложные дела: — Вас проводить миссис Вэй? — повернулся он к Скарлетт.

— Благодарю, но я хотела бы ещё немного тут осмотреться.

Мэр лишь развёл руками:

— Как пожелаете… Всё же вы удивительная женщина! Что касается меня, то боюсь сегодня я лягу голодный, ибо вряд ли смогу что-то съесть после такого зрелища. — С печальным видом он отвесил прощальный поклон и поспешил скорее покинуть жутковатое место, по пути прихватив с собой репортёра.

После ухода начальства констебль демонстративно повернулся к назойливой американке спиной и стал о чём-то разговаривать с фотографом. Ну и пускай эти двое её игнорируют! Стоит ли расстраиваться из-за того, что у кого-то проблемы с хорошими манерами. «Надо тоже показать им зад — решила Вэй. — Пусть себе сторожат свой драгоценный труп!», и небрежной походкой направилась куда глаза глядят…

…Скарлетт неспешно прогуливалась между могил. Хотя слово «прогуливалась» тут можно было применить с некоторой натяжкой из-за грязи, которой становилось только больше в стороне от самых богатых и аристократических усыпальниц. Тем не Вэй менее по своему обыкновению не искала лёгких путей и продолжала продвигаться в противоположную от кладбищенских ворот строну, пока её праздный взгляд случайно наткнулся на отпечаток мужской обуви. Дорожка тут поднималась в горку, поэтому, если вчера тут и проходили обычные посетители, то следы их пребывания должно было смыть потоками ночного дождя. Сегодняшним зевакам тоже как будто не имело смысла забредать так далеко вглубь погоста — в самую грязь. Значит, след мог быть оставлен этой ночью, уже после того как дождь закончился, то есть где-то после полуночи.

Вэй оглянулась: высокие надгробия скрывали её от полицейского и фотографа. «Может позвать их?» — заколебалась молодая женщина, и снова взглянула на свою находку: носки вдавленных в жижу отпечатков мужских сапог были направлены от места убийства — если здесь действительно прошёл преступник, то преследовать его в одиночку было безумием. Но с другой стороны, с какой стати она должна делиться своей находкой?! Вряд ли красномордый коп ей даже спасибо скажет. Вероятнее всего заявит, что не женское это дело, и попросит не мешаться под ногами. Нет, это её успех и она воспользуется своим правом первооткрывателя.

…В одном месте отпечаток ноги примыкал почти вплотную к массивному надгробию из светлого камня. Острый глаз сыщицы-любительницы заметил на его щербатой поверхности несколько пятнышек бурого цвета. «Умница!» — похвалила себя Вэй, и с этого места стала целенаправленно высматривать такие «попутные» следы, и находила их всё чаще. Кровь могла стекать, например, по руке ходока — по правой его руке — оставляя на камне, траве, стволах деревьев крохотные пятнышки от отдельных капель, и даже целые лужицы.

Если хоть немного умеешь «читать» такие вещи, то перед тобой словно раскрытая книга. По разлёту капель и их кучности можно многое понять. Например то, что при ходьбе неизвестный не придерживал повреждённую руку, а свободно размахивал ею. Вероятно, был настолько возбуждён и так спешил, что не замечал боли — кровь брызгала из раны, разлетаясь каплями на несколько метров. Иногда он зачем-то останавливался, возможно, чтобы оглядеться. В таких местах кровь скапливалась в лужицы…

Но вскоре после того, как Вэй выбралась за границы кладбища, кровавые следы вдруг исчезли. Видимо, где-то здесь преследуемый ею человек перевязался.

Кое-где над землёй ещё плавали обрывки тумана, на траве и кустах осели бусинки воды — росы или вчерашнего дождя: скрытое за облаками солнце не могло осушить их своими лучами. Но в одном месте в густой растительности образовался достаточно широкий коридор без росы, вероятно здесь и прошёл человек…

Вэй переживала одновременно страх и приятное волнение. И второе чувство брало вверх над первым. Опасность бодрила, голова шла кругом, будто в лёгком опьянении. Она сегодня молодец — обнаружила след раньше полицейских! Видимо, есть в ней талант, и кураж тоже есть. Сыщик, как охотничья собака, должен обладать верхним чутьём. Бывает, что ещё нет никакой серьёзной информации, чтобы за что-то зацепиться, но ты уже интуитивно чуешь в каком направлении нужно искать. В тебе появляется азарт, ты готов идти хоть к чёрту на рога, рисковать собой, лишь бы не потерять этот едва наметившийся след.

Скарлетт была настолько заворожена таинственными обстоятельствами дела, охвачена таким охотничьим азартом, что просто не могла остановиться. «Ещё немного, хотя бы вон до того дерева, а там я остановлюсь, — обманывала она себя. — Глупо трусить, когда тебе так везёт… — и вдруг опомнилась: — Постой, а ведь похоже именно в той стороне, за этим лесом располагается поместье графа!».

Однако сделанное открытие лишь подхлестнуло преследовательницу, заставило прибавить шагу и совсем забыть про осторожность. Через десяток шагов каблучок её правого ботика провалился в какую-то ямку, нога подвернулась, что-то громко треснуло…

К счастью, сломался всего лишь каблук. Неприятность произошла у самого леса. Скарлетт присела на поваленное дерево и занялась ботинком. Каблук почти оторвался от подошвы и висел всего на двух гвоздиках. Если бы она знала, что прогулка затянется и превратиться в бег по пересечённой местности, то конечно надела бы более прочную и практичную обувь на плоском ходу. Впрочем, что толку теперь сожалеть об этом, надо скорее что-то придумать.

Пока Вэй занималась ремонтом, послышался лай собак — со стороны кладбища приближалось вызванное полицейским подкрепление. Людей она пока не могла видеть из-за густого кустарника, зато прекрасно слышала громкие голоса. Охотники говорили о здешнем докторе, который накануне подвергся нападению в лесу и вернулся перепуганный в перепачканной и разорванной одежде. Профессионалов удивлял благополучный финал истории:

— …Тем более странно, что Йейтс уцелел. Кто бы на него не напал, бежать от зверя абсолютно бесполезно, всё равно догонит.

— Просто наш док — везунчик.

— Лично я в такое везение не верю, — возразил скептик. — Доктор утверждает, что стрелял в нападавшего практически в упор, а тот снова ожил, — как ни в чём ни бывало. По-моему, сказки всё это.

— Нет, не похоже, что Эдмунд врёт. Не такой доктор человек.

— Он и не врёт — густо и властно пробасил охотник, который явно пользовался большим авторитетом у товарищей, потому что с ним не пытались спорить. — Вы же видели, как вначале док языком не мог ворочать, будто онемел от страха. Сами ведь знаете, что с перепугу даже хороший стрелок может промазать по цели и с пяти шагов… К тому же вспомните вчерашний случай с аптекарем, разве оба эти нападения не имеют нечто общее?

Ловко орудуя найденным на земле камнем, Вэй за несколько ударов забила каблук на место, надела сапожок и попыталась подняться. Грянул выстрел. Скарлетт спасло чудо — злополучный каблук снова подвернулся, и пуля свистнула над самым ухом женщины, когда она уже падала, сбив с неё шляпку…

Сразу после выстрела наступило странное состояние, будто поменялось восприятие окружающего мира. А тишина какая звенящая! И на её фоне каждый шорох воспринимался удивительно отчётливо. Ощущение себя целой и невредимой тоже было сродни чуду.

Первыми появились собаки, которые недоумённо обнюхали Скарлетт, покрутились вокруг и убежали. Вэй продолжала лежать с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Шаги быстро приближались — к ней бежали. Кто-то воскликнул:

— Проклятье, Даг! Ты убил не того! Уложил наповал — а-аме-ери-ика-анку!

Скарлетт открыла глаза, её обступили суровые мужчины, увешанные амуницией и оружием. Дегриль выдохнул с облегчением и подивился сам себе, ибо впервые промазал со столь близкого расстояния:

— Ты сам себя слазил, Даг, своей последней своей фразой, — с усмешкой сказал ему один из товарищей.

— А ведь верно! — довольно хохотнул вожак охотников. — Вот удача то! Как вы себя чувствуете, леди? — От его мощной фигуры веяло не просто мужской, а именно охотничьей хваткой. Мужчина-охотник — уходящий персонаж современной цивилизации, и тем казался особенно привлекательным для женского глаза.

Дегриль помог Вэй подняться, после чего поднял с земли дамскую шляпку. Пуля проделала в ней дыру довольно внушительных размеров. Дегриль просунул в отверстие свой толстый указательный палец и удручённо покачал головой, на его квадратном бульдожьем лице появилось что-то отдалённо напоминающее смущение. Почесав себя по мощному затылку, он вернул шляпку владелице.

— Прошу прощения, леди. Могу лишь предложить коньяк в качестве компенсации.

Вэй с удовольствием сделала несколько глотков из протянутой фляги. В это время главный здешний пират-браконьер с косичкой и серьгой в ухе не спускал с ней глаз:

— Не сочтите меня бестактным, леди, но что вы тут делаете — одна в лесу?

— Дамочка сама виновата, — назидательным тоном объявил подошедший констебль Север. Он мгновенно оценил обстановку, от его цепкого взглядя не укрылась дырка в шляпке и дымящийся ствол ружья под мышкой у Дегриля. — Не нужно заниматься самодеятельностью! Нечего в юбке лезть в мужские дела.

— Вы что же, намеренно шли по следу? — не поверил охотник, его выпуклые глаза ещё больше выкатились из орбит от удивления. Затем он переглянулся со своими соратниками, и было видно, что бывалые мужики никак не ожидали такой отваги у хрупкой на вид барышни. Дегриль повернулся к полицейскому:

— Извини меня, конечно, старина Пит, но ты редкостный грубиян, как я погляжу. Разве так можно с дамами! И пускай на леди юбка, а не брюки, но что касается храбрости, она даст пятьсот очков форы многим в штанах.

— Не вижу проблем, джентльмены, в следующий раз я надену брюки — пообещала Вэй.

— Вот видишь, Пит, — добродушно усмехнулся Дегриль. Глаза у него оказались ослепительно-синие и весёлые. Он снова с ухмылочкой на губах взглянул на полицейского:

— Ты просто старый сухарь, Пит, а мне и моим парням «Миссис Америка» по душе.

Удивительно, но этот огромный и свирепый с виду дикарь умел быть очень обаятельным, даже его некрасивый нос картошкой стал казаться Вэй очаровательным. На радостях Дегриль стал травить новой знакомой свои охотничьи байки. Скарлетт просто заслушалась его и перестала обращать внимание на лающих неподалёку собак — часть охотников между тем отправились дальше вглубь леса.

Обратно в реальность её вернула какая-то тревожная суета неподалёку: оживлённо разговаривали пятеро стрелков. Отчего-то на душе снова стало тревожно. От группы отделился человек. Его грубо вытесанное лицо с тяжёлыми надбровными дугами и глубоко запрятанными под ними колючими глазами почти ничего не выражало, однако он то и дело перекладывал двустволку из одной руки в другую и затравленно озирался по сторонам.

— В чём дело, Болт? — спросил его Дегриль.

— Мы прошли по следу примерно восемьдесят ярдов и обнаружили след крупного волка… На краю болота… Он ведёт вглубь трясины.

— А человеческий след? — не понял Дегриль. — Куда он подевался?

— Я же сказал, он обернулся волком! — неожиданно истерично воскликнул обладатель брутальной внешности. — Ты бы посмотрел на наших собак, Даг: они жмутся к ногам и поскуливают, словно перепуганные суки.

— Хорошо, Болт, я тебя понял — Дегриль похлопал стрелка по мощному плечу. — Мы возвращаемся.

— А почему вы не хотите обойти болото? — удивилась Скарлетт.

Охотники переглянулись, и один из них с седыми усами хмуро произнёс, не глядя на женщину:

— Там начинается территория Зверя. Чтобы соваться к нему, нам потребуются другие собаки и другие пули.

На улице по пути в гостиницу Скарлет заметила знакомый силуэт журналиста с кладбища. Его нелепая фигура не могла не броситься в глаза: длинный, словно жердь, сутулый, он вопросительным знаком маячил впереди: голова и плечи уныло опущены — весь нескладный, печальный. Рядом к стене прислонён велосипед.

Вэй только что рассталась с охотниками. Правда, любезный Дегриль звал новую знакомую в их «логово» — так члены местного стрелкового клуба именовали пивную, место своих сборищ, — но Скарлетт вежливо отказалась. На сегодня приключений довольно! Вэй даже не стала говорить о проблеме со сломанным каблуком. Зачем портить впечатление о себе? Ведь храбрые стрелки безоговорочно приняли «крутую леди» в свой круг, и в перспективе это знакомство могло ей ещё пригодиться. Так что сама как-нибудь справиться. По пути она уже несколько раз останавливалась, чтобы приколотить каблук на место…

Лопоухое недоразумение в клетчатой кепке не решился сразу подойти к американке и увязался за ней следом, держась на почтительном расстоянии. Вэй это позабавило: «Интересно, и долго меня будет сопровождать этот эскорт?». Столь робкий репортёр попадался ей впервые. Скарлетт не оглядывалась, но украдкой ловила в витринах отражение унылого велосипедиста, слышала позади шорох шин.

Однако ковылять до гостиницы было ещё далековато, а совсем разболтавшийся каблук грозил как минимум вывихом голеностопа. Наконец, Скарлетт остановилась и повернулась к провожатому. Под её вопросительным взглядом юноша застенчиво опустил глаза.

— Молодой человек, я не кусаюсь и вам незачем держаться от меня на безопасной дистанции. Подходите, не бойтесь!

Парень смущённо пробормотал: — С чего вы взяли, что я боюсь, и вообще я просто шёл по улице. — Тем не менее, застенчивый верзила приблизился.

— Вас ведь зовут Шон? А я Скарлетт — Вэй приветливо протянула ему руку. — Вы ведь служите в здешней газете, верно?

Парень кивнул. Вэй отметила, что у него добрые глаза.

— Хотите получить у меня информацию?

Репортёр снова кивнул и густо покраснел. Ему явно было неловко за своё малодушие там на кладбище при виде изуродованного трупа. Но Вэй ничем не показала своего превосходства или иронии.

— Что ж, буду рада поделиться с коллегой, но в обмен вы подвезёте меня до гостиницы.

Журналист обрадовано предложил Вэй свой велосипед, а сам пошёл рядом. Скарлетт без утайки выложила ему всё, что случилось с ней на кладбище и в лесу. Она держалась настолько просто и открыто, демонстрируя искреннюю симпатию, что застенчивый собеседник доверчиво признался ей:

— Меня считают бледной тенью моего отца, главного редактора здешней газеты.

— А что мешает вам поверить в себя?

В ответ на её недоумение парень вздохнул:

— Не всем же так повезло, как этому лётчику?

— Вы о ком? Ах, об этом авиаторе — женихе Анны.

— Он ненамного старше меня, но успел на войну! — завистливо пояснил репортёр. — Там он видел смерть, возможно, ему самому приходилось убивать. Их называют «потерянным поколением». Но, по-моему, это как раз мы потерянное поколение. Потому что они, в отличие от нас, — способны на всё…

«Способны на всё» — задумчиво повторила Вэй, уже после того, как рассталась с репортёром. Она уже приближалась к своей гостинице. На этой же улице располагалось кафе, возле которого стоял автомобиль. Какой-то мужчина с трогательной заботливостью вынес из машины на руках нарядно одетую девочку. Вначале Скарлетт даже отчего-то приняла её за большую фарфоровую куклу. Но затем мужчина осторожно поставил ребёнка на землю, наклонился и что-то ласковое сказал ей, после чего взял за руку и повёл к дверям кафе.

Скарлетт залюбовалась проявлением столь трогательной отцовской нежности и провожала умилённым взглядом парочку. Они с Арчи тоже мечтали о девочке, поэтому ей стало даже немного завидно. Кто этот счастливец? Мужчина мог быть англичанином или немцем, французом или даже её соотечественником, шляпа на его голове точно была американской. Он был обычного телосложения, среднего роста, и не обратил бы на себя внимания, если бы не держал за руку чудное создание.

Вэй подошла ближе, пара уже входила в кафе, в последний момент девочка что-то почувствовала и обернулась. Вэй испытала чувство близкое к шоку! Она вдруг увидела глаза взрослой женщины на совершенно кукольном личике! От неожиданности Скарлетт опешила, она вопросительно подняла глаза на мужчину и наткнулась на тяжёлый обжигающий взгляд Мефистофеля. Бросился в глаза красный след наискосок мужского лица, оставленный плетью, либо жокейским хлыстом.

День только начался, а снова пришли тревожные вести: одна из сестёр погибшей Анны исчезла, и уже второй человек за неделю подвергся нападению в лесу. Пропавшей девушкой оказалась Флора.

Скарлетт удалось выяснить, что средняя дочь хозяина Ланарк-Грэй-Холла исчезла прямо из своей спальни. Утром Флора не вышла к завтраку, графа в этот момент дома не оказалось, и дворецкий послал служанку — узнать не заболела ли молодая леди. Но на стук никто не отозвался. Пришлось вызывать слесаря и ломать дверь. Комната оказалась пуста, а окно открыто. В отсутствии графа дворецкий сам организовал поиски молодой хозяйки, но след оборвался на краю трясины…

Что касается второго инцидента, то он произошёл накануне вечером с местным аптекарем в двух с половиной милях от графского «Замка». Ситуация развивалась примерно по тому же сценарию, что и в истории с доктором Эдмундом Йейтсом. И, как и в случае с доктором, жертве снова каким-то чудом удалось избежать верной гибели. А произошло вот что: аптекарь Саксон Бартон удил рыбу на берегу реки, неподалёку от фермы. Ему везло — к семи часам Бартон наловил почти полное ведро форели. И всё никак не решался сворачивать удочки, — даже несмотря на предвестники непогоды, — ибо клёв был просто сумасшедший. Уже в темноте при раскатах грома и всполохах молний на горизонте он торопливо возвращался к ферме, где оставил мотоцикл; спеша, чтобы не быть застигнутым грозой в пути. Тропинка шла по достаточно высокому берегу вдоль редкого лесочка. Лес затих перед надвигающейся бурей.

Внезапно аптекарю почудились чьё-то присутствие за спиной. Но прежде чем Бартон успел оглянуться, какая-то сила налетела на него и сбросила с обрыва в реку. Место там оказалось достаточно глубокое, так что рыбак с головой ушёл под воду.

Вынырнув, Бартон увидел над собой на обрыве тень, как будто там стоял человек. Течение подхватило аптекаря и понесло. На какое-то время он потерял силуэт из виду.

Вода уже была холодной, а намокшая одежда тяжёлым грузом тянула аптекаря под воду, у толстяка начало сводить судорогой руки и ноги. В отчаянии бедняга стал звать на помощь, надеясь, что его услышат на ферме. Одновременно мужчина напрягал все силы, пытаясь выбраться из стремнины и добраться до мелководья, как вдруг заметил в свете выглянувшей из-за облаков луны огромного волка, который неспешно трусил параллельно с ним по берегу. В ужасе аптекарь поплыл прочь, больше не обращая внимания на судороги в мышцах и ужасную боль от ледяной воды. Лучше утонуть, чем быть заживо съеденным! Бартон отчётливо запомнил, как стал захлёбываться, вокруг сомкнулась абсолютная тьма и безмолвие. Это напоминало погружение в водную могилу. Поэтому он очень удивился, когда кто-то схватил его и поволок. Краем меркнущего сознания фармацевт решил, что это зверь: он всё-таки добрался до добычи, и тащит к суше, чтобы разорвать там и съесть. Однако сил сопротивляться уже не осталось, всё происходило уже как бы и не с ним…

На какое-то время он видимо отключился, а когда сознание снова стало возвращаться, Бартон почувствовал, как его откачивают. Затем чьи-то сильные руки помогли ему подняться, стали вливать спиртное в горло. Оказалось, это местные охотники, которых привёл фермер. Крестьянин услышал истошные вопли с реки, но сам в такой час выходить из дому не решился. Однако вызвал по телефону помощь. Вместе с подъехавшими стрелками они обнаружили на отмели «тушу» несчастного аптекаря, в котором едва теплилась жизнь. Когда «утопленник» немного очухался, охотники стали расспрашивать его о том, что произошло. А он невнятно бормотал какую-то чушь про злого духа леса, возникшего перед ним на берегу.

— Злой дух? Дерьмо! В этом лесу мы хозяева! — хрипло на всю округу рявкнул Гуго Дегриль, оглядывая своих парней. — Ребята! Наверняка взбесившийся волчара где-то неподалёку. Замочим его и получим шестьсот фунтов награды, которую пообещал граф. Устроим славную пирушку и пропьём эти шальные деньги!

Дегриль был опытный следопыт и не сомневался, что даже в ночном лесу сумеет отыскать зверя по отпечаткам его лап. Но его верные соратники неожиданно спасовали.

— Нет, Даг, можешь идти один, а мы возвращаемся, — сказали они. — Ты уж извини нас, прежде мы никогда не отказывались следовать за тобой. Только теперь особый случай. Ночь и полная луна не лучшее время для твоей затеи. Можешь требовать чего угодно, но не настаивай, пожалуйста.

Дегриль только скрипнул зубами с досады. Он был в группе единственным, кого трудно было чем-то испугать. На фронте ему пришлось быть снайпером и ничего страшнее с ним уже не могло произойти. Были вещи, о которых ветерану хотелось бы забыть. Однажды он сутки провёл…в туше дохлой лошади, карауля ценный трофей. Разведке стало известно, что в передовых немецких окопах должен появиться очень высокий неприятельский чин и Дегриля послали подстрелить фрицевского генерала. Выбравшись ночью на нейтральную полосу, он, словно большой могильный червь, заполз в брюхо падшей кобылы. За несколько предшествующих дней вражеские наблюдатели успели привыкнуть к лошадиному трупу, так что это была идеальная позиция, хотя и не слишком комфортная.

С рассветом попировать дохлятиной как обычно слетелись падальщики, но до поры Дегриль просто не обращал внимания на их жадную крикливую возню. Пока вороньё находилось снаружи каркаса из рёбер с натянутой на них шкурой и остатками мяса, можно было не беспокоиться.

К полудню солнце стало припекать так сильно, что туша раздулась и находиться внутри стало почти невыносимо. Чтобы не задохнуться, приходилось периодически натягивать противогаз, но всё время сидеть в нём было нельзя, ибо наблюдать за вражеским передним краем через запотевающие окуляры прорезиненной маски было неудобно. Потом немцы что-то заметили… Чтобы сбить с толку вражеских наблюдателей и выиграть ещё драгоценные полчаса, пришлось позволить воронью клевать собственную спину…

Так что он прошёл через адское пламя и оно закалило его душу и тело. Ноющие от сырости раны и чрезмерный риск никогда не были ему помехой — он был настоящим мужчиной, не боящимся боли и даже самой смерти, в отличие от этих бюргеров для которых охота лишь развлечение.

— Хорошо, отложим! — процедил сквозь зубы Дегриль. — Но за это я получу главный приз. — Он улыбнулся мысли о том, как украсит стену своего дома шкурой огромного волка и положит в карман крупный денежный куш.

В традиционное время послеобеденного чаепития к хозяйке гостиницы заглянула гостья. Это была рослая девица с крупным телом, толстым лоснящимся лицом и большими красными руками. Девица была напрочь лишена обаяния и безвкусно одета, хотя и недёшево. Хозяйка гостиницы отрекомендовала американке свою гостью как Луизу.

Вэй тоже была приглашена на уютные посиделки. Хозяйка церемонно разливала чай по ярким чашкам, стол был красиво сервирован, ибо файф-о-клок целая церемония, в которой важна любая мелочь. Девица с удовольствием угощалась печеньем домашней выпечки, тёплыми тостами с джемом; при этом она часто смеялась по любому поводу и без оного, выставляя напоказ крупные некрасивые зубы, а смех её больше напоминал ржание. Вообще, в её крупной фигуре было много от сильной здоровой лошади. Вначале Вэй даже пожалела некрасивую молодку, подумав, что вряд ли среди местных мужчин найдутся охотники приударить за «кобылой». Но она ошиблась, среди здешних мужчин хватало поклонников рубенсовских форм «плюс сайз». Так что рослая толстуха отнюдь не была обделена вниманием кавалеров. Не стесняясь чужой ей женщины, Луиза открыто хвалилась, что пользуется большим успехом у парней и у зрелых, и регулярно принимает подарки от женатого мужчины.

Хозяйка гостиницы мягко попеняла молодой приятельнице, что у этого ходока на попечении большая семья, и к тому же у его жены артрит и диабет. На это Луиза пожала мясистыми дебелыми плечами и невозмутимо заявила:

— Из-за своих хворей, она не пускает мужа к себе в постель, а ему это нужно. Ведь Пит ещё не такой старый.

Демонстрируя пухлую руку с золотой браслеткой, Луиза рассуждала, что женатые и немолодые мужчины хоть и не такие живчики в постели, как парни её возраста, зато более щедрые: — А вообще я могу получить любого.

Похоже, ума за ней не водилось. Только самомнение и жир. И всё же Вэй с большим вниманием слушала, что она говорит. Ведь Луиза действительно состояла в близком знакомстве со многими здешними мужчинами, в том числе с местным полицейским. От констебля молодая любовница узнавала много таких подробностей его работы, о которых посторонним знать не следовало. Например, оказалось, что мёртвое тело старшей дочери сэра Уильяма первым нашёл вовсе не пастух, как было объявлено, а двадцатилетний сынок здешнего налогового чиновника.

Следом выяснилась ещё более поразительная деталь: под голову погибшей Анны был подложен красивый шёлковый шарф. Отпрыск налоговика вначале пытался присвоить ценный трофей. По закону, за такое мародёрство великовозрастному оболтусу грозило серьёзное наказание. Но его отец поспешил сдать находку в полицию. Видимо, папаша также отблагодарил констебля за снисхождение к сыну, потому что имя блатного воришки исчезло из протокола, а вместо него там появился пастух…

Но дальше ещё хлеще!

— Пит обещал подарить шарфик мне — похвасталась Луиза.

Что ж, местный констебль всё меньше казался Скарлетт классическим английским «бобби», то есть верным присяге, кристально честным и безупречным в делах службы. Скорее наоборот — он с удивительной лёгкостью подстраивал интересы службы под личные.

— Не мели чепуху, Луиза! — попыталась вразумить подружку хозяйка. — Твой констебль не имеет право делать такие подарки. Насколько я понимаю, это же вещественное доказательство.

Но Луиза упорно продолжала утверждать, что получит шарф в подарок, она даже пообещала в качестве доказательства своих слов скоро прийти в обнове.

Когда Луиза ушла, хозяйка гостиницы, словно в оправдание пояснила, что время от времени приглашает физически крепкую помощницу, чтобы та помогла ей по хозяйству. Это дешевле, чем держать на жалованье постоянную прислугу. Так делали бы многие, — ведь Луиза — физически крепкая и выносливая девушка, и на все руки мастерица, — если бы местные женщины не опасались впускать к себе в дом охочую до мужского внимания особу. Угадав вопрос, который вертится на языке постоялицы, хозяйка добавила, что лично она за своего мужа спокойна. Если даже Луиза попытается завести с ним шашни, что ж, она страдать по этому поводу не станет. Тут хозяйка хитро взглянула на Вэй:

— Кажется, Луиза положила глаз на вашего мужа. Хотя куда ей! Он ведь у вас такой джентльмен! — при этих словах пожилая леди кокетливо поправила причёску.

Вэй улыбнулась. В наружности Арчи многое находилось в разительном противоречии с его истинной сутью. Его элегантность, «светскость» могли внушить представление о нём как о человеке, выросшем в тепличных условиях, изнеженном и высокомерном. Но на самом деле он был работник редкого трудолюбия: литератор, журналист, блестящий публицист. Одним словом серьёзный и работяга.

Конечно, он далеко не сразу стал таким. Арчи был тем, кого в Америке принято называть self-made, то есть своими успехами он в первую очередь был обязан только себе. Хотя не обошлось и без невероятного везения. Правда, свалившаяся на него слава и вызванные ею дурные привычки немного испортили его. Но истина такова, что Арчи сумел сделать себя сам из ничего лишь благодаря собственному упорству.

Точно так же могла ввести в заблуждение его барственная внешность. Мягкое пухлое лицо Арчи, большое тело не мешали ему проявлять, когда это было нужно изрядную энергичность, смело включаться в трудную, даже опасную экспедицию, что свидетельствовало о его несокрушимом духе и природной отваге. А главное, Арчи — благородный, порядочный человек, и никогда не опустится до пошлой измены или интрижки за её спиной, — в искренности и честности мужа Вэй была уверена, так что ревность и подозрительность её тоже не мучили.

Но говорить об этом хозяйке Скарлетт не стала, предпочитая роль слушательницы. За это она узнала несколько свежих новостей. А новости действительно были впечатляющие и напоминали военные сводки. В последние часы в связи с нападениями на доктора и аптекаря и исчезновением молодой графини город фактически перешёл на осадное положение. Жители сдавали в кузницу столовое серебро, подсвечники, личные украшения, чтобы перелить в пули. С часу на час ожидалось прибытие профессора из Оксфорда, признанного специалиста по оборотням.

И также, как и в случае с Анной, на поиски исчезнувшей Флоры поднялось чуть ли не всё взрослое население городка. Постоянно прибывали подкрепления и из соседних местечек. Появился даже отряд солдат из воинской части, расположенной в двадцати пяти милях отсюда. Выгрузившись из грузовика, солдаты сразу построились в походную колонну и под командой офицера ушли в сторону леса.

Казалось, что столько людей сумеют обыскать каждый укромный уголок леса, заглянут в каждую ложбинку, проверят каждую подозрительную нору. Но час шёл за часом, а ничто не указывало на то, что пропавшая девушка будет найдена.

И вдруг пришла страшная новость: на болоте обнаружен труп несчастной Флоры. На горожан известие произвело сильнейший эффект. Но если одни почувствовали себя беззащитными перед обнаглевшим злом, то других ярость и страх подтолкнули к «охоте на ведьм».

Перепуганный человек бежал по улице. В отчаянии он колотился в каждую попадающуюся дверь, взывал о великодушии, но нигде ему не открывали. Прохожие шарахались от окровавленного беглеца, словно от прокажённого.

В плохоньком демисезонном пальтишке, наспех накинутом поверх домашней одежды, без шарфа и шапки, беглец был застигнут напавшими на него погромщиками врасплох — первый удар дубинкой он получил возле дверей собственного дома. Его гнали полтора десятка парней и мужчин с палками и железными прутьями в руках. Вслед беглецу летели ругательства и камни. Несколько раз он падал, но поднимался. Его большой живот и короткие кривоватые ноги были плохо приспособлены для бега, зато крупная голова с большой блестящей плешью и нелепо развивающимися по её бокам седыми волосами служила отличной мишенью для метателей. Они целили прямо в лысину, стремясь разбить толстяку его проклятую заумную башку.

Ему мстили за то, что долгие годы он жил отшельником, предпочитая книги обществу людей.

У беглеца было имя Янек Стох, но в городе его чаще звали «Сократом». Он тоже был философом и с высоты своего ума бывало откровенно издевался над ничтожными житейскими заботами и интересами горожан, над их суевериями. Похоже, мудрец презирал большую часть рода человеческого за ограниченность духовных интересов, жадность, обжорство и прочие пороки. Сократ заведовал городским архивом, а в свободное время сидел в своём домике на городской окраине, и чем он там занимался, никто толком не знал. Это был этакий местный Диоген, изгой с переломанным хребтом. По слухам он с утра до ночи читал книги по философии, истории и другим наукам, и тратил на них львиную долю своего скудного жалованья. Чудак был главным покупателем в местном книжном магазинчике и постоянным посетителем городской библиотеки.

Накануне кто-то пустил слух, что видел Сократа, возвращающимся поздно вечером со стороны леса и будто выглядел он лишь наполовину человеком, а наполовину зверем. Другой свидетель, приказчик в лавке булочника, уверял, что ещё раньше, когда однажды Сократ зашёл купить свежей выпечки, якобы, увидал в зеркале, висящем в торговом зале, его подобие, облаченное в шерсть дикого зверя. Этих свидетельств оказалось достаточно, чтобы проклятому чернокнижнику приписали все нападения и убийства последнего времени. Он был странный отшельник, книжный червь. К тому же чужак, сын польского эмигранта, единственный католик в городе, то есть из тех, кого местные протестанты называли «проклятыми папистами». Идеальный козёл отпущения.

В отчаянии Сократ бросился к дверям церкви, одной рукой он зажимал рану на голове, из которой хлестала крови, а другой забарабанил в дверь. Через минуту молодчики с дубинками и цепями настигли его и окружили полукольцом.

— Ну что, проклятый колдун, здесь тебе не поможет твоя книжная наука! — объявили они архивариусу. — Молись своему дьяволу, сейчас мы раскроим тебе череп, потом забьём в твоё поганое сердце кол и закопаем подальше от города! Впрочем, ты можешь вымолить у нас более лёгкую смерть, мы слышали, что настоящему Сократу тоже позволили уйти безболезненно за то, что он покаялся за свои грехи.

Толстяк перестал колотиться в дверь, повернулся к своим мучителям, по очереди посмотрел им в лица, будто стараясь запомнить каждого, и тихо сказал:

— Вы тёмный народ, мне жаль вас. Впрочем, делайте своё дело. Мне не нужно вашей жалости и унижаться я не стану.

Затем Сократ опустился на колени и подставил голову. Разъярённые его презрением молодчики уже занесли над жертвой свои дубинки, когда двери церкви распахнулись и оттуда с возгласом негодования буквально вырвался пастор:

— Остановитесь, несчастные! Во имя Спасителя нашего немедленно опустите оружие!

Призыв возымел некоторое действие и смущённые мстители немного отступили, однако они не были готовы так просто отказаться от своего первоначального намерения:

— Этот человек — оборотень, святой отец. Он растерзал уже трёх человек и не остановится. Позвольте нам защитить наши семьи, наших детей и жён от дьявольского зверя, который коварно скрывается в человеческом обличье.

— Честному христьянину не надлежит руководствоваться суеверными подозрениями.

— Но мы уверены, что он убийца, святой отец.

— Хорошо, — как будто согласился священник, — но сначала предъявите доказательства вины этого человека. Или вы руководствуетесь лишь слухами?

Молодчики озадаченно переглянулись. Воспользовавшись их замешательством, священник помог философу подняться и передал его своему помощнику, велев увести пострадавшего в церковь, перевязать его раны и дать горячего чаю. После чего снова повернулся к вооружённой толпе:

— Итак, я жду доказательств.

Из группы вышел самый взрослый мужик:

— Есть вещи, святой отец, которые не нуждаются в доказательствах. Если бы мы желали обычного суда над этим человеком, мы бы связали его и передали констеблю, но дьявол сумеет вытащить «головастого чёрта» из любой темницы, поможет ему вывернуться на суде. Поэтому отдайте его нам на справедливую расправу. Мы должны оградить город от опасности, пусть даже ценою кровавой жертвы.

— Хорошо, если вам так нужна чья-то жизнь, тогда вы можете принести в жертву своему страху меня, — ответил священник и опустился на колени там, где только что стоял несчастный архивариус. С выражением скорби и душевной муки священник повторил последние слова Христа, который тот произнёс, умирая на кресте:

— «Отче! прости им, ибо не знают, что творят».

Мужиков взяла оторопь, они будто опомнились и уже окончательно опустили оружие. А преподобный Джонс стал с укором говорить им, что дьявол затуманил им разум, если они из своего тёмного страха готовы совершить самый тяжкий грех убийства.

— Вы должны верить в защитительную силу святого креста и божьего слова, а не проливать кровь, — продолжал священник, заворожено слушающим его булочникам, приказчикам и мастеровым. Голос у него был низкий, какой-то суховатый, невыразительный. Не обладая внешним талантом оратора, пастор владел удивительным магнетизмом, умел влиять на людей: — Зло надобно усмирять молитвой, праведными поступками, милосердием, а вы прельстились решить проблему беззаконием. Да ещё готовы на страшный грех человекоубийства. Что это, я вас спрашиваю, как не нарушение божьей заповеди?! Духовное преступление. Я уж не говорю о мирском законе, по которому за такое положена виселица. Чудо, что вы остановились в шаге от пропасти грехопадения. Ступайте, а я помолюсь за ваши души, чтобы Господь не прогневался на вас.

Слова преподобного подействовали странным успокаивающим образом на воспалённые умы погромщиков. С благодарностью и раскаянием каждый из них припал к руке священника, после чего они ушли.

Скарлетт вместе с мужем присоединились к компании знакомых хозяйки, которые собрались в небольшой столовой гостиницы, чтобы вместе ожидать самых последних новостей. Сидели за круглым столом. Уютно позвякивали мельхиоровые ложечки о фарфор, мирно лился рубиновый чай в чашки, — всё это выглядело странным, и диссонансом резало ухо, стоило лишь подумать о том, что сейчас происходит в какой-то паре миль отсюда в лесу… К этому моменту было лишь известно, что заметившие на болоте нечто подозрительно напоминающее мёртвое тело поисковики, не решились самостоятельно пересечь полосу трясины, и послали за помощью.

Хозяйка гостиницы, как это часто с ней бывало, села возле окна в своё любимое кресло с вязальными спицами. Украдкой она бросала быстрый внимательный взгляд поверх очков, то на одного присутствующего в комнате человека, то на другого, будто за вязанием обдумывала что-то. «Вот бы кого иметь в наперсницах по сыщицкому делу! — подумала Вэй. — Мало того, что у неё вся местная женская агентура под рукой, так ещё в случае надобности любого может расспросить, невзирая на ранг. Милую старушку никто не воспримет всерьёз и, следовательно, не станет опасаться, ведь у неё такой располагающий и безобидный вид».

Стало вечереть. Теперь все сидели как на иголках в ожидании нового известия. И всё равно телефонный звонок заставил многих вздрогнуть. Обычно неторопливый и спокойный муж хозяйки бросился снимать трубку. Через пару минут он вернулся, и по его лицу стало понятно, что на этот раз всё обошлось, и можно временно перевести дух. Оказалось, прибывший на болото Дегриль сумел издали рассмотреть в бинокль «труп», и определил, что тревога ложная. То, что обыватели приняли за тело в ночной сорочке, оказалось кустами пожухлой осоки или другой болотной травы, которая стелилась поверх топкой почвы.

Других новостей ждать уже не приходилось, ибо наступала ночь. Самые упорные и отчаянные смельчаки покинули лес одновременно с заходом солнца. В половине десятого хозяева гостиницы проводили гостей, после чего заперли входные двери на мощные запоры и опустили металлические жалюзи на окна. Скарлетт с мужем тоже пожелали хозяевам спокойной ночи и отправились к себе на второй этаж.

Но сюрпризы для них ещё не закончились. В щель между дверью и косяком была вложена записка. Арчи вынул её и, не разворачивая, передал жене:

— Тут написано, что она предназначена тебе.

Послание было от Рональда Болдуина, жениха покойной Анны. Лейтенант-лётчик просил Вэй зайти к нему в комнату для какого-то неотложного разговора. Брутальный красавец хотел что-то обсудить без лишних ушей. Это выглядело настолько интригующе, что Скарлетт и в голову не пришло задаться естественным вопросом: как в этой глуши, где все на виду, может быть истолкован визит замужней дамы в номер к молодому холостяку. Да ещё в столь поздний час!

О чувствах своего мужа, имеющего все основания для ревности, Вэй тоже не вспомнила. А всё потому, что её озадачил почерк автора записки. Скарлетт не могла не обратить внимания на то, что манера написания некоторых букв как будто ей знакома. Она напомнила ей… Да нет, не может этого быть, ерунда какая-то! — словно прогоняя от себя дурное наваждение, попыталась отмахнуться от мелькнувшего подозрения Скарлетт. — И всё же… — У неё мурашки побежали по позвоночнику от таких мыслей. Вспомнилось послание из шкатулки погибшей старшей графской дочери, которое ей передала Флора! Короткое содержание рокового письма так врезалось Вэй в память, что она машинально процитировала его себе:

Возможно ли такое совпадение?! Это не укладывалось в голове! Впрочем, она ведь не эксперт, чтобы судить с достаточной уверенностью. И всё же Вэй была основательно сбита с толку, ведь записка лейтенанта к ней заканчивалась похожей подписью, только что не анонимной:

В состоянии ошеломлённости Скарлетт постучала в дверь соседского номера, и тут её удивление переросло в полное непонимание происходящего. Открывший ей молодой мужчина совсем не выглядел только что вернувшимся после долгих скитаний по лесным чащобам и болотам.

— Как… разве вы не участвовали в поисках? — Скарлетт не могла скрыть своего изумления и разочарования. — Вы ведь говорили, что намерены узнать всю правду о своей невесте. А Флора — её сестра… странно, что вы решили остаться в стороне.

Лейтенант помрачнел и опустил глаза, у него стала подёргиваться щека.

«Неужели этот покрытый шрамами храбрец, герой воздуха просто струсил?!» — эта мысль не могла не придти Скарлетт в голову, хотя это казалось невероятным.

— Проходите, — сухо произнёс Болдуин и посторонился, пропуская женщину в номер. Заперев дверь, он повернулся к ней и поинтересовался металлическим голосом:

— Значит, вы решили, что я сдрейфил?

— Простите, конечно, но что я должна была подумать! — Вэй дала волю возмущению. — Практически все взрослые мужчины городка провели этот день в лесу, а вы… Вы! — тот, кого это касается, возможно, больше, чем кого-либо другого, — встречаете меня в домашнем костюме, с лицом хорошо выспавшегося человека, а ваши ботинки сияют чистотой.

Лейтенант пожал плечами и флегматично заметил:

— Искать Флору нет нужды.

— То есть как? — изумилась Вэй.

Болдуин отчего-то вдруг загадочно улыбнулся и посмотрел ей за спину. Позади Скарлетт скрипнула дверная створка, ухо уловило лёгкое девичье дыхание; Вэй резко обернулась и увидела…появившуюся из шкафа Флору! Последовала немая сцена: ошарашенная американка изумлённо разглядывала явившееся ей приведение, а двое заговорщиков со смущёнными лицами ожидали, когда к ней вернётся дар речи, явно получая удовольствие от произведённого эффекта.

— … Но зачем?! — наконец выдохнула Скарлетт. — Не понимаю… Вводить в заблуждение весь город! Ведь вас разыскивают буквально всем миром. Наконец, ваш отец, несчастная мать — с её то больным сердцем! Ваше исчезновение может ускорить трагическую развязку!

— О ней то я в первую очередь и думала! — вполголоса, чтобы не услышали из коридора, воскликнула Флора. — Поверьте, я вынуждена была так поступить. Если бы я осталась, то и мне самой тоже угрожала бы серьёзная опасность. Иного способа помочь матери и спасти себя кроме тайного бегства я не видела. Но у меня остался дома верный человек, который обо всём меня информирует.

Лейтенант поведал Скарлетт, как был осуществлён побег. Несколько дней назад Флора сумела через преданную ей служанку передать письмом просьбу о помощи. Было договорено, что девушка покинет ночью свою спальню.

— Я встретил её, и мы вместе вернулись в город. Остаток ночи мы скрывались в укромном месте неподалёку от гостиницы, стараясь никому не попасться на глаза.

Впрочем, узнать молодую графиню было бы трудно — обычно в городе Флора появлялась в красивых нарядах, а тут закуталась с головой в шерстяную шаль скромного серого цвета, взятую всё у той же верной наперсницы из домашней прислуги.

Рано утром заговорщикам удалось незаметно проскользнуть в гостиницу чёрным ходом, которым выносили мусор и доставляли привезённый уголь.

Теперь Флора рассчитывала на помощь Скарлетт, а также на её мужа, с его авторитетом известного писателя и журналиста. Ведь Арчибальд Флетчер уже не раз выступал в крупнейших газетах Британии со статьями в чью-то защиту. Местной же полиции и властям города барышня не доверяла по определённым причинам, о которых она пока не могла или не хотела говорить. Флора вообще пока многое недоговаривала:

— Я с ужасом думаю о позоре, который ляжет на мою семью, когда всё откроется… И всё же мы должны как можно скорее предать огласке постыдные факты, — Флора расхаживала по комнате, нервно ломая руки и кусая губы. Затем она снова подошла к американке, и с мольбой обратилась к ней: — Но для этого надо, чтобы вы сами всё увидели. Ваш муж поверит вам лишь когда вы всё ему расскажите… Конечно, я не вправе давить на вас…

— Хорошо, — согласилась Скарлетт и улыбнулась: — Ведь мой девиз: «Пусть даже это сумасшествие!».

Было условлено через несколько часов снова встретиться на улице, чтобы затем добраться до поместья и тайно проникнуть в «замок». Граф Уильям находился в отъезде, и неизвестно было, когда он вернётся.

Для себя Вэй решила, что не станет говорить ни о чём мужу, чтобы не услышать от него вновь, что они не «Армия спасения», и что он не позволит ей пускаться в сомнительные авантюры. При всей своей отваге и отзывчивости Арчи слишком эгоистично любил её и пытался уберечь от любых неприятностей и опасностей.

К тому же, не смотря ни на что сэр Уильям сумел произвести на Арчи в целом благоприятное впечатление, и убедить мужа, что «своеобразный» нрав старого графа лишь «видимая вершина мрачного айсберга», будет не просто. «Не впутывайся ты в это дело, Кошка, — вероятнее всего скажет ей Арчи. — Пусть всё останется как есть. Граф сильный человек с большими связями на самом верху и с ним лучше не связываться. Да, он очень властный, как и положено человеку его статуса и воспитания, но вряд ли он желает зла своим близким. И вообще чужие семейные дела — тёмный лес, где порой бывает очень сложно разобраться, кто прав, а кто виноват. А в твоём нынешнем состоянии, дорогая, тебе трудно оставаться абсолютно объективной».

Когда Вэй вернулась в номер, Арчи работал. Он попросил принести чашку крепко заваренного чая. Похоже, его посетило вдохновение, а значит мужу предстояла бессонная ночь. Жестяная коробочка с финиками, пастилой, засахаренными кусочками ананаса и прочими сладостями — для улучшения работы мозга — пачка хорошей писчей бумаги была куплена ещё накануне и ожидала на столе.

Прихлёбывая чай, Арчи туго набил трубку. Смахнув с листа табачные крошки, весь в облаке вязкого пахучего дыма, он оказался в компании охотников и авантюристов, в мире опасных и очень умных преступников и гениальных сыщиков, развращённых аристократов и самородков из низов, которые сами собственными талантами и волей прокладывают себе путь наверх. Последние события в городке лишь подхлёстывали его творческий энтузиазм.

Арчи умел на волне вдохновения превращать увиденное в увлекательное повествование — «воду в вино», как он сам это называл не без кокетства, считая себя неплохим интерпретатором. Свежие впечатления питали воображение не хуже фиников и пастилы. Даже став знаменитым и состоятельным, он не превратился в кабинетного писателя, оторванного от жизни. И вот теперь поглащал плоды их вылазки в этот провинциальный городишко. И всё благодаря тому, что Вэй убедила мужа изменить изначальный маршрут и вместо скучного пансионата отправиться на призывной гул здешнего колокола…

Впрочем, Скарлетт тоже многому училась у супруга-писателя, для которого всегда был очень важен личный имперический опыт. Вычитать, что-то подслушать, где-то подсмотреть, домыслить, а если требуется, то подстать естествоиспытателю прощупать предмет самому — добыть материал собственными руками. Именно за этим она и отправлялась сегодня в Ланарк-Грэй-Холл.

К тому же ей важно было принять деятельное участие в судьбе несчастных женщин, это давало Вэй так необходимое теперь ощущение моральной правоты и силы. Так что тут Арчи ошибался, отговаривая её пытаться «лечить» чужую жизнь. Именно лечить! Только так можно было излечиться самой.

— Посмотри, Кошка, что я нашёл в местном городском архиве! — позвал из-за стола Арчи.

Это была запись, датированная 1726 годом, и она кратко сообщала:

Закончив читать скопированный документ, Арчи повернулся к жене:

— Ну, как тебе история?

— Жутковатая, — ответила Скалли. Она пыталась убедить себя, что поступает правильно, отправляясь в ночь навстречу неизвестности. И всё же томимая мрачными предчувствиями подошла к окну, всмотрелась в черноту за стеклом. Холодные низкие тучи плыли над крышами домов и временами закрывали луну: «Такая ночь — прекрасная декорация к очередному мрачному триллеру — подумала Вэй, зябко кутаясь в тёплую шаль, хотя в комнате было хорошо натоплено. — Неужели это не просто легенды?».

— Ты и впрямь впечатлена, Кошка! Кстати, одна странная деталь: в другом манускрипте вскользь говориться, что когда этому укушенному мальчику исполнилось 14 лет, нападения возобновились. А ещё я слышал от одного из местных, что будто бы на плече нынешнего сэра Уильяма — под одеждой — тоже имеется родимое пятно…в форме волчьей головы, края которой покрыты густой чёрной шерстью… Впрочем, это могут быть просто досужие слухи…

Приближалось условленное время, и Скарлетт тихо собралась. Прежде чем выскользнуть из номера, она бросила виноватый взгляд на согнувшуюся над столом мужа, — Арчи был целиком погружён в работу и ничего не замечал вокруг себя. «Может, всё-таки сказать ему? — заколебалась Вэй, и сама же себе ответила. — Тогда он точно не отпустит меня».

Их союз с самого начала строился на полном взаимном доверии, любую попытку ревновать или контролировать её свободолюбивая американка пресекала сразу.

Но чтобы супруг не слишком волновался, Вэй оставила записку, что уходит по срочному делу и, скорее всего, вернётся лишь утром.

Они встретились, как и условились, возле чёрного хода в гостиницу. Для участия в ночной вылазке Вэй нарядилась в так называемую «норфолкскую куртку», когда-то первоначально сшитую для герцога Норфолкского, заядлого охотника. Заказчик мечтал о чём-то практичном, неформальном и удобном, так появилась очень неформальная куртка: плотная, просторная, прекрасно защищающая от ветра и холода, и не мешающая прицеливаться при стрельбе. Вэй обожала такие вещи — по-военному крепко сшитые и удобные: в широкие накладные карманы, предназначенные изначально для патронов, можно было набить много полезных вещиц, а специальные вшивные пояса, позволяли регулировать куртку по фигуре.

Так же она надела свободные и прочные брюки-гольф, чтобы не порвались, если, к примеру, придётся перелезать через забор или ползти на четвереньках (ведь неизвестно, что ожидает их в предстоящей экспедиции). Дополняла костюм кепка.

Правда, выглядела она во всём этом немного старомодно, но так в этом то как раз и заключалось всё очарование!

Также Вэй учла свой недавний опыт, и на этот раз надела более прочные туфли на невысоком каблучке. В результате она стала похожа на молодого парня, собравшегося на охоту. И всё это ей очень шло!

Скарлетт не назвала бы себя модницей в том смысле, в котором это принято понимать, тем не менее, в Лондоне у неё были свои любимые магазинчики, где она покупала эксклюзивные вещи и получала удовольствие от знаменитого британского качества и безупречной стильности.

— А я как выгляжу? — уныло, с явной завистью, вздохнула Флора, широко разведя руки в стороны. На этой изысканной моднице снова была чужая шаль, под которую она надела чей-то бесформенный прорезиненный плащ; а ещё простые сапоги, отчего юная аристократка выглядела не слишком презентабельно.

— Вас не узнать — честно призналась Вэй.

— Это-то и требуется — удовлетворёно заметил Роланд Болдуин. На нём была кожаная куртка гонщика racing coat — на молнии с накладками на плечах и локтях.

Лейтенант достал где-то видавший виды «Cluley» и подогнал его к заднему двору гостиницы. Вероятно, другой машины ему найти не удалось, а этой колымаге требовалось время, чтобы завестись. Скарлетт с опаской подумала, что будет, когда древний «мотор» оживёт. Ей представилось, как он зачихает, а потом сердито взревёт на всю округу, задёргается всем своим ржавым кузовом, окутается клубами едкого дыма. Как-то не верилось, что на этом четырёхколёсном паралитике вообще можно куда-то уехать. Не лучше ли им отправиться пешком? Впрочем, решает тут не она, а мистер Болдуин, а он человек военный и знает как планировать секретные операции.

Пока сгорбившийся возле радиатора машины молодой мужчина энергично вращал маховик ручного стартёра, девушки молча ожидали возле стены, слившись с тенью здания и стараясь лишний раз не шевелиться. На их счастье уличные фонари не горели.

Впрочем, быстро выяснилось, что можно особо не таиться, ибо на узкой ночной улице было тихо. Неестественно тихо, если не считать напряжённого сопения лётчика и стука металлического стартёра в его руках. А так лишь поскрипывала гостиничная вывеска от гуляющего по крышам ветра, да шуршали крысы в мусорных ящиках. Город будто вымер. Жители заперлись в своих каменных домах-убежищах и боялись высунуть нос наружу. Из-за плотно затворённых дверей и ставень не проникало ни единого лучика света, ни единого звука, хотя ещё была не глубокая ночь. Вэй и не подозревала, что в городе может стоять такая — почти кладбищенская тишина. Похоже, здешние обыватели опасались даже выглянуть наружу, чтобы ненароком не попасться на глаза поселившемуся по соседству кошмару.

У старенького автомобиля при всех его явных недостатках оказалось важное достоинство, — негромкий «голос». Ожив, мотор «Cluley» не взревел, а интеллигентно затарахтел. И это был не единственный приятный сюрприз. Ход четырёхколёсного ветерана тоже удивил плавностью. Вэй даже пожалела, что поездка оказалась слишком короткой. Машина оказалась нужна лишь для того, чтобы незаметно вывезти Флору из города. Едва оказавшись на дороге, ведущей к поместью, Болдуин свернул в лес.

— В «Замке» не должны знать о нашем приближении — пояснил он. Вэй вылезла из машины и огляделась. Лейтенант посмотрел на неё как-то странно и сказал:

— Не пытайтесь запомнить место, это бесполезно. Самостоятельно вы всё равно не сможете сюда добраться. Этот лес — настоящая ловушка, даже в дневное время.

— С вами нам нечего опасаться, — беззаботно отозвалась Скарлетт.

Дальше пошли пешком. Деревья стояли так близко, что ветреная погода здесь не ощущалась. Болотистая почва источала странные испарения неприятного запаха и желтовато-зелёного цвета. Миазмы поднимались над землёй на высоту нескольких метров и висели полупрозрачным туманным саваном. Сквозь эту пелену многое вокруг казалось искажённым, даже уродливым и преувеличенным. Скарлетт было не по себе, холод и страх пробирали до костей, спину колол чей-то подозрительный взгляд. Флора выглядела ещё более напуганной. Скарлетт почувствовала её состояние и взяла за руку.

Лейтенант то шёл за ними следом, то выходил вперёд, сверяясь со своим компасом, ибо звёздные ориентиры отсутствовали по причине плотной облачности. Иногда Роланд исчезал, но потом снова появлялся с револьвером в руке.

Снова в очередной раз оказавшись рядом, он коснулся руки Вэй, и указал рукой направление:

— Вы должны идти туда, — голос его выдавал лёгкое волнение. — Идите быстро, прямо к опушке. А, выйдя из леса, ни в коем случае не возвращайтесь.

— А вы?

— Не думайте обо мне.

— Послушайте, лейтенант.

— Тсс… — он сделал знак замолчать, и прежде чем она успела сказать ему что хотела, побежал куда-то. А молодые женщины двинулись в указанном им направлении. Но через некоторое время Флора вынудила Скарлетт остановиться.

— Послушайте! — подняла она руку. Тишина леса действительно была обманчива, вокруг них происходила скрытая мраком жизнь: незаметные передвижения, внезапный быстрый полёт… Вдруг чей-то крик разорвал тишину.

— Это ведь птица? — пролепетала Флора.

— Конечно, — как можно спокойнее подтвердила Скарлетт, хотя совсем не была уверена в том, что жуткий вопль вырвался не из человеческого горла. Лес кишел странными созданиями.

— А где лейтенант? — тревожно спросила графиня. Они стали всматриваться в сумрак и вслушиваться, пытаясь уловить шорох его шагов. Безрезультатно. Тогда Вэй тихо позвала Болдуина, но лётчик не отзывался.

Вдруг Флора заметила мерцающий огонёк за деревьями и направилась туда, приняв его за фонарик лейтенанта. Впереди стали появляться новые огоньки. Они были зеленоватого цвета и всё время блуждали. Скарлетт интуитивно почувствовала опасность:

— Туда не стоит идти, там болото. Надо скорее выбираться отсюда!

Женщины вышли из леса и подошли к воротам, за которыми начиналась территория поместья. Впереди за огромными дубами светились окна «Замка». Там их ждали…

Из-за облаков появилась луна. Что-то заставило Скарлетт оглянуться. Было ощущение, что лес внимательно и недобро смотрит им вслед. Клубы болотных испарений тянулись к ним от деревьев, словно щупальца. Внезапно из чёрной глубины леса вырвался волчий вой. У Скарлетт от страха замерло сердце. Что-то очень мощное и стремительное продиралось к ним через папоротник и густой кустарник, ломая и давя всё на своём пути. Где-то там остался лейтенант Роланд Болдуин.

— Бог мой, проклятая тварь идёт по нашему следу! — в ужасе пролепетала Флора. — Она настигнет нас раньше, чем мы добежим.

— Нам стоит хотя бы попытаться, — быстро ответила Скалли. Она повернулась и, потянув за собой графину, сорвалась с места. Ноги сами понесли её к дому.

Через некоторое время Вэй оглянулась, и ей показалось, что она видит петляющую между парковыми деревьями крупную тень. Припав на четыре ноги, чудовище мчалось с такой скоростью, что ей показалось, будто она смотрит убыстрённую киносъёмку. Оно быстро нагоняло беглянок. Флора завизжала от ужаса.

К счастью, навстречу им уже спешила верная служанка и один из слуг, вооружённый длинным ружьём. Вместе они поспешили укрыться в безопасном убежище. Затворились тяжёлые двери, и только теперь паника Флоры немного улеглась, она перестала дрожать и прошептала:

— Он ушёл?

— Конечно, — ответила Скарлетт. Но мужчина с ружьём не согласился:

— Вряд ли. Мы с Эммой хоть никого и не видели за вашими спинами, но это ещё ничего не означает — оборотень умеет прикинуться невидимым. Он будет выжидать и искать возможность проникнуть в дом. Если уж зверь взял ваш след и преследует из глубины леса, то вряд ли так просто откажется от своего намерения.

— Но почему, Крис? Почему он пытается убить меня? — воскликнула Флора, словно маленькая девочка, которую незаслуженно обидели.

Слуга потупил взор и произнёс в смущении:

— Простите, леди Флора, но вы задаёте вопросы, на которые у меня нет ответа. Я знаю тоже, что и все: что зверь снова возродился в глубине этого леса. А кто он таков, и что за дьявольская сила вернула его в наш мир, — лучше спросите об этом у своего отца.

— Замолчи, Крис! — строго велела мужу служанка, которую звали Эммой.

— А что мой отец?

Слуга не ответил молодой хозяйке, он открыл заслонку и стал вглядываться в темноту сквозь узкую смотровую прорезь в двери.

— Сюда кто-то идёт — пробормотал он. — Я слышу его шаги и приглушенный звериный рёв. Сейчас я его угощу…

Крис прикрыл заслонку и вернулся за ружьём, которое оставил на столе.

В дверь тихо постучали. Крис тихо щёлкнул ружейным затвором и приготовился выстрелить сквозь бойницу, как только жена откроет ему заслонку.

— Постойте! Там ведь может быть лейтенант Болдуин! — опомнилась Скарлетт.

— Зверь способен принять любое обличье, чтобы обмануть вас — пояснил Крис, не поворачивая головы. Он поднял ружьё наизготовку и кивнул жене.

— Я тоже считаю, что мы не должны рисковать, — согласилась со слугой Флора.

Скарлетт была возмущена:

— Как же так?! Но послушайте! Ведь лейтенант остался в лесу ради нас! Вспомните, наконец, леди Флора, как мистер Болдуин помогал вам! А вы…

Графиня задумалась. Верные ей слуги не спускали глаз с молодой хозяйки, ожидая её решения.

— Ну, хорошо, — нехотя согласилась аристократка.

Эмма осторожно открыла заслонку и спросила:

— Эй, кто там?

— Это я, Роланд, впустите.

— Пусть он вначале докажет, — сурово велел Крис.

В прорезь просунули распятие и лейтенант поцеловал его, лишь тогда его впустили. Одежда на молодом человеке была испачкана, кожа на левом запястье почему-то содрана, лейтенант был страшно возбуждён, глаза его блестели, как у человека охваченного лихорадкой.

— Вы видели его? — спросила Флора.

Болдуин неопределённо пожал плечами.

— Почему же он вас отпустил? — недоверчиво сузил глаза Крис, он всё ещё сжимал ружьё.

— Не знаю, возможно, ему нужен кто-то другой… А вообще, болотный газ часто порождает безотчётный страх и галлюцинации.

Скарлетт удивлялась сама себе, ведь она была уверена, что никогда не вернётся в этот дом по доброй воле. Вот уж поистине охота пуще неволи! Детективный азарт взял в ней верх над неприятными воспоминаниями.

Они шли старыми ходами, которыми даже прислуга, похоже, давно не пользовалась. Флора сразу предупредила, что об их появлении никто не должен узнать, это касалось в том числе и её младшей сестры Клэр.

На мужской половине дома молодые люди остановились перед дверью кабинета сэра Уильяма. Из него в спальню графини вёл тайный ход. Впрочем, это был секрет полишинеля, о котором даже приезжая иностранка Вэй уже успела узнать от кумушек из окружения хозяйки гостиницы.

Эмма стала позвякивать у себя на боку в поисках нужного ключа. На поясе у неё висело что-то вроде вышедшего из моды лет тридцать назад шатлена или «норвежского пояса» с множеством цепочек, на которых были подвешены разные нужные вещи — прежде всего ключи от дверей, флакончики, инструменты для рукоделия, чётки, пилочки. Так их всегда можно было носить с собой.

Скрипнул открывшийся замок и Эмма вопросительно посмотрела на юную хозяйку. Перед тем как войти, Флора снова стала уверять, что отец вернётся ещё не скоро: ей явно требовалось прежде всего подбодрить саму себя и уж затем свои спутников.

В мягком свете керосиновой лампы проступила удивительная обстановка графского кабинета, напоминающего одновременно дворцовые покои какого-нибудь восточного магараджи и затерянный в джунглях древний храм загадочного культа. Арчи ничуть не преувеличивал: впервые попав сюда, невозможно было в первые секунды не открыть рот от изумления. По стенам кабинета были развешаны географические карты с нанесёнными на них маршрутами экспедиций, в которых довелось поучаствовать графу. На полках книжных шкафов лежали крупные морские раковины, кораллы, куски лавы, необработанного янтаря, морские звёзды и прочие разнообразные трофеи из дальних путешествий хозяина.

Помимо всевозможных экзотических штук, привезённых из разных уголков света, повсюду были книги. Полки с трудами по истории и археологии, зоологии и географии занимали значительную часть стен. Причём дорогие издания в старинных переплётах соседствовали с дешёвыми брошюрками в мягких обложках.

Внимание Вэй привлекла небольшая полка, на которой рядом с чудотворными образами христианства стояли книги по демонологии с магическими символами на корешках и обложках. Такое соседство, мягко говоря, удивляло: что общего у католических икон, массивного распятия (которое почему-то стояло в перевёрнутом положении) с бесовскими учебниками? Вэй стало любопытно, с разрешения Флоры она взяла одну из книг и сразу наткнулась на подробное описание обряда призывания демонических сил.

Потом взгляд Скарлетт зацепил очень реалистичный рисунок, который был приколот к стене над прекрасным столом в строгом и элегантном викторианском стиле. Рисунок был выполнен профессионально — на специально загрунтованной доске серебряным карандашом и пастелью. Художник запечатлел странное человекоподобное существо, полностью заросшее густой шерстью. В лапах зверь держал что-то большое и круглое. Вначале Вэй решила, что перед ней горилла или вставший на задние лапы медведь, но, приглядевшись, поняла, что ошиблась. Автор изобразил наполовину человека наполовину волка в момент перехода из одного состояния в другое; в мощных лапах-руках оборотень держал не ананас или другой экзотический фрукт, а…оторванную человеческую голову!

Рисунок так поразил Скалли своей реалистичностью и великолепной прорисованностью деталей, что заворожённая им она машинально опустилась в кресло возле стола и некоторое время не могла оторвать глаз от изображения. Было полное ощущение, что это не фантазия автора, а передача реального события, которому он стал свидетелем.

Вэй попыталась представить: вот хозяин кабинета сидит за своим рабочим столом, устремив задумчивый взгляд на стену, где между фотокарточками известных боксёров и призовых скакунов такое вот чудовище; интересно, о чём он думает и что у него связано с этим рисунком?…

На самом столе осталась недопитая бутылка бренди, а в пепельнице лежал окурок кубинской сигары марки «Мадуро» или иного сорта, явно недешёвого — аристократ такого уровня просто не станет курить всякую дрянь. Тем не менее, выкурена она была едва на треть. Видимо, графа что-то отвлекло, и он сорвался с места, торопливо и нервно затушив сигару о пепельницу. Об этом можно было судить по грубо смятому «дулу» «кубинос». Арчи научил Вэй внимательно относиться к таким вещам, которые отлично передавали индивидуальность человека, его состояние, в котором он находился в момент совершения того или иного действия. Кроме того, такие находки сродни отпечаткам пальцев…

Вэй пододвинула к себе пепельницу и более внимательно осмотрела окурок. С сигарой с самого начала обошлись просто варварски: вместо того, чтобы обрезать специальными изящными ножницами или машинкой, которая кстати имелась у хозяина стола под рукой, граф, похоже, просто проткнул закруглённый влажный конец сигары спичкой и ей же прикурил. И все дела. Огарок этой спички тоже лежал в пепельнице.

Кончик сигары был сжёван до состояния мочалки. Настоящий огрызок, истерзанный зубами. Похоже, что перед отъездом граф находился не в самом спокойном состоянии, когда дымил ею, отчего слишком быстро изжевал кончик. И чтобы можно было курить сигару дальше, обмотал окурок специальной лентой.

