На какое-то мгновение Константин Палеолог даже не понял, что в окружающем его мире что-то изменилось. Возможно, его уши раньше приспособились к переменам, чем глаза. Он узнал звуки битвы; так могут кричать только раненые люди. Но кое-что заставило его удивиться. Откуда турки взяли столько огнестрельного оружия? Император наверняка знал, что эти ружья, грохочущие снаружи, не могли принадлежать его людям.

Его люди…. Где его люди? Куда подевался этот трусливый священник, с которым он только что разговаривал? И кто эти четверо чужаков, которые стоят перед ним с побледневшими лицами?

Это солдаты, сразу понял император, никаких сомнений — пусть даже они не похожи на тех солдат, которых он когда-либо видел. Он понял это не потому, что видел их странные шлемы, их необычные рубашки и штаны цвета травы и грязи, или странное оружие, которое трое из них сжимали в руках (четвертый стоял на коленях, и его оружие лежало на полу рядом с ним). Неважно, как они были напуганы, но они не сломались и не побежали. Они только смотрели и ждали, что он будет делать. Это и делало их солдатами.

— Кто вы такие? — требовательно спросил император. — Вы турки или ромеи?

Солдаты в замешательстве переглянулись; тот, что стоял на коленях, перекрестился.

— Ромеи! — радостно воскликнул Константин.

— Сержант Яннис Паппас, Греческая Армия, — представился один из странных воинов с еще более странным акцентом — отрывистым, торопливым, невнятным. Но это был греческий язык! — А кто (тут солдат произнес слово, которое Константин не слышал прежде, но оно звучало как известное ему турецкое ругательство) ты такой и откуда взялся?

— Константин, — с гордостью отвечал он, — Император и Самодержец ромейский, прямой наследник первого Константина, Великого, моего тезки, а через него — императора Августа, который правил державой римлян, когда сам Христос ходил по земле.

Один из солдат внезапно завопил что-то нечленораздельное и бросился прочь из храма. Паппас и солдат рядом с ним закричали на беглеца, но парень даже не подумал остановиться. Сержант вскинул винтовку, прицелился в убегающего дезертира, но тут же опустил оружие и пожал плечами.

— Будь я проклят, если стану винить его, — услышал Константин его бормотание.

Солдат, все еще стоявший на коленях, поднял глаза, чтобы посмотреть на Константина, но тут же опустил их, как только его взгляд встретился со взглядом императора.

— Христос, помилуй нас, — пробормотал он, крестясь снова и снова. — Это Marmaromenos Basileus! — добавил он, и другие присутствующие услышали его слова.

— Кто? Что? — одновременно спросили Константин и Яннис Паппас.

— Поднимись с колен, Георгий, и рассказывай, если ты что-то знаешь об этом, — добавил Паппас.

— Мраморный Император, — повторил Георгий, поднимаясь на ноги. — Разве ваша бабушка не рассказывала вам об этом, сержант? Последний император, который погрузился (моя бабушка говорила, что в стену, но это не верно) в мраморный пол Святой Софии в тот самый день, когда Город пал. Он не должен был вернуться обратно, пока…

— …Константинополь снова не окажется в руках христиан, — вмешался Константин. — Об этом была моя молитва. — Теперь была его очередь осенить себя крестным знамением, медленно, смиренно, со всем почтением к полученному дару. — И Господь услышал меня. Как долго я спал?

— Пятьсот пятьдесят лет, — мягко сказал Георгий.

— Ты, должно быть, шутишь! — изумился Константин и машинально ощупал себя. — Нет, не шутишь. Я вижу, что нет.

Императору показалось, что от божественного дара повеяло холодом. Прошла целая эпоха, пока он пребывал в забвении. Неудивительно, что эти люди выглядят и говорят так странно! Константин перекрестился снова.

— Бабушкины сказки! — Паппас попытался вложить в свои слова как можно больше презрения, но обнаружил, что это не так легко сделать, когда император Византии стоит прямо перед ним.

— Сержант, что мы будем с ним делать? — тихо спросил Тасо Киапос.

Это был хороший вопрос.

