— Ну вот и все, одевайтесь.

Жюли с трудом поднимается с кушетки.

— Боже, простите! — восклицает доктор. — Я совсем забыл…

— Ничего, не беспокойтесь. Я справлюсь.

Он проходит в кабинет. Она быстро надевает легкое летнее платье, идет следом и садится. Доктор Муан поднимает очки на лоб, трет глаза большим и указательным пальцами, думая, как начать. Ей известен вердикт, и она чувствует себя на удивление спокойной. Доктор наконец решается.

— Да, — тихо произносит он, — сомнений быть не может.

Пауза. Из-за приоткрытых ставень доносится шум лета. В соседней комнате секретарша печатает на машинке, то и дело сбиваясь с ритма, и это ужасно раздражает.

— Ничего не потеряно, — продолжает врач. — Но операцию нужно сделать немедленно. Поверьте, причин отчаиваться у нас нет.

— Я не отчаиваюсь.

— Вы крепкая женщина. Люди в вашей семье живут долго, взять хоть вашу сестру — девяносто девять лет, и никаких болезней. А вам, — доктор заглядывает в карточку, — восемьдесят девять, просто невероятно!

— Вы забываете об этом… — Она показывает ему руки в нитяных перчатках — на них сохранилось всего несколько пальцев, как у Микки Мауса, — потом снова прячет их в складках платья.

Врач качает головой.

— Я все помню и понимаю, что вы чувствуете. Недуг, подобный вашему…

— Не недуг — увечье, — сухо поправляет она.

— Конечно, — примирительным тоном произносит врач.

Он умолкает, подыскивая слова, чтобы не ранить ее еще сильнее, но она выглядит совершенно невозмутимой и добавляет с ледяным безразличием:

— Я шестьдесят три года живу в аду. Думаю, вполне достаточно.

— Не торопитесь принимать решение, мадам. Операция, которую я предлагаю, разработана очень давно и успешно проводится во всех больницах. Вы не имеете права…

— Право?! — с горькой усмешкой переспрашивает она, не дав ему договорить. — Думаю, мне виднее, на что я имею право, а на что нет!

Доктор выглядит ужасно смущенным, и она меняет тон.

— Давайте не будем горячиться, доктор, и спокойно все обсудим. Предположим, операция сделана и прошла успешно. Что это мне даст? Еще несколько лет жизни? Сколько? Два? Три? Как будут развиваться события, если я откажусь?

— Быстро…

— Насколько быстро?

Лицо врача мрачнеет.

— Трудно сказать… Несколько месяцев… Но, если послушаетесь меня, получите долгую отсрочку. Больше трех лет, это я вам гарантирую. Оно того стоит, не так ли? Вам хорошо живется в «Приюте отшельника», многие мечтали бы поселиться в этом роскошном месте. Кроме того, рядом с вами сестра.

— Моя сестра? Да, конечно. Моя сестра.

В голосе старой женщины звучит горечь, но она тут же берет себя в руки.

— Знаете, доктор, в ее возрасте человек думает только о себе.

Она встает, и врач выскакивает из-за стола, чтобы помочь ей.

— Не утруждайтесь. Подайте мне трость, пожалуйста. Через несколько дней я вернусь и сообщу, что решила. Нет, будет лучше, если вы сядете на катер и навестите меня на острове. Это вас развлечет. Посмо́трите на наш пятизвездный Алькатрас.[1]

— Вызвать вам такси?

— Ни в коем случае. Мой кинезитерапевт считает, что я должна больше двигаться, и он прав. Всего наилучшего.

Доктор смотрит в окно на медленно идущую по аллее пациентку, зовет секретаршу.

— Взгляните, Мари-Лор.

Он отодвигает штору и отступает в сторону.

— Эта старая дама… Жюли Майёль. Ей восемьдесят девять лет. О ней все забыли, а я навел справки. После войны — я говорю о Первой мировой — она считалась лучшей пианисткой мира.

Жюли Майёль останавливается перед кустом гибискуса, наклоняется и пробует подтянуть к себе ветку загнутой рукояткой палки.

— Мадам Майёль не может сорвать цветок, — объясняет доктор секретарше. — У нее искалечены обе ладони.

— Вот ужас! Как это случилось?

— Автокатастрофа. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году, в окрестностях Флоренции. При столкновении она инстинктивно выставила вперед руки, а поскольку многослойного стекла тогда еще не было, острые, как ножи, осколки покалечили ее. Мадам Майёль лишилась среднего и безымянного пальцев на правой руке, на левой потеряла мизинец и верхнюю фалангу большого пальца, с тех пор он совершенно ригиден. Она всегда носит перчатки.

— Чудовищная трагедия, — повторяет Мари-Лор. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Слишком поздно. В двадцать четвертом хирургия делала первые шаги. Врачи сделали, что умели.

Доктор задергивает штору и закуривает.

— Никак не брошу, — сетует он. — Трудно смириться с подобным несчастьем. Кроме того…

Он присаживается на угол стола.

— Мсье Беллини уже пришел, — тихо сообщает секретарша.

— Ничего, подождет. Я не рассказал вам самую пикантную деталь. У Жюли Майёль есть сестра — она на десять лет старше.

— Не может быть! Ей что, сто лет?

— Скоро исполнится. Насколько мне известно, дама в отличной форме. Забавно, что слово «столетний» неизменно вызывает у всех смех. Впрочем, забавного во всем этом мало, потому что за рулем машины тогда сидела она. И авария случилась по ее вине. Она превысила скорость — торопилась на свой концерт… Ладно, что-то я увлекся, зовите мсье Беллини.

— Ну уж нет, дорасскажите.

— Ладно, слушайте. Сестру Жюли Майёль теперь зовут Ноэми Ван Ламм. В том году она была в расцвете таланта и славы. О скрипачке Глории Бернстайн слагали легенды.

— И она…

— Да. По неосторожности искалечила сестру.

— Невероятная история!

— Теперь они живут в «Приюте отшельника». Мадам Вам Ламм очень богатая женщина. Полагаю, она делает все возможное, чтобы облегчить жизнь своей несчастной сестры. Но случившееся стоит между ними до сих пор.

Доктор загасил сигарету в пепельнице, встал, вернулся к окну и успел увидеть, как Жюли Майёль выходит за ограду.

— Мне очень трудно общаться с этой пациенткой, — признается он. — Я бы хотел сказать ей… Потеряй она мужа или сына, я нашел бы слова утешения. Но руки… Бедняжка ничего не ждет от жизни, понимаете? Взгляните. Кажется, она все-таки сумела сорвать цветок.

— Да, — подтверждает Мари-Лор, — георгин. Нюхает… Выронила! Будь я на ее месте, цветы интересовали бы меня в последнюю очередь.

— Возможно, цветы — последняя радость в жизни этой женщины, моя дорогая Мари-Лор. Ну всё. Ведите мсье Беллини.

Катер причалил к пирсу в небольшой бухте, окруженной красными скалами. Короткий мол вел к складу, где хранились посылки, пакеты, коробки, мешки и контейнеры, которые каждый день доставлял из города баркас. На деревянном щите надпись, сделанная крупными белыми буквами: «Частная собственность». Местраль помог Жюли вылезти и повернулся к своему спутнику.

— Добро пожаловать в «Приют отшельника»!

Забетонированная дорога ведет к решетке, которую красит мужчина в серой блузе маляра и каскетке с длинным козырьком.

— Мы переселились сюда полгода назад, — объясняет Местраль, — и еще не до конца обустроились. Привет, Фред.

Некоторые обитатели «Приюта» решили, что в резиденции должна царить дружеская, сердечная атмосфера и будет правильно обращаться друг к другу «запросто», по именам.

Местраль уточняет, понизив голос:

— Фред был промышленником, его завод выкупили японцы. Очаровательный человек.

— Вижу, вы торопитесь, — говорит Жюли, — не ждите меня.

Местраль наклоняется к своему гостю, и она понимает, что он рассказывает о ней… ужасная травма… такой великий талант… главное, не смотрите на ее руки… Всем все известно! Жюли знает, что никому не нравится. Она… «неудобная». Рядом с ней людям становится неуютно. Как будто она прокаженная.

На аллеях парка не встретишь человека на костылях или в гипсе: ничто не должно наводить на мысль не только о болезни, но даже о выздоровлении. Самым пожилым обитателям не больше семидесяти, и все занимаются спортом, даже дамы. Из общего ряда «выбивается» только Глория Бернстайн (это ее артистический псевдоним), но эта женщина сохранила такую молодую стать (в жестах и словах), все не только восхищаются, но и гордятся ею. Они воспринимают даму, которой вот-вот стукнет сто лет, как своего рода талисман, старейшину клана. Из-за Глории терпят и Жюли. Наверное, она и впрямь была знаменитой музыкантшей, но ее имя забылось, а слава Глории живет благодаря записям. Жюли медленными осторожными шажками, тяжело опираясь на трость, бредет к административному корпусу. Она решила, что не сообщит о своей болезни даже сестре. Глория не выносит дурных новостей. При ней никогда не говорят ни о заложниках, ни о террористах. Услышав что-нибудь подобное, она прикрывает глаза рукой в кольцах и шепчет: «Замолчите немедленно, иначе я лишусь чувств…» Никто не хочет терзать нервы Глории историями об ужасах реального мира.

Жюли останавливается у входа. Из домика выходит Роже.

— Вам помочь, мадемуазель?

— Нет-нет, со мной все в порядке, просто сегодня очень жарко.

Самое утомительное в здешней жизни заключается в том, что целый день приходится сохранять приветливое выражение лица, отвечать любезностью на любезность, улыбаться, быть готовым в любой момент оказать услугу. Тоска…

Жюли идет дальше по аллее Ренуара. Архитектор, планировавший «Приют», почему-то счел гениальной идею дать каждой аллее имя художника, а каждому дому — название цветка. Наверное, ему показалось, что так будет веселее. Жюли с сестрой живут в «Ирисах». Многоцветье садов и приморские сосны, ласкающиеся к морскому бризу, действительно радуют глаз. За ними ухаживает Морис, брат Роже — поливает, подстригает, дает советы тем немногим обитателям и обитательницам «Приюта», которые ради собственного удовольствия высаживают цветы на клумбах и в рабатках перед домами.

Жюли смотрит, как Морис обрезает розы мадам Бугрос — она дремлет в шезлонге, прикрыв глаза темными очками.

Когда-то, во время гастролей по Восточному побережью США, Жюли приглашали в гости в роскошные кварталы, где между домами не было заборов. Пространство там принадлежало всем. Вестибюлей в домах тоже не было. Владельцы «Приюта» переняли этот стиль. Внешний мир отодвинули за границы владения, чтобы обеспечить обитателям полную безопасность в атмосфере взаимного доверия. И тем не менее…

Мадам Бугрос — она уже бабушка, но требует, чтобы ее называли Пэм, — вяло машет рукой.

— Садитесь, Жюли. Торопиться вам некуда.

Она похлопывает ладонью по ротанговому креслу — так делают, подзывая кошку.

— Я должна была пойти к Глории — она сегодня вспоминает свое первое плавание на «Нормандии», и это наверняка очень увлекательно, — но у меня разыгралась мигрень.

Ловушка захлопнулась. Жюли понимает, что деваться некуда, присаживается и в благодарность за гостеприимство начинает рассказывать, как провела вторую половину дня «на берегу» (обитатели «Приюта» называют так город, подражая морякам в увольнении). О визите к врачу она, само собой разумеется, умалчивает. Добрые соседи делятся друг с другом новостями, обыденными заботами, воспоминаниями о встречах и путешествиях. Избежать этого нет никакой возможности. Жюли передвигалась практически бесшумно, но цепкий взгляд из-под темных стекол «засек» ее и «подцепил». Ей бы следовало раздражиться, но с той минуты, как она «узнала», в голове образовался легкий туман. Она и здесь, и не здесь. Говорит не она, а какая-то чужая женщина.