Между тем Флора попросила верную служанку снова пересказать специально для Скарлетт историю, после которой молодая графиня решилась бежать из родительского дома, чтобы искать помощи.

Выяснялось, что в последнее время с миссис Элизабет часто стали случаться обмороки, состояние её резко ухудшилось, а третьего дня Эмма нашла под подушкой графини мешочек из тонкой ткани величиною с грецкий орех. Мешочек не имел запаха, тем не менее, через два часа у служанки самой появилась лёгкая тошнота, слабость, а ещё чуть позже заболела голова, в глазах начало двоиться. Внутри мешочка находился какой-то порошок бледно-зелёного цвета, состоящий из мелких крупинок.

— И что вы сделали? — поинтересовалась Скалли. Находчивая Эмма ответила, что заменила большую часть содержимого мешочка на обычную соль, после чего вернула на место. На следующий день она проверила и не обнаружила закладки на прежнем месте…

Всё это выглядело очень, очень подозрительно. И странные открытия здесь поджидали повсюду! Скарлетт вдруг обнаружила, что кресло под нею снабжено толстыми ремнями с крепкими пряжками, чтобы можно было «намертво» притянуть сидящего к подлокотникам и к спинке, заодно стреножив его устройством, похожим одновременно на кандалы и наручники с защёлкивающимися на лодыжках замками. Скарлетт знала о таких «смирительных» креслах, их используют в психиатрических лечебницах для обездвижения самых буйных больных, которые представляют большую опасность для других пациентов и персонала или могут причинить вред сами себе. Ножки стула были прикручены толстыми болтами к полу.

И это было не единственное шокирующее сходство с психлечебницей. Ещё входная дверь…такие бывают в тюрьмах и в тех же сумасшедших домах: если запереть их снаружи, то изнутри не откроешь. Только эта дверь выглядела, пожалуй, ещё толще и напоминала сейфовую заслонку. Вэй кое-что понимала в таких вещах, ведь она была женою писателя. Похоже, что кабинет графа в любой момент может быть превращён в клетку или сейф, вот и окна забраны толстыми прутьями решёток. Вопрос лишь для чего это сделано — с целью обезопасить находящегося внутри человека от грозящей ему извне опасности, или же, наоборот, чтобы изолировать графа в определённый момент от окружающих?

«Впрочем, кто посмеет держать хозяина дома под замком против его воли!», — усомнилась Вэй, ей трудно было себе такое представить, принимая во внимание властный характер и высокое общественное положение сэра Уильяма. Да и не вяжется тогда многое между собой: ведёт же отсюда потайная дверь в спальню графини, и оружия вон сколько на стенах понавешано, — целый арсенал! Скорее уж напрашивалось предположение, что граф временами развлекается в какую-то извращённую ролевую игру, а доверенные слуги ему ассистируют, за что хозяин им щедро платит. Подобное не такая уж редкость у элиты, — когда респектабельный джентльмен живёт второй скандальной жизнью, которую тщательно скрывает от всех…

Потайная дверь, ведущая из кабинета в спальню графини, оказалась скрыта за дверцами бутафорского шкафа. Отодвинув вешалки с одеждой, молодые люди «вошли в стену», спустились по винтовой лестнице в подвал и попали в туннель, по которому можно было идти свободно, не пригибаясь. Ширина хода и высота сводчатого потолка были рассчитаны под комплекцию графа с его широкими плечами. Впереди шла Эмма, освещая путь керосиновой лампой, за ней Флора и лейтенант; Вэй замыкала шествие. Несколько раз им попадались тёмные ответвления, расходящихся ходов, которые были значительно уже и напоминали норы: за несколько веков под домом образовался настоящий «лабиринт», и без опытного проводника здесь можно было заблудиться…

Мокрые кирпичи свода поблёскивали в свете лампы, как лёд. Под ногами поскрипывали старые доски, повсюду мерещились крысы и тени неупокоенных мертвецов. В одном месте тревожную тишину нарушило жужжание мух, тучей кружащих над щелью в настиле. Вэй стало не по себе. Как тут было не вспомнить мрачные рассказы мужа. Арчи всего день покопался в семейном архиве Ланарков, но был просто уверен, что история «Замка» полна тайных преступлений, о которых, возможно, никогда не станет известно.

Кто знает, когда эти стены в последний раз становились молчаливыми свидетелями чей-то ужасной гибели, и не находится ли чья-то безымянная могила прямо у неё под ногами?! Ведь если в прежние века закопать труп под половицей было не лучшим решением из-за ужасного запаха разложения, то в наше время научно-технический прогресс значительно упростил задачу: достаточно накрыть труп американской плёнкой и расставить вокруг вскрытые склянки со средством для удаления зловония и всё будет шито-крыто. А можно поступить ещё проще — растворить большую часть трупа в кислоте и от человека останутся только зубные коронки…

Идущие впереди Флора, Болдуин и служанка Эмма начали подниматься по достаточно крутой лесенке, Скарлетт поспешила за ними; она поставила ногу на каменную ступеньку, как вдруг почувствовала струю тёплого воздуха на щеке и лёгкое прикосновение к своему плечу, как будто совсем рядом кто-то выдохнул и тронул её за плечо. Краем глаза Скарлетт уловила смутную тень, чёрный сгусток, будто призрак замурованного человека появился из-под кирпичной кладки стены. Но когда она повернула голову, зыбкое видение исчезло. Похоже, её мысли о неупокоенных душах начали материализовываться, отчего стало совсем жутко.

Но через секунду в неровных отблесках удаляющейся керосиновой лампы Скарлетт заметила нечто такое, что заставило её забыть даже о страхе перед «приведением ожившего покойника». Возле стены на покрытой слоем пыли доске отпечатался след ботинка. И ничего особенного бы в нём не было, если бы не одно загадочное обстоятельство: носок заинтересовавшего Скарлетт отпечатка был направлен в противоположном их движению направлении! И уж очень он напоминал след только что оставленный ногой прошедшего здесь лейтенанта.

Вэй торопливо оглянулась, спеша отыскать в меркнущем пятне света «близнеца» «перевёрнутого следа», и кажется нашла! Выходит, если она ничего не напутала, то лейтенант уже проходил этим коридором и видимо недавно. «Ах милый Арчи! — мысленно возблагодарила мужа Скарлетт. — Не зря ты постоянно учишь меня, что надо быть внимательным к любым деталям вокруг. А ещё умению анализировать и сопоставлять найденные улики. Похоже, твои уроки приносят плоды».

В этом месте под потолком тоннель пересекала какая-то труба — канализационная или водопроводная — и Вэй так прикинула, что железяка находится как раз на уровне головы лейтенанта, и чтобы не задеть преграду и сохранить равновесие, лётчику пришлось здесь пригнуться и сделать шаг к стене, что, несомненно, было большой удачей. Ведь то, что отпечаток подошвы башмака находиться в стороне от обычного «фарватера», спасло улику, иначе «ценный артефакт» затоптали бы только что прошедшие здесь трое.

Скарлетт очень захотелось получше рассмотреть находку, чтобы попробовать сравнить её по памяти со следом, который она видела на кладбище возле места убийства сторожа. А вдруг чем чёрт не шутит!.. Вот будет сенсация! Но тут и без того слабый свет окончательно погас и пришлось всё оставить.

Миссис Элизабет лежала на огромной кровати в пустой спальне. Вид у неё был такой, что в первый момент Скарлетт даже показалось, что графиня умерла: черты её заострились, страшная бледность кожи почти не отличалась от цвета подушки. Но затем Вэй с облегчением заметила, как простыня на груди женщины слегка поднимается и опускается в такт дыханию, а веки подрагивают во сне.

Над кроватью висел шнур от колокольчика, которым графиня могла вызвать прислугу или медицинскую сестру, которую здешний врач оставил на случай внезапного резкого ухудшения состояния больной. Сам доктор тоже регулярно навещал привилегированную пациентку. Об этом Вэй рассказала Флора. Тем не менее, девушка была уверена, что жизни её матери угрожает серьёзная опасность.

Флора осторожно приблизилась к постели, наклонилась, и некоторое время с тревогой и нежностью всматривалась в родное лицо. Сон графини был настолько глубок, что она не отреагировала даже, когда дочь взяла её за руку и поцеловала. Следующие минут десять как-будто ничего не происходило. Флора уже собралась уходить, когда графиня, не открывая глаз, тихо застонала во сне, губы её зашевелились. Дочь быстро наклонилась к самому лицу матери, ловя едва различимые слова. Потом она распрямилась и растерянно посмотрела на своих спутников — по лицу её текли слёзы…

На обратном пути в туннеле Скарлетт постоянно глядела себе под ноги, но не из опасения споткнуться и упасть, а потому что перед ней шагал Болдуин, чьи следы стали представлять для неё большой интерес. «Если он уже проходил этим коридором, то почему утаил этот факт от нас? — недоумевала Вэй. — Неужели «благородный рыцарь Роланд» вовсе не тот, за кого себя выдаёт, и записка из заветной шкатулки Анны всё-таки была написана им?!». Это казалось невероятным. Но в любом случае количество загадок, связанных с лейтенантом, только увеличивалось, и это интриговало сыщицу.

Но в целом же визит в спальню хозяйки дома оставил у Скарлетт ощущение недоумения: что Флора хотела доказать, тайно приведя её сюда? То, что матушка очень плоха, — так этот факт не нуждается в доказательствах. Что же касается подозрений, что миссис Элизабет, якобы, хотят отравить или уже постепенно сводят со света, то было бы наивным надеяться, что им удастся вот так с ходу, по-дилетантски поймать преступника или преступников за руку.

Вот и выходило, что из всего рискованного предприятия в сухом остатке имеется лишь загадочный перевернутый след ботинка. Но на безрыбье как говориться и рак рыба. Поэтому-то Вэй так хотелось хотя бы ещё разок взглянуть на единственную «улику» у себя под ногами. Однако толком рассмотреть что-то при таком освещении было просто нереально. «Хоть останавливайся и проси Эмму подсветить мне, пока я стану на корточках разглядывать следы в лупу! — с досадой подумала Вэй. — Хотя почему бы и нет?».

— Теперь я уверена, что мою мать методично травят — после долгого молчания произнесла молодая графиня. — Но доказать этого я пока не могу.

В спальне действительно ощущался горьковатый аромат миндаля и каких-то трав, и Скарлетт почувствовала это почти сразу, но там ещё также пахло «аптекой», как обычно бывает в комнате, где постоянно лежит больной. К тому же Эмма уверяла, что обнаруженный ею под подушкой графини таинственный мешочек не источал запаха. И, наконец, тогда возникал главный вопрос: кто это мог делать?

— Вы сказали, что не сомневаетесь в преданности сиделок из домашнего персонала, которые дежурят за дверями спальни — напомнила Флоре Вэй. — Тогда может быть доктор?

— Что вы! Доктор Йейтс порядочный человек, он пользуется уважением в округе. И во время его посещений рядом всегда находится кто-то из преданных мне служанок. Этим женщинам я доверяю всецело, их семьи служат у нас на протяжении многих поколений.

— Извините, мисс Флора, но в таком случае я должна вам прямо сказать, что не увидела ничего такого, о чём вы мне рассказывали. Мне нечего сообщить мужу. Возможно, вам стоит обратиться в Скотланд-Ярд, там служат самые разные специалисты. И у них есть лаборатория, специализирующаяся на ядах.

— Нет, это исключено! Я не доверяю полиции, — будто отрезала Флора, и взяла Скарлетт за руку: — Ну хорошо… тогда я расскажу вам всё! Мать только что сказала мне: «я хочу, чтобы восторжествовала справедливость». Это её слова… Но, как я поняла, проблема в отце.

— Так вы подозреваете его?

— Нет, ведь он мой отец! — казалось, ужаснулась самой мысли девушка. — Хороший или нет, — я не должна думать о нём плохо. Ведь он несчастный человек. В последние годы его жизнь иначе, чем сплошным кошмаром назвать трудно. Говорить об этом больно и стыдно… Но я догадываюсь, что отцом пытаются манипулировать, пользуясь его уязвимостью и доверчивостью. Возможно, для этого ему что-то подмешивают в вино… Иначе, как объяснить, что ключи от его кабинета могли попасть в чужие руки, ведь в последнее время он даже убираться там разрешает лишь в своём присутствии. Но похоже, эта особа сумела подобрать к нему ключик…

Вэй взглянула на хранящего молчание лейтенанта и произнесла:

— Кажется, я начинаю вас понимать, мисс Флора. Вы предполагаете, что кто-то мог пройти этим туннелем и тайно проникнуть в спальню вашей матери. И вам известен мотив?

— Чтобы воспользоваться её беспомощностью! Вы же сами только что видели, в каком состоянии моя мать находиться большую часть времени. А теперь ей стало ещё хуже!

Скарлетт снова быстро взглянула на лейтенанта и решила сыграть в опасную игру:

— Хм, тогда должна вам признаться, что по пути сюда я заметила одну любопытную деталь, которая сильно меня озадачила… я увидела след мужского башмака. Человек, который его оставил, прошёл раньше нас, — вероятно день или два назад, — но со стороны спальни вашей матушки. И я даже могу описать след в подробностях вплоть до того, какими гвоздиками подбита его подошва и какой формы набойка на каблуке…

Флора отреагировала очень живо:

— Да, да, я не сомневалась, что эта тихоня нашла себе сообщника! Слепая мышь лишь в своём лесу чувствует себя уверенно, но побоится сунуться одна в крысиные ходы.

Флора явно ещё не догадывалась, что речь идёт о присутствующем молодом человеке. Скарлетт же исподволь наблюдала за Болдуином. У него стала подёргиваться щека. Неожиданно начавшийся тик и этот шрам от ожога — на этот раз, в свете «керосинки» эти следы войны, — ежедневного, почти рутинного убийства на лице фронтовика — завораживали Вэй, и одновременно пугали, хотя прежде казались её отличительными знаками чести и благородства, как военная медаль или нашивка за ранение.

Но, не смотря на страх, Скарлетт так и подмывало в упор спросить что-то скрывающего вояку: «Вы как будто уже были здесь, мистер Болдуин?». Но у него в кармане лежит заряженный револьвер: звук выстрела заглушат кирпичные своды, а трупы найдут нескоро. Поэтому Вэй благоразумно молчала. Если вообще можно было назвать благоразумием то, что тут происходило. И всё же Скалли не была бы собой, если бы даже в столь драматичный момент отказала себе в маленьком удовольствии поиграть на своих и чужих нервах:

— А вы что думаете насчёт всего этого, дорогой Роланд? — с наигранной весёлостью обратилась она к лейтенанту. — Как вы полагаете, кто бы мог решиться на такое?

Мужчина сунул руку в карман куртки, Вэй замерла, ожидая, что последует дальше — выстрел и боль от вонзившейся в тело пули или у него припасено тихое оружие? «Говорят, тонкое жало стилета убивает почти безболезненно, надо лишь попасть в нужную точку. А если там кастет…Господи… Неужели британский офицер, авиатор, опустится до роли уличного бандита, крушащего женщине лицевые кости свинчаткой, надетой на пальцы кулака?… Хотя тот, кто прикончил старика кладбищенского сторожа, действовал с нечеловеческой лютостью…» — всё это с молниеносной скоростью пронеслось у Скарлетт в голове.

Лейтенант спокойно вытащил из кармана платок, откашлялся в него и немного осипшим голосом ответил с добродушной снисходительностью:

— Вы мне симпатичны, миссис Вэй. В вас есть то, что я больше всего ценю в женщинах, да и в людях вообще — юмор и кураж. С вами не соскучишься.

Они прошли ещё какое-то расстояние. Внезапно свет в туннеле погас. Возникла небольшая суматоха. Шедшая впереди с лампой в руках служанка не отзывалась на тревожные оклики. Пока лейтенант искал у себя в карманах зажигалку, Эммы и след простыл. Хорошо ещё, что ведущая наверх лестница была уже совсем рядом.

Графский кабинет встретил их мраком и тишиной. Внезапно из дальнего тёмного угла грозно прозвучал рычащий голос:

— Что вам тут нужно?

На фоне зарешеченного окна Скарлетт разглядела звероподобный силуэт — лохматую башку на мощных плечах. И узнала голос сэра Уильяма.

— Как вы посмели проникнуть сюда! — снова прорычал он.

В руке хозяина дома блеснула сталь. «Пистолет», — решила Вэй, и поспешила сообщить:

— С нами ваша дочь!

Лейтенант подсветил зажигалкой лицо молодой графини.

— Это действительно ты, Флора? — недоверчиво осведомился граф.

— Да, отец.

— Тогда подойди ко мне.

Но Флора не тронулась с места:

— Отец, ты не должен причинять зла этим людям. Они со мной.

— Хорошо. Тогда пусть уходят.

Постепенно глаза Скарлетт привыкли к темноте, и всё же не настолько, чтобы хорошо рассмотреть графа. Повезло, что в это время сквозь оконные стёкла заструился лунный свет. В его голубоватом сиянии из мрака частично проступило грубое лицо в огромных бакенбардах, очень напоминающих звериную шерсть. Черты его были искажены игрой светотени или же… Странное впечатление оно производило, будто трансформация зверя в человека (или наоборот) происходила прямо на их глазах.

Тут Флора заметила, как на паркетный пол под креслом графа что-то капает, и испуганно воскликнула:

— У вас кровь?! Отец, вы ранены?! — Дочь поспешила зажечь светильник. Граф скривился и отвернулся, будто яркий свет больно ударил ему в глаза. Впрочем, гримаса боли могла быть вызвана раной на его правом плече. Повреждённая рука безвольно покоилась на подлокотнике кресла, здоровой рукой граф вцепился в больное место, которое было кое-как перевязано обычным платком. Из-под пальцев его сочилась кровь и стекала по рукаву.

— Я подрался с арендаторами и один мерзавец полоснул меня косой.

— Вам нужно вызвать врача и заявить в полицию!

— Никуда заявлять я не стану! — рявкнул граф. — И вы не смейте. Я не хочу этого. Должен признаться, что в случившемся отчасти есть и моя вина. И я не желаю из-за этой глупой ссоры лишиться всех арендаторов. — Граф, сузив глаза, вглядывался в спутников дочери. — А я думал, что в кабинет забрались воры — буркнул он.

— Я провожу моих друзей, отец, и вернусь, чтобы перевязать вас — пообещала дочь.

В поведении графа многое выглядело странным. Прежде всего Скарлетт удивила и озадачила реакция отца на появление дочери. Он будто не удивился совсем. Да и особой радости Вэй тоже не заметила, хотя пропавшую Флору искал весь город, её даже успели накануне объявить погибшей. А этот сухарь остался поразительно спокоен.

Слова Флоры ещё больше озадачили и встревожили Скарлетт:

— Без меня вас могут не выпустить из дома. У нас уже пропадали люди, отец постарался скрыть это от соседей… — Флоре тяжело было об этом говорить, но она должна была предупредить их об опасности. Девушка рассказала, что прошлым летом в имение нанялась сезонная работница — на кухню мыть посуду. Это была женщина таких необъятных размеров, что, сколько бы отец ни старался, он вряд ли сумел бы полностью обхватить ее талию. И всё же граф стал оказывать толстой посудомойке явные знаки внимания: он не чурается заводить любовные интрижки с прислугой. Тем более что пышная служанка имела необычную экзотическую внешность. У неё была смуглая кожа и черты мулатки. По-видимому, женщина была родом откуда-то из колоний, скорее всего, дочь какого-нибудь английского офицера низшего ранга и туземки. А отец когда-то служил в колониях и имел там много местных женщин. Он не стеснялся об этом хвалиться другим мужчинам даже в присутствии родных.

Правда новая любовница оказалась женщиной своенравной. Через некоторое время она стала открыто принимать ухаживания помощника конюха, тоже пришлого парня. Несмотря на свой малый рост, конюх ничуть не отставал от хозяина в погоне за юбками. В общем, оказался нагловатым типом. Все ожидали, что разразиться скандал и толстуху вместе с её новым ухажёром, или одного конюха с позором выгонят, ведь самолюбие хозяина было уязвлено. Но однажды они оба пропали.

— Отец сказал, что парочка сбежала. Это было странно, ведь они даже не взяли расчёта. Поползли нехорошие слухи. Впрочем, об этом быстро забыли… — Флора не успела договорить, а её рассказ, звучавший как зловещее предупреждение, получил воплощение в виде двоих вооружённых мужчин, поджидающих незваных гостей на выходе из дома…

Взволнованный пастор выскочил из закрытой кабинки для исповеди. Почти одновременно с ним из-за перегородки появился тот, кого он только что исповедовал.

— Да кто вы такой?! — воскликнул священник и ужаснулся, вдруг увидев перед собой самого дьявола, который скрывал себя за покровами плаща и широкополой шляпы. Перекрестив перед собой воздух, потрясённый священник чуть малодушно не рухнул на колени перед ужасным посетителем. Но тут его внезапно осенило: «А если это долгожданный шанс, который бывает лишь однажды? Раз он пришёл к тебе, церковнику! И пытается поговорить, значит прежде никто не смог его выслушать. Разве твой долг перед Господом не велит тебе проявить мужество и мудрость в столь ответственный момент?». И хотя у пастора мурашки пробегали по телу, настроение его резко переменилось, теперь он был даже заинтригован:

— И всё же кто вы? — снова спросил он более спокойно. — Человек? Или…

— Можете считать меня дьяволом, святой отец, — ровным голосом ответил визитёр. — Но даже дьяволу однажды может потребоваться помощь церкви. Так вы позволите мне остаться и продолжить разговор? Или же я уйду…

…Скарлетт всерьёз занервничала, не зная, чего ожидать от громил, которые перекрыли им выход из дома. В одном из них она узнала личного телохранителя графа — огромного викингоподобного Ранульфа. По его грубому малоподвижному лицу невозможно было ничего понять. Но можно было не сомневаться: что бы не приказал ему хозяин, «викинг» ни перед чем не остановиться. Голова второго охранника была напряжённо втянута в плечи, в руках он сжимал дробовик крупного калибра. Назревало что-то очень нехорошее.

За спинами у девушек скрипнула подошва. Скарлетт оглянулась и увидела грозную фигуру графа. С ним был секретарь и ещё кто-то, кого пока плохо было видно в тени коридора.

— Иди ко мне, дочь моя, — велел граф Флоре. — Мой секретарь и Ранульф проводят твоих гостей до границы поместья.

— Нет, отец! Эти люди не сделали ничего плохого. Они здесь только потому, что я попросил их об этом. Они мои друзья, а значит и ваши тоже.

— Не верьте им, батюшка! — воскликнула появившаяся из-за широкой спины графа Клэр. — Друзья так не приходят — тайком, по-воровски. Когда приходят с добром, не переодеваются мужчиной, чтобы не быть узнанной. Эта американка и её муж шпионят за нашей семьёй с первого дня, а кое-кто им помогает — всё вынюхивать.

Рассерженная Флора велела сестре замолчать:

— Если ты ещё раз посмеешь настраивать моего отца против меня, клянусь Богом, я добьюсь, чтобы тебя вышвырнули вон из нашего дома!

Но угроза не подействовала, Клэр будто не услышала её:

— Эти люди, отец, проникли в ваш кабинет с какой-то определённой целью, — младшая Ланарк вплотную приблизилась к незваным гостям, чтобы лучше их рассмотреть. — Зачем они пришли? Велите им объяснить. Пусть вначале докажут, что не вступили в сговор с вашими врагами.

— Ах ты маленькая негодяйка! Запустила свои коготки в моего отца и думаешь я позволю! Не надейся, что если мать умрёт, ты останешься тут полной хозяйкой. Я этого не допущу! Тебе следует знать своё место! — в ярости Флора замахнулась на сестру. Находившийся ближе всех лейтенант Болдун быстро шагнул к ней и успел перехватить занесённую для пощёчины руку: — Вам не к лицу так поступать, мисс.

Флора опешила:

— Ах вот значит как?!.. А я то не верила сплетням про вас и эту интриганку! Зато теперь я убедилась, на чьей вы стороне.

Лейтенант отвёл взгляд и молча встал рядом с Клэр и её отцом. Скалли сделалось совсем не по себе: из них троих, — пришедших в этот дом, — похоже лишь она одна осталась незащищенная тайным сговором или семейным родством с хозяином дома. Вэй вдруг в полной мере осознала, что в своих владениях граф может сделать с ней абсолютно всё, что захочет.

— Уходите, миссис, — прорычал ей сэр Уильям. — Мои люди проводят вас.

Вэй покорно поплелась к дверям и вдруг услышала за спиной:

— Отец! — это Флора в последний раз отчаянно бросилась на её защиту: — Муж миссис Вэй — известный писатель. Если до утра она не вернётся в гостиницу, мистер Флетчер поднимет на ноги половину полиции Великобритании: на всякий случай я попросила миссис Вэй оставить записку для супруга, и даже вам с вашими связями не удастся замять дело.

Помолчав и явно оценив ситуацию, граф смилостивился:

— Ла-а-адно…только обещайте завтра же сесть с мужем в поезд; и возвращайтесь к себе в Лондон.

И тут на Вэй словно что-то накатило:

— Я не могу этого обещать, так как дала себе слово разобраться в гибели вашей дочери.

— К чему вам это? — чувствовалось, что граф озадачен таким упорством. — Вас ведь это не коснулось.

— По некоторым причинам для меня это не менее важно. Можете делать со мной что угодно, но я не отступлюсь.

Услышав это, граф снова помолчал, затем развернулся и ушёл. За ним последовали его слуги и младшая дочь. А через полчаса к главному подъезду «Замка» был подан «Серебряный призрак», чтобы отвезти Вэй в гостиницу.

— Вы победили! — всё ещё не могла поверить восхищённая Флора. — Он вас не тронул. Хотя, если честно, я боялась за вас. — Молодая графиня отправилась провожать американку на машине, но по приезду в город они сразу не расстались; прежде чем вернуться обратно в поместье, Флоре всё ещё о многом хотелось поговорить.

Вэй улыбнулась:

— Если честно, я тоже струхнула: «А если сейчас меня тут пристукнут», — подумала я. Но что-то подсказало мне, что нельзя показывать свой страх. Ваш отец…он… — Вэй задумалась, как сказать так, чтобы не обидеть девушку.

Флора избавила её от затруднений:

— Лучше я сама расскажу вам всю правду, чем вас станут кормить здесь слухами… Отец не всегда был таким. В детстве мы любили его, я помню как забиралась к нему на колени, когда папа работал в кабинете; как он учил нас держаться в седле на специально купленных пони; читал книги на ночь; играл с нами. Раньше отец был сильный и добрый… Но с некоторых пор с ним происходит что-то нехорошее. У него бывают странные видения, но он не доверяет врачам, — боится, что его упекут в сумасшедший дом. Это усугубляется периодами, когда он начинает много пить.

— Возможно, вам стоит объяснить ему, что помощь опытного психиатра не обязательно ведёт к заключению в лечебницу для душевнобольных.

— Не думаю, что он считает себя душевнобольным.

— А вы как считаете, что с ним?

— Я пыталась разобраться в причинах его странностей, могу только сказать, что ему самому тяжело с собой, потому что отец уже несколько раз пытался убить себя. Отсюда же видимо и приступы истовой религиозности, которые у него бывают. Он будто пытается сопротивляться разрушительному злу внутри себя. Чтобы отогнать дьявольскую силу отец некоторое время назад обратился к церкви, стал рьяным верующим: держал длительные посты, совершал паломничества в святые места, жертвовал большие суммы на благотворительность, подолгу разговаривал с нашим пастырем. Но когда это не помогло, он по-моему разочаровался в религии, и решил искать помощи «у другой стороны»: перестал носить крест и ходить в церковь, исповедоваться и причащаться; зато у него в кабинете появились гадкие книги. Отец мог скверно — в самых мерзких ругательствах отозваться о Христе и Богоматери в нашем присутствии…

А однажды, по словам Флоры, произошло нечто совсем вопиющее. В канун рождественской ночи сэр Уильям повёл себя очень грубо с родными и миссис Элизабет с дочерьми уехали к знакомым в город. Но затем Анна уговорила сестёр вернуться, чтобы помириться с папой в такой светлый праздник:

— Мы не известили отца о нашем возвращении по телефону, — хотели сделать ему сюрприз — рассказывала девушка. — Но когда вошли, то нашим взглядам открылось отвратительное зрелище: отец сидел в кресле возле камина с бокалом вина…

Флора замялась:

— Мне неловко об этом говорить, но раз уж так всё складываться… В общем, штаны его были спущены, а на голову надет терновый венец, из-под которого на лицо стекали струйки крови. У ног его на медвежьей шкуре расположились две обнажённые девицы. Одна блондинка в образе ангела, другая брюнетка с чёрными крыльями, привязанными к спине. Они занимались его мужским достоинством… Ну вы понимаете…

Отец будто ждал нашего появления, потому что спокойно стал объяснять благотворные «очистительные» цели богохульной оргии. Он будто не осознавал, что перед ним родные дочери! Эта кровь на его лице, и совершенно безумные глаза, — ничего страшнее я в своей жизни не видела…

Юная графиня на несколько минут подавленно замолчала, а затем продолжила:

— Об этом так сложно говорить… но, к сожалению, отец, по-видимому, действительно серьёзно болен. Хотя в один из периодов душевного просветления он, вероятно, испугался сам себя. Потому что приказал оборудовать свой кабинет опускающимися решётками, чтобы можно было мгновенно превратить комнату в клетку.

Вэй призналась, что заметила это, и Флора горько усмехнулась:

— Но вы не видели специальный намордник! Такие надевают в сумасшедших домах на голову «взбесившихся» больных, чтобы они не могли в припадке внезапной агрессии покусать врачей. При первых признаках обострения его состояния, ближайшие слуги должны будут обездвижить его ремнями. А если он полностью утратит контроль над собой, то полностью изолировать в кабинете. И, по-моему, час этот близок, ибо отец сам загоняет себя в клетку.

— Мне жаль.

— А мне каково: представлять родного отца связанным; словно дикого зверя — в наморднике… То, что с ним происходит, это ужасная трагедия, ведь он стал совсем другим человеком. Но он не виноват, ведь отец не сам сделал себя таким, во всём виновата болезнь.

— Но вы с сестрой и ваша мать ведь тоже жертвы.

— Самое противное, что Клэр всё понимает, и тем не менее, помогает отцу скрывать болезнь от окружающих. Ей даже выгодна эта ситуация…

Скарлетт с удивлением услышала от Флоры, что Клэр не родная её сестра, а внебрачная дочь графа и кухарки, дочери дворецкого. То есть, старый слуга Робин приходился ей дедушкой! (во так поворот!) Причём, Флора уверяла, что под обличьем скромной простоты скрывается ловкая интриганка:

— Пока отец жив, она может манипулировать им и распоряжаться всем. Больше всего на свете отец боится оказаться в психлечебнице, и Клэр убедила его, что пока она рядом, этого не случиться. Не даром же она, словно кошка, всегда ластится к отцу, желая занять самое близкое место подле него. Я и моя мать для неё — лишь помеха, потому что матушка никогда не относилась к ней как к родной. Но если мать умрёт, Клэр легко сможет настроить отца против меня, и тогда всё тут станет её! Бастрардке наплевать на древнюю рыцарскую традицию, согласно которой она не может заполучить Ланарк-Грэй-Холл законным путём. Ведь можно изготовить искусную фальшивку и добиться для себя исключительного права.

— Что вы имеете в виду?

— У нас с Анной были веские подозрения, что «святая монашка» давно состоит в тайном сговоре с местным архивариусом, которого в городе называют «Сократом». А он имеет доступ к церковным книгам записи младенцев и другим городским хранилищам документов. По мнению многих, этот человек обладает большими талантами. По слухам, Сократ уже помог интриганке подделать документы, по которым эта мошенница в один прекрасный для себя день может превратиться в законную наследницу. Единственную наследницу! И не только отцовского состояния, но и состояния нашей матери! А в то, что на самом деле она бастард, посвящён лишь узкий круг людей. Поэтому я так опасаюсь за жизнь своей матушки. Ведь Клэр слишком умна и хитра. Теперь я подозреваю, что она давно была в сговоре с этим лейтенантом, женихом Анны.

Флора рассказала, что слышала от верной Эммы, что недавно в городке произошла скандальная сцена. Уязвлённый постоянными нападками «лесной феи» Дегриль в свойственной ему грубой манере прямо обвинил Клэр, что кухаркина дочка грязно интригует ради наследства, чтобы оттяпать «жирный кусок пирога». Рядом будто случайно оказался лейтенант-лётчик, который вступился за Клэр, между мужчинами едва не произошла драка. До рукоприкладства не дошло только благодаря своевременному появлению констебля. После этого лётчик и Клэр ушли вместе.

— Я не придала значения рассказу, — продолжала Флора, — но теперь, когда лейтенант открыто перешёл на сторону младшей сестрички, думаю: а что если Болдуин и нотариус действительно в сговоре с бастардкой?

— Если то, что вы говорите про подлог, — правда, то это очень серьёзное преступление. И за него вашему архивариусу придётся отвечать в суде.

— При условии, что важный свидетель вообще попадёт в суд — загадочно усмехнулась Флора. — Такой сообщник имеет ценность лишь до тех пор, пока существует нужда в его талантливых руках, а когда дело сделано, безопаснее всего избавиться от него, чтобы спрятать концы в воду.

…Возле дома архивариуса Вэй неожиданно лоб в лоб столкнулась с констеблем, который её на дух не переносил после кладбища. Впрочем, чувство это было вполне взаимным. И хотя детектив в юбке сделала всё, чтобы остаться неузнанной, — нахлобучила на глаза кепку, надела сиреневые очки и прицепила накладную бороду, — полицейский легко её узнал даже в таком виде.

— Снова вы?! — неприятно удивился ирландец и иронично хмыкнул. — Собрались на маскарад?!

— Да это я! — с вызовом подтвердила Скалли, когда поняла, что её разоблачили. И язвительно поинтересовалась: — Разве ваши британские законы запрещают свободно гулять по улицам? Или я что-то пропустила про комендантский час?

— Вам придётся пройти со мной в дом — сурово сдвинул брови страж порядка.

— На каком основании?!

— В качестве понятой и свидетельницы…пока свидетельницы — многозначительно поправился констебль. Это прозвучало как угроза.

И вскоре Скалли поняла, что влипла в историю, потому что хозяин скромного домика отошёл в мир иной при невыясненных обстоятельствах.

Хотя о том, что бедняга внезапно умер, обитатели городка могли узнать ещё не скоро. Ведь будучи по складу характера отшельником, архивариус редко с кем общался, а после того, как его чуть не забили палками, и вовсе забаррикадировался у себя дома и никого не принимал. Но именно история с избиением ускорила дело. Кто-то сообщил констеблю о хулиганском нападении и полицейский по долгу службы зашёл к потерпевшему, чтобы взять у него показания.

Обнаружив труп хозяина, Пит Север тут же вышел обследовать прилегающую территорию, и наткнулся на американку. Трудно сказать, что он при этом испытал — мстительную радость или же раздражение на вездесущую дамочку. Что же касается Скарлетт, то она была раздосадована. Дёрнуло же её прийти сюда именно теперь!

Это было спонтанное решение. Впрочем, не совсем… После разговора с Флорой у Скарлетт из головы не выходил новый персонаж в разворачивающейся на её глазах драме. Она специально навела справки о местном «городском сумасшедшем» (хотя то, что он намного сложнее и умнее своего окружения, Скарлетт поняла почти сразу), и этот Сократ её заинтересовал. В наш век всеобщего нивелирования отдельных личностей под строгие общественные стандарты такие аппетитные чудаки и оригиналы к сожалению встречаются всё реже. И вот сегодня её потянуло хотя бы издали взглянуть на предполагаемого сообщника «тихони» Клэр. Конечно, глупо было рассчитывать, что добровольный затворник захочет с ней разговаривать, и уж тем более пустит к себе в дом. Нет, на это она даже не надеялась. Просто ей стало любопытно…

А вдруг повезёт своими глазами подглядеть тайную встречу необычных заговорщиков. Ведь, по словам Флоры, Клэр — только с виду вся из себя такая «натуральная» — прямая и бесхитростная. А на самом деле в простоватой оболочке скрывается сущая бестия! Якобы бастардка не только давно водит дружбу с чернокнижником, но и часто бывает у него.

Что ж, дом архивариуса идеально подходил для таких встреч, ибо находился на окраине городка, что облегчало тайные визиты к нему со стороны леса. В какой-то момент Скарлетт даже померещилось, будто неподалёку под деревом действительно стоит Клэр с большим зонтом и щуриться, словно пытаясь высмотреть что-то в вечерней тьме. Впрочем, мираж быстро растворился в сгущающейся тьме. Зато из сумеречного тумана «материализовался, местный коп! Как это часто бывает с любителями, увлёкшись игрой в сыщика, Вэй сама оказалась в роли подозреваемой. Причём, похоже, что она первая и единственная подозреваемая у этого недалёкого деревенского «Пинкертона», у которого вряд ли хватит мозгов понять, что у неё не было никаких мотивов совершать это преступление.

Вслед за констеблем Вэй вошла в дом. Обстановка в жилище архивариуса была более чем скромная: широкий, ничем не накрытый сосновый стол с остатками чаепития; под окном, выходящим во внутренний садик, обычный деревянный стул. Стены белые, голые, гладко оштукатуренные. Ни ковров, ни шкафов, ни кресел, ни диванов с подушками — абсолютная аскетичность, как и положено быть в «скиту» философа. Только козлы с положенными на них досками и на них — рукописи, книги, тетради, стопки бумаг. Обстановка спартанская за исключением одной детали — бюстика древнегреческого Сократа на суппортике (напольной подставке). На вешалке возле стены висело осеннее пальто — старомодное и в заплатках.

Смерть настигла хозяина в постели. Искажённое выражение лица покойника, поза его тела ясно показывали, что кончина несчастного сопровождалась сильными мучениями.

Полицейский в достаточно неприятной манере стал задавать Вэй вопросы относительно её появления вблизи этого места.

— …Неужели вы подозреваете меня?! — не выдержала Вэй.

— Я не могу вас в чём-то подозревать — ирландец оторвал от протокола свои оловянные глазами. — Во всяком случае пока…

— Снова это ваше «пока»! Пока что?

— Пока доктор не сделает вскрытие и не установит точную причину смерти архивариуса. Но лично у меня сомнений нет… — Констебль словно давал понять, что знает про неё нечто такое, что дамочке ещё придётся перед ним оправдываться, и лишь в интересах следствия он пока не договаривает.

В отсутствие начальства простой деревенский «околоточный» пыжился казаться значительным. Да он просто раздулся от ощущения собственной значимости! Вэй даже стало смешно.

— Не понимаю, чему вы радуетесь — неприятно удивился полисмен. — И, между прочим, не желаете объяснить, зачем вам понадобились тёмные очки, накладная борода и мужская шляпа? Почему вы хотели остаться неузнанной? И с какой целью вы в такой поздний час находились в этом районе города, — так далеко от вашей гостиницы?

Пока Скарлетт обдумывала ответ, с улицы вошёл мужчина с лицом обрюзгшего цезаря. Он был лыс, имел крючковатый нос и небольшое брюшко. Лицо его было хмурым, сосредоточенным. Господин коротко кивнул присутствующим и почти сразу прошёл к кровати, на которой лежал покойник. Минут пять он внимательно осматривал его, после чего, — всё ещё не отрывая глаз от мертвеца, — заговорил, словно для протокола:

— При наружном исследовании трупа заметна резкая синюшность лица, шеи, верхней части груди; одутловатость лица, отечность век. Резко выражены и обширны трупные пятна, имеющие интенсивный и характерный для таких случаев цвет. Имеем пену на губах резкого запаха… То есть признаки смерти достаточно ярко выражены. Мой предварительный диагноз: сильная интоксикация организма или отравление. Но вид яда можно будет определить только после вскрытия… Поэтому позаботьтесь, констебль, о перевозке тела в мой кабинет.

Доктор стянул с рук резиновые перчатки и будто лишь теперь заметил Вэй: суровое лицо его смягчилось; врач подошёл и виновато вздохнул, что скорбные обстоятельства не позволяют ему приложиться к ручке дамы, о которой он премного наслышан, но, к сожалению, до сих пор не имел чести быть представленным.

— Миссис здесь как понятая и свидетельница, — внёс ясность Пит Север, — но я не исключаю, что дело может принять серьёзный оборот.

— Как! Неужели такое возможно?! — доктор удивлённо поднял брови и шутливо-снисходительно погрозил пальцем полицейскому. — Надеюсь, констебль, вы не перегнёте палку, и репутация нашего городка в глазах потенциальных гостей и туристов не пострадает из-за вашего служебного рвения.

Первоначально это была её идея — организовать приют для женщин, оказавшихся в сложной жизненной ситуации. Из-за семейного насилия или по другим причинам таким несчастным часто просто некуда было пойти: собственных денег, чтобы снять временное жильё, и у них не было, а родственники жертв не всегда готовы были проявить сочувствие. Поэтому такие женщины очень нуждался в месте, где-то могли бы спрятаться от тирана-мужа, и что называется отдышаться и оглядеться.

Арчи идею поддержал и нашёл владельца сельской фермы, который разрешил на своей земле выстроить дом, разбить огород; и выделил под это несколько акров земли. Постепенно проект расширился: и помимо небольшой гостиницы, появилась школа; затем организовалась сельскохозяйственная коммуна, где отверженным обществом и родными женщинам помогали заново социализироваться.

Так что это был их совместный проект. Вэй вкладывала в него душевные силы и личное время. А муж привлекал инвесторов; он также переводил часть своих литературных доходов и гонораров за лекции на благородное дело. Его друзья-писатели тоже в этом посильно участвовали, вместе они учредили что-то вроде трастового фонда для финансирования приюта и коммуны.

При этом договор на аренду земли с хозяином фермы заключён не был, всё строилось на устной договорённости: собственник согласился за небольшую чисто символическую плату предоставить им часть своих владений, которые не использовал под сельскохозяйственные нужды.

Но некоторое время назад до них стали доходить тревожные слухи, будто хозяин земли сделал крайне рискованные вложения и потерпел череду довольно серьёзных финансовых фиаско. И вот теперь, по словам Арчи, хозяин проинформировал его, что оказался в очень тяжелой финансовой ситуации и потому вынужден продать землю, чтобы избежать банкротства. Фактически он поставил их перед фактом, дав всего 48 часов на решение проблемы.

На ферме в данный момент проживало 23 женщины и шестнадцать детей разного возраста, не считая волонтёров и нескольких наёмных работников. И так как писательская чета чувствовала свою ответственность за каждого, то необходимо было срочно придумать, куда их перевезти. Между тем, предназначенные для проекта деньги по большей части были уже израсходованы. Возникала серьёзная проблема.

Для Арчи это ещё грозило сильнейшим ударом по его репутации. Стоит шакалам из бульварных газет пронюхать о ЧП и они раздуют его до масштабов вселенской трагедии, а всех собак повесят на знаменитость.

— Я попробую договориться с одним своим знакомым, — вслух размышлял Арчи по пути на железнодорожную станцию, — у него есть небольшая ферма в Шотландии, возможно, мне удастся на первое время переместить туда наш «ковчег» со всеми его обитательницами. Правда климат там суровее, да и условия проживания вероятно хуже, но выбора сейчас всё равно нет.

Глубоко погружённая в свои мысли Вэй промолчала. Странным в этой истории было не то, что всё рухнуло. В конце концов, всё к этому шло, и это их вина, что они заранее не позаботились о запасном аэродроме для своих подопечных. Подозрительным выглядело само появление будто неоткуда щедрого покупателя не самой лучшей земли. Именно сейчас! Будто кто-то решил таким образом сделать так, чтобы нежелательные свидетели убрались из этого городка.

— Не уверена, что я тоже могу ехать с тобой, ведь я дала подписку полиции — заметила Вэй.

— Забудь об этом. В Лондоне мы всё решим — успокоил её муж.

На железнодорожной станции Арчи и Вэй ожидал не слишком приятный сюрприз. Из-за какой-то путаницы в расписании, которое висело в холе гостиницы, они прибыли на два часа раньше срока — не к своему поезду в Лондон, а к тому, что наоборот — прибыл из Лондона! Состав как раз подошёл к платформе. Из вагона первого класса появилась группа хорошо одетых вальяжных пассажиров. Скарлетт сразу угадала в них соотечественников-американцев: «Похожи на бизнесменов, во всяком случае трое самых упитанных и важных; а ещё двое и одеты поскоромнее и держатся на вторых ролях, как и положено вышколенным помощникам».

Заокеанские гости со снисходительным любопытством глазели по сторонам и неодобрительно поглядывали на часы. Из леса показался вытянутый силуэт графского лимузина. Вэй смотрела на приближающийся автомобиль, когда мужа сообщил:

— Между прочим, нас, кажется, приехали проводить.

Вэй повернула голову и увидела приближающегося Роланда Болдуина, а с ним шла… Клэр!

— Хозяйка гостиницы сказала мне, что вы неожиданно решили рассчитались с ней за проживание раньше срока, — стал объяснять лётчик, — и отправились на станцию, чтобы вернуться домой. Тогда я решил, что было бы неправильным не проститься. Видимо, вы так спешили, что просто не успели зайти.

— Суровая необходимость требует нашего срочного отъезда, — беспомощно развела руками Скарлетт. — Мы действительно не успели проститься с вами.

— Жаль… ведь вы говорили, что собираетесь разобраться во всём — напомнил её слова Болдуин. — Ваш супруг мог бы написать об этом статью.

— Тут и без нас есть кому разобраться — занервничал писатель: Арчи видел по лицу Скарлетт, что с ней что-то твориться, и испугался, что в последний момент его непредсказуемая жёнушка что-нибудь выкинет. Поэтому он поспешил протянуть лейтенанту руку для прощального рукопожатия: — Было приятно познакомиться, — и подхватил чемоданы: — Пойдём, голубушка, вон кондуктор приглашает пассажиров занять места в вагоне.

В этот момент Клэр с натянутой улыбкой тоже протянула Скарлетт руку:

— Я хотела извиниться за своё поведение. Роланд мне всё рассказал.

«Однако, как они спелись, — с удивлением отметила про себя Скарлетт, — она назвала его не мистер Болдуин и не господин лейтенант, а по имени! А это кое-что значит для девушки её круга».

Клэр была без очков. Она приветливо улыбалась и смотрела совсем не так, как тогда возле аптеки. У неё снова были прекрасные лучистые глаза, такие ясные и чистые, что по внешнему виду трудно было поверить, что девушка слепнет, и возможно оставшуюся жизнь ей предстоит провести в полной темноте. «А может, искреннее участие в ней этого молодого мужественного военного так повлияло на юное создание, что мир для неё опять наполнился красками, — романтично предположила Скарлетт, — ведь только влюблённости под силу вернуть угасающее зрение и даже уходящую жизнь».

— Плохо, что Роланд не рассказал мне всё раньше, — продолжала Клэр, — и я так долго ошибалась на ваш счёт. Зато теперь я знаю, что вы друг. Если бы вы не уезжали, миссис Вэй, мы могли бы всё исправить. Во всяком случае, я хотела бы этого.

Скарлетт пожала протянутую руку. В это время супруг настойчиво тянул её за собой к дверям купе:

— Поспешим же, милая, надо ещё показать билеты контролёру, — Арчи даже захлопал себя по карманам, будто ища билеты; при этом он практически топтался на месте в ожидании когда провожатые наконец удаляться.

— Простите, сэр, — смущённо кашлянул в кулак лейтенант. — Но, по-моему вас кто-то ввёл в заблуждение. Это не ваш поезд, вы ведь намерены вернуться в Лондон? А лондонский придёт ещё не скоро.

— Да?! Неужели! — Арчи пришлось сделать вид, что он только теперь узнал об ошибке и страшно удивлён: — Как такое возможно?!

Лейтенант предложил вернуться на его автомобиле в город, чтобы пообедать, а затем он доставит их к нужному поезду. Литератору ничего не оставалось, как с благодарностью принять помощь.

— Тогда мы с Клэр подождём вас в машине, — обрадовался лейтенант, — а вы можете пока сдать багаж в камеру хранения…

Через минуту Арчи кивнул жене на удалившихся на приличное расстояние провожатых: — Посмотри на них. — Идущий по платформе лейтенант держал Клэр под руку, а она всем телом прижималась к нему. — Для таких парней, как этот бравый офицер, выгодная жениться на богатой невесте единственный шанс пробиться в жизни. Ты видела, что его мундир многократно чинен? У нашего героя кроме скромного жалованья и орденов явно ничего нет за душой…

Вэй рада была примирению с мужем и возможности говорить с ним после продолжительного взаимного молчания:

— Ты полагаешь, этот прямолинейный молодой ас тянет на коварного охотника за богатым преданным?

— Почему нет? — Арчи невозмутимо хмыкнул и пожал плечами. — Не вышло со старшей дочерью, вот женишок сразу переключился на младшую. Смотри, как он нежно держит её за ручку. Не удивлюсь, если очень скоро всплывут уличающие его факты; и наш «рыцарь в блестящих доспехах» поблекнет на глазах и превратиться в отрицательного персонажа. Внешность обманчива! Вам женщинам очень сложно не подпасть под обаяние мужской харизмы.

— Хорошо, а что ты скажешь об этом? — Вэй извлекла из сумочки два письма — одно из заветной шкатулочки погибшей Анны, а также записку, которой Болдуин недавно зазывал её к себе в номер для разговора.

Писатель взял листы в разные руки и стал внимательно смотреть то на один, то на другой.

— Хм, по-моему почерки похожи… Конечно, не берусь утверждать это со стопроцентной уверенностью. Но как человек, не чуждый увлечению графологией, я бы сказал, что автор обоих посланий — человек с сильной волей, вспыльчивый и страстный; вероятно он молод, энергичен и привык всего добиваться сам, не отступая перед трудностями.

Вэй задумчиво кивала его словам.

— Ну как, я угадал? — впервые после размолвки улыбнулся жене Арчи. — Ты кого-то узнала?

— Ты как всегда проницателен — в ответ рассеянно улыбнулась Вэй.

— Неужели?! — До Арчи будто лишь теперь дошло: — Ты что, действительно затеяла расследование?! Так вот что имел в виду этот «брачный аферист», когда сетовал по поводу твоего отъезда, и ненаписанной мною статьи… Послушай, кошка, лучше оставь эту затею! Надеюсь, ты не совершишь очередной опрометчивый поступок, о котором потом будешь сожалеть.

— Если ты боишься, что я останусь, то я ещё не решила — честно призналась Вэй. — Хотя я уверена, что ты справишься с возникшей проблемой и без меня… Но если я всё же решу, то телеграфируй мне, как идут дела. А когда всё разрулишь — возвращайся, чтобы закончить начатый здесь роман. Он ведь так увлёк тебя.

— Да пропади он пропадом! — раздражённо воскликнул Арчи. — Если он становится между нами, я не желаю его дописывать.

— Ну, ну, милый, не будь ребёнком. И давай поторопимся, чтобы не заставлять себя ждать.

По пути в город их небольшой старенький автомобильчик под управлением лейтенанта Болдуина догнал неспешно двигающийся по дороге «Серебряный призрак» с пятью американцами в салоне и внушительным багажом позади кабины на специальной платформе. Когда машины поравнялись, Вэй заметила Ранульфа, личного телохранителя графа, который сидел рядом с водителем «Призрака». «Викинг» поспешил отвернуться, но даже по одному лишь мощному затылку его невозможно было с кем-то спутать.

— Хищники едут! — с непонятной ненавистью обронила Клэр. Младшая дочь хозяина Ланарк-Грэй-Холла произнесла это слово именно с той же интонацией, что и её отец в тот день, когда Вэй и её супруг с ним познакомились…

Арчи всё-таки уехал в Лондон один. И странное дело, когда прощались возле вагона, на сердце у Скарлетт будто камень лежал. Причин тому было несколько: это и чувство вины; и страх перед собой — не вернётся ли из-за одиночества и угрызений совести проклятая тяга к порошкам, с которой ей одной вероятно будет труднее справиться.

Но стоило вдали за лесом растаять дымку паровоза, как к ней вдруг пришла удивительная лёгкость и уже забытое ощущение свободы…

Хозяйка гостиницы удивилась и обрадовалась неожиданному возвращению американки:

— Вот и хорошо! Поживёте у нас ещё — на свежем воздухе, и мне не скучно будет, имея такую интересную собеседницу.

У хозяйки опять гостила нагловатая Луиза. Толстуха с интересом разглядывала Вэй и её чемодан, смачно поедая пирог и запивая его чаем из большой кружки.

— А ваш супруг значит того — тю-тю — хохотнула Луиза. — А вас что же задержало в наших краях, кроме сплетен старой трактирщицы?

Скарлетт не ответила, ибо не могла оторвать глаз от белого шёлкового шарфа, обвивающего короткую толстую шею девицы. Очень тонкий и лёгкий, почти невесомый, это видно сразу. Такие носят лётчики!

Шелковый шарф стал одним из отличительных атрибутов настоящего авиатора. Он придавал особый шарм и романтизм образу аса. Однако причина популярности этого аксессуара у профессионалов была сугубо утилитарная. Чтобы вовремя увидеть в небе врага и не пропустить его атаку пилотам приходилось все время поворачиваться то в одну, то в другую сторону. «Хочешь пережить этот день — не спускай глаз с противника!» — таков был девиз опытных фронтовых истребителей. Однако из-за постоянного вращения головой, летчики сильно натирали шею о воротник кителя, иногда даже до крови. По этой причине все пилоты стали носить шелковые шарфы. И многие из тех, кто выжил в воздушных сражениях, продолжали носить этот аксессуар на земле…

Заметив завороженный взгляд писательской жёнушки, Луиза горделиво приосанилась и принялась игриво поигрывать концом шарфа. То, что он взят из-под мёртвого тела, и фактически украден её любовником, девицу ничуть не смущало. Скорее напротив — она гордо несла на себе «сувенир» с места громкого убийства. К тому же он был такой мягкий и приятный для кожи.

— Вам повезло, что вы вернулись, — вульгарная толстуха произнесла это с наглой бесцеремонностью, — а то мой Пит собирался телеграфировать на ближайшую станцию, чтобы вас сняли с поезда и вернули под конвоем.

— Что ты мелешь, Луиза! — возмутилась хозяйка и виновато посмотрела на Скарлетт. — Какое право имеет твой рыжий чурбан арестовывать Леди.

Девица с холодной усмешкой кивнула на Вэй:

— Она сама знает какое, — и злорадно произнесла нараспев по слогам: — Она же по-до-зре-ваемая!

Некоторое время толстуха ожидала какой-то реакции, но Скарлетт уже сумела взять себя в руки. В конце концов, разочарованная Луиза нехотя признала:

— Хотя на самом деле всем понятно, кто спровадил на тот свет чокнутого книжника. После того, как кучка придурков едва не проломила ему башку, Сократ совсем свихнулся и никому бы не открыл дверь. Впустить к себе он мог только того, кому полностью доверял. Таких в городе всего двое: наш священник, преподобный Альберт Джонс, и эта полукровка из графского имения Клэр.

Продолжая с большим аппетитом чавкать пирогом, Луиза подробно пересказывала то, что слышала от любовника: вскрытие лишь подтвердило версию отравления. Проводивший его присланный судебный доктор обнаружил в желудке умершего кусочки засахаренных фруктов. Беднягу отравили fruit confit — глазированными в сахаре сухофруктами. Кто-то накормил сладкоежку изысканным десертом — грушами, персиками, ананасами, клубникой в сахарном сиропе. Такое лакомство в городе не делал даже местный конфетный король, хозяин кондитерской.

Правда, глазированные фрукты в наборах фабричного производства продавались в универсальном магазине. Но полиция не нашла в доме убитого коробки из-под деликатеса. Из чего был сделан вывод, что сладости — домашнего изготовления, то есть ручной работы (хотя специальной экспертизы по этому поводу назначено не было).

Изготовить столь изысканный десерт было по плечу только повару-французу Жаку Клерзо, большому мастеру консервирования, служившему в имении графа.

— О, да, да, мсье большой мастер! — подтвердила хозяйка гостиницы, которой однажды посчастливилось попробовать божественный десерт. — Это было божественно! — Она просто не могла без восторга описать собственные впечатления. Француз даже кое-чему её научил. Не удивительно, что пожилая леди обожала повара, считая его магом кулинарии, а глазированные фрукты были его «коньком».

Выходец из Прованса мсье Клерзо в совершенстве владел секретами производства «сладкой прелести»: какой сироп готовить для тех или иных плодов и ягод, как долго они в нём должны томиться; какую посуду можно использовать. При этом он тщательно оберегал свои тайны от шпионов конкурентов и никому бы не раскрыл секретной рецептуры. Он лично ездил за фруктами, отбирал яблоки без единого пятнышка, груши, айву, бананы, ананасы, даже каштан. Свои шедевры Клерзо готовил с большим старанием небольшими порциями и по особым случаям.

— Кстати этот джем я сварила по его советам, — похвалилась хозяйка, и пододвинула вазочку с золотистым вареньем к Скарлетт, которую тоже пригласила за стол. — Попробуйте!

Но толстуха опередила Вэй, зачерпнув ложкой из вазочки: — Мм! И правда вкусно, — смакуя, она даже прикрыла глаза. — Сла-адкая смерть…

— Прекрати, Луиза! — возмущённо прикрикнула на неё хозяйка.

— А что такого? — сделала непонимающая лицо толстуха. — Я всего лишь хотела сказать, что тот, кто угостил отравой противного старикашку, наверняка, хотел хоть немного подсластить ему кончину. С чужими обычно так не сиропничают. А две белые вороны Сократ и Клэр давно поддерживали приятельские отношения. И хотя никто не видел, чтобы Клэр накануне смерти посещала отшельника, их взаимные симпатии ни для кого не секрет. Лишь она одна могла принести архивариусу сладкий гостиниц…

…Луиза давно ушла, а хозяйка с недовольным видом что-то ворчливо бубнила себе под нос. Наконец, она не выдержала:

— Не обращайте внимания на трескотню этой сороки. Лично я не верю, что такая добрая душа как Клэр могла совершить злодейство. Я слишком хорошо её знаю. У девочки доброе отзывчивое сердце, она не способна на подлое дело. Правда, у бедняжки было очень трудное детство. Жена графа с первых дней невзлюбила её и терпела только из-за мужа. Ох, не сладко же ей приходилось в отцовском доме! Старшая графиня относилась к ней как к приблудной дворняжке, и старалась вообще её не замечать; сёстры тоже не считали замухрышку ровней. Другая бы на месте Клэр озлобилась, затаила мечту о мести, но её душа осталась чистой. Да и зачем ей травить Сократа? Он же был совершенно безобидный!

Перед глазами Скарлетт сама собой возникла картинка: «добрая душа» Клэр держит в руках склянку с только что купленным у аптекаря ядом и вид у неё такой, будто её поймали за чем-то преступным…

Гул колокола заставил женщин с тревогой переглянуться. С напряжённым лицом хозяйка вслушивалась в мерные удары набата и губы её шевелились.

— Кто-то умер? — Скалли вопросительно взглянула на обратившуюся в слух хозяйку гостиницы. Пожилая леди задумчиво теребила массивную брошь у себя на кофточке под горлом:

— Подождите… Четыре удара, пауза и ещё шесть… — Во многих церковных приходах Англии соблюдается традиция, уходящая своими корнями в далекое прошлое. По этой традиции о смерти человека сообщают при помощи колокольного звона. Это особый язык, который обыватели осваивают с младых ногтей. По количеству и характеру мерных ударов городского колокола, паузам между ними, местные жители могут понять возраст и пол умершего.

— Звонят о женщине — наконец сообщила хозяйка, — Господи, неужели смерть забрала эту ещё такую молодую жизнь! Но нет, слава Христу и Деве Марии! Бедная мученица ещё не умерла, хотя земные часы бедняжки, по-видимому, сочтены. Она находится на смертном одре.

Обе они подумали об одном и том же человеке, потому что хозяйка предложила заволновавшейся Вэй:

— У меня есть телефонистка на коммутаторе, сейчас мы всё выясним. — Она сняла трубку аппарата и ласково произнесла в неё:

— Это ты Полли? Здравствуй, милая. Как поживаешь? Как матушка? Ну хорошо… Послушай, голубушка, что там у вас слышно? А то у меня от этого перезвона сердце в груди отчего-то трепыхается…

Через пять минут Скарлетт была в курсе всего: под утро у графини случился тяжёлый приступ; приехавший в имение доктор констатировал, что состояние больной резко ухудшилось и в ближайшие часы может наступить печальная развязка. После чего срочно послали за священником и стряпчим.

— Я тоже должна ехать к ней, — засобиралась Вэй. Возникло необъяснимое чувство, что она обязательно должна успеть увидеться с умирающей.

— Не спешите, молодая леди! Не имейте привычки поступать, не подумав, — с добродушной строгостью посоветовала мудрая женщина. — Вначале разумно выяснить, что там происходит, чтобы избежать неприятностей — хозяйка снова обратилась к телефонистке: — Полли, душенька, соедини-ка нас с кем-нибудь в имении графа.

— Лучше всего с Флорой — шёпотом подсказала Скарлетт.

Но молодая графиня отсоветовала Вэй приезжать:

— Отец находится в очень подавленном состоянии, разрешены только самые необходимые визиты.

— Я понимаю, — протянула Скарлетт. Почувствовав в её голосе разочарование, Флора добавила с сожалением:

— Поймите, миссис Вэй, я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось из-за меня. К тому же, вы же сами видели мою мать. Поверьте, с тех пор ей не стало лучше. Она не узнаёт даже близких. Так что в вашем приезде теперь будет мало смысла.

Казалось, всё ясно. И всё же Скарлетт колебалась, что-то внутри неё не соглашалось с таким финалом. В конце концов, Вэй решила пренебречь правилами и запретами:

— Всё равно! Пусть даже без приглашения. В конце концов, от экстравагантной иностранки можно ожидать всего. И на этот раз хозяйка гостиницы её поддержала:

— Что ж, если так, то я отвезу вас на нашей «Берте».

Речь шла о необычной машине — трёхколёсном велосипеде с дополнительным пассажирским креслом впереди. По словам владельцы, они заказали его лет двадцать назад в одной лондонской фирме, чтобы вывозить своего старого отца на прогулки:

— Старику тогда шёл 103 год, и у него отказали ноги. Но он так любил долгие прогулки по окрестностям, что я решила оставить ему эту последнюю радость.

Задорная хозяйка сама намеревалась крутить педали, но, принимая во внимание расстояние и почтенный возраст седовласой энтузиастки, Вэй постаралась усадить её в пассажирское кресло.

Из-за огромных колёс и необычной ручки управления, напоминающей «штурвал» трамвайного вагоновожатого, коляска имела чрезвычайно необычный и старомодный вид. Вэй с некоторым опасением начинала крутить педали, но все её волнения рассеялись, когда они с ветерком покатились по улице: управлять аппаратом оказалось довольно просто.

В городке к зрелищу велорикши на полутораметровых колёсах давно привыкли и не удивлялись: встречные прохожие вежливо раскланивались с гордо восседающей на переднем сиденье пожилой леди и спокойно продолжали свой путь. Единственными, кто всерьёз ими интересовался, это собаки. Породистые псы на поводках и безродные шавки провожали бойкого циклопа нервным лаем, а некоторые даже норовили цапнуть Вэй за ногу. Так что пришлось вращать педали с максимальной проворностью. И это не потребовало от Скарлетт большого напряжения. Как тут было не восхититься талантом неизвестного механика, на что владелица гордо сообщила:

— Они сделали «Берту» по образцу точно такой же коляски, придуманной самим Конан Дойлем для своей парализованной жены. Вы ведь читали про Шерлока Холмса и знаете кто его автор?

Выехали за город. Хозяйке было не просто усидеть на месте, сложив натруженные руки на коленях и поставив ноги на специальную подножку. Она была лёгкой, молодой и порывистой, не смотря на возраст. И потому всё время рвалась подменить Скарлетт на педалях.

— И совсем я не устала, — убеждала Вэй, — а получаю удовольствие, везя вас. И спасибо вам за то, что составили мне компанию.

— Что ж, ладно — немного успокоилась пассажирка. — Ведь для меня это тоже важно. Миссис Элизабет многим помогла в этом городе, нам тоже. Был случай, когда мы чуть не лишились гостиницы, и графиня пришла нам на помощь. Надеюсь, вы передадите ей нашу с мужем признательность.

Расстояние примерно в полторы мили до поместья они преодолели удивительно быстро. Уже подъезжая к границе графских владений, велосипедистки заметили в стороне от дороги группу людей. Там были приехавшие недавно американцы, ещё Вэй рассмотрела характерную фигуру здешнего носорогоподобного мэра.

— Покойника ещё не успели отпеть, а, кажется, вороньё уже слетается — неприязненным трескучим голосом прокомментировала пассажирка. Сузив старческие глаза, она сумела определить: — А вон и наш землемер Никола Вэрнон. Ну как же в таком деле без него!

— Что они делают?

— Начинают пограничные войны — сердито усмехнулась хозяйка.

Как того и стоило опасаться, Скарлетт в дом не пустили слуги. Пришлось ждать, когда позовут молодую хозяйку. Вначале из дома с недовольным тявканьем выбежала собачонка Флоры, следом с таким же неприветливым видом появилась она сама. Преображённая внешне, так что сразу и не узнать! Коротко подстриженные волосы уложены ультрамодными «холодными волнами», как у её любимой звезды Голливуда Клары Боу. Платье провокационно обтягивает фигуру, а глубокое декольте сильно открывает грудь; «невидимые» туфли (босоножки) и прочие атрибуты девчонки «оторвы» указывали, что Флора явно дорвалась до свободы и открыла свой «ящик Пандоры».

— Зачем вы приехали? — сухо спросила молодая графиня. — Я же всё вам объяснила.

— Извините, но я не могла не приехать. Если проблема лишь в вашем отце, то, пожалуйста, не волнуйтесь за меня.

— Да, и в нём тоже… — Флора как будто давала понять, что причина её резкой перемены к американке кроется в другом.

— Я не понимаю, в чём тогда проблема?

— Я слышала, вы с мужем вернулись в Лондон, и признаться была удивлена, когда вы позвонили. Конечно! Что знаменитому писателю делать в нашем сонном городишке. Какое ему дело до каких-то провинциалок!