— Дай мне подумать, — сказал Паппас, и это означало, что у него нет хорошего ответа. Он смотрел на Константина Палеолога, и ему хотелось верить, что этот человек — сумасшедший, безумец; что он совершенно случайно нацепил древнюю кольчугу; что он совершенно случайно забрел в Святую Софию в разгар сражения; и что этот безумец действительно верит в то, что он император и самодержец ромеев. Сержант покачал головой. Проще было поверить, что этот человек действительно тот, за кого себя выдает, чем в совпадение всех этих случайностей.

— Господин, — Георгий Николаидис обращался не к своему командиру, а к императору. — Господин, теперь, когда Всевышний вернул вас к нам, как вы собираетесь поступить?

— Возьму то, что принадлежит мне по праву, — немедленно ответил Константин, как будто ни о чем другом не думал. Скорей всего, так оно и есть, решил Паппас.

— Возьму власть в свои руки, — продолжал император, — во славу Господа, Который позволил мне увидеть этот день. Не сомневаюсь, что властелин, который правит вами сейчас, немедленно уступит свой трон, как только узнает о моем чудесном возвращении.

Паппас живо представил себе картинку: министры социалистического правительства в Афинах простираются ниц перед византийским императором. Он начал было смеяться, но смех застыл на его губах. Даже теперь, два поколения спустя, слишком многие из его соотечественников жаждали получить царя; и еще больше было тех, кто являлся, как Николаидис, добрым сыном православной церкви. В конце концов, Константина услышат, к нему прислушаются.

Ничего хорошего в этом не было. Социалистическая Греция нашла много общего с Советским Союзом, и две страны смогли работать вместе. Греция, взбудораженная потенциальными сторонниками Константина, перестанет быть привлекательным союзником. И это может навести русских на мысль заявиться в Грецию, чтобы "оказать помощь в восстановлении порядка". И, между прочим, византийские императоры, как знал Паппас из прочитанных книг, были действительно самодержцами — еще более радикальными в своем авторитаризме, чем проклятые Черные Полковники.

— Над нами нет одного властелина, — ответил сержант императору. — В наши дни Греция стала демократией.

— Демократия? — Константин использовал то же слово, что и Паппас, но понял его по-другому. — Власть толпы, власть черни? И как долго вы страдаете от этого?

— Свыше тридцати пяти лет, — поведал Паппас.

"Да он гордится этим!" — подумал император. Константин был потрясен. В эпоху гражданских войн, за сотню лет до его царствования, кучка фанатиков захватила власть в Салониках, но они сумели продержаться всего несколько лет. Какая толпа может править государством так долго, что юноша успевает превратиться в дедушку?

— После стольких лет анархии вам потребуется сильный правитель, — объявил Константин. — Должно быть, Господь послал меня к вам, чтобы вернуть на истинный путь.

— Он прав, — сказал Георгий — солдат, который стоял на коленях. Он повернулся к Константину и низко поклонился. — Веди меня, господин — и я, и вся Греция, мы все пойдем за тобой.

Император поднял свой меч в знак приветствия.

— Тогда ступай за мной, и объявляй о чуде всякому, кого мы встретим.

Не оглядываясь назад, он направился к притвору великой церкви. Он услышал стук ботинок Георгия за своей спиной и улыбнулся. Всего несколько минут в этом новом мире — и у него уже есть первый верноподданный. Вскоре за ним последуют другие.

Паппас и Киапос обменялись взглядами, полными ужаса. Как только Константин выйдет из Святой Софии, его могут принять за сумасшедшего и запереть подальше. Но — именно сейчас, в этот торжественный момент великой мести за древнее поражение, в него могут поверить. И тогда эйфория превратится в истерию.

— Тасо, ты действительно хочешь жить под властью средневекового царя? Пусть его даже вернуло чудо, или волшебство, или что бы там ни было? — тихо спросил Паппас.

Капрал постоял в раздумье, потирая вислые черные усы. Наконец он отрицательно покачал головой:

— Нет, сержант, а ты?