— Восхищаюсь вами, — признается Пэм. — В вашем возрасте подобная мобильность… это просто чудо! Воистину здоровье — дар Небес. И вам хватает сил интересоваться массой вещей! Вы никогда не скучаете?

— Редко.

— У вас была очень наполненная жизнь.

— Была… совсем недолго.

Мадам Бугрос выдерживает короткую паузу, давая понять, что знает о флорентийской драме, но не хочет травмировать собеседницу, потом продолжает:

— Признаюсь вам, Жюли, бывают дни, когда я едва справляюсь с нервами. Спрашиваю себя, правильно ли мы поступили, поселившись в «Приюте». Да, здесь красиво. И организовано все идеально. Мы просто обязаны чувствовать себя счастливыми. Но… Знаете, мы жили в огромной квартире рядом с площадью Звезды. Мне не хватает… шума городской жизни. Здесь, открыв окно спальни, мы слышим шум моря. Это не одно и то же.

— Понимаю, — кивает Жюли. — Вы скучаете по вою сирен «Скорой помощи».

Пэм снимает очки и смотрит в глаза Жюли.

— Ваша ирония справедлива и понятна. Я не имею права… Впрочем, это не важно. Выпьете чаю? Может, хотите сока или кока-колы? Мой муж очень ее полюбил.

Она хлопает в ладоши, появляется служанка (вид у нее дерзкий) и небрежно выслушивает распоряжение.

— Хорошую прислугу найти непросто. Вам с сестрой повезло с…

— Клариссой, — подсказывает Жюли. — Она работает у меня уже двадцать лет.

— И, судя по всему, безупречно.

Жюли ищет предлог, чтобы удалиться, но хозяйка пока не намерена с ней расставаться.

— Вы получили последний бюллетень? Нет? Возьмите мой.

Она протягивает Жюли листок и тут же спохватывается.

— Простите, все время забываю, что вам трудно… читать… — Она меняет очки и продолжает натужно-веселым тоном: — Бедняжка Тони очень старается! Заметьте, идея с бюллетенем была просто отличная, это сплачивает нас. В этом номере целая колонка посвящена мсье Хольцу. Думаю, мы должны его принять. Шестьдесят два года. Отличное здоровье. Вдовец. Передал управление заводом старшему сыну, тот живет в Лилле. Готов купить «Тюльпаны», не торгуясь. Именно такой совладелец нам и нужен. Что думаете?

— Ничего. Глория думает за нас обеих.

Пэм издает озорной смешок и произносит заговорщицким шепотом:

— Кстати, о вашей сестре… Мы намерены торжественно отпраздновать ее день рождения. Но это секрет, договорились? Пусть все остается между нами. Первого ноября Глории исполнится сто лет. Боже мой, сто лет, невероятно!

— Вы не ошиблись, день рождения у моей сестры действительно первого ноября.

— Мы готовим для нее нечто особенное, за три месяца успеем все сделать.

Мадам Бугрос тянет Жюли за рукав, чтобы та наклонилась поближе, и сообщает:

— Комитет обсуждал это сегодня утром. Нам хочется сделать Глории исключительный подарок, но мы не знаем, что бы ей хотелось получить. У вашей сестры было все: талант, слава, любовь, здоровье, удача! Может, вы что-нибудь подскажете? Наш друг Поль Ланглуа считает, что нужна оригинальная идея. У него остались связи в министерстве. Помогите нам… Как думаете, орден Почетного легиона доставит Глории удовольствие?

Жюли резко встает. Это уж слишком! Она так потрясена, что не может скрыть замешательства.

— Извините, — сдавленным голосом произносит она. — Я слишком долго была на жаре и очень устала… Я подумаю, что вам посоветовать.

Орден Почетного легиона! Это хуже, чем пощечина. Если бы Жюли могла, она сжала бы кулаки. Три месяца! У нее есть всего три месяца, чтобы помешать… Чему помешать?

Она миновала аллею Ван Гога и вышла к «Бегониям».

— Виу! — кричит Уильям Ламмет, раскладывающий пасьянс на садовом столе. На голове у него старый колониальный шлем, из стоящего на траве транзистора несется песня «Битлз», на мачте полощется английский флаг.

Ламмет идет к Жюли.

— Зайдите на минутку! — приглашает он. — Жена навещает вашу сестру. Глория рассказывает дамам очередную — бог весть какую по счету — историю. Я предпочитаю всем развлечениям мой сад. Выпьете со мной?

Жюли боится захлебнуться «милотой» своих соседей. Она отклоняет приглашение, надеясь, что ее слова не прозвучали слишком грубо. А если и так, плевать, все равно все считают ее «букой». Еще одно усилие. Она огибает дом, чтобы войти через заднюю дверь и сразу попасть в отведенное ей крыло: четыре маленькие комнатки, отделенные от покоев Глории просторным холлом. Внутренность дома обустраивалась по планам Глории: на первом этаже — тон-ателье, здесь легко могут уместиться пятнадцать человек. На стенах висят полки, где расставлены пластинки с записями хозяйки дома и других великих исполнителей XX столетия. Между ними — лучшие фотографии Глории — рука со смычком взлетела над струнами. Рядом — снимки с автографами: Изаи…[2] Крейслер…[3] Энеску…[4]

Из тон-ателье посетитель попадает в огромную комнату, поделенную надвое сдвижной перегородкой: в одной части — гостиная, она же столовая, в другой — затянутая шелком спальня с кроватью под балдахином. Кружева, ленточки, бантики, на стене — Дюфи[5] и Ван Донген,[6] кресла, низкие столики. Приглушенный свет. Ковры на полу скрадывают шум шагов. Здесь мадам Глория принимает. Короткий коридорчик, скрытый ширмой, ведет в туалетную комнату. Гостевых покоев в доме нет. Как и второго этажа — в сто лет по ступенькам не побегаешь.

Жюли без сил падает в глубокое кресло. Орден Почетного легиона! Подумать только! Она медленно снимает перчатки, сворачивает их в комок, промокает лоб и рот. Прислушивается. Из-за перегородок доносятся голоса: «публика» внимает Глории. Вечерний сбор стал почти ритуалом. Глория принимает от четырех до шести. Утром ей звонят: «Дорогая, расскажите нам сегодня о вашем концерте в Нью-Йорке с Бруно Уолтером…» Или так: «О каком из концертов у вас сохранились наилучшие воспоминания?» Случается, одна из дам высказывает желание послушать «Испанский концерт» Вильгельма Поппа[7] или «Крейцерову сонату» Бетховена, тогда все собираются в тон-ателье. Ровно в пять две гостьи — чаще всего Кейт и Симона — накрывают чай. Им нравится эта «игра в ужин». В прошлой жизни одна из них устраивала приемы в своем особняке на авеню де ла Гранд-Арме, другая — в роскошной квартире на авеню Георга V. Кейт и Симона раскладывают пирожные и птифуры, достают столовое серебро, воображая себя придворными дамами «королевы» Глории. Услышав, как они хихикают, кто-нибудь приходит проверить, скоро ли подадут закуски, и тогда Кейт сообщает, понизив голос:

— Знаете, что только что поведала мне Симона? (Смешок.) О втором муже Глории… (Смешок.)

Сладкоежка Симона поправляет с набитым ртом:

— Не о втором — о третьем. Вечно ты все путаешь. (При «дворе» Глории все на «ты».) После Бернстайна был Жан-Поль Галлан.

Сплетницы склоняются головами поближе друг к другу.

— Тсс! Нас услышат.

В комнате звучит вальс Брамса… Прелюдия «Девушка с волосами цвета льна» Клода Дебюсси. Пластинка старая, с красной этикеткой. «Голос его хозяина». Запись старая, но это никого не смущает, публика восторженно аплодирует, благодаря хозяйку за ее волшебное искусство.

Жюли закрывает глаза. Она отказывается признавать первенство скрипки перед роялем. Слезливо-сладенькая мелодия — это не Брамс, а Глория. И невесомо-расслабленные звуки, извлекаемые смычком, — не Дебюсси. Рояль гораздо сдержаннее скрипки, ему чуждо все манерное, приторно-сладенькое… Рояль не «додумывает», он может разве что продлить аккорд, чтобы он проник прямо в душу слушателя.

Шопен… Искалеченные руки Жюли тянутся к невидимым клавишам. Она отдергивает их, словно боится обжечься. Ненавистный день! День несчастья. Над крышами летают стрижи, с моря доносится рычание подвесного мотора. Жюли медленно качает головой. Нет. Так не может продолжаться. У нее больше нет сил выносить скуку бесконечно долгих дней. Руки болят. Ей пора на сеанс к кинезитерапевту. Никто не должен заподозрить, что…

Жюли встает, тихонько постанывая. Тащится в спальню, держась за мебель. Чтобы сменить платье, приходится сражаться с гардеробом, вешалками, не желающими слушаться тряпками. Обычно на помощь приходит Кларисса, но сейчас ее «мобилизовала» Глория. Наконец Жюли справляется с легким платьем в цветочек, о котором Глория как-то сказала: «Оно тебе не по возрасту!» Лишний повод надеть именно его. Жюли смотрится в зеркало, укрепленное на одной из створок двери ванной. Раулю всего тридцать, он хорош собой, так что ради него стоит немного освежиться. В гимнастическом зале они будут вдвоем, но Рауль — ее публика. Последняя со времен… Рима. Жюли пытается подсчитать. Да, это было шестьдесят пять лет назад. У нее в голове все еще звучит гул толпы, подобный волшебному шуму, обитающему в раковине. Последний сольный концерт! На нее смотрели сотни лиц, застывших в немом обожании.

Теперь остался только Рауль. Как осторожно и почтительно он разгибает и массирует ее искалеченные пальцы! «Вам не больно? Скажите, если что-то будет не так…» Рауль обращается с пальцами Жюли, как с бесценными экспонатами художественной коллекции, ведь они «прикасались» к Баху и Моцарту. Жюли решила завещать ему — о, у нее мало что осталось! — свои часы, подарок Поля Геру, великого, но, увы, забытого дирижера. Она вечно опаздывала на репетиции, и бедняга ужасно раздражался…

Прочь, воспоминания! Жюли смотрит на свое отражение в зеркале. Ее не пугает состарившееся лицо, на котором живы только глаза, но и они постепенно выцветают, теряя природную голубизну. А вот Глория…

Почему, ну почему, скажите на милость, Глория так замечательно сохранилась? Почему на ее изящных руках с длинными пальцами нет ни одного омерзительного старческого пятна? Почему?.. Жюли зло улыбается своему отражению. У нее есть нечто, чего нет у Глории. Болезнь. Она может до смерти напугать сестру, только намекнув на опухоль.

Нет. Жюли никогда не пустит в ход это оружие. Она не раз использовала против Глории приемы, которых до сих пор стыдится. Она была доведена до крайности. Она защищалась. Музыка всегда жила в ее душе как истинная вера. Они с Глорией были жрицами Музыки. Безрассудная и Благонравная. Они часто не понимали друг друга, ссорились, переставали общаться, но служили одному божеству. А теперь…

Жюли не без труда закуривает сигарету. Рауль наверняка заметит и устроит сцену. Скажет: «Ну вот что, душенька, не перестанете хулиганить — я от вас откажусь!» Или начнет выяснять, с чего это вдруг она вернулась к пагубной привычке. Бог с ним, с Раулем, пусть себе ворчит и строит догадки! Она пересекает комнату, тяжело опираясь на палку. За стеной слышны шаги Клариссы. Она из тех везунчиков, которые передвигаются легко и быстро.

— Мадемуазель… Мадам Глория хочет с вами поговорить.