«Ах вот оно что!» — сообразила Вэй, и заверила, что это не совсем так:

— После того как я ему всё рассказала, муж просил продолжать держать его в курсе дела. Сам он вынужден был уехать по неотложному делу, но я то осталась…

— Хм, вы можете сообщить вашему мужу, что я нашла поддержку у других джентльменов. Они хоть и тоже очень заняты делами, но не менее порядочны, и им давно небезразличная судьба нашей семьи — холодно ответила Флора. Впрочем, молодая графиня всё же кивнула слугам, чтобы гостью пропустили.

В спальне миссис Элизабет находился лишь священник. Он подошёл к Флоре и стал что-то тихо и ласково говорить ей, затем они вышли.

Вэй приблизилась к графине. Глаза миссис Элизабет были открыты, однако взгляд и лицо оставались неподвижными, словно у куклы — никакой реакции на появление нового человека. И всё же Скарлетт решила попробовать:

— Возможно, вы всё-таки слышите меня, — сильно смущаясь, начала она, — вас многие любят и молятся за вас. Господь обязательно поможет вам. — Скарлетт быстро оглянулась на дверь, и, наклонившись ближе к лицу больной, прошептала:

— Вы что-то хотели сказать мне.

Примерно минуту ничего не происходило, и вдруг ресницы миссис Элизабет дрогнули, во взгляде появилась осмысленность! Внезапно из губ её вырвалось что-то сиплое, словно она пыталась что-то произнести.

— У меня был ребёнок, — наконец, едва слышно прошептала она. — Сын.

— Простите, я не знала, что у вас с мужем был ещё ребёнок.

— Мой сын был ребёнком другого мужчины. — Голос графини окреп на удивление быстро. Она вернулась из забытья и собрала последние силы, чтобы сказать самое важное; и торопилась: — Но муж узнал о нём… Я сказала ему…недавно. И ярость его безмерна. Он назвал моего мальчика ублюдком, а меня шлюхой. Но что такое гнев человеческий по сравнению с божьим гневом?! Я давно наказана за свой грех.

Скарлетт чувствовала её боль, хотя внешне графиня оставалась совершенно спокойна. Только в голосе её при упоминании о сыне прозвучало что-то трепетное.

— Он умер? — осторожно спросила Вэй. — Ваш… сын.

Графиня внезапно отвела взгляд. Она долго молча смотрела куда-то сквозь прозрачное стекло окна. Вэй даже подумала, что она ей так и не ответит. Но графиня ответила:

— Да — и уголок её рта приподнялся в странной улыбке. — Да он умер. И это навлекло проклятие на всех нас…

Миссис Элизабет попросила дать ей выпить какого-то средства из чашки, что стояла на столике рядом с кроватью. Сделав несколько глотков, она почувствовала некоторый прилив сил и заговорила ещё быстрее:

— Теперь вы видите, миссис Вэй, какой скелет прячется в моём шкафу. И признаться по правде таких скелетов в нашем славном замке немало… Поэтому я не посмела рассказать духовнику об этом, ведь он считает меня порядочной. А я падшая женщина, мать незаконнорожденного сына, из милосердия обрёкшая его на ужасные страдания… И всё же я мать! Всё чего я хочу, это чтобы восторжествовала справедливость. Знаю, что мой муж станет противиться этому. Не знаю, поймёт ли меня дочь… Ну да теперь уже всё равно, — женщина приподнялась на локте и вся подалась в сторону Вэй, — Я сделала кое-какие. Но у меня есть подозрения, поэтому я хотела просить вас…

Графиня осеклась на полуслове.

— О чём вы хотели меня просить?

Но графиня вдруг резко изменилась в лице, заволновалась, заметалась, у неё начался бред:

— Позовите его…Вон он стоит…Как же он вырос и каким красавцем стал. Даже эти ужасные шрамы не портят его.

Женщина резко ослабела и повалилась навзничь. Глаза её закатились, на губах появилась розовая пена. У неё начался очередной приступ. Вэй бросилась в соседнюю комнату за помощью. Вбежала медсестра, слуги, духовник, произошло большое замешательство и крик. В поднявшейся суматохе Вэй чувствовала, что только мешает всем, и вышла в коридор.

Только через двадцать минут к ней вышла Флора. Скарлетт была немного шокирована: благовоспитанная папина дочка как ни в чём не бывало засунула себе в рот тонкую сигаретку и спокойненько щёлкнула крохотной блестящей зажигалкой. Стало понятно, что в доме случилась маленькая революция, ибо при других обстоятельствах Флора ни за что бы не позволила себе такую дерзость.

Несмотря на нервное состояние, курила она очень манерно, — отставив мизинчик и красиво складывая пухлые губки, выпуская струйки дыма.

Сделав несколько затяжек, Флора сообщила, что на этот раз к счастью с матушкой всё обошлось, после чего спросила с подозрением:

— О чём вы говорили?

— Я передала ей пожелания выздоровления — от себя лично, а также от хозяйки гостиницы и других…

— Да, мою мать все любят, она святая женщина — согласилась девушка, голос её дрогнул, в глазах заблестели слёзы.

Немного успокоившись, Флора пошла проводить Вэй. По пути она отдавала приказания прислуге, и делала это так, будто отныне в её маленьких ручках находится дом.

Неожиданно Скарлетт услышала ужасный рык. Он шёл откуда-то снизу. Можно было подумать, что в одной из комнат нижнего этажа ревёт свирепый зверь. Послышались глухие удары, будто кто-то изо всех сил бьётся в запертую дверь. Скарлетт с недоумением взглянула на хозяйку.

Флоре пришлось признаться, что её отец заперт в кабинете под присмотром личных слуг. Вэй представила, как он там мечется по кабинету, круша всё, что попадается под руку, ревёт от бешенства. И посочувствовала девушке, на которую одновременно обрушилось так много тяжёлых испытаний.

— Во всяком случае, верные слуги позаботятся о нём — заверила Флора. И прозвучало это словно в утешение и оправдание прежде всего самой себе. Будто ответом ей снизу донёсся приглушённый стенами долгий вой-стон. Даже у Скарлетт сердце сжалось, что уж говорить о родной дочери, которая произнесла в отчаянии:

— Я хотела бы помочь, но что я могу?! Отец так боится быть заключённым в дурдом, что оборудовал собственный домашний! В элегантной тюрьме в окружении любимых книг и экзотических игрушек он сам у себя в плену.

— Это свидетельствует о силе духе. Ваш отец борется с собой.

— На самом деле он такой беззащитный! Вероятно вам трудно в это поверить, миссис Вэй, но если ему кажется, что за ним приехали «оттуда», он становится похож на испуганного ребёнка.

— Для такого гордого человека оказаться в «жёлтом доме», — это даже хуже чем тюрьма, — понимающе заметила Скарлетт.

— Однажды он сказал, что если это всё же произойдёт с ним, то он умрёт ещё по дороге — от разрыва сердца или кровоизлияния в мозг, — вздохнула Флора. — Я помню, как он сидел у себя в кабинете, опустив голову, — и слёзы капали на пол. По-моему это были слёзы бессилья. Но видно от судьбы не уйдёшь…

Флора привела Скарлетт в одну из великолепных комнат для гостей. Навстречу им из кресел поднялись двое мужчин. В ореоле сигарного дыма и армата дорогого коньяка, размягчённые оказанным им шикарным приёмом, визитёры будто стеснялись казённой надобности, которая привела их в этот дом.

Флора осведомилась у гостей, хорошо ли о них позаботились.

— О да! — ответили оба в один голос. — К сожалению, нас нечасто встречают столь любезно.

Молодая графиня удовлетворённо кивнула:

— Тогда к делу! — она указала на Скарлетт: — Джентльмены, хочу представить вам спутницу жизни писателя Арчибальда Флетчера. Да, да, того самого!

Мужчины уважительно закивали, а Флора продолжала:

— Она и её супруг много общались с нашей семьёй в последнее время. Их дружеское участие в наших делах позволяет мне надеяться, что миссис Вэй не откажется поделиться с вами впечатлениями о моём бедном отце. Ведь здесь не должно быть никакой ошибки. — Флора выдержала короткую паузу и произнесла очень внушительно:

— Я полностью доверяю миссис Вэй, ибо она человек умный и наблюдательный. А самое главное, абсолютно не заинтересованный, а значит, сумеет сохранить объективность… А теперь, прошу меня извинить: мне нужно идти, чтобы быть подле матери.

Это были психиатры. И появились они тут на законных основаниях — это было понятно. А вот кто их прислал и для чего — об этом можно было лишь догадываться. Вероятно, по настоянию неких родственников была прислана врачебная комиссия, чтобы решить вопрос с опекой над имуществом, а самого здешнего хозяина надолго изолировать в специальном учреждении, отстранив его от управления имением.

Как только Вэй это сообразила, она стала очень осторожной в словах. Ведь любое её высказывание могло быть включено в предварительный анамнез, на основании которого медицинским консилиумом будет решено — применить к сэру Уильяму самые жёсткие меры, либо ограничиться пока лечением и наблюдением на дому.

При всей своей антипатии к сэру Уильяму, Скарлетт не желала быть его палачом. А что для этого гордого человека будет означать фактически лишение его всех прав и уважаемого имени — Флора только что объяснила. Стоило Скарлетт об этом подумать, и мысленно она увидела несчастного затворника ссутулившимся, больным, с потухшим взглядом, граф представился ей Гамлетом, которого все предали. Да и кто она такая, чтобы кого-то судить? Разве у неё нет собственных проблем?!

Но «мозговеды» как назло вцепились в свидетельницу мёртвой хваткой, подробно расспрашивая её обо всём, и заходя то с одной стороны, то с другой:

— Как вам показалось, при обычном общении сэр Уильям способен полностью себя контролировать? Не замечали ли вы в его поведении нечто странное?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, к примеру, он может внезапно оскалить зубы по-звериному или зарычать; либо у него вдруг без всякой видимой причины может вырваться крайне неприличное ругательство.

— Пожалуй нет…нет, ни с чем подобным я не сталкивалась. Конечно, сэр Уильям много общается с простыми фермерами, которые арендуют у него землю, и я не возьмусь утверждать, что он никогда не позволяет себе крепких выражений. Но слава богу, в моём присутствии он никогда ничего подобного себе не позволял.

— Скажите, а вам приходилось наблюдать или слышать о случаях насилия графа над своими близкими? Говорят, он бывает жесток с дочерьми и даже поднимал руку на жену. У нас есть сведения, что он требует абсолютного подчинения своей воле от всех. Говорят, граф мнит себя неким существом, по своей природе отличным от обычного человека.

— А почему бы вам не спросить об этом у его слуг?

— Это будет сложно сделать — смутился вопрошавший. — Каждый из тех, кого нанимают в этот предельно закрытый дом, подписывал обязательство хранить его тайны.

Скарлетт решила расставить все точки над «i»:

— Послушайте, господа, я во многом сомневаюсь и не стану утверждать того, в чём не полностью уверена, чтобы не оклеветать невиновного. Но я могу сказать вам от себя. Да, мне показалось, что нервы сэра Уильяма действительно пришли в расстройство вследствие смерти старшей дочери и тяжёлой болезни жены. Снести такие удары судьбы без последствий смогли бы немногие. Лично мне хорошо понятны его отчаяние и боль. В растерянности от ужасной потери, от тех несчастий, что продолжают сыпаться на его голову, он мог испытывать взрывы ярости, — это обратная сторона монеты. И некоторые люди, которые не сумели понять, что с ним твориться, испытали на себе вспышки его гнева. Это так. Поэтому я говорю, что вероятно граф нуждается в вашей тактичной помощи.

Однако сэр Уильям отнюдь не лишился способности разумно мыслить и действовать. Во всяком случае, мне так показалось. Утверждать, что он монстр, который вот-вот начнёт охотиться на людей; и требовать на правах друга семьи, чтобы его посадили на цепь, я не стану. Нет, он не «сумасшедший с бритвой», не изверг и не тиран! — Вэй перевела дух, слыша, как доктора скрипят перьями, записывая за ней в свои блокноты. — Мне бы хотелось, чтобы вы — с вашим опытом и знаниями, — продолжила она, — сделали всё возможное, чтобы помочь этой семье — не только её главе, но и юным девушкам, которые вот-вот могут лишиться матери. Так стоит ли ещё отбирать у них и отца? По-моему, так с них довольно горя! Если вы ещё не осмотрели графа, то, прошу вас: сделайте это! И вероятно вы тоже найдёте его не таким уж безнадёжным.

…Всю дорогу из поместья хозяйка гостиницы жалела бедную графиню и дочек, а в особенности она почему-то сочувствовала младшей:

— Теперь старшая сестрица со света сживёт бедняжку.

Скарлетт и сама плохо понимала, что происходит, ведь Флора убеждала её, что это младшая бастардка только и ждёт подходящего момента, чтобы хищно взять всё в свои руки. Но почему-то происходило как раз обратное — это Флора захватила власть в Ланарк-Грэй-Холле и не скрывала ненависти к младшей сестре. Так кто же истинная жертва?

В ответ на её озадаченную реплику хозяйка открыла ей много интересного. Младшую Клэр действительно все жалели, её считали чуть ли не блаженной. Что же касается Флоры, то истинное отношение к ней со стороны здешней публики оказалось двояким: с одной стороны среднюю дочь сэра Уильяма считали очень привлекательной молодой особой, главным образом из-за умения красиво одеваться. Но с другой стороны, здесь не слишком верили в искренность переживаний Флоры из-за гибели старшей сестры.

Слышать такое было удивительно, но и не верить рассказчице у Скарлетт оснований не было. Эта женщина прониклась к ней таким доверием, что откровенничала даже о том, о чём, наверное, и не стоило бы…

По мнению пожилой леди, Флора могла быть даже заинтересована в смерти Анны. Граф не скрывал, что намерен по старой традиции выдавать дочерей замуж по старшинству и за тех женихов, которых подберёт им сам. Брак старшей дочери с простолюдином он бы всё равно расстроил, употребив для этого всё своё влияние. И поэтому Анна на годы могла засидеться в незамужних. Соответственно и Флоре грозило благодаря несговорчивой сестре тоже остаться в старых девах.

«Если принять эту версию, — размышляла Скарлетт, — то все разговоры Флоры про побег — не более чем игра. Да и не так уж она похожа на жертву. Глядя на то, какие роскошные наряды носит, как много на ней драгоценностей, вышивки, уже можно усомниться в её положении жертвы семейного насилия. Удивительно, как я не замечала этого раньше». Анализируя поведение молодой графини, Вэй теперь и сама склонялась к тому, что Флора слишком прагматична, и вряд ли сможет отказаться от наследства и комфортной жизни ради любви и свободы. «Вероятно, этой фифе просто не нравится, что её собираются выдать за старого и некрасивого. Вот она и решила заставить отца подобрать ей партию по вкусу. И для этого готова использовать все средства, в том числе надавить на родителя авторитетом заезжего писателя и его жены-американки» — пришла к неожиданному выводу Скарлетт. Вот уж поистине «правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой», как сказал Оскар Уайлд.

Потом Вэй стала размышлять о тайне, которую ей открыла миссис Элизабет: «Если она имела в виду младенца, которого извлекли из семейного склепа, то о какой справедливости она мечтает? И о каком проклятии говорила? И о чём хотела просить меня? Вопросы, вопросы, вопросы…И ни одной подсказки на возможный ответ».

— А кого в вашем городе называют жабой? — спросила свою хозяйку Скарлетт. Ей вспомнилась презрительная фраза Флоры о младшей сестре, которая якобы «сделала своё чёрное дело с помощью какой-то жабы», — вероятно, некой сообщницы или, возможно, сообщника. Лейтенант Болдуин совсем не подходил под такое нелицеприятное прозвище.

Хозяйка смутилась, но всё же ответила, что так за глаза некоторые недоброжелатели зовут местного аптекаря…

Этим же вечером из поместья пришло печальное известие, что графиня скончалась…

Клэр практически выросла в лесу, и могла ориентироваться в самой густой чаще даже с закрытыми глазами; звери давно стали ей ближе людей. И конечно она хорошо разбиралась в следах здешних обитателей. Впрочем, с некоторых пор Клэр умела чувствовать на расстояние чужое присутствие, будь это зверь или человек. Так её организм словно компенсировал нарастающие проблемы со зрением.

Поэтому она раньше всех обнаружила чужого — по времени это примерно совпало с гибелью её старшей сестры Анны — в лесу что-то изменилось, стало не так как прежде. Какое-то враждебное присутствие ощущалось в необъяснимых шорохах и шуме деревьев. И с каждым днём это лишь усиливалось…

В гостинице Вэй ожидало письмо из Лондона. Вначале она обрадовалась, решив, что оно от мужа. На конверте действительно был указан их лондонский адрес и фамилия Флетчер. Однако почерк был ей незнаком. Скарлетт насторожилась.

Она поднесла конверт к лампе, чтобы попытаться рассмотреть его на просвет, как учил её Арчи. Внутри помимо листка тонкой бумаги имелось какое-то вложение. Наверное, самым разумным было вообще пока не вскрывать подозрительное послание. Но с другой стороны, а вдруг там что-то важное.

Немного поколебавшись, Скарлетт всё же решилась. Письмо словно было пропитано ядом, настолько убийственным оказалось его содержание. Некий доброжелатель (или доброжелательница) извещал Скарлетт, что супруг в данный момент обманывает её с другой женщиной. Скарлетт и хотелось бы отмахнуться от болезненной информации, не придавать ей значения, немедленно забыть, если бы… Если бы всё это слишком не походило на правду. Автор анонимки даже называл имя женщины, с которой Арчи действительно состоял в связи, но затем их роман якобы плавно сошёл на нет. Муж сам рассказал Скарлетт об этой странице своей холостяцкой жизни, желая показать, что между ними не должно быть тайн. Мол, всё, что было до тебя — с тем покончено, и возврата к прошлому нет. Неужели врал? Но такие подробности не может знать человек посторонний.

К письму было приложено доказательство — неизвестный фотограф подловил мужа и его любовницу в тот момент, когда они, держась под ручку, выходили из подъезда, по всей видимости, дома свиданий. Правда, снимок был сделан не крупным планом, и мужчина получился на фото с опущенным лицом, однако, Скарлетт узнала плотную фигуру супруга, его любимую шляпу и элегантное пальто. Всё это не укладывалось в голове. Неужели Арчи всё заранее рассчитал и лишь для виду звал с собой, прекрасно зная, что она не поедет с ним, ибо увязла в своём расследовании. Нет, такая дьявольская расчётливость вовсе не в характере мужа! Это так не похоже на прямодушного благородного Арчи. Но с другой стороны разве уже не бывало так, что самые близкие люди подло предавали её. Вот так гнусность…

Трудно стало дышать, перед глазами всё потемнело, будто предательски вонзили кинжал в грудь. Боль невыносимая. На этот случай в конверт заботливо вложили три пакетика с вожделенным порошком. И об этом автор письма знал! Еле добравшись до кровати, Скарлетт рухнула на неё…

Через час апатия сменилась противоположным чувством, — Вэй охватило бешенное желание действовать. Она вскочила с кровати, быстро побросала вещи в чемодан, и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, бросилась на станцию. Главное поскорее добраться до Лондона!

В ожидании поезда, Скалли нервно расхаживала по платформе. Голова была занята предстоящим объяснением с мужем. Вэй представляла, как посмотрит ему в глаза и прямо скажет, что ей всё известно. Негодяй! Предатель!! Ничтожество!!! Пусть лепечет жалкие оправдания, пусть даже на коленях вымаливает прощение! Всё равно это уже ничего не изменит. Но вначале она хочет взглянуть в ещё недавно такое родное лицо, увидеть раскаяние в его глазах; а уж потом поставит точку звонкой хлёсткой пощёчиной.

Случайно подняв глаза, Скарлетт заметила возле входа в здание вокзала знакомый нелепый силуэт. И хотя журналист прятал лицо за раскрытой газетой, узнать его можно было по одним лишь длинным ногам в толстых вязанных гетрах и коричневых ботинках, а также по огромной клетчатой кепке, то и дело выглядывающей поверх газеты.

Туман в её голове начал понемногу рассеиваться. Скарлетт огляделась, удивляясь сама себе: «Зачем я тут? Куда бегу? Почему так сразу и беззаговорочно поверила анонимке?». Вероятно, именно такой реакции от неё и ждали: что броситься прочь из города — бегом, без оглядки.

Очнувшись от наваждения, Вэй другими глазами взглянула на последние события: на улице возле гостиницы ей сразу попался наёмный извозчик, который даже не попытался сговориться о цене, а сразу погнал лошадей к станции. И в окошке железнодорожной кассы её будто ждали, потому что кассирша сразу выписала нужный билет, хотя пассажирка находилась в таком взвинченном состоянии, что кажется забыла назвать класс вагона, и даже станцию назначения! А теперь вот ещё тайный провожатый обнаружился.

Сообразив, что его заметили, журналист перестал «маскироваться» и подошёл унылой походкой. На этот раз он был в коричневом военизированном костюме-френче, — словно участвовал в боевой вылазке — на ногах высокие гетры и гамаши на крупных пуговицах поверх ботинок. Взрослый мальчик явно играл в войнушку, а она всё испортила.

Гладстон стал объяснять, что он здесь по заданию редакции, мол, собирает материал о работе железной дороги. Только врать у паренька выходило плохо. Его бесхитростные детские глаза смотрели виновато, а большие уши стали пунцовыми от стыда. Однако Вэй притворилась, что верит всему сказанному, отчего репортёрчик воспрянул духом. Вскоре он окончательно успокоился и стал выбалтывать последние новости:

— Вы слышали? Кто-то наведался в звериный приют младшей дочери графа и устроил там бойню. Многие считают это местью.

— Представляю, какой это удар для Клэр. Ведь она так любила своих питомцев. А кстати, её ведь не было сегодня на похоронах?!

— Клэр туда не пустили — с вздохом сообщил репортёр. — Так распорядилась её сестра. — В своей редакции Шон Гладстон автоматически накачивался разнообразными сведениями и слухами. Теперь они сами выходили из него, словно газ из шарика. Гладстон рассказал, что навестившими графа психиатрами была выбрана альтернатива госпитализации, чтобы не вырывать привилегированного пациента из привычного уклада жизни и не компрометировать его. Было решено, что доктора будут периодически посещать Ланарка в его резиденции. Тем не менее, свобода сэра Уильяма частично ограничивалась в пределах дома. А настоящая власть в поместье пока перешла к Флоре: — Я слышал, будто она выгнала младшую сестру из дому. Или Клэр сама ушла и прячется где-то в лесу.

— Если это действительно так, то Флора поступила жестоко и несправедливо — возмутилась Скарлетт.

…К ним приближался, постепенно замедляя ход, поезд. Вначале мимо проплыл паровоз, из окошка которого, высунувшись по грудь, на них с превосходством — сверху вниз — и любопытством поглядывал машинист с красным обветренным лицом, выражение которого было одновременно весёлым и злым. Он был в круглой фуражке железнодорожной компании. За паровозом прошёл багажный вагон, затем пассажирские. Они были разных цветов в зависимости от класса. Наконец состав полностью причалил к платформе, но прежде чем окончательно замереть, ещё с минуту дёргался, лязгая железом и сотрясаясь мелкой дрожью, словно норовистый скакун после скачки.

Репортёр стал прощаться. И тут Вэй его огорошила:

— А вы знаете, я передумала уезжать. Вы рассказали мне так много интересного и интригующего, что, пожалуй, я ещё задержусь у вас. Надо же самой увидеть, чем дело кончиться.

— Да помилуйте, миссис Вэй! — испуганно замахал на неё руками Гладстон. — Зачем вам это?! — Чуть не заикаясь от волнения, репортёр бросился убеждать, что она совершает ошибку: — Ничего любопытного больше не случиться, это уж поверьте! В нашей глуши иногда за весь месяц из новостей — как подрались две соседские собаки, да как прошёл званый обед у мэрши! — Этим своим рвением парень окончательно себя выдал. Не обращая внимания на его причитания, Скарлетт направилась в голову состава, где стоял начальник станции, чтобы выяснить, как можно сдать билет.

Гладстон увязался за ней. Но возле багажного вагона, длинноногий репортёр обогнал американку и, широко расставив руки в стороны, заслонил собой путь:

— Не делайте этого, прошу вас!

— Да вам то какая выгода меня задерживать?

Юноша набрал полную грудь воздуха, собираясь что-то сказать, но случайно поднял глаза на ухмыляющиеся физиономии машиниста и его помощника в окне паровозной рубки. Скаля зубы в усмешках и толкая друг друга локтями, «господин механик» и его чумазый от угольной пыли ассистент-кочегар откровенно глумились над нелепым ухажёром в клоунском наряде, который так страстно уговаривает свою знакомую не бросать его и не уезжать.

— Что вытаращились! — закричал на них журналист. Голос юноши сорвался и он выдал петуха. В ответ машинист с громким шипением выпустил в него струю пара из паровозного котла, заставив длинноного испуганно отпрыгнуть. Забавная сценка привлекла внимание пассажиров за окнами вагонов. Под любопытными и насмешливыми взглядами парень окончательно смутился и скис.

Станция скрылась за поворотом, и до Вэй окончательно дошло: она едва не сорвалась сегодня в пропасть. Ведь почти уже готова была принять присланное в конверте «успокоительное»! И лишь в последний момент каким-то чудом переборола себя и выбросила дрянь в мусорное ведро. Зато как же Скарлетт теперь гордилась собой! На душе стало значительно легче.

А вот сидящий с ней рядом в кэбе журналист, напротив, сидел угрюмый, нахохлившийся. Похоже, горе-репортёра одолевали неприятные мысли. Неизвестно какое именно задание он получил от своего папаши — главного редактора местной газетёнки или кого-то ещё, но то, что он его «благополучно» провалил — это факт. Теперь, когда они вернутся со станции вместе, парень будет выглядеть глупо в глазах своих покровителей. От этого он совсем раскис: как не старается выглядеть уверенно, не может держать голову высоко, отводит взгляд, говорит неуверенно. Поддерживать беседу настроение у него пропало, а Вэй особо и не пыталась разговорить мальчика. Зачем?

Ведь самим своим появлением на станции этот пешка поколебал тяжёлые подозрения в адрес мужа. Появилась надежда, что всё ещё может оказаться обыкновенной провокацией. Известно же, что под вывеской некоторых сыскных агентств промышляют нещепетильные господа, которые не брезгуют любыми заказами. Такие «частные детективы» могут выяснить всю подноготную клиента и сфабриковать компромат на него. Так что фотография в письме может быть ловким монтажом, — за деньги можно сфабриковать что угодно. Она ведь не знает в лицо прежнюю любовницу Арчи, да и якобы «муж» на снимке теперь вызывал у Скарлетт серьёзные сомнения…

Гладстон поёжился и снова буркнул себе под нос, что ему холодно. На улице уже не по-осеннему подмораживало, и хлипкий юнец от расстройства совсем расклеился, он постоянно шмыгал носом, на кончике которого повисла большая капля. Из них двоих скорее уж она больше похожа на мужчину, чем этот слизняк. И всё же в глубине души Скарлетт было немного жаль его:

— Пойдемте, я угощу вас кружкой эля — предложила она бедняге и шутливо толкнула плечом: — И только посмейте отказаться!

Но Гладстон растроенно взглянул на неё и отрицательно помотал головой. Не доезжая полверсты до городка, журналист попросил высадить его. Последнее, что Вэй услышала позади — был его громкий чих.

Смеркалось. С приближением зимы световой день сильно сократился — казалось, только-только минул полдень, а уже почти стемнело. Вместе с наступающей ночью и холод стал пробирать сильнее. Можно было сразу отправиться в гостиницу, но разве она не заслужила чего-то более приятного, чем провести остаток вечера одной в комнате? Тем более что у неё снова начала болеть голова, сводить судорогой некоторые мышцы и подташнивать — такое с ней теперь периодически случалось — после отказа от порошков.

Ноги сами привели Вэй к дверям паба с жизнерадостным названием «Гостеприимная берлога». Оттуда вкусно пахло выпечкой.

Внутри было тепло. Можно было, наконец, согреется после долгого пребывания на улице. А заодно отведать ароматного пирога с мясной начинкой, который розовощёкая кухарка явно только-только сняла с противня.

Посетителей было немало, но свободные места и даже столики ещё имелись. Все ели и пили чинно. Громких разговоров и криков никто себе не позволял, видимо, хозяин строго следил за порядком.

Скарлетт расположилась столиком, который ещё с порога заприметила в дальнем углу, и подозвала розовощёкую подавальщицу; заказала себе кусок фирменного пирога с мясной начинкой и кружку эля. Порция оказалась просто гигантская, Скарлетт слабо представляла, как всё это в неё влезет. И напитки здесь мерили исключительно «пинтами», то есть большими пол-литровыми кружками. Ну да ничего, сегодня она победитель и может позволить себе любые излишества…

Скалли с любопытством рассматривала соседние компании, и отщипывала кусочки от необъятного пирога, задумчиво отправляла их в рот и запивала мелкими глотками эля. Хозяин всё-таки разводил его водой. Впрочем, так даже лучше. Зато живот слишком быстро распёрло от непривычной сытости.

И тут Вэй обнаружила неподалёку от себя лейтенанта Болдуина. И как это она сразу его не заметила?! Лётчик тоже сидел за столом один, но вместо эля пред ним стояла бутылка, кажется, это был виски или водка. Причём он уже успел опустошить её на две трети. Лейтенант явно был чем-то расстроен. Появление Скарлетт немного отвлекло его от мрачных мыслей.

— Вероятно, вы первая медведица в этой чисто мужской берлоге за долгое время — иронично заметил он вместо ответного приветствия. — Местные женщины считают неприличным посещать такие места, даже в сопровождении своих мужей. Для слабого пола предназначены кондитерские и рестораны.

— Мне просто хотелось погреться. И потом, при входе я не заметила табличку «только для джентльменов». И никто мне не сказал, что я тут нежелательная персона.

— Вам и не скажут, ведь вы нездешняя.

Вэй посмотрела вокруг:

— И всё же атмосфера этой таверны представляется мне приветливой. Если потребуется, я даже готова со всеми пропеть гимн «Год сэйв тзи Кинг («Боже храни короля»), или проорать речёвку в честь местной команды по регби.

Лейтенант вежливо улыбнулся, но затем снова сдвинул брови.

— Вы чем-то озабочены?

— Вы проницательны, — грустно ухмыльнулся Болдуин. — Чрез три дня мне нужно уезжать, а я до сих пор не сделал то, ради чего приехал.

В это время хозяин с помощником задвинули тяжёлые засовы на двери и закрыли ставни на окнах. Все молча следили, как они превращают таверну в крепость. И тут Болдуин ошарашил Вэй заявлением:

— В гибели Анны виновен Дегриль.

— Почему вы так предполагаете?

— Это не предположение. Теперь я знаю это наверняка, хотя и раньше подозревал «Бульдога». Я слышал от Анны, что в юности Дегриль пытался ухаживать за ней. Знатная и богатая невеста была его мечтой. Но она отвергла его. Незадолго до гибели Анна с усмешкой рассказала, что Дегриль вновь сделал ей предложение, естественно она его высмеяла.

— И на этом основании вы решили, что убийца он — покачала головой Скарлетт. — Но разве всё не указывает на зверя?

— Подождите, я ещё не закончил. Дегриль стал угрожать ей. А он большой мастер охотничьих уловок. Он мог подстроить всё так, чтобы отвести от себя вину. Во время войны Дегриль служил снайпером. Люди этой профессии большие матеры разных дьявольских инсценировок. Я слышал, один раз он смастерил чучело умершей лошади и, спрятавшись в нём, за трое суток убил 16 немцев, включая генерала, двух офицеров и батальонного капеллана. И я не уверен, что священнику он забил пулю между глаз по ошибке. По-моему, справедливость требует, чтобы нашёлся кто-то, чтобы взять на себя роль десницы Божьей. — Лётчик вынул из кармана револьвер и со стуком положил на стол: — Это Webley 455. «Вебли» — наш британской аналог знаменитой «русской модели» «Смит-Вессона» образца 1869 года. Бьёт безотказно, на тридцати шагах опытный стрелок не оставит противнику не единого шанса.

Видя, как Болдуин горячиться, Вэй попыталась мягко уберечь его от безрассудной затеи:

— Послушайте, неистовый вы Роланд, есть же закон!

— А что закон? — улыбнулся авиатор своей кривоватой улыбкой, дёрнув подбородком со шрамом. — Местный полицейский — недалёкий чурбан. Даже если бы он очень захотел установить истину, — Дегриль ему не по зубам. Судья тоже пустое место. Несчастная жалкая натура, недостойная своего положения. В быту это очень милый человек, примерный семьянин с тряпочным сердцем. Но он, как и все здешние тузы, связан круговой порукой. Он марионетка в чужих руках…

Хотя, будь у меня хоть малейшая надежда на справедливый приговор — клянусь вам, я бы сам набросил петлю на шею ублюдка! И пусть бы потом от меня шарахались, словно от прокажённого… Но, к сожалению, вакансия палача в этом графстве занята, да и не верю я в правосудие. Поединок чести — вот чего я желал. Проблема в секунданте. Среди местных такого человека я найти не смогу, поэтому хотел предложить вашему мужу ассистировать мне. — Лейтенант выразил сожаление, что муж Вэй так внезапно покинул городок: — Видно так уж суждено… И всё же убийство из-за угла или выстрел в спину — не по мне. Хотя на фронте мне приходилось играть по тем правилам, что задавало время. Но сейчас я дам Бульдогу шанс.

Вэй задумалась. Она уже много знала о местной охотничьей знаменитости. Дегриль воспринимал себя как воина и победителя. Похоже, он мыслит в дарвинистском духе — насчёт того, что в этом мире выживает сильнейший. А он как раз такой. Он очень опасный и амбициозный игрок. Уверен в себе, жесток, холоден и хладнокровен. Не склонен к рефлексии и самокопанию. Другими словами — без моральных тормозов. Это заранее даёт ему преимущество перед интеллигентным противником.

И острый, как бритва, он даёт ответ раньше, чем прозвучал вопрос. В нём часто кипят злоба и гнев, страсть к мщению. И под рукой всегда есть привезённый с войны траншейный нож, которым он готов вырезать свои инициалы на теле врага…

У этого человека безжалостная и агрессивная манера принимать решения, однако он умеет быть непредсказуемым. От этого он ещё опаснее, — как медведь гризли. Но вместе с тем, если надо, Дегриль умеет ждать в засаде, маскировать свои намерения — этому его научило ремесло фронтового снайпера и страсть к охоте.

— Вам надо быть очень осторожным, лейтенант.

— Я знаю. Но я должен защитить Клэр от этого чудовища — Бодуин признался, что после смерти Анны её младшая сестра единственная была добра к нему тут: — Мы подружились. Она рассказала, что очень переживает из-за болезни миссис Элизабет, своей приёмной матери. И хотя графиня никогда не скрывала, что не любит падчерицу, Клэр хотела с ней сблизиться. Она боялась, что леди Элизабет умрёт, и они так и останутся навечно чужими друг другу людьми.

— И тогда вы решили проводить её к ней? — догадалась Вэй.

— Верно. Клэр храбрая. Но она бы никогда бы не решилась одна войти в туннель, и я предложил свою помощь. Тем более что у неё плохое зрение.

Лейтенант объяснил и свой недавний конфликт с Дегрилем. По его словам, охотник не может простит Клэр обвинений в браконьерстве, и того, что странноватая «дурочка» мешает ему обделывать свои тёмные делишки в здешних лесах. А лётчик благородно вступился за девушку:

— Недавно кто-то устроил бойню в лесном зверином приюте. Я уверен, что это тоже дело рук мерзавца.

Вэй была смущена: подкупающая откровенность лейтенанта подействовала на неё обезоруживающе. Получило объяснение наличие подозрительных следов в подземном туннеле между кабинетом графа и спальней его жены. Что же касается второго следа — с места убийства кладбищенского сторожа, — то из-за грязи след предполагаемого убийцы получился очень нечётким, и собственно представлял собой ложбинку в бурой жиже, на треть заполненную водой. Сравнить его со следом в туннеле не представлялось возможным. Разве что размер обуви примерно совпадал. В общем-то не бог весть какое совпадение, когда речь идёт о подобной улике!

То же самое по поводу сравнения почерков. Она ведь, как, впрочем, и её Арчи, — не профессиональные криминалисты-графологи, чтобы на глазок, с точностью определить похожесть «руки».

«Нет, для ловкого преступника авиатор слишком прямолинеен. Где же лицемерие, эта главная добродетель убийцы по расчёту. Ведь лейтенант не маскирует своих намерений, даже тех, которые могут бросить на него тень подозрения. Кто же признаётся, что задумал месть, не будучи уверен, что посвящённый в тайну человек не выдаст его под присягой на суде?! Ведь убийство есть убийство, какими бы благородными целями оно не прикрывалось, и наказание за него смертная казнь» — так рассуждала Вэй сама с собой и приходила к выводу, что скорее готова поверить в стечение трагических обстоятельств.

Например, в то, что Болдуин действительно мог вызвать невесту письмом на срочное свидание. Внезапное появление одичавшего зверя могло застать их обоих врасплох. Всё произошло настолько быстро, что даже реакции опытного фронтовика не хватило, чтобы отразить нападение. Если принять такую версию, то все разговоры о том, что убийца — сбежавшая цирковая кошка могут вызывать у лейтенанта болезненное неприятие. Профессиональный психолог сумел бы объяснить такое поведение подсознательным отрицанием собственной вины в случившемся. Криминалистике известны случаи, когда свидетель преступления, видевший всё собственными глазами, тем не менее серьёзно искажал факты, и не потому, что имел злой умысел, просто его психика так защищалась от саморазрушения, создавая менее травмирующую «картину» происшествия. И человек искренне начинал верить в придуманную легенду! Такова защитная реакция психики в виде расщепления сознания.

Подобным же мотивом может быть вызвано стремление отыскать (или «назначить») скрытого виновника трагедии, ведь жить с постоянной мыслью, что это из-за тебя — из-за твоей преступной расслабленности погиб близкий человек, и только ты один во всём виноват, — невыносимо. Другое дело, если коварство и подлость назначенного тобою на роль убийцы негодяя настолько велики, что у тебя просто не было ни единого шанса отразить дьявольски-хитрое, вероломно подстроенное нападения из засады.

Выглядит фантастично? Слишком надуманно и сложно? Возможно, отвечала сама себе Вэй. Но ведь и преступление то запутанное. Без понимания странностей человеческой психики; того, какими порой противоречивыми бывают мотивы причастных к нему лиц, трудно приблизиться к разгадке. А лейтенант явно очень мучается чувством вины. Не оттого ли, что не смог защитить свою невесту, и помочь ей, когда она умирала на его руках?! Ведь когда этот железный мужчина говорит об Анне, у него меняется лицо…

Как тут было не вспомнить шарф, который некто подложил под голову несчастной девушки. Под воздействием эля Вэй вдруг ярко представила себе, как это могло быть. Вот он стоит на коленях над умирающей, которую вероятно любил всем сердцем, и не может сдержать рыданий. И хотя ужасная рана такова, что опытный солдат видит, что надежды нет, всё равно в своём безотчётном желании спасти или хотя бы облегчить страдания любимой Болдуин срывает с себя шарф и подкладывает ей под голову. Что он должен был чувствовать при этом, если у Скарлет самой сжалось сердце и перехватило дыхание?!..

«И всё же, стоп! — сказала она себе. — Нельзя брать чью-то сторону только исходя из личных симпатий и антипатий. Надо оставаться объективной. Разве не может быть такого, что благородный «рыцарь воздуха» пытается свалить вину на другого? А заодно убедить в этом меня, зная, что в качестве союзника я смогу привлечь на его сторону своего влиятельного супруга? Нет, не стоит спешить снимать с лейтенанта подозрения. Ведь пока нет ни одной улики, указывающей на Дегриля (кроме слов самого лейтенанта), в отличие от обаятельного романтика-аса, к которому постоянно возникают вопросы».

Ход размышлений Скарлетт прервал достаточно близкий волчий вой, который заставил всех вокруг замолчать…

Минут через десять кто-то стал настойчиво колотить в дверь таверны. Неизвестного впустили далеко не сразу: с наступлением темноты тут принято было с большим подозрением относиться к любому запоздавшему посетителю. Лишь когда выяснилось, что это личный секретарь хозяина Ланарк-Грэй-Холла, трактирщик нехотя отодвинул тяжёлый засов и немного приоткрыл дверь, — лишь на такое расстояние, чтобы секретарь мог протиснуться внутрь, — после чего сразу запер её.

Пэрси Кендалл был в крови. Одежда запачкана и местами разорвана. С ним произошло какое-то несчастье. Первым делом секретаря усадили и дали выпить тёплого грога. Немного успокоившись, Кендалл рассказал, что приехал в город после обеда по делам, но хлопоты на почте и в магистрате задержали его, так что обратно он выехал уже в сумерках.

Едва оказавшись за городской окраиной, Пэрси услыхал за спиной странные звуки, которые напоминали учащённое звериное дыхание, временами сопровождаемое короткими рычаниями. Молодой человек остановил лошадь и стал вглядываться в примыкающий к дороге редкий лес. Ему показалось, что он заметил мелькнувший среди деревьев силуэт крупной собаки. Однако через несколько секунд его затрясло от страха, ибо собака так бегает не может. Нет, «это» было не собакой.

До города было каких-то двести ярдов, Пэрси пришпорил лошадь и поскакал обратно… И когда всадник решил, что опасность миновала, из лесополосы последовал мощный прыжок тяжёлого и сильного тела. Пэрси, по его словам, и сам не понял, как очутился на земле; перепуганная лошадь ускакала.

— Я запомнил сильный удар в грудь — взволнованно делился он. — У того, кто атаковал меня, густая шерсть и пасть с длинными оскаленными клыками, с которых льётся липкая слюна. Это омерзительно — чувствовать на коже тёплую слизь и вонь из его пасти…

В помещении трактира стояла абсолютная тишина, хозяева заведения и посетители жадно ловили каждое слово свидетеля, которому чудом удалось пережить нападение. Ведь, по словам секретаря, в руках у него нечего, кроме сумки с документами, не оказалось. Молодого человека спасло, что снега ещё было мало, и с земли возможно было набрать крупных камней.

— Я начал швырять в него всем, что попадалось под руку. Но со страху всё не мог попасть. К тому же он оказался очень изворотливый — быстро отпрыгивал и изгибался. Наконец мне повезло зацепить его в голову крупным булыжником. Зверь зарычал, захрипел и…бросился на меня. Я побежал к ближайшим домам. Стал кричать. Я уже и сам не понимал, что делаю…

Секретарь не мог объяснить, почему остался жив. Он и сам не понял, как преодолел остаток пути и очутился на городской окраине. Когда отдышался и осмотрелся, поблизости уже никого не было.

Теперь Пэрси засомневался, что видел что-то сверхъестественное. Ведь на тёмной дороге, при изобилии циркулирующих страшных слухов, и не такое может померещиться. Поэтому, когда Пэрси попросили подробнее описать нападавшее существо, он смутился. Возможно, его действительно атаковал один из одичавших псов, которые даже в доброй старой Англии — с её культом собак и строгими правилами содержания и разведения четвероногих питомцев — всё же иногда появляются в окрестных лесах.

Вероятно, ко всему прочему примешивалось опасение стать всеобщим посмешищем. Всегда найдутся злые шутники, готовые поднять тебя на смех: собаку испугался! А может, и специально нагородил фантастическую историю про оборотня, желая оправдать своё неловкое падение и потерю господской лошади.

Впрочем, пока никто не спешил подвергать рассказ Кендалла сомнению.

Вэй тоже ему верила. Нескладный с виду, но чрезвычайно гордый, этот честолюбец не станет опускаться до афёры. Да и вид пострадавшего секретаря тронул её сердце. Тонкое лицо молодого человека было исцарапано в кровь, голос всё ещё дрожал, а глаза лихорадочно блестели. Без сомнения, он пережил жестокую драму. Но даже это не лишило его мужества. Пэрси очень переживал за свою лошадь и готов был немедленно отправиться на её поиски.

— Вы не одолжите мне ваш револьвер, — обратился он к единственному тут военному.

— Не порите чепуху, один вы снова попадёте в историю, — дружески, но с некоторым превосходством ответил бывалый ветеран недавней войны. — Если не возражаете, я составлю вам компанию. — Лётчик поднялся из-за стола и начал надевать свою видавшую виды шинель, которая одним своим видом подчёркивала его постоянную «боевую готовность» отстаивать собственные принципы — хоть в бою, хоть на дуэли.

Но больше среди присутствующих смельчаков не нашлось. Молодым людям посоветовали дождаться утра, а лучше вообще не стоит отнимать хлеб у полиции. Лейтенант пропустил всё мимо ушей и просто сказал:

— Хорошо, тогда мы пойдём вдвоём.

— Я тоже с вами! — вызвалась Вэй.

— Всё-таки вы удивительная женщина! — уже во второй раз не смог сдержать удивления и восхищения лейтенант Болдуин.

— Мужик в юбке, — криво усмехнулась Вэй. — Экзотика.

— Отчего же, — возразил Роланд. — Характером вы напоминаете мне Анну. С ней тоже запросто можно было бы отправиться куда угодно, хоть в разведку.

— Да девушка-друг — не частое явление — согласилась американка.

— Настолько не частое, что предпочитаю остаться холостяком; к несчастью, я однолюб — лейтенант сказал это просто, без всякой позы.

Они ещё не вышли за городскую окраину, но уже будто вступили на вражескую территорию. С наступлением темноты жители перешли на осадное положение и улицы опустели. Секретарь шагал первым — в нескольких метрах впереди. Он ещё ни разу не оглянулся на офицера с револьвером и не замедлил шаг, хотя они приближались…

— Где-то тут меня выбило из седла, — наконец, объявил Кендалл и остановился. Стали осматриваться. Вначале ничего интересного на глаза не попадалось. За минувший день по дороге прошли и проехали десятки людей. Вычленить из массы разнообразных следов те, что относились к происшествию часовой давности, оказалось не так то просто. И всё же это удалось. Путеводной ниточкой стали характерного вида углубления от конских копыт, что тянулись с дороги к лесу. Они отчётливо отпечатались на припорошенной снегом полоске придорожной земли. Где-то тут всадник был сброшен на землю, после чего обезумевшая от страха лошадь унеслась прочь. Но кто её напугал?

Ещё через некоторое время на глаза секретарю попался отпечаток лапы, который действительно напоминал след крупной и тяжёлой собаки. Молодые люди опустились на корточки и стали его обсуждать. Скарлетт же продолжала искать, одновременно пытаясь представить, откуда появился зверь и как он прыгнул. Хотя луна позволяла обойтись без фонарика, ничего стоящего ей не попадалось. Похоже, выпитый эль и усталость давали о себе знать. Вэй продолжала машинально шарить глазами у себя под ногами и с возрастающим интересом прислушивалась к разговору.

— Похоже, один из камней, которые я в него швырял — Секретарь поднял находку с земли, и ещё больше оживился: — А вон будто пятнышко крови на снегу.

— А вы хорошо его зацепили! — сдержанно похвалил авиатор. — Будет псине урок, чтоб в другой раз не кидалась на людей… Хотя и жаль бродягу, я ведь собачник.

— В нём было многое от человека — смущённым голосом признался секретарь.

Вэй напряжённо ожидала продолжения, но то, на что случайно наткнулся её взгляд, ошеломило американку. Сонливость как рукой сняло! С благоговейной осторожностью — кончиками пальцев — Скарлетт подняла за обрезанный конец окурок кубинской сигары. Сомнений быть не могло — сорт и марка совпадали — похожую «кубинос» с изжеванным зубами кончиком она уже видела в кабинете графа!

— Кто-то приближается! — предупредил Пэрси Кендалл.

Это был Гуго Дегриль. Предводитель охотничьего клуба явился во главе небольшого отряда из шести стрелков. Кто-то сообщил ему о происшествии с графским секретарём. «Бульдог» отнёсся к известию самым серьёзным образом, потому что вооружился до зубов — за спиной у него висело сразу два ружья. Вдобавок он привёл четырёх здоровенных волкодавов — настоящих убийц с широкими свирепыми мордами упырей. Псы рвались с поводков и со злобным рычанием лязгали на чужаков мощными челюстями в металлических намордниках. Создавалось впечатление, что им всё равно кого рвать — зверя или человека.

— Что за монстры! — не смог скрыть отвращения Пэрси Кендалл.

— Мне доставили их недавно по спецзаказу — похвалился охотник. Тут он заметил лётчика: — А-а, и вы тут — бросил с пренебрежением.

— Выходите на охоту с непроверенными собаками? — с поддёвкой поинтересовался в ответ лейтенант.

— Почему же непроверенными? Тут неподалёку есть небольшая ферма в лесу, где одна чудачка устроила богадельню для недобитого зверья — отличное место для притравливания собак!

— Так это ваша работа?!

— Возможно, — уклончиво ухмыльнулся главный охотник. — А может, и нет. Я же не сказал, что я там был.

Тут Дегриль заметил американку, и в тоне его промелькнуло нечто вроде смущения:

— Это вы, миссис Вэй… простите, я вас сразу не заметил.

— Здравствуйте, мистер Дегриль — стараясь выглядеть дружелюбной, ответила Скарлетт. Она постаралась не замечать исходящего от «пирата» тяжёлого алкогольного духа; а также на время забыть, что, возможно, перед ней убийца и садист.

Между тем один из охотников уже определил, что след на земле не собачий:

— Отпечаток лапы волка очень компактен, а не разлапист, то есть не «веером», как у собак, — объяснял дилетантам следопыт. — Вот посмотрите: чётко отпечатались подушечки пальцев и когти. Судя по всему матёрый самец!

— Плевать! — прорычал Дегриль. — Кем бы он не был, на этот раз ему не уйти! — он повернулся к своим людям: — Ну что, джентльмены, кто желает заработать обещанную награду?

Пока охотники молча переменились с ноги на ногу, вдали послышалось конское ржание.

— Это мой «Индус»! — заволновался Кендалл. — Возьмите меня с собой!

Вэй тоже бесстрашно выразила готовность отправиться в ночной лес.

Дегриль отрицательно покачал головой:

— Прошу прощения, но мне нужны опытные люди, а вы будете только обузой. Придётся нянчиться с вами, вместо того, чтобы полностью сосредоточиться на деле.

Секретарь оскорблено отошёл. Дегриль снова обратился к соратникам по охотничьему клубу:

— Так что же, мне одному идти? Может хоть кто-то пойдёт в напарники?

— Послушай нас, Даг, — отвечали ему товарищи, — тут дело не чисто. Ты же знаешь, что наши отцы и деды никогда не нарушали Правило.

— Я не собираюсь снова слушать ваше овечье блеяние! — рассердился Дегриль. — К дьяволу вас и всю вашу родню с их правилами!

Воспользовавшись случаем, Вэй решила проявить настойчивость:

— Раз эти храбрые мужчины сомневаются в себе, — возьмите меня! Я хоть и женщина, но поверьте, не стану вам обузой. К тому же я умею стрелять.

Казалось, главарь охотников призадумался.

— Послушайте, Дегриль, оставьте женщин и детей дома. Надеюсь, моя кандидатура вас устроит? — неожиданно предложил себя Роланд Болдуин.

Пират хмыкнул, однако приложил два пальца к козырьку шляпы в знак согласия, и велел одному из своих людей отдать лейтенанту ружьё.

— Тогда, пожалуй, и я пойду, — следом за лётчиком согласился один из охотников, а за ним и ещё один.

Со стороны города послышался шелест шин и позвякивание велосипедного звоночка.

— Вы как всегда вовремя, констебль, — ехидно поприветствовал подкатившего полицейского Дегриль. — Мы уже сделали за вас почти всю работу, осталось прогуляться по горячему следу за предполагаемым преступником. Не желаете составить компанию?

К Вэй подошёл лейтенант проститься:

— Не сердитесь на меня. Мне правда жаль.

Скарлетт действительно была немножко раздражена:

— Вы такой же половой шовинист, как и все самцы! Считаете, что женщины должны сидеть дома, потому что способны только кухарничать или в лучшем случае без конца трещать о модных штучках. Жаль, я была о вас лучшего мнения!

… На следующее день к Вэй в гостиницу зашёл Пэрси Кендалл, чтобы поблагодарить за оказанную ему накануне в трактире медицинскую помощь, а заодно рассказать, что охотники ещё не вернулись. Впрочем, Пэрси поспешил успокоить Скарлетт, заявив, что тревожиться по этому поводу вряд ли стоит, ведь Дегриль сам матёрый волк. Да и офицер-лётчик — человек с военным опытом.

— Кстати это вам — Кендалл протянул Скалли букетик свежих цветов, которые неизвестно где достал в эту пору.

— Спасибо, признаться мне давно не дарили цветов.

— У меня тоже немного опыта по этой части — трогательно покраснел Пэрси. — Вы куда-то собираетесь?

— Да, мне нужно в универсальный магазин.

— Тогда позвольте я вас немного провожу.

Они вышли на улицу. Скарлетт заметила, что молодой человек чем-то опечален и спросила о причине.

— Граф не может простить мне потерю лошади — объяснил Кендалл. — Обещал удержать её стоимость из жалованья, а это очень приличная сумма. В раздражении он отобрал у меня библию… — Секретарь нехотя рассказал, что испытывает определённые сложности в общении со своим боссом, чья болезненная подозрительность и раздражительность выходят за всякие рамки. И хотя такое с графом происходит давно, но в последнее время — особенно после смерти жены — вспышки ярости стали случаться с ним по несколько раз на дню. И это не считая таких «мелочей», как крайне нервное восприятие «подозрительных» звуков, дрожания рук, бессонницы, приступов необъяснимого беспокойства или тоски, и прочих неприятных проявлений его болезни.

При этом чувствовалось, что, не смотря ни на что, молодой человек остаётся предан графу и его семье, и воспринимает обрушившиеся на них несчастья, почти как личные невзгоды:

— Утром сэр Уильям споткнулся о порог спальни и сильно разбил лицо — с досадой сообщил Кендалл. — Это всё из-за лекарств, которые ему прописали эти доктора.

— Это он вам так сказал, или вы сами видели, как всё произошло? — уточнила Скарлетт. — Граф попросил вас наложить ему повязку?

— Нет, сам я не видел и помощь патрону не оказывал — ответил Кендалл. — Сэр Уильям, в отличие от меня, в прошлом опытный солдат и путешественник, и сам справился — даже в своём нынешнем состоянии. Он заклеил порезы и ссадины аптечным пластырем…

Разговор плавно перешёл на Вэй. Пэрси сказал, что восхищён проявленной ею вчера смелостью.

— Но вероятно будь ваш муж рядом, он бы не одобрил такого безрассудства.

— Арчи приходиться мириться с особенностями моей натуры. Хотя вы правы, вряд ли ему доставило бы удовольствие, что я снова возвращаюсь домой заполночь.

— Выходит, это даже хорошо, что его нет в городе.

— Я скучаю. Но мой муж человек долга. Он получил письмо, что приют, который мы с ним основали для обездоленных женщин, может быть закрыт; и Арчи помчался спасать наших подопечных.

— Так значит вы не в курсе? — удивлённо поднял брови Кендалл.

— В курсе чего?

— Простите, вероятно мне не следует это говорить, раз ваш муж счёл необходимым по каким-то своим соображениям скрыть истинную причину своего отъезда.

— Вы хотите сказать, что была другая причина для отъезда? — у Вэй появилось очень неприятное предчувствие.

— Вам не стоит беспокоиться и подозревать мужа в чём-то недостойном — поспешил успокоить её Кендалл и стал рассказывать, что всё началось тогда, когда писатель с женой гостили в имении. После подробного разговора в своём кабинете с мужем Скарлетт граф был так впечатлён, что велел секретарю подготовить письмо на имя главы министерства иностранных дел: — Несмотря ни на что авторитет сэра Уильяма при королевском дворе и в министерских кругах по-прежнему высок… И вот недавно был получен ответ, который я лично отвёз сэру Арчибальду, вашему супругу. Речь идёт об очень ответственной миссии, скажем так дипломатического свойства, ведь у известного писателя много друзей и почитателей за пределами Британии. В случае успеха его наверняка ждёт награда. Граф считает, что ваш супруг заслуживает возведения в рыцарское достоинство. У меня даже случайно при себе благодарственная записка, которую ваш супруг на радостях сразу написал графу, — всё не было случая вручить её патрону. Если хотите, я покажу.

— Благодарю вас. Что ж, я очень рада — Скарлетт заставила себя улыбнуться собеседнику. Хотя это было не просто. В душе у Вэй всё кипело. Хотя вероятно, ей следовало искренне порадоваться за мужа, чья мечта становилась явью. Но Скарлетт ничего не могла поделать с собой: только вчера она была готова поверить в измену мужа, но сумела возродиться из пепла. И вот всё по-новой… опять всплывал обман, да ещё какой! Расчётливый и циничный. Ведь Арчи не показал ей письмо от хозяина земли, в котором тот якобы извещал о закрытии приюта. Арчи прекрасно знал, что она настолько доверяет ему, что поверит на слово, чтобы он не придумал.

Казалось, Пэрси почувствовал её боль:

— Так он вам не сказал… — посочувствовал он. — И всё же не вините мужа, вероятно, он не хотел оставлять вас в тревоге. Ведь порученная ему миссия лишь отчасти дипломатическая… Но вам не стоит волноваться, ваш супруг умный и проницательный человек. К тому же он поручил мне опекать вас.

— Вам? — с прорвавшимся язвительным раздражением сверкнула глазами американка.

— Не удивляйтесь — скромно потупил взор молодой человек. — Ведь я же сказал: ваш супруг проницательный человек. Дело в том, что я единственный в этом городе, кто не вовлечён в «их» дела. Вы хоть и пытаетесь разобраться, что здесь происходит, но поверьте, для этого нужно прожить тут как минимум год. Да и то вряд ли «они» вас подпустят близко к своим секретам, ведь вы чужая. И я чужой. Как и лейтенант Болдуин…

— А что Болдуин? — Вэй показалось, что секретарь произнёс фамилию лётчика с неким сожалением.

— Мне кажется лейтенант совершил ошибку, когда в первый же день фактически объявил всем крестовый поход. Конечно всё это очень по-рыцарски. Но это в книгах Дон Кихота всего лишь высмеивают и выставляют дураком, а в жизни всё может закончиться гораздо печальнее.

Распрощавшись с Кендаллом возле универмага, Скарлетт зашла в магазин. Пока выбирала нужный товар и расплачивалась у кассы, появился новый посетитель. Поначалу Вэй не обратила на него внимания, приняв за одного из местных жителей. Но мужчина сам подошёл к ней:

— Простите, вы тоже из Штатов? — Оказалось, незнакомец по акценту, манере говорить и одеваться безошибочно распознал в ней землячку и решился начать разговор: — Ещё раз простите, но вы не поможете мне выбрать подарок для своей племянницы. Она даже внешне на вас немного похожа.

Вэй согласилась. По ходу дела познакомились. Соотечественника звали Фрэнк Пирс, он был высок, почти под два метра ростом; и худощав, лицо его обрамляла короткая шведская бородка. Пирс сообщил, что является инженером крупной американской компании; приехал в составе небольшой делегации по приглашению здешнего мэра — осматривать место под строительство новой фабрики:

— Моя компания давно планирует начать экспансию на европейский рынок, — Пирс с удовольствием воспользовался случаем поболтать с симпатичной землячкой, — а здесь идеальные условия — он стал загибать пальцы: — Во-первых, отличный уголь, можно сказать прямо под ногами. Во-вторых, рядом в лесу залежи торфа, а значит и природный газ. Торфяные болота, — это ещё и источник руды. Прибавьте к этому отличные дороги, а ещё всего в двух милях протекает река. Что касается разного сырья, то его в изобилии доставляют в Британию из многочисленных колоний, которые разбросаны по всему свету. Одним словом, то, что нужно!

Правда инженера немного смущало, что фабричным цехам предстоит вырасти на месте старинного усадебного парка в непосредственной близости от прекрасного дворца — по всей видимости, памятника архитектуры. Но что поделаешь, — бизнес есть бизнес.

— Сказать по правде, это очень выгодно строить на землях местных аристократов, потому что дворянские поместья имеют льготы и субсидии от государства. Все эти пэры и лорды когда-то добились массы привилегий для себя, и не спешат с ними расставаться — здесь вам не Америка!

…Разговор продолжился на улице.

— А разве не мэр хозяин земли? — искренне удивился инженер, когда Скарлетт намекнула ему на это.

— Нет, хозяин граф Уильям Ланарк.

Инженер пожал плечами: граф так граф, на его работу это никак не влияет. — Хотя скажу вам, этот граф владеет скрытыми сокровищами. Только не удивляйтесь, но это глина. Целое месторождение белой каолиновой глины. Это всё равно, что золото! Из неё можно создавать тончайшие, почти прозрачные фарфоровые сервизы королевского класса. Не удивлюсь, если у здешнего хозяина появится прозвище «фарфоровый граф».

Они остановились возле гостиницы. Вэй прочитала в глазах мужчины искренней интерес. Он ей тоже понравился, хотя из-за схожести с президентом Линкольном вначале показался немного забавным. И всё инженер был хорош собой: светлые волосы, высокий лоб, тонкий нос, волевой рот, смеющиеся серые глаза. Во взгляде мужчины читались ясность и спокойствие уверенного в себе человека. Когда же он улыбался, то на щеках появлялись симпатичные ямочки.

— А вы тут с кем? — с американской непосредственностью поинтересовался новый знакомый.

Скарлетт на секунду задумалась и ответила:

— Я тут сама по себе.

Глаза её провожатого радостно заблестели.

Скарлетт вернулась в гостиницу как раз к обеду. За столом сидела Клэр, а хозяйка заботливо хлопотала вокруг младшей дочери графа Ланарка, желая её как следует накормить. Девушка, по её собственному признанию, провела несколько дней в лесной хижине, мучаясь от пронизывающего холода и голода, после того, как сестра фактически выгнала её из дома, не дав взять с собой даже тёплых вещей. Вид у неё и правду был измученный и жалкий. Внутренние эмоции отражались на её лице. Скарлетт поразила печаль и боль в её глазах. «Чего они все хотят? Почему травят меня? Уничтожают всё, что мне дорого?» — едва сдерживала слёзы Клэр.

— Несчастный ребёнок! Как твой отец допустил такое?! — возмущалась хозяйка. — А у твоей сестры, уж прости меня за прямоту, просто нет сердца.

…Посреди обеда зашла толстуха Луиза. Обвела присутствующих бесцеремонным нагловатым взглядом и усмехнулась:

— Избранное общество в сборе! И наша любительница изысканных десертов тут.

— А где ваш шёлковый шарф? — поинтересовалась в ответ Вэй.

Любовница полицейского с гордостью обвела рукой у себя вокруг жирной шеи и пояснила, что подарок оказался из настоящего индийского кашемира — на этот счёт её просветил знакомый торговец — так что она решила поберечь шарфик для особо торжественных случаев.

— У каждого свои слабости, — заметила на это Вэй, — хотя, на мой взгляд, некрофильская страсть к вещам покойников — просто отвратительна.

Простоватая работница не сразу поняла, что имеет в виду острая на язык иностранка. А когда сообразила, то её словно с цепи спустили. Вылив поток площадной брани на американку, Луиза переключилась на хозяйку гостиницы, которая настоятельно попросила приятельницу зайти в другой раз. Досталось и Клэр:

— Сумасшедшая дикарка, что б тебя черти в аду замучили после того как тебя повесят за твои дела! А вы, подружки-подельницы, смотритесь не обожритесь с ней сладенького, а то как бы оскомина не оказалась слишком горька…

Напоследок Луиза пообещала кое-кому сегодня залиться горькими слезами, и так хлопнула за собой дверью, что со стены упала акварель в стеклянной рамке и разбилась. Это уже было слишком и рассерженная хозяйка, заметая в совок осколки, пообещала, что больше не пустит на порог бешенную бабу.

«Откуда у простого лётчика мог бы появиться столь дорогой «экзотический» аксессуар? — задалась вопросом Скарлет. — Да и подходит ли кашемир для авиации? Ведь это не «скользящий» прочный шёлк и даже не практичная в носке шерсть, а подшерсток, то есть пух горной козочки». Конечно, всякое бывает, и всё же версия, что шарф из-под головы убитой Анны мог принадлежать лейтенанту Болдуину, уже не казалась Вэй столь убедительной. Молодой человек не был похож на утончённого модника-денди.

Через полчаса в гостиницу пожаловал констебль Пит Север. С ним заявились ещё двое приезжих полицейских, причём один в чине сержанта, а у второго на рукаве были нашивки старшего констебля.

— Мисс Клэр Ланарк, у нас есть ордер на ваш арест, — сурово объявил сержант.

Клэр поднялась из-за стола и растерянно оглянулась на женщин:

— Поверьте, я ни в чём не виновата!

— Дайте, хотя бы девочке закончить обед, она не ела несколько дней, — попросила хозяйка.

— У нас мало времени, — беззлобно ответил сержант, однако не стал возражать, чтобы хозяйка собрала арестантке что-нибудь в дорогу.

Он снял с головы форменный шлем и присел на свободный стул, двое других продолжали стоять. Через несколько минут хозяйка принесла свёрток с ветчиной и домашними пирожками. Сержант поднялся. Клэр покорно вытянула руки, подставляя запястья, но полицейские не стали надевать на неё наручники:

— Вряд ли вы решите оказать нам сопротивление, мисс — немного смущённо улыбнулся в пышные усы сержант.

Выходя из комнаты, Клэр зацепила ногой за порог, и чтобы не упасть, резко подалась всем телом вперёд. К ней тут же подскочил констебль Север и схватил за плечо, девушка поморщилась.

— Как вам не совестно, вы же видите что ей больно! — возмутилась Скарлетт.

— Уловки преступницы. Напрасно мы не надели на неё наручники.

Скарлетт обратилась к сержанту:

— Уймите, своего подчинённого, «серж». У этой девушки проблемы с глазами, недавно она потеряла в лесу свои очки. Позвольте я немного провожу её.

— Не положено, — рявкнул Север.