— Нет, — мозг Паппаса работал на полную мощность. Что бы он ни собирался делать, он должен сделать это быстро. Только удачей, или, может быть, турецкой контратакой где-то снаружи, можно объяснить тот факт, что другие греки пока еще не ворвались в собор Святой Софии. Пока они не добрались сюда, опасность, которую представляет Константин, все еще невелика. Но потом, особенно если Николаидис откроет рот…

— Прикроешь меня?

— До самого конца, — отвечал Тасо Киапос.

— В таком случае, следи за Георгием. А я разберусь с… императором. — Паппас повысил голос до командного рыка:

— Стоять!

Георгий Николаидис весь превратился во внимание. Константин Палеолог тоже остановился. Когда он обернулся, в его глазах отразилось волнение. Паппас был рад, что император стоит достаточно далеко, чтобы его меч представлял реальную опасность.

Константин оглянулся, чтобы выяснить, зачем этот солдат кричал. Он не видел к этому никаких причин. То, что он видел, — это оружие Паппаса, направленное на него. Разве ружье может быть таким маленьким, чтобы его мог легко переносить один человек? Его пальцы сами собой сжались на рукоятке меча.

— Убери его в сторону, — сказал император. — Не так друзья должны встречать друзей.

Оружие сержанта осталось в том же положении.

— Мы с тобой не друзья, — ответил Паппас. — Поверь мне, я бы хотел, чтобы все было иначе, но мы не друзья. Ты для меня символизируешь все то, что Греция и весь остальной мир пытались перерасти. Греки изменились за те века, что прошли с твоей эпохи.

Этот солдат из поздних времен не забыл про меч. Он взмахнул своим оружием — недостаточно, чтобы сбить прицел.

— Положи его, пожалуйста, или я пристрелю тебя раньше, чем успею передумать.

Значит, это все-таки ружье. Константин не опустил свой клинок. Если Паппас выстрелит и промахнется, император тут же распотрошит его — солдат даже не носит броню. Огнестрельное оружие, как помнил Константин, это было все или ничего. Если солдат выстрелит, он уже не успеет его перезарядить. Константин покачнулся на носках, ожидая подходящего момента.

— Почему вы хотите застрелить меня? — спросил император — и ему действительно было любопытно получить ответ. — Вы ставите себя выше Бога, Который подарил мне вторую жизнь?

— Я не верю в бога, — скучным, спокойным голосом ответил Паппас — и, судя по его тону, он имел в виду именно то, что сказал, и не видел в этом ничего необычного.

Впервые за все это время Константин с удивлением осознал, насколько этот новый мир отличается от того, который был ему известен.

— Сержант, вы не можете так поступить! — воскликнул Георгий — Это чудо — вы сами это видели!

— В этом мире нет места для чудес, — отвечал Паппас. — От них слишком много неприятностей.

Константин понял, что это смертный приговор. Он напрягся, готовый броситься на человека, который осмелился противопоставить себя божественной воле.

— Нет! — закричал Георгий и поднял свое оружие.

Солдат, стоявший рядом с Паппасом, вел себя так тихо, что Константин едва обратил на него внимание. А сейчас он открыл огонь. Благодаря какому-то дьявольскому трюку, его оружие стреляло снова и снова, так быстро, что вспышки и грохот выстрелов слились в одно непрерывное ревущее пламя.

Георгий откинулся назад и рухнул на пол, как будто сбитый с ног кулаком гиганта. Его оружие отлетело в сторону. Еще до того, как Константин опустился рядом с ним на колени, он понял, что этот человек мертв. Никто не смог бы выжить с полудюжиной крупных отверстий в груди и животе. Острый двойной запах — крови и дерьма — ударил ему в нос.

— Он был вашим товарищем, — сказал император, оставаясь на коленях.

— Он не принадлежал к моей партии, — холодно ответил Паппас.

Константин криво усмехнулся. В некотором смысле, мир не так уж и изменился. Разделение на партии всегда было проклятием греков, как бы они себя не называли — эллины или ромеи.

— И поэтому вы убили его. Узнаю старых добрых греков, — продолжая говорить, император бросился на Паппаса. Он сражался с турками из последних сил; и он не будет смиренно ждать смерти теперь. И если Господь даровал ему новую жизнь, разве оставит Он его сейчас?..