— Так пусть позвонит… Ее гостьи ушли?

— Только что.

— Ты знаешь, что ей нужно?

— Нет. Кажется, это насчет мсье Хольца.

— Можно подумать, ее когда-нибудь интересовало мое мнение, — фыркает Жюли. — Ладно, иду.

— Перчатки! Вы забыли надеть перчатки. Мадам Глория не любит смотреть на ваши руки.

— Да уж, не любит… Слишком много воспоминаний. Помоги мне.

Кларисса еще не старая женщина… ей лет пятьдесят, не больше… но она старается держаться незаметно и одежду всегда носит неопределенно-серого цвета, как монашенка. Впрочем, все это не важно, своей хозяйке она служит с истовой преданностью. Кларисса ловко надевает Жюли перчатки, отступает назад, расправляет складку на платье.

— Надеюсь, Глория была не слишком несносна?

— Умеренно. Произошла небольшая перепалка, из-за «Нормандии». Мадам Лавлассе заявила, что в каюте, которую они с родителями занимали во время путешествия, все тряслось и вибрировало, у нее даже зубной стаканчик разбился, и мадам Глория немедленно ее одернула. Слышали бы вы этот тон! Руки прочь от «Нормандии»!

— Могу себе представить! Воспоминания мадам неприкосновенны. Как и все ее прошлое. Она идиотка, и тут уж ничего не поделаешь, бедная моя Кларисса. Я буду ужинать у себя. Крутое яйцо. Салат. Помощь мне не понадобится. Можешь идти. До завтра.

Она пересекает вестибюль и входит в тон-ателье.

— Я здесь! — кричит из спальни Глория.

Жюли останавливается на пороге. Ох уж эта комната… Не комната — часовня. Недостает только свечей вокруг кровати! Рядом с утопающим в кружевах изголовьем в некоем подобии плетеной колыбели покоится «Страдивари».

— Я ее переставила, — говорит Глория, перехватив взгляд сестры. — Хочу защитить от любопытствующих. Здесь самое безопасное место.

Она касается колыбели, дотрагивается до струны, и та отзывается тихим низким голосом.

— Наверное, твой «младенчик» голоден, — с иронией в голосе замечает Жюли.

— Какой же дурой ты иногда себя выставляешь! — восклицает Глория. — Садись. Нет, подожди. Наклонись-ка. Так и знала — ты курила!

— И что с того?

— Ладно-ладно, поступай как знаешь. Об одном тебя прошу — не приноси сюда вульгарные запахи бистро… Ты уже прочла бюллетень?.. Не удосужилась. А между тем кое-что должно было бы тебя заинтересовать. Нам предлагают кандидатуру некоего Хольца, кажется, весьма достойный господин, вдовец, богатый, нестарый. Однако… Есть одно «но». Он собирается привезти с собой рояль. А мы ведь знаем, как ты относишься к этому инструменту, и ни в коем случае не хотим огорчать тебя. Итак, да или нет?

Жюли не решается сказать, что музыкальная «аллергия», как и все прочее, осталась в прошлой жизни.

— Надеюсь, он не собирается играть все дни напролет… — произносит она усталым тоном.

— Конечно, нет. Этот человек — любитель, но ты сможешь сама с ним поговорить — он приедет на выходные. Мне больно видеть твою неприкаянность, думаю, тебе не стоило изгонять музыку из своей жизни. Можно купить хорошую стереосистему…

— Прекрати…

Глория крутит кольца на пальцах, играет с браслетами. Годы пощадили ее красоту, о таких старушках говорят: «Ничто их не берет, разве что смерть!»

— Мсье Риво хотел бы получить ответ как можно скорее, — продолжает Глория. — Так мы сможем избежать докучливых посетителей. В «Приюте» сейчас продаются сразу две виллы, что не идет на пользу нашей репутации. Люди могут решить: «Там что-то не так!»

— Ладно, — прерывает разглагольствования сестры Жюли. — Я согласна. Предупреди Риво. Если совсем устану от дилетантского бренчания, заткну уши — на это у меня пальцев хватит. Мы закончили? Я могу быть свободна?

— Ты становишься злой… — Глория качает головой. — Плохо себя чувствуешь?

— Какая разница? — вздыхает Жюли. — Когда умирают такие старые перечницы, как мы с тобой, никто не говорит: «Они долго болели…» Эпитафия звучит короче: «Они угасли…»

— Говори о себе! — гневно вскрикивает Глория. — Я «угасну», когда сама того пожелаю. Убирайся!

В ее голосе звенят слезы.

— Не переигрывай, — сухо бросает Жюли. — Доброго тебе вечера.

Проходя мимо колыбели, она взмахивает рукой в перчатке и произносит нараспев: «Ути-пути-путенъки…»

В спину ей звучит возмущенно-обиженный возглас Глории:

— Я с тобой больше не разговариваю!

Несколько дней спустя появился мсье Хольц собственной персоной, крупный мужчина с серыми глазами навыкате и обвисшими щеками-брылями (так выглядят изнуренные болезнью люди или внезапно похудевшие толстяки). Одет он был не по сезону — в строгий костюм, шляпу из ткани с рисунком «куриная лапка» и черно-белые полуботинки. «Работал прорабом или бригадиром, потом выбился в люди и стал патроном, — отметила про себя Жюли, — но держится уверенно и с достоинством…»

— Прошу вас, садитесь, — сказала она, кивком указывая на кресло.

— Мадам Бернстайн все мне рассказала. Вы можете быть совершенно уверены, что…

— И для вас не секрет, что я была известной пианисткой… — перебила посетителя Жюли.

— Знаменитой, — поправил Хольц.

— Можно и так сказать. Теперь я калека и, когда слышу фортепьянную музыку…

— Понимаю, — кивнул он, сжав руки. — Я сам прошел через нечто подобное. Мое имя ничего вам не говорит? Юбер Хольц.

— Нет, простите.

— Два года назад меня похитили прямо от заводской проходной и три месяца держали в заложниках. Преступники грозились отреза́ть мне по фаланге пальца каждый день, если семья не заплатит выкуп… Газеты много об этом писали.

— Я не читаю газет, но очень вам сочувствую. Могу себе представить, какой ужас вы пережили. Но кто же вас спас?

— Полиция, по наводке информатора. Я до сих пор содрогаюсь от ужаса, вспоминая то, что пришлось тогда пережить, и позволил себе заговорить о похищении по одной-единственной причине: мы оба — и вы, и я — уцелевшие. Вы скажете, что я выбрался из катастрофы без потрав, но это не так. Я утратил желание жить — как больной, потерявший вкусовые ощущения.

— Вот как…

Они улыбнулись друг другу — застенчиво и понимающе, как старинные друзья, сожалеющие, что так давно не виделись.

— «Приют отшельника» — то самое место, где я мечтал прожить остаток дней: никаких телохранителей, никаких охранных систем и замков, никакой слежки и писем с угрозами. Знали бы вы, мой дорогой друг, какое это счастье — быть обычным, рядовым, незаметным гражданином!

Жюли растрогали его искренность и проникновенный тон, которым он произнес «мой дорогой друг», и она сказала:

— Вам будет хорошо здесь. Лично я не стану возражать против вашей игры на рояле. Упражняйтесь на здоровье.

— Не уверен, что осмелюсь, зная, кто моя соседка.

— Перестаньте! Я теперь никто. Моя сестра в курсе вашего…

Жюли замолчала, подбирая верное определение. Приключения? Испытания?

— Нет! — отрубил он. — Никто, кроме вас, ничего не знает, потому что… потому что вы — другое дело.

— Благодарю… Давно вы играете?

— «Играю» — слишком громко сказано, скорее уж бренчу! Моя жена была великолепной музыкантшей. В молодые годы я серьезно занимался, но потом дела стали отнимать много времени, и музыка отошла на второй план. Я очень хочу вернуться к увлечению былых времен, тем более что мне повезло быть обладателем замечательного инструмента. Вы сможете сами убедиться, если согласитесь меня навестить. Моя вилла стоит в конце аллеи Мане. Для одного человека она, пожалуй, великовата, но очень мне нравится.

Он рассказывал о своем новом доме с трогательной доверчивостью застенчивого человека, который словно бы и сам не понимает, почему вдруг доверился первому встречному.

— Если я приглашу вас с сестрой, вы окажете мне честь?

— Глория больше не выходит, — чуточку слишком поспешно отвечает Жюли. — Сами понимаете, в ее возрасте…

— Да, конечно. Ваша председательша рассказала, что мадам Глории скоро исполнится сто лет. Это просто невероятно, она выглядит такой бодрой и оживленной! Мне всего шестьдесят семь, но рядом с ней я чувствую себя глубоким стариком.

«Боже правый, — подумала Жюли, — все было так хорошо, и вот он уже произносит банальные благоглупости. Будет жаль, если придется отшить его!»

— Вы все успели осмотреть? — спрашивает она, чтобы перевести разговор на другую тему. — У нас тут все очень удобно устроено. В курительной комнате, библиотеке, столовой, гимнастическом зале, сауне и медицинских кабинетах можно встречаться с другими обитателями «Приюта». Есть даже небольшая санчасть для оказания неотложной помощи. Дом престарелых — даже такой роскошный, как наш, — остается домом престарелых, никуда не денешься. Если вдруг устанете от общества других стариков и захотите уединения, закажете все необходимое у администратора, и наш консьерж Роже доставит все в лучшем виде. Я именно так и поступаю — с едой, стиркой-глажкой и книгами, а когда хочу сменить обстановку, сажусь на катер, он заменяет нам такси.

— А зимой?

— Зимой? Не стоит загодя пугаться времени, что тянется бесконечно долго, мы сумеем вас развлечь. Развлечения — главная забота здешних обитателей. Моя сестра немедленно вас «мобилизует».

Он понял намек и поднялся, не зная, как проститься со старой дамой — чинно поклониться или позволить себе более фамильярный жест. Жюли избавила его от сомнений.

— Обойдемся без рукопожатия, если не возражаете, но я рада знакомству.

— Мы ведь увидимся снова? У меня? В «Тюльпанах»?

— Буду рада.

Жюли дождалась, когда за посетителем закроется дверь, и закурила, но тут же вспомнила о сеансе массажа, встала и взяла трость.

Административный корпус стоял в центре небольшой круглой поляны, на пересечении главных аллей. Архитектор, проектировавший здание, сделал все, чтобы сохранить красоту окружающей природы, поэтому, чтобы добраться до него, нужно было несколько раз подняться и спуститься по ступеням. Жюли шла медленно, отдыхая под зонтиком каждой сосны. В воздухе разносился треск цикад, вдалеке за оградой кричали дети, на усыпанной иголками земле колыхалась тень воздушного змея. В памяти Жюли всплыли ноты «Детского уголка» Дебюсси, и она слабым движением махнула рукой перед лицом, как будто хотела отогнать надоедливую осу.

Жюли опустилась на скамейку перед установленной на лафете подзорной трубой, через которую можно было увидеть все побережье до мыса Камара с одной стороны и мыса Сисье с другой. По морской глади плавали яхты, самолеты заходили на посадку к Антибу и Ницце, на горизонте синели горы. Жюли могла с закрытыми глазами представить себе этот пейзаж, который обитательницы «Приюта отшельника» находили «восхитительным, чудесным, незабываемым». Жюли было не до красот природы: она сидела неподвижно, положив ладонь на больной бок, и размышляла о том, сколько ей осталось жить. Если повезет, все случится достаточно быстро и не придется присутствовать на церемонии… Награду наверняка будет вручать бывший министр Поль Ланглуа: «От имени и по поручению президента Республики…» — что-то в этом роде. Все будет весьма торжественно, даже помпезно; Глория в ответ сыграет Паганини, поразив окружающих виртуозной игрой. Нет, ни за что, лучше мгновенная смерть…

Жюли поднялась и, тяжело ступая, добралась наконец до приемной массажного кабинета, где благодаря кондиционеру царила восхитительная прохлада.