— Отставить, констебль, — сурово осадил его старший по званию. — Я разрешаю.

На улице ожидал тюремный автофургон. Вокруг собралась человек тридцать зевак. Появление младшей дочери графа было встречено неодобрительным гулом. Словно кто-то уже оповестил обывателей о предстоящем аресте и объяснил, в чём обвиняют юную ведьму. Несчастная втянула голову в плечи и вся сгорбилась, словно ожидая, что сейчас её начнут забрасывать тухлыми яйцами, а может и камнями.

— Прошу вас скорее, — тихо взмолилась она, — они ненавидят меня.

— Не обращайте внимания, леди, — тихо сказала ей Скарлетт. — Толпа любит, когда унижают тех, кто благородней их.

Вэй помогла Клэр подняться по металлической подножке в кузов фургона. Следом забрался один из сопровождающих и захлопнул за собой дверь.

Когда машина тронулась с места, в заднем зарешеченном окошке появилось растерянное лицо Клэр. Вцепившись руками в стальные прутья, она крикнула:

— Я не сделала ничего дурного!

Скарлетт с тяжёлым чувством творящейся несправедливости провожала глазами удаляющуюся полицейскую карету.

На следующее утро на пороге номера Скарлетт вновь появился графский секретарь Пэрси Кендалл:

— Я срочно выезжаю к Клэр, хотите со мной? — Кендалл пояснил, что вчера получил распоряжение срочно связаться по телефону с одним из лучших адвокатов, и тот, оставив все дела, немедленно выехал из Лондона.

Хозяйка гостиницы, узнав, куда так спешно уезжает её постоялица, быстро собрала посылку для Клэр. Вместе с увесистой сумкой она протянула Вэй маленькую фарфоровую бутылочку с какой-то жидкостью:

— Бедняжка Клэр будет очень скучать по своему лесу, я это знаю. Поэтому попросила аптекаря за ночь изготовить для неё ароматную эссенцию из здешних трав, цветов и прочих ингредиентов — у господина Бортона, нашего фармацевта, такое прекрасное увлечение. Надеюсь, этот аромат будет напоминать девочке о так любимых ею уголках нашей природы.

За воротами тюрьмы коротко переговорив о чём-то с адвокатом, Пэрси Кендалл подошел к Скарлетт, вид у него был очень озабоченный. Прочитав в глазах своей спутницы немой вопрос, Пэрси сказал, не скрывая досады:

— Наша главная проблема — аптекарь. Защитник говорит, что перебить его показания на процессе будет не просто… А впрочем, ну его к лешему! — Пэрси взмахнул рукой, словно отгоняя прочь грустные мысли. — Посмотрите лучше на это — он указал Вэй на развивающийся высоко в воздухе гигантский рекламный транспарант. На нём огромными буквами было написано: «Приглашаем в цирк «Коллизеум»». — И в самом деле, миссис Вэй, не посетить ли нам представление? Чтобы немного развеяться после унылых тюремных стен.

— Так вы говорите, что убивший зверя охотник подозревает, что под этой шкурой прячется человек? — очень серьёзно осведомился профессор, прежде чем сделать первый надрез.

— Не он один — промямлил лопоухий длинноногий журналист и сглотнул слюну. При этом он дёрнул худой шеей, словно тугой узел галстука сдавливал ему кадык и мешал нормально дышать. Из-за неприятных запахов и отвратительного зрелища Шону Гладстону сразу сделалось здесь дурно. Но разве от родного отца дождёшься сочувствия?! Ему подавай материал для газеты! И плевать — сын ты ему или не сын, коль тебе поручено репортёрское задание, то вернуться в редакцию ты обязан с полным набором фактов. Так что нелепый верзила изо всех сил старался побороть отвращение и придать своему голосу и лицу уверенности:

— У нас говорят, что вероятнее всего этот волк убил офицера, чьи останки до сих пор не могут найти — сообщил он.

Разговор происходил в помещении, напоминающем морг. Городской магистрат предложил специально прибывшему из Оксфорда знаменитому учёному для работы лечебницу-мастерскую скончавшегося два года назад ветеринара, а по совместительству таксидермиста-чучельника. Владелец умер бездетным, не оставив наследников, поэтому его имущество перешло в общественную собственность. Крохотная мастерская располагалась за городской чертой — на пустыре среди барханов печного шлака и зарослей сухого кустарника. Тем не менее, всё оборудование сохранилось в целостности.

Местный доктор одолжил коллеге необходимые препараты и хирургическую безтениевую лампу. Топливо и керосин любезно предоставил хозяин поместья вместе с просьбой прислать ему вырезанное сердце волка (Зачем оно ему — этого граф в записке не объяснил)…

Конец осени ознаменовался наступлением холодов. Пруд в графском парке затянулся коркой льда, землю припорошило снегом, а ветви деревьев заледенели. В доме стало очень холодно и пустынно, — со слугами и раньше возникали проблемы из-за болезненной агрессивности графа, его подозрительности, — теперь же, едва вступив в права хозяйки поместья, Флора до минимума сократила количество персонала, чтобы снизить расходы по содержанию имения. Из-за этого на плечи старого дворецкого легла дополнительная нагрузка по управлению огромным хозяйством. Но верный Робин не роптал, не жаловался на усталость, застарелый артрит и высокое давление; и не требовал себе повышения жалованья. Привыкший хранить верность Ланаркам, управляющий готов был умереть на своём посту. И молодая хозяйка так привыкла полагаться на него в любом вопросе, что пришла в замешательство, когда однажды мажордом не явился на её зов.

Изумление молодой графини ещё более усилилось, когда посланные на поиски люди вместо самого Робина обнаружили в саду его туфлю. Секретарь графа Пэрси предложил послать за констеблем, но Флора пропустила его совет мимо ушей. По её приказу поиски в саду были продолжены. В пятидесяти шагах от дома слуги наткнулись на первую страшную находку — вырванное человеческое сердце. Ещё через тридцать шагов им попалась оторванная рука в белой перчатке. А затем, — на границе поместья, — взорам потрясённых мужчин открылась страшная картина: голова несчастного старика была насажена на недавно установленный свежеструганный межевой знак, словно на кол. Глаза мертвеца были открыты и в них застыло изумление…

В этот же день ещё двое слуг сбежали из поместья, даже не дождавшись окончания срока контракта, чтобы получить полное жалованье…

В дверях гостиницы Скарлетт столкнулась с мужчиной в фуражке, на бляхе которой был изображён почтовый рожок и имперская корона. Усач по-военному козырнул Скарлетт, щеголевато щёлкнул каблуками и объявил:

— Вам письмо!

Послание было от Арчи, и Вэй небрежно сунула конверт в карман, после чего обворожительно улыбнулась почтальону:

— Как удачно мы встретились, теперь вам не придется тратить время на подъём по лестнице.

— Ну что вы леди, это мой долг! — Письмоносец явно был не прочь поболтать с хорошенькой иностранкой. И просто сомлел, когда американка с живейшим интересом стала расспрашивать его о работе. Мужчина рассказал, что он тут один разносит корреспонденцию. И хотя городишко невелик, работы всё равно очень много. Так что служба у него нелегкая. Почтарская сумка с утра так оттягивает плечо, что к концу смены оно немеет; а отпуск ему не полагается. Впрочем, он не жалуется, ибо везде ему рады.

— Значит, вы вхожи в каждый дом здесь?

— В принципе да — подтвердил почтальон.

— И в доме архивариуса бывали? — наудачу поинтересовалась Вэй.

Усач невозмутимо подтвердил, что старый чудак впускал его к себе, и даже иногда угощал ликёром собственного изготовления, хотя пить на службе им категорически запрещено:

— Надеюсь, мисс, вы не станете сообщать об этом моему начальству, иначе у меня могут возникнуть неприятности по службе.

— Нет, конечно. Я ведь понимаю, что при вашей тяжёлой работе значат маленькие служебные радости.

— Вот именно.

— А вы не припомните, когда посещали архивариуса в последний раз?

Примерный служака ответил не задумываясь:

— За день до того как стало известно о произошедшей с беднягой трагедии.

Скарлетт почувствовала волнение. Причём оно было скорее приятным, как бывает на пороге важного открытия. Надежда узнать, кто скормил архивариусу начинённые ядом глазированные фрукты, не оставляла её со дня убийства. После недавнего посещение тюрьмы к любопытству примешивалась жалость к юной арестантке. Это чувство шло из самой души и не поддавалось контролю разума. Хотя конечно, нельзя было полностью отметать возможность того, что это сама Клэр скормила несчастному философу смертоносный десерт от своего домашнего повара-француза. Ведь в этом мире всё возможно…

Ну а если конфеты были куплены в магазине кем-то другим, начинены ядом, и принесены в дом архивариуса, тогда почему коробку не обнаружила полиция? Вроде бы логичнее всего предположить, что её унёс сам отравитель; ну либо тогда это констебль Пит пошёл на должностное преступление и «зачистил» место преступление от улик… Возможно ли теперь установить истину?! Пока Скарлетт в очередной раз ломала голову, почтальон ошарашил её:

— В то утро я занёс Янеку красивую коробку в подарочной упаковке с открыткой от мэра. Наш мэр любит говорить, что все мы — живущие в этом городе — одна большая семья. И если кто-то из муниципальных служащих оказывается в тяжёлой жизненной ситуации, из магистрата ему могут направить небольшой подарок с открыткой за подписью «старины Шюрера». Знаете, это очень поддерживает людей… — На простоватой физиономии почтальона появилась улыбка: — Вообще-то Янек был большим сладкоежкой, поэтому вначале я решил, что содержимое бандероли должно его порадовать и поднять настроение, потому что от коробки вкусно пахло фруктами, а в тот день бедняга был чем-то опечален, безобидный толстяк словно что-то предчувствовал…

— Но вы как будто сказали, что посылка была в дополнительной подарочной упаковке? — удивилась Скарлет.

Почтальон замялся:

— Понимаете, миссис, у меня есть одна особенность. Точнее у моего носа. Господин директор почты даже говорит, что я феномен.

Хотя, сказать откровенно, вначале он даже собирался меня уволить из-за проклятого нюха, но потом к счастью передумал и нашёл применения моим способностям. Теперь если ему надо узнать, что находиться внутри какой-нибудь бандероли или чем пахнет подозрительное письмо, он вызывает меня в свой кабинет…

Скарлетт понимающе улыбнулась:

— И вашего директора можно понять. Кому не было бы любопытно, имея такого феномена, как вы, узнать, что прислали из Лондона господину мэру к Рождеству или каким парфюмом пользовалась его супруга, когда писала письмо какому-нибудь своему родственнику.

Почтальон заволновался:

— Господин директор почты вызывает меня к себе только в особых случаях, которые оговорены инструкцией! Это абсолютно законно. Господин директор рассказывал, что в крупных городах для этих целей вызывают специально обученную полицейскую собаку…

— Ну конечно — поспешила исправить свою ошибку Скарлетт. — Я так и поняла. А насчёт мэра и его супруги я пошутила…

Но если говорить серьёзно, то вы должны гордиться своим талантом, ведь чувствовать запахи гораздо острее большинства людей, — это особый дар.

Почтальон просиял и успокоился. Жмурясь и даже облизываясь, он признался:

— Я и сейчас помню тот сочный запах от бандероли: пахло персиками, ананасами, клубникой и карамелью. Такие ароматы витают в кондитерской. У меня самого аж слюнки потекли, когда я вообразил себе невидимое лакомство… Но потом я осознал свою ошибку, и даже посочувствовал бедняге Янеку.

— Простите, но теперь я вас не понимаю?

Почтальон пояснил:

— Просто, принюхавшись как следует, я «поймал» запах аптеки, и понял, что, скорее всего, внутри микстура с фруктовым запахом, а вовсе никакие не сладости. Наш аптекарь Бартон прекрасно умеет готовить такие «вкусные» снадобья. Особенно они нравятся детям, ну и женщинам тоже. Думаю, мэр прослышал про увечья, полученные Янеком от местного хулиганья, и прислал ему ароматное лекарство — витаминную настойку или фирменный общеукрепляющий сироп от господина аптекаря.

— Странный подарок… Без врача и рецепта. Должна сказать, что ваш мэр большой оригинал.

— А чего тут странного, — пожал плечами почтальон, — просто старина Шюрер решил так проявить заботу… Хотя вы правы — мэр у нас необычный человек.

Вечером Вэй по-приятельски зашла к хозяйке гостиницы — узнать последние городские новости, и застала её принимающей какой-то порошок.

— Что поделать, с возрастом неизбежно приходят болячки — смущённо объяснила обычно молодящаяся и бодрая пожилая леди.

Скарлетт обратила внимание на знакомый штампик на упаковке порошка и спросила:

— Лекарство из местной аптеки?

Хозяйка подтвердила:

— Я полностью доверяю господину Бартону, ведь ещё моя бабушка Гертруда лечилась у его прадеда. А мою мать отец нынешнего Саксона Бартона излечил пиявками от гипертонии и рассеянного склероза…

Было около десяти вечера. Появление знакомого американского инженера застало Скарлетт врасплох. Фрэнк Пирс стал плести всякий вздор про то, что якобы случайно оказался поблизости. Просто шёл мимо и решил заглянуть на огонёк к землячке.

— Вам повезло, что я не англичанка — усмехнулась Скалли. — Тут такие поздние визиты не приветствуются.

— Простите меня, — вздохнул Пирс и развёл руками. — Я слишком долго работал вдали от цивилизации и забыл хорошие манеры.

— Ничего, я как раз собиралась прогуляться перед сном…

Они шли по улице, Пирс держал даму под руку, второй рукой он помахивал тростью с изящной изогнутой рукоятью, которой у него не было в день их знакомства. По пути инженер рассказывал о забытом богом «медвежьем угле», где проработал по контракту три последних года:

— И всё же это было отличное приключение. Втайне я гордился собой, ведь мне удалось выбраться из многих переделок — он усмехнулся. — Но, что такое настоящие джунгли я понял лишь когда компания перевела меня в свой чикагский офис. Там есть районы, где вот так прогуливаться после наступления темноты по улицам — намного опасней, чем следовать по звериной тропе в самом диком лесу.

Вэй смотрела на тёмное свинцовое небо, чёрные ставни окон и сжималась от смутной тревоги. Ей этот городок давно не казался спокойным и уютным.

— Значит, вы не жалеете о годах, проведённых в глуши?

— Нисколько! — беззаботно отозвался Пирс. — После колледжа я оставался всё тем же сопляком: вернулся в родительский дом, на работе меня тоже всерьёз не воспринимали. Командировка на другой конец света круто изменила всё. Через год под моим началом состояло почти полторы тысячи рабочих. Я на голову вырос там как инженер и чувствую что теперь мне по плечу любая задача.

Они остановились под вывеской аптеки. Скарлетт подёргала за дверную ручку и убедилась, что она уже заперта.

— Хорошо, вот вам инженерная задачка, — она с задорным прищуром взглянула на своего спутника, — помогите мне проникнуть внутрь. — Сказала вроде бы шутливым тоном, но глаза смотрели на бородача испытующе.

— Зачем вам это, есть же звонок? — удивился благодушный бородач, но прочитав насмешку в прекрасных глазах, нахмурился: — Нет, вы серьёзно?

— Вполне.

— Хорошо, — Пирс подошёл к двери, внимательно её осмотрел и определил: — Это будет несложно, нам повезло: из трёх запоров наброшен лишь самый примитивный накидной крюк. Я так поступал в своей туземной хижине, когда утром уходил на стройку: поднимал «накидушку» и с силой захлопывал за собой дверь, она сама закрывалась изнутри. А вечером я её открывал примерно вот таким нехитрым способом — мужчина с металлическим щелчком повернул рукоять трости и в его руке появился длинный тонкий стилет. Палка оказалась с секретом для самообороны, но сейчас инженер воспользовался тайным оружием в качестве отмычки. Ему понадобилось всего несколько секунд.

— Прошу вас! — Пирс шутливо распахнул дверь. — Ну как, я справился?

Но Скарлетт была очень серьёзна:

— Теперь вам лучше уйти, мистер Пирс. Я итак чувствую угрызения совести, что втягиваю вас в историю. Но поверьте, всё, что сейчас происходит, касается только меня…

…Она неподвижно стояла одна посреди тёмного зала, пока глаза её не стали различать кассовый аппарат на прилавке, а за ним поблёскивающие в слабых отблесках уличных фонарей витражи полок и шкафов с банками и склянками готовых препаратов.

«Ну хорошо, а что дальше?» — возник естественный вопрос. Ведь впереди череда комнат — лаборатория, склад сырья и тому подобное. Отправляясь на позднюю прогулку, Вэй не замышляла ничего конкретного, просто что-то потянуло её прийти сюда. Поэтому план дальнейших действий, пусть хотя бы примерный, у неё отсутствовал.

Скарлетт была бы даже рада, если бы что-то заставило её отказаться от дальнейших шагов, например, приближающийся голос хозяина. Но как назло, помимо темноты, её встретила полнейшая тишина. Она пугала, хотя с другой стороны, повода, чтобы дать задний ход, не было. А позорно струсить и убежать она себе не позволит.

Сделав глубокий вдох, Скалли открыла небольшую боковую дверь и оказалась по ту сторону прилавка, отсюда в задние помещения аптеки вёл ещё более тёмный коридор. Хоть глаз выколи ничего не разобрать даже на расстоянии вытянутой руки! Приходилось двигаться наощупь по стенке. Вдруг Вэй услышала лёгкое цоканье — цок-цок-цок быстро приближалось. Женщина вытаращила глаза, но ничего кроме непроницаемо-угольной черноты различить не могла. Несколько мягких прыжков и существо оказалось рядом…

Послышалось тихое мяуканье, блеснули глаза, и Вэй почувствовала, как о её ноги трётся тёплый кошачий бок.

— Уф, и напугал же ты меня!

Кот довольно заурчал оттого, что его стали гладить. А когда гостья двинулась дальше, отправился с ней.

В фармацевтической лаборатории Скарлетт зажгла лампу и внимательно осмотрела помещение. На специальном столе было разложено различное сырьё, стояли колбы с жидкостями разного цвета, каменные и фарфоровые ступки, микроскопы, весы, прессы и другие приспособления — такое впечатление, будто провизор только на минутку вышел и сейчас вернётся, чтобы продолжить работу.

Скарлетт заинтересовала машинка для формирования пилюль, а ещё ручная мельница для производства лечебных порошков, которые затем засыпаются в аккуратные пакетики. Проштампованные аптечным логотипом готовые пакетики горкой лежали на столе. Примерно такие же были вложены в конверт письма, которым неизвестный благожелатель (или благожелательница) извещал её об измене мужа…

Помимо лекарств, аптекарь занимался производством косметических средств: розовой пудры, ароматного мыла, мятного зубного порошка и даже средства для ухода за усами. Забавно. Вэй даже улыбнулась. Но тут же снова стала серьёзной: среди инструментов для приготовления лекарств ей на глаза попался шприц. Скарлет осторожно взяла его и подошла к застекленным полкам с флакончиками и баночками. Этикетки на них были двух видов. Белые с чёрной надписью — для безвредных микстур, а чёрные с белыми буквами и красной полосой — для содержащих ядовитые и наркотические растворы. Некоторые склянки дополнительно были маркированы черепом с костями. Таким ядом и с помощью этого шприца могли быть начинены конфеты для бедняги Сократа… Впрочем, главные свои секреты хозяин аптеки наверняка держал в огромном австрийском сейфе.

Практически ничего не дало и посещение расположенного по соседству личного кабинета фармацевта. На столе в аккуратном порядке были расставлены письменный прибор, арифмометр и аптечные весы, а вот выдвижные ящики заперты на ключ. Возле стен в шкафах десятки книг по медицине, фармацевтики и терапии. Отдельно хранились рецептурные журналы, бухгалтерские книги и прочие деловые материалы.

Конечно, было бы здорово обнаружить в бумагах фармацевта откровенное рассуждение о том, как лучше всего отравить глазированный персик, чтобы яд не был обнаружен. Как в знаменитой истории с отравленным персиком Леонардо Да Винчи, который приложил руку к убийству несчастного наследника герцога миланского Сфорца, соблазнившись прежде всего интересной научной задачей.

Сыщица наугад сняла с полки один из толстенных гроссбухов, перелистнула несколько исписанных неразборчивым убористым почерком страниц, и вернула на место, — чтобы расшифровать эту «клинопись» и разобраться в записях потребуется не один день. Задачка будет даже похлеще, чем пытаться взломать австрийский сейф! К тому же аптекарь явно не такой чудак, чтобы доверять преступные замыслы бумаге, да ещё в незашифрованном виде.

Из кабинета неугомонное любопытство привело Скарлетт к лестнице, ведущей в подвал. Её пушистый провожатый быстро перепрыгнул на несколько ступенек вниз и вопросительно оглянулся на новую приятельницу. Однако Вэй спускаться передумала:

— Нет уж, извини, но с меня, пожалуй, довольно — прошептала она коту. На это полосатый экскурсовод издал призывное «мя-я-у-у», будто убеждая: «Ну по-ойдё-ём же! Ведь ты ещё не всё-ё уви-идела».

— Ладно-ладно! — испугалась Вэй. — Я иду, мяука, только не шуми.

В подвале несколько помещений было выделено под хранение мешков с сушёными травами, больших железных бочек со спиртом и прочего сырья.

Наконец она оказалась на пороге большой, ярко освещённой электрическим светом комнаты, стены которой были облицованы белой кафельной плиткой. В центре на бетонном полу стояла внушительных размеров ёмкость — нечто среднее между ванной и небольшим бассейном. Из коридора по бетону змеился резиновый шланг, по которому ванну заполнили водой. Скарлетт вытянула шею, пытаясь с порога заглянуть в ёмкость, ей показалось, что там кто-то плавает, вроде рыбки какие-то. Стало любопытно, и она осторожно приблизилась, чтобы заглянула в необычный аквариум. И сразу в ужасе отшатнулась. На дне бассейна с выпученными глазами лежал аптекарь. На нём были лишь трусы. И без того полное при жизни лицо утопленника в воде сильно набухло, отчего его прижизненное сходство с жабой стало просто разительным. Мертвец был весь облеплен пиявками, для содержания которых вероятно и предназначалась ёмкость. Чёрные скользкие тельца раздулись от крови, некоторые уже отвалились и в сытом блаженстве дремали на дне.

Потрясённая Вэй отошла к стене и прислонилась к её холодной поверхности. В голове словно туман, и очень хотелось курить. Но дрожащие непослушные пальцы долго не могли извлечь сигарету из портсигара. Наконец это кое-как получилось. Вэй щёлкнула зажигалкой и тут же спохватилась: «Господи, да что же я делаю?!». Торопливо рассовав курево по карманам, Скарлетт бросилась вон.

Но на выходе из аптеки её ожидало новое потрясение. Сквозь приоткрытую дверь Скарлетт увидела инженера, который никуда не ушёл, и теперь о чём-то беседовал с констеблем.

Скалли приготовилась к казалось неизбежному объяснению с полицией, поэтому её крайне удивил и обрадовал неожиданный уход констебля. Естественно первый её вопрос инженеру был:

— О чём вы разговаривали?

— Он спросил меня, что я тут делаю так поздно? — безмятежно ответил Пирс.

— И что вы ответили?

— Правду. Сказал, что стою на страже, пока подельники грабят аптеку — без тени иронии ответил Фрэнк. — Полисмен сказал, что полагается меня как минимум оштрафовать за обман представителя закона, но на первый случай он ограничиться предупреждением.

Итак, можно было выдохнуть. Скарлетт снова полезла за сигаретами и, не найдя зажигалки, попросила прикурить. Но Пирс ответил, что не курит.

— Чёрт! — не сдержалась и выругалась Вэй.

Из гаража периодически доносились характерные женские вскрики. Правда за стрекотом автомобильного мотора приглушённые голоса снаружи были едва слышны, тем не менее, сладострастные возгласы и стоны привлекли того, кто смог уловить их своим чутким слухом и не замедлил явиться на этот зов. С бесшумностью опытного хищника незваный гость подкрадывался всё ближе и ближе, жадно вслушиваясь в женские охи и ритмичный скрип автомобильных рессор. Всё это страшно возбуждало, и он с трудом сдерживал тяжёлое хриплое дыхание, чтобы не выдать своего присутствия. Впрочем, несколько раз он останавливался и даже поворачивал обратно, но затем снова возвращался, — это было сильнее его…

Мохнатая рука осторожно потянула за ручку ворот, в приоткрывшемся проёме стал виден покачивающийся лимузин. В роскошном салоне «Серебряного призрака» происходила жаркая возня любовников. Эти двое не подозревали, что за ними следят жадные глаза. Они были слишком заняты друг другом — акт приближался к своему пику. Похотливая самка стала выкрикивать грязные ругательства; она шлёпала босыми ступнями по стеклу и обнимала голыми бёдрами энергично поднимающийся и опускающийся крепкий мужской зад своего рычащего партнёра… Через минуту всё успокоилось.

Дверца машины распахнулась, женщина выставила ножки наружу и принялась неспешно натягивать чулки.

— В доме над тобой все смеются, называют молчуном, — рассуждала она немного усталым, но довольным голосом. — Но, по-моему, в мужчине главное другое… А с этим у тебя всё в порядке.

Женщина вылезла из машины, с удовольствием потянулась и стала одеваться и приводить себя в порядок перед боковым зеркалом автомобиля. Попутно она продолжала болтать с пока остающимся внутри машины приятелем:

— Но всё равно, нам стоит быть поосторожней. Если хозяин или юная хозяйка узнают про нас, тебе и мне не поздоровиться… Впрочем, мне уже порядком надоела работа служанки, в городе мне предлагают место получше этого — она хихикнула и провела себе руками по пышной груди: — Но чтобы иметь возможность порезвиться с тобой, мой молчун, я пожалуй соглашусь задержаться тут ещё на месяц-другой, — пока ты будешь столь же силён и неистощим. — Женщина игриво стала покачивать бёдрами и медленно задирать юбку, — Может, повторим, а? — тут внимание её привлёк странный звук снаружи: — Ты слышал? Там кто-то есть.

Из машины неспешно выбрался графский телохранитель Ранульф. Здоровяк успел надеть лишь штаны и нижнюю сорочку. Женщина подала ему ружьё и пиджак:

— Может, проверишь?

Немногословный северянин издал неопределённый звук и мощным плечом отвёл руку с пиджаком, приняв лишь оружие. Застёгивая на ходу ширинку, Ранульф придерживал винчестер правым локтем. На улице было морозно, но суровый скандинав будто не чувствовал холода. Как и страха. Здоровяк взвёл затвор винтовки и некоторое время осматривался; затем обернулся к любовнице, и небрежно бросил:

— Никого.

Спрятавшийся за деревом хищник только этого и ждал. Едва мускулистый гигант подставил ему свой затылок, оборотень бросился на него и в два прыжка оказался рядом… Через пару секунд он неспешно направился к женщине.

— Прошу вас, не надо! — дрожащим от ужаса голосом взмолилась она. — Обещаю, что никому не скажу…

…Наутро место нападения обследовала полиция. В звериной своей жестокости маньяк изуродовал до неузнаваемости лицо служанки, переломал ей многие кости, и выпотрошил, словно тушку кролика. У доктора даже возникло подозрение, что некоторые органы женщины могли быть сразу после извлечения съедены преступником. От такого кровь стыла в жилах даже у профессионалов. При этом нечто в поведении преступника озадачило всех. Выплеснув из себя ярость, преступник словно испугался и ужаснулся содеянного: он постарался привести в порядок (насколько это было возможно) окровавленные волосы женщины и её изорванную одежду, после чего перенёс бездыханное тело на топчан в гараж, на котором иногда отдыхал графский водитель. Труп даже был заботливо накрыт стареньким пледом!

А вот от любовника погибшей осталась только кровавая лужа, успевшая подёрнуться ледяной коркой. Широкая борозда протянулась по припорошенной снегом земле в сторону леса — огромного и мощного «викинга» утащили словно трофей, как тушу убитого лося!

Городская мэрия кинула клич о помощи в очередных поисках, но горожане за последнее время так устали от череды загадочных исчезновений и так были напуганы, что добровольцев на этот раз сыскалось немного. Лишь горстка людей отправилась в сторону леса. Да только всё без толку. А тут ещё испортилась погода и менее чем через сутки поиски заглохли. Усталость и страх окончательно победили в горожанах благородные чувства. Тем более что об одном из пропавших — лейтенанте авиации стали поговаривать нехорошее…

Кто-то пустил слух, что будто бы после исчезновения приезжего офицера проводивший осмотр его гостиничного номера констебль обнаружил что-то, указывающее на то, что герой-фронтовик мог быть замешан в похищении из спальни графини Элизабет принадлежащих ей драгоценностей. Якобы пропажа обнаружилась ещё незадолго до смерти аристократки, но в связи с тяжёлым состоянием миссис Ланарк шумиху из-за кражи поднимать не стали…

Скарлетт не спешила всему верить, ведь ничего конкретного ещё известно не было. Грязная история вполне могла оказаться очередной провокацией.

Её неприятно поразило другое. То, что полицейский допустил утечку секретной информации ещё до того, как выяснена судьба подозреваемого им человека. Так по-свински поступают лишь мародёры! Впрочем, служебной нечистоплотности и моральной ущербности местного «околоточного» Скарлет уже не удивлялась. Наверняка и тут не обошлось без его любовницы — этой болтливой толстухи Луизы.

Вэй также расстроила реакция некоторых людей. Даже хозяйка гостиницы в разговоре с подружками смущённо обмолвилась, что никак не ожидала, что такой с виду воспитанный молодой человек может совершить кражу!

Супруга директора универсального магазина — та и вовсе не сомневалась, что рисковый парень, привыкший на войне «к разным хитрым маневрам», просто обвел всех вокруг пальца, — воспользовавшись удобным случаем, сбежал и замёл за собой следы:

— Что тут скажешь — Ас! — даже восхищалась симпатичным жуликом «булочка». — Э-ка задумано! Пусть все думают, что я трагически пропал на болотах во время преследования неизвестного преступника. Поищут, поищут и решат, что утоп. Ещё и пожалеют меня несчастного. А я вынырну где-нибудь с добычей.

— Скорее всего, ему с самого начала были нужны только деньги — трагическим тоном заметила третья сплетница и вздохнула, поминая покойную старшую дочь графа. — Анна в своём воображении могла превратить лейтенанта в благороднейшего из людей, в истинного рыцаря, каким он, как теперь выяснялось, не являлся. — Из всех собравшихся за столом кумушек эта была самая интеллигентная, ибо семейным бизнесом у них с мужем была торговля книгами и канцелярией. — Что поделаешь, — снова трагически вздохнула книготорговка, — и герой в мирное время под влиянием определённых обстоятельств может свернуть на кривую дорожку неблаговидных дел.

Скарлетт присутствовала при разговоре, и ей было крайне неприятно, и совестно. Она ведь тоже недавно подозревала лейтенанта. От этого было мерзкое чувство, что она заодно со сплетницами против человека, который лишён возможности отстоять свою честь.

А тут ещё зашёл Кендалл и поведал, что Клэр в тюрьме очень переживает за лейтенанта, ведь Болдуин искренне любил её сестру, и он очень хороший человек.

— Кто-то сообщил ей, что лейтенант исчез. И она не верит, что лес выпустит его из своих объятий — вздохнул секретарь. — Клэр говорит, что прежний лес, который она любила, скоро погибнет, потому что оккупирован некой лесной армией — армией зла. Правда, я не понял, что это означает, но бедняжка очень подавлена.

К счастью, благородный Пэрси умолчал в разговоре с Клэр о гнусных подозрениях в адрес лейтенанта, чтобы не усиливать её страданий. Но где гарантия, что тайный доброхот, снова не известит её.

И тогда Скарлетт решилась!

Идея осмотреть лес (особенно его глубинные части, труднодоступные с земли) и окрестности с воздуха пришла Скарлетт в голову отнюдь не внезапно, она и раньше думала об этом. Но как о некой гипотетической возможности. Слишком уж это дорого и трудновыполнимо. И только окончательно зашедшие в тупик поиски Роланда Болдуина заставили отбросить все сомнения. Скарлетт отправилась на почту и отбила «молнию» знакомому владельцу собственного самолёта.

Чтобы оплатить аренду аэроплана пришлось снять с банковского счёта всё, что там оставалось. И всё равно даже этих денег могло не хватить. Приходилось уповать на чувство корпоративной солидарности, которое связывает «рыцарей неба». Она так и сообщила в телеграмме, что требуется срочная помощь в поисках пропавшего лейтенанта королевских ВВС. И всё же сомнения оставались — прилетит или нет?

…Скарлет сидела на постели, а Фрэнк Пирс целовал ей руки. Мягкие губы почти невесомо — бережно и нежно — касались её кожи. Вначале робкие, подчёркнуто благодарные, постепенно поцелуи становились всё более смелыми и страстными. Она чувствовала горячее взволнованное дыхание и не пыталась остановить мужчину. Будто наблюдала со стороны, ожидая, что последует дальше. Происходящее воспринималось, как увлекательная, острая игра. И как ни странно ни малейших угрызений совести. Раз Арчи так поступил с ней, что ж, значит она тоже свободна в своих поступках. Тем более что это действительно ей нравилось…

Полчаса назад Пирс пришёл, чтобы рассказать о своём разговоре с руководством. Он старался быть спокойным, но внутри у него всё ещё клокотало. После прошлого разговора с Вэй, которая открыла ему глаза на происходящее, инженер прямо поставил перед собственным боссом вопрос о принадлежности земли, на которой они собираются строить завод:

— Я сказал, что отказываюсь продолжать работу, пока мне не предъявят все необходимые бумаги, ведь я не гангстер. Вначале они пригрозили мне увольнением, если я стану задавать ненужные вопросы. Мол, из-за экономической депрессии тысячи безработных инженеров высокого класса мечтают занять моё место. Но мне плевать.

— А что сказал мэр?

Пирс пожал плечами:

— Я не знаю, но сегодня тон начальства неожиданно переменился: меня заверили, что вопрос с заводом ещё не решён. Пока лишь проводятся предварительные инженерные изыскания для определения условий строительства, а основные работы могут начаться лишь после всех согласований с законным владельцем земли. Когда это будет, ещё неизвестно, но меня обещали ознакомить с официальным разрешением хозяина проводить геодезические и другие работы на его земле.

— Вы поступили благородно.

— Пирс — порядочная фамилия! И я благодарен вам, мисс Скарлетт, что вы спасли мою репутацию — он почтительно склонился к её руке. Вэй улыбнулась и ласково провела ладонью по его мягким волосам… Время будто остановилось…

Продолжая покрывать её поцелуями, мужчина осторожно стал освобождать Скарлетт от одежды. Платье с легким шорохом упало к ее ногам. Скарлетт вздрогнула. Фрэнк прижал ее к себе. И тут за окном послышался характерный гул приближающегося самолёта.

— Он всё-таки прилетел — обрадовано произнесла женщина.

…Двухместный биплан совершил посадку на поле за городской окраиной. На душе Скарлетт было так радостно, что она чуть ли не вприпрыжку спешила к аэроплану, и готова была броситься на шею прилетевшему на помощь пилоту. А он — в шлеме и кожаной куртке — уже о чём-то разговаривал с окружившими самолёт горожанами, и чуть ли не раздавал автографы; но, едва заметив Скарлетт, тоже поспешил ей на встречу. Они очень тепло, как старые друзья, поздоровались. Хотя история их знакомства была очень короткой. Тем не менее, первоначальный барьер между ними был снят ещё в прошлый раз, Скарлетт знала об искалеченной нижней челюсти фронтовика; поэтому при встрече не отвела испуганно глаза.

Они отошли в сторону, и Вэй выложила лётчику всё…

…. — Загадочная история приключилась с парнем… — впечатлённый, наконец, произнёс мужчина, и чуть покачал своей всегда немного склонённой к плечу шеей.

— Его зовут лейтенант Роланд Болдуин.

— Роланд Болдуин? Я же знал его! Мы воевали в соседних эскадрильях до моего ранения — лётчик немного размотал шарф и указал пальцем на шрам у себя на шее, а затем на сшитую из обломков нижнюю челюсть. — В бою этот Болдуин всегда готов был рискнуть головой ради товарища, пусть даже едва знал его. В тот день он просто не успел меня прикрыть.

После этого хозяин самолёта решительно отказался обсуждать вопрос оплаты. Теперь его интересовала лишь чисто техническая сторона дела.

— Значительная часть интересующего меня леса принадлежит имению Ланарк-Грэй-Холл — пояснила Вэй.

Лётчик взглянул в указанную ею сторону и помрачнел. Потом, однако, он улыбнулся и снова коснулся пальцем дырки на шее, едва затянувшейся тонкой розовой кожей. — В последний раз, когда я летал над лесом, по мне выстрелил снайпер — уверен то был лучший выстрел в его жизни — и сбил меня. А может просто шальная пуля. Это было в 16-м во Франции. Тогда я летал на истребителе «Сопвич Кэмэл». Отличная машина, очень легкая в управлении и манёвренная. Но тот выстрел… в шею. Пуля типа «ремингтон» калибра 5,56 миллиметров. Из-за смещённого центра тяжести, попав мне в шею, она начала кувыркаться внутри меня и вышла через щёку. Конвенциями такие запрещены. Но фрицу было плевать на конвенции. Я почти ослеп от боли и захлёбывался кровью. Машина пошла вниз к деревьям. Мне ещё повезло…

Так что я не люблю лесов, миссис Вэй. Но будем надеяться, в вашем не водятся снайперы. — Лётчик скривился в дружеской улыбке. Вэй улыбнулась ему в ответ, не желая признаться, что после всего того, что тут происходило, не может этого обещать.

— Так где в точности начинается ваш лес, и куда нам следует держать курс? Можете показать?

Скарлетт склонилась над планшетом с картой, и, хотя раньше никогда не делала этого, мгновенно нашла прерывистую линию, показывающую границы поместья; а вот дальше растерянно стала водить пальцем по карте.

Лётчик выпрямился и как-то по-особенному посмотрел на неё:

— Ваш лес здесь не отмечен, — сообщил он. — Странно. Здесь пустота. Просто поля и пустыри. А ведь это совсем новая карта.

— Этого не может быть… Этого ведь не может быть?

Сказать, что Скарлетт была озадачена, значит, ничего не сказать, она была просто ошарашена! Как такое вообще возможно, чтобы на территории метрополии, а не какой-нибудь её далёкой заморской колонии, испарился огромный участок заповедной природы?!

— Очень странно, — повторил пилот таким тоном, как будто констатировал факт… или что-то знал. — Насколько этот ваш лес велик? — спросил он, не сводя с Вэй взгляда.

— Очень большой. Думаю, он тянется на десятки миль…

— Десятки миль! — присвистнул пилот, потом его изуродованная челюсть слегка искривилась в улыбке. — Да это не лес, а джунгли!

Потом он замолчал, и Вэй снова показалось, что он что-то знает или слышал о Блэкстоунском лесе.

— Но вы ведь по пути сюда должны были пролетать прямо над ним! — воскликнула она. — Или, во всяком случае, видели с высоты огромный лесной массив.

Пилот быстро кивнул и бросил взгляд на карту. — Ладно. Не будем гадать, просто поднимемся в воздух и проверим…

— Вот именно! — обрадовалась Скалли. — Да и зачем нам карта, если вон он лес.

— Да, кстати, — будто опомнился лётчик, — а ваш муж Арчи Флетчер, — как он отнесётся к тому, что вы снова решили подняться в небо на летающем антиквариате, да ещё ради поисков какого-то пилота?

— Но Арчи же здесь нет — недоумённо отозвалась Вэй, которая привыкла всегда поступать, как хочется, ни на кого не оглядываясь. — И разве в прошлый раз я спрашивала у мужа разрешения лететь с вами?

Хозяин самолёта усмехнулся:

— Этому Болдуину всегда везло на женщин. И всё же, кто вам подал мысль посмотреть на лес сверху? — авиатор с хитрецой взглянул на американку. Скарлетт с удовольствием приняла шутливый тон:

— Мне ничего не оставалось, как просить помощи у бога, но, подняв глаза к небу, я вдруг подумала, что не стоит обременять господа, у него в ушах и без меня постоянный гул от просьб прислать на помощь ангелов.

— И тогда вы вспомнили о знакомом ангеле — понимающе кивнул скривлённой шеей лётчик, — ангеле ада… Наши три эскадрильи так и звались — «Ангелами ада». Каждый новичок при вступлении получал вот такой вот шёлковый шарф, — показал он, — тут с обратной стороны вышит чёртик. Это знак принадлежности к закрытому клубу. Кстати, у вашего Болдуина должен быть такой же.

Крылатый аппарат действительно своим потрёпанным видом мог отпугнуть пассажира, сколь ни будь дорожащего жизнью и здоровьем. Самолёт был списан из королевских ВВС сразу после окончания войны, и нынешний владелец купил его по дешёвке. Похоже, свой ресурс он давно выработал. Фюзеляж и обшивка нижних крыльев биплана были забрызганы маслом из изношенного мотора.

На память о героическом прошлом аэроплана его фюзеляж покрывали многочисленные заплатки. Некоторые весьма зловещие. Там где предстояло сидеть Скарлетт, на борту кабины остались следы прошивших её пуль — об этом владелец поведал Вэй ещё при знакомстве. Здесь погиб человек. Судя по расположению пробоин, пули попали бедняге в живот. У нынешнего хозяина это даже вызывало что-то вроде гордости, а Вэй старалась не думать о бывшем владельце своего кресла. Тем более что вскоре её полностью захватило чувство полёта.

Поднявшись на несколько сотен фунтов над землёй, аэроплан сделал круг над городком и направился в сторону поместья. По пути пилот закладывал лёгкие виражи, наклоняя самолёт то вправо, то влево, будто давая возможность пассажирке лучше рассмотреть проносящийся под ними пейзаж. Дымные тени облаков бежали по квадратам полей, все казалось ленивым, мирным благодушным. Впереди показалась грязно-зелёная лента реки, похожая на извивающуюся толстую змею или кишку.

Пару раз они низко прошли над поместьем, едва не задевая колёсами верхушки парковых деревьев и крышу «Замка». Пронеслись над прудом и павильоном с каменными горгульями на крыше, пожирающими человеческую плоть.

Самолёт круто накренился, разворачиваясь вправо. Выровнялся. Скарлетт приподнялась насколько позволял привязной ремень, и увидела через плечо лётчика впереди чёрную слегка припорошенную снегом массу леса. С высоты он выглядел ещё более мрачным и враждебным. Над ним собирались тучи: обстановка там была не такой мирной. Самолёт начало потряхивать и чем ближе они подлетали, тем сильнее становилась болтанка.

Пилот повернул голову и крикнул, стараясь перекричать гул мотора, что для начала собирается пересечь лес с востока на запад.

— Если вам станет совсем дурно, — орал ей лётчик, — рядом с вами кожаный мешок, видите?

— Я в порядке, — заверила Скарлетт и знаками показала, что всё о, кей. На самом деле её мутило из-за выхлопной гари. Хорошо ещё, что перед посадкой в самолёт Вэй надела шлем и очки-консервы: ветер гнал от мотора клубы сизого дыма и бросал в лицо заряды колючего снега, который царапал кожу. Если бы не очки, пришлось бы провести весь полёт зажмурившись.

Самолёт сражался со встречным ветром, проваливался в воздушные ямы, дрожал и скрипел старыми шпангоутами так, что начинало казаться, что сейчас он развалиться. Жуткое ощущение. И мучительное физически. Во время «проваливаний» внутренности перемещались в район горла, а потом с размаху плюхались обратно. Только злость на собственную слабость позволяла Скарлетт как-то терпеть пытку. От страха и ярости она начала распевать во всё горло, но едва слышала себя за рёвом мотора скрипом и свистом ветра…

Через сорок минут посадив самолёт на тот же самый пустырь, лётчик заглушил мотор и помог пассажирке выбраться из кабины. Сама она вероятно уже бы не справилась: мутило, кружилась голова, противно дрожали ноги; слабость во всём теле была такая, что легла бы прямо на холодную землю. Но всё это пустяки, ибо на душе было гораздо тяжелее и тошнотворнее.

— Мне не следовало этого видеть, — мрачно сказала Вэй, она была просто подавлена. — Теперь за свою жизнь я не дам и десятипенсовой монеты.

— Тогда давайте улетим отсюда вместе — предложил лётчик. — Мы можем сделать это прямо сейчас. Через десять минут попутный ветер отнесёт нас на полтора десятка миль.

— Поздно… — Вэй обречённо указала взглядом куда-то вдаль…

Со стороны города к ним спешил небольшой грузовичок. Когда машина приблизилась, стало возможным различить, что в кабине сидят двое полицейских, причём за рулём констебль Пит Север. Но первым к ним подошёл второй «коп», который представился инспектором из Отдела уголовных расследований графства.

— Скарлетт Вэй? Именем Его Величества вы арестованы — с абсолютно непроницаемым видом объявил он. — Отдайте ваш американский паспорт и следуйте за нами.

— Скажите хотя бы, в чём меня обвиняют?

— Узнаете это в своё время.

Всё происходило будто во сне, история с арестом повторялась, только персонажи поменялись, — теперь она заняла место Клэр.

— Нам также придётся обыскать вас, прежде чем это снова сделают в тюрьме, — не скрывал мстительной радости рыжий ирландец.

— Неужели в этой стране джентльмены опустятся до такого? — Скарлетт скорее была удивлена, чем возмущена.

Инспектор и бровью не повёл:

— Мы на службе, леди, и должны быть уверены, что при вас нет оружия.

— Хорошо, я сама выверну карманы.

— Этого недостаточно — покачал головой приезжий инспектор. — Дамский пистолет, к примеру, велодог — очень маленький и незаметен под одеждой. Нам не нужны сюрпризы.

— Предупреждаю леди, если вы откажитесь подчиниться требованию закона, нам приодеться применить силу — констебль похлопал себя по ремню, на котором висели наручники и короткая дубинка.

— А вам не кажется, что вы много на себя берёте? Перед вами не воровка и не проститутка — попытался вступиться за знакомую лётчик.

Говорить в таком тоне с полицией было ошибкой, и приезжий инспектор тут же дал понять это заступнику: — Тогда мы и вас тоже задерживаем. Пожалуйте сюда вашу пилотскую лицензию и документы на самолёт. — Широкое, лишённое эмоций лицо инспектора чем-то напоминало Вэй стальной капкан, с которым разговоры бесполезны.

— Меня? За что-о?! — оторопел авиатор, и покалеченная челюсть его сама собой нервно задёргалась.

— За попытку помешать работе полиции — сухо пояснил старший «коп». — Против этой женщины выдвинуты очень серьёзные обвинения. И нам даны большие полномочия.

— Вы ведь хотели помочь подозреваемой скрыться? — вкрадчиво уточнил Пит Север. — Учтите, мы всё видели.

— Я?! — воскликнул поражённый авиатор и развёл руками. Ещё больше была поражена Скарлетт, увидев не по-военному озирающийся взгляд недавнего героя, выражение его лица и вовсе показалось ей растерянным. Перед ней был обычный обыватель, не желающий иметь неприятностей с законом. Тем более что некоторые владельцы частных самолётов не спешили регистрировать их, желая сэкономить на налогах; а кое-кто промышлял делишками, которые трудно было назвать законными, в том числе мелкой контрабандой. Что-то такое Вэй слышала краем уха от мужа о его «крылатом» приятеле.

— Впрочем, — сменил тон инспектор, — мы готовы закрыть на всё глаза, если вы не станете чинить препятствий нашей работе. Улетайте прямо сейчас. Тем более что погода портиться и вы рискуете застрять здесь надолго.

— Давайте, давайте, только быстро! — пробурчал, махая рукой Север, явно недовольный, что начальство позволяет ускользнуть возможному сообщнику американки.

Лётчик поднял глаза на небо:

— Мне и в самом деле пора, — затем он перевёл виноватый взгляд на молодую женщину и прижал руку к груди, но вместо извинений лишь сконфуженно улыбнулся и быстро пошёл к самолёту. Ирландец алчно сверкнул глазами ему вслед. Что же касается Скарлетт, то ей было неприятно даже смотреть в ту сторону.

— Надеюсь, господа, вы позволите мне заехать за одеждой? — обратилась она к полицейским.

— Пожалуйста — не возражал инспектор.

— Но мы должны предупредить, что у вас будет попутчик — ухмыльнулся констебль Север, и, переглянувшись с напарником, кивнул ей на чёрный фургон. Теперь Скарлетт могла вблизи рассмотреть машину. В прошлый раз за Клэр присылали специальную тюремную карету, а эта больше напоминала фермерский скотовоз. В Америке такие давно не редкость. Но среди здешних арендаторов — что-то Вэй не замечала, что кто-то владеет собственным грузовичком. Из местных пожалуй лишь Ланарки в своём в имении могут иметь специальный транспорт для перевозки крупных животных — породистых скакунов для участия в престижных дерби и племенного скота. Возможно и у охотников тоже есть такая машина…

Но что за непонятная ухмылка была на лице рыжего констебля, когда он указывал ей на машину?

В задней части кузова имелась дверца с маленьким зарешёченным окошком, констебль, словно прочитав мысли Вэй, подтвердил её догадку:

— С транспортом возникли проблемы, но Дегриль нас выручил. В нём он привёз своих дьявольских псов. И сейчас там не пусто… Желаете посмотреть?

Внезапно из темноты кузова на решётку с рёвов бросилось звероподобное существо. Вэй в ужасе отшатнулась от совершенно безумных выпученных глаз и оскаленных зубов. Растрёпанная грива рыжих волос, густые бакенбарды, волчий оскал — Скарлетт с трудом узнала в рычащем и лязгающем на неё зубами безумце графа! И пришла в совершеннейший ужас:

— Прошу вас, не сажайте меня к нему! — Скарлетт невольно отыскала глазами чёрную точку аэроплана вдали. От этого ощущение абсолютной беззащитности стало лишь острее. Ужас перед безумцем, и предательство вокруг на миг лишили её мужества. — Я подданная соединённых Штатов! Вы не можете со мной так поступать.

— Почему? — удивлённо поднял брови инспектор. — Не вижу причин для исключений, перед законом все равны. Сами видите: мы не даём поблажек даже лордам.

— Или вам не нравится экипаж? — ухмыльнулся Север. — Но другого извините, не прислали. Так что, как говориться, в тесноте, да не в обиде! А после того как сдадим сумасшедшего в психиатрическую лечебницу, мы и вас доставим, куда следует.

— Но я… — возглас растерянности вырвался у Скарлетт.

— Да вы не бойтесь! — «успокоил» Север. — Сперва мы Его Светлости намордник наденем и смирительную рубашку. Он вас и пальцем тронуть не сможет. — Недалёкому малообразованному деревенщине явно доставляло удовольствие чувствовать власть над бывшим лордом и пэром (как говориться, больного льва и ослы лягают). А заодно и над надменной иностранкой, которая долго его ни во что не ставила.

Но Вэй уже взяла себя в руки.

— Не делайте этого! — попросила она уже не за себя. — Чтобы не совершил этот человек, нельзя относиться к нему словно к животному.

— А он и есть животное — пожал плечами инспектор. — Впрочем, не опасайтесь, леди, сажать вас к нему было бы превышением власти. Вы поедите в водительской кабине. Но намордник на сумасшедшего мы всё равно наденем — для собственной безопасности. Ведь одному из нас придется присматривать за ним.

— А второму за вами — многозначительно добавил коренастый ирландец.

— Но я не собираюсь нападать на вас, и не планирую бежать.

— Не знаю, не знаю… — покачал головой инспектор и покосился на констебля. — Вас подозревают в убийствах, совершённых с большой хитростью. Откуда мне знать, что вы не попробуете снова проявить свои способности.

— Я даю вам слово.

— Этого мало. Другое дело если вы прямо сейчас докажите, что готовы раскаяться… Чистосердечное признание.

— Выбирайте — констебль Север поигрывал намордником.

— Хорошо, тогда надевайте на меня наручники — вытянула руки Скарлетт.

Но полицейские так и не решились этого сделать, и до гостиницы она доехала в кабине грузовичка.

Вэй быстро собрала вещи и стала прощаться с хозяйкой. И тут появился мэр, который обратился к полицейским без малейших заискиваний:

— Потрудитесь объяснить, на каком основании производиться арест гостьи нашего города!

При появлении градоначальника констебль вытянулся в струнку — руки по швам, но приезжего инспектора грозный облик местечкового «Навуходоносора» не впечатлил. Он рассудительно произнёс:

— Вообще-то мы не обязаны, но из уважения к местным властям… Хорошо, я скажу. Миссис Скарлетт Вэй подозревают в том, что во время посещения в тюрьме Клэр Ланарк она незаконно передала ей флакон с неким веществом. Мы предполагаем, что миссис Вэй уверила девушку, что содержимое флакона абсолютно безвредно…

Произошло ужасное несчастье. Вчера днём Клэр нашли мёртвой в дворике при административном здании тюрьмы, где ей позволено было гулять. По версии следователя, она поднялась на вершину старой башни и там вдохнула содержимое флакона, после чего потеряла сознание, перевалилась через перила ограждения и упала с большой высоты. Её смерть была практически мгновенной.

Видя ошеломлённость американки, инспектор неожиданно сделал сочувственное лицо и предложил:

— Хотите папиросу, вы ведь курите?

— Спасибо, у меня свои.

— Как вам будет угодно — щёлкнул он портсигаром и продолжил:

— Адвокат погибшей утверждает, что не видел, как вы передавали флакон, иначе не позволил бы этого сделать. Он обвиняет вас в намеренном устранении его подзащитной на основании личной вражды.

У Вэй не было слов. Карлик оказался ещё тем ловкачом: подвижный, всегда в чудном настроении, — с полуулыбкой, в глазах искорки — то ли юмора, то ли цинизма — он был из тех, кто умеет извлекать прибыль даже из поражений.

Мэр Альфонс Шюрер повернул к Скарлетт озадаченное лицо:

— То, что они говорят, — это правда?

Поражённая Скарлетт молчала почти целую минуту, потом с немой просьбой о поддержке взглянула на хозяйку гостиницы.

— Как вы можете! — воскликнула та, всплеснув руками. — Так то вы отблагодарили меня за мою доброту — пытаетесь оговорить меня! А я отнеслась вам почти как к родной.

— Зачем вы так, я же не сказала, что это вы. Ведь смесь изготовил аптекарь.

— Конечно! На мёртвого легче всего спихнуть вину — окончательно рассердилась хозяйка. Вэй не узнавала милую интеллигентную бабульку. Недовольным жестом оправив пышное жабо у себя на груди, пожилая дама сварливо накинулась на неё:

— Это ещё надо выяснить, почему Бартон свалился в ванну с пиявками! Я ведь прекрасно помню ваше лицо, дорогуша, когда вы, как бы между прочим интересовались, не его ли это аптечный штамп стоит на моих лекарственных порошках. А я ещё потом гадала, куда это вы сразу после нашего разговора улизнули, не смотря на поздний час. Только на следующее утро у меня возникли смутные подозрения, когда стало известно, что с милейшим Бартоном произошло несчастье — губы хозяйки задрожали, слёзы брызнули из её глаз: — Он был всегда такой милый, обходительный, готовил для меня превосходные лекарства много лет; наши семьи были близки не одно поколение! И тут являетесь вы… и зачем вы только приехали в наш город! Погубили таких славных людей и ещё изворачиваетесь.

— Я никого не губила.

— А что вы скажите на это? — констебль извлёк из кармана прозрачный пакетик с зажигалкой внутри. — Это ведь ваша вещица?

— Моя… — Сердце в груди Скарлетт отчего-то ёкнуло, будто она совершила непоправимую ошибку, брякнув, не подумавши.

— Очень хорошо, что вы это признаете при свидетелях — обрадовался констебль. — Хотя установить её принадлежность не составило бы большого труда. Вещица американского производства; сразу несколько свидетелей видели её у вас, в том числе Флора Ланарк. Наверняка тут остались отпечатки ваших пальчиков.

— Не понимаю… Откуда она у вас? — пролепетала Скарлетт.

В разговор снова вступил инспектор:

— Мы обязательно скажем, но чуть позже. Вначале попробуйте вспомнить, при каких обстоятельствах вы могли её потерять. Нас интересует, когда и где это могло произойти?

— Я не помню. Вероятно, на прогулке.

Инспектор понимающе кивнул на обгоревшую спичку, которой Вэй прикурила папиросу:

— С непривычки так неудобно. Вероятно, у вас не было времени приобрести новую зажигалку.

Следующая фраза инспектора поставила Скарлетт в тупик:

— Зажигалку обронили в подвале аптеки. Констебль нашёл её рядом с трупом владельца. Этот факт занесён в протокол осмотра места происшествия и закреплён подписями понятых.

— Вы там порядком наследили! — торжествовал Пит Север.

Это был какой-то театр абсурда. Скарлет понимала, что, наверное, впервые в жизни так серьёзно влипла. Как ей теперь оправдываться — непонятно… Крах. Свободная жизнь кончилась.

За неё снова вступился мэр Шюрер:

— Ну что вы так насели на леди? На ней же лица нет. Уверен, что всё произошло не совсем так, как вы думаете. Верно ведь?

— Именно, именно, — закивала Вэй из своего ступора — она старалась не показывать страха, хотя у неё тряслись ноги, перед глазами всё плыло.

— У леди пошла кровь носом! — Расстроено воскликнул мэр, протягивая Скарлетт платок. — Покончим, наконец, с этим!

— Вот к чему приводят опасные забавы, — назидательно произнёс констебль. — Вместо того чтобы изображать Шерлока Холмса в юбке и мешать работе полиции занимались бы собой, и сейчас не имели бы этих проблем.

— Оставьте ваши казённые нравоучения, констебль! — раздражённо прикрикнул на подчинённого мэр. — Леди требуется сочувствие и совет, а не ваши казённые проповеди.

— Хорошо, тогда напишите, почему вы это сделали — инспектор протянул Скарлетт лист бумаги. — При вынесении приговора присяжные обычно принимают во внимание чистосердечное признание, — особенно если оно было сделано сразу, — как знак искреннего раскаяния. Опишите всё вкратце, и мы поедем.

Во рту всё пересохло, Вэй облизала губы. Инспектор предложил ей свой термос:

— Сделайте несколько глотков, и вам станет лучше.

Вэй поднесла термос к губам, но передумала и вернула владельцу:

— Нет, благодарю.

— Здесь чай, — обидчиво поджал губы инспектор. — Мы же не отравители.

— Я тоже. Поэтому ничего писать не стану.

Ему снилось, что его все поздравляют, жмут руку. Произошло чудо, о котором он и мечтать не смел. В конце пышной церемонии улыбающийся человек с ласковыми глазами из-под густых бровей венчает его короной… И вдруг острая, ужасная боль обожгла скальп, словно стальным обручом стянуло голову. Только что улыбающиеся ему красивые лица куда-то исчезли. Всё оказалось фарсом, над ним все ржут, бросаются в презренного глупца гнилыми овощами и тухлыми яйцами.

— Какой идиот! Смотрите, вот монстр! — орут и тычут в него пальцем зеваки. Самозванец окружён издевающейся, гогочущей и плюющей ему в лицо толпой. Ругательства летят со всех сторон вперемешку с требованием: — Распни его! Распни!

Секундное оцепенение проходит и он затравленно озирается в поисках пути для бегства, но сверху на него обрушивается огромная железная клетка. Теперь урод в нелепой короне никуда не денется и будет долго служить развлечением для беснующейся толпы…

Было самое обычное воскресное утро. Верующие горожане (а таких здесь было подавляющее большинство) собрались в местном соборе послушать очередную проповедь преподобного Альберта Джонса.

Давно пора было начинать, а оратор всё не появлялся на кафедре. Недоумённый шумок нарастал, уж очень это не было похоже на обычно аккуратного и пунктуального викария. Постепенно удивление перешло в лёгкое волнение: что могло задержать священника? Почему он не выходит к своей пастве? При этом ни у кого не возникло предчувствия поразительного события, которому они вот-вот все станут свидетелями.

Неожиданно голоса разом смолкли, и в соборе наступила абсолютная гнетущая тишина. В храм вошёл неизвестный и двинулся по проходу, шаги его гулким эхом отражались от стен и церковного свода. Человек этот был в длиннополом пальто и надвинутой на глаза шляпе, низ лица замотал шарфом. От его фигуры веяло опасностью.

Из глубины храма, из-за алтаря буквально выскочил священник в своём строгом облачении с белым воротничком-вставкой и наперсным крестом на груди. В одной руке он держал небольшой сосуд, а в другой кисть-кропило. Обычно спокойный и неторопливый, на это раз достопочтенный отец Джонс стремительно проследовал мимо пустующей кафедры, сбежал по ступенькам с небольшой трибуны и бесстрашно направился к незнакомцу.

Встретившись лицом к лицу, священник и загадочный визитёр некоторое время сверлили друг друга глазами. В звенящей тишине отчётливо прозвучал приветливый голос священника:

— Хорошо, что пришёл, ибо для Бога нашего не существует нелюбимых душ. Есть заблудшие и больные, нуждающиеся в спасении. Отец наш небесный готов спасти любое чадо своё от пожирающего его дьявола.

Незнакомец что-то пробормотал сквозь шарф, но лишь священник услышал его слова.

— Люцифер говорит через тебя — достаточно мягко, будто увещевая, возразил он неизвестному. — Отрекись от зверя и звериное покинет твоё сердце и тело. Доверься богу, и свершиться чудо! Мы все собравшиеся тут готовы помочь тебе и принять тебя в нашу большую семью…

Он постоянно натыкался на стволы деревьев, падал и снова поднимался, из-за чего не мог бежать с необходимой быстротой. Проклятый святоша коварно лишил его зрения! Перед глазами всё плыло и сливалось в одну серую массу.

Как будто послышался лай собак. Нет, померещилось, но всё равно надо уйти подальше от проклятого городка. Теперь-то он понял, что никому из его обитателей доверять нельзя. Никому! Правда, этот урок мог обойтись ему очень дорого. Ну да ничего, в другой раз он не позволит заманить себя в западню…

Он продолжал бежать, не давая себе отдыха. Если повезёт, через полчаса он доберётся до убежища, где можно будет отлежаться, зализать на себе раны.

Сквозь собственное учащённое дыхание ухо различило тревожные звуки. Беглец остановился, замер, обратившись в слух. Теперь вдаль явственно различался лай. Сердце подпрыгнуло в груди. Негодяи! Они пустили по его следу охотничьих псов. Злобные твари отлично натасканы и никогда не упускают жертву, если напали на ее след.

Он оттолкнулся от дерева и бросился бежать, снова спотыкаясь и падая. Пальто цеплялось за сучья, и он его сбросил. Лишь бы уйти от погони…

Проклятье! Вероломная уловка церковника сделала его почти беспомощным. Но если они надеялись на лёгкую прогулку, то пусть приготовятся к жестокому разочарованию. Живым он не дастся. Быть посаженным в клетку на забаву толпе, нет, только не в этот раз. Довольно! С цирком уродов покончено. Пусть подходят, он им покажет на что способен.

Как будто повеяло свежестью. «А ведь это шанс сбить собак со следа!». Запах и интуиция привели его к ручью, он с ходу бросился в воду. Холод сковал тело и на несколько секунд лишил возможности дышать. Усилием воли Ричард заставила себя двигаться, хватанул воздух широко открытым ртом и пошёл по ледяному потоку, цепляясь за ветки деревьев и жёсткую мокрую траву на берегу. Попутно пытался промыть глаза водой. Ноги совсем заледенели и каждый шаг причинял мучительную боль.

Левую икру скрутило судорогой. Он сцепил зубы, чтобы не крикнуть, и, хромая, устремился к противоположному берегу. Боль была адская. Казалось, будто икру рвут железными клещами. И лай собак теперь звучал совсем близко. Главное не запаниковать! «Ты сильный! — шептал себе Ричард. — Тебе приходилось бывать и не в таких передрягах».

Шум погони стал просто оглушительным, учуявшие зверя волкодавы просто заходились в яростном лае. Стали слышны голоса преследователей.

— Он где-то рядом! — крикнул кто-то.

— Нельзя дать ему уйти! А то отлежиться где-нибудь в норе, залижет раны и возьмется за старое.

— На этот раз не уйдёт!

— Пора спускать убийц с поводков. Пусть отведут душу!

— А может не стоит, как бы шкуру не подпортить — пошутил другой.

— К чему она нам! Достаточно отрезать голову и пусть чучельник изготовит из неё трофей для украшения нашей клубной берлоги.

— Может тогда ещё что-нибудь у него отрежем!

Раздался взрыв хохота.

Выбравшись на противоположный берег, Ричард упал на землю и принялся растирать сведенную судорогой мышцу. С этой проблемой он справился довольно быстро. Да и резь в промытых глазах поутихла, хотя мир вокруг всё ещё выглядел словно через залитое дождём стекло.

Оставалась одна проблема — проклятые туфли! Они промокли и превратились в бесполезную рвань: у правой почти оторвалась тонкая подошва, о картонной внутренней подкладке и говорить не приходилось; состояние левой было немногим лучше. Из-за них он терял драгоценные секунды. Лай собак приближался. Крики охотников стали громче:

— Ату его!.. Ату!

Те, кого Ричард по глупости стал считать друзьями, так сумели заморочить ему голову, что вместо крепкой обуви, пригодной для хождения по самой сложной местности, он нацепил изящные итальянские туфли, будто собрался на приём к королеве. Вот и поплатился за свою доверчивость, наивный дурак! «Ты же всегда знал, что люди по своей природе жестоки, безжалостны и подлы, — рычал он от злости на себя, — они могут аплодировать тебе и даже делать дорогие подарки, и при этом никогда не упустят возможности побольнее напомнить, что ты урод и чудовище, рождённый лишь для того, чтобы утолять их извращённое любопытство».

Беглец сбросил обувь вместе с носками, опустился на четыре конечности и по-звериному помчался дальше. За спиной послышался плеск воды. Это собаки бросились в ручей. Из пораненной острым камнем ступни сочилась кровь. Учуяв её, псы рассвирепеют еще больше и удвоят пыл. Только пусть вначале догонят! В беге он даст фору любому псу…

Подвело зрение. Земля под ногами вдруг осела, и Ричард полетел куда-то вниз…

Это была волчья яма. Пока выбирался из неё, время было окончательно упущено. Краем глаза Ричард заметил мчащегося к нему огромного пегого пса, и попытался убежать, но на перерез тут же выскочил другой, настиг и повалил на землю. Мощные клыки впились ему в бедро. Со всех сторон с лаем подлетали остальные участники своры. Со злобным и довольным урчанием настигнутого «зверя» принялись рвать.

— Твари! — хрипло прорычал Ричард и попытался достать ближайшего пса когтистой лапой, но мощные челюсти тут же захлопнулись на запястье. Всё слилось в один жуткий вой. Боль, отчаяние, злоба затуманили разум. Волкодавы облепили его и ввинчивались жадными мордами в самые уязвимые места, стараясь вырвать куски плоти из паха, горла; спеша добраться до лица. Он огрызался, рычал, извивался всем телом в ожесточённой схватке-возне, и ждал смерти.

Из-за дерева послышалось рычание, прозвучавшее для псов, как сигнал опасности. Они сразу оставили добычу и немного отступили, сбившись в кучу. Мгновение спустя на полянку медленно вышел огромный волк с бурой шерстью. Охотничья свора встретила его дружным рычанием, ощетинилась клыками, демонстрируя готовность броситься на одиночку. Шерсть встала у псов дыбом, глаза сверкали яростной злобой.

Лесной хищник оскалился в ответ, показав крупные белые клыки, и издал короткий рык — будто предупреждая, что не стоит нападать. При этом всем своим видом хозяин чащи демонстрировал многочисленным слугам людей превосходство и презрение. Он с ленцой подошёл ближе к псиной своре, спокойно оглядывая каждого из противников. И часть охотничьей стаи дрогнула! Прижав уши и склонив головы, самые робкие стали покидать поле ещё неначавшейся битвы.

Легко одержав первую победу, бурый подошёл к раненому и преданно заглянул ему в глаза. Ричард потрепал друга по загривку и шепнул на ухо:

— Не стоит, Бур! Посмотри, их слишком много. Их хозяева с ружьями уже рядом. Это будет нечестная драка.

Зверь проворчал что-то на своём волчьем языке, с ласковой игривостью ткнулся лобастой башкой под подбородок человеку, потёрся будто отвечая: «Не беспокойся, ты же знаешь, что небольшая драчка для меня — развлечение», после чего снова повернулся к врагам; подошёл к ним на предельно короткую дистанцию и встал в боевую стойку.

— Уходи сразу за мной! — попросил на прощание Ричард.

Волк быстро оглянулся с выражением беззаботной драчливости на морде и рыкнул, обещая вскоре побежать следом. Через мгновение в клубке сцепившихся тел уже трудно было отличить волка от псов. Только слышно было ожесточённое лязганье зубов, да клочья шерсти летели во все стороны.

Несколько секунд поколебавшись, раненый всё же покинул поляну, хотя на душе было скверно. И всё же оставляя друга, Ричард не терял надежды, ведь Бур смелый и опытный воин и не позволит так просто убить себя. Главное, чтобы задорный силач не увлёкся схваткой.

Удаляясь всё дальше и дальше, Ричард жадно ловил отголоски сражения за спиной. Больше всего он боялся услышать выстрелы. Вдруг радостное волнение охватило его. Он втянул в ноздри побольше воздуха, принюхиваясь. Справа за деревьями мелькнули серые тени. Оттуда донёсся короткий приветственный рык. Тихо прорычав в ответ, Ричард проводил слезящимися глазами удаляющихся собратьев. Через пару секунд два призрака исчезли из виду. Ричард облегчённо перевёл дух и улыбнулся: Бур уже не один. И если в тупых башках волкодавов не сработает инстинкт самосохранения, то быть им разорванными в клочья… И в эту минуту предательские загремели выстрелы.

Теперь он бежал с быстротой молодого сильного волка. Густые заросли расступались перед ним, словно он обладал властью над ними. Возникший перед ним вход в пещеру обещал блаженную передышку. Нырнув в узкий лаз, Ричард упал на подстилку из листьев. Всё ещё дрожа от холода, возбуждения и тревоги, он закрыл глаза. И снова увидел яростную схватку с охотничьими псами. Засыпая, Ричард время от времени дёргал конечностями и лязгал зубами.

…Пробуждение его было внезапным. Ричард встрепенулся, настороженно прислушался. Мягкие шаги возвестили о возвращении своих. Первым подбежал Бур и, уткнувшись холодным носом в его руку, тихо проскулил.

— Живой! — Ричард обнял друга за шею, уткнулся носом в его тёплую толстую шерсть, задыхаясь от счастья. Юношу окружили остальные. Они тыкались в него носами, ласково лизали лицо, обнюхивали, чтобы убедиться не ранен ли он. Молодой человек успокоил их, погладив несколько мохнатых лбов, а потом попробовал подняться. Резкая боль в бедре бросила его обратно на землю. Из-за сильной усталости и возбуждения он не замечал насколько серьёзно пострадал от собачьих клыков. Волчица Аттила принялась лизать ему рану.

Прошло несколько часов, и снова послышался приближающийся лай собак. Проклятые охотники не собирались оставлять чужаков в покое. Преследователи приближались очень быстро. Их ружья наверняка уже были нацелены на лаз в пещеру.

По извилистому ходу волки двинулись вглубь норы, которая к счастью была сквозной. Первым шёл, а вернее полз седой волк по имени Шах. На выходе из пещеры старик немного задержался, прислушавшись к звукам снаружи. Остальные члены стаи, включая Ричарда, терпеливо ждали. Не услышав ничего подозрительного, Хан, наконец, вышел и осмотрелся. За ним один за другим выбрались остальные. Они оказались с противоположной стороны каменного кургана, и вошли в примыкающий к нему лес.

Никогда ещё день не казался Ричарду таким чудовищно, изматывающе долгим, столько событий уместилось в него, а до спасительных сумерек ещё предстояло дожить. Между тем из-за потери крови силы стремительно оставляли его. Пока хватало воли, Ричард заставлял себя держаться. И всё же наступил момент, когда ему пришлось сдаться.

Бур опустился на землю рядом с обессиленным другом и внимательно заглянул в глаза. Ричард прижался лбом к широкой груди своего любимца, потрепал его за ухом. Затем подошли другие. Прощание было недолгим, вскоре все трое исчезли из виду за деревьями.

Ричард перевернулся на спину и стал смотреть на качающиеся верхушки деревьев. Собаки лаяли совсем близко, а его братья-волки ушли, поэтому…можно было немного расслабиться. И перевести дух после долгого изнурительного бега…

Им, членам небольшой волчьей стаи не нужно было слов, чтобы понять друг друга. Ощущая родство с этими тремя животными, Ричард уже знал, что они решили. Друзья оставили его, чтобы сбить охотников с толку и увести погоню за собой подальше от обессиленного раной вожака. Дьявольски-хитрая Атилла, убелённый мудростью Шах, рисковый до удальства Бур — они сумеют запутать преследователей обманными цепочками следов, а в нужный момент превратятся в призраков, которые не оставляют следов…

…«Людям нельзя доверять! Во всяком случае подавляющему большинству из них — Ричард пристально глядел на пламя костра, и картины из прошлого быстро сменяя друг друга проносились перед его мысленным взором. По большей части это были воспоминания о боли и унижениях. — Люди часто убивают и мучают не ради пропитания, а из удовольствия. Волки никогда.

Двуногие часто бросают своих собратьев на произвол судьбы, волки на такую подлость не способны. Несколько дней, пока он был фактически беспомощен, друзья кормили его. Волки умеют регулировать секрецию своего желудка. Если нужно доставить на большое расстояние мясо убитого оленя или кабана, оно не переваривается в их желудках. Вернувшись с охоты, кто-нибудь из троицы подходил к Ричарду, выразительно заглядывал в глаза и отрыгивал ему пищу. Так продолжалось, пока Ричарду не стало лучше.

Молодой человек поднял благодарные глаза. Напротив дремлет седой Шах, у него давно стёрлись клыки и ослабло зрение, но зато он самый мудрый. Даже сквозь дремоту старик бдительно прислушивается к окружающему лесу, это видно по его двигающимся ушам. Шах всегда чувствует ответственность за стаю и пользуется безусловным уважением. Сколько Ричард себя помнил, Шах всегда был рядом.

Справа в полуметре грациозно устроилась красавица Аттила, в её загадочных глазах пляшут языки пламени. Она сильна и независима, и нередко поступает так, как считает нужным.

Любимец Бур положил голову ему на колени и ворчит во сне. Естественно ему снова сниться охота или славная драка…

Не хватает лишь Тита… Он был самым младшим в их стае. Волчонком Тит рос очень болезненным и Ричарду приходилось кормить его из соски. Но со временем Тит вырос в сильного и смелого волка. Ему было присуще удивительное благородство, оно то его и погубило. При воспоминании об отсутствующем собрате кулаки Ричарда сами собой сжались от ярости, а глаза наполнились жаркими слезами.

Тяжело вздохнув, молодой человек взглянул на заходящее солнце. Именно в такой вечер он появился в этих места. Впрочем, этому предшествовала одна роковая встреча…

Самый крупный цирк Парижа гудел словно переполненный улей. Его хозяева привыкли к аншлагам, но чтобы такое! Впервые за долгие годы зал, рассчитанный на 7000 мест, не мог вместить всех желающих! Ложи и партер были полностью забронированы ещё за месяц вперёд. Ажиотаж был такой, что не успевшие вовремя купить билеты втридорога переплачивали спекулянтам за возможность хотя бы стоя смотреть представление с галёрки.

А всё потому, что парижанам обещали показать действительно нечто совершенно необычное. Ни один заезжий гастролёр не смог бы так заинтересовать, заинтриговать избалованных зрелищами парижан. Но шанс увидеть живьём настоящего человека-волка заставил даже самых упёртых скептиков и лентяев озаботиться проблемой лишнего билетика. Тем более что расклеенные по всему городу афиши, зазывая публику на представление, гарантировали, что в конце шоу монстр живьем сожрёт человека у всех на глазах! Масла в огонь подлили газеты, на страницах которых разразилась ожесточённая полемика между теми, кто по разным причинам требовал запретить жестокое и опасное шоу, и теми, кто отстаивал право на свободу зрелищ. Не удивительно, что в назначенный день жаждущий пощекотать себе нервы народ валом повалил в цирк.

И вот представление началось. Первая часть программы до антракта была отдана привычным номерам: на арену выходили дрессировщики со слонами и прирученными к тумбам львами, проносились по кругу лихие наездники, крутили смертельные сальто под куполом акробаты, надрывались клоуны. И каждый раз публика вежливо аплодировала, при этом градус нетерпения всё возрастал. На перерыв все уходи в предвкушении.

Поэтому едва прозвучал второй звонок, приглашающий зрителей обратно на трибуны, а в зале уже яблоку негде упасть.

В перекрещенных лучах прожекторов появляется статный инспектор манежа в парадном красном фраке, расшитом на груди золотыми шнурами, с белой розой в петлице и в белоснежной жилетке. Важный как генерал, похожий благодаря испанской бородке «эспаньолке» и торчащим в стороны напомаженным усищам на Наполеона третьего он лихо щёлкает каблуками и с игривым пафосом объявляет:

— А теперь, уважаемая публика, вас ожидает леденящее кровь зрелище! Поэтому маленьких детей лучше увести! Слабонервным и особо впечатлительным тоже лучше удалиться…

Остающимся же советую приготовить успокоительные таблетки, у кого они есть. Кавалерам лучше заранее взять сумочки у своих дам и извлечь из них флакончики с нюхательной солью, чтобы быть наготове, когда нежные создания попадают в обморок… Что поделаешь, эксцессы неизбежны. Ибо вас ожидает настоящий кошмар!

Распорядитель выдерживает короткую паузу и продолжает «трагическим» голосом:

— А теперь мне нужна добровольная жертва! Да, да! К сожалению, без неё ничего состояться не может.

В огромном цирке наступает гробовая тишина. Естественно никто не желает отдавать себя на растерзание. А распорядитель торопит:

— Вам не услыхать шагов, они бесшумны, как поступь прирождённых убийц. Но можете поверить они уже близко.

Шпрехшталмейстер грустно разводит руками:

— Увы, если доброволец не объявиться, мне придется завершить представление. Естественно вам вернут деньги обратно в кассах нашего цирка, ибо мы дорожим своей репутацией.

Ведущий прохаживаясь вдоль бортика арены, ещё несколько раз вызывает «смертника». Наконец к радости и облегчению большинства из задних рядов раздаётся звонкий крик: «Я согласна!».

Оркестр радостно гремит туш. Под марш и аплодисменты маленькая хрупкая брюнетка спускается по проходу к арене. Импозантный шпрехшталмейстер целует отважной барышне руку и выводит в центр круга. Оказавшись в свете софитов на виду у тысяч глаз, юная особа смущённо делает реверанс и срывает новые бурные аплодисменты. Она явно из бедных кварталов, похоже, работает в магазине или служанкой, ибо одета скромно, но аккуратно. И оттого мгновенно завоёвывает любовь простонародной галёрки и сдержанное сочувствие буржуазных лож.

Ведущий решает приободрить малютку и дружески улыбается ей самой широкой, голливудски-обаятельной и белозубой улыбкой. Лучше бы он этого не делал, потому что следующий поступок великолепного бонвивана вызывает у всех шок. Быстрым движением статный красавец извлекает блестящие металлические кандалы и защёлкивает их на руках и ногах партнёрши. Испуганная девушка начинает пятиться от коварного кавалера, но на арену выбегают униформисты, которые деловито и быстро устанавливают в центре резной каменный столб с ликами зверей и языческими божествами, к которому приковывают жертву цепями.

Снова сверкнув шикарной улыбкой, на прощание шпрехшталмейстер с нежной жалостью проводит рукой по волосам девушки и вставляет ей в причёску розу со своего мундира. Со зловещим металлическим стуком из-под купола падает металлическая сетка, отделяющая зрительный зал от манежа, гаснет свет. Несколько минут ничего не понятно.

…Вспыхивает свет и арена оказывается преображённой в уголок дикого леса. Столб с пленницей теперь на вершине небольшой скалы, с которой в небольшое озеро низвергается водопад. На берегу искусственного водоёма качает великолепными ветвистыми рогами благородный красавец-олень.

Из норы в основании скалы появляются четыре огромных волка. Они начинают гнать оленя по кругу. В конце концов олень поворачивается к своим преследователям, наклоняет голову с рогами, готовясь к последней схватке. Наступивший мрак скрывает развязку.

Когда опять вспыхивают прожектора, оленя уже нет. Зато на сцене появляется странная чёрная фигура в широкополой шляпе-калабреза и в просторном плаще. Низ лица загадочного персонажа замотан шарфом. Волки окружают чернеца и радостно ластятся, как к вожаку стаи. Все вместе они обегают арену, словно вынюхивая новую жертву. Заметив привязанную к столбу девушку, чёрный в шляпе радостно взбегает на скалу. Теперь он неспешно приближается к жертве, которая извивается и трепещет перед ним.

Гремит барабанная дробь и чернец сбрасывает с себя одежду. Зал ахает при виде настоящего оборотня. Густая волчья шерсть почти полностью покрывает его тело, включая лицо. Мощные руки человекозверя заканчиваются длинными когтями.

Раздаются вскрики ужаса и отвращения. Двуногий зверь набрасывается на жертву. Оглушительная какофония звуков из оркестровой ямы и вспышки прожекторов усиливают ощущения ужаса и трепета от расправы. Через какие-то мгновения в руках у монстра остаётся лишь окровавленная платье несчастной. Но зверь только вошёл в раж, опустившись на четвереньки, он сбегает со скалы и начинает бросаться на зрителей за металлической сеткой. Сидящие на первых рядах почтенные господа и дамы в ужасе соскакивают с мест и пятятся в задние ряды при виде окровавленной морды и щёлкающих челюстей чудовища.

…Завершилось представление появлением рыцаря в полном боевом снаряжении. Но и стальные доспехи не спасли благородного воина от клыков дьявольского создания. Ловкий человекозверь прыгнул на благородного защитника со скалы и выбил из седла. Вся стая немедленно накинулась на поверженного и «убила» его.

В конце концом у шпрехшталмейстера закончилось терпение и по его приказу униформисты из арбалетов и старинных мушкетов эффектно расстреляли оборотня. Утыканный десятками стрел Волк издал громкий предсмертный вой и повалился на арену, а его волки скрылись в норе.

Переживший сильнейшие эмоции зал просто взрывался бурными овациями…

Перед следующими представлениями для привлечения на вечерние шоу новых зрителей и с разрешения городских властей были устроены специальные шествия. «Звезду» сезона провозили по главным улицам в огромной клетке, закованным в толстые цепи, в специальном наморднике. Рекламные шествия вызывали огромное скопления зевак, все прилегающие улицы оказывались запружены толпами, и движение на них оказалось парализовано. Для поддержания порядка даже вызывалась конная полиция. И всё же власти шли на такие неудобства, учитывая всеобщий ажиотаж.

Следующий во главе процессии верхом на прекрасном белом скакуне шпрехшталмейстер — в треуголке и в сапогах со шпорами — в рупор предупреждал зевак, чтобы они не приближались слишком близко к клетке, ибо сидящей в ней человек-волк жил в горах Трансильвании и нападал на людей. И хотя он в наморднике, но в нём заключена такая силища, что ничего гарантировать нельзя. А всё потому, что ежедневно зверю скармливают пятнадцать фунтов отборного сырого мяса с кровью. Но этим вечером во время представления Волка снова порадуют его любимым блюдом — живой человечинкой. И что такой шанс увидеть живьём в действии существо из легенд может представиться только раз в жизни…

Поздно вечером, вскоре после окончания шестого по счету представления в артистическую грим-уборную вежливо постучали.

— Да, да входите! — окликнула ещё невидимого гостя присутствующая в комнате девушка. Сам хозяин гримёрки сидел перед большим зеркалом и приводил себя в порядок.

В комнату вошёл вычурно одетый господин с довольно типичным незапоминающимся лицом. Но взгляд! Его прожигающий мефистофельский взгляд выдавал натуру особенную. До его появления Ричард болтал с только что «съеденной» им на арене актрисой. Девушка непринуждённо сидела с чашкой чая в руке на подоконнике и болтала ножкой. Но стоило визитёру взглянуть ей в глаза, и девица без слов встала и вышла вон.

Подойдя ближе, посетитель встал у Ричарда за спиной и стал с беспардонным интересом разглядывать его в зеркале. Молодому человеку это не понравилось. Никому не позволительно вот так без стеснения пялиться на него, когда он отдыхает после работы.

— Ты конечно не помнишь меня, мальчик, — снисходительно улыбнулся господин.

— Никто, кроме самых близких мне людей не смеет называть меня на «ты»! — прорычал Ричард. — Вам лучше уйти!

Гость усмехнулся, поднял с гримёрного столика вставные клыки, только что извлечённые человеком-волком изо рта, повертел в руках.

— Ну-ну, не пытайся меня напугать. Оставь свою свирепость для публики. Кстати, должен сказать, ты имеешь грандиозный успех! Все только и говорят, что о тебе.

Спокойный тон посетителя, его ирония вконец озадачили и смутили Ричарда. Обычно на человека, впервые видящего его, он производил своей ужасной внешностью сильнейшее впечатление, и привык к выражению ужаса на лицах людей. А этот позволяет себе такой панибратский тон, будто ощущает своё превосходство над ним.

— Какое великолепное уродство! — восхитился незнакомец. — Но я также вижу перед собой и другое отражение: юноша с прекрасным лицом, баловень судьбы, рождённый для роскоши и счастья.

Сбитый с толку Ричард тоже жадно рассматривал мужчину в зеркале. Не только слова его звучали странно, но и выглядел гость необычно: его долгополый сюртук и повязанный под самым подбородком шейный платок смотрелись элегантно, но были из далёкого прошлого.

— Не удивляйся, мальчик, ведь это я сделал тебя таким! — сказал пришелец.

— Вы?!

— Да, я — с самодовольной улыбкой подтвердил гость и скрестил на груди руки. — Не веришь? Хорошо, я докажу. У тебя под мышкой, — там, где нет шерсти, стоит моя метка в виде перекрещенных циркуля и скальпеля

— …И вы решились прийти сюда! — стальные когти со скрежетом прошлись по гримёрному столику, оставив на полировке четыре глубоких борозды. — Не боитесь?

Визитёр отогнул на себе кружевную манжету и показал край поддетой под верхнее платье железной рубашки:

— А вы предусмотрительны — неприязненно заметил Ричард.

— Благодарю. На всякий случай я также прихватил это — господин запустил руку себе в карман и продемонстрировал револьвер. — Сороковой калибр! Остановит даже медведя. Но ты ведь не медведь… Я даже не стал заряжать его серебряными пулями, ведь мне известно, кто ты.

— Какое хладнокровие, — издевательски восхитился Волк. — Тогда позвольте узнать ваше имя… перед тем как я убью вас. — Ричард улыбнулся, в полумраке сверкнули неестественно белые острые зубы.

— Сэмюель Доу.

— На что вы надеялись, мистер Доу, идя сюда? На пистолет, на эту стальную распашонку?

— Это очень хорошая кольчуга — очень тонкая, а потому лёгкая. И при этом очень прочная. Надёжно защищает тело от подбородка до паха. Так что не трудись напрасно, мальчик. Мне сделал её на заказ настоящий мастер. Она такая тонкая, что почти не прощупывается под одеждой. Её хорошо поддеть на дуэль, секунданты вашего противника вряд ли что-то почувствуют… ну ты понимаешь, о чём я…

— У вас нет чести?

— А зачем она мне, — пожал плечами Доу, — ведь у меня есть деньги. Да и тебе она не к чему, ведь ты… А впрочем, я догадываюсь, что благородство тебе всё-таки не чуждо. И даже знаю, откуда у тебя этот рудимент исчезающей дворянской культуры.

Ричард хищно сверкнул глазами.

— Так вот, господин Доу, как человек не лишённый понятия о благородстве, хочу честно предупредить вас, что один из нас не выйдет живым из этой комнаты.

— Если ты убьёшь меня, мальчик, тебе уже никто не расскажет, кто ты на самом деле. И остаток своих дней ты будешь мучиться этим вопросом, не имея ни малейшего шанса узнать правду. От этого тебя будет терзать вечное раскаяние — Доу всматривался своим сверлящим взглядом в глаза Ричарда. — Разве иногда в самых сокровенных мечтах тебя на посещала пустая бесплодная надежда на перемену в судьбе?

В комнате стало тихо, напряжённо тихо. Доу поднял руку, словно протягивая её для рукопожатия:

— Поэтому не спеши видеть во мне врага. Я пришёл как друг, — помочь тебе воплотить мечту в реальность.

Привычная картина мира перевернулась для Ричарда в один момент. Вмешавшийся в судьбу рок, словно зверь, прыгнувший из засады, схватил его и потащил за собой. Бросив всё — цирк, шоу, партнёров, друзей, он запрыгнул в свой крохотный грузовичок с затемнёнными окнами и помчался за тысячи километров. Поднятые картины из прошлого крутились перед глазами всю дорогу, в ушах звучали слова потрясшего его рассказа.

— Ты народился на этот свет нежеланным и должен был умереть ещё младенцем — рассказывал ему накануне Сэмюель Доу. — Но судьбе было угодно, чтобы в твоей жизни появился я. Впрочем, вначале тебя продали заезжим компрачикосам. Тебе ведь знакомо это слово?

— Они изуверы, крадут младенцев, чтобы намеренно покалечив, извлекать прибыль из их уродства.

— Ты ошибаешься, мальчик. Эти люди не воры, они ведут честный бизнес и платят деньги за «сырьё». Твои родители не смогли или не захотели воспитывать тебя. Ты всем вокруг мешал и тебе в любом случае не позволили бы жить. Эти изуверы, как ты их назвал, спасли тебя, выкупив для своих целей.

— Теперь я знаю, кому всем обязан, — Ричард с привычной ненавистью взглянул на своё отражение в зеркале.

— Напрасная ирония, к тому же я сказал, что это я тебя сотворил таким… — в голосе Доу явственно прозвучало уязвлённое честолюбие. — Были времена, когда люди из этого клана компрачикосов хорошо знали своё ремесло, но из-за постоянных гонений среди них не осталось хороших мастеров. Поэтому они обратились ко мне.

Меня попросили сделать из тебя попрошайку, которому все бы подавали из жалости и отвращения к его уродству.

Ты мог стать обыкновенным шутом-кастратом в доме какого-нибудь чванливого титулованного негодяя. На Востоке среди владельцев собственных гаремов всё ещё можно найти хорошего покупателя на человеческий товар.

Доу задумчиво потирал руки, погрузившись в воспоминания:

— Ты был чистым листом, и мне нужно было решить, что с тобой делать. Я мог превратить тебя в горбуна или в карлика с приплюснутой в виде баклажана головой; поломать и заново срастить причудливым образом хребет, превратив в подобие паука.

Изувер-хирург говорил так, словно речь шла о пошиве костюма или изготовлении модного аксессуара:

— Я мог изуродовать тебе лицо — сделать косым, косоротым, пучеглазым, растянуть рот от уха до уха, удалить дёсны или вместо носа соорудить свиной пятачок — так, чтобы при одном взгляде на тебя люди испытывали неудержимый приступ хохота. Мне было под силу заставить тебя всю жизнь говорить уморным петушиным голоском.

Словом, я мог сотворить из тебя всё, что угодно, ибо постиг искусство, исчезнувшее в Европе, там, где оно ещё живо. Но у меня был знакомый, владелец одного из самых успешных цирков Европы…

До этого дня Ричард был уверен, что не помнит себя другим. Не помнит, как его калечили, не помнит боли. Но сейчас, слушая доктора, вдруг ярко увидел смутный образ из своих первых жизненных впечатлений. Как будто хранившийся на самом донышке сознания кусочек далёкого туманного прошлого каким-то чудом всплыл на поверхность. Вот какой-то человек, чьё лицо и весь облик воспринимались мутным пятном, гладит его по голове. Затем подносит к его губам чашку с горячим отваром и силой вливает в горло вонючую горькую жидкость. После этого он разворачивает укладку с вставленными в кармашки блестящими инструментами и берёт в руки кривой нож…

Ричард почувствовал сухость во рту и в волнении прошептал:

— Я помню вас!

— Ерунда! Ты не можешь ничего помнить — наставительно покачал головой хирург. — В таком возрасте дети ещё слишком малы, чтобы что-то запоминать. Кроме того, в отличие от варварских способов компрачикосов, я использовал наркоз. Твоя мать просила лишь об одном, чтобы ты не слишком страдал. И то, что я сотворил с тобой, является шедевром. Я соединил секреты мастеров Китая и Индии с новейшими на тот момент достижениями медицины и хирургии.

— Вы сказали, что моя мать знала о том, что вы собираетесь со мной сделать?! — перебил его Ричард.

— Лично я с ней не говорил, но мне передали её просьбу не слишком мучить тебя. А ещё назвать Ричардом, если переживёшь операцию. И как видишь, я исполнил, как первое, так и второе. Хотя риск действительно был огромный.

Доу словно ждал слов благодарности. Ричард недоумённо с тайной дрожью взглянул на его руки с тонкими музыкальными пальцами, затем перевёл тяжёлый взгляд на благообразное и немного надменное лицо, на котором гордость собой и ностальгия сменяли друг друга при воспоминании и прошлом:

— Старый греховодник Томазо Апполони, отец нынешнего хозяина твоего цирка, сразу ухватился за моё предложение. Тогда его очень волновал вопрос, что будет, когда выступавший у него знаменитый «человек-слон» совсем одряхлеет из-за многочисленных болезней и не сможет делать кассу.

— Да, я слышал о нём.

— А ты слышал, что Апполони начинал карьеру всего с трёх кибиток? Их жалкий цирк-шапито, словно цыганский табор скитался по свету, редко заезжая в приличные места. Рыночные площади в грязных забытых богом местечках — вот была их постоянная сцена. Но постепенно скопив немного денег, Апполони решил организовать «цирк уродов». Тогда это было очень популярное развлечение, и дело обещало стать прибыльным. Актёров он собирал по ночлежкам и притонам. Чтобы не умереть с голоду обиженные судьбой калеки охотно соглашались демонстрировать себя жадной до таких зрелищ толпе.

Но главным бриллиантом в его новой труппе стал один паренёк, у которого из-за редкой болезни сильно деформировалась голова и тело, из-за чего он казался монстром, на которого никто не мог взглянуть без дрожи. Мать просто выгнала непутёвого сыночка из дома на улицу, где его и подобрал итальянец и превратил в «звезду». Вскоре гастроли его цирка уже стали проходить по крупным городам. Хотя парень обладал тонкой романтической натурой и даже писал стихи, Апполони демонстрировал его публике как опасное животное и грёб деньги лопатой. Мой приятель разбогател и стал владельцем большого цирка, в который пригласил лучших художников по декорациям, инженеров и машинистов сцены. Он превращался в магната, и всё благодаря человеку-слону.

Но ближе к двадцати годам у главной звезды труппы обострились болезни, и стало понятно, что долго он не протянет. И тогда старый пройдоха задумался над будущим своего предприятия…

До побережья Ла-Манша оставалось всего семьдесят миль. Остановившись пополнить запасы топлива, Ричард заодно решил немного подкрепиться. Потягивая кофе и закусывая пончиком в машине, он вспоминал, с какой гордостью хирург рассказывал подробности той операции, которая из человека превратила отданного ему мальчика в звероподобного монстра. Какого невероятного мастерства потребовала пересадка волчьей шерсти. Как ему приходилось кусочками снимать детскую кожу и на её место пересаживать фрагменты свежеснятой волчьей шкуры (для чего приходилось регулярно приобретать у охотников туши убитых зверей). Процесс оказался невероятно длительным и сложным. Приходилось бороться с естественным процессом отторжением человеческим организмом чужеродной ткани…

При этом доктор умолчал, что процедура эта была невообразимо болезненной. И когда заканчивался наркоз несчастный малыш ужасно страдал. Несколько раз из-за развившихся инфекций пациент оказывался на волосок от смерти. Ранее доктор уже успел потренироваться в подобных операциях, но предыдущие его пациенты либо умирали, либо сходили с ума. Однако на этот раз ему сопутствовала удача.

Следующим этапом трансформации человека в волка стало селективное пресечение голосовых связок — так, чтобы единственным звуком, который мог издавать ребенок, было ворчание или рыки, напоминающие звуки, издаваемые зверем (со временем Ричард всё же научился делать так, чтобы его речь воспринималась как человеческая).

Дабы усилить впечатление от облика оборотня, когда он вырастет, хирург поломал младенцу некоторые суставы и срастил их так, чтобы со временем волчонок смог передвигаться на четвереньках.

«Лечение» дополнялось специальной мясной диетой и введением некоторых гормонов, чтобы усилить процесс «озверения», в частности спровоцировать Гипертрихоз — усиленный рост волос на теле и лице.

— Но ты не должен обижаться на меня, мальчик, — сказал ему хирург под конец их беседы, — ведь благодаря мне ты стал сверхчеловеком. Ты вызываешь ужас и почтительный трепет. Зрители верят, что ты настоящий оборотень, людоед, которого поймали в горах. За это тебе платят огромные деньги. А мог бы остаться никем. Презренным попрошайкой. Или лежать в могиле.

В порту Дувра чиновник пароходной компании узнал знаменитость и попросил расписаться на карточке-визитке. Такие фотооткрытки в виде рекламы распространялись цирковой компанией по всей Европе. На ней Ричард представал в самом ужасном и «звёздном своём обличье.

Вокруг него немедленно возник ажиотаж. Поэтому Ричард не любил когда его узнавали. И предпринял меры, чтобы этого не случилось: поднял воротник, до глаз замотался шарфом-косынкой, надвинул на лоб свою широкополую калабрезу, и не снимал перчаток даже когда заполнял таможенную декларацию. Но всё оказалось напрасно. Позабыв обо всём на свете, публика набросилась на него. Одни с любопытством и страхом тыкали в Ричарда пальцами; другие боязливо протягивали всё, что оказывалось под рукой для автографов; третьи норовили исподтишка дёрнуть за густую шерсть на шее или незаметно срезать прядь густых рыжих волос; или оторвать что-нибудь от одежды на память. Это сопровождалось возгласами восторга и страха, улюлюканьем и свистом. Французы подобно итальянцам не умели скрывать эмоции и всегда реагировали на появление знаменитого «чудовища» очень бурно. В начавшейся давке его запросто могли «порвать на сувениры».

Всё это быстро привело Ричарда в состояние кипения, а в таких случаях он пускал в ход свою единственную защиту — оскаливал клыки, выпускал когти и издавал яростное рычание. Обычно это помогало отогнать самых назойливых прилипал, но не в этот раз. «Хоть из пистолета в воздух стреляй» — сердито подумал Ричард.

На помощь неожиданно пришёл высокий статный человек в белоснежной морской форме.

— Я первым помощник капитана парома, на который вы только что купили билет, — представился он и приложил два пальца к козырьку красивой фуражки. — Для нас честь, что такой известный артист поднимется на борт «Розы ветров».

Взяв его под своё покровительство, офицер сумел провести Ричарда сквозь толпу на огороженную забором пристань. Посадка на корабль ещё не была объявлена, и Ричард оказался первым пассажиром, вступившим на трап, ведущий на палубу. Он предъявил матросу-контролёру билет во второй класс, но провожатый привёл его в шикарную двухкомнатную каюту «люкс».

— Здесь обычно путешествуют пассажиры королевской крови и миллионеры — небрежно пояснил моряк, и сообщил, что капитан приглашает почётного гостя в офицерскую кают-компанию.

В своей актёрской жизни Ричарду довольно часто приходилось сталкиваться с пристальным вниманием сильных мира сего. Но цену таким приглашениям он давно усвоил. Обычно циркового уродца зазывали в качестве редкой диковинки, чтобы «угостить» острым зрелищем домочадцев или избранное общество. Поэтому Ричард всегда отказывался выступать в роли «дрессированной обезьянки», «гостя из паноптикума». Но сейчас просто не мог отказать гостеприимным хозяевам, и был приятно удивлён оказанным приёмом — моряки оказались людьми простыми и искренними. Мужественные собеседники держались с ним на равных, глаз не отводили и в душу не лезли. «Как этот седой капитан и его люди могут видеть во мне человека?! — поначалу недоумевал и сердито искал подвох Ричард. — Почему не переглядываются между собой? Что они задумали?».

Но ничего плохого не происходило, и в конце концов Ричард расслабился. Постепенно его страшная неуверенность в себе, закрытость куда-то исчезли, он даже разговорился, чего практически с ним никогда не случалось в незнакомом обществе. На душе стало как-то по-особенному…

Гость отвечал на вопросы и при этом смотрел через большой иллюминатор вдаль — будто там на большом экране показывали кадры из его прошлого…

Цирком, куда он попал несмышленым ребёнком, владел итальянец Томазо Апполони, человек жестокий и жадный. Он был буквально одержим идеей возродить на своей арене кровавые забавы в духе Древнего Рима. Специально для будущего супершоу Апполони нанял несколько команд охотников, который рыскали по свету в поисках самых больших и злобных волков. Наёмники безжалостно убивали взрослых животных ради двух-трёх щенков. Итальянец каждый раз придирчиво осматривал доставленных ему волчат: забракованных тут же бросал в клетку с тиграми; перспективным же давал шанс. Но большая часть малышей всё равно не выдерживала жестокого обращения и погибала. Только хозяину было плевать, ему требовались лучшие особи.

Уродец-мальчишка подвергался дрессировке наравне с будущими партнёрами по номеру. Хозяин не видел особой разницы между ним и его соседями по вольеру и тоже всегда называл «щенком».

Впервые Ричарда вытолкнули на арену на потеху публике в четыре годика. Он выступал на разогреве перед началом основной программы и особых аплодисментов не заслужил.

Но уже в семь лет его выпустили с тремя волками-подростками против льва по кличке «Бабур». На этот раз трибуны были заполнены до отказа, разгорячённая толпа гудела и ревела от предвкушения жестокого кровавого зрелища, достойного Цезаря и Калигулы. Но зрители не догадывались, что их обманули. Ведь им подсунули старого дряхлого льва, к тому же перед боем бедняге подпилили клыки и затупили когти. Но об этом никто из посторонних так и не узнал. А пытавшиеся в последний момент отменить жестокое зрелище чиновники и правозащитники сразу умолкли, получив хорошие взятки.

Итальянец заработал на разрекламированном «смертельном» шоу огромные деньжищи и славу устроителя уникальных зрелищ, а Ричард ещё долго просыпался во сне от кошмаров: ему снился несчастный умирающий лев. При жизни Бабур был очень добрым львом, с мягким дружелюбным характером, совсем как у большого плюшевого домашнего кота, а вовсе не как у злобного хищника и «царя зверей». Работники цирка спокойно входили к нему в клетку. Бабур любил, когда его расчёсывали и при этом щекотали за ушами, и чтобы обязательно приносили что-нибудь вкусненькое из буфета…

То, как хозяин обошёлся с дряхлым безобидным стариком, вызвало у Ричарда стойкое озлобление. Апполони этого и добивался, он был доволен, что из щенка подрастает матёрый волчище. Настоящий свирепый оборотень, на которого вскоре зрители повалят толпами. Одного хитрый и расчётливый неаполитанец не учёл того, что, пробудив в питомце зверя, заставил волчонка ненавидеть себя и втайне мечтать о мести. Впрочем, пока юнцу ещё было далеко до того, чтобы стать по-настоящему опасным.

В следующий раз при большом стечении публики Ричард сражался во главе своей стаи против двух медведей-трёхлеток. Правда на этот раз хозяин пожадничал отдавать на убой ещё молодых животных, и обещанная публике смертельная битва происходила не по-настоящему. Получилась возня подростков, выдаваемая за бескомпромиссную драку. Кровь была бутафорской и «умирали» звери по команде притаившихся в декорациях дрессировщиков. Но на этот раз зрители угадали обман, начали освистывать артистов и бросать в них гнилыми фруктами. С того дня у Ричарда появился ещё один враг, которого он одновременно боялся, презирал и ненавидел — тёмная многоголосая масса, притаившаяся за ограждением манежа. Она представлялась ему безжалостным многоголовым чудовищем, в любой момент готовым обрушиться шквалом летящих в тебя снарядов, плевков и оскорблений.

Через год во время гастролей по Венгрии мальчишка попытался сбежать и хозяин устроил на него в лесу травлю со своими бойцовыми псами. Это были особенные собаки. В Бразилии их использовали для травли рабов. Псы прижали Ричарда скале. Вскоре появился сам Апполони. Он был рассержен и приказал своре растерзать неблагодарного уродца. Собаки бросились на Ричарда, и тут словно неоткуда возникли его волки и закрыли собой мальчишку. Началась грызня. Хозяин остался очень доволен, ведь это была генеральная репетиция будущего шоу, которое принесёт ему миллионы.

С этого дня обращение с Ричардом со стороны итальянца кардинально изменилось. Словно по мановению волшебной палочки из бесправного раба Ричард превратился в приму труппы: переехал в отдельный вагончик, стал получать хорошую еду и даже карманные деньги. Хозяин теперь называл его по имени и даже иногда ласково «сынком». Ричард и сам не понял, как подмахнул подсунутый хозяином пятилетний контракт. Впрочем, деньги он стал получать очень хорошие. Никто больше из цирковых артистов не имел таких гонораров. Наверное, Ричард в конечном итоге смирился бы со своим положением циркового зверя, и даже обрёл в некотором смысле ощущение счастья. Но вмешалась любовь. Её звали Габи, она была юна и прекрасна: трогательная, непосредственная, с точёной фигуркой, лёгкой походкой и грациозной балетной пластикой. Их карьера развивалась параллельно, но до определённого момента они не замечали друг друга. Ричард всегда находился со своими волками. Среди цирковых он считался изгоем, недочеловеком. Непонятно почему однажды их вдруг с неимоверной силой потянуло друг другу. Габи выступала как канатоходка, тренировал её отец, старый весь переломанный гимнаст.

Впервые Ричард обратил на неё внимание на репетиции. Она стола на фоне прожектора. Её струящиеся волосы переливались, будто на июльском солнце, создавая волшебный ореол. И сама это юная девочка была наполнена внутренним светом, словно крылатая фея, прилетевшая из сказки. Он понимал, что такой урод, как он, не должен даже взглядом оскорблять её юной прекрасной красоты. И всё же с ним начало твориться что-то невообразимое. Он потерял покой. Добиться хотя бы возможности говорить с ней стало его маниакальным желанием. Ричард стал исподволь наблюдать за своей богиней и с болью заметил, что её расположения ищут многие.

К его радости предмет любви игнорировала ухажёров, никому не позволяя переходить рубеж обычного дружеского общения. Она словно искала в юношах чего-то особенного. И однажды Ричарду представился случай обратить на себя внимание девушки.

В ранней молодости Томазо Апполони начинал как цирковой наездник и любил иногда тряхнуть стариной. В тот день он выехал в манеж на своём любимом арабском скакуне. Но лошадь вдруг стала упрямиться, не слушалась всадника. Раздосадованный итальянец велел позвать конюха-негра. Когда конюх прибежал — растерянный и перепуганный — хозяин набросился на своего служащего с обвинениями, что он плохо ухаживает за его любимой лошадью. В какой-то момент итальянец замахнулся на рабочего стеком, метя ему по лицу. Но Ричард уже находился рядом и перехватил занесённую для удара руку.

Десятки артистов и служителей замерли в оцепенении, не зная, чего ожидать от Волка и известного своим взрывным темпераментом босса. А они смотрели друг другу в глаза. Апполони побагровел, попытался вырвать руку, но это у него не получилось. Тогда сердитая физиономия хозяина растянулась в добродушной улыбке, южанин расхохотался и хлопнул парня свободной рукой по плечу:

— А ты молодец!

Ричарду было плевать на фальшивые похвалы старого лиса, но он увидел как в глазах Габи промелькнуло восхищение: никто другой в труппе не осмелился бы встать на пути у бешенного неаполитанца, а этот отверженный всеми уродец не испугался.

После этого случая они стали разговаривать при встрече, постепенно завязалась дружба, переросшая в трепетную влюблённость. В это трудно было поверить, ведь только в сказках красавица может влюбиться в чудовище. Тем не менее, чудо произошло. Ричард понимал, что вытянул свой счастливый билет и готов был молиться на свою принцессу. Они были счастливы и не замечали насмешек и козней окружающих (впрочем, связываться в открытую с «повелителем волков» желающих с каждым днём становилось всё меньше).

Ричард чувствовал, как его свирепое сердце оттаивает и заполняется нежностью. Они часто проводили время вчетвером — он, она и его волки. Всей компанией загружались в его грузовичок, которым он только недавно обзавёлся, и отправлялись куда-нибудь подальше от города на природу. Правда, водительских прав у него ещё не было, но он научился избегать встреч с дорожной полицией. Так что это было незабываемое прекрасное время подлинного счастья. Будущее казалось прекрасным, ведь влюблённые собирались идти к нему вместе, держась за руки. Но судьба приготовила им жестокий удар.

Когда его контракт с ненавистным итальянцем стал заканчиваться, Ричард твёрдо решил, что уйдёт от него. Пусть вне арены он никто, зато они будут свободны. Габи согласилась тоже оставить цирк ради любимого. Они уедут подальше от людей, выкупят на заработанные Ричардом деньги уединённый хутор и станут заниматься сельским хозяйством. Главное быть вместе.

И тут выяснилось, что итальянец крепко поддел на крючок своего самого ценного артиста. Отец Габи, игрок и пьяница, задолжал хозяину огромную сумму; и в любой момент кредитор мог засадить его в долговую яму или приказать знакомым итальянским головорезам перерезать должнику горло. Чтобы этого не произошло, дочь должна была выплатить долги папаши, но у Габи такой суммы не было.

— Я сам поговорю с хозяином, — успокоил подругу Ричард.

… - Хорошо, — ответил ему Апполони, — я согласен отпустить девчонку, но вначале тебе придется выплатить мне полностью долг её папаши, а также неустойку за три года, чтобы я не разорился после того, как вы отправитесь на лоно природы выращивать капусту.

Сумма выкупа была назначена просто астрономическая — полмиллиона франков. Чтобы решить эту проблему, Ричард, стиснув зубы, подписал новый пятилетний контракт и заранее согласился с тем, что хозяин будет эксплуатировать его в самом варварском режиме.

И вот когда срок каторги почти вышел и на следующий день они должны были получить долгожданную свободу, все его мечты рухнули и разбились о манеж, причём в буквальном смысле. Накануне вечером должно было состояться последнее представление с участием Габи. Она работала без страховки, но в этом не было ничего особенного — Габи ходила по проволоке и даже танцевала на ней с трёхлетнего возраста. Она прекрасно владела мастерством, так что риск казался минимальным. И всё же Габи разбилась. Страшно разбилась. В бессознательном состоянии её прямо с манежа увезли в больницу. Там она провел в коме между жизнью и смертью ещё десять дней. Ричард всё время находился рядом. Вначале его пытались на ночь выгонять из реанимационной палаты, но видя состояние необычного парня, заведующий отделением сжалился и разрешил ему не уходить. Ел ли он что-то в эти страшные дни? Спал ли хотя бы украдкой? — этого Ричард не помнит. Он просто продолжал ждать и верить в чудо.

Но через полторы недели врачи объявили, что больше не могут бороться за безнадёжную больную, ибо даже крохотная надежда на изменение её состояния к лучшему отсутствует. Они обязаны освободить койку для другой пациентки, которой тоже нужна срочная помощь.

Правда существовала возможность отсрочить финал, но для этого требовалось заплатить кругленькую сумму. Собственных денег у Ричарда в тот момент не было: все его гонорары хозяин забирал себе в оплату долга. Тогда он бросился в ноги к итальянцу, умоляя спасти любимую. А тот стал глумиться над своим рабом. Ричард сносил все издевательства. Да он бы целовал хозяину сапоги, лишь бы спасти Габи!

Покуражившись над ним, Апполони предложил подписать новый кабальный контракт. Ричард, не раздумывая, согласился и, получив нужную сумму, бросился обратно в госпиталь. И опоздал! Кто-то позвонил в больницу из дирекции цирка и сообщил, что компания не намерена оплачивать бесполезное лечение. Заведующий отделением тут же ввёл пациентке смертельную дозу морфия, хотя на тот момент, по его собственному признанию, сердце девушки продолжало биться. Ричард был в таком состоянии, что, наверное, растерзал бы виновника смерти возлюбленной, если бы ему самому не вкололи лошадиную дозу снотворного и успокоительного.

Официально трагедия с Габи была объявлена несчастным случаем, полиция даже не стала проводить расследование. Хотя среди цирковых сразу стал циркулировать слух, что всё было умышленно подстроено и проволоку смазали жиром.

Томазо Апполони торжествовал, ведь ему снова удалось привязать к себе кабальным контрактом артиста, приносящего ему баснословный доход. Он ли это позвонил в больницу? Это осталось загадкой. Возможно, хозяин решил сломать независимый нрав своего «золотого» уродца, навсегда привязать его к себе, чтобы он уже никогда не предпринимал попыток вырваться на свободу. Но через полгода старого Томазо нашли растерзанным. Смерть старика списали на его собственных псов, которых сразу же пристрелили.

В управление цирковой компанией отца вступил его сын Карло, — человек совсем другого сорта. Наверное, с ним Ричард и смог бы договориться о пересмотре контракта, но только зачем? Он больше не мечтал о свободе. К чему воля, если единственные теперь близкие ему существа — его волки — останутся в цирке? Нет, видать, на роду ему написано до конца своих дней оставаться цирковым чудовищем… Так он думал до вчерашнего вечера, когда к нему в гримёрку пожаловал изуродовавший его хирург. Этот Сэмюель Доу снова всё перемешал в его душе, посеял смутные надежды…

Ричард умолк. Словно очнувшись, обернулся к морякам, и, увидев их серьёзные задумчивые лица спохватился, не сболтнул ли он лишнего.

Ричард съехал с дороги в лес, загнал машину в небольшой овражек и тщательно замаскировал ветками. Закинув за плечи рюкзак с продуктами и спальником, зашагал вглубь чащи. Оставшуюся часть пути предстояло преодолеть пешком по совершенно незнакомой местности, но вместо страха заблудиться на душе неожиданно сделалось легко. Наконец, после долгой дороги он оказался в родной стихии — в лесу.

К поместью Ричард вышел в сумерках. После дикого леса пейзаж резко изменился: посреди величественного парка светился огнями огромный красивый дворец. Оттуда доносились звуки волшебной музыки, ветерок нёс ароматы экзотических цветов и неведомой красивой жизни. Блестящие автомобили, переливаясь в ярком свете фонарей, один за другим подъезжали к ведущей к парадному входу лестнице, которая была устлана красной дорожкой. По сторонам ковра были расставлены светильники с горящими факелами.

Слуги в парадных ливреях и накрахмаленных париках тотчас встречали гостей: открывали дверцы лимузинов и провожали разодетых персон до дверей (в Ланарк-Грэй-Холле праздновали награждение хозяина поместья высшим орденом Британии, и по такому случаю были приглашены многие видные персоны из Лондона).

Потом во дворце начался бал. В больших окнах второго этажа было видно, как дамы в прекрасных пышных платьях мило беседуют с кавалерами во фраках. Ричард жадно наблюдал за молодыми людьми, флиртующими с красивыми девушками, и в голову его закралась крамольная мысль: «А ведь я должен был находиться там, среди них! Если хирург не наврал, то всё это должно было быть моей жизнью!.. Хотя зачем ему обманывать меня».

Ричард был так взволнован, что вышел из укрытия на открытое место, чтобы лучше видеть, что происходит в доме.

Гости с бокалами и вазочками с мороженым в руках стали выходит на балкон, внезапно послышался пронзительный свист, от неожиданности Ричард даже присел, высоко над головой раздался оглушительный хлопок и в ночном небе распустился ярко-зелёный бутон праздничного фейерверка. Задрав голову, парень заворожено наблюдал светопреставление.

…Лёжа на жёсткой подстилке под деревом, Ричард вслушивался в звуки затихающего праздника и прижимал к груди тряпочную куклу, которую ему подарила Габи. «Это ты, — сказала она тогда. — Когда я тебя разглядела, то поняла, что внутри тебя всё ещё живёт малыш, которого заколдовала злая фея. Просто другие не видят тебя настоящего и потому бояться, и считают чудовищем. А на самом деле ты добрый и трогательный. Но однажды я тебя поцелую волшебным образом, и ты снова станешь собой».

Со стороны дворца донёсся взрыв смеха — молодёжь вышла в парк повеселиться. «Интересно, какие у них будут лица, если выйти и сказать, кто я на самом деле? Поверят и примут в свою компанию? Вряд ли… — Ричард горько усмехнулся, представив какой переполох поднимется. — В этой сказке прекрасному принцу вряд ли удастся избавиться от роли пугала».

От гнева и чувства полного бессилия острая боль пронзила грудь. Затем накатила ярость. В таком состоянии он сам себя боялся. Ричард вскочил и стал с ожесточением выбрасывать рюкзака вещи, пока не наткнулся на мешочек со всяким полезным металлическим скарбом.

— Распни урода! Распни неудачника! — рычал он, прибивая гвоздями куклу к дереву. — Пусть полюбуются утром на незадачливого принца-мечтателя…

Уже на следующий день Ричард сожалел о своей ночной выходке: зачем напугал здешних обитателей? Что хотел доказать? Ведь эти три девушки — дочери графа — уж точно ни в чём перед ним не провинились. Если верить Сэмюелю Доу, они приходятся ему сёстрами. Невероятно, ведь они такие красавицы! Но с другой стороны думать об этом было приятно. Особенно Ричарду приглянулась невысокая, ладненькая с тёмными волосами, которую звали Клэр. Скромница и явно добрая душа, она напомнила ему Габи. Да и две другие тоже чудно хороши.

Тайно наблюдая за девушками, Ричард пытался понять, кто из них вызывает у него наибольшее доверие. Одна из сестёр — высокая, статная, с гордым красивым лицом и гривой свободно спадающих на плечи рыжих волос — держалась подчёркнуто независимо. Похоже, она самая старшая и характер сильный. И вероятно великодушный. Ричарду понравилось, как она разговаривает с садовником — без барского высокомерия; как, соскочив с лошади после верховой прогулки, ласково гладит её по шее и балует чем-то вкусненьким.

«А что если открыться именно ей? — с волнением спросил себя Ричард. — Но так ли она милосердна и мудра? Как поведёт себя в первые секунды, внезапно увидев перед собой такого «красавчика»? Сможет ли преодолеть естественный страх и отвращение, чтобы разглядеть во мне личность? Из всех людей пока лишь одна Габи смогла взглянуть на меня своим ангельским сердцем — вопреки тому, что видят глаза…».

Но тут же ему в голову пришли другие мысли: «Послушай, парень, неужели ты всерьёз надеешься, что тебя примут в этом дворце, словно вернувшегося блудного сына?! — горько смеялся Ричард над собственной наивностью. — Глупец! Взгляни же, наконец, правде в глаза: они аристократы, элита! Девицы с рождения окружены изысканной красотой и роскошью. Любое несоответствие классическим канонам прекрасного оскорбляет их безупречный вкус. Чего уж говорить о таком отверженном существе, как ты! Одной своей тенью ты осквернишь их достоинство! Да что там говорить! Ты для них гораздо хуже бродяги, приблудного пса. Любой лакей или негр по сравнению с таким чудовищем покажется им пэром Англии!..

Размечтался, что молодая графиня окажется столь великодушна, что простит тебе уродливое обличье! Да ещё убедит семью принять братика-урода, лишь за то, что у него под омерзительной внешностью скрыта благородная тонкая душа, а в жилах течёт такая же голубая кровь».

Надежда сменилась сомнениями, а затем и полным отчаянием. Ярко представилось рассерженное лицо молодой графини, если они всё-таки встретятся, и то, как она говорит ему с ледяным презрением: «Как осмелились вы претендовать на то, на что просто по определению не имеете ни малейшего права?! Фамилия Ланарк высоко котируется в этом мире. Поэтому советую вам забыть о своих нелепых притязаниях. Из-за вас все будут тыкать в меня пальцем, и называть сестрой циркового урода. Вы этого добиваетесь?!».

— Да, я совершил ошибку, мне нужно уехать — бормотал Ричард в ответ на воображаемые обвинения, и помимо воли фантазировал новую порцию жестоких слов в свой адрес: «Вы незаконно проникли в чужие владения, напугали своей идиотской выходкой с куклой мою мать, вывели из себя отца, дали почву для разговоров людям, которые у нас гостили! И после этого надеетесь, что вам всё сойдёт с рук?! Вы совсем не такой наивный добряк, каким хотите казаться. Вас следует хорошенько проучить за мошенничество… — В его воображении вконец рассерженная графиня начинала с ненавистью метать ему в лицо оскорбления, словно стегать по глазам своим кожаным стеком для верховой езды: — Мерзкий шут, цирковой урод! Место в балаганной клетке, выставленной на потеху толпе, принадлежит вам по праву. И не пытайтесь влезть туда, откуда вас прогонят палками!»

После столь жёстких фантазий верх в нём окончательно взял мрачный скептицизм: «Пойми же ты, наконец, вряд ли появление блудного сына-урода кого-то может обрадовать и сделать счастливым. Скорее наоборот — причинит боль, нарушит мирный уклад жизни этого семейства. Ты увидел, что хотел, помечтал — и всё! На этом стоп! Лучше сразу прижечь рану, пока не развилась гангрена».

Укладываясь на ночлег, Волк решил, что завтра же вернётся к своим серым братьям, к привычной жизни. И всё же на душе было такое одиночество, такой мрак…

В эту ночь Ричарду приснился странный сон. К нему подошла женщина, лица её было не разглядеть. Но от неё повеяло такой любовью и такой нежностью, каких он отродясь ни от кого не получал. Женщина присела рядом и очень тихо сказала:

— Мальчик мой, Ричи, я знаю как тебе тяжело, но ты должен знать, я всегда любила и люблю тебя. Хорошо, что ты приехал…

Проснулся Ричард абсолютно потрясённый. Оттого, что женщина из сна назвала его, как мама — «Ричи», и погладила по голове, к горлу подступил ком. Нет, теперь он не сможет просто так уехать.

Всадница подскакала грациозным галопом и лихо, словно заправский драгун, осадила коня. Мужское седло, брюки-галифе и высокие сапоги со шпорами лишь подчёркивали сильный независимый характер «кавалерист-девицы». Но отнюдь не делали её менее изящной и женственной. Замшевый жакет костюма-амазонки, ладно обтягивающий хорошую фигуру. В сочетании с невысоким шёлковым цилиндром — тоже вишнёвого цвета — жакет прекрасно гармонировал с мужскими аксессуарами и деталями костюма. Такой спортивный стиль входил в моду у смело мыслящих англичанок, которым надоело послушно следовать «нафталиновым» правилам хорошего тона чопорных старух из эпохи королевы Виктории.

Порозовевшая от энергичной езды, девушка ловко соскочила на землю и привязала лошадь к дереву. После чего огляделась: хотя «Замок» находился неподалёку, место прекрасно подходило для тайной встречи. Со стороны дома его закрывали высокие деревья и кустарник.

Однако тот, кто вызвал её сюда, почему-то не появлялся.

Девушка стала прохаживаться, поигрывая кожаным хлыстом с серебряным набалдашником. Потом стянула с левой руки перчатку из прочной замши, чтобы поправить прядь выбившихся из-под шляпки волос. В спешке наездница наспех заколола свои рыжие кудри парой шпилек. Довольно и этого!

За спиной послышался резкий звук треснувшей ветки, она вздрогнула и резко обернулась. Из-за огромного старого вяза появился мужчина во всём чёрном. Лицо его было скрыто шарфом и широкополой шляпой. Переборов мгновенный страх, девушка воскликнула в раздражении:

— Вы сказали, что знаете расписание моих прогулок, однако ж опоздали!

— Я здесь уже несколько часов ожидаю вас — Густой рычащий голос незнакомца мог бы напугать менее уверенную в себе девицу, но рыжеволосая амазонка была не из пугливых. К тому же она услышала благородное смирение в его словах.

— Так вы тайно наблюдали за мной, прежде чем выйти?!

— Простите мне эту дерзость, леди Анна, но я хотел убедиться, что наша встреча пока останется тайной для окружающих.

Девушка недовольно дёрнула плечом:

— Хорошо, пусть так… Я получила вашу записку, зачем вы хотели меня видеть?

— Простите, что посмел искать встречи с вами. Но уехать, не поговорив с вами, я не смог. Возможно это моя ошибка…

Постукивая себя жокейским хлыстом по ладони, Анна сделала несколько шагов навстречу собеседнику, теперь они находились на расстоянии вытянутой руки.

— А вам не кажется неучтивым, разговаривая с дамой, закрывать своё лицо?

Ричард обмер, в душе его поднялся пережитый накануне страх — быть не просто отвергнутым, но заклеймённым за самозванство. И хуже того — напугать не чужую ему девушку до обморока.

— Простите мне и эту дерзость, но позвольте мне пока не показывать лица.

— Почему? Вы преступник и боитесь быть опознанным?

— Поверьте, я не совершил ничего дурного. И вам ничего не угрожает.

— Тогда я тем более настаиваю! Я не могу разговаривать с человеком, не видя его лица.

— Вы видите мои глаза, разве этого не довольно?

— Нет.

— Хорошо же… Но предупреждаю вас: приготовьтесь, и соберите всё ваше мужество — Ричард снял шляпу и отбросил её в сторону, затем медленно стащил со своего лица шарф.

Графиня вскрикнула, порывисто отвернулась и закрылась рукой.

— Вот видите, — с сожалением произнёс молодой человек. Он расстроено опустил голову. Затем попытался снова замотаться шарфом, но Анна остановила его:

— Нет, не надо, я уже в порядке. Не обижайтесь на меня.

— Не стоит извиняться, я привык к такой реакции.

Графиня стала разглядывать собеседника, на лице её страх соседствовал с любопытством:

— Кто вы?

Он молчал, не решаясь сказать.

— Вы ведь «Волк»! — вдруг узнала она. — Ну конечно, «Волк»! Я видела ваш фотопортрет в одном журнале года два назад.

— Меня зовут Ричард.

— Очень приятно, — она насмешливо протянула руку в замшевой перчатке. — А я Анна.

Ричард виновато пожал плечами, однако руку из кармана навстречу не вынул.

— Да, я знаю. Вы старшая дочь сэра Уильяма и леди Элизабет Ланарков.

— А вы — «Повелитель волков»! — усмехнулась она. — Настоящий оборотень из далёкой дикой горной страны — шутливым тоном она вспоминала то, что когда-то прочитала в журнальной статье.

— Дело в том, что я…ваш брат…

Казалось, молодая графиня на минуту лишилась дара речи, с выражением крайнего недоумения на лице разглядывала она заросшего шерстью чудака. Неожиданно сочувственная улыбка тронула её губы:

— Вы глубоко заблуждаетесь, Ричард. Я не знаю, кто так жестоко подшутил над вами, внушив столь абсурдную мысль. Но то, что вы говорите, уж извините уж меня за такие слова, но это просто нелепость!

Волк ни на чём не настаивал, и всё же заметил:

— Человек, который сказал мне об этом, предъявил достаточно веские доказательства. У меня нет оснований не верить ему… Но ради бога, леди Анна, не подозревайте меня в корысти! Мне ничего не нужно! Всё чего я хочу, это лишь… — парень запнулся.

— Ну?! — немного насмешливо подначивала его Анна. — Что же вы? Договаривайте! Чего вы хотите?

— Сам не знаю — потерянно развёл руками молодой человек. — Просто у меня никогда не было настоящей семьи, как у большинства людей.

Лицо девушки вновь стало серьёзным:

— Я понимаю вас…. Конечно, это весьма печально — Анна на несколько секунд задумалась, затем предложила:

— Давайте говорить откровенно, Ричард. Чего вы ожидали от нашей встречи? Что я возьму вас за руку и приведу в дом: «Папа с мамой, знакомьтесь, это наш Ричард. Он хоть в волчьей шкуре, зато добрый и трогательный — человек «без кожи», силач с душою ребёнка. Не отталкивайте его, пожалуйста!».

— Я же уже сказал, что ни на что не претендую! — нахмурившись, буркнул Ричард.

— Тем не менее, вы приехали сюда, и вызвали меня на разговор.

— Это была моя ошибка — Ричард уже жалел, что пришёл. Словно рак отшельник, он спешил забраться в свою ракушку, и хотел поскорее закончить мучительный разговор.

Но Анна не позволила:

— Ну уж нет! Раз мы встретились, знайте: я не из тех напыщенных снобов, которые кичатся знатностью и древностью рода; и при любом удобном случае напоминают окружающим, что они белая кость; и даже пудреницы украшают фамильным гербом.

Откровенно говоря, мне наплевать на титул и даже на наследство! Меня не пугает морганатический брак, и я спокойно возьму фамилию будущего мужа! Хотя в жилах моего Роланда не течёт голубая аристократическая кровь. И я рада, что у меня появился брат!

От таких слов жаркая волна счастья поднялась у Ричарда в груди, он не верил своим ушам, а девушка продолжала его изумлять:

— Поэтому я обещаю вам поговорить с родителями и сёстрами. При этом можете считать, что я уже на вашей стороне — Анна с лукавым добродушным прищуром взглянула на необычного молодого человека, в чьих глазах блестели слёзы благодарности: — Вы довольны? — она вновь протянула Ричарду руку для пожатия. — Ну что же вы?

Так как молодой человек медлил, девушка сама шутливо схватила его за локоть и дёрнула. Из-за этого рука Ричарда, которую он всё время держал в кармане, оказалась на виду.

— Что это у вас? — опешила Анна, увидев диковинную перчатку с нашитыми длинными стальными когтями.

— Не пугайтесь! — поспешил всё объяснить Ричард. — Я надел её на случай появления сторожевых псов. Вчера я сделал глупость, чем рассердил вашего отца.

Анна изменилась в лице:

— Так эта мерзкая проделка с распятой на дереве куклой — дело ваших рук?

— Теперь я сожалею об этом, простите меня!

Анна осуждающе покачала головой, в глазах её мелькнуло разочарование, но затем девушка всё же смягчилась:

— Хорошо, будем считать инцидент исчерпанным. Я обещаю не рассказывать о нём родителям, а вы должны дать слово — впредь держать себя в руках. И немедленно выкиньте эту ужасную лапу! Я сделаю необходимые распоряжение, чтобы никто не мог обидеть вас на территории поместья.

Искусственная когтистая пятерня тут же полетела в дальние кусты. На прощание брат и сестра условились снова встретиться завтра — в это же время и на этом месте. Ричард с нежной благодарностью прикоснулся губами к девичьей руке, после чего направился к лесу. Анна вернулась к своей лошади, принялась гладить и что-то нежно говорить ей.

…Ричард только что вошёл под крону леса и едва успел углубиться в него, как услышал за спиной женский вскрик. За деревьями трудно было что-то разобрать. Предчувствуя беду, с бешено колотящимся сердцем он бросился назад.

Анна странно покачивалась, словно балансируя над бездной. При этом рукой она водила своим хлыстом по воздуху, словно дирижируя в полной тишине невидимым оркестром. У ног её лежала только что выброшенная Ричардом стальная лапа. Кто-то подобрал её и полоснул когтистой стальной пятернёй по девичьему орлу, вырвав кусок плоти. Из ужасной раны бил фонтан алой крови.

Слева за деревьями мелькал чей-то убегающий силуэт, слышно было как трещат ветки под его ногами. Ричард легко мог бы настигнуть убийцу. Но вместо этого кинулся к сестре. Анна захрипела и стала оседать на землю. Он подхватил её на руки. Синеющие губы беззвучно шевелились, а из распоротого горла толчками выплёскивалась дымящаяся кровь. Она мгновенно забрызгала ему лицо.

— Господи, за что!!! Почему ты так жесток, Господи?! — ревел Ричард, словно эту ему нанесли смертельное ранение. — Умоляю, не отбирай её у меня! Возьми лучше мою жизнь, если тебе нужна жертва, но оставь её жить! — От полного отчаяния он зажал рану рукой, стал во всё горло звать на помощь. Но умирающей уже нельзя было помочь.