Рауль приоткрыл дверь и сказал: «Я немедленно вами займусь…» Вот и славно, ей торопиться некуда. Жюли взяла газету и рассеянно прочла несколько заголовков. По большому счету, политика, спорт и прочая дребедень мало ее интересовали. Она жила в своем мире и на жизнь других людей смотрела «со стороны», как пассажир роскошного лимузина. Ее внимание привлек абзац в колонке криминальной хроники.

Джина Монтано? Знакомое имя… Кажется, она играла главную роль в «Вероломстве»… Если это та самая Джина, ей должно быть… о боже, ей сейчас…

Жюли попыталась подсчитать, сколько же лет может быть Джине Монтано. Они встречались… да, незадолго до флорентийской аварии, в Риме, у одного итальянского продюсера, в его роскошном, хоть и слегка обветшалом палаццо. Джина тогда была бойкой на язык и весьма амбициозной молодой актрисой.

— Прошу вас, мадемуазель, проходите.

Рауль помог Жюли подняться и провел в кабинет.

— Выглядите устало… Давайте-ка займемся вашими бедными лапками.

Он начал осторожно снимать с нее перчатки, сокрушенно покачивая головой.

— Так-так, посмотрим… напряжение, ригидность… Попробуйте сжать левый кулак. Хорошо. Теперь пошевелите пальцами — по очереди, один за другим. Вижу, упражнений моих вы не делали. Как же с вами тяжело, мадемуазель! Устраивайтесь поудобней. Расслабьте правую руку. Согните указательный палец и представьте, что нажимаете на спусковой крючок пистолета. Еще раз. Еще… Отдохните.

Рауль подкатил поближе столик с пузырьками, баночками и флаконами разных форм и размеров.

— Вам что-нибудь говорит имя Джина Монтано? — спросила Жюли.

— Ну еще бы. Недавно по телевизору повторяли сериал «Братья с побережья» с ее участием. Не смотрели? О нем много говорили. Джина играла Франческу, старую графиню.

— Неужели она до сих пор снимается?

— До недавних пор снималась. Что тут удивительного? Взять хоть вашу сестру — думаю, если ее очень попросить, она сумеет сыграть что-нибудь на скрипке. Все знают, что кино и сцена держат артистов в форме лучше любых гормонов. Вытяните пальцы… Да вы и сами, не будь этой чудовищной травмы, оставались бы крепкой и… проворной.

— Что за выражения, Рауль!

— Ну извините… Я просто хочу убедить мою непослушную пациентку, что она вовсе не калека. Так, теперь другая рука… Знаете, что вам нужно сделать? Купить пишущую машинку и тренироваться. Никаких фальшивых нот. Берите любой текст и упражняйтесь два раза в день по пятнадцать минут… Вы меня слушаете?

— Простите, я отвлеклась — думала о Джине Монтано.

— Прочли заметку в газете? Таким знаменитостям нужно жить в безопасном месте — наш «Приют отшельника» очень бы ей подошел. Джина чертовски богата. Она много снималась, даже больше Шарля Ванеля… Я наложу повязку — снимете ее перед сном, на пятнадцать минут опу́стите руки в теплую воду и будете шевелить пальцами, как краб. Увидимся через сорок восемь часов.

В кабинет администратора можно было пройти коротким коридором, и Жюли поспешила туда, чтобы проверить забрезжившую в голове идею. Зверь, обустраивающий себе нору, вряд ли понимает, что именно делает, им руководит вековой инстинкт. Жюли открыла справочник Боттена[9] и прочла: «Монтано, Джина — драматическая актриса, Вилла Карубье, бульвар Монфлёри, тел. 59-97-08».

Она достала из сумки блокнот и шариковую ручку — держала их на всякий случай, хотя всегда находился добрый самаритянин, спешивший ей на помощь. На сей раз свои услуги предложил консьерж, прервавший ради этого беседу с соседом из «Гладиолусов», бравым молодящимся полковником. Он писал, Жюли диктовала и думала: «Стоит или нет?.. Имею ли я право?.. Что, если…»

— Держите, мадемуазель. Место симпатичное, вид великолепный, но… на стариков нападают и там. Как и повсюду.

— Спасибо, — коротко поблагодарила Жюли; она была слишком взволнована, чтобы слушать его разглагольствования.

Сомнения одолевали ее до самого вечера. Она несколько раз бралась за трубку, но номер так и не набрала. У нее не было уверенности, что их с Джиной встреча произошла в 1924 году. Итальянского продюсера звали Умберто Стоппа. Он тогда закончил съемки большой исторической картины со львами, христианами и оргиями патрициев (Монтано играла куртизанку Элизу) и закатил роскошный ужин. По правую руку от него за столом сидела Джина, по левую — Глория, а Жюли отвели место рядом с Амброзио Бертини, самым знаменитым тенором того времени. Жюли прекрасно помнила длинный стол в зале, освещенной на старинный манер факелами. Нет, Джина Монтано не могла забыть тот день. После несчастного случая она прислала в клинику цветы. Жюли подмывало позвонить сестре — память Глории была предметом зависти и восхищения окружающих, — но она не преминет поинтересоваться: «А что тебе от нее нужно?»

Жюли предпочитала держать все при себе, не зная, стоит ли ввязываться. Стоит… Не стоит… Почему бы и нет?

Она закурила, уронила спичку на платье, вскочила, задохнулась и вынуждена была ухватиться за спинку кресла. А ведь врач настоятельно рекомендовал избегать резких движений… Жюли прислушалась к себе, потом сделала несколько осторожных шажков, как хоронящаяся от охотников лиса, прижала ладонь к больному месту и поплелась в кухоньку. За едой ей всегда помогала Кларисса — нарезала мясо, вынимала кости из рыбы, наливала чай или кофе, — ухитряясь быть такой незаметной, что у Жюли создавалась иллюзия, будто она сама себя обслуживает. Стоило ей уронить вилку, как рядом с тарелкой тут же появлялась другая.

Жюли села за стол и налила в стакан воды со льдом — удержать графин ей было не под силу. Голода Жюли не испытывала, часы, которые она всегда, днем и ночью, носила на левом запястье, показывали восемь. Время, по большому счету, не имело для нее никакого значения (не то что для Глории, которая вечно ждала чьего-нибудь визита!). При свете дня она воспринимала время как некий бесцветный и беззвучный поток, ночью оно превращалась в грозное чудовище — вечность. Джина Монтано, скорее всего, уже легла спать, вряд ли стоит ее сейчас беспокоить. Да и потом, что она может сказать: «Жюли Майёль! Пианистка! Помните меня?»

Нет. Она позвонит завтра, утром. По утрам голова у стариков работает лучше всего. Жюли это хорошо известно, ее мозг в редкие блаженные минуты воскрешает в памяти страницы партитур Баха, Моцарта или Шумана во всем блеске их гениальности. Когда-то — о, как же давно это было! — Жюли исполняла их музыку, о ее знаменитом туше́ ходили легенды… Жюли впадает в задумчивость. Считает на отсутствующих пальцах. Август, сентябрь, октябрь… и сразу 1 ноября. Времени очень мало, но почему бы не попробовать? По большому счету, все это совсем не важно. Кому интересны свары между призраками, когда фанатики по всему миру взрывают машины и самолеты, молодые люди проливают кровь и гибнут, а Глория вспоминает свое первое плавание на «Нормандии»? Отвратительно ли это? Или смехотворно? Скорее чудовищно! «Да, именно так, — думает она. — Мы — чудовища. И я в первую очередь. Позвоню завтра».

Она принимает несколько таблеток снотворного, решив во что бы то ни стало поспать сегодня ночью. Засыпает, но слышит сквозь дрему, как сторож делает обход территории, когти его волкодава чиркают по гравию аллеи. На рассвете ее будят крики стрижей. Она открывает глаза. На часах пять. Удалось провести почти нормальную ночь, взяв верх над бессонницей. В восемь часов она отправится к Глории, и та придет в ярость от того, что кто-то — пусть даже родная сестра — видит ее ненакрашенной. Жюли не волнуют чувства Глории: прежде чем звонить в Канны, она должна с ней переговорить. Жюли зовет Клариссу, чтобы та помогла ей надеть парик и слегка припудрить морщины на лице. Почему, ну почему Небо одарило Глорию всем — красотой, удачливостью, любовью, — а ей не досталось ничего?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос?

— О чем вы? — удивляется Кларисса.

— Ни о чем. Глория позавтракала?

— Да. Съела круассан. И гренок с маслом. Кажется, она плохо спала. По-моему, все дело в пирожных. Слишком много сахара. Ваша трость, мадемуазель.

Жюли пересекает просторный холл и тихо стучит условным стуком в дверь тон-ателье.

— Входи! — Голос Глории остался по-молодому звучным.

Жюли открывает обитую войлоком дверь и слышит утреннюю пластинку. Глория всегда устраивает себе музыкальную «побудку», а иногда, чтобы потешить самолюбие, выбирает отрывок в исполнении Амуаяля или Луазеля и выискивает недостатки в их игре. Случается, она критикует даже Иегуди Менухина, утверждая, что в быстрых пассажах он позволяет себе «съедать» ноты. Чаще всего она слушает собственные записи. Граммофон стоит на низком столике, справа от кровати. Слева, в колыбели, покоится скрипка Страдивари, которую Глория то и дело ласкает кончиками пальцев. Жюли делает шаг вперед и открывает рот, но Глория не дает ей задать вопрос.

— Слушай…

Жюли замирает. Она узнала Прелюд из «Потопа». Ей не нравится Сен-Санс, его музыка слишком плоская — как рисованный мультфильм. Нет ничего глупее «Умирающего лебедя». А «Потоп» в стиле Сесила Б. Де Миля вообще был сочинен с единственной целью — позволить солисту брать все более высокие ноты в том месте на струнах, где невозможно извлечь резкий и чистый звук. Глория никогда не понимала, что исполнитель должен следовать замыслу композитора. Ее томное вибрато, наполняющее отрывок сладострастием, невыносимо приторно. Жюли хочется крикнуть: «Довольно! Я ее ненавижу…» Пластинка закончилась. Глория слушала с закрытыми глазами, предаваясь воспоминаниям. Минуту спустя она посылает раздраженный взгляд сестре.

— Что тебе?

— Я собираюсь в город. Решила узнать, нет ли у тебя поручений.

— И тебе нужны деньги. Снова. Мне кажется, я даю более чем достаточно. Что ты с ними делаешь?

Жюли подмывает ответить: «Отбираю их у тебя!»

Никаких трат у нее нет, но как же приятно тянуть деньги из Глории, которая к старости стала жуткой скупердяйкой!

— Сколько?

— Сколько не жалко.

Жюли никогда не называет точных сумм. Ей нравится смотреть, как хмурится Глория, тщась догадаться, на что может тратить деньги ее сестра. Уж конечно, не на одежду. Не на книги. И не на драгоценности. Глория никогда не узнает, что с того ужасного дня в окрестностях Флоренции Жюли преследует единственную цель — быть вечным укором, давя сестре на психику.

— Двадцати тысяч будет достаточно?

Обе сестры по-прежнему считают в старых франках. Жюли изображает покорное разочарование, и Глория говорит:

— Возьми сама, в комоде.

В ящике всегда лежат две-три пачки денег — на случай неожиданных расходов. Жюли неловкими движениями отсчитывает купюры, роняет несколько штук на пол, наблюдая исподтишка за сестрой, которая хотела бы, да не решается сказать: «Ну как можно быть такой… неуклюжей!» В тоне, которым Жюли произносит «спасибо», только глухой не расслышал бы: «Это самое малое, что ты можешь для меня сделать…» Она покидает комнату, всем своим видом изображая смирение. Полученные двадцать тысяч присоединятся к остальным деньгам в чемоданчике, спрятанном на верхней полке бельевого шкафа. Жюли плевать хотела на то, что сестра уже много десятилетий обеспечивает ей безбедное существование, она наслаждается ежедневным мелким вымогательством, безмолвной игрой на нервах, смахивающей на попрошайничество. Она не чувствует стыда — нет ничего постыдного в том, чтобы требовать возмещения ущерба, сколь бы долго это ни тянулось. Когда чемоданчик наполняется доверху — происходит это не слишком быстро, — Жюли отправляется в банк в сопровождении садовника Мориса. Он ждет в баре на пирсе, пока она переводит деньги Обществу слепых. Левая рука не должна знать, что делает правая, особенно если эта самая рука считай что отсутствует. Морис очень гордится своей ролью телохранителя, а награду за верность и молчание тратит на редкие марки с цветами, букетами и странными экзотическими растениями. Он не хочет, чтобы кто-нибудь знал о его филателистической страсти, и Жюли дала шутливую клятву сохранить этот секрет. Ничто не способно взволновать Жюли, но ей нравится чувствовать преданность Мориса и теплые дружеские чувства, которые он к ней испытывает. Оба — каждый на свой лад — единственные бедняки на острове.

Жюли решает выкурить сигарету, прежде чем звонить Джине, и прислушивается к своему телу: боль спит. Она набирает номер, ждет. Отвечают не сразу, потом в трубке раздается молодой голос — очевидно, сиделка.

— Могу я поговорить с мадам Монтано?

— Кто ее спрашивает?

— Это Жюли Майёль, бывшая пианистка… Да… Думаю, она меня вспомнит.

— Не вешайте трубку, мадемуазель, я сейчас узнаю.

Жюли долго ждет у телефона, пытаясь припомнить самые яркие вехи жизни актрисы. Монтано — творческий псевдоним, настоящая фамилия Джины — Негрони, по мужу Марио Негрон и, режиссеру давно забытого «Сципиона Африканского». Возможно, будет уместно упомянуть в разговоре этот фильм. И поговорить о сыне Джины Марко и ее внуке Алессандро.

В трубке раздается дрожащий старушечий голос.

— Жюли? Невероятно… Откуда вы звоните?

— Сейчас объясню, но сначала хочу выразить вам мое глубочайшее сочувствие — я узнала о нападении и была совершенно потрясена. Как вы себя чувствуете?

— Сейчас уже лучше, хотя я очень испугалась.

Несмотря на долгую жизнь, путешествия по всему свету и привычку говорить на иностранных языках, Джина сохранила неаполитанский акцент. Она подчеркивает его — едва заметно, но не без кокетства, и это придает ей особую милоту́.

— Я сразу решила позвонить и узнать, как вы. В нашем возрасте подобные встряски могут быть опасны.

— Не стоит преувеличивать! Меня не ранили — только унизили. Мерзавец дал мне пощечину, можете себе представить? Это случилось впервые в жизни. Даже мой бедный покойный отец никогда пальцем меня не трогал, хоть и бывал груб, когда выпивал.

Джина хихикает, как пансионерка, выболтавшая секрет подружке, и спрашивает:

— Расскажите о себе, о вашей сестре. Я помню, что она была великой скрипачкой, но, видимо, больше не концертирует. Ей сейчас…

— Не ломайте голову, Глории вот-вот стукнет сто.

— Мы ровесницы! — восклицает Джина. — Я бы очень хотела повидать ее.

— Это легко осуществить. Мы живем совсем рядом. Название «Приют отшельника» что-нибудь вам говорит?

— Постойте-ка… Не та ли это резиденция, о которой писали в газетах?

— Она самая. В прошлом году сестра купила там дом, мы живем вместе, среди прелестных людей. Место отлично охраняется. Разбойные нападения нам не грозят.

— Какая удача! Знаете, дорогая Жюли, нам нужно спокойно поболтать. Я знала, что-то произойдет — гадала сегодня утром, и карты мне сказали. Вы с Глорией можете меня навестить?

— Глория больше не выходит. Она совершенно здорова, но с места двигаться не желает. А вот я, несмотря на мои несчастные руки…

— О, дорогая! — вскрикивает Джина, перебивая Жюли. — Я даже не спросила, как вы… Простите! У меня сердце едва не разорвалось, когда я узнала!

«Не переигрывай, старушка…» — мысленно усмехается Жюли.

— Благодарю за сочувствие, — говорит она. — Я хорошо справляюсь и буду очень рада встретиться.

— Поторопитесь, моя милая, приезжайте после обеда, скажем, в четыре. Боже, как я рада! Целую вас.

Жюли кладет трубку. Ну вот, получилось. И так просто! У нее пока нет четкого плана, она не хочет торопиться, но кое-какие идеи в голове мелькают. Жюли не чувствует полного удовлетворения, но она немного успокоилась, «отпустила» себя.

Она зовет Клариссу и распоряжается насчет обеда, звонит в контору и сообщает, что хочет воспользоваться катером между двумя и половиной третьего, потом решает выбрать украшение на вечер. Колец Жюли больше не носит — с тех самых пор… Это причиняет ей душевную боль. Когда-то, отправляясь на концерт, она оставляла кольца в номере отеля, а возвращаясь, сразу надевала бриллиант на левую руку и рубин на правую. Конечно, страховщики всё возместили — без споров и пререканий, — но вернуть ей пальцы было не в их власти. Колье, клипсы и серьги она продала, ничего не сказав Глории. Все эти блестящие цацки слишком о многом напоминали. Несколько самых красивых вещей лежат в шкатулке, которую Жюли никогда не открывает, но сегодня особый случай. Она достает тонкую золотую цепочку — кажется, она была куплена в Лондоне, то ли в 1922-м, то ли в 1923-м. Цепочка красивая, хоть и старомодная. Раньше Жюли легко застегивала ее сама, на ощупь. Ну почему любое воспоминание причиняет такую боль? Она звонит в колокольчик.

— Поможешь? Такая вот блажь пришла мне сегодня в голову! В молодости я обожала драгоценности, сегодня же остались одни только горькие сожаления.

Кларисса привыкла к излияниям хозяйки — она слушает, молчит и делает свое дело.

— Главное — ничего не говори Глории. Принимая гостей, она всегда напяливает на себя жемчуга и браслеты — чем больше, тем лучше. Не хочу, чтобы она надо мной смеялась. Этот новенький, толстяк, уже въехал?

— Да, мадемуазель. Вчера утром. Говорят, он привез с собой рояль. Я слышала, что кое-кто недоволен — из-за шума.

— Моя сестра в курсе?

— Конечно. Она протестует громче всех. Называет рояль «помехой».

— Меня это не удивляет. Ты ничего не поняла, моя бедная Кларисса. Помеха — я, а соседский рояль всего лишь предлог. Да, проследи, чтобы спагетти хорошо сварились. Дай мне палку, пойду успокаивать Глорию.

Хольц живет недалеко, в «Приюте отшельника» всё близко. Цветущие газоны, искусно расположенные на разных уровнях, создают оптическую иллюзию простора. Юбер Хольц купил дом в провансальском стиле, пожалуй, слишком большой для одного человека, но со временем он будет выглядеть весьма стильно. Подъездная аллея вымощена крупной галькой и напоминает брод через ручей. Входная дверь из толстых дубовых досок распахнута настежь.

— Есть кто-нибудь? — зовет Жюли.

— Входите! Входите!

Хольц торопится навстречу гостье, дружески жмет ее запястья.

— Вы с визитом или просто зашли поприветствовать нового обитателя «Приюта»?

— Отправилась по делам и решила заодно заглянуть к вам. До меня дошли слухи, что некоторые соседи опасаются вашего рояля. У каждого из них есть телевизор, однако в нашем узком кружке все неисправимые индивидуалисты, так что, если хотите жить в мире и покое, придется учитывать «общественное мнение». Можете рассчитывать на мою поддержку, я замолвлю за вас словечко.

— Спасибо. Прошу вас, зайдите на минутку. Здесь будет большая гостиная, и я прикидываю, как ее обставить.

Жюли медленно прохаживается по комнате.

— Очень красивый камин, мне нравится. Собираетесь топить дровами?

— Обязательно. Жаркий огонь. Книга. Что может быть лучше?

— Наверное, — тихо отвечает Жюли. — Думаю, на первых порах это будет доставлять вам удовольствие. А что там?

— Моя берлога!

Хольц делает приглашающий жест, и Жюли застывает на пороге, совершенно потрясенная. Просторная комната кажется совсем маленькой из-за великолепного концертного рояля, стоящего в центре и блестящего, как роскошная машина в витрине автосалона.

— «Стейнвей». Безумная прихоть моей жены. Перед смертью она страстно мечтала получить этот инструмент. Я знал, что это абсурд, но не мог отказать ей в последней радости. У нее не было сил играть, но иногда она нажимала на клавишу и слушала, как звучит нота.

— Можно? — робко спрашивает Жюли.

Хольц поднимает крышку, и на лаковой поверхности отражается залитое светом окно.

— Не стесняйтесь, Жюли, и не стоит так волноваться.

Она мелкими шажками обходит вокруг рояля. Ей трудно дышать — то ли сердце дало сбой, то ли проснулась сидящая внутри болячка.

— О, дорогая, — восклицает Хольц, — я и подумать не мог…

— Не обращайте внимания, сейчас пройдет. Прошу прощения, я так давно не…

Жюли делает над собой усилие.

— Мне бы хотелось…

— Говорите же, не тяните!

— Мне бы хотелось ненадолго остаться одной, если можно.

— Ну конечно! Чувствуйте себя как дома, а я приготовлю нам выпить… что-нибудь легкое.

Хольц бесшумно выходит. Жюли смотрит на рояль. Ей стыдно, но она ничего не может с собой поделать. Теперь нужно набраться мужества и подойти к клавиатуре. Жюли протягивает руки и словно наяву слышит, как в утробе оживающего «Стейнвея» зарождаются звуки и он начинает вибрировать. За окном, вдалеке, на разные голоса звучит лето, а в комнате царит тишина. Жюли машинальным движением пытается взять аккорд и замирает: она не знает, куда поставить пальцы. Большой палец слишком короткий. Нота ля, нота до, господи, она их не узнает. Нажимает на клавишу, и по комнате разносится восхитительно чистый фа-диез; звук длится, пробуждая воспоминания. Жюли плачет; тяжелая, жирная, как капля смолы, слеза течет по щеке, и она торопливо смахивает ее. Не стоило будить старых демонов.

Возвращается Хольц с запотевшими стаканами.

— Итак, — спрашивает он, — как вам мое сокровище?

Жюли оборачивается. Ее лицо снова спокойно.

— Инструмент просто изумительный, дорогой друг. Благодарю за доставленное удовольствие.

Ее голос не дрожит. Она снова прежняя Жюли — старуха без прошлого.

— Вы совсем не можете играть? — участливо спрашивает Хольц.

— Совсем. Я знаю, что некоторые пианисты, несмотря на увечье, сумели вернуться к исполнительству, в том числе граф Зичи[10] и Витгенштейн,[11] которому Равель посвятил «Концерт ре-мажор» для левой руки. Не стоит так за меня волноваться, к этому привыкаешь — с трудом, не сразу, но привыкаешь.

— Мне очень жаль. Я смешал вам напиток.

Жюли весело улыбается.

— Ну, это мне по силам.

С неловкостью медвежонка, которому дали бутылочку с молоком, она зажимает искалеченными руками стакан и делает несколько глотков.

— Ужасное несчастье… — вздыхает Хольц.

— Не печальтесь, дорогой друг, все это случилось очень давно… Продолжим экскурсию?