Она смотрела на него изумлёнными, широко распахнутыми глазами, и пыталась что-то сказать, но вместо слов на синеющих губах пузырилась кровь и вырывался горловой тихий свист. Через каких-то пять минут всё было кончено — Анна перестала дышать, её открытые глаза остекленели.

Оставшись один над мёртвым телом, он долго не мог унять нервный озноб, от которого стучали зубы. Слёзы принесли бы облегчение, но их не было…

На прощание Ричард подложил под голову мёртвой сестры свой шарф, пригладил рассыпавшиеся по земле беспорядочной волной волосы и нежно поцеловал в лоб.

От одной стены камеры до другой ровно семь шагов и столько же в обратную сторону. Приходилось бесконечно мерить это расстояние, мотаясь туда-сюда. А иначе околеешь от пронизывающего до костей холода. За всю ночь Скарлетт так и не сомкнула глаз, и под утро едва держалась на ногах от усталости. Накануне под предлогом ремонта внезапно сломавшегося дверного замка её перевели из прежней камеры в угловую башню, которая уже лет сто не использовалась по назначению. Об этом ей не без удовольствия сообщили сами тюремщики, перед тем как запереть заокеанскую дамочку в «морозильник».

Хотя формально помещение не являлось карцером, — его даже специально протопили ради американки, — но поступающее тепло не могло согреть древних кирпичей и просушить воздух в каменном мешке. Средневековая башня была абсолютно непригодна для долгого пребывания в ней в зимнее время. Холод был столь чудовищный, а сырость такой, что на стенах поблескивала кристалликами льда полоса льда в пол пальца толщиной.

Скарлетт мёрзла жестоко, дополнительное одеяло, которое ей выдали, выглядело, как насмешка. В огромные щели задувал ветер.

Была и ещё одна причина, из-за которой она не могла спать — крысы! Сквозь свист задувающего ветра ей слышался их писк и возня; в тёмных углах из нор поблёскивали жадные глаза. Недоеденная пайка на столе вряд ли надолго удовлетворит аппетиты полчищ грызунов. Стоит им почувствовать, что она слабеет, и её ждёт ужасная участь.

Самое страшное, что изощрённая пытка страхом, холодом и голодом могла продолжаться не один день. С первого дня нахождения в тюрьме следователь по её делу, оказывал на Вэй изощрённое давление, подталкивая к самооговору. Условия её содержания постоянно ухудшались. Вначале у Скарлетт отобрали необходимые ей вещи и запретили свидания. Когда это не сработало, вместо нормальной еды стали приносить отвратительную баланду, которую и в рот то не возьмёшь из-за отвратительного вида и запаха.

Не хотелось думать о том, что ещё ей уготовил мучитель. Правильно ли она поступила, что не стала писать мужу и отказалась от услуг хорошего адвоката. Ведь у каждого человека, даже самого стойкого существует свой предел прочности, после которого он ломается. А если её бросят в общую камеру к уголовникам. Нет, он не посмеет! Ведь она американская подданная! Впрочем, что в этом проку! Чиновник из консульства лишь один раз навестил её, обещал помочь, но после этого всё стало только хуже. Точно также равнодушно повёл себя бесплатный адвокат, которого ей назначили. Похоже, ему будет всё равно, даже если она околеет этой ночью!

Правда настоящий защитник тоже побывал у неё и предложил свои услуги: адвокат несчастной Клэр появился всего через час, после того как Скарлетт доставили в тюрьму! Он даже не стал особо оправдываться за то, что свалил вину за гибель своей прежней подзащитной на Вэй:

— Не мог же я сказать им, что видел, как вы передавали леди Клэр флакон, и не попытался воспрепятствовать?! За такое, уважаемая миссис Вэй, лишают адвокатской лицензии. И это ещё не самое страшное. Стоило мне сознаться, и я бы сидел сейчас в соседней камере. Разве вам от этого было бы легче?

Вот если бы я взаправду отрёкся от вас! Но ведь этого не произошло! Судите сами, я здесь, и чтобы загладить свою вину, стану защищать вас бесплатно — Головастый карлик доверительно улыбнулся своей луковой улыбкой, после чего с самоуверенным цинизмом стал излагать план спасения:

— Допросы и затягивания следствия не сулят нам успех. С присяжными тоже могут возникнуть проблемы. Самое разумное — не упорствовать и договариваться. Одним словом, мы могли бы заключить сделку с обвинением.

— И что от меня требуется?

— Окружному прокурору скоро предстоят перевыборы, сейчас ему особенно важно произвести впечатление на публику эффектным выигрышем в суде. Я уже имел разговор с вашим следователем и помощником прокурора. Одним словом надо кинуть им кость. Признайте за собой хотя бы часть вины. Тогда я смогу многое для вас сделать.

— В самом деле? — притворно осведомилась Вэй.

— Просите, что хотите! — адвокат азартно блеснул глазами. — А я постараюсь выполнить.

— Хорошо. Тогда пусть надзиратель перестанет подглядывать в глазок, когда я хожу в туалет.

Адвокат смутился:

— И это всё?

— А что вы хотели? Чтобы я созналась в отравлении и за это сучила ногами, дёргаясь в пеньковой удавке?

Адвокат впервые выглядел смущённым:

— Вероятно, вы меня не поняли, я смог бы добиться значительного смягчения приговора в обмен на ваше сотрудничество с обвинением.

— Дело в том, что я вам не верю. Ни одному вашему обещанию! Уходите! — проговорила Скарлетт с негодованием.

Тогда она думала, что поступает правильно, ведь она не Клэр, которую так психологически раздавили арест и тюрьма, что бедняжка выглядела равнодушной к происходящему, и заранее смирившейся с любой уготованной ей участью. Скарлетт казалось, что она сильная и сама справиться. Но ночь, проведённая в пыточном каземате, поколебала её веру в себя. Теперь она засомневалась — сможет ли сохранить присутствие духа и ясность ума до суда, ведь силы начали покидать её. И что ещё уготовил ей следователь?!

Вспомнился последний допрос и вопрос, который напоследок задал её следователь:

— Знаете ли вы, сударыня, что начальник здешней тюрьмы никогда не отказывает мне в моих просьбах? — вдруг резко спросил он, пристально глядя ей в глаза. Взгляд следователя был таким пронизывающим и безжалостным, что у Скарлетт мгновенно пересохло во рту, и она не смогла ничего сказать в ответ.

«А ведь я действительно полностью в их власти!» — казалось, эта простая мысль только теперь дошла до сознания Вэй во всей своей ужасающей простоте. — Упорствуя, я только озлобляю своих мучителей и подталкиваю их на крайние меры. Чтобы сломить мою волю, они пойдут на любую гнусность.

В то же время стоит мне смириться с неизбежным финалом и попросить надзирателя передать начальству, что я всё вспомнила, как меня немедленно переведут в тепло! В кабине следователя будут уютно потрескивать отличные берёзовые дрова в камине, хозяин станет ласков и вкрадчив, предложит горячий чай, на блюдце будут красиво разложены бутерброды с ароматной розовой ветчиной, колбасой и сыром. Да за час такого блаженства можно пожертвовать даже оставшимися годами жизни!».

Похороны сестры Ричард наблюдал тайно издали, а перед заходом солнца вновь прокрался на кладбище, чтобы в последний раз побыть рядом с ней. Но возле склепа обнаружил, что за ним следят. Неизвестный смуглолицый человек, скрывавшийся за мраморным памятником. Он неожиданно окликнув его по имени:

— Ричард!

— Откуда вы знаете моё имя?

И хотя голос неизвестного дрожал от страха, он поспешил заверить:

— Можешь довериться мне, как другу. Я знал, что ты придёшь, тем не менее, как видишь, полиции здесь нет.

— Почему вы говорите о полиции?

Мужчина выразительно промолчал.

— Так вы считаете меня убийцей? — ужаснулся Ричард.

— Когда твоя мать рассказала мне о приколоченной к дереву кукле и о сделанной кем-то в комнате Анны надписи на зеркале, я сразу всё понял.

— Мать тоже считаете меня убийцей? — с замиранием сердца спросил Ричард.

Мужчина успокоил его:

— На нашу удачу из зверинца недавно сбежал ягуар, убив рабочего. Гибель леди Анны списали на зверя. К счастью Элизабет ни о чём не догадывается, иначе новый удар убил бы её. Она итак места себе не находит после оставленных тобой «визиток».

— Я не убивал Анну! — зарычал Ричард. — Это сделал другой человек, которого я не успел разглядеть, но я видел, как он убегал.

Мужчина снова струхнул от этого рыка, ведь перед ним был не обычный парень, а «оборотень» в волчьей шкуре. Он облизнул губы и покачал головой:

— Поверь, Ричард, передо мной тебе не обязательно оправдываться. Долгие годы я ждал твоего возвращения…

Голос его звучал подчёркнуто дружелюбно, даже задушевно. Человек сказал, что его зовут Чанделл Бхатт. Когда-то он работал на сэра Уильяма Ланарка. Граф взял его в слуги совсем юным, ещё в пору своей службы высокопоставленным чиновником в далёкой колонии. Когда через несколько лет граф вернулся в Англию, он последовал за ним. Здесь в имении смышленый метис получил вначале должность слуги, а затем личного водителя господина и его супруги.

— А потом леди Элизабет и я стали тайными любовниками — неожиданно признался он.

И хотя Ричард ничем не выказал сомнения в его словах, Бхатт стал убеждать, что не лжёт:

— Понимаю, что это звучит неправдоподобно. Ведь сэр Уильям вознесён судьбой на самую вершину мира — граф, лорд, пэр Англии, кавалер высших орденов Британии! А кто такой я? Лакей! Да ещё к тому же цветной! Для графа такие, как я, вообще не люди! Так, говорящая мебель.

Но госпожа избрала меня орудием утончённой мести ненавистному супругу. Мне постоянно приходилось видеть как сэр Уильям грубо обращается с супругой, которая намного моложе его. Жена была частью его имущества, как имение, скотина, земля — так он к ней относился. Но леди Элизабет — гордая женщина и не собиралась прощать унижений. Она знала какого высокого мнения супруг о собственной персоне. И я видел, какое мстительное удовольствие доставляло графине отдаваться мне — тёмнокожему «бою» из низшей касты — прямо на заднем диване его лимузина, где обычно сидел граф; в гараже или в ближайших кустах. Полагаю, в такие минуты она представляла своего самовлюблённого мужа, которому наставляют рога буквально за его спиной, а он даже не подозревает об этом…

Так что вначале я не обольщался на свой счёт. Это была просто месть. Любовь с её стороны пришла позже. И плодом этой любви стал ты.

— Вы хотите сказать, что вы мой настоящий отец!?

— Да. Хотя граф пребывал в полной уверенности, что жена беременна от него. Однако нам было понятно, что с твоим появлением на свет тайну невозможно будет сохранить. Элизабет стало страшно. Она говорила мне, что беспощадность к предателям у мужин-Ланарков в крови. Она хотела, чтобы я помог ей найти какое-нибудь спасительное решение.

Бхатт стал говорить, что бешенный непредсказуемый нрав сэра Уильяма уже тогда стал проявляться с пугающей всех звериной силой, за что в округе графа за глаза прозвали «Блэкстоунским зверем». Поэтому, у леди Элизабет были все основания опасаться его гнева. Ведь если муж увидит, что родившийся младенец совсем не похож на него — рыжего и светлокожего — то в ярости убьёт её.

— Я долго колебался, не зная как поступить — продолжал свой рассказ Бхатт. — С одной стороны я видел, как Элизабет, ещё не видя твоего лица, уже любит тебя. Она чувствовала, что должен родиться мальчик, как она мечтала.

Но с другой стороны я отлично понимал, что граф далеко не наивный дурак, и по смуглой коже младенца сразу всё поймёт. Его крутой нрав был мне прекрасно известен. Я находился в таком состоянии, что сам не пойму как проговорился обо всём здешнему доктору, когда вёз его в имение на хозяйском «Серебряном призраке».

Доктор Эдмунд Йейтс показался мне человеком добрым. Я признался ему, что миссис Элизабет очень боится мужа, ведь его тяжёлый характер в последнее время превратился в паранойю: сэр Уильям изводит жену своей подозрительностью; стоит ему решить, что ребёнок недостаточно на него похож, и может случиться беда. Я и сам не понял, как выложил всё это доктору.

К моему удивлению и радости док не стал допытываться, откуда мне известно об столь интимных проблемах моей хозяйки. Вместо того чтобы обругать меня, Йейтс ответил, что сочувствует и понимает мою госпожу и готов помочь ей. И что это большая удача, что граф нынче находиться далеко за границей по делам Адмиралтейства, и вернётся ещё не скоро. Доктор сказал, что видит в таком стечении благоприятных обстоятельств перст судьбы — само провидение хочет спасти леди Элизабет от ужасного гнева непредсказуемого мужа-тирана.

Однако в конце нашего разговора Йейтс взял с меня слово, что я не стану ничего рассказывать леди Элизабет.

— Зачем он взял с вас такое обещание?

— Чтобы я не мог им помешать! — с болью воскликнул Бхатт. — Но, клянусь тебе Ричард, я даже не догадывался о том, что они задумали! Я был тогда так доверчив!

— Вы говорите: «они»?

— Да, они! Оказалось, что в твоём исчезновении заинтересованы влиятельные люди. Позже я понял, почему доктор так обрадовался, когда я ему всё выложил. То, что я рассказал, фактически развязало им руки!

Слушая рассказ отца Ричард испытывал странные чувства. Перед ним словно на киноплёнке прокручивались события, которые круто изменили его судьбу. Для его матери та ночь была страшной. Утром она — обессиленная и подавленная внезапно постигшим её горем, — вступила в комнату, где за ширмой в детской кроватке лежал её скоропостижно умерший малыш (так ей сказал доктор Йейтс); едва взглянув на крохотное тельце, и узнав крестильное платьице, она повалилась без чувств. Даже не смотря на ужас перед гневом мужа, мать не предавала его, а всегда любила! Узнать это было для Ричарда величайшим счастьем!

В следующий раз леди Элизабет — уже в трауре — переступила порог роковой комнаты вместе с вернувшимся мужем. Срочно приехавший Граф мельком взглянул на ребёнка и сразу вышел, чтобы переговорить с владельцем похоронного бюро о предстоящей церемонии. Графиню тоже быстро вывели из комнаты служанки, чтобы с ней вновь не случился обморок…

— Теперь ты понимаешь, что твоя мать не хотела твоей смерти? — с горечью произнёс Бхатт.

— Что с тобой здесь сделали, Кошка?! — Лицо Арчи выражало одновременно тревогу, боль и сочувствие. — Ты же на себя стала не похожа! Они что, хотят уморить тебя?!

— Не волнуйся — успокоила мужа Скарлетт. — Теперь меня уже не сломать. К счастью, я вовремя вспомнила, каково это — умываться по утрам вместо мыла кусочком льда и довольствоваться краюхой чёрствого хлеба в сутки.

Вспомнила, что значит терпеть, когда тебе страшно и больно, и улыбаться. Улыбаться назло мучителям. Приютская закалка пригодилась. Оказывается, внутри меня сохранился с детства стальной каркас. Думаю, тюремщики заметили важную перемену во мне, потому что сменили тактику — ослабили нажим. Недавно меня перевели в сносную камеру и позволили пользоваться здешней библиотекой. Они не так глупы и сообразили, что грубым давлением им меня не сломать, зато у них могут возникнуть крупные неприятности.

Арчи стал говорить Вэй, что примчался, как только узнал о её аресте. К несчастью новость дошла до него с большим опозданием, иначе он не позволил бы ей и дня провести в таком ужасном месте.

— Почему ты сама сразу не сообщила мне телеграммой, что попала в беду? Ведь мне сказали, что тебе была предоставлена такая возможность. Я бы нашел тебе сразу четырех адвокатов — самых блестящих и дорогих, и оплатил их гонорар.

— Я посчитала, что это не к чему. А в адвокатах я разочаровалась.

— Не понимаю тебя, Кошка.

— Я промолчала, потому что узнала: с нашим приютом ничего не произошло, ты просто солгал мне.

Лицо Арии пошло красными пятнами, он опустил глаза под пронзительным взглядом жены.

— Вот видишь… Зачем ты пришёл? Ты ведь меня знаешь, я так устроена: если человек серьёзно обманул моё доверие, к вере в него никто меня не вернёт. Мне не так уж важно женщина это или неутолимое честолюбие, ты сознательно обманул меня. Невозможно жить, постоянно подозревая новую ложь.

— Да, я виноват перед тобой, Скалли. Надо было рассказать всё. Но это было не так просто, с меня взяли слово, что я сохраню всё в секрете. И поверь, я старался не только для себя. Понимаешь, проблема с фермой решилась сама собой. А потом мне предложили дело, от которого я не смог отказаться.

— Не ври, пожалуйста, хотя бы теперь. Ты думал лишь о себе, ведь ты всегда мечтал быть посвящённым в рыцари, а все твои слова, что это средневековый анахронизм, — лишь кокетство, уж я то тебя изучила. Маленькая ложь рождает большое недоверие. Она подобно трещине, которая однажды рушит всё здание.

— Мне жаль, что так вышло — Арчи выглядел просто раздавленным.

— Ну не вздыхайте вы так, сэр Арчибальд — утешила его Вэй. — Надеюсь, хотя бы съездили вы не зря, и на вас возложили ливрейную цепь. Ведь без такого золотого ошейника в вашей старой доброй Англии нельзя считаться по-настоящему породистым. Желаю, чтобы полученный вами титул, орден или должность хотя бы отчасти компенсировали вам потерю.

Скарлетт уже решила, что это будет последняя их встреча, рубить по-живому было невероятно мучительно, но по-другому в таких случаях не бывает:

— Я могла бы не говорить тебе об этом, но не умею жить во лжи… Одним словом я тоже решила отомстить тебе. Я почти изменила тебе, дорогой. Во всяком случае, готова была сделать это.

Лицо Арчи будто окаменело, только в глубине его зрачков Скарлетт видела, какую адскую боль причинила ещё недавно самому дорогому ей человеку. Его молчание длилось минуты полторы, затем он процедил почти с ненавистью:

— Порядочные англичанки так не поступают.

— Ты забыл, милый, я — не англичанка. И можешь считать мен непорядочной. Так тебе будет легче порвать со мной.

Арчи повернулся и вышел из камеры. «Какая же я невероятно жестокая, — вздохнула Скарлетт ему вслед, — ведь у нас было и немало хорошего. Зато теперь он меня ненавидит. После столь сокрушительного удара по мужскому самолюбию другого и быть не может. Другой бы меня ударил. И правильно сделал».

Снова загремел открываемый ключом дверной замок и в камеру вернулся муж.

— И всё-таки я хочу спасти тебя, — сказал он, не глядя Вэй в глаза, и протянул какую-то бумагу. — Я внёс за тебя залог. Правда, для этого мне пришлось влезть в огромный долг.

Едва взглянув на цифру залога, Вэй схватилась за голову:

— Ты с ума сошёл, это же пожизненная кабала! Где ты возьмёшь такие деньги, чтобы расплатиться с ними.

— Это не важно. Не думай об этом. Тебе надо лишь поставить подпись под обязательством не покидать пределов Англии. Сразу отсюда я отвезу тебя в Ливерпуль и посажу на пароход. Тебе надо уплыть как можно дальше, откуда они не смогут добиться твоей выдачи.

— Благодарю, но я не приму такой жертвы, ты то останешься.

— Тогда уплывём вместе и начнём всё сначала где-нибудь за десятки тысяч лье отсюда.

— И такая жертва мне не нужна, я ведь тебя знаю: ты никогда не сможешь меня простить. Всё уже не будет как прежде. Но я рада, что мы не расстаёмся врагами. И ради бога не мучайся чувством вины, что оставляешь меня здесь.

— Но ты плохо выглядишь!

— Мне пришлось нелегко, это верно. Ещё недавно я балансировала на грани отчаяния. И готова была ухватиться за соломинку. В том состоянии я вряд ли отвергла бы твоё предложение. Но я справилась. Посмотри на меня хорошенько! С прежней слабой Скарлетт покончено навсегда. Её больше не существует. Им не удалось сломать меня. Теперь я доведу до конца то, что начала. Главное дотянуть до суда, а там перед присяжными и прессой я сумею добиться правды. Я использую трибуну суда, чтобы разоблачить преступников.

— И всё же позволь что-то сделать для тебя, — Арчи решился взять её за руку. Они смотрели друг на друга. Он с болью, почти с отчаянием, она с нежностью и благодарностью:

— Всё, о чём я тебя прошу, милый, — добейся парламентского контроля за следствием, чтобы мне не подстроили какого-нибудь несчастного случая, как бедняжке Клэр.

— Хорошо, я задействую все свои связи! Ты ведь знаешь, что мне не откажут. Что ещё?

Мне нужны книги по уголовному праву Британии, я подготовлю для тебя список. И разрешение работать в камере. Да, и пусть меня переведут в нормальную камеру.

— Я всё для тебя сделаю. И всё же я боюсь за тебя, Кошка. Без хорошего адвоката ты рискуешь проиграть, а за умышленное убийство в Англии полагается виселица. Ты затеяла очень опасную игру.

— Я знаю. Я поняла это во время полёта на аэроплане над лесом вблизи Ланарк-Грэй-Холла. И признаюсь тебе, что тогда мне по-настоящему стало страшно…

…Впервые встретившись после стольких лет, отец и сын не замечали за разговором как бежит время. Первоначальная подозрительная настороженность Ричарда прошла, — невозможно не довериться человеку, который принёс с собой столько неизрасходованного душевного тепла к тебе! Никогда не знавший родительской любви, молодой человек просто «поплыл». Даже начавшийся ливень не стал им помехой. Укрывшись под чугунной аркой какого-то купеческого склепа, они говорили и говорили. Но едва на востоке забрезжил рассвет, Бхатт вдруг забеспокоился:

— К сожалению, я должен идти.

— Вы куда-то спешите? — Ричард был удивлён и разочарован. Он сам не ожидал, что расставание с ещё недавно совершенно чужим ему человеком так расстроит его.

Бхатт пояснил:

— Вскоре после твоего рождения мне пришлось уехать из этих мест. Иначе они убрали бы меня рано или поздно, ведь я слишком много знал. Эти негодяи никогда не простили бы мне, что я спас тебя. Элизабет уговорила меня бросить работу и бежать, и дала немного денег на первое время.

Поначалу я чувствовал себя ужасно, долго скитался, сильно бедствовал, пока не прибился к одному берегу. Постепенно жизнь на новом месте стала налаживаться, я выучился и теперь работаю в солидном офисе. Но я всегда помнил о тебе, Ричард! Поэтому, когда несколько дней назад получил телеграмму от Элизабет, в которой было всего два слова «он вернулся!», то сразу всё понял и приехал, несмотря на огромный риск.

Заклинаю и тебя, Ричард: будь особенно осторожен! Не доверяй в этом городе никому, кроме матери и сестёр. Пожалуй, ещё на местного священника можно положиться, он человек истинной веры.

— Значит, мы больше не увидимся…отец? — Ричард впервые произнёс это слово и почувствовал, как к горлу сразу подкатил ком, а на глазах навернулись слёзы.

— Ну-ну, мальчик мой! — Бхатт раскрыл ему свои объятия и стал ласково похлопывать по спине. — Какой же ты вырос большой и сильный! Все твои многочисленные дяди, тёти и двоюродные браться на Родине станут гордиться тобой! И, конечно, мы ещё встретимся! Я остановился в гостинице в соседнем городке, вот тебе визитка с адресом — жду тебя в гости. Нам ещё о многом нужно поговорить.

…Шаги отца затихли за могильными крестами. Теперь следовало завершить дело, которое привело его сюда. Возле входа в склеп Ричард зажёг фонарик, и осторожно переступил порог гробницы. Вглубь усыпальницы вёл небольшой коридор. Вскоре Ричард оказался в погребальной камере с низким нависающим потолком. Воздух здесь был спёртым, тяжелым. Отчётливо чувствовался запах тлена. Вдоль покрытых трещинами, затянутых паутиной и серой плесенью стен выстроились гранитные саркофаги с высеченными в камне в полный рост скульптурными изображениями рыцарей в доспехах эпохи Войны роз. Воины на надгробиях спали вечным сном вместе со своими жёнами в тяжелых «бархатных» платьях, тоже увековеченных в мраморе. Ричарда охватило волнение: Неужели эти рыцари в каменных доспехах и дамы в гранитных нарядах его предки! И он по праву крови неотъемлемая часть нобилитета (родовитого дворянства). Поверить в такое парню, выросшему в цирковой клетке, было сложно!

Рядом с величественными средневековыми надгробиями первых поколений Ланарков стояли гробы более позднего времени. Они покоились на специальном стеллаже. В них тоже лежали его предки, жившие во времена колониальных завоеваний и имперского величия королевы Виктории. Многим тоже была не одна сотня лет. Впрочем, превосходный морёный дуб, из которого были сделаны гробы, делал их почти столь же прочными, что и вечный мрамор.

Ричард медленно обходил склеп и читал металлические таблички с именами покойников. Гробов было много, они стояли в несколько рядов. Некоторые покрыты толстым слоем пыли и каменной крошки, с истлевшими лохмотьями покрывал с выцветшим семейным гербом. Здесь прекрасно чувствовалось, что некогда могущественный дворянский род приходит в упадок — склеп медленно разрушался, грозя обрушиться и погрести под собой прах его предков. Точно также из-за сумасшествия сэра Уильяма, без явного наследника грозило засохнуть славное когда-то генеалогическое древо. «А ведь я последний из Ланарков, кто ещё может продолжить род по прямой линии!» — чувство было очень необычным, словно все эти благородные мертвецы с молчаливым одобрением смотрят на тебя из своих гробов пустыми глазницами.

Гроб с телом Анны стоял в самой глубине помещения. Крышка его была снабжена маленьким слюдяным окошком. Молодой человек посветил фонариком и увидел за стеклом лицо сестры. Забальзамированное тело выглядело как живое. Казалось, девушка просто спит.

Ричард с нежностью провёл рукой по стеклу:

— Прощай! Мы знали друг-друг всего лишь миг, но я никогда не забуду твоего великодушие. Спи спокойно! — Волк вглядывался в лицо за стеклом, стараясь запомнить милые сердцу черты, и вдруг наткнулся на едва заметный след страшной раны на шее покойницы. Громко застонав, он в ярости стал бить кулаками в стены в надежде, что физическая боль хотя бы немного заглушит боль внутреннюю.

После очередного удара что-то неожиданно заскрежетало под ногами. Оказалось, в полу открылся каменный люк.

Освещая фонариком путь, Ричард спустился по каменным ступенькам в небольшое помещение со сводчатым потолком, где находился всего один гроб. Совсем маленький, судя по истлевшему покрывалу, его оставили здесь достаточно давно. Парадоксальным образом гроб был упрятан под землю, словно лежащего в нём покойника хотели запрятать так глубоко, чтобы сама память о нём исчезла. И при этом провожали его с почестями. Покрывавший гроб штандарт с вышитыми золотом гербами, указывал на то, что, скорее всего, тот, кто лежит в гробу, удостоился геральдических похорон, отличавшихся большой пышностью.

Ричард почувствовал, что прикоснулся к важной тайне: почему этот гроб не поместили к остальным, а явно спрятали? По чьему указанию? Ричард протёр от пыли металлическую табличку в торцевой части гроба и прочитал «Ричард одиннадцатый граф, третий виконт Ланарк. Умер в возрасте 52 дней. И дальше шла эпитафия «Ты был рождён для счастья земного, но Бог уготовил тебе лучшее место — подле себя в раю».

«Так это же я!» — дошло до молодого человека. Повинуясь необъяснимому порыву, он стал осматривать гроб и заметил, что крышка его закреплена на болтиках, которые легко открыть. Ричард осторожно положил фонарь и принялся за дело. Акустика здесь была просто сумасшедшая — каждое его движение отзывалось пугающим эхом.

В какой-то момент Ричард замер и прислушался: ему почудился шорох шагов, словно наверху кто-то расхаживает, но тут же всё стихло. Молодой человек снова взялся за крышку и осторожно сдвинул вбок. С неприятным скрипом крышка резко повалилась и повисла на ржавых петлях. Ричард зажмурился и закрыл лицо рукой, чтобы уберечься от вихря поднявшейся пыли. Мутное облачко быстро осело. Он взял фонарик и вздрогнул от открывшегося зрелища…

Доктор Эдмунд Йейтс обильно смочил марлю едко пахнущей жидкостью из бутылки рыжего стекла и направился к ширме. Оставалось наложить маску на лицо младенца и дело сделано. Неожиданно дверь распахнулась. Доктор вздрогнул и испуганно-недоумённо взглянул на графского шофёра, который вошёл в комнату без разрешения:

— Зачем вы здесь? — быстро взяв себя в руки, врач сделал строгое лицо. — Вам нечего тут делать, выйдете немедленно!

Но слуга-индус проявил неожиданное своеволие, проигнорировав требование белого джентльмена. Вместо того чтобы подчиниться, Бхатт хмуро произнёс:

— Вы сказали моей хозяйке, что ребёнок мёртв.

— В чём дело? — нахмурился доктор. — Да сказал. Господи спаси и помилуй его безгрешную душу, — врач перекрестился на настенное распятие, и снова повернул сердитое лицо к слуге: — А вас кто уполномочил врываться?

— Странно, — протянул метис, прислушиваясь.

— Это запрещено! Стойте! — нервно воскликнул доктор, увидев, что водитель решительно направился к ширме, за которой находилась детская кроватка. Индус будто не слышал, отодвинув занавеску, он осторожно взял младенца на руки, тот проснулся и заагукал.

— Что вы делаете? Тише! — переполошился врач. И не на шутку испугался, когда проклятый лакей, взяв малыша на руки, направляется к двери. — Вы не можете вынести его из этой комнаты! — Доктор, раскинув в стороны руки, заслонил собой дверь. — Леди Элизабет ничего не должна узнать.

— Конечно, — покорно склонил голову Бхатт. — И всё же отдайте его мне…в обмен на моё молчание. И не беспокойтесь. Если он выживет и вырастет, то всё равно никогда не узнает, кто он и откуда. Появились люди, которые готовы хорошо заплатить мне за этот товар. — Ещё раз подчёркнуто вежливо поклонившись, шофёр боком протиснулся мимо доктора в дверь…

Йейтс встречал сообщника на улице. Разбуженный среди ночи телефонным звонком хозяин похоронной конторы «Крамер и сыновья» 47-летний мистер Филипп Крамер примчался так быстро, как только мог. Йейтс не стал тратить время на объяснения причин возникшего переполоха. Тем более что ему было крайне неприятно признаваться, что по собственной глупости поставил их всех на грань провала, позволив какому-то цветному вмешаться в прекрасно складывающуюся комбинацию.

— Срочно поезжай в соседний город и найди подходящего младенца! — в злобе и панике зашипел доктор. — Делай всё, что можешь, но ни графиня, ни её муж не должны заметить подмену! Ты меня понял?

— А что случилось?

— Делай, как я сказал! — рявкнул доктор и так взглянул на Крамера, что похоронных дел мастер прикусил губу и поспешно полез обратно в свой автомобиль, чтобы мчаться в указанном ему направлении.

Он вернулся под утро и сразу же взялся за дело. Всё складывалось как нельзя более удачно. У знакомого работника больничного морга как раз оказался в наличии подходящий экземпляр — трупик младенца мужского пола подходящего веса и возраста. Видимо, бедолагу прибила собственная мать. Правда, кто эта кукушка и почему проявила такое зверство, установить уже вряд ли удастся. Свёрток с уже почти остывшим телом случайно нашёл дворник на задворках местного вокзала. Скорее всего, преступница прибыла на ночном поезде и на нём же сразу уехала. Ищи теперь ветра в поле! Тамошний полицейский даже не стал оформлять протокол, а обязал работника морга без шума похоронить неопознанного младенца.

Сделка обошлась Крамеру всего в пятьдесят фунтов — приятель уступил, потому что они давно знают друг друга. Но Йейтсу гробовщик скажет, что заплатил в три раза больше. Глупо упускать сами лезущие в карман сто фунтов прибыли. Впрочем, о деньгах они ещё поговорят после, а пока следует думать лишь о деле.

На обратном пути Крамер заскочил к себе контору и взял всё необходимое, чтобы «прибрать труп». Теперь гробовщик с помощью кисточек и грима обрабатывал раны и синяки на крохотной мордашке и шее младенца, чтобы наутро предъявить его новой «матери» в доказательство естественной смерти её родного дитя. Стоящий над душой Йейтс указывал ему, что и как следует делать и постоянно торопил:

— Нельзя ли быстрее.

— Невозможно! — сердито отвечал Крамер. — Вы хотите, чтобы она всё поняла?

Утром в комнату вбежала графиня, в ночной сорочке, босая, с распущенными волосами и безумным лицом. Она только что очнулась от укола сильного снотворного, сделанного доктором. Не обращая внимания на присутствующих мужчин, леди Элизабет метнулась к детской кроватке. Доктор и гробовщик с тревогой следили за ней, и облегчённо перевели дух, когда, едва увидев неподвижное тельце, женщина повалилась в обморок. Им всё удалось!

Графиню вынесли из комнаты служанки, и доктор, пребывая в благодушном настроении, похвалил коллегу:

— А вы молодец, мой дорогой! Виртуозная работа!

— Вы тоже ловко всё придумали, господин доктор! Без вас у нас бы ничего не вышло.

Они пожали руки, и доктор сказал:

— Теперь вы должны убедить графа провести похороны как можно скорее. Придумайте что-нибудь. А я скажу сэру Уильяму, что для пошатнувшегося здоровья его жены самым лучшим будет, если тело несчастного младенца уже завтра окажется в семейном склепе. Так, мол, леди Элизабет скорее сможет смириться с горем и пойдёт на поправку. Якобы желательно, чтобы ничто не напоминало ей о бедном Ричарде.

— Не волнуйтесь, любезный доктор, — многозначительно улыбнулся Крамер. — Полагаю, я знаю способ убедить графа не мешкать. Вот увидите, он сам будет заинтересован похоронить тайну так глубоко, что при всём желании ничьё любопытство не сможет до неё добраться.

Доктор удовлетворённо кивнул и предложил коллеге:

— А теперь, мой гениальный друг, срежьте с головки младенца несколько волосиков для графини, и надо перевезти тело к вам в контору.

Похоронщик взял ножницы и пританцовывающей походкой направился к кроватке. Однако через минуту Йейтс услышал его озадаченный и взволнованный голос:

— Странно…

— Что такое?

— Я думал, мне показалось… — озадаченно протянул Крамер. — Но теперь вот снова…у него тёплая кожа.

— Вы просто перенервничали, вот вам и мерещиться. Удивительная впечатлительность для вашей профессии! — посмеялся над коллегой доктор. — Пожалуй, мой любезный господин Крамер, вам стоит выпить успокоительного. Или вы предпочитаете хороший алкоголь?

Отодвинув крышку маленького гроба, Ричард испытал шок. Такого он никак не мог ожидать! Ребёнок внутри выглядел так, будто смерть пришла за ним вчера. Возможно, дело было в особом здешнем климате. Мало того — поза несчастного малыша не оставляла ни малейшего сомнения в том, что он ещё был жив, когда его принесли сюда и оставили в закрытом гробу! Похороненный заживо страдалец лежал на боку, весь скрючившись, личико искажено, а ручки неестественно подняты. Видно было, как он медленно умирал от удушья, жадно хватая ртом остатки воздуха. Что за изверги так поступили с невинным созданием? Ричарду стало жаль малютку, словно родного братца, захотелось уложить его поудобнее, поправить костюмчик…

Попутно Волк разглядывал малыша. Лицо и ручки его покрывал толстый слой грима, который кое-где начал отслаиваться. Рукавчик на правой ручке младенца немного задрался, желая поправить его, молодой человек наклонился ближе и увидел крупное родимое пятно. Своей формой оно напоминало волчью голову. Причём один край волчьей головы выглядит нечётко, как бы размытым. Оказалось, что искусственно нанесённый с какой-то целью рисунок пигментного пятна начал стираться.

Впрочем, и без этих загадок Ричард был потрясён тем, что обнаружил в потайной камере склепа. Но больше находиться здесь было невозможно, ибо от плохого воздуха у него начался сильный кашель. К тому же на поверхности уже светало и его могли обнаружить.

После пребывания в подземной гробнице свежий, влажный после дождя воздух, опьянил молодого человека. Он даже покачнулся.

— Эй, что ты там искал, пьянь! — вдруг раздался сбоку сердитый скрипучий голос. — Я же предупреждал тебя, Роб, чтобы ты больше здесь не появлялся!

Ричард повернулся и увидел сердитого старика в солдатском плаще и тяжёлых сапогах.

— Не бойтесь меня! — Ричард не успел договорить, как явившийся из предрассветных сумерек смотритель, нанёс ему удар. Руку будто кипятком обожгло, но, не смотря на боль, Волк рефлекторно взмахнул в ответ железной когтистой лапой. Раздался страшный чавкающий звук, хрип, и старик, словно куль повалился на землю.

Лишь под утро Скарлетт с трудом забылась беспокойным, тревожным сном.

Разбудил ёё лязг отпираемого дверного засова. В камеру вошёл один из надзирателей, очень неприятный тип, чья недоброжелательность и подозрительность по отношению именно к ней далеко выходили за рамки его служебных обязанностей. Вэй терялась в догадках, чем она могла вызвать ненависть этого тюремщика, только он не упускал случая досадить ей. В начале его глупое усердие вызывало у Скарлетт лишь насмешку. Но со временем стражник стал её раздражать. Каждое его дежурство превращалось в пытку. Отсутствие у Вэй настоящего адвоката позволяло даже такой жалкой пешке не церемониться с иностранкой.

Мало того, что недруг доставал её мелочными придирками. Так он ещё устраивал внезапные обыски, не гнушаясь подвергать дотошному изучению не только получаемые с воли книги и продукты, но даже нижнее бельё. Это ничтожество постоянно изобретал новые тонкие издевательства. Вот и теперь, распахнув дверь, надзиратель с минуту разглядывал американку, а затем с омерзительной усмешкой объявил:

— Не желаете исповедаться напоследок? Ну, не отказывайтесь! Неизвестно представиться ли ещё такая возможность — похохатывая, тюремщик принялся изображать повешенного со свёрнутой на бок шеей и вываленным языком, сотрясаемого конвульсиями.

— Пойдите прочь, мерзкий клоун! — не сдержавшись, послала негодяя Вэй.

Вволю наиздевавшись над ней, тюремщик закрыл дверь. Однако на смену ему неожиданно явился человек совсем другого сорта. С его приходом камера словно осветилась солнечными лучами. И это несмотря на то, что преподобный Альберт Джонс как будто не делал ничего особенного для того, чтобы специально понравиться заключённой или завоевать её доверие, например, ласковыми словами, сочувственной улыбкой. Аскетичное лицо его оставалось суровым, сипловатый голос звучал невыразительно. Джонс напоминал строгого, но справедливого учителя.

Посетитель в скромной сутане стал расспрашивать Скарлетт об условиях её содержания, о настроении, узнал, не нужно ли ей чего. Но взгляд! В глазах его было столько любви и понимании, что Скарлетт, что называется, проняло. Спокойный, приветливый, чистый душою, священник обнаружил тонкий ум и большую мудрость, заметив, что страдать или не страдать, — часто наш собственный выбор:

— Когда я только вошёл, на вашем лице я заметил следы недавнего гнева и боли. Но тот, кто вас обидел, наверняка сам несчастен. Ибо довольный своей жизнью человек не нуждается в жертве, чтобы отыгрываться на ней за собственные унижения.

Вэй вспомнила, что действительно слышала пару раз, как начальство в крайне грубых выражениях разносило за какую-то провинность её мучителя.

— Что же мне делать?

— Попробуйте увидеть во враге ребёнка, — мягко предложил священник, — только во взрослом теле, который страдает от отсутствия любви. Посочувствуйте ему, только искренне. И посмотрите, что за этим последует.

Вэй призналась, что в последние дни она часто бывает близка к отчаянию.

Мудрые и добрые глаза священника будто видели её насквозь:

— Я вижу, дочь моя, вера ослабла в тебе. А что мы без неё?! Человек вообще слаб, к тому же ты женщина. Попробуй во всём положиться на Бога, воспринимай посланные им испытания, как благо, необходимое для развития души — тихим невыразительным голосом бубнил священник, но форма подачи уже не имела значения, речь пастора воспринималась как проявление чудесно возникших между ними доверительных отношений. И то, что он по-отечески обращался к ней на «ты» окончательно сняло барьеры. Всё, что говорил пастор, находило отклик в её сердце. И всё же Скарлетт воскликнула:

— Но мне грозит суд и возможно суровый приговор! Я вижу, как ведущий моё дело чиновник, на каждом шагу расставляет мне ловушки, чтобы добиться нужных показаний. Мне не хватает опыта и знаний противостоять ему!

Священник покачал головой и мягко возразил:

— Всё что тебе нужно, это Вера… Да и что есть наше бренное тело по сравнению с надеждой на спасение души, дочь моя? Люди же, которых мы считаем злыми и несправедливыми, таковыми в действительности могут не являться. Бог посылает нам учителей, когда мы нуждаемся в них. А мы в своей слепой гордыне заявляем, что лучше Творца знаем, что есть для нас благо, а что зло.

— Вы призываете меня не бороться за собственную жизнь, святой отец?!

— Я призываю тебя положиться на Господа нашего, дочь моя. А у Бога нет других рук кроме человеческих. Иногда лучше не противиться тому, что предначертано нам свыше, покаяться и довериться любящему нас отцу небесному. Христос же заповедовал нам любить даже тех, кто мучает нас. А я буду молиться, чтобы тебе открылось истинное лицо человека, о котором ты говоришь. И чтобы зло по отношению к тебе покинуло его сердце.

Скарлетт вспомнилось лицо следователя. Нет, он насквозь злой, и очень опасен. Она сразу всё поняла про него. На первом же допросе бросилось в глаза выражение жёсткости и даже жестокости, которое почти всегда сохраняла нижняя половина его лица — тонкий рот, крылья носа. Глаза следователя бывали светлые и даже умели быть приветливыми — но вот эта складка у губ, опущенные их концы, неумение изобразить пусть даже формальную улыбку выдавали в нём холодного расчётливого палача, который её уже приговорил. Она сразу стала испытывать к нему инстинктивную неприязнь, а потом по мере того как следователь открывал ей свои подлые методы, стала отвечать холодным призрением. Нет, с таким человеком опасно даже на секунду утратить бдительность!

Вэй мягко перевела разговор на другую тему:

— Вы знали бедняжку Клэр?

Священник тяжело вздохнул:

— Да, я навещал её в этих стенах, а когда она умерла, отпевал в своей церкви. Она была добрая душа. И доверяла мне. Мы подолгу разговаривали. Помню, я спросил, не она ли причина исчезновения головы несчастного дворецкого вскоре после того, как его бренные останки были обнаружены растерзанными рядом с «Замком». И она призналась, что похоронила её в заветном месте, где лежат её лесные друзья. Ведь старый Роберт был её дедушка. Я пожурил её за то, что она поступила не по-христиански, но в ней было столько искренности и боли, что я отпустил ей этот грех. Ведь она не держала зла на отца. Хотя у несчастной девушки было тяжелое детство.

Священник припомнил историю, которую слышал от Клэр:

— Однажды маленькой девочкой она подобрала мышонка и очень привязалась к нему, так выдрессировала, что он путешествовал по дому у неё на плече. Однажды в отсутствии отца Клэр заснула в кресле в его кабинете за рабочим столом. И мышонок испортил дорогую книгу. Обнаружив это сэр Уильям не стал ругаться на дочь, только сказал, что она завела себе плохую игрушку. Через некоторое время мышонок куда-то пропал. А спустя ещё время граф подарил дочери брошь в виде чучела её питомца, инкрустированного бриллиантами и рубинами… Печальная история, не так ли?

Священник замолчал, с грустью глядя на Скарлетт, и произнёс:

— Понимаешь, дочь моя? Она простила отца, который причинил ей столько страданий, и мачеху тоже простила. И даже когда граф почти полностью утратил человеческий облик, продолжала искренне любить и почитать. Вот тебе истинно христианская душа!.. Когда мне говорят: как можно любить такое чудовище! Я отвечаю, что для господа нашего нет разницы, ибо все мы его дети. А несчастный сэр Уильям тяжело духовно болен, и тот, кто ради своих корыстных целей помог его болезни развиться, взял на душу огромный грех. И всё же на всё воля божья…

Они ещё немного поговорили, затем вместе помолились, и священник сказал, что должен идти, потому что с него взяли слово, что он не задержится в камере более отпущенного ему времени.

— И всё же почему вы пришли, ведь я не ваша прихожанка? — напрямик спросила Вэй.

— Ты гостила в нашем городе, дочь моя, когда с тобой произошла беда, — удивился вопросу священник. — Так что я не мог не прийти… К сожалению, я вижу, что мне не удалось убедить тебя положиться во всём на высшую волю, а в земных законах я не силён. Но я буду молиться за тебя и надеюсь, что господь поможет тебе на суде.

— Спасибо вам, святой отец, — расчувствовалась Вэй и машинально кивнула на стену в изголовье кровати: — Я тоже не стану сидеть сложа руки.

Священник с интересом посмотрел на покрытую загадочной клинописью каменную поверхность. Это была хитрая выдумка Скарлетт, которой она гордилась. Оказавшись в сложной ситуации постоянного дотошного контроля, она изобрела способ «тайнописи». То, что было изложено в толстой тетради, которая всегда лежала на столе, писалось ею лишь для отвода глаза. А чтобы во время обысков злобный тюремщик не смог подглядеть её главные идеи и донести о них врагу, самые важные мысли Скарлетт конспективно в зашифрованном виде вырезала оловянной ложкой на стене в изголовье кровати, а затем прикрывала это место подушкой. По большому счёту ничего специально изобретать не пришлось, примерно таким вот несложным шифром они детьми пользовались в приюте, скрываясь от строгих воспитательниц. И к счастью, память почти всё сохранила.

В тайнике ею были кратко тезисно изложены основные элементы предстоящей защиты. Накануне суда и в ключевые его моменты она сможет по «наскальному» конспекту отрепетировать свою речь и тактику поведения на процессе.

В этот день Скарлетт навестил ещё один человек. Графский секретарь Пэрси Кендалл приезжал к ней раз в неделю, хотя при его занятости и скромном жалованье это было не просто, да и финансово накладно. Но если бы не он и не инженер Фрэнк Пирс, Скарлетт пришлось бы в тюрьме совсем худо. Друзья поддерживали её психологически и передавали вещи, в которых она очень нуждалась.

Однако на этот раз Кендалл огорчил её, рассказав, что в лесу найдены останки лейтенанта Роланда Болдуина. Исчезнувшего лётчика нашли случайно — охотники проходили поблизости, и их собаки учуяли что-то. То, что осталось от Болдуина привезли в мешке.

Не успела Скарлетт оправиться от первой новости, как секретарь смущённо показал ей местную газету, в которой была опубликована мерзкая статья за подписью того самого застенчивого журналиста с добрыми глазами Шона Гладстона! Тонкошеий скромник писал, что заезжая иностранка повлияла на психиатров, которые вовремя не поместили графа в психиатрическую лечебницу, и из-за этого погибли люди. Якобы имело место взятка. Никаких доказательств корыстной заинтересованности американки в этом деле журналист не приводил, как и не объяснял, зачем ей понадобилось оставлять психически больного графа на свободе. Вместо фактов статья была полна туманных намёков и откровенной лжи. Более мерзкого пасквиля и вообразить было сложно.

— Вы должны подать на него в суд за клевету! — заявил Кендалл и предложил свои услуги: — Я мог бы вам помочь составить иск. Клеветнику придется просить у вас извинений и отвечать по закону. Ведь в своей статейке этот молокосос утверждает, что именно граф убил своего дворецкого и телохранителя. Но суд этого ещё не доказал. Надо проучить журналистишку!

— Я не стану подавать иск, потому что отчасти он прав, — ответила Скарлетт. — Мне следовало проявить твёрдость. А я совершила ужасную ошибку, пожалев сэра Уильяма и утаив от психиатров истинное положение вещей.

Секретарь изменился в лице, Скарлетт видела, что преданный графу не смотря ни на что молодой человек, расценивает её слова, как предательство. И всё же благородный юноша заставил себя преодолеть вспыхнувшую в нём обиду и неприязнь:

— Пусть так. Но вы должны заставить газету дать опровержение. Вы должны понять, миссис Вэй: против вас развязана газетная компания! Если они поймут, что вы не намерены защищаться, вас представят всем преступницей, негодной женщиной. Посмотрите, что этот Гладстон пишет! Что в недавнем прошлом вы кафешантанная певичка, практически падшая женщина, и что ваш гражданский муж подцепил вас в Париже, куда ездил проветриться. А присяжные на суде — они ведь читают газеты…

Расскажите мне всё, как было на самом деле, и вы вместе подумаем, как нам заткнуть этих крикунов!

— Благодарю вас, мистер Кендалл, вы настоящий друг! Но я хотела бы просить вас быть осторожней, вы не должны так рисковать из-за меня. С вами тоже могут посчитаться.

— Не думайте об этом, миссис Вэй. Лучше последуйте моему совету. Мы должны бороться!

— Нет, оправдываться и судиться не по мне. Я поступлю иначе. Отвечу их же оружием. Благодаря мужу мне удалось свести знакомство с некоторыми редакторами влиятельных лондонских газет. Вот я и напишу для них статью о здешних тёмных делах.

Из-за сильного дождя улицы были почти безлюдны. По этой причине изгой предпочитал непогоду: не надо так горбиться, скрывая лицо от назойливых взглядов под полями шляпы; можно дышать свободнее, и спокойно размышлять о своём. Ему многое надо спросить сегодня у отца, к которому он шёл. Но что это?! Впереди собралось несколько людей под зонтами. Они рассматривали что-то большое и белое на мостовой. Вот один поднял руку, указывая на распахнутые створки окна на третьем этаже дома.

У Ричарда возникло дурное предчувствие, ведь это та самая гостиница, где остановился его отец. Вот и название на стене — выведено большими красивыми буквами, оно точно такое же, как указано на оставленной отцом визитной карточке.

Даже не пытаясь перешагивать через стекающие по мостовой обильные ручьи, Ричард словно заворожённый ринулся к распростёртому на брусчатке телу в ночной сорочке. Отец лежал навзничь, широко раскинув руки в мешковатых рукавах, напоминая большую белую птицу, рухнувшую с распростёртыми крыльями. Из-под окровавленного затылка в решётку канализационного водостока потоками дождевой воды уносило кровь, смешанную с мозгом. Ричард подошёл; не обращая внимания на посторонних, присел на корточки рядом с телом, взял покойника за руку:

— Здравствуй, отец — произнёс он с болью, глядя в остекленевшие глаза. — К несчастью, я опоздал. Теперь эти ублюдки отняли у меня ещё и тебя. Господи, почему я не попытался уберечь тебя! Ведь ты оказался прав: они не остановятся, пока не уничтожат всех нас — тебя, мать, сестёр. Мы все им мешаем.

Ричарду было наплевать, что на него смотрят. В нём зарождалась такая злоба, что лучше сейчас его было не трогать.

— Я знаю, ты хотел, чтобы я стал тем, кем был рождён. Хотел, чтобы у меня появилась семья. Но они то этого не хотят! Последний Ланарк лежит в гробу, — вот, как им нужно! Шайка негодяев пойдёт на всё, лишь бы наследник не воскрес…

Волк поднял голову и обвёл вокруг себя тяжёлым мрачным взглядом затравленного зверя, и прорычал: — Хорошо же… не хотите Ричарда Ланарка, узнаете Зверя! — Поднявшись, он снял с себя пальто и бережно накрыл им тело: — Прощай, отец! — после чего сгорбившись поплёлся прочь.

В этот момент один из полицейских, будто очнувшись, толкнул локтем другого:

— Том! Надо допросить его.

— Ты прав, — спохватился напарник, и окликнул удаляющегося незнакомца:

— Эй, сэр! Подождите.

В этот момент из переулка вывернул роллс-ройс. Приглушенный стрекот отлаженного мотора заглушил плеск в водосточных трубах, поэтому появление автомобиля стало неожиданностью для полицейских. Автомобиль загородил массивным корпусом подозрительного типа от стражей порядка. Пока полиция и зеваки тянули шеи, силясь увидеть, что там происходит, с противоположной от них стороны распахнулась автомобильная дверь и из лимузина появилась нарядно одетая девочка. Она была в костюме гейши — в кимоно небесно-голубого цвета с характерной причёской японской куртизанки, из которой торчали роскошные шпильки-кандзаси. Миниатюрная посланница маленькими семенящими шагами, слегка подволакивая ноги (знаменитая походка гейши), приблизилась к незнакомцу; что-то коротко сказала ему, взяла за руку и потянула за собой обратно к машине. Через полминуты роллс-ройс так же почти бесшумно исчез в переулке, как появился.

Скарлетт глядела в зарешеченное окно на проплывающие в голубой синеве облака и вспоминала время безоблачного счастья. Вспоминалось, как однажды они с Арчи прогуливались по лондонской Джермин-стрит и свернули возле театра Критерион на Пиккадилли и остановились возле памятника крылатому Эросу. Муж стал рассказывать, что на самом деле скульптор Альфред Гилфорд был призван муниципальными властями создать на этой площади фигуру Ангела христианского милосердия, который бы своим видом внушал возвышенные настроения лондонцам. Чопорные градоначальники и помыслить не могли, что результат со временем превратиться в весьма специфическую достопримечательность их города и поспособствует разрушению строгих форм Пикадилли-серкус, а заодно и нравов строгой викторианской морали. Но именно так и произошло. Воздвигнутый в честь известного филантропа лорда Шафтсбери алюминиевый Ангел был прозван Эросом и стал излюбленным местом романтических свиданий, в том числе для представителей нетрадиционных секс-сообществ. — Рассказывая тогда ей об этом, Арчи взглядом указал на гордо фланирующего неподалёку мужчину-проститку с подкрашенными глазами и губами.

— По легенде если удастся обратить на себя внимание крылатого бога любви и похоти, он возьмёт парочку под своё покровительство — с иронией объяснял «экскурсовод».

— Давай попробуем, а? — почти взмолилась Скарлетт.

— Ты что?! С ума сошла! — округлил глаза муж и испуганно покосился по сторонам на многочисленных прохожих. — Ты, что поверила? Это же обычная приманка для туристов.

Но через миг Скарлетт обняла оробевшего супруга за шею и страстно взасос впилась губами. Вокруг перемещались во всех направлениях сотни ног и колёс, а она не обращала никакого внимания на этот топающий, шаркающий, гудяще-сигналящий, суетливо слоняющийся и спешащий фон. Арчи же округлил глаза и попробовал вырваться, но не отталкивать же от себя жену! Пришлось ему тогда сдаться… Скарлетт улыбнулась приятному воспоминанию и провела язычком по губам, снова почувствовав сладость того поцелуя.

Загремевший ключ в замке вернул её к серой реальности. В камеру вошёл ненавистный тюремщик, он принёс постельный комплект из прачечной. Скарлетт сухо поблагодарила и стала менять постель. Надзиратель отчего-то не уходил. На его лисьем лице читалось злорадное ожидание. Неожиданно Вэй наткнулась под свёрнутым одеялом на серый листок, удивлённо пробежала его глазами и подняла растерянный взгляд на тюремщика:

— Но почему мне?

Тюремщик неопределённо пожал плечами, довольно хмыкнул и вышел.

Нахлынувшая ярость сменилась отчаянием. Скарлетт присела на кровать и попыталась успокоиться, ведь в сущности ничего нового не произошло. Всего лишь очередная попытка вывести её из себя, припугнуть. То, что принес надзиратель, на тюремном жаргоне называется «вкусом жизни». Это было меню последней трапезы, которая обычно полагается приговорённым к смерти накануне казни. Завтра утром во дворе тюрьмы повесят двоих заключённых, одна из которых женщина. Вот несговорчивой американке недвусмысленно и намекали, что и её не за горами ожидает такая же участь.

«Не запугают! — разозлись Скарлетт. — Господа надеются, что я раскисну и вместо того, чтобы готовиться к процессу буду сутками лежать «трупом» на нарах. Только просчитались! Я сумею постоять за себя на суде!». Вэй с утроенной энергий взялась за подготовку к предстоящему процессу, вырезая металлическим резцом на стене главные постулаты защиты…

В конце недели следователь сообщил Вэй, что почти закончил свою работу, и через пять-шесть дней передаст дело в суд. Скарлетт отреагировала на известие спокойно, ведь она тоже почти готова. Нехорошего предчувствия не было, а между тем противник замыслил подлейший удар, решив обезоружить её накануне решающей битвы.

На следующий день, вернувшись с прогулки, Скарлетт обмерла от ужаса. В её отсутствие кто-то побывал в камере и разорвал в мелкие клочья все её книги и конспекты. Но не это была самое страшное. Подлая рука с помощью металлического долота и молотка «стёрла» со стены все её тайные записи. Боже! Вот уж действительно в пору было отчаяться. Конечно, ещё было время, попытаться всё восстановить по памяти, но та лёгкость, с которой ей каждый раз ставили подножку, вызывала тоскливое ощущение безнадёги.

Так бывает в страшном сне, когда долго плывёшь и плывёшь, кончаются силы, а берег отчего-то не приближаются, а наоборот — тает в тумане, превращаясь в зыбкую полоску на горизонте; одновременно немеют ноги, и сводит мышцы рук. Ты начинаешь звать на помощь, в отчаянии барахтаться, и захлёбываешься…

Роллс-ройс остановился на пустынной дороге. По кожаной крыше стучали капли дождя: погода снаружи оставалась сумрачной; в салоне автомобиля было ещё темней.

За рулём сидел господин в шофёрской кепке. Вместо приветствия он по-свойски пожурил молодого человека:

— Не следовало так рисковать. В этих местах у людей столетиями вырабатывался стойкий страх перед особами с вашей внешностью.

Мало того, что господин сидел к нему спиной, так ещё водительское зеркальце было умышленно свёрнуто им на сторону, чтобы со своего места Ричард не мог увидеть его лица. Однако голос показался Волку знакомым.

— В отличие от изнеженных цивилизацией горожан, — продолжал водитель, — здесь люди долго не думают, прежде чем пустить в ход оружие. Вам захотелось получить тридцать граммов серебра между глаз? — Выдержав многозначительную паузу, шофёр небрежно перешёл на «ты»: — Тебе следует быть очень осторожным, мальчик.

— Господин Доу! — Ричард, наконец, узнал искалечившего его хирурга. — Зачем вы тут?

— Когда я открывал тебе тайну твоего происхождения, то взял на себя определённую ответственность. Мне следовало сразу подготовить тебя к тому, что не стоит ожидать тёплого приёма на родине. Вероятно, следовало сразу отправиться вместе с тобой, но меня задержали дела. И вот застаю тебя над чьим-то трупом… А кстати, кто был тот человек, которому ты так трогательно пожертвовал своё пальто?

— Моим отцом.

— Разве граф Уильям Ланарк уже мёртв?

— Причём здесь граф! Моего отца знавали Чанделл Бхатт.

— Кто-кто? Бхатт?!

— Да, бывший водитель графа — мой настоящий отец. Он погиб из-за меня!

— Этот мошенник?! — изумлённо рассмеялся Сэмюель Доу, и философски заметил: — Граф всегда был не слишком разборчив в выборе слуг. Я знал этого ловкого метиса ещё юным, он уже тогда подавал большие криминальные надежды.

— Не смейте так говорить!

— Не торопись показывать зубы, мальчик. Поверь, покойник того не стоил. Пройдоха Чанделл обманул тебя. Я оперировал тебя двухмесячным и видел рыженький пушок на твоей головке и тельце. Ты родился светлокожим и рыжеволосым с голубыми глазами. В тебе ничего не было от этого смуглого туземца! Только такой наивный и доверчивый человек, как ты, мог поверить в эти россказни.

— Почему я должен верить вам, а не ему?

Доу пожал плечами:

— Пандора может подтвердить мои слова.

Сидящая на диване рядом с Ричардом нарядно одетая девочка подала тоненький голосок:

— Это правда, вы были розовеньким голубоглазым ангелочком с золотистыми волосиками. Просто чудо какой милашка!

— Кстати, познакомься, Ричард, эта Пандора. Ей пятьдесят… Но разве ей дашь столько?! Она выглядит как девочка, хотя в её возрасте женщины утрачивают остатки былой привлекательности.

Попривыкшими к полутьме глазами Ричард с удивлением разглядывал странную соседку — с лицом одновременно взрослой женщины и ребёнка. Карлица улыбнулась, и кокетливо поинтересовалась писклявым голоском:

— Я вам нравлюсь? — видно было, что впавшая в детство особа старается походить на фарфоровую статуэтку. Странная живая кукла была причёсана как маленькая девочка, беззаботно двигала ручками и болтала ножками в розовеньких башмачках. Наверное, издали она вообще была неотличима от юного создания.

— Ну-ну не кокетничай, Пандора — чуть строго велел ей Доу, и пояснил: — Я как Мефистофель, подарил ей вечную молодость. В благодарность за драгоценный дар Пандора демонстрирует себя моим потенциальным клиентам. Она живое доказательство моего искусства. Я создал её в те времена, когда был беден и хватался за любую работу лишь бы не умереть с голоду. Мой талант долго никому не был нужен. Зато теперь среди моих клиентов только «звёзды»; гонорары, которые мне платят, исчисляются сотнями тысяч. Искусственная красота и молодость нынче в большом ходу. Так что мне нет нужды гоняться за чужим наследством. В отличие от твоего фальшивого папаши…

— Вы хотите сказать, что Бхатт не спасал меня младенцем, вырвав из рук местного доктора? — всё ещё не мог поверить Ричард. — Или предъявите доказательства, или берегитесь! И учтите, если вы лжёте, никакая кольчуга вам не поможет!

— Ты снова угрожаешь мне, — иронично посетовал хирург. — Жизнь ничему не научила тебя. Прежде чем оценивать людей по поступкам, необходимо понять их истинные мотивы. Да, я искалечил тебя в младенчестве, но тем спас от гораздо более горькой доли. Благодаря мне ты возвысился над толпой и понял, что такое свобода и величие быть сверхчеловеком. А этот мошенник с самого начала использовал тебя для личной выгоды. Склонив каким-то непостижимым образом к сожительству графиню, Бхатт убедил леди Элизабет, что младенец в её утробе — от него. Ему это было необходимо, чтобы сохранить над ней тайную власть и продолжать тянуть хозяйские денежки. Тем не менее, графиня всё равно выбросила его из поместья через некоторое время.

И всё же расчётливость афериста достойна восхищения. Уверен, что, решив спасти тебя, он уже имел в своей голове дальний расчёт. И не прогадал! В своём нынешнем качестве ты превратился для него в настоящий суперкозырь, джокер из рукава. Само Провидение словно «Рука счастливого голландца» послало ему выигрышную карту — тебя! Твой так называемый «отец» мечтал с твоей помощью сорвать банк. Но он оказался жидковат против тех, с кем начал игру, и его убрали. Бедняга Чанделл так и не понял, что с некоторыми людьми опасно даже садиться за карточный стол. Думаю, он пытался шантажировать или запугать мэра и компанию, итог закономерен. Но в остальном ты прав: они не перед чем не остановятся. Ведь ты Ланарк! Ты как кость в горле у них.

В голосе Доу появилась брезгливость:

— Этот здешний доктор — отвратительный тип. Я слышал про него от коллег, потом специально навёл справки. — Хирург стал рассказывать, что в молодости Эдмунд Йейтс окончил с отличием медицинский факультет Оксфорда, женился, завёл двух детей. Казалось всё хорошо, но впервые тень на репутацию доктора Йейтса бросила история, когда он был замечен в хищениях наркотических препаратов. Впрочем, он легко отделался — штрафом в 500 фунтов и курсом лечения от наркозависимости. Но потом всплыла грязная история с подпольным абортом. Ему грозило лишение права заниматься врачебной практикой. И снова для негодяя всё каким-то чудесным образом обошлось.

В третий раз он серьёзно попался на махинациях с трупами для анатомического театра. Йейтс ни много ни мало нанимал всякий сброд разорять могилы. Это приносило отличный доход. Скандал был нешуточный, но он снова смог выпутаться, свалив вину на своих сообщников. Правда, его уволили из университетской клиники, но с такой мягкой формулировкой, что тут же взяли на работу в королевский госпиталь — сразу на очень хорошую должность. Похоже, тогда у афериста с врачебным дипломом имелись очень серьёзные покровители, ибо обычно после таких обвинений медицинская карьера с грохотом рушиться. А этому Йейтсу всё сходило с рук! Ему бы образумиться и больше не рисковать репутацией. Но страсть к афёрам и лёгким деньгам, видимо, у него в крови.

Через год или два вскрылась тёмная история со смертью богатого пациента от наркотиков и с подделанным завещанием. Правда, доказать ничего не смогли, подозреваемому в очередной раз удалось избежать суда. Тем не менее, замять историю не получилось, она попала в газеты. К тому моменту проблемный доктор, похоже, исчерпал ангельское терпение своих покровителей. Жена его тоже бросила. От позора Йейтс вынужден был перебраться в глушь, ибо с его погибшей репутацией путь в серьёзную клинику был навечно закрыт.

— Такой тип на всё пойдёт ради больших денег — закончил рассказ Доу. — Берегись его, мальчик, а также тех, с кем он в одной упряжке!

Очередное столкновение с человеческой подлостью, низостью, жадностью вызвало у Ричарда всплеск недоумения и раздражения, которые он обрушил на Доу:

— Это странно… Ну хорошо, я почти уже привык, что меня ненавидят и хотят уничтожить совершенно незнакомые мне люди, которым я не сделал ничего плохого. Но почему вы так настойчиво желаете мне помочь? Вам то какая прибыль будет от моего графства?

Доу аж досада взяла:

— Я же сказал, что достаточно богат, и деньги меня не интересуют! Но я за справедливость! При рождении с тобой обошлись несправедливо. Мне хочется исправить ошибку, к которой я приложил руку. Нищета толкнула меня на неблаговидное дело, чтобы выжить я проигнорировал голос собственной совести. Но теперь я в том возрасте, когда начинаешь сожалеть о многом из того, что совершил, и задумываться о том, что будет после ухода из этого мира.

— А если я не стремлюсь стать Ланарком?

Доу рассмеялся:

— Не валяй дурака, парень! Сам подумай, кто ты теперь и кем можешь стать! Так что иди и возьми то, что принадлежит тебе по праву!

— Но я не желаю больше крови.

— Неужели? — усмехнулся хирург. — А мне показалось, что минуту назад я слышал в твоём тоне совсем другие нотки. Месть сладкое чувство, не правда ли, сэр?

— Кому я должен мстить?

— Тем, кто убил твою сестру… Хотя постой, постой… — тут Доу словно осенила страшная догадка: — А кто тогда убил бедняжку Анну и кладбищенского сторожа?

— Анну не я… а со стариком всё вышло случайно — пробормотал Ричард, начиная осознавать, что оправдываться, доказывать свою невиновность — бесполезно.

Хирург «потрясённо» умолк, затем покачал головой:

— Какая разница, одно убийства или два! В любом случае это виселица. Так что отступать тебе некуда. И запомни мальчик: когда на кону стоит столь крупный куш, славные английские джентльмены превращаются в разбойников с большой дороги. Они расправятся со всеми Ланарками. Этот доктор — ужасный человек. И мэр. И другие…

Ричарду вспомнился перевёрнутый младенец в гробу. В самом деле, какими же надо быть нелюдями, чтобы сотворить такое?! Столь лютая бесчеловечность находилась за пределами его понимания. Хотя телом Ричард был чудовищем и вырос среди цирковых — людей грубых, с младых ногтей впитывая их жестокие нравы, терпя постоянные унижения и побои, и лишь у зверей находя ласку, тем не менее, внутри у него сохранилось природное благородство. И Доу это сразу почувствовал, ещё в прошлую их встречу:

— Запомни: ты единственный защитник своих сестёр! — постарался внушить ему хирург. — Уверен, что на теле Бхатта остались следы пыток. Прежде чем выкинуть его из окна на мостовую, эти господа наверняка заставили его всё рассказать. Теперь они не отстанут от тебя. Сейчас ты оборотень. А с оборотнями здесь не церемонятся. Второе убийство за короткое время уже не спишешь на сбежавшего ягуара! На тебя наверняка объявлена охота. Да, да! Тебе не позволят просто так сбежать.

Но у тебя есть выбор: быть бесславно убитым или стать Ланарком! Защитником семьи, продолжателем угасающего славного рода! Закон и правда — на твоей стороне. Насколько мне известно, в данном случае действует принцип майората, то есть наследования, предполагающего передачу имущества от отца к сыну, без прав боковых ветвей. Всё что от тебя требуется — проявить волю. Докажи своё право на титул и эту землю, а после призови к ответу шайку негодяев! А для этого придется вступить с ними в схватку.

Сегодня сразу после завтрака Скарлетт неожиданно впервые позволили покинуть камеру, чтобы принять участие во внутритюремных работах. Маленькое послабление в режиме содержания одновременно обрадовало и удивило Вэй. Прежде на все свои просьбы она неизменно получала отказ. Якобы заключённым, в отношение которых ведётся следствие, работать не положено. И вдруг разрешили! Это было приятное дополнение к часовой ежедневной прогулке, хоть какие-то новые впечатления!

Вэй определили в тюремную прачечную — работать в команде с такими же заключёнными. Скарлетт никогда не была белоручкой, хотя здесь её все держали за леди. Но она сразу удивила эту публику тем, что не боится никакой работы и справляется с порученным делом.

Охраны поблизости не было, ибо надзирательницы остались снаружи прачечной. Через некоторое время к американке подошла развинченной походкой уголовница с внешностью самки австралопитека. Отвела Вэй в сторонку и сообщила без обиняков:

— Дёргать тебе надо отсюда! Двум нашим, что сидят «по мокрому делу», велено удавить тебя по-тихому, чтобы ты не сболтнула лишнего на суде.

Внешность неожиданной спасительницы не вызывала доверия: вся словно на шарнирах, черты лица крупные, бесформенные, глаз не разглядеть, только щёлки, в которых едва можно рассмотреть зрачки. Но когда тебе сообщают столь шокирующую новость, невольно проникнешься серьёзностью положения:

— Откуда вы знаете? — Вэй вглядывалась в «прорези» на широком лице неожиданной союзницы, пытаясь рассмотреть выражение её глаз.

— Сорока на хвосте принесла! — прошепелявила та губами-лепёшками и ощерилась в беззубой улыбке. — Уж не знаю, заплатили тёткам или какую поблажку пообещали за твою голову, только в их положении с начальством не спорят…

После работы прачек повели в душ. Именно там, по словам беззубой, была запланирована расправа над несговорчивой иностранкой. Вышли в тюремный двор. Почему-то на тридцать женщин-заключённых на этот раз приходилась всего одна сопровождающая сотрудница охраны. Да и она всё время шла впереди, почти не оглядываясь.

Побег Скарлетт был рассчитан по секундам. Как только шепелявая сообщницы шепнула ей «Пора!», Вэй незаметно отстала от колонны и затаилась за мусорными баками. Через минуту со стороны кухни подъехал грузовичок-фургон, доставивший в тюрьму продукты. Водитель притормозил. Часовой на вышке даже не повернул голову в сторону появившейся машины.

Скарлетт подождала, пока вылезший из кабины шофёр снял с головы кепку — это был условленный знак — и стремглав бросилась к машине. Одна из створок в задней части крытого кузова-кунга была умышленно оставлена чуть приоткрытой. Требовалось быстро забраться внутрь, спрятаться за пустыми ящиками в глубине фургона и накрыться брезентом. После этого водитель закроет кузов снаружи и поедет дальше к воротам.

Скарлетт было обещано, что в этот раз охранники на КПП ограничатся формальным осмотром выезжающей машины. Пройдёт не менее получаса прежде чем в тюрьме хватятся и начнут искать исчезнувшую заключённую. Этого времени должно хватить, чтобы реализовать вторую часть плана: после того как продуктовая доставка покинет пределы тюрьмы, она должна будет снова остановиться через десять минут. Водитель отправиться купить сигарет, предварительно открыв кузов. Поблизости беглянку уже будут ждать друзья с одеждой и новыми документами. На машине они за пятнадцать минут доберутся до приготовленного убежища, где Скарлетт предстоит переждать, пока её будут активно искать. Потом ей помогут выбраться из Англии. Кто именно стоит за побегом, сообщница сказать не смогла. Скорее всего, шепелявую уголовницу посвятили лишь в те детали дела, которые ей следовало знать, и не более того. Но Скарлетт была уверена, что это Арчи не оставляет попыток вытащить её…

Опознание трупа беглянки проводилось в тюремном морге. Процедура была стандартная в таких случаях. У закона не должно оставаться и полпроцента сомнений в том, что погибшая действительно является беглой заключённой тюрьмы, а не двойником. И хотя у трупа уже были сняты посмертные отпечатки пальцев, этого было недостаточно.

Вошли трое мужчин. Их уже ожидали начальник тюрьмы, его заместитель и тюремный врач. После обмена приветствиями самый высокий из гостей отозвал в сторонку начальника тюрьмы:

— Уголовное дело заводить не будем. Мы со своей стороны провели расследование и готовы считать это несчастным случаем. Полиция против нашей версии не возражает — вполголоса сообщил высокий.

Начальник тюрьмы до этой минуты переминавшийся с озабоченным видом с ноги на ногу, посветлел лицом и радостно дёрнул головой: — Мы согласны с вашими выводами. Она сама во всём виновата. Позволила запереть себя в кузове, а водитель уверяет, что никого не видел. И я ему верю, потому что хорошо его знаю. Он двенадцать лет возит нам продукты.

— Да, винить некого… Опознание в этом случае — чистая формальность, — согласился высокий и отошёл к своим.

Три надзирательницы завели десять зечек, тоже работавших накануне в прачечной. Оробевшие в присутствии начальства женщины сбились в кучку, опасаясь, что их обвинят в подготовке побега. Они затравленно зыркали исподлобья на хорошо одетых мужчин, которые почти не обратили внимания на появление дюжины серых существ в тюремной одежде.

Санитар вывез на каталке накрытое с головой тело и по жесту местного начальника откинул простыню. Началось опознание. Заместитель начальника тюрьмы стал поочерёдно подзывать женщин и предъявлять им тело. Последней в очереди оказалась широколицая арестантка с будто опухшим лицом. Уставившись на труп испуганным взглядом, она растерянно оглянулась к подружкам.

— …Вы узнаёте этого человека? — повторил свой вопрос чиновник, в нетерпеливом раздражении повысив голос. — Да или нет?

В этот момент стоявший в стороне высокий джентльмен прищурился, и, шагнув к ним, спросил почти дружеским тоном:

— Это ведь она?

— Да… — прошепелявила зечка.

Разыгрывать из себя материализовавшийся кошмар было привычно. С ранней цирковой юности Ричард вживался в образ чудовища, попутно осваивая смежные манежные специальности акробата, фокусника, дрессировщика. Правда импровизировать приходилось не на цирковой арене, зато какой открывался простор для творческой фантазии! После определённой подготовки он стал нападать на людей мэра, будто сверхъестественное существо — падать на них из-под кроны леса, выскакивать будто из-под земли, оставаться неуязвимым после выстрелов в упор, а ещё выделывать другие фантастические вещи. Эффектные трюки всегда были его страстью. Дикая местность со сложным разнообразным рельефом только благоприятствовала этому.

Не удивительно, что в течение каких-то двух недель ему удалось нагнать такого ужаса на округу. Поползли слухи один ужасней другого. Появились достоверные свидетельства, авторы которых рассказывали, как своими глазами видели ужасного мохнатого человека на бегу превращающегося в огромного волка и умеющего внезапно исчезать, «растворяясь в пространстве». Подтверждением этих свидетельств были огромные следы, остающиеся на месте некоторых нападений. Осторожное заявление специально приглашённого из Оксфорда авторитетного профессора о том, что возможно в здешней местности появился человек, страдающий редчайшей болезнью — ликантропией, выражающейся в умении превращаться в волка, только подлило масло в огонь.

Особенно много шума наделали нападения на доктора и аптекаря. Вот уж на ком циркач отвёл душу! Эти двое испоганили ему жизнь, а теперь замыслили свести со свету его сестёр и мать! В отместку он устроил на них безжалостную охоту, нагнал такого страху, что едва не отправил на тот свет…

Всё это было частью изощрённого плана Сэмюеля Доу: «Чтобы припугнуть мошенников, реанимируем старую легенду об оборотне, о которой тут слышал каждый ребёнок — резонно предложил хирург. — Их шайка неоднородна, кто-то непременно сдрейфит и попытается выйти из игры. Особенно когда наложивший в штаны со страху трус узнает из запущенных нами слухов, что вышедший на охоту Зверь, как и в 16-м веке, появился не случайно, а чтобы отомстить за невинно погубленную душу ребёнка, которого они лишили семьи и отдали изуверам-компрачикосам. Путь думают, что во время жестокой операции малыш умер, и его неуспокоенная душа вселилась в монстра».

Понимая, что для главных организаторов афёры с наследством могут потребоваться более серьёзные аргументы, нежели средневековая сказка, Доу пообещал найти доводы и для них: «Вероятно, пригрожу им разоблачением, скажу, что собрал кое-какой материал об их деятельности. Тут у нас может появиться симпатичный союзник в лице одной американки. Думаю, что в результате их главари станут более сговорчивыми на переговорах о твоём будущем и будущем твоих близких».

Вначале Ричард действовал в одиночку. Затем по совету Доу привёз своих волков. Ход оказался гениальным. Когда идущие по его следу охотники вдруг наткнулись на цепочку звериных лап, это вызывало панический ужас. С каждым днём множились свидетельства появления в окрестностях города огромных волков, которые были неуловимы. Всё это прекрасно играло на придуманную ими легенду. По словам Доу, в здешних кафе только и говорили, что об оборотне. Атмосфера ужаса накрыла городок. Ричард видел, что всё меньше желающих покидать по вечерам дома, люди боялись приближаться к лесу. И них всё получалось.

Казалось, первоначальная цель достигнута и можно начинать переговоры. Однако при их редких встречах с хирургом вдали от случайных глаз Доу всё реже заводил разговор о радужных перспективах своего молодого подопечного. Зато он всё чаще с каким-то злорадством упоминал имя графа. По роняемым Доу репликам Ричард был в курсе того, что сэр Уильям близок к помешательству. Вначале это мало его расстраивало. Никаких тёплых чувств к настоящему отцу молодой человек не питал, это был совершенно незнакомый ему мужчина. Но потом его стало коробить от фраз Доу типа:

— «Подожди, мой мальчик, скоро старого дряхлого льва посадят на цепь и тогда его место по праву займёт молодой волк» или: «Для такого гордеца, как рыжий граф — безумие — худшая, позорнейшая из кар, но в жизни приходиться расплачиваться за несправедливые поступки».

Постепенно Ричардом овладевала досада: отчего хирург так радуется несчастиям человека, не чужого ему по крови?! А если между помрачающимся рассудком хозяина поместья и затеянной ими жуткой игрой в оборотня существует связь?! Всё это размывало зыбкое доверие, установившиеся между ними, и порождало сомнение: «Доу удалось убедить меня, что Бхатт из корыстных мотивов прикинулся моим отцом. Хорошо, путь так. Но где гарантия, что он сам — человек не стесняющийся признаваться в отсутствии чести — помогает мне ради спасения своей грешной души? Ведь он сам не раз упрекал мне в наивности и доверчивости».

С того дня, когда Сэмюель Доу приехал в эти места на своём лимузине и взялся помочь ему восстановить справедливость, Ричарду не давал покоя один вопрос.

Это произошло вскоре после его приезда в эти места. Неприкаянно бродя в окрестностях родового поместья, блудный сын в волчьей шкуре случайно натолкнулся на молодого человека, внешне удивительно похожего на портрет молодого Наполеона. Нисколько не испугавшись уродливого облика чужака, — что само по себе выглядело очень удивительно — незнакомец крикнул Ричарду, что прятаться незачем, ибо он знает Сэмюеля Доу и обо всём предупреждён. Парень представился секретарём графа и без лишних вопросов согласился передать записку для старшей дочери своего патрона.

Вот и получалось, что Доу должно быть с самого начала известно от «молодого Бонапарта» о свидании Ричарда с сестрой, которое закончилось гибелью Анны. Однако ж он разыграл изумление и потрясение, будто ничего не знал о нём.

Зачем было нужно разыгрывать спектакль? Если его цель изначально благородна, Доу должен был сразу, едва Ричард сел в его машину, потребовать объяснений по поводу смерти девушки. И сделать это очень жёстко. Но этого почему-то не произошло, и Ричарда точило подозрение: «С чего бы вдруг такая снисходительность по отношению к «жестокому убийце», каким у него есть все основания меня считать? В огромной «отцовской любви», как покойный Бхатт, который легко списал мне всё «как сыну», этот господин мне не признавался. Тогда какой ему резон закрывать глаза на жестокую расправу над беззащитной девушкой, и продолжать помогать мне? Зачем я ему?».

В любом случае пора было заканчивать постыдную игру в «бича божьего», терроризирующего округу. Спрятав лицо за широкополой шляпой и шарфом, натянув на руки перчатки, изгой стал наведываться в город. Безрассудно? Конечно! Но после роли лесного пугала хотелось снова ощутить себя человеком, а если повезёт, понять, что ему делать дальше. Ричард бродил по улицам, заходил в магазинчики и кафе и слушал разговоры. Конечно, на чужака «в футляре» косились с подозрением, и всё же природного мракобесия и агрессивности в местных как будто было не больше, чем в обитателях любого другого европейского местечка. А ведь Доу уверял, что попадись он в руки «аборигенов» и его растерзают прежде, чем вмешается полиция. Не похоже…

Во встречных прохожих и посетителях кафе как будто не было ничего отталкивающего и враждебного, из глубины чащи они выглядели иначе. Пожалуй, он бы даже согласился провести среди них остаток жизни пусть даже не графом, а обычным соседом, если городская община и семья когда-нибудь смогут принять его. А что не плохо звучит: Ричард Ланарк, эсквайр.

На его решение выйти из леса повлияла недавняя встреча с удивительным созданием…

Волки почувствовали чужака задолго до того, как он приблизился к их убежищу. Сам Ричард ничего не слышал, что говорило в пользу чужака, но обмануть звериное ухо почти невозможно.

Как ни странно к ним шёл одиночка. Непоседливому Буру не терпелось учинить какую-нибудь недобрую шутку с пожаловавшим неприятелем, молодой волк, словно щенок, крутился на месте, тихо поскуливал и просительно заглядывал в глаза вожаку. Однако Ричард взглянул на Шаха. Матёрый гигант серо-седого цвета с огромной головой и седым загривком невозмутимо дал понять, что считает наилучшим решением уклониться от не сулящей ничего хорошего встречи. Красавица Аттила величественно сохраняла нейтралитет, притворяясь спящей, однако по её чуть подрагивающим ушам было заметно, что волчица бдительно отслеживает идущего к ним человека.

Последнее слово оставалось за Ричардом, как за вожаком стаи. И он решил: пусть все уходят, а он останется. Его разбирало любопытство, уж больно хотелось взглянуть на последнего смельчака, сохранившего остатки мужества перед поселившемся в лесу оборотнем.

Волки потоптались ещё немного перед логовом и дружно отправились прочь. Волчица повела стаю к запасной лежке. Старый матёрый волк направился следом. Но Тит не пошёл за ними. Гордое самолюбие и обида на друга удерживали самого молодого волка в стае. Он остался стоять перед норой один. И даже не взглянул на уходящих.

Еще будучи волчонком, Тит отличался своенравным характером. В щенячьих шалостях он всегда старался одерживать верх. Правда, брал волчонок не всегда силой. Ведь он был младшим и в шутливых боях с братьями всегда проигрывал Буру и другим. Взять своё он мог лишь настойчивостью и хитростью. А ещё Тит постоянно ожидал от Ричарда поблажек, ведь они выросли вместе и были всегда не разлей вода. И если к Буру и Атилле Ричард относился, как к равным, а перед старым Шахом испытывал сыновью почтительность, то Тита обычно опекал и многое позволял.

Между тем стая скрылась из виду. Но через несколько секунд из-за деревьев показалась голова старого Шаха. Старик устремил недовольный взгляд на спесивца. Молодой волк потупился, продолжая однако стоять. В нём боролись чувство уважение к старику и неистребимое желание ввязаться в новую авантюру. В этом стремлении к приключениям он мог бы дать фору даже такому вечному забияке, как Бур.

Тит медлил. Старый волк продолжал сверлить молодого упрямца строгим взглядом. Взгляд старика обладал большой силой, его поза выразительно требовала подчинения. Тит заёрзал на месте, отвёл в сторону глаза, но продолжал стоять.

Тогда Ричард подошёл к приятелю обнял его за шею и тихо шепнул:

— В следующий раз обязательно. А теперь иди.

Тит не больно слегка кусанул молодого человка за предплечье и обиженно вырвался из его рук, медленно побрёл к старику. Его чувство собственного достоинства, самолюбие были крепко уязвлены. Но Ричард слишком хорошо знал взбалмошный характер брата, который частенько так увлекался, что переходил за рамки игры и мог серьёзно покалечить приближающегося незнакомца.

Ричард обошёл охотника и приблизился к нему со спины. Каково же было его удивление, когда вместо вооружённого до зубов здоровяка, он увидел безоружную молодую девушку. Первой реакцией Волка было изумление, но как оказалось, барышня вовсе не была заплутавшим ангелочком. Осторожно приблизившись к их убежищу, гостья принялась разбрасывать куски мяса. Не требовалось обладать сверхтонким обонянием серых собратьев, чтобы понять, что приманка отравлена. Пришелица действовала по-воровски, боясь быть обнаруженной, что лишь укрепило Ричарда в убеждённости, что перед ним враг.

Оценив ситуацию и убедившись, что других неприятных сюрпризов не будет, Волк тихо свистнул. Отравительница испуганно дёрнулась и рванула прочь через кусты, но через несколько шагов неловко зацепила ногой за корневище, споткнулась и с треском повалилась на землю. Падение лишило её воли к бегству. Даже не пытаясь подняться, девушка перебирала ногами, беззащитно и нелепо отползая спиной назад. Одной рукой она пыталась одёрнуть задравшееся платье, чтоб прикрыть ноги, а второй шарила по земле в поисках слетевших очков. Ричард приблизился к ней вплотную. Девушка подняла испуганное лицо и обречённо подставила шею:

— Только умоляю быстрее! Я боюсь боли — взмолилась она, ожидая смерти.

Что-то в лице незнакомки напомнило ему погибшую Габи! А потом он узнал в ней одну из дочерей здешнего графа, которую видел издали. И удивился её заштопанным колготам, старым туфлям, простенькому платью.

— Ну что же вы, бейте! — взяв себя в руки, потребовала она.

— Поднимайтесь, земля уже холодная, — молодой человек протянул девушке руку.

Она оторопела:

— Вы же убили мою старшую сестру! И вот вам я! Действуйте! Раз мне не удалось покончить с вами, то я готова умереть.

— Не хочу я вас! На сегодня я сыт, и девушек на обед не заказывал. Можете уходить.

— Но вы же оборотень?!

— И что с того? По-вашему оборотень должен непременно испытывать приступ голода каждый раз когда видит хомо сапиенса. Нет уж, спасибо, сыт! Смиритесь, наконец, что вам не выпадет такая честь — попасть ко мне на стол.

— Но я всё равно буду пытаться убить вас! — она сделала ещё одну попытку разозлить странного монстра.

— Пожалуйста. Хотите, пытайтесь.

Девушка помолчала и озадаченно проговорила:

— К сожалению, без очков я плохо вижу ваше лицо, но вы не похожи на то кровожадное чудовище, о котором все говорят.

— Вы разочарованы?

— Но это ведь вы убили Анну? — она спросила это, будто с тающей надеждой.

— Пошли вы к чёрту! — беззлобно огрызнулся теряющий терпение Ричард. — Собирайте ваше мясо и проваливайте, всё равно тут нет дураков его есть.

— Сами вы пошли!

После обмена такими любезностями Клэр, насуплено сопя собрала мясо обратно в мешок, и отправилась восвояси. Но быстро вернулась и сказала примирительно:

— Послушайте, я хочу поговорить. На этот раз по-настоящему…

Так Ричард обрёл сестру. Своей искренностью и добротой Клэр вернула ему веру в людей. Она же посоветовала брату обратиться к здешнему священнику, который может подсказать ему, как поступить дальше, ибо «для преподобного отца Джонса не существует людей, которым он откажет в поддержке. Самый отверженный бродяга может прийти к нему в церковь, как в последний приют, и обязательно получит добрый совет и любую помощь».

После череды драматичных по своему накалу событий вдруг наступило странное затишье. Скарлетт перестали вызывать к следователю на допрос, и это продолжалось уже довольно долго, хотя раньше таскали ежедневно, а то и по нескольку раз на дню. Прикреплённый адвокат, хоть и зарекомендовал себя редким пофигистом, но не до такой же степени! Хотя бы перед самым судом мог бы вспомнить о существовании подзащитной! Даже мучитель-надзиратель куда-то задевался…

Впрочем, всё к лучшему. Тем более что ей повезло обмануть судьбу! Тогда, во время несостоявшегося побега, когда Скарлетт уже поставила ногу на подножку грузовика, который должен был тайно вывести беглянку на волю, она вдруг подумала, что до конца дней своих обрекает себя на жизнь в подполье по чужому паспорту. Разве столь жалкая участь может считаться свободой?! Просто одну тюрьму ты меняешь на другую — более крупную.

Поколебавшись, Вэй поняла, что такое крысиное существование страшнее виселицы. И она отступила — в самый последний момент! Но когда торопливо уходила, показалось, будто за спиной прошелестели чьи-то лёгкие шаги и скрипнула дверца кузова. Оказалось, что какая-то воровка тайно следила за ней и воспользовалась представившимся случаем сбежать — на свою беду! Что там произошло дальше, — неизвестно. Только Скарлетт чудом разминулась со смертью. Обещанное покушение на неё тоже не состоялось.

Впрочем, вскоре ей предстоит суд. И если она не подойдёт к процессу во всеоружии, то Фортуна может ей изменить. Вэй лихорадочно торопилась восстановить утраченные записки, и с раздражением восприняла, когда следователь всё же вспомнил о ней: мог бы уж и не вспоминать до самого суда! Просто несколько ценных часов будут потрачены впустую…

Её привели в кабинет, в который приводили уже много раз, но теперь здесь сидел неизвестный ей человек. По тому, как он повёл разговор, Скарлетт сразу поняла — произошло что-то экстраординарное и явно хорошее для неё. Незнакомец уважительно поздоровался, расспросил об условиях содержания, предложил чаю. Потом сказал, что специально прислан из Лондона с заданием разобраться в этом сложном деле. Якобы, у прежнего её следователя внезапно обострилась болезнь почек и его срочно госпитализировали.

Видимо Арчи задействовал все свои связи на самом верху и добился, что дело взяли на контроль в высшей инстанции. Присланный чиновник стал рассказывать, что нашёл массу грубейших нарушений в действиях своего предшественника. Вплоть до того, что в письменных показаниях свидетелей были обнаружены явные несостыковки и даже подчистки! Он сообщил это довольно сердито, и даже зло, показывая, что переживает за скомпрометированную честь своего ведомства. И всё же справедливость для него превыше всего! Поэтому он не собирается покрывать коллегу, не смотря на риск «запачкать мундир».

Лондонец стал рассказывать, что заново вызвал свидетелей и допросил их. И те же самые люди стали отказываться от прежних показаний, объясняя, что на них оказывалось давление, чтобы они повторяли для протокола то, что им велено. Одновременно были назначены новые экспертизы, и они тоже показали, что все обвинения в отношении Вэй построены на весьма зыбкой почве.

— Одним словом я изучил дело, поговорил со всеми его фигурантами, — откинулся на спинку стула чиновник, — и чем больше я погружался в детали, тем сильнее во мне росло внутреннее убеждение в вашей невиновности.

Вэй не верила ушам своим! И ловила каждое слово честного юриста.

— Не понимаю! — качал он головой. — На каком основании вас держали так долго в заключении. Ведь в пузырьке, который вы передали Клэр Ланарк не найдено яда, там просто набор ароматических трав! Поэтому вы никак не могли быть причастны к её гибели. Если бы не событие, о котором речь ещё впереди, любой здравомыслящий юрист классифицировал бы сей печальный случай как типичное самоубийство. Или несчастный случай: девушка вдохнула насыщенный аромат, у неё могла закружиться голова, она потеряла равновесие и упала с большой высоты…

Рассыпалось на глазах и другое обвинения против Клэр:

— Тоже самое с аптекарем: нет никаких серьёзных оснований винить вас в его смерти. Кроме того факта, что вы были там той ночью. Но само по себе данное обстоятельство ещё не является веским доказательством вашей вины. Что же касается единственной улики против вас — вашей зажигалки, то история её появления весьма мутная. Во всяком случае в первом варианте протокола осмотра места происшествия её не было.

— Как в первом?! А разве констебль Север не его мне предъявил при аресте? — изумилась Скалли.

Её собеседнику оставалось лишь сокрушённо развести руками:

— К сожалению, миссис Вэй, здесь мы имеем дело с сотрудниками-непрофессионалами, карьеристами. А может быть и с преступниками. Потому что зажигалка в протоколе появилась позже. Так показали свидетели, когда перестали бояться. Сейчас мы разбираемся с автором сего фокуса, городским констеблем Питом Севером. Он очень путается в показаниях — каналья явно пытается увильнуть от ответственности. Не думаю, что это ему удастся. Полагаю, зажигалка была у вас специально похищена и подброшена.

Итак, она на глазах превращалась из почти преступницы в жертву полицейского произвола. А с другой стороны вот оно торжество истинно британского правосудия! Когда один честный и неподкупный чиновник, презирая корпоративную солидарность, бескомпромиссно встаёт на сторону обвиняемой. Поистине жаль, что кроме них двоих тут никого больше нет, потому что сей маленький подвиг был достоин аплодисментов публики.

На столе зазвонил телефон, следователь снял трубку и раздражённо ответил кому-то, выразительно взглянув на Вэй, что вынужден вот сейчас отдуваться за чужую чёрствость, бездарность и даже подлость. И с размаху швырнул трубку на рычаги аппарата! После этого ему потребовалось некоторое время, чтобы снова ухватить потерянную логическую нить:

— Так вот, миссис Вэй, я внимательно изучил все улики, побывал на месте происшествий, всё учёл до мелочей, все детали дела, — не вытанцовывается! Впечатление, что вас за уши притянули к этим смертям. Самое главное, что женщина, вольнонаёмная работница тюрьмы, которая из-за проблем со зрением помогла Клэр Ланарк в тот день подняться на башню, и которая утверждала, что оставила её там одну, позавчера покончила с собой. Перед тем как затянуть петлю на шее, она оставила записку, в которой призналась, что это она сбросила слепую с башни. Видимо, ей заплатили за это.

— Кто?

— К сожалению, этого в предсмертной записке нет… Хотя не исключено, что она поступила так на почве какой-то личной неприязни. Подчас поступки людей такого сорта трудно объяснить с точки зрения нормальной логики. Но благодаря её раскаянию и новым экспертизам я принял решение освободить вас из-под стражи.

— Значит, я свободна?

— Как ветер! — улыбнулся человек за столом и сообщил. — Всё, дело в отношении вас закрыто! Надеюсь, вы понимаете, что в любой семье не без урода, и не держите зла на всех нас из-за нескольких непорядочных отщепенцев?

Это прозвучало, как завуалированная просьба не подавать встречный иск и не раздувать скандал в прессе. Хотя с другой стороны, после самоубийства важной свидетельницы обвинение могло предстать на суде в крайне невыгодном свете. Да и история с зажигалкой выглядела уж больно скандально. Было очень соблазнительно отомстить системе, столько времени продержавшей её в сырой тёмной дыре. Но Скарлетт не поддалась искушению и миролюбиво согласилась:

— Разумеется я это понимаю, как и то, что сумела бы в итоге доказать свою правоту. Надеюсь, с меня будут сняты все обвинения, как несправедливые?

Следователь заулыбался шире и поспешил к ней из-за стола:

— Конечно! Я уже выступил с таким ходатайством перед королевским прокурором — Он пожал ей руку: — Официально объявляю вам, миссис Вэй, что вы невиновны и приношу вам извинения от лица судебной системы Великобритании!

Через полчаса в кабинет набились чины из местного тюремно-следственного руководства, принявшиеся поздравлять недавнюю почти бесправную зэчку, хвалить её ум и мужество. Комплиментам не было конца, по такому случаю даже была откупорена бутылка с шампанским. Теперь все эти люди заискивали перед иностранкой и супругой известного писателя.

Если бы в храме в этот час находился хоть один человек, Ричард, вероятно, так бы и не набрался духу переступить порог. Но внутри как будто не души. Его окутал умиротворяющий полумрак. Было тихо. Время словно остановилось. И таинственный свет струится из-под самого купола сквозь высокие ажурные окна-витражи. Всё суетное растворялось в этом божественном свете, хотелось размышлять только о возвышенном.

Неожиданно со скрипом открылась небольшая дверка в глубине храма и из неё появились мужчина в одежде священника, а с ним молодая девушка в очень скромном платье. Ричард успел юркнуть в небольшую нишу и затаился.

Священник обратился к своей спутнице со словами:

— Я скажу твоей хозяйке, дочь моя, чтобы она была с тобой помягче. Ведь ты хорошая девушка, Гертруда… И знаешь, что, голубушка. Я попрошу миссис Эванс поднять тебе жалованье. Ты этого давно заслужила.

Из своего убежища Ричард видел, как благодарная прихожанка порывисто припала к руке своего духовника:

— Да благословит вас Господь за вашу доброту, святой отец!

Даже от отца родного я не видела столько доброты и заботы. Вы внимательны ко всем обездоленным и слабым, никогда не отказываете в помощи. Вы наш защитник, последняя надежда перед сильными мира сего!

— Не впадай в заблуждение, дочь моя, — мягко поправил священник, — я всего лишь проводник Его любви, — он указал на распятие.

В своём стремлении задобрить оправданную американку и избежать обвинений в нарушении её прав, тюремное начальство, казалось, готово было на любые услуги. Даже предложило Скарлетт оплатить ей обратную поездку первым классом в Лондон. Однако Вэй ответила, что ещё не завершила тут всех дел. Тогда начальник тюрьмы выделил «гостье» личный автомобиль с водителем, в который загрузили корзину с вином и всякой изысканной снедью.

Как только машина выехала из тюремных ворот, к ней поспешил какой-то человек. Из-за огромного букета выглядывала только кепка.

— Привет, красотка! — услышала Скалли до боли знакомый голос.

— Фрэнки! Это ты? — воскликнула Вэй и обратилась к шофёру: — Прошу вас остановите! — Она никак не ожидала, что её будут встречать, поэтому была заинтригована. — Как ты узнал? И почему ты без бороды? — удивлённо и радостно спросила молодая женщина подбежавшего к машине знакомого. На лоб американского инженера из-под козырька кепки сбилась светлая чёлка, смеющиеся глаза задорно блестели.

— Всё, начинаю новую жизнь! — объявил Фрэнк Пирс, проведя рукой по своему бритому подбородку, и стал беззаботно рассказывать, как подкараулил журналиста, оклеветавшего Вэй, желая набить ему морду, да передумал марать руки об эту человеческую слякоть. Тем более что, желая спасти себе фэйс, паренёк сболтнул, что дело против Скарлетт закрыто и её выпускают.

— Я сразу бросился сюда! — Пирс обнял Вэй, и они поцеловались. Потом американец подхватил её на руки и закружил на глазах у всей улицы. Скалли невольно отметила про себя, что чересчур закомплексованный Арчи так бы не смог.

— А как же твоя работа, Фрэнки? Тебя отпустили ко мне?

Высокий блондин осторожно поставил её на ноги, широко беззаботно улыбнулся, продемонстрировав прекрасные белые зубы и обаятельные ямочки на щеках, и сообщил, что на днях был уволен:

— Как! За что?!

— Я всё-таки высказал здешнему мэру всё, что о нём думаю! — сказал Пирс, явно гордый своей выходкой. — Мошенник пожаловался моим боссам, и я незамедлительно был проинформирован, что компания больше не нуждается в моих услугах. Вместо меня они поставили на строительство это ничтожество Мартса. Всех денег я тоже не получил — вместо положенной при увольнении компенсации они заплатили лишь половину набежавшей суммы.

Вроде полагалось посочувствовать парню, однако Пирс совсем не выглядел пострадавшим. Неприятную новость он сообщил без тени раскаяния, очень даже довольным тоном. — Чёрт с ней, с этой работой! Зато я теперь вольная птица! Всё, завязываю впредь иметь дело со всякой шушерой! А пока я купил для нас билеты в рай. — Инженер сообщил о своих планах отправиться в Париж. Скарлетт он звал с собой: — Обоснуемся в каком-нибудь недорогом отеле, первую половину дня будет валяться в кровати, а вечерами гулять по бульварам и заходить во все встречные забегаловки.

А знойными ночами я буду так стараться, чтобы ты орала похотливой кошкой, и пускай нас выселяют за непристойное поведение: будем вести кочевую жизнь по «городу любви».

Или хочешь, сразу заберёмся в какую-нибудь очаровательную глушь на юге Франции или в Италии, где нам никто не сможет помешать, и осядем там на несколько месяцев. Или заберёмся подальше от цивилизации, поверь, жизнь без электричества и свежих газет может быть прекрасной! Будем гулять по берегу океана, или забираться в горы, сутками напролёт бродя по индейским тропам, ночуя под открытым небом у костра. Я стану плясать тебе шаманские танцы, которым научился у друзей-дикарей, а ты танцевать для меня стриптиз при свете звёзд. Деньги не проблема: у меня кое-что осталось в заначке.

— А я и не знала, что ты такой романтик. Звучит соблазнительно, Фрэнки, но у меня остались кое-какие дела в том городишке.

— Послушай, Скай, не возвращайся ты туда. Всё равно в одиночку тебе их не одолеть. Эта мафия похлеще чикагской, разве тебе мало, что они упекли тебя за решётку?

— Ерунда! — отмахнулась Вэй. — Просто теперь я стану умней, зато они убедились, что просто так размазать меня по стене не получиться. Зато я многое узнала про них, слишком много, чтобы отступать.

Скарлетт рассказала, как во время полёта на аэроплане подглядела с высоты то, чего нельзя увидеть с земли. Графский лес и имение окружены лагерями строителей с множеством палаток, строительной техникой. По скрытно проложенным дорогам и просекам двигаются колонны грузовиков.

— Там целая лесная армия! Она не могла появиться там в один день! Словно войска, тайно стянутые к линии фронта, они собирались вдали от любопытных глаз неделями, если не месяцами, и притаились до дня икс. У них явно всё готово для внезапного наступления… Но они чего-то ждут, и кажется я уже знаю чего.

По лицу Пирса Скарлетт поняла, что её слова для него не новость.

— Ты знал об этом?!

Он отвёл глаза:

— Именно поэтому я окончательно порвал с ними. Пойми меня, Скай! Они дьявольски хитры: на каждом шагу тебя убеждают, что это необходимо для блага всех — владельцев имения и их заботливых родственников, городской общины, твоей корпорации, сотен рабочих и таких же инженеров, которые потеряют работу и им нечем будет кормить свои семьи. Надо лишь согласиться на очередной компромисс, зато в итоге все останутся довольны! А когда ты начинаешь понимать, что дело то нечисто, тебе начинают выкручивать руки или пытаются всунуть взятку… В конце концов мне стали угрожать, поэтому нам лучше уехать, прямо сейчас — Пирс снова стал горячо убеждать Скарлетт не возвращаться.

— Езжай один, Фрэнк. Боюсь, ты не сможешь меня понять.

— Кому на хрен нужна твоя правда! — взорвался раздражённый Фрэнк. — Прежнему хозяину имения? Да ему до конца своих дней сидеть в психушке! Его дочерям? Так две из них лежат на кладбище, а третья заодно с их весёлой компаний будет сегодня в доме мэра на рождественском маскараде. Ради кого, ты стараешься, Скай?

— Подожди, о каком карнавале ты говоришь? — заинтересованно блеснула глазами Вэй. — Разве протестантская церковь одобряет католические обряды?

— Плевать им на пуританские традиции! Разве ты ещё не поняла? Мэр и узкий круг его приближённых празднуют успех! А рождественские святки это только повод для того, чтобы закатить пир победителей в своём узком кругу.

Вроде бы вначале они хотели закатить грандиозный кутёж в графском имении, но затем решили, что в городском доме бургомистра им всё же будет уютнее. Они будут пить, гулять, веселиться полную катушку, и посторонним путь туда закрыт!

В назначенный священником день Ричард вошёл в храм. Отец Джонс тотчас вышел ему навстречу, в одной руке он держал небольшой сосуд, а в другой кисть-кропило.

— Хорошо, что пришёл, — похвалил викарий, — ибо для Бога нашего не существует нелюбимых душ. Есть заблудшие и больные, нуждающиеся в спасении. Отец наш небесный готов спасти любое чадо своё от пожирающего его дьявола. Покайся в собственной греховности, признай, что служил Сатане.

— Вы обещали, что расскажите людям правду обо мне! — растерялся от неожиданных слов священника Ричард. Перед ним был словно другой человек, совсем не тот понимающий и мудрый пастырь, с которым он разговаривал накануне. Этот будто не слышал его!

— Люцифер говорит через тебя — всё ещё достаточно мягко, будто увещевая, возразил священник. — Отрекись от зверя и звериное покинет сердце твоё. Доверься богу, и да свершиться чудо!

Ричард понял, что ошибся, придя сюда, и захотел уйти, но священник вдруг сурово возвысил на него голос:

— На колени, демон! — Джонс взмахнул рукой с кистью, и в лицо молодому человеку полетели брызги воды, внезапная резь в глазах заставила Ричарда пошатнуться, словно от предательского удара в лицо. В воде была размешена кислота или щёлочь!

А вероломный поп уже грозно кричал ему:

— Я приказываю тебе — на колени перед святым распятием!

Быстрым движением Джонс сорвал с лица Ричарда шарф, и вскрик ужаса вырвался одновременно из множества ртов.

— Склонись перед святым распятием, адское творение! Целуй животворящий крест, Сатана! — священник совал Ричарду в самое лицо своё наперсное распятие и требовал поцеловать. Но потрясённый Волк лишь мотал головой, будто оглушённый, и затравленно рычал.

— Обрати, Боже, гнев свой на зверя, пожирающего чадо твое! — истерично завопил Джонс, обращаясь к куполу храма.

Прикрывая лицо руками, и затравленно озираясь, Ричард отступал к выходу. Священник неотступно преследовал его:

— На колени! Признай господа нашего!

Пятясь, Ричард споткнулся и упал, вскочил и бросился к дверям церкви. Но они оказались предусмотрительно заперты кем-то снаружи. Поняв, что оказался в западне, беглец заметался по проходу. Прихожане в ужасе шарахались от него. В какой-то момент священник снова оказался рядом, и стал метать ему в лицо новые порции едкой смеси. Ричард взвыл и повалился перед викарием на колени.

— Изыди, сатана! — торжествующе провозгласил викарий неожиданно сильным, трубным гласом. — Тебе больше не творить зло в этом теле!

Альберт Джонс воздал хвалу Богу и снова обратился к коленопреклонённому оборотню:

— Принимаешь ли ты Бога нашего?

Вместо ответа Ричард вскочил, отпихнул священника — тот как пушинка отлетел в сторону — и бросился по проходу вглубь церкви, налетая на сиденья и расшвыривая пытавшихся задержать его.

Поскольку борьба с нечистой силой принимала ожесточённый характер, священник больше не собирался церемониться в выборе средств. Он начал всячески поносить демона, засевшего в получеловеческой плоти. Одновременно Джонс стал обращаться к Богу с просьбой пронзить сердце или череп сатанинского отродья гвоздём. Со стороны алтаря уже спешили четверо молодцов с остро заточенными металлическими прутьями в руках. Ричард бросился на них, расшвырял со своего пути и исчез за алтарём.

Вымотанный священник вытер со лба пот, утёр протянутым ему платком кровь с разбитой при падении щеки, и обратился к пастве:

— Смотрите все! Дьявол действительно существует, и он пробрался в тело этого несчастного. Те, чья вера слаба, особенно не защищены от такого вторжения. Для сатаны каждый из нас аппетитная добыча.

Присутствующих охватил страх. И одновременно все чувствовали благоговейное восхищение святым отцом, не убоявшимся вступить в схватку с проклятым людоедом, наводящим ужас на всю округу. А преподобный Джонс устало распорядился:

— А теперь пусть смелые люди отправляться по следам нечестивца и уничтожат зло, свившее себе гнездо в этом теле! И да поможет вам Бог!

Втайне от всех преподобный Джонс торжествовал! Скромный приходской священник был патологически честолюбив. За смиренной невзрачной внешностью аскета и красивыми рассуждениями о греховности гордыни скрывался алчущий почестей и власти разум. Втайне Джонс всегда мечтал однажды стать епископом, а ещё лучше живым святым, слава о котором распространиться далеко за пределы Британии. Ведь истинная власть заключена не в формальном сане, а в духовном авторитете, только он приносит почитание миллионов верующих. А для этого надо совершить чудо, духовный подвиг, как святой Варфоломей, сумевший во времена первых крестовых походов лишь силою слова подчинить «Веджбигонского зверя».

В Средневековье трубадуры о таких чудотворцах сочиняли знаменитые миракли — театральные уличные инсценировки, которые исполняли на улицах, турнирах и ярмарках, в каждом городе прославляя чудеса, сотворённые святыми. Сегодня газеты и радио пожалуй лучше бродячих менестрелей справятся с этой задачей. Надо только использовать шанс заявить о себе.

А что касается возможных обвинений недоброжелателей в непомерной гордыне, так ведь славы он желает вовсе не для себя лично, а для укрепления пошатнувшегося авторитета церкви. Нет мощнее средства в борьбе с наступающим безверием, чем явленное народу чудо. И Джонс только что сотворил его на глазах сотен свидетелей!

С большим трудом уйдя от погони, Ричард почти излечился от излишней доверчивости: «Большинству людей доверять нельзя — в этом он убедился на собственной шкуре. — Подслеповатая сестра не в счёт, она не от мира сего. Но ты Волк! Представитель враждебной им расы, они никогда не захотят принять тебя на равных. Поэтому не верь ласковым словам и искренним глазам — волк должен опасаться соблазнительного вида и запаха приманки, чтобы не угодить в западню».

Правда, оставался ещё Сэмюель Доу. Мутный господин, респектабельный изувер, костолом с чёрной душой. Хотя, с другой стороны веских оснований, чтобы считать «чёрного» хирурга врагом, пока вроде бы не было. Скорее даже наоборот…

Ведь Доу не советовал ему встречаться со священником: «Разумный человек не должен выворачивать наизнанку душу перед кем-то лишь на том основании, что человек носит сутану и называется представителем Бога не земле» — заметил Доу при их недавней встрече… Хирург оставался для Ричарда непонятной таинственной фигурой…

Сразу после окончания университета Сэмюель Доу волею обстоятельств оказался заброшен очень далеко от родины, родных и друзей. В родной Англии выпускнику не самого блестящего медицинского факультета трудно было найти работу врача, вот и пришлось подписать семилетний контракт, согласившись отправиться в далёкую заморскую колонию. Место службы ему досталось просто поганое. Страшная дыра! Вокруг нищее, неграмотное население, исповедующее языческие культы и живущее мрачными средневековыми предрассудками. Цивилизация почти не коснулась этих «детей природы». Современной западной медицине аборигены предпочитали своих колдунов; у них были распространены варварские обряды навроде самосожжения вдов после смерти мужа и изгнания бесов из больных. И тому подобные обычаи.

Большинство же здешних европейцев — в основном чиновников, офицеров и членов их семейств — проживали компактной колонией в городке, расположенном почти в тридцати милях от жалкой больнички, которой Сэмюелю Доу поручили заведовать. Единственным белым поблизости был старый католический миссионер, француз, живущий с местной женщиной, да и тот вскорости умер от сердечного приступа, — выжатый, словно лимон, тяжёлым местным климатом.

Разочарование наступило очень быстро. Мечты о карьере и богатстве, которые ожидают любого европейца в сказочно богатой колонии, оказались миражом. Более чем скромного жалованья едва хватало на покупку самых необходимых цивилизованному человеку товаров. А он то надеялся, скопив денег и добившись некоего статуса, вернуться домой и обручиться с какой-нибудь симпатичной девушкой из среднего класса! Как же жестоко он просчитался! — так ему тогда казалось.

В то время Сэмюель был страшно одинок. Круг его общения ограничивался помощником из местных. Это был смышлёный улыбчивый паренёк, очень услужливый и бойкий, всегда словно на шарнирах. Достаточно было взгляда, жеста, ну или в крайнем случае произнесённого с нужной интонацией приказа, и «адъютант» радостно тряс головой и мчался выполнять поручение.

Ещё были юная туземка, с которой Сэмюель по настроению делил постель; рыжий кот и большой пёстрый попугай Ара. Птица была ему ближе всех, ибо знала полтора десятка английских фраз. И всё же это было убожеское существование.

Чтобы не сойти с ума от тоски и не спиться, Доу нашёл отраду в занятиях «прикладной наукой» (так он это называл). Благо бесплатного «человеческого материала» для его смелых экспериментов под рукой было сколь угодно. В Европе никто бы ему не позволил экспериментировать на «человеческих кроликах», а здесь…кто ему мог что-либо запретить! Начальство было далеко, да ему и дело не было, что твориться в джунглях.

Что же касается местных жителей, то доверчивые аборигены постепенно прониклись к молодому вежливому белому доктору таким беспредельным доверием, что почитали его почти как одного из своих божков. Впрочем, они всё равно бы и не могли отличить, когда добрый доктор своими операциями спасает им жизнь и возвращает здоровье, а когда сознательно калечит их детей ради утоления своего научного любопытства.

И всё же здешнее его существование не сулило никаких жизненных перспектив. Это был тупик!

Всё изменилось в один день. Однажды поблизости оказалась компания англичан. Десяток юных повес и их приятельниц выехали на охоту, а на обратном пути решили устроить пикник. Но случилось несчастье — одного из молодых людей укусила змея. Когда парня доставили в больницу к Доу, он уже почти не подавал признаков жизни: пульс едва прощупывался, больной посинел, руки стали холодными. Доу немедленно ввёл пострадавшему антидот и стал проводить интенсивную реанимацию. Хотя случай был почти безнадёжный, ведь укус атаковавшей беднягу змеи считался смертельным, да и время было почти упущено, но к удивлению приятелей пострадавшего всё закончилось благополучно. Доу считал это обыкновенным везением, но его новые знакомые так не думали. Они рассказали всем знакомым о талантливом молодом враче с задатками учёного-исследователя, который из-за глупости лондонского начальства «заживо похоронен» в джунглях.

Вскоре последовал перевод в город. Блестящий молодой офицер, которому Доу спас жизнь, в благодарность ввёл своего спасителя в избранный круг сливок здешнего общества. Он же представил Сэмюеля дочери очень крупного королевского чиновника, губернатора провинции. При иных условиях такое знакомство никогда бы не состоялось, ибо они принадлежали к совершенно разным социальным пластам. Но молодой военный в таких восторженных выражениях описывал таланты скромного доктора, его бескорыстное милосердие по отношению к бедным туземцам, что Доу увидел в глазах девушки не просто благосклонность или любопытство, а живейший интерес на грани восхищения!

Затем последовало приглашение на ужин в губернаторский дворец. Почтенный хозяин дома, несмотря на свои заоблачные чин и титул, оказался человеком весьма либеральных взглядов, как и его супруга. К своему изумлению и радости гость не чувствовал с их стороны пренебрежительного отношения, эти знатные особы словно не замечали его бедного костюма и не слишком утончённых манер.

Более того! Молодой врач так пришёлся этой семье, что его пригласили снова, а затем и ещё раз. Благосклонность губернаторского семейства автоматически привела к тому, что ещё недавно никому тут неизвестный мелкий чиновник стал получать визитки первых людей города, и неожиданно для себя сделался завсегдатаем всех светских мероприятий. Определённо, недавний неудачник вдруг вытянул счастливый билет!

Но самое поразительное — им всерьёз увлеклась губернаторская дочка! Вначале Доу отказывался верить, что такая богатая и благородная барышня могла в нём что-то найти! Обмолвись он тогда кому-нибудь об этом, его подняли бы на смех. Какого рожна принцессе из «золотого» дворца такой как он!

Когда же Доу убедился в том, что действительно любим столь ослепительным созданием, то чуть с ума не сошёл от счастья. И потерял голову от любви! Порядки на чужбине были гораздо более вольные, чем на родине, и девушка из хорошей семьи не боялась проявлять инициативу в отношениях. Ещё более поразило его, что родители «принцессы» не отказали ему — безродному наглецу от дома, едва заметили, что он взялся ухаживать за их дочерью.

Быстро сообразив, что дело в её великодушном, сострадательном нраве, и желая подогреть интерес к себе, Доу всячески демонстрировал знакомой бескорыстие в общении с бедными пациентами, искреннюю заботу о местных детишках. Он немедленно выступил с инициативой открыть по прежнему месту своей службы школу для детей аборигенов.

Где бы они не находились — на улице или в гостях, Доу всегда был подчёркнуто мягок с туземцами, даже со слугами. В глазах возлюбленной и всего общества скромный врач стал выглядеть почти святым. Это открыло перед ним новые карьерные перспективы и ещё больше распахнуло ему навстречу сердце возлюбленной.

Постепенно Доу освоился в новом качестве почти официального зятя «белого раджи», хотя и видел, что некоторые люди из окружения губернатора видят в нём честолюбивого выскочку. В числе его недоброжелателей оказался граф Уильям Ланарк, ближайший друг и советник губернатора. Граф не скрывал, что считает ещё недавно никому тут неизвестного начинающего врача ловким притворщиком, и открыто высказывал своё мнение. И всё же до поры Доу удавалось оставаться неуязвимым для завистников благодаря искренней любви дочери губернатора и покровительству её отца.

Со временем он настолько уверовал в свою счастливую судьбу, что стал видеть себя в будущем членом влиятельного семейного клана и очень важным человеком.

Конечно, молодой врач понимал, что не пара своей избраннице. Но с другой стороны, разве он не чертовски талантлив! Некоторые льстецы, уже видя в нём губернаторского зятя, пророчили Доу будущее светила медицины. Да он и сам верил, что несомненно сможет добиться очень многого, особенно если получит поддержку такого тестя. Ведь губернатор несметно богат и может себе позволить жениха-бедняка при условии, что тот обладает массой достоинств….

Итак, он уже чувствовал себя почти членом семьи, ежедневно являлся в губернаторский дом к обеду. Хозяин дома совсем перестал его стесняться. Дело в том, что у старика были искусственные челюсти. Было видно, что ему не просто удерживать их во рту. Так вот теперь старый генерал позволял себе в присутствии приятеля дочери вытащить в конце обеда челюсть, чтобы прополоскать её в специальной миске! При гостях губернатор конечно себе такого бы никогда не позволил, но он то можно сказать приходился ему уже почти родней! Во всяком случае именно так Доу очень хотелось думать.

И всё как будто подтверждало это: всего через несколько месяцев после перевода с периферии в столичный город скромного врача без солидного стажа службы вдруг повышают. Да ещё как! Сразу ставят фактически на полковничью должность, назначив на высокую должность инспектора общественных больниц. Спустя ещё какое-то непродолжительное время представляют к награждению орденом, как говорилось в представлении: «за особые заслуги перед Империей».

К этому времени Доу и его подруга уже стали любовниками и были тайно помолвлены — заключали между собой условный союз с тем, чтобы в будущем вступить в законный брак… Финал счастливой сказки наступил внезапно….

Это было идея Скарлетт — попробовать инкогнито проникнуть в дом мэра, воспользовавшись праздничным маскарадом в честь рождественских святок. Пирс был от идеи не в восторге, и высказал веские опасения, что авантюра добром не кончиться. Но Скарлетт удалось его уговорить. Оставалось взять напрокат подходящие случаю костюмы и приобрести маски. С первым проблем не возникло: буквально в паре кварталов от тюрьмы водитель автомобиля показал им ателье, сдающее в аренду любое платье. Потом шофёр отвёз пассажиров к магазину сувениров. Продавец разложил перед ними множество разнообразных масок.

— Тебе больше подойдёт маска Арлекина — смелого и весёлого парня, склонного к авантюрам — подсказал ей Пирс, выбрав для себя маску Доктора — занудливого и осторожного персонажа. Фрэнк действительно удивлял Скарлетт своей нерешительностью. Прежде он казался ей смелым, как герой комиксов Индиана Джонс, однако теперь постоянно твердил, что у них ничего не выйдет.

Только напрасно Фрэнки опасался, что их разоблачат, как персон нон грата и вытолкают взашей. Хотя основания ожидать такого исхода действительно были. Несмотря на то, что резиденция мэра располагалась на расстоянии прямой видимости, чуть ли не «через улицу», от городского магистрата, и здесь собралась большая часть сотрудников мэрии — секретарей, делопроизводителей, бухгалтеров — вечеринка всё равно считалась частной, так что не получивших приглашение «зайцев» запросто могли выставить вон.

Тем не менее, двое чужаков спокойно прошли в дом и поднялись на второй этаж в большой зал, который был полон народу. Большинство приглашённых были во фраках и вечерних платьях, но приветствовались и маскарадные костюмы. В этой пёстрой галдящей толпе двум незваным гостям оказалось легко затеряться. Главное правило — не привлекать к себе внимания.

Струнный квартет развлекал гостей исполнением классических мелодий, слуги в напудренных париках и золочёных ливреях разносили подносы с шампанским и лёгкой закуской. Скарлетт с любопытством присматривалась к окружающим, пытаясь угадать за масками знакомые лица. Хозяин дома отчасти упростил ей задачу: на небольшую сцену взошёл коренастый мужчина в маске «Лорда беспорядка». Нетрудно было догадаться, что за маской хозяина-распорядителя праздника скрывается сам мэр. С собой «Навуходоносор» привёл девушку. Верхняя часть её лица была скрыта за изящной золотой полумаской выпуклой формы, украшенной блестящей бижутерией. Но Скарлетт узнала в неё Флору.

— Попрошу минуточку внимания! — попросил в микрофон Альфонс Шюрер. Оркестранты прекратили играть, в наступившей тишине мэр торжественно провозгласил:

— Леди энд джентльмены, позвольте представить вам королеву сегодняшнего бала! Объявляю её высочество полноправной хозяйкой нашего королевства!

Все заопладировали. Мэр выждал с минуту и снова наклонился к микрофону, но человек в маске волка и в волчьей шапке с длинным хвостом не позволил градоначальнику договорить; новый персонаж спектакля бесцеремонно влез на сцену и пьяным голосом главы местного охотничьего клуба заорал:

— Подать мне корону! Я тут хозяин!

Двое ряженных уже были наготове. Они тут же накрыли Дегриля бутафорской клеткой из папье-маше, после чего принялись «избивать оборотня» мягкими дубинками. Выглядело всё очень забавно и публика от души веселилась и насмехалась над незадачливым персонажем. Кто-то выкрикнул:

— Наденьте ему жестяную графскую корону!

В конце концов, раскрасневшийся Дегриль снял с себя маску и заплетающимся языком объявил в микрофон:

— Пусть уродливый кровожадный самозванец, который именует себя Ричардом Ланарком, знает, что я — Гуго Дегриль по прозвищу «Бульдог»! — охотник гордо стукнул себя кулаком в грудь. — И я скоро найду его! Обещаю вам, господин мэр, и всем вам, друзья, притащить связанное чудовище и посадить на цепь возле ратуши. Потому что он не человек, а опасное животное, бешеный волк, которого желательно пристрелить, пока он снова не напал на очередную жертву. Но вначале я всё же хочу заставить этого циркового монстра, на которого как утверждают нельзя взглянуть без дрожи, устроить для всех вас представление!..

…Праздник продолжился. Скарлетт прогуливалась между гостей и вдруг увидела в уголке на спинке стула знакомую маску, принадлежащую мэру. Вероятно, её владельца вызвали по какому-то срочному делу, связанному с жизнью города, и он покинул карнавал. В голову Скарлетт пришла озорная идея розыгрыша. Она незаметно оглянулась по сторонам, и спрятала оставленную вещь под пышной юбкой взятого на прокат старомодного платья.

— Быстро снимайте вашу маску и надевайте эту! — приказала она Пирсу. Инженер ничего не понимал, однако спорить не стал. После этого Вэй схватила приятеля за руку и потащила к выходу из бального зала. Проследовав через несколько комнат, Скалли наконец обнаружила в уютном гроте вдали от чужих глаз того, кто ей был нужен.

Гуго Дегриль расположился в нише-эркере возле большого стрельчатого окна. Он вальяжно развалился в венецианском кресле, положив ногу на ногу, с почти допитой бутылкой виски в руках; и пытался винной пробкой, которую засовывал себе в рот, словно пушечным ядром, попасть в ползающую по оконному стеклу жирную муху. Увлечённый «охотой», Даг не сразу заметил приближающуюся к нему пару, а, завидев приближающуюся к нему маску «Лорда беспорядка», чуть не вывалился из кресла от радости:

— А, господин мэр! — С момента впечатляющего появления Дага на сцене в образе оборотня прошло всего-то ничего времени, но охотник успел ещё «хорошенько врезать» (не упускать же бесплатную выпивку!). Шапка из великолепного волчьего меха съехала ему на затылок, глаза лихорадочно блестели, а губы кривились в пьяненькой улыбке.

— Какая радость! — распахнул мэру пьяные объятия Даг.

— Вы с ума сошли! — шепнул на ухо Вэй Пирс. — Вокруг же десятки любопытных ушей и глаз!

— Пусть даже это сумасшествие, — усмехнулась Скарлетт, — зато мы можем кое-что вытащить из этого медведя. Так что обнимите своего приятеля, господин мэр!

Подождав пока Дегриль расцелуется с «обожаемым господином мэром», Скарлетт язвительно заметила охотнику на его восторги:

— Какая же вам радость, если вам скоро негде будет охотиться! Зачем же лицемерить? Так уж и скажите, что точите зуб на господина мэра.

— А вы кто? — подозрительно сверкнул на неё глазом Даг.

— Не узнаёте? Ну вы совсем пьяны, Дегриль!

— А, вы, наверное, секретарша Катс из ратуши. У кого ещё такой длинный змеиный язычок! Теперь-то я вас узнал.

— Ну слава богу! Так чего вы радуетесь? Когда на месте Ланарк-Грэй-Холла и Блэкстоунского леса ничего не останется, где вы и ваши приятели по «логову» будете стрелять дичь? Вам в пору жалобу писать в министерство лесов.

— Что за чушь вы несёте, Катс! — Дегриль выкатил на них мутные глаза. — Вы что, разыгрываете меня вместе с господином мэром?! Вы бы ещё призвали меня вступить в Общество по предотвращению жестокого обращения с животными и страдать о суровой судьбе собачек, кошечек и попугайчиков. Ха, ха! Отличная шутка! Но я же деловой человек! И прежде всего умею считать деньги. Акции, которыми вы со мной рассчитались, господин бургомистр, компенсируют мне все потери. Так что у меня нет причин для недовольства. — Охотник, похохатывая, предложил: — Послушайте, Катс, раз уж вы так печётесь обо мне, то лёгко сможете заменить мне утрату основного хобби. Вы симпатичная бабёнка, а все в городе знают, что я также большой охотник до хорошеньких девушек.

Инженер настойчиво потянул Вэй за руку, показывая, что они слишком привлекают к себе внимание, а охотнику ответил:

— Леди моя секретарша.

— Так поручите меня ей! — расхохотался Даг. — Пусть денёк вместо печатной машинки поработает в кроватке с вашим главным избирателем. Тут Дегриль ухватил Пирса за рукав:

— Да и вы, господин мэр, наверняка тоже не в накладе от нашей сделки! Кстати позвольте вас поздравить, так сказать персонально! Как вас там теперь величать — Ваша светлость новый владелец Ланарк-Грэй-Холла! Или сразу милорд? Надеюсь, вы не забудете, что это именно ваш покорный слуга помог вам расчистить путь к титулу и устранить потенциальных перебежчиков. Это ведь я отправил поплавать с его пиявками эту жабу аптекаря. В одиночку без моей помощи доктор бы не справился. А мне этот трусливый, суетливый аптекарь всегда не нравился, так что там ему самое место — в корыте с его любимыми червями. А ловко вы придумали с его помощью подставить ножку не в меру любопытной американке, я бы до такого не додумался!

Скарлетт слушала откровения пьяницы, затаив дыхания, боясь выдать себя неосторожным возгласом или жестом. К счастью для неё, охотник был слишком увлечён похвальбами. — Впрочем, аптекарь и курносая американка — не такие уж сложные мишени…хе-хе…гораздо опасней был тот лётчик-лейтенант — Дегриль снял с головы волчью шапку и с какой-то зловещей ласковостью провёл широкой узловатой рукой по меху. — Это было не легко, скажу я вам. Ведь молодой джентльмен был неплохим воякой. Кстати, я ведь вам ещё не успел рассказать, что там произошло в лесу…

Мужчины долго шли по лесу. Собаки бежали чуть впереди, вынюхивая следы, а охотники шли следом, готовые к встрече со зверем или с чудовищем в человеком обличье — стволы взятых наизготовку ружей хищно поблескивали в свете луны. Затем собаки будто сбились со следа или потеряли всякую охоту идти по нему. Натасканные на поиск и убийство хищников матёрые четвероногие бойцы неожиданно повели себя совершенно нетипично. Свирепые псы будто растерялись, и уже не выглядели такими монстрами, как в начале преследования. Словно столкнулись с противником, перед которым заранее спасовали. В конце концов хвалёные волкодавы отказались работать дальше.

— Посмотри Даг, как они ведут себя, — в волнении указал старый охотник и, понаблюдав за поведением псов, предположил: — вероятно, чувствуют неладное.

— Плевать на них! — С досады Дегриль пнул одного из псов сапогом. — Скоро начнёт светать, справимся и без собак.

Но констебль и дружки «Бульдога» по охотничьему клубу, посовещавшись, решили повернуть обратно. Дегриль обругал их, назвав такими же трусливыми шавками.

Пока шла перепалка, лейтенант Роланд Болдуин не терял времени даром. Лётчику повезло — вскоре он наткнулся на утерянный след. И пусть он остался один посреди леса, азарт заглушал в нём все другие чувства. Над головой в светлеющем предрассветном небе проплывали чёрные набухшие тучи, впереди сквозь деревья желтело показавшееся над горизонтом солнце.

Внезапно впереди, шагах в двадцати за кустами будто мелькнула тень волка. Болдуин вскинул винтовку и, почти не целясь, нажал на спуск — раз и ещё раз — сразу разрядив оба ружейных ствола.

Ещё не успело затихнуть эхо от выстрелов, как справа что-то зашевелилось. Внезапно из кустов бесшумно, словно приведение, появился Дегриль. Благодаря своему мешковатому охотничьему костюму, он просто слился с местностью. Из-за этого Болдуин только что, пройдя всего в паре шагов, не заметил его. Поверх просторной шерстяной куртки охотник носил водоотталкивающую накидку с капюшоном и с прорезями вместо рукавов — кейп, сшитую таким образом, чтобы отлично защищать от непогоды и при этом обеспечивать полную свободу действий. На плащ были нашиты кусочки ткани, имитирующие листья, так своим силуэтом снайпер напоминал лешего.

Даг откинул с головы капюшон, под ним он носил мягкую кепку «deerstalker», то есть «охотник на оленей». Благодаря двум козырькам — спереди и сзади — за шиворот не сыпались сухие листья, когда охотник пробирался между деревьев; а пёстрый твид служил дополнительным камуфляжем.

Дегриль смотал тонкую леску и продемонстрировал лейтенанту подвешенную на ветке обманную мишень, по которой лётчик произвёл дуплетный выстрел. Бывший снайпер использовал уловку, к которой не раз прибегал на фронте — в дуэлях с такими же убийцами.