У стен стоят неразобранные ящики, картины, скатанные в рулоны ковры, книги пока не расставлены по полкам, но Жюли отмечает для себя превосходный вкус хозяина дома.

— Знаете, а ведь я зашла не просто поболтать. Никто не смеет запрещать вам играть на рояле. Моя сестра — идиотка. Нет, ее возраст тут ни при чем. Она всегда считала себя центром мироздания. Глория имеет влияние на здешнюю публику, но вы не должны обращать на нее внимания. Пусть себе ворчит. Играйте сколько захотите, в память о вашей жене. И для меня. Я буду рада. Ну, вот и все, убегаю. Забавно слышать слово «убегаю» от такой старой черепахи, как я, не так ли? Где моя палка? Знаете, почему я хожу с палкой? Хочу, чтобы окружающие считали «бедняжку Жюли» подслеповатой и смотрели ей в лицо, а не на искалеченные руки.

Она издает злой смешок, давая понять, что разговор окончен. Хольц провожает гостью до двери.

Жюли бросает взгляд на часы — есть время пообедать и прилечь перед уходом. Она чувствует себя усталой. Встреча с этим роялем… Жюли думала, что умерла, что наконец избавилась от музыки, пусть даже в памяти изредка всплывают волшебные мелодии Дебюсси и Шопена. Но теперь решение принято. Жюли велит Клариссе унести еду и сварить ей кофе.

— Что сегодня у Глории?

— Мадам собирается рассказывать о мексиканских гастролях. Я помогала ей отбирать фотографии. Потом гости будут слушать концерт Мендельсона. Мадам Гюбернатис не придет — у ее мужа обострение люмбаго. Ваша сестра в ярости, она высказалась в том смысле, что нечего селиться в «Приюте отшельника», если всем остальным музыкальным инструментам предпочитаешь аккордеон. Да, нрав у мадам Глории крутой, ничего не скажешь! Дать вам сигарету, мадемуазель?

— Пожалуй…

Теперь можно часок отдохнуть в шезлонге. «Болячка» уснула. Голоса лета тихо переговариваются вокруг Жюли — шепчутся, журчат, посвистывают. Нужно убедить Монтано. Будет нелегко. Понадобится проявить терпение. Ничего, терпения Жюли не занимать. Она слушает стрекот ошалевших от жары цикад, проникающий в дом через приоткрытые ставни. Только бы Джина сказала «да»! Если она согласится, Жюли сможет мирно ждать своего конца.

Перед уходом Кларисса проверяет, все ли в порядке. Немного румян на впалые щеки, в сумочке кошелек (денег в нем достаточно), салфетки, ключи, пачка сигарет и спички. А еще аспирин — на всякий случай. Ну и, конечно, удостоверение личности и солнечные очки. Жюли расцеловывает Клариссу в щеки — такая у них традиция — и неторопливо спускается к пирсу.

Анри Вильмен уже на борту. Он в серых брюках и поло, под мышкой зажата кожаная папка — этот господин спортивного вида не терпит оттопыренных карманов. Если Жюли не ошибается, Вильмен — важная шишка в каком-то импортно-экспортном предприятии. Он хочет быть учтивым и начинает разговор. Жюли молча кивает, продолжая думать о Джине Монтано. Как же ее убедить? Жюли по себе знает, что такое старость. Становишься нетранспортабельным, как какой-нибудь громоздкий диван или старомодный буфет. Даже Глория, и та передвигается с трудом, а она крепкая старуха! Вряд ли Джина сохранила большую резвость. Недавно по телевизору показывали фильм с ее участием, но он мог быть снят и двадцать лет назад. Катер обгоняет виндсерфы, на узкой насыпи загорает молодежь.

— Хорошего вам дня, — прощается Анри Вильмен, — и не забудьте мой совет — дайте ему поручение.

О чем он? Какое поручение? Завтра среди обитателей «Приюта» разнесется слух: «У бедной Жюли проблемы с головой. Говоришь с ней, она вроде бы слушает, но тут же все забывает…» Тем лучше! Если она преуспеет, никто ни о чем не догадается. Она садится в такси.

— В Канны, бульвар Монфлёри, вилла «Ле Карубье».

Жюли откидывается на спинку сиденья, твердо решив не смотреть по сторонам. Царящие на улицах оживление, сутолока, хаос нимало ее не занимают. На одном из перекрестков произошла авария, место оцеплено полицейскими, мигает синяя фара «Скорой помощи». Значит, такое случается и с другими! Жюли закрывает глаза. У каждого свой кошмар. Итак, она подольстится к Джине, расскажет ей о… Вот черт! Нужно было взять буклеты с фотографиями «Приюта», сделанными с вертолета: виллы, сады, частная пристань, служебные корпуса, солярий, строящийся теннисный корт и, конечно, бесконечная синяя гладь моря. Память и впрямь стала ее подводить, она забыла главный козырь! Нужно будет завтра же послать Джине всю документацию.

Они въехали в город. «Ужасно жить в подобном месте, — подумала Жюли. — Мне не придется кривить душой, расхваливая достоинства „Приюта“». Машина останавливается, и она протягивает таксисту кошелек.

— Возьмите, сколько следует, я буду слишком долго возиться.

Он не удивлен — еще одна пассажирка перебрала со спиртным! — и помогает ей выйти. В таком возрасте следует быть осмотрительней.

— Мадам… Вы забыли палку.

Он пожимает плечами, глядя вслед старой женщине, ковыляющей по самшитовой аллее. Дождевальные установки разбрызгивают по траве бриллиантовые капельки воды. Дом красивый, но чтобы попасть внутрь, нужно подняться по лестнице в три ступеньки. Никто не думает о стариках… Просторный вестибюль украшен растениями в кадках и маленьким фонтанчиком с золотыми рыбками.

— Мадам… мадам…

Похожая на сиделку консьержка в черном платье со строгим пучком волос бежит за Жюли.

— К кому вы направляетесь?

— К мадам Монтано.

— Да-да, она меня предупредила. Второй этаж.

В лифте женщина сообщает Жюли, что после ограбления прежняя компаньонка не захотела остаться с мадам Монтано.

— Я временно помогаю бедняжке, пока она кого-нибудь не наймет.

Консьержка придерживает Жюли дверь лифта, выходит, звонит и открывает бронированную дверь своим ключом.

— Негодяй подкараулил мадам, когда она возвращалась домой, втолкнул ее в квартиру, ударил и управился за несколько минут. Я была в подвале и ничего не видела. В наше время следует быть очень осмотрительным!

Она кричит:

— Мадам, к вам пришли.

И добавляет, понизив голос:

— Она немного глуховата, так что говорите помедленней.

В глубине ярко освещенного коридора появляется маленькая старушка. Она принарядилась, даже украшения надела — украли у нее явно не всё!

— Как же я рада тебя видеть, Жюли! Ты совсем не изменилась. Чудесно, что тебе пришла в голову мысль позвонить. Как ты меня находишь?

Жюли понимает, что ей отведена роль слушательницы.

— Позволь тебя расцеловать. Прости, что «тыкаю», но я так стара, что готова быть на «ты» даже со Всевышним. Дай взглянуть на твои бедные руки. Какой кошмар!

В голосе Джины слышится рыдание, но она тут же спохватывается и продолжает щебечущим тоном:

— Дай-ка я возьму тебя под руку. Ты выглядишь очень крепкой — ничего удивительного, тебе всего восемьдесят девять. А мне — ты только подумай! — скоро будет сто! Но я не жалуюсь — вижу и слышу хорошо, да и ноги пока держат. Бегать не бегаю, но хожу… Сюда… Устроимся в гостиной… Подумать только, когда-то я могла целый день провести в седле… Знаешь, я ведь снималась с Томом Миксом![12] Садись в то кресло.

«Будет нелегко…» — думает Жюли.

Она смотрит на женщину, которая когда-то была популярна не меньше Мэри Пикфорд. Джина Монтано съежилась, скрючилась, но в ее сильно накрашенном лице осталось что-то молодое и очень живое благодаря не утратившим блеска глазам, выражающим радость жизни. Маленькая цветочница из неаполитанской гавани состарилась, но совсем не исчезла. Джина протягивает Жюли бонбоньерку с шоколадными конфетами.

— Надеюсь, ты любишь полакомиться. С любовью мы покончили, осталось наслаждаться сладким.

Джина весело смеется, спохватывается, прячет лицо за ладонями. Руки никогда не были самой красивой частью ее тела, а теперь они еще и изуродованы артрозом. Она перехватывает взгляд Жюли и печально кивает.

— Видишь, мы похожи: не пальцы, а крючья. Глории повезло больше?

— Намного.

— Прости.

— Ничего, я просто констатирую факт.

— Хотелось бы ее повидать.

— Так в чем же дело? Наш остров совсем недалеко. Глория будет рада… В «Приюте» вы встретите множество почитателей. Вчера я беседовала с одним другом, речь случайно зашла о вас, и он… знаете, что он сказал?

Джина не сводит с Жюли глаз. Она жаждет похвалы, как ребенок куска именинного торта.

— Так вот, он сказал: «Монтано была настоящей звездой. Таких больше не делают!»

В порыве благодарности Джина хватает руку Жюли и подносит ее к губам.

— Я тебя обожаю, правда. Приятно, когда тебя хвалят. Мой телефон молчит уже много месяцев. Забвение, дорогая, полное забвение. Никто этого не поймет. О, прости, mia cara, тебя я в виду не имела, но ты наверняка свыклась за столько лет. А вот я… Последний раз обо мне вспомнили два года назад, когда понадобилась совсем старая старушка на роль паралитички. Не слишком заманчиво и совсем не почетно, но меня это не смутило. На меня напялили лохматый парик, я вынула зубные протезы, и получилась фея Карабос! Жаль, что сегодня злые ведьмы больше не интересуют ни киношников, ни телевизионщиков, так что Джина тоже не нужна. Finita la comedia!

Она достает из кармана кружевной платочек, благоухающий жасмином, и промокает глаза, потом протягивает руку к Жюли.

— Помоги мне подняться, а то меня после нападения ноги плохо держат. Пойдем, я покажу тебе квартиру. Здесь мой кабинет… Теперь делами занимается поверенный… Это гостиная, тут книги, кассеты, старые фильмы, но я их больше не смотрю.

Она останавливается и признается горьким тоном, наставив на Жюли указательный палец.

— Я потеряла вкус к жизни. Мне страшно. Видишь там, на консоли, мои документы? Я не решаюсь к ним прикоснуться! Мне вернули паспорт и удостоверение личности — их выловили из сточной канавы.

Жюли решает полюбопытствовать, раскрывает испачканный в грязи паспорт и пробегает глазами строчки.

«Джина Монтано… родилась в… родители… 1887».

«Отлично!» — улыбается про себя Жюли. Джина тянет ее за рукав.

— Идем, я покажу тебе кухню. По правде говоря, большую часть времени я провожу именно там.

При виде завешанных киноафишами стен Жюли не может скрыть удивления. Джина в объятиях Тайрона Пауэра.[13] Джина в «Пылком Везувии» рядом с напомаженным актером, в леопардовой шкуре. Джина в «Тайне бунгало», целится из револьвера в выпрыгивающего из окна мужчину… Повсюду — от пола до потока — поцелуи, сладострастные объятия и написанное крупными буквами имя — ДЖИНА МОНТАНО.

Джина тоже смотрит на старые картинки, молитвенно сложив пухлые ручки.

— Вся моя жизнь, — шепчет она. И добавляет беззаботным тоном: — Все они — Шарль Буайе, Эррол Флинн, Роберт Монтгомери, Роберт Тейлор[14] — держали меня в объятиях. Я помню каждого. Куда уж тут переезжать…

— Вовсе нет, — возражает Жюли. — У меня появилась отличная идея: вы должны поселиться в «Приюте отшельника», рядом с нами.

— Слишком поздно. Слишком, уверяю тебя. Знаешь, меня навестил сын — заскочил между двумя рейсами. Он готов купить мне квартиру в другом доме, но нельзя же провести остаток жизни, перебираясь из одного жилища в другое, хоть я и цыганка… Шикарная, но цыганка. И вообще, мне пора на кладбище.

Одинокая напуганная старушка плачет, прислонившись к своей гостье, плачет — и не может остановиться.

— Спасибо тебе, — шепчет она. — Спасибо, что пришла… Ты права. Возможно, я найду покой среди вас, если меня захотят принять в ваше «братство». Выпьешь кофе? Я сделаю тебе эспрессо. Садись вот там, рядом с плитой.

Джина успокоилась. Она кивает на одну из афиш, где изображена повозка первопоселенцев, окруженная воинственными индейцами, рядом с убитым кучером сидит молодая красавица и целится из винтовки в «краснокожих».

— Фильм назывался «Зов Запада». Забавно, правда? Я уже тогда искала землю обетованную. Сколько сахара?

Она садится рядом с Жюли, смотрит ей в глаза с тоской и надеждой.

— Думаешь, они согласятся?

— Почему бы и нет… Нас с Глорией приняли.

— Это не одно и то же. Вы обе были несравненными исполнительницами.

— И стали почетными «экспонатами».

— Боюсь, мои романы, любовники и разводы могут кое-кому не понравиться.

— На этот счет не беспокойтесь! Глория выходила замуж пять раз, да и драм в ее жизни хватало… Жених моей сестры погиб в Вердене, муж-еврей был депортирован, другого мужа убили эсэсовцы, последний покончил с собой, а еще один… С ним тоже что-то стряслось, не помню что именно.

— Продолжай, прошу тебя! — восклицает Джина. — Обожаю истории из жизни. Все мужья Глории наверняка были богачами?

— Конечно. Сестра всегда знала, где, когда и в кого следует влюбиться.

— А ты?

— Я?.. Я пыталась покончить с собой, потом перебиралась из одной лечебницы для душевнобольных в другую — лечилась от депрессии.

— Mamma mia, как это ужасно! Но теперь ты здорова?

— Каждой весной я жду, что мои пальцы отрастут. Жду уже шестьдесят три года. Я ответила на ваш вопрос?

— Мне очень жаль, Жюли. Но, знаешь, ты выглядишь очень бодрой — несмотря ни на что! Живой укор мне… Так ты считаешь, мне будут рады в «Приюте»?

— Вас примут с распростертыми объятиями. Для тамошних обитателей мы что-то вроде редких животных — от нас пахнет джунглями! Только подумайте, как им повезло, Джина: собственные джунгли! Сейчас в «Приюте» выставлена на продажу прекрасная вилла — «Подсолнухи». Стоит она дорого, но, думаю, деньги для вас не проблема?

— Ты права. Еще чашечку? Ты ведь не торопишься?

— Ради такого потрясающего кофе стоит задержаться.

— Вот и славно.

Джина открывает ящик стола и достает колоду карт Таро.

— Сними!

Жюли твердо намерена осуществить свой план. Переселение Джины Монтано в «Приют отшельника» не столь уж и важно для нее. Ничто в этом мире больше не имеет значения для Жюли Майёль. Ею двигало любопытство — как слегка безумным ученым, который рискует и подвергает свою жизнь опасности, смешивая вещества с неизвестными ему свойствами. Жюли приложила немало усилий, чтобы довести дело до конца. Послала Джине буклеты, восхваляющие красоты, удобства и безопасность «Приюта отшельника». Достала подробные чертежи виллы «Подсолнухи» (Джина сказала, что кровать в спальне должна непременно стоять изголовьем к северу и ногами к югу!) и список владельцев соседних домов со всеми биографическими подробностями. Джина упомянула, что терпеть не может мистраль,[15] и Жюли не поленилась узнать, какие ветры с какой силой и частностью дуют в районе острова. Они без конца беседовали по телефону, а если Жюли казалось, что необходима личная встреча, она отправлялась в Канны. Очень часто усталость и боль в боку заставляли ее искать убежища в кафе — если она находилась «на берегу», или в своем кресле — если слабость настигала ее дома. Иногда, очень редко, Жюли приходила в голову мысль, что, возможно, еще не все потеряно и операция спасет ее, но решения она менять не собиралась. Однажды утром она, как всегда, пришла навестить сестру, и та встретила ее с распростертыми объятиями.

— Вижу, ты в прекрасном настроении. Что случилось?

— Никогда не догадаешься. Иди сюда, сядь рядом. Да, у меня остались верные друзья!

— Ну же, рассказывай.

— Наша председательша…

— Мадам Жансон-Блеш?

— Да. Она только что была у меня — приносила на подпись одну бумагу. Знаешь какую? Просьбу о награждении. Это формальность, но необходимая. Она взяла на себя все хлопоты… Меня наградят в день рождения. Орденом Почетного легиона. Это станет доказательством того, что обо мне помнят. Я так счастлива… А ты рада?.. Лет через десять наградят и тебя. Я в этом уверена. Главное, никому ничего не говори, это должно стать сюрпризом.

Глория прикрыла лицо ладонями и прошептала:

— Скорей бы наступило первое ноября!

«Я до этого не доживу», — подумала Жюли и сказала:

— Конечно, я рада, ты заслужила эту честь.

Глория опустила руки, блеснув кольцами, и с подозрением взглянула на сестру.

— Правда?

— Несомненно. Обещаю, что буду нема как рыба.

Жюли наклоняется к кровати и целует сестру в морщинистый лоб. Глория удерживает ее за рукав.

— Поставь пластинку, прежде чем уйдешь. Хочу послушать «Рондо каприччиозо».

Жюли возвращается к себе и садится к телефону.

— Добрый день, дорогая Джина. Я узнала, что «Подсолнухами» интересуется один лионский негоциант. Детали мне неизвестны, но я постараюсь что-нибудь разведать. Если хотите знать мое мнение, вам следует поторопиться с решением, иначе можете остаться с носом.

Каждое сказанное слово звучит как щелчок сейфового замка. Жюли кажется, что она останавливает будущее. Назад пути не будет.

— Я бы хотела увидеть дом собственными глазами, — говорит Джина. — В буклетах он выглядит восхитительно, но окружающая обстановка тоже важна — свет, запахи, вы же понимаете… Меня кое-что смущает. Название дома — «Подсолнухи» — просто чудесное. Но почему аллее не дали имя Ван Гога? Оно напрашивается само собой. Как ты думаешь, нельзя ли ее переименовать?

Жюли готова взорваться, но справляется с собой и обещает умиротворяющим тоном:

— Любую проблему можно решить… Ваш нотариус должен связаться с компанией, управляющей «Приютом отшельника». Я ничего не понимаю в делах, но думаю, нужно сделать официальную заявку, тогда мы легко устроим вам визит.

— Я подумаю, и спасибо за заботу и предусмотрительность. Да, еще один вопрос: какими средствами передвижения вы пользуетесь на территории «Приюта»?

— У нас есть две тележки наподобие тех, что катаются по полю для гольфа. Мы называем их мулами — в шутку, конечно; они безотказны и безопасны.

— А дежурный врач в «Приюте» хороший?

— Доктор Приёр? Ему шестьдесят, и он, безусловно, очень компетентен. В случае необходимости можно вызвать санитарный вертолет, но такого, благодарение Господу, пока не случалось.

Джина многословна, как африканский шаман, она задает все новые и новые вопросы, Жюли злится, но сдерживается: нужно во что бы то ни стало уговорить старую актрису переехать.

— А как отнесется к моему желанию поселиться в «Приюте» твоя сестра? — продолжает Джина.

— Глория придет в восторг. Любое сообщество будет счастливо видеть в своих рядах такую знаменитость, как вы, Джина. Ваши с Глорией пути не раз пересекались, когда вы снимались в Голливуде, а она концертировала в Калифорнии.

— Да-да, я помню, но две столетние старухи, живущие по соседству, — не слишком ли это? — В голосе Джины звучит сомнение.

— Но вы же не лежачие больные! Да, некоторые старики становятся обузой для окружающих, но и вы, и Глория так молоды духом, что любой позавидует. Разве не так?

— Не стану спорить…

— И самое главное: каждый человек в «Приюте отшельника» живет у себя и для себя, соседи нисколько не надоедают друг другу. Мы не злоупотребляем визитами. Взять хоть меня — при встрече я раскланиваюсь со всеми, но в разговор вступаю, только если сама этого хочу.

— И у тебя нет друзей? — удивляется Джина.

— Увы… Я не очень общительна по натуре — в отличие от Глории. Она часто принимает гостей. И вот что еще очень важно. На острове вы будете чувствовать себя в полной безопасности, но, если захотите сменить обстановку, сможете сесть на катер, отправиться «на берег», погулять по магазинам, вернуться на такси в порт и проделать обратный путь. Вы ни при каких обстоятельствах не почувствуете себя пленницей.

— Очень соблазнительно, — признает Джина. — Ты так красноречива, Жюли, что впору решить, будто у тебя есть личный интерес.

— Меня волнует только ваше благополучие, Джина.

— Спасибо, дорогая. Я должна переварить информацию и еще немного подумать. Мне бы хотелось… «прощупать почву», провести несколько дней в «Приюте отшельника». Думаешь, это можно будет устроить?

Жюли отерла запястьем пот со лба. Эта женщина просто невыносима!

— Конечно, легко, — отвечает она. — В «Приюте отшельника» есть шесть гостевых номеров, хотите, я зарезервирую для вас один на уик-энд?

— Я позвоню утром и дам ответ. Ты просто прелесть! До завтра, дорогая!

Обессилевшая Жюли кладет трубку и закуривает. Воистину, чтобы выманить эту старуху из ее берлоги, понадобилось проявить чудеса изобретательности! Не слишком ли сильно она давила на Джину? Возможно, но иначе разговор рисковал затянуться до бесконечности… «В конце концов, — произнесла Жюли, обращаясь к себе самой, — у меня не так много времени…»

Она набрала номер доктора Муана.

— Это Жюли Майёль. Я бы хотела…

— Соединяю… — ответила секретарша.

— Здравствуйте, Жюли. Что скажете?

— Ничего нового. Я не изменила решения.

Они помолчали. Жюли слышала в трубке стук пишущей машинки.

— Вы хорошо подумали? — спросил наконец доктор.

— Я взвесила все «за» и «против».

— Вы вольны распоряжаться собственной судьбой, но это очень похоже на самоубийство.

— Только живые убивают себя, доктор. Я хочу одного — чтобы все произошло быстро и без лишних мучений.

— И все-таки я настаиваю на том, чтобы вы пришли на осмотр. Поймите, Жюли, вы ставите меня в крайне затруднительное положение. Моя обязанность — помогать вам бороться.

— Я подумаю. Надеюсь, вы не откажетесь подписать рецепт, если мне понадобятся обезболивающие. Другими просьбами я вас не обременю.

— У вас сильные боли?

— Пока нет… Я кое-что задумала… небольшой проект… и он занимает все мое внимание. Как по-вашему, это может быть причиной ремиссии?

— Безусловно. Когда врачи говорят своим пациентам, что лучшее лекарство — жажда жизни, они имеют в виду не абстрактное, направленное «в никуда» желание, но совершенно конкретную сосредоточенность на чем-то позитивном.

— Спасибо. Именно это я и хотела услышать. Значит, буду держаться. Обещаю звонить вам время от времени. До скорого.

От дыма сигареты у Жюли выступают слезы. Она трет глаза. «Я обязательно продержусь…» Жюли смотрит на часы. Времени до обеда предостаточно. Откуда и с кого начать?