— Трюк с ложной головой всегда даёт отличные результаты — ухмыльнулся он. — Один раз на фронте меня вызвали в роту, где немец, которого местные прозвали Эрнестом, за три дня ухлопал шестнадцать наших вест-бланкширцев. Он стал настоящей казнью Египетской для тех парней. Фриц использовал пули «дум-дум», оставляющие малюсенькое входное отверстие, зато вырывающие на выходе из головы мишени дыру величиной в кулак. Чёрт бы побрал эти пули. Когда прибывший со мной из штаба поручик склонился к носилкам, на которых лежал очередной убитый, и приподнял угол одеяла, то быстро его опустил и страшно побледнел.

Хе-хе, поганое положение сложилось в той роте, скажу я вам. Всё это плохо отражалось на духе солдат. Мы с помощником изготовили из картона чучело человеческой головы, раскрасили её и нахлобучили для правдоподобности каску. Затем стали медленно поднимать её над краем бруствера окопа. Немец немедленно посылал пулю, которая пробивала голову насквозь. После выстрела, голова опускалась вниз так, чтобы всё выглядело, словно очередной британский олух отправился к праотцам. Мы проделывали это в разных местах траншеи. И каждый раз «Эрнест» реагировал, у него оказались слишком неповоротливые мозги. К вечеру мы определили точное направление полёта пуль и место нахождение стрелка. Зная это, изъять «Эрнста» из «обращения» уже было нетрудно.

— Зачем вам понадобилось обманывать меня? — неприязненно спросил лейтенант.

— Хотел проверить, какой из вас стрелок, дружище, — без прежней злобы, даже по-приятельски ответил Дегриль. — Вы увидели мелькнувшую голову волка и разрядили в него оба ствола. Реакция у вас отменная и нервы крепкие, и вы не трус. Но двустволка, которую вы взяли у Элиота, вам не подходит, она слишком тяжёлая для неопытного стрелка и обладает сильной отдачей. Я сразу об этом как-то не подумал, в обращении с таким ружьём требуется определённая сноровка, которая приходит лишь с опытом.

— Дегриль показал на мишень: — Сами убедитесь — здесь нет дырок, хотя с такого расстояния промазать сложно. Возьмите лучше винтовку у Мэйсона, а ему отдайте свою.

За Дегрилем появился один из его людей, который привёл с собой на поводках «забастовавших» псов (не бросать же бездельников в лесу!). После обмена оружием продолжили преследование втроём.

Примерно через сорок минут Дегриль предупредил, что надо быть на чеку, чтобы не поменяться со зверем ролями:

— Я чувствую он здесь. Он наблюдает — прошептал Дегриль, с опаской поглядывая куда-то вправо.

— Но я никого не слышу, — озадаченно прошептал лётчик, вглядываясь вдаль. У него за спиной охотник философски заметил:

— Человек может жить, заглядывая далеко вперёд, не подозревая, что смерть стоит у него за спиной. Это я к тому, что осторожнее деликатнее надо с людьми. Следует просчитывать последствия своих действий и слов…

Лётчик резко повернулся к нему и внимательно посмотрел в глаза:

— Вы мне угрожаете, Дегриль?

— Ну что вы! — осклабился пират с серьгою в ухе, и похлопал молодого человека по плечу: — Лучше пойдемте дальше, лейтенант! Втроём мы сумеем дожать тварь, остальные были бы нам только обузой, так что пусть проваливают к своим бабам!

Ещё через час был устроен короткий привал. Мэйсон в сторонке возился с собаками. Дегриль присел на бревно, вытянул ноги и заговорил очень спокойно:

— Первого человека я убил в 1915-том ещё в тренировочном лагере, это был мокрица-студент из Оксфорда. Он нелицеприятно отозвался о моём товарище, за это я ударил его, и студент попал в госпиталь. Мне грозил трибунал, но в то время британская армия на континенте несла огромные потери и меня отправили на большую бойню. Видимо начальство рассудило так: всё равно этого парня убьют там в аду через пару недель, максимум через месяц. И они почти угадали: за полгода из моего стрелкового батальона убило всех, но я уцелел. И подался в снайперы, ибо вольных охотников освобождали от всех иных солдатских обязанностей. Требовались законченные подонки, умеющие хорошо убивать со средней и дальней дистанции. Работёнка оказалась по мне! За каждого убитого «Фрица» я получал неплохие деньги… Да! Чуть не забыл сказать — театрально спохватился Дегриль. — Примерно через три месяца я получил из Англии письмо от знакомого сержанта, он написал что студент, которого я ударил, скончался в госпитале от кровоизлияния в мозг.

— Зачем вы это мне рассказываете?

— А затем, что мы оба солдаты. И хотя я и законченный мерзавец, мне всё же не доставит удовольствие то, что я должен сделать. — Дегриль перевёл глаза своего дружка. В ответ тот понимающе кивнул с ухмылочкой, подмигнул, и рявкнул своим псам: — Фас!

Клыкастые твари бросились на Болдуина. На коленях у лейтенанта лежало ружьё, он успел его поднять и даже нажал на курок, но вместо выстрела последовал лишь сухой щелчок. В следующую секунду псы налетели на него.

Дегриль слукавил, ему было любопытно наблюдать за тем, как волкодавы разрывают на куски человека. Редкое зрелище! Не часто в жизни такое увидишь. Оставив ружьё, Даг поднялся и подошёл ближе, чтобы ничего не упустить. Глядя во все глаза как обезумившие от крови упыри терзают извивающееся на земле тело, Даг сдвинул брови и сцепил мощные челюсти — так, что по скулам его ходили желваки. А вот его дружка ужасно развеселил бешеный танец жертвы, дрыгающейся в пляске смерти. Но ни Мэйсон, ни Дегриль никак не ожидали, что обречённый лётчик преподнесёт им напоследок неприятный сюрприз. Звуки ожесточённой возни, рычание, жадное поскуливание и стоны слились в один вой, и вдруг оттуда — из клубка сцепившихся тел — треснул выстрел — это лейтенант сумел вытащить из кармана револьвер.

В ногу Дегрилю словно всадили шприц с толстой иглой. С проклятием он схватился за штанину и почувствовал под рукой мокрое и тёплое. Осел на землю. И тут какая-то тень взметнулась из-за дерева и разметала волкодавов. Отвратительный хруст ломаемых позвонков и жалобный собачий визг заставили только что веселившегося Мэйсона в панике кинулся наутёк. А огромный бурого окраса волк, с ходу покончив с одним из псов, схватил зубами за бок второго и отшвырнул его от лейтенанта далеко в сторону, словно тряпку. Два уцелевших волкодава мгновенно испарились вслед за Мэйсоном.

Одержав быструю победу, волк повернулся к Дегрилю. Теперь они остались вдвоем — лицом к лицу. Даг смотрел в глаза зверю, стоя на четвереньках из-за раненой ноги. Кинжал в руке мужчины дрогнул — охотник представил кровавое месиво, которое от него останется. И отбросил нож. Волк презрительно фыркнул, затем произвёл звук, похожий на полукрик-полурычание, и в этом рыке Дегриль услышал его торжество над ним и его псами.

Зверь повернулся к лейтенанту, который лежал неподвижно с закрытыми глазами. Даг, забыв о боли, схватил нож и бросился вперёд; стал наносить подставившемуся волку быстрые расчётливые удары, погружая длинное лезвие в его тело снова и снова…

Только когда у волка остекленели глаза и он перестал дышать Даг остановился. Зато уж теперь он мог отвести душу, отыграться за пережитый позор — стал пинать тушу здоровой ногой, трепать за уши, пробовать пальцем огромные клыки…

На память об их встрече Дегриль сшил себе эту шапку…

За свой откровенный рассказ о совершённом «подвиге» Дегриль вероятно ожидал от «мэра» новой порции похвал, возможно обещания дополнительной награды, но вместо этого услышал от скрывающегося под маской Пирса:

— Вы негодяй и подлец! То, что вы совершили, ниже всяких моральных оценок. Я искренне желаю, чтобы когда-нибудь вас настигло справедливое возмездие, которого вы давно заслужили.

Дегриль удивлённо открыл рот и вытаращил глаза. По совершенно обалдевшему лицу Дага было видно, что он опешил от такой «ласки». И вдруг его крепкие и ловкие пальцы цепко с неожиданным проворством ухватили американца за плечо. Даже в стельку пьяный Дегриль сохранил молниеносность движений. Инженер попытался вырваться и отпрянуть в сторону. Но чужая рука уже вцепилась в ворот его фрака, а другая рывком сорвала с лица маску.

— Ах ты сука! Играть со мной вздумал! — В свистящем шепоте профессионального убийцы было столько чистой незамутненной ненависти, что ужас охватил Скалли.

— Бежим!

— Держите шпиона! — хрипло рявкнул за спиной Дегриль, но плывущая по коридорам музыка заглушила его крик. Скалли и Пирс выскочили на лестницу и, перепрыгивая через ступеньки, бросились вниз. Они ураганом вырвались из дома и остановились только на противоположной стороне площади.

— Ффух, — облегченно перевела дух молодая женщина. И тут же не смогла сдержать смеха при виде приятеля-американца, который где-то по пути потерял туфлю, волосы его растрепались, фрачный галстук съехал набок. Мужчина нервно курил, прислонившись к фонарному столбу, и с опаской поглядывал на покинутый ими дом. Да и у неё самой первоначальная эйфория быстро схлынула, уступив место тревожным размышлениям. Скалли совершенно не представляла, что теперь делать. Оставаться в городе или бежать? Теперь?! После того, как она фактически получила признание одного из преступников?! И надо же было так некстати выдать себя!

— Извини, Скай, что так вышло, у меня физиологическая непереносимость разной мрази — скривился, словно от оскомины, Фрэнк, будто ему и в самом деле скулы свело. — И всё же пока…

— Отличная формулировка, — пробормотала выбитая из колеи Скарлетт. — Пока что…?

— Пока лучше не дразнить диких пчёл.

«А ведь он прав — пора им убираться отсюда, и как можно скорей!» — Вэй и сама это понимала.

Между тем Фрэнк предупредил, что в их сторону от дома мэра направляются двое, поэтому лучше поторопиться.

Вдруг Вэй услышала, как её окликнули по имени, и остановилась.

— Что такое, Скай? — неприятно удивился Фрэнк.

— Это Флора Ланарк…а с ней молодой секретарь графа.

— Ну и что? Сама подумай, что им от тебя может быть нужно? Лучше не рисковать.

— Пойми, Фрэнк, — покачала головой Скарлетт, — Флора сама следующая потенциальная жертва! Просто она слишком глупа, и не понимает этого. Из-за эйфории оттого, что теперь она разъезжает на отцовском «Серебряном призраке» и владеет всем, Флора не замечает очевидного. Поэтому я не имею морального права не выслушать её!

— Мой дядя Шюрер, почему-то очень сердит на вас — смущённо сказала подошедшая к ним Флора. На руках юной графини сидела её такая же избалованная, как и она сама, собачонка, а вот секретарю было велено ожидать окончания их разговора в сторонке. Фрэнс Пирс тоже решил отойти, чтобы не мешать.

— Это дядюшка вас послал в качестве парламентёров? — усмехнулась Вэй.

Флора лишь дёрнула плечиком и опустила глаза.

— Хорошо, передайте вашему дяде, что я приношу ему свои извинения за вторжение.

Флора быстро оглянулась и, переменившись в лице, заговорила без надменности:

— Пэрси сказал, что вам теперь негде остановиться. Вы ведь ещё не собираетесь покидать наши места, миссис Вэй?

— Не знаю… — Вэй развела руками, — я ведь стала персоной нон-грата у вас.

— Тогда если хотите, и если это не будет навевать вам неприятных воспоминаний, как мне, то можете остановиться в Ланарк-Холле — по тому, как это было сказано Флорой, как бы само собой подразумевалось, что своему дядюшке нынешняя хозяйка поместья ничего об этом не скажет. — Я сама на днях уезжаю, и вероятно вернусь теперь не скоро — Флора продемонстрировала обручальное кольцо на безымянном пальце с крупным бриллиантом. — Один очень достойный молодой человек, принадлежащий к сливкам общества, сделал мне предложение! Он красив, богат, и наше свадебное путешествие мы проведём вдвоём на его яхте! Хотя мы с моей «Принцессой» совсем не умеем плавать — Флора чмокнула собачонку в носик и глуповато захихикала, а в голове Скарлетт будто пазл сложился, и она воскликнула:

— Только умоляю, леди Флора, не говорите мне, что это дядюшка устроил это знакомство! Иначе я просто отказываюсь понимать, как вы до сих пор ещё не заметили, какими алчными глазами тут поглядывают на ваши фамильные владения!

Со стороны реки и фермы дорога взбегала на пологий холм, отсюда открывался прекрасный вид на поместье. Графский дворец и окружающий его парк лежали как на ладони. Сэмюель Доу остановил свой автомобиль и долго задумчиво глядел на резиденцию человека, который в молодости отнял у него любовь и пытался его уничтожить.

И хотя с тех пор много воды утекло, хирург во всех деталях запомчнил тот роковой обед в доме губернатора, когда для него в одночасье всё рухнуло. Незадолго до этого он, зная склонность подруги проявлять о ком-то заботу, преподнёс возлюбленной двух волчат, чья мать была убита охотниками. Девушка с удовольствием нянчилась с щенками, трогательно кормила их из соски и выводила на прогулку в парк губернаторской резиденции. А он при каждом посещении осматривал питомцев, и когда один из щенков поранил папку в игривой возне с братцем, взялся лечить пострадавшего.

Старый губернатор, будто что-то чувствуя, однажды недоумённо бросил ему: «Вы подарили этих волчат моей дочери в качестве свадебного подарка?». Впрочем, в его устах это прозвучало скорее как благожелательная шутка.

И вот за тем обедом речь снова зашла и маленьком хвостатом пациенте доктора Доу. Он начал было рассказывать гостям о проводимом лечении и говорить, что вскоре щенок снова сможет нормально бегать и играть. Неожиданно присутствующий за столом граф Ланарк перебил его:

— Наш любезный доктор так трогательно перевязывают лапку несчастному зверёнышу, и при этом хладнокровно отрезает скальпелем ручку трёхлетней местной девочке. При этом наш добряк с любопытством заглядывая ей в глаза… — Тут граф будто спохватившись, сделал ироничную оговорку: — Хотя о да! Несомненно помыслы господина Доу не менее благородны. Ведь это делается во благо Науки! В интересах будущего человечества!

Дочь губернатора побледнела, её отец отложил столовые приборы и нахмурился. А граф Ланарк стал рассказывать, как случайно узнал, что присутствующий здесь господин выкупает у обременённых большими семьями бедняков «лишних» детей для своих изуверских медицинских экспериментов. А всё потому, что господин Доу фанат науки и своим ассистентам говорит, что никакие трупы не заменят ему живого подопытного.

— Думаю, что у нашего доктора далекоидущие планы — вывести особую породу сверхлюдей, расу господ — продолжал иронизировать над сжавшимся в комок врачом сэр Ланарк. — И наверняка ему удастся опередить в этом многих своих коллег, ведь в старушке-Европе нет такого раздолья для «настоящего учёного»…

Граф утопил его играючи, ради забавы. А скорее потому, что считал плебеем и мошенником, который через выгодный брак с дочкой его приятеля губернатора пытается пролезть в высшее общество. Вот и решил уничтожить выскочку.

Доу попытался было протестовать, утверждая, что всё сказанное не соответствует действительности.

— Вы желаете доказательств? — насмешливо глядя ему в глаза, осведомился Ланарк. И Доу был вынужден прикусить губу, сообразив, что если будет назначено официальное расследование, ему всерьёз не поздоровиться.

К счастью для него, приведённые графом факты не получили широкой огласки, но мечты о браке «с самой прекрасной девушкой на свете» были похоронены. Ему было решительно отказано от дома. В знак полного разрыва бывшая невеста со слугой вернула Доу волчат. В корзине также лежали все его письма и подарки. Когда Сэмюель явился на следующий день, чтобы попытаться оправдаться, слуги не пустили его даже за порог.

Но на этом всё для него не закончилось. Доу с позором изгнали со службы, приписав ему мелкие злоупотребления, на которые при других обстоятельствах начальство просто не обратило бы внимания.

Возвращаться в Англию смысла не имело, ибо репутация его была загублена, и претендовать на место врача он не мог. И Доу отправился путешествовать по Востоку. В Ливии ему посчастливилось занять место придворного врача у престарелого короля Идриса. Отягощённый многочисленным гаремом наложниц и поэтому озабоченный сохранением мужской силы, монарх очень рассчитывал на молодого врача, гарантировавшего царственному клиенту нужный результат. Но через несколько лет относительного благополучия, в столице государства случился переворот и Доу снова пришлось скитаться. Чёрная полоса затягивалась, и поневоле пришлось возвращаться на родину. Дома ему пришлось хлебнуть горя! Кем только Сэмюель не работал в те годы! Постепенно опускаясь всё ниже и ниже на самое социальное дно.

Шесть лет он не мог устроиться по специальности. За этот срок по английским законам он утратил право заниматься медициной, и был исключён из реестра практикующих британских врачей. И вот тогда, в приступе отчаяния, он и поклялся отомстить…

Но прежде требовалось снова встать на ноги. Чтобы не закончить жизнь бездомным под мостом, пришлось навсегда расстаться с мечтами о блестящей карьере, и заняться презренным и очень опасным промыслом подпольного хирурга.

Постепенно Фортуна снова стала поворачиваться к изгою лицом. Полученные сомнительным с точки зрения морали и этики знания, со временем принесли ему богатство и власть. Благодаря своему удивительному искусству возвращать состоятельным пациентам утраченную с годами красоту и молодость, он обзавёлся влиятельными знакомыми. И как только появилась возможность вернуть сэру Уильяму должок, Доу не преминул это сделать.

Узнав через своих шпионов про месячного малыша, тайно приобретённого бродячими компрачикосами у слуги графа, Доу поспешил перекупить младенца, чтобы вырастить его волчонком. Тут очень кстати пришлась старая легенда о «Проклятии рода Лонарков» — волке-оборотне.

Применив всё своё искусство для изменения облика ребёнка, Доу передал «человеческого зверёныша» за символическую плату на воспитание знакомому циркачу. Вместе с двумя волчатами, которых специально заказал у профессиональных ловцов животных. Доу уже примерно представлял, как в будущем использует тайного сына своего врага. А пока взял с владельца цирка слово, что итальянец Томазо Апполони вырастит мальчишку именно Волком.

По мере взросления юноши, ему потребовалось ещё несколько пластических операций, чтобы его звериный облик достиг совершенства. Однако Доу был заинтересован, чтобы до поры его участие в судьбе парня, которому предстояло стать орудием мести, оставалось для него тайной. Поэтому каждый раз мальчишку вначале опаивали наркотиком, и доставляли к нему в клинику уже в бессознательном состоянии. Потом хозяин цирка как-то объяснял очнувшемуся Ричарду причину свежих операционных швов на его теле…

Однако план мести никогда бы не удалось реализовать, если бы Доу не повезло заполучить важного союзника в ближайшем окружении графа Уильяма Ланарка…

Но все усилия и деньги были потрачены не зря, ибо его торжество оказалось полным! Когда этого, некогда такого надменного аристократа везли в сумасшедший дом, Доу остановил фургон и за щедрое вознаграждение договорился с конвойными полицейскими, чтобы они позволили ему через зарешеченное оконце полюбоваться на униженного врага. Более справедливого и одновременно ужасного возмездия нельзя было желать! Скрученным по рукам и ногам смирительной рубашкой, в позорном наморднике, с безумными глазами и всклокоченной гривой — таким, — уже не человеком, а запертым в клетку зверем, — предстал перед ним некогда гордый граф Ланарк! Доу был почти удовлетворён. Но именно почти, потому что поклялся себе уничтожить на корню не только графа, но и весь его род! Нет, пока ещё он не получил всего, чего желал…

Сидящая рядом с хирургом Пандора, преданно положила свою аккуратную головку на мужские колени, а он нежно гладил её по мягким волосам. Бог не дал Сэмюелю Доу своих детей. Это было его расплатой за содеянное. Быть может нежность, которую уже немолодой мужчина испытывал к этой необычной женщине, объяснялась угрызениями совести из-за замученных им на операционном столе детей.

Благодаря его удивительному искусству — регулярным пластическим операциям, а также останавливающим рост гормональным инъекциям и особой диете, Пандора сохранилась вечной девочкой, и стала его утешением на старости лет, единственной, кого он любил в этом мире. Подобно восковому манекену Доу вылепил из неё совершенство. И трогательно заботится о своей «куколке», баловал её на каждом шагу. Потакая прихотям вечного миловидного ребёнка, подсознательно Доу словно замаливал свои грехи и успокаивал совесть. И всё же он не мог бы назвать себя счастливым человеком. И виноваты в этом Ланарки. Если бы граф в своё время не отнял у него невесту, всё могло бы сложиться для него иначе…

Доу вышел из машины, взял Пандору на руки и ласково сказал:

— Тебе нравиться этот дворец, моя принцесса? Здесь будет наш новый дом, после того как я очищу его от крыс, которые там поселились.

— А что ты сделаешь с мерзкими грызунами, папа? Они не покусают тебя?

— Не волнуйся девочка, их крысиного короля я уже посадил в клетку и отправил в специальную тюрьму, а остальных вероятно придется…утопить в реке!

— Ой, как интересно! Прямо как в сказке про Нильса-крысолова! — радостно захлопала в ладоши Пандора. — А специальная дудочка у тебя есть, папа?

— Конечно, моя милашка! Но это необычная сказка, поэтому роль дудочки в ней выполняет особый человек. Он почти такой же как и ты. Только не такой красивый, а наоборот… В наказание за грех, совершённый его отцом, Бог с рождения заключил мальчишку в волчью шкуру. Вот он и служит мне, мечтая, чтобы я освободил чудовище от наложенного на него проклятия.

Было хрустальное утро, пожухлая трава, деревья, парковые скульптуры — посеребрило инеем, в пронзительной синеве неба продолжали сверкать звёзды.

Проснувшись и наспех позавтракав, Скарлетт не стала задерживаться под крышей замка. Оставшийся без хозяев графский дом быстро приходил в упадок, и находиться в нём было неуютно: из-за того, что печи топились лишь в немногих жилых помещениях, было холодно, по коридорам гуляли сквозняки, двери неожиданно хлопали, а ветер так завывал на чердаках, что становилось жутко. Старое здание стремительно ветшало без надзора и нуждалось в ремонте. Драгоценный бархат, которым были обтянуты стены, тронуло плесенью. Она же змеилась по живописной настенной росписи. Приходили в негодность драгоценные полотна. Видеть всё это было грустно.

Едва выйдя из дворца, Скарлетт заметила неподалёку старичка-садовника. В аккуратном комбинезоне и кепочке, ещё крепкий живчик толкал в её сторону тележку с инвентарем. Скарлетт остановилась, чтобы поболтать с ним. Из прежней прислуги садовник один из немногих продолжал хранить верность, если и не хозяевам, то, во всяком случае, самой усадьбе.

Старичок соскучился по хорошему собеседнику, облокотившись на черенок лопаты, он с негодованием стал говорить, каким преступлением будет уничтожение векового парка, ведь здесь есть деревья, которые «видели» знаменитую «королёву-девственницу» и самого Кромвеля.

— Едва сэра Уильяма забрали в больницу, этот приблудный пёс Шюрер распорядился снести межевые знаки на границах графских владений с тем, чтобы на землях «сумасшедшего маньяка и убийцы и богохульника» начать строительство фарфоровой фабрики или чего-то там другого. Только всё это для отвода глаз — считал садовник.

— Почему вы так думаете?

— Шюрер лишь пешка у этих американских дельцов. Я никогда не считал его настоящим Ланарком. Истинный аристократ будет скорее сам стричь газон и чинить крышу своего родового гнезда, нежели продаст родовые земли. Настоящий аристократ презирает деньги. Это буржуазная ценность, для них деньги не играют никакой роли. Для истинных аристократов главной ценностью является честь. А для Шюрера и его шайки честь — пустой звук, для них то важнее всего чистоган. Поэтому они и продались заокеанским нуворишам.

Садовник был уверен, что под видом фарфоровой фабрики американцы намерены полуподпольно производить тут «шотландский» виски и ром для контрабандной переправки его в США.

— Отсюда хороший путь к побережью, — объяснял Вэй дед, — оттуда шхуны, заполненные «под завязку» контрабандным спиртным, возьмут курс на Штаты, где благодаря «сухому закону» цена одной бутылки взлетит в шесть-семь раз! Это же золотое дно!

— Откуда вы всё это знаете? — изумилась Вэй. Но дед лишь загадочно улыбнулся в усы.

Тут краем глаза Скарлетт заметила как будто в окне на втором этаже мелькнула чья-то тень, словно кто-то тайно наблюдал за ними и испуганно отпрянул в глубину комнаты. Вэй сразу стало не по себе. Это не укрылось от её собеседника.

— Вы что-то увидели, мисс? — спросил седой джентльмен.

— Чьи эти окна? — указала взглядом Скарлетт.

— Эти? Кабинет графа, но там никого быть не может, потому что после отъезда хозяина дверь заперли на ключ.

Скарлетт вспомнились вооружённые ружьями дозорные на холмах и перекрёстках дорог, которых она видела по пути в имение. Они словно высматривали кого-то…

В это утро лесная армия внезапно пришла в движение! Войско строителей и лесорубов, долго таившееся от чужих глаз, взревело моторами тракторов, застучало топорами, заскрежетало пилами. Наступление началось! Приход сумерек не остановил железного вала, безжалостно прокладывающего себе путь сквозь чащу.

Где-то за спиной у Ричарда то и дело с треском и грохотом валились вековые деревья. Из-за нарастающего шума он не слышал хруста замерзшей листвы под ногами. Неделя такой работы и от Блэкстоунского леса и всех его обитателей останется лишь воспоминание…

Но неожиданно всё смолкло — скорее всего лишь на несколько ночных часов, и с рассветом молох продолжит пожирать тут всё живое. Но сейчас вокруг Ричарда сомкнулась тишина. Ни шороха, ни птичьего крика. Покинутый своими обитателями лес создавал тягостное ощущение кладбища. Атмосфера обречённости, рока и беды буквально давила. Вдобавок небо было так плотно затянуто облаками, что требовалось по-настоящему звериное зрение, чтобы отыскать дорогу среди густых зарослей.

Ричард выбрался на шоссе и зашагал дальше. Продолговатый силуэт автомобиля появился из-за поворота внезапно. Хирург ждал его возле машины и пошёл навстречу.

— Наконец-то! — поприветствовал он Ричарда ещё издали. — Садись скорее, у нас мало времени! — тут он спохватился: — Да, а где твои волки?

— В надежном месте, — сдержанно ответил Ричард.

— Это хорошо — похвалил Доу. — Сам видишь, что творят мерзавцы! Совсем распоясались! Ведь это твой лес!

— Зачем вы меня вызвали, господин Доу? — Ричард давно хотел дать понять этому человеку, что больше не желает иметь с ним никаких дел. Но Доу не хотел ничего понимать:

— Обсудим это в машине по дороге — продолжал торопить он. — Говорю же тебе: у нас мало времени!

Волк отрицательно покачал головой:

— Если вам нечего мне сказать, то я пойду. В городе у меня осталось дело…

— Подожди! Куда же ты? Тебе бы следовало посоветоваться со мной.

— Я не ваша собственность.

— Послушай, мальчик, разве всё, что с тобой тут происходило в последнее время, ничему тебя не научило?

— Почему же? Я понял, что верить нельзя никому. Почти никому…С вами же во всяком случае я никуда не поеду.

— Ну не будь же таким упёртым! — продолжал ласково увещевать хирург. — Слушайся во всём меня! И эту партию ещё не поздно спасти. Но для этого мы больше не станем размениваться на пешки, а ударим по королю! Наша следующая цель — мэр. Уберём его, и вся их машина остановится — Доу стал говорить, что вечером после работы мэр любит пройтись пешком от магистрата до дома. И что этим обстоятельством грех не воспользоваться:

— У этого с виду здоровяка дряблое больное сердце, и вряд ли оно выдержит близкого знакомства с «оборотнем». Всё будет выглядеть, как обычная смерть от инфаркта… Надо лишь повторить то, что ты уже так славно проделал с его подручными. Они все тут заражены суеверным страхом перед зверем из легенды, стоит мэру тебя увидеть, как он сразу забудет, что на дворе просвещённый двадцатый век, и что мифологические чудовища в обычной жизни не встречаются.

Доу был уверен в успехе и ждал, что его оценят по достоинству:

— Надеюсь, теперь то ты понимаешь, какой у тебя ценный союзник? Ведь я предлагаю тебе реальный план, как обезглавить их шайку. Не будет мэра, и весь их заговор тут же рассыплется! Так что поехали! Я отвезу тебя в город и высажу на соседней улице, а после заберу.

— Нет.

— Но почему?! Разве что-то изменилось?

— Это долго объяснять. Просто считайте, что мне больше ничего не нужно.

— Зато это нужно мне! — рассердился Доу, он явно начинал терять терпение. — В конце концов я создал тебя не просто так… А ты вместо того, чтобы отблагодарить меня, проявляешь глупое упрямство.

— Хорошо, я благодарю вас.

— Вот и молодец, а теперь поехали.

— Вы не поняли. Я благодарен вам за то, что вы, наконец, перестали лгать и играть, и прямо сказали, что вам от меня нужно. Но запомните хорошенько — я не убийца и не ваш раб.

— Ошибаешься, мальчик! — голос Доу сделался вкрадчивым. — Ты будешь делать то, что я тебе скажу, или… тебя повесят… Так что выбирай — стать графом с моей помощью, получить богатое наследство и жить в роскоши и почёте. Или…

— Прощайте!

— Ну как знаешь — Доу повернулся и в крайнем раздражении направился к своей машине. Хлопнула дверца, заработал мотор, но автомобиль отчего-то не уезжал. Проходя мимо, Ричард невольно бросил взгляд в его сторону: медальный профиль сидящего за рулём хирурга был подсвечен от приборной доски голубоватым сиянием и напоминал восковой бюст.

Через несколько секунд Доу властно окликнул молодого человека по имени. Ричард оглянулся. Доу провёл у себя по щеке пальцем — лицо его пересекал наискосок длинный тонкий рубец:

— Твоя сестра оставила его мне на память — конским хлыстом. Хочешь знать за что?

В это время автомобиль плавно тронулся с места и обогнал Ричарда, так что ему пришлось догонять и жадно ловить каждое слово хирурга.

— Я прямо сказал ей, что всё видел, и меня ей не обмануть — рассказывал Доу через щёлку в приспущенном боковом стекле. — Видя твоё наивное желание обрести семью, эта порочная особа решила использовать тебя, мальчик, в борьбе за наследство. И потому пришла в ярость оттого, что я разгадал её замыслы…

— И тогда вы убили её! — ахнул Ричард. Он будто снова держал на руках умирающую сестру и в бессильной ярости провожал глазами мелькающую за деревьями спину убийцы. Наконец-то он увидел его в лицо!

Волк бросился к машине, рванул на себя ручку, но дверь не поддалась, разбить толстое стекло тоже не удалось. Ощущение собственной неуязвимости придавало хирургу отваги:

— Ты ошибаешься, мальчик, — усмехнулся он, — это сделал не я, а ты! Поверь, если дело дойдёт до полиции, доказать твою вину будет проще простого. Достаточно сравнить убийство девушки с тем случаем на кладбище. Почерк слишком яркий для заурядного убийцы. А кстати, где твоя стальная лапа, которой ты сорвал лицо у несчастного старика? Сейчас бы она тебе пригодилась, не так ли? Впрочем, прибереги лучше свою ярость для мэра. И запомни, мальчик: ты у меня в руках! Стоит мне пальцем пошевелить и тебя ожидает виселица. Но если одумаешься, пожалуй, я ещё смогу простить тебя.

Доу надавил на педаль акселератора, и машина, резко рванув, быстро скрылась за поворотом.

В роковой для себя день Анна не мучилась тяжёлым предчувствием. Напротив, старшая дочь графа Ланарка была счастлива. Она только что рассталась с обретённым братом, и подошла к своей лошади.

Внезапно девушка увидела человека с неприятным колючим взглядом:

— Кто вы? — напряглась Анна.

— Моё имя ничего вам не скажет, — ответил тип. — Важно то, что ваш отец находиться в таком состоянии, что очень скоро вам потребуется серьёзный союзник в борьбе за наследство, а может и за жизнь.

— Вы обратились не по адресу, меня не слишком волнует этот вопрос — пожала плечами Анна, готовясь сесть в седло.

— Бросьте! Деньги интересуют всех. А ваш нашедшийся братец может стать козырем в предстоящей битве. Это ведь с ним вы только что разговаривали? Весьма, весьма великодушно, можно сказать мелодраматично, прям сюжет для дамского романа!

— Не понимаю, о чём вы? — Анну неприятно зацепил насмешливый тон незнакомца.

— Вы говорили с ним как с человеком? — пояснял незнакомец, и вдруг сделался очень серьёзен: — Правильно. Его нужно приручить, тогда он станет послушным инструментом в ваших руках. Но по сути он животное. Полезное животное. Волк может стать тем козырным тузом, которым вы сможете отбиться от притязания так называемых «родственников» и сохранить имение за семьёй.

— Он мой брат. Я счастлива, что у меня появился брат. И буду любить его даже таким. Уверена, что сёстры и родители в конце концов тоже примут Ричарда.

— Не думаю. Вашему отцу вряд ли доставит удовольствие иметь такого сына. Что же касается сестёр… А впрочем, ваше великодушие к несчастному молодому человеку не может не восхищать меня. В конце концов, в наших общих интересах позволить парню стать законным наследником вашего отца.

Незнакомый господин пустился в рассуждения, что подобно тому, как парфюмеры издревле научились превращать вонь в изысканный аромат, большой художник даже такую безобразную внешность сможет со временем облагородить.

— Я предлагаю вам заключить союз, леди Анна. И поверьте, вам не сыскать более верного и ценного союзника, я стану вам помогать и подсказывать…

— А по какому праву вы вообще лезете в дела нашей семьи?! — не теряя чувства собственного достоинства, возмутилась девушка. — Возомнили себя «делателем королей»? Мой отец сам примет решение, завтра я представлю ему Ричарда.

— Ваш отец… — скорбно повторил за ней незнакомец. — Он дурной человек. И вы это знаете лучше меня.

От изумления Анна даже растерянно улыбнулась:

— Послушайте, любезный, вам самому-то не кажется собственное поведение абсурдным? Откуда вы вообще можете знать о том, что твориться за закрытыми дверями Ланарк-Грэй-Холла?

Мужчина потупил взгляд, складки скорби возле его губ стали резче:

— Когда-то давно мы с вашим отцом служили вместе, он втоптал меня в грязь, разрушил мою жизнь, отнял невесту… Граф совершил ещё массу чёрных дел, о которых я предпочёл бы забыть. Но дело не только во мне… — незнакомец устремил на Анну пронизывающий взгляд. — Он всегда был жесток с вами. Вспомните, как он мучил вас и сестёр, когда вы были ещё девочками, как страдала ваша мать. А будет только хуже: неизлечимая душевная болезнь — расплата за совершенные им дурные поступки — ещё при жизни полностью изменит его, сделает тем, кого можно только бояться и ненавидеть. И ваш отец ни за что не позволит вам выйти замуж за этого молодого военного…

Граф вот-вот сорвётся в бездну безумия — демоны уже не отпустят его. Но самое страшное, что он и всех вас — своих близких — попытается утащить за собой в ад.

Девушка молчала, незнакомец воспринял это как хороший знак и заговорил с большей страстью:

— Подумайте хорошо, леди Анна! Стоит ли приносить себя в жертву такому отцу? Не лучше ли ускорить развязку и освободиться? Вы молоды, красивы, у вас должна быть любовь, деньги, свобода.

— Ах вот как! Теперь то я, наконец, поняла вас до конца, — рыжеволосая амазонка гордо вскинула изящную головку и, не повышая голоса, презрительно выпалила: — Вы негодяй! Подите вон! Пока я не позвала слуг.

Не один мускул не дрогнул на лице мужчины, но взгляд его мефистофельских глаз сверкнул огнём:

— Хорошо — сказал он и поднял с земли брошенную Ричардом «волчью» лапу. — Если вы откажитесь… кстати, настоятельно не советую вам этого — хирург неторопливо натянул перчатку себе на руку и продемонстрировал выпущенные стальные когти. — Так вот, если мы не договоримся… то мне придется натравить оборотня на всех вас, как бешенного пса!

Едва Доу это произнёс, как плеть обожгла его лицо, в ответ несговорчивая гордячка получила стальной пятерней по горлу…

После разговора с садовником Скарлетт вернулась в дом и поднялась по лестнице на второй этаж; пока шла по длинному коридору, чуткий слух улавливал какие-то скрипы, вздохи, свист ветра в каминных трубах — к «кряхтению» старого дома пора уж было привыкнуть. Другое дело графский кабинет — там явно кто-то был…

Вэй осторожно приоткрыла дверь и увидела сгорбленную спину какого-то человека. Вор! — это было первое, что пришло ей в голову. Домушник копался в ящиках стола. Но уже через мгновение Скарлетт поняла, что ошиблась.

— Ваша светлость?! — удивлённо узнала она мужчину.

Граф испуганно обернулся и умоляюще поднёс палец к губам:

— Я в бегах, миссис Вэй. Не выдавайте меня! — попросил он тихо и смиренно. «Старого льва» было не узнать! В глаза Скалли прежде всего бросилось то, что хозяин замка, похоже, не мылся со времени их последней встречи. Его руки были грязными, а ногти напоминали когти. На графе был замызганный плащ с чужого плеча в самодельных заплатах, из-под которого выглядывали пижамные брюки. На ногах — какие-то стоптанные штиблеты. Настоящий бродяга!

— Вы что сбежали из лечебницы? — шёпотом спросила Скалли.

— Со мной ужасно там обращались — голос графа был севший и жалостливый. С момента заключения в больницу с ним произошла разительная перемена: прежде крепко сложенный, и ещё сохранявший немало энергии и жизненной силы, граф похудел, осунулся, пожелтел, глаза стали совсем потухшими, моментами — мёртвыми. Он стал тенью себя прежнего. Речь его была тягуче замедленной:

— Мне надо забрать кое-какие вещи. Я прячусь в лесной хижине Клэр, а там ужасно холодно… Впрочем, это всё же это лучше, чем та тюрьма, громко именуемая «больницей». Умоляю вас, не выдавайте меня!

Вэй с первой секунды была настороже: где-то внутри неё постоянно звучал предостерегающий голос. И всё же она кивнула, но спросила:

— Разве вы храните тёплые вещи в ящиках стола?

Граф лишь покачал головой и вздохнул. Одновременно он щёлкнул секретным замком и вытащил из нижнего ящика блестящий пистолет, сунул его в карман плаща.

— Боже! Зачем он вам?! — снова заволновалась Вэй.

— Не бойтесь меня, — кротко ответил ей граф, — я ещё некоторое время буду под действием лекарств — меня под самое горло накачали всякими успокоительными. А пистолет, это так, на всякий случай.

Сэр Уильям устало опустился в кресло за письменным столом и блаженно улыбнулся: — Спасибо, что не подняли шум. А сейчас, может быть вы принесёте мне что-нибудь с кухни, — попросил он почти застенчиво, — я не ел почти два дня. Только умоляю, не говорите никому обо мне!

Это выглядело странным, что человек, проведший целые годы своей жизни на охоте на разного рода зверя, прошедший войну, где ему удалось выйти победителем из многих схваток с германскими снайперами, чья ловкость и коварство вошли в пословицу, позволил так просто выследить себя. Ричард «сел» Дегрилю «на хвост», когда сильно выпивший стрелок вывалился на пьяных ногах из пивной, именуемой тут «охотничьим логовом». На нём была меховая шапка, сшитая из шкуры Тита. По телу Ричарда пробежала дрожь. До сих пор он никогда не выходил на охоту на человека с твёрдым намерением убить. Но вид этой шапки… одним словом Ричарда охватило такая ярость, что он готов был немедленно наброситься на врага. Ричард в бешенстве оглянулся, но вынужден был взять себя в руки. Поблизости находились ещё люди, которые тут не при чём, ведь это касается только их двоих и больше никого.

Ричард проводил убийцу до его дома. Поразительно, но шестое чувство опытного охотника сегодня не подсказывало ему ничего! За весь путь Дегриль ни разу не оглянулся. Он даже забыл запереть за собой входную дверь. И снова у Ричарда возникло сильное желание немедленно ворваться в дом следом и решить всё разом. Но он заставил себя выждать немного, чтобы убедиться, что поблизости нет чужих глаз, и лишь тогда быстро пересёк улицу и взбежал по ступенькам крыльца. Снова оглянулся и тихонько толкнул дверь, которая растворилась совершенно бесшумно. Волк сделал шаг в темноту коридора и вдруг услышал тихий одобрительный шёпот:

— Молодец, что зашёл.

Мощный удар чем-то тугим и холодным в лицо отключил его…

На какое-то время Ланарк-Холл стал напоминать переполненный отель на каком-нибудь курорте. Все эти полицейские, журналисты, медики, специально приглашённые понятые, а ещё люди непонятного назначения ещё долго неприкаянно мотались по огромному дому после того как тело графа увезли в морг. Словно туристы они глазели на старинные картины и статуи, болтали друг с другом, расположившись на роскошных диванах, резались в биллиард. Выдворить эту публику было некому.

Скарлетт допросили всего один раз и оставили в покое. Она заперлась у себя в комнате и продолжала писать статью для знакомого редактора крупной лондонской газеты. После того как статья будет опубликована, у здешнего мэра и его приспешников точно начнутся крупные неприятности.

Ближе к вечеру шум голосов, наконец, затих, и Вэй смогла переместиться в так называемую зимнюю гостиную — самое тёплое помещение в доме с несколькими очагами, дополнительно утеплённое большими гобеленами из шерсти и отделанное деревянными панелями.

Вошёл старичок садовник.

— Пришёл священник, преподобный Джонс — сообщил он так тихо, чтобы его никто не смог услышать в соседних комнатах. — Он сказал, что ему необходимо срочно переговорить с вами без свидетелей.

— Где он?

— Ждёт в саду.

Скарлетт торопливо шла по аллее. Она бы предпочла не удаляться так далеко от дома в быстро сгущающихся сумерках, но как откажешься от приглашения, ведь священник велел передать, что у него есть нечто очень важное, что сказать ей. Остаётся надеяться, что назад в темноте ей не придется возвращаться одной. По обе стороны дорожки тянулся густой кустарник.

Вэй свернула к пруду, где назначена встреча. Вот и павильон с горгульями, здесь они когда-то прогуливались с Арчи.

Скарлетт остановилась и поёжилась от зловещего открытия. В тени павильона, у самой его стены, она увидела яму. Она явно выкопана недавно. В горку выброшенной земли воткнуты две лопаты, рядом лежит кирка, с помощью которой долбили замёрзшую землю.

«Лишь серьёзная необходимость могла заставить кого-то приложить столько усилий, — подумала Скалли и содрогнулась: — А ведь это слишком похоже на приготовленный кому-то последний приют, размер могилы примерно соответствует моему росту».

Вэй стала опасливо озираться. Пока она металась, совсем стемнело, из-за угла павильона появились два тёмных силуэта. Широкие лучи фонарей ослепили американку, и всё же она смогла узнать одного из мужчин:

— Господин Шюрер?! А где преподобный доктор Джонс?

— Вы сами во всём виноваты, миссис Вэй — с сожалением одышливо произнёс мэр, и раздражённо приказал: — Констебль, исполняйте свой долг!

Полицейский решительно сорвался с места, засопел, застучал сапогами, заскрипел на ходу кожей кобуры. У Скарлетт всё онемело, словно стоишь на эшафоте и ждёшь когда палач сделает своё дело. Сейчас её убьют и сбросят в яму.

— Не спешите, господа! — голос принадлежал Фрэнку Пирсу. Инженер внезапно появился за спиной Вэй. Скарлет бросилась к нему, ища защиты:

— Боже, Фрэнк! Они заманили меня сюда, чтобы убить.

— Я знаю, — очень спокойно отреагировал Пирс. — Они просто делают то, что им велено, не так ли господа?

В ушах стоял непрерывный звон, боль ото лба распространялась к затылку, всё тело ломило, особенно грудь. Ричард попытался открыть один глаз, но он оказался залит кровью. Тогда он открыл второй и увидел то, что его ударило. Полицейская дубинка, с плавно утолщающимся к концу резиновым стволом. Стоящий над ним охотник держал её в правой руке и слегка похлопывал массивным навершием по левой ладони.

— Очнулся, наконец! — обрадовался он. — А я думал ты покрепче будешь.

Ричард зарычал и дёрнулся, пытаясь встать, но крепкая верёвка не позволила даже шелохнуться: он был плотно притянут спиной к толстому столбу, руки связаны позади.

— Такой крупный зверь мне ещё не попадался — Дегриль был очень доволен собой. — Что же мне с тобой делать? Может, продать мэру, он хорошо заплатит. Или у тебя ко мне есть другое предложение? — Охотник усмехнулся и снял с головы шапку. — Ты ведь пришёл за этим? Назови свою цену, может сторгуемся.

— Сукин…, - начал Ричард.

— …сын, — закончил охотник за него. — Да, да я знаю. Я редкая сволочь. Меня забавляют отвратительные вещи. Твой собрат был ещё жив, когда я начал снимать с него шкуру. Он оказался очень, очень крепким, гораздо крепче тебя. Я пробил ножом ему печень и сердце, но его глаза были открыты и блестели.

Ричард снова дёрнулся:

— Ты покойник!

— Дегриль усмехнулся и надел шапку обратно, затем улыбнулся пленнику с каким-то сожалением.

— Значит, не сторгуемся. Но прежде чем я продам тебя мэру, немного повеселимся.

Дегриль размахнулся и ударил Волка дубинкой по животу. У Ричарда искры полетели из глаз, всё вокруг потемнело. Охотник избивал его минут десять — размеренно, деловито, он отыскивал на теле пленника самые болезненные места и метил туда…

Немного утомившись, Дегриль взял паузу.

Избитый им Ричард повис на ремнях, свесив голову себе на грудь. Он чувствовал, что внутри него образовалась каша из крови. Вдруг ему показалось, что в глубине комнаты кто-то есть. Ричард поднял глаза и сердце его учащённо забилось.

— Я же запретил…за мной… — пролепетал он разбитыми губами.

— Что ты там бормочешь? — Дегриль нагнулся к пленнику, однако почувствовал на себе жесткий, гипнотизирующий взгляд хищника и быстро обернулся. Из темноты коридора на него смотрели зеленовато-желтые глаза. Появление хищника оказалось столь внезапным и неожиданным, что опытный охотник буквально оцепенел. Он не мог ни крикнуть, ни двинуться с места. Даг не верил своим глазам. Ни один волк не посмеет проникнуть в жилище своего вечного врага человека! Но нет, это не собака. Даг хорошо разглядел очертания крупного лесного волка. Послышалось грозное рычание и из тени на свет появилась огромная морда волка. Всё произошло в считанные секунды. Дегриль попытался схватить ружьё, и зверь бросился на него…

Скарлетт была просто раздавлена происходящим! Фрэнк Пирс, небрежно помахивая своей тросточкой, рассказывал какая она дура, потому что не смогла разглядеть в нём закулисного организатора всей афёры. Владелец крупной компании, — именно он тут всем заправлял. Мэр давно находился в руках американских банкиров, а значит в его руках. И Пирс не стеснялся говорить, что рулит здешним мэром как марионеткой.

— Мистер Шюрер должен мне столько денег, что если я прикажу, он собственноручно выкопает ещё десять таких ям. У меня грандиозные планы, я привык действовать с размахом, а ты стала помехой в моих делах.

Вэй действительно не узнавала Пирса, перед ней будто был другой человек, который одновременно видел в ней врага и восхищался ею:

— Вначале твоя игра в детектива меня даже забавляла, я не воспринимал тебя всерьёз. Беспокойство этих господ насчёт тебя, Скай, казалось мне преувеличенным. Но потом я убедился, что ты в самом деле опасна. Ты заставила меня уважать тебя. Признаться меня даже гордость взяла, что ты тоже американка. Но эмоции не должны мешать интересам бизнеса. И всё же жаль, что так получилось…

— Такой романтик как ты Фрэнки, не станет убивать женщину.

— Верно. Поэтому мы решили поручить грязную работу профессионалу. Констебль будет делать то, что ему скажет мэр, а мэру приказываю я.

Получался замкнутый круг и от ощущения, что смертельное кольцо вокруг неё замкнулось мурашки побежали по телу Вэй. Она видела циничного, непробиваемого дельца, который ни перед чем не остановится.

— Вначале я не планировал присутствовать при этом, — кивнул Пирс на яму, — но потом решил, что инвестиции требуют контроля. Ставка слишком высока. Я должен быть уверен, что ты не сможешь помешать строительству.

— Должна тебя огорчить, Фрэнки, у тебя в любом случае ничего не получится, я отослала мужу черновик статьи — столь неожиданное заявление само сорвалось с губ Скарлетт. Она сама от себя такого не ожидала и опешила. Но мэр и констебль переглянулись. И только Пирс ей не поверил:

— Не пытайся меня обмануть, Скай, — он осуждающе покачал головой и скрестил руки на груди, — за тобой всё время следили. Это блеф. На почте у нас свои люди.

Однако Вэй видела, что констебль внимательно слушает её, и потому решила играть до конца:

— Может я и наивная дура, но кое-что всё же смыслю в конспирации. Ты же сам говоришь, что зауважал меня. Я передала статью с одним из полицейских. Невысокий такой, с залысинами. Констебль подтвердит, что весь день здесь в доме ошивалось много его коллег. Один из них оказался столь любезен, что согласился взять в Лондон моё послание. Для всех вас это бомба. Вам не удастся спрятать концы в воду. Моё исчезновение ничего уже не решит.

Пирс огляделся, взгляд его остановился на старинном павильоне:

— Эту рухлядь я снесу. А тут… — наконечник тросточки в его руке указала на чёрный провал могилы, — завтра же распоряжусь всё забетонировать, устроим площадку для стоянки грузовиков. А теперь констебль убейте эту женщину!

Скарлетт увидела, что полицейский поднял руку с револьвером и целится ей прямо в голову. Вэй закрыла глаза и стала торопливо шептать слова молитвы. Грохнул выстрел. Но ни удара, ни боли она не почувствовала. Зато рядом охнул и удивлённо вскрикнул Пирс:

— Вы кретин, Север! — Инженер схватился за правое плечо. — Вы попали в меня, а не в неё! Убейте же, наконец, эту тварь! Или я сам!

Скарлетт повернулась к Пирсу и выхватила из его ослабевших пальцев рукоять трости. Поворот, щелчок, и в руке у Вэй осталось длинное тонкое лезвие стилета, которое она наполовину всадила в живот Пирса. Луч фонаря осветил вытянувшееся от изумления лицо инженера. Его ужасный, глубоко страдальческий взгляд, который он бросил на Вэй, расставаясь с жизнью и конвульсивно хватаясь окровавленными руками за тонкое лезвие, долго потом чудился ей и не давал по ночам покоя. — Что вы наделали… — пролепетал он, перед тем как рухнуть — сперва на колени, а потом перевалиться на бок…

К Вэй подошёл полицейский с дымящимся револьвером в руке, и с интересом оглядел скрючившееся у её ног тело:

— Надеюсь, миссис Вэй, вы подтвердите на суде, что я защищал вас, когда этот мерзавец хотел вас убить? Я нарочно притворился сторонником негодяя Шюрера, чтобы в решающий момент сорвать их преступный замысел.

— А где мэр? — спохватилась Скарлетт.

— Наверное наложил в штаны со страху, — хохотнул полицейский. — Слышите, как стучит башмаками по лесу? Словно копытами громыхает… хе, хе… «розовый носорог»! Но не волнуйтесь, я немедленно отправлюсь за ним в погоню, и если понадобиться стащу «Фарфорового графа» с ватерклозета.

До того как прибудут коллеги-полицейские из Лондона, посажу негодяя под замок. Думаю, скоро наш мошенник примерит вместо мантии пэра Англии, о которой он так мечтал, полосатую тюремную робу. И поделом ему!

На улицу Ричард вышел с шапкой Дегриля в руках. Вслед за ним из дверей появился старый Шах. В тусклом свете луны его большеголовая тень, серым дымчатым призраком скользящая по улице, являла собой жутковатое зрелище. Огромный, нескладный в своей худобе, с окровавленной мордой, он был ужасен и величественен одновременно.

Волки беспрепятственно покинули город и оказались в полях. Шах шёл медленно, устало. Схватке с охотником старик отдал слишком много сил. Однако опыт позволял ему экономно расходовать остатки жизненной силы.

Наконец, вошли в лес. Шах выбирал самый короткий и самый скрытный путь. Как бы ни был утомлен старик, он никогда не забывал об осторожности.

Атилла и Бур встречали их возле логова. С ликованием подбежали, ласково помахивая хвостами и приветливо поскуливая. Но, едва учуяв исходящий от шапки запах погибшего Тита, жалобно заскулили.

…Ричард выкопал из-под снега похищенное у людей тело Тита и завернул его в мех. Теперь, в своей шубе, друг может спокойно уйти в край вечного счастья, чтобы присоединиться к ждущей его стае предков и охотиться с ними в благословенных лесах.

…Волки стояли на краю могилы, зябко поеживаясь от ветра и сырости. Чернело небо, чернела земля, черно было на душе. Шах закинул на спину голову, закатил глаза и завыл. За ним завыли остальные. Вначале каждый тянул свою собственную печальную песнь в память о друге. Постепенно разрозненные голоса стали сближаться, соприкасаться. Затем переплелись и дополнили друг друга. И вот песня стаи переросла в угрюмое вибрирующее стенание. Все четверо пели дружно и вдохновенно, подняв слепые глаза к тёмному небу и нервно напружинив тела. Они были сейчас едины в общем диком порыве. Словно бы давали клятву верности друг другу в борьбе за трудное существование небольшого племени. А ещё звучала тема мести, ведь пока оставался жив хотя бы один враг, Тит не будет отомщён.

Иногда волки умолкали. Песнь их стихала. И тогда наступала чуткая, настороженная тишина. Затем стайная песня начиналась сначала…

Тем временем сгустились сумерки. Пора было трогаться в путь.

Ричард повёл стаю за собой. Верный Бур бежал рядом. Но через некоторое время за спиной снова раздался долгий, заунывный плач волка. Звук был настолько слаб, что тут же угас, унесенный порывом ветра. Оказалось, что с ними нет Шаха. Бур вопросительно заглянул вожаку в глаза. Стоящая в стороне Аттила задумчиво вглядывалась туда, откуда они ушли.

Спустя короткую паузу вой раздался снова. Он начинался с «у…у», переходил на еще более протяжное «о…о», напоминающее «о…оа», и резко обрывался. В нём чувствовалась неимоверная тоска и бессилие. Старик словно причитал, оплакивая себя. Никогда ещё Ричард не слышал голос гордого Шаха таким жалобным. Они поспешили обратно.

Старик лежал рядом с холмиком могилы хмурый, положив голову на лапы. Перед его почти ослепшими глазами всплывали видения из прошедшей жизни. Атилла и Бур по очереди подошли к нему, заглядывая в глаза, жалобно скуля; потёрлись мордой об морду. Последним к старику приблизился Ричард, присел рядом, положил его голову себе на колени и стал гладить. Весь этот торжественный церемониал прощания с умирающим старейшиной племени проходил под окомпанемент завывающего вместе с волками пронзительного ветра…

Пандора совсем не выглядела испуганной. Она даже не поинтересовалась, как Ричард сумел проникнуть в запертый изнутри на замок гостиничный номер.

— Где Доу? — жёстко потребовал Волк.

— Там, — улыбнулась Пандора и кивнула на приоткрытую дверь. — Спит.

Доу лежал в ванной. Будто и в самом деле спал, однако это был не сон…. В воде плавали куски льда. Стала понятна причина происшедшего. В ванной лежал электрический фен, который был воткнут в розетку.

— Да, это сделала я, — и не думала запираться Пандора, высыпая в воду новую порцию льда из ведёрка для шампанского. — В последнее время папа начал стареть, от него стало пахнуть шелудивым псом. И я решила помочь ему…

Папа боготворил юность и цветение. Он всегда должен оставаться таким же молодым, как я. Я люблю его молодым — Маленькая женщина обняла мертвеца за голову и поцеловала. — Ему бы самому не понравилось превратиться в развалину… Утром придёт гробовщик, чтобы забальзамировать его.

Можно было вытащить хирурга из ванной, положить на пол и попытаться сделать массаж сердца, но с другой стороны тело было уже холодным и выглядело безжизненным. Ричарду отчего-то стало досадно, словно хирург сумел снова провести его, ведь он унёс свои тайны с собой.

— Я хочу эту ночь провести в его объятиях, — вдруг передумала ждать утро Пандора. Ричард помог вытащить тело, перенёс труп на кровать и укрыл одеялом. Карлица легла с покойником рядом. За свою помощь Ричард узнал от неё всё, что ещё оставалось для него тайной. У Доу не было секретов от своей любимицы. Все свои дела он проделывал в её присутствии.

По словам Пандоры, на Сэмюеля Доу работал секретарь графа Пэрси Кенндалл.

— Папа платил ему регулярно. Но обычным наёмником красавчик не был. Попа обещал познакомить скромного провинциала с некоторыми своими клиентами, чтобы они оказали мальчику протекцию. Насколько я поняла из их разговоров, мальчик мечтает о большой политике…

Всё окончательно становилось на свои места. Лорд держал своего секретаря в чёрном теле, не давая никакого карьерного хода. И тут появляется Доу, который открывает перед молодым честолюбцем захватывающие перспективы. За это Кендалл стал его сообщником.

От Доу Пэрси получал наркотик, который давал хозяину под видом лекарства от леконтропии, и ещё для верности подмешивал «зелье» графу в питьё и еду. А потом было убийство графского дворецкого. Его смерть и последующая гибель телохранителя сэра Уильяма — Ранульфа были подстроены Доу и его молодым сообщником. Их целью было окончательно убедить графа в его необратимом перерождении в зверя и свести с ума.

— Отправив графа в психушку, папа собирался «отжать» его имение у родственников и местной мафии — беззаботно щебетала Пандора. — Секретарь графа передал ему какие-то документы, кажется, компромат на здешних тузов.

Впрочем, саму Пандору богатое имение похоже интересовало мало. Единственное что её интересовало, это её папа, который одновременно, похоже был и её любовником.

— Посмотрите, какой он красивый — проворковала Пандора из постели. — Правда, он будто помолодел на двадцать лет?

— Смерть ему очень к лицу — согласился Ричард, бросив последний взгляд на восковое лицо мертвеца. Теперь Волк знал всё, что хотел, и больше ничто не могло удерживать его в этих краях. Разве что…

Вот и настал день, когда Скарлетт сложила свои вещи в чемодан, вызвала такси и отправилась на станцию, чтобы ехать домой. Через сорок минут она стояла на железнодорожной платформе в ожидании лондонского поезда. Её никто не провожал, не было оркестра и цветов. Никто не благодарил её за то, что она сделала. Да, в общем-то, и благодарить было некому. Флора находилась в свадебном путешествии, остальные же члены этого проклятого семейства лежали в могилах. А то, что двое злодеев получили по заслугам, особой радости у Скарлетт не вызывало. Да, ей удалось хотя бы отчасти восстановить справедливость. Только она бы предпочла, чтобы в результате хотя бы один достойный человек стал по-настоящему счастливым.

Подошёл поезд, платформу затянуло белым паром от паровоза. Скарлетт подхватила чемодан и в последний раз оглянулась на лес и виднеющуюся вдали колокольню собора.

Возле вагона она немного замешкалась. Внезапное прикосновение чьей-то руки вывело её из состояния задумчивости.

— Миссис Вэй, — спросил кто-то очень странным глухим вибрирующим голосом.

Испуганно оглянувшись, Скарлетт вздрогнула. Человек из её кошмаров стоял прямо перед ней! Но вместо страха и отвращения Вэй обрадовалась:

— Вы ведь Ричард?! А мне сказали, что вы уехали со своими волками, не дождавшись итогов расследования и суда.

— Я специально вернулся ради вас — Ричард, чьё лицо, как обычно было скрыто шарфом и шляпой, протянул ей букет белых роз. — Спасибо вам!

Мимо них с важной неторопливость сытого человека прошёл начальник станции и вежливо предупредил с лёгким поклоном: — Поторопитесь прощаться, остановка всего семь минут… И тотчас же ударил гулкий вокзальный колокол, взревел призывным гудком паровоз.

— Жаль уезжаю… — посетовала Вэй. — Полагаю, нам было бы о чём поговорить.

— Значит не судьба, — кивнул Ричард. — Счастливого вам пути!

Тут Скарлетт заметила, что в их сторону чуть ли не бегом направляются два господина.

— Бог милостив, вы ещё не уехали! — запыхавшись, радостно объявил то, что шёл первым, в каракулевой шляпе пирожком. Где-то она его уже видела. Прочитав на её лице затруднение, господин помог ей вспомнить: — Я стряпчий семьи Ланарков. Мы встречались при трагических обстоятельствах, незадолго до ухода леди Элизабет Ланарк.

Теперь Вэй узнала джентльмена с вкрадчивыми манерами, за которым снова, как и в прошлый раз, тенью следовал помощник с портфелем.

— Не угодно ли-с вам будет задержаться на денёк? — перешёл к делу нотариус, обращаясь сразу к американке и к её собеседнику. Похоже, он решил, что они оба собираются ехать этим поездом.

Ричард неприязненно пожал плечами и отвернулся. Вэй же стало неловко перед стряпчим, и она вытащила свой билет.

— О, можете не беспокоиться по этому поводу, миссис Вэй, — заверил ей тот, — фирма оплатит вам поездку до Лондона в первом классе.

Из недр вагона появился кондуктор, благообразный седой старичок в синей форменной тужурке.

— Так вы будете садиться или нет? Через минуту отправляемся! — спросил он почти обиженным тоном. Но стряпчий с многозначительным видом указал глазами на объёмистый портфель в руках своего рослого ассистента. Переходя на шёпот и играя глазами, он доверительно сообщил:

— Перед самой своей кончиной леди Элизабет внесла некий эмоциональный абзац в своё завещание, с которым я должен ознакомить сэра Ричарда… Желательно в присутствии человека, которому он и я можем полностью доверять.

…На прощание седой кондуктор с такой силой хлопнул дверью, словно желал навек закрыть её перед Скарлетт. Поезд плавно тронулся. Мимо, гремя сцепками, проплывали вагоны, но Вэй не терпелось узнать, что скрыто в портфеле.

У стряпчего ожидал автомобиль. На нём они вернулись в город. В приёмной юридической конторы Ричарду пришлось снять с себя шляпу и пальто. Адвокат и бровью не повёл при виде его почти полностью покрытого волчьей шерстью лица. Вэй тоже готова была приободрить юношу дружеским взглядом. Тем не менее, смущённый, не поднимая глаз, Ричард прошёл в кабинет и сел в предложенное ему кресло. Стряпчий вошёл следом и небрежно кинул якобы содержащий ценный груз портфель на диван. Зато он тотчас открыл сейф, и достал из него бархатный футляр. С великой осторожностью, будто реликвию, хранитель поставил его на стол. Прежде чем поднять крышку футляра, хозяин конторы зачем-то попросил у Ричарда паспорт. Водрузив себе на нос очки и, перелистав несколько его страниц, стряпчий загадочно сообщил, что теперь всё в порядке и можно продолжать.

В футляре, обитом изнутри белым атласом, находился серебряный ларец весом килограмма три с крупным гербом Ланарков на крышке.

— Здесь хранятся подлинники всех завещаний ваших предков — объявил хозяин конторы. — И вашей матери тоже… Как я уже сказал, перед самой своей смертью леди Элизабет внесла дополнения в уже готовое завещание…имея в виду вас… Она рассказывает здесь историю вашего похищения…

Стряпчий многозначительно взглянул на Волка:

— Здесь говориться о вас, сэр Ричард Ланарк… одиннадцатый граф, третий виконт… — Юрист с минуту перечислял многочисленные титулы нового хозяина Ланарк-Грэй-Холла. Затем торжественно извлёк из ларца гербовую бумагу, и Вэй увидела на ней подпись графини, а также скрепляющие документ сургучные печати.

— Постойте, постойте, — заспорил смущённый Ричард, — но разве без признания графа меня своим сыном, я могу претендовать на титул и остальное?

Стряпчий улыбнулся и извлёк из ларца запечатанный конверт, на котором рукой графа (как пояснил стряпчий) было написано: «Хранить в семейном ларце вместе с завещаниями моих предков, в случае моей кончины, немедленно вскрыть прежде всякого другого действия». В конверте находилось письмо, в котором граф давал распоряжение о передаче права наследования своему сыну в момент достижения им совершеннолетия. Скарлетт перевела недоумённый взгляд на Ричарда, но он тоже ничего не мог понять. Стряпчий с удовольствием пояснил:

— Ваш отец написал это письмо, узнав о беременности своей супруги. Это было восемнадцать лет назад. И с тех пор сэр Уильям не сделал других распоряжений. «Моему наследнику, сыну от моей законной супруги леди Элизабет Ланарк» — процитировал стряпчий. — И так как леди Элизабет признаёт именно вас своим выжившим сыном, отныне наследник вы.

Для Вэй пазл сложился, но стряпчий продолжал:

— Как видите всё — от и до — написано рукой вашего отца. Это подтвердит любая независимая экспертиза. Оспаривать сей факт бессмысленно. Да и вряд ли кто-то захочет это сделать после ареста мэра Шюрера. И так как письмо было составлено в пору, когда дееспособность сэра Уильяма не вызывала никаких сомнений, то данное распоряжение обладает всей полнотой юридической силы, и автоматически вступает в силу с этой самой секунды… Вы сами только что показали мне свой паспорт, сэр Ричард. Это означает, что по нашим британским законам вы достигли совершеннолетия. А значит, быть посему. Поздравляю вас граф!