С Юбера Хольца, решает она. Номер в гостевом доме на два дня — не лучший способ соблазнить Джину. Она должна сразу почувствовать, какая доброжелательная атмосфера царит в «Приюте отшельника».

Хорошо бы уговорить Хольца сделать широкий жест! Никто из здешних обитателей не удивится его желанию оказать гостеприимство знаменитой актрисе. На беднягу косились из-за рояля, теперь у него есть шанс завоевать всеобщее расположение.

Жюли зовет Клариссу, чтобы определиться с обедом. Омлет с травками. И флан.[16] Нет, никакого флана, иначе будет перебор с яйцами. Лучше несколько бисквитов, пропитанных бордо.

— Можешь не торопиться. Я хочу прогуляться. Мне нужно попросить мсье Хольца об услуге. Глории ничего не говори. Какие у нее планы на вторую половину дня?

— Несколько дам приглашены на чай. Кажется, мадам собирается поведать им о своих распрях с Тосканини.[17]

— Если спросит обо мне, скажи, что я почувствовала себя усталой. Глория не любит утомленных людей и настаивать не будет.

День был солнечный, в воздухе трещали цикады. Жюли шла медленно, экономя силы. Ей нужно продержаться не так уж и долго. Главное — успеть уговорить Джину купить «Подсолнухи». А потом… Ну что же, фитиль прогорит сам собой, чуть быстрее или чуть медленнее, но прогорит. Если это случится в пути, так тому и быть. Когда окружающий мир отстранялся от Жюли, она уходила в себя, пряталась во внутреннем одиночестве. Жюли называла это философией безделицы. Что я такое? Ничто, безделица, пустяк. Плесень на теле мира. Суечусь, трепыхаюсь, а зачем? Я не верю ни в добро, ни в справедливость, но имею право кричать от боли, если меня задевают.

Аллея была очень длинная. Ей то и дело махали рукой соседи, она в ответ поднимала палку и одаривала их сердечной улыбкой. Жюли знала, что они перешептываются, глядя ей в спину: «Бедняжка! Бывают же такие невезучие люди…» Глупцы! Они и не догадываются, что ее невезение обратилось в силу.

Хольц приводил в порядок дворик, пострадавший во время переезда. Заметив Жюли, он поспешил ей навстречу.

— Неужто я удостоился чести? — весело спросил он. — Входите же, прошу вас. Я почти закончил обустраиваться.

— Привыкаете?

— Без труда! Единственная проблема — рояль. Когда мне играть? Утром здесь любят поспать. После обеда у всех сиеста. А по вечерам мои соседи смотрят телевизор. Мне все время кажется, что я могу кому-нибудь помешать. После смерти жены я стал слегка нелюдимым… так что мне даже поговорить не с кем.

— А если бы кто-нибудь был?

— О чем вы?.. У вас появилась идея?

— Возможно. Прикурите мне сигарету. Я снова стала много курить. Спасибо. Мне в голову действительно пришла одна мысль. Вы ведь читаете газеты и знаете, что Джину Монтано — она живет в Каннах — ограбили.

Хольц кивнул.

— Я ее навестила — мы когда-то были знакомы. Джина твердо намерена продать свою квартиру: она больше не чувствует себя там в безопасности. Я рассказала бедняжке о нашем «Приюте отшельника», и она загорелась желанием переехать. Джина Монтано намерена купить «Подсолнухи».

— Но…

— Подождите. Я не закончила. Джина хотела бы для начала провести несколько дней на острове… прощупать почву, так сказать. Она поездила по миру, но теперь, в ее возрасте…

— Кстати, сколько лет мадам Монтано?

— Она женщина без возраста. Как и моя сестра. Джина очень крепкая и совершенно здоровая женщина, только глуховата немного. Передвигается без посторонней помощи и — не поверите — весела, как птичка. Вы, помнится, жаловались, что дом велик для одного человека?

— Вот оно что… Теперь я понял.

— Нет-нет, по уставу «Приюта отшельника» вы не имеете права сдавать внаем комнаты в вашем доме. Это строжайше запрещено. Но можете приютить ее на несколько дней. Чтобы Джина приняла окончательное решение, ей нужно тут осмотреться, но если мы поселим гостью в гостиничном номере, ей покажется, что она попала в дом престарелых. Джина — гордая женщина, а живя у вас, она моментально «акклиматизируется». Я понимаю, что веду себя нахально, но пришла к вам не в качестве просительницы. Просто сочла своим долгом проинформировать вас. Джина — прекрасная кандидатура. Сами подумайте — великая Джина!

— Да, но… Великая Джина!

— Не беспокойтесь, никто не усмотрит в вашем приглашении ничего неприличного.

— Я бы не был так уверен.

Хольц приготовил два стакана сока. Бесшумные ловкие движения выдают привычку ухаживать за дорогим его сердцу существом. Перехватив взгляд Жюли, он кивает.

— Моя жена страдала рассеянным склерозом… Это было ужасно! Сейчас дам вам соломинку, будет удобней пить. Надеюсь, с вашей сестрой проблем не возникнет, ведь именно она была предводительницей амазонок, выступавших против моего рояля… А знаете, почему бы и нет, давайте рискнем!

Жюли улыбается — впервые после… Не имеет значения.

— Нам поможет любопытство. Не забывайте, друг мой, что вся здешняя жизнь подпитывается любопытством. Вызнать! Добыть информацию! Быть в курсе! Выяснить подноготную соседа! Внешний мир остался за оградой, значит, нужно создать новую реальность из слухов, толков, передающихся изустно предположений. Даже Глории нужны тайные признания. Ничего не бойтесь. Джина Монтано надолго останется «основным блюдом» меню.

Хольц поднимает стакан.

— Ваше здоровье! Вы меня убедили. Дело за малым — узнать, примут ли мое приглашение.

— Положитесь на меня.

— Давайте я покажу вам гостевую комнату. Окна выходят прямо в сад.

Жюли берет Хольца под руку, и они идут в заднюю часть дома.

— Великолепно! — восклицает она. — Вы настоящий художник, дорогой друг.

— Не я, — качает головой Хольц. — Моя жена. Картины, ковры, мебель — все выбирала она, на свой вкус.

— Джина придет в восторг, — говорит Жюли. — Знаете что, давайте позвоним ей прямо сейчас. Я поговорю с ней и передам трубку вам.

— Но разве я не должен сначала поставить в известность госпожу председательшу? — возражает Хольц. — Я поселился в «Приюте отшельника» последним, будет правильно проявить элементарную вежливость.

— Я сейчас же все улажу. Если вы начнете «испрашивать высочайшего дозволения» по любому случаю, потеряете лицо. Обитатели «Приюта» производят впечатление светских людей, но в действительности мы живем как первобытное племя: одни повелевают, другие подчиняются. Понять это мне помогли работы Джейн Гудолл[18] о шимпанзе.

Хольц весело смеется.

— Да вы шутница, дорогая…

— Я вовсе не шучу. На своем веку я повидала немало санаториев и клиник. Возможно, я слегка утрирую, но в целом… Давайте позвоним.

Джина сразу снимает трубку.

— О, cara mia, до чего же я рада слышать твой голос! Ты и вообразить не можешь, как я скучаю.

— Понимаю… Кстати, рядом со мной стоит один очень милый господин, мой сосед по «Приюту». Его зовут Юбер Хольц, и он готов и будет счастлив принять вас у себя. У него потрясающий дом, но он слишком велик для одного человека, так что… Он очень хочет сам вас пригласить.

— Мадам Монтано? Это Юбер Хольц… Для меня большая честь беседовать с такой знаменитой актрисой. Мадам Майёль рассказала мне о случившемся с вами несчастье. Мой дом в полном вашем распоряжении… я буду невероятно счастлив… Что?.. О, не плачьте, умоляю!

— Она очень эмоциональна, — шепчет Жюли.

— Это от радости, — успокаивает Хольца Джина.

— Значит, вы согласны… Я очень рад! Вот как мы поступим. Мой автомобиль стоит в гараже в Йере. Я за вами заеду. «Мерседес» очень вместительный, так что вы можете взять с собой сколько угодно вещей. Вы поселитесь у меня, где никто вас не потревожит. В вашем распоряжении будет моя прислуга. Я живу один, так что… Что вы говорите? О боже, нет! Мы не станем делать тайны из вашего приезда. Спасибо. Возвращаю трубку Жюли.

— Итак, дорогая… мсье Хольц очень великодушен и наделен изысканным вкусом. Сами убедитесь, когда увидите комнату, которую он для вас приготовил. Благородная простота, ковры и картины — все подлинное. Вы сразу обо всем забудете… Нет, вы его нисколько не стесните. Соглашайтесь, отбросьте сомнения. Ваша слава бежит впереди вас, дорогая, и мсье Хольц… Извините, я вам перезвоню.

Жюли повесила трубку. Наконец-то! Дело сделано. Посмотрим, что из этого выйдет… Если в яблоке завелся червячок, он непременно его изгрызет.

В «Приюте отшельника» не сразу узнали о том, что гостья Юбера Хольца, дама в возрасте, — та самая Джина Монтано. Консьерж и его брат перевезли на моторизованной тележке багаж «родственницы» — три больших и, как выразился Роже, «дорогущих» чемодана. Хольц нанял на месяц двух горничных-испанок, служивших у бывшего датского консула (они с женой отправились в круиз на теплоходе). Ни у кого не возникло ни вопросов, ни сомнений, тем более что администрация соблюдала полную секретность. Председательша Жансон-Блеш терпеть не могла сплетни. Мадам Бугрос, проходя мимо «Тюльпанов», заметила в окне комнаты первого этажа чуть сгорбленную старую даму и хозяина дома, они о чем-то оживленно беседовали. «Очевидно, это его бабушка», — подумала соседка и отправилась по своим делам. Мадам Лавлассе «донесла» об этом Глории — факт заслуживал рассмотрения. Хольц — очаровательный человек, но такой скрытный! Зачем делать тайну из такой естественной вещи, как визит родного человека? Общество было бы радо пригласить старую даму на чай.

— Конечно, если она в добром здравии, — уточнила Глория.

На вопрос о самочувствии незнакомки мадам Бугрос ответила, что та не производит впечатления больной и даже не пользуется тростью.

— Сколько ей, по-вашему, лет? — продолжила допрос Глория.

— Думаю, не меньше восьмидесяти.

— Она ведь прибыла к нам на катере, так почему бы не расспросить матроса? Займитесь, Кейт. Впрочем, все это не слишком важно, мсье Хольц волен приглашать кого захочет.

Сведения, добытые Кейт, поразили Глорию и ее подруг. Оказалось, что Жюли плыла тем же катером, что и Хольц с незнакомкой.

— Типично для моей сестры! — воскликнула Глория. — Она ни словом не обмолвилась об этой встрече. Рот на замке! И так всегда. Приходится вытягивать из нее слова разве что не силой. Положитесь на меня, я все выясню.

Глория с нетерпением ждала появления Жюли и, когда та пришла пожелать ей доброй ночи, без предисловий приступила к допросу:

— Ты знаешь старую даму, которая гостит у мсье Хольца?

— Нет.

— Но вы ведь плыли вместе на остров.

— Она разговаривала с Хольцем, и я не прислушивалась.

— Странный ты человек… Неужели тебе не любопытно? Как ты полагаешь, они родственники?

— Не думаю. Я заметила только, что она говорит с акцентом.

— Ну вот, уже что-то. И что за акцент?

— Возможно, испанский или итальянский.

— Постарайся вспомнить.

— Скорее итальянский.

— Значит, она ему не бабушка. Юбер Хольц — эльзасец. Палома Бугрос говорит, что на вид ей около восьмидесяти. Ты согласна?

— Мне нет дела до возраста этой женщины. Восемьдесят или девяносто — какая разница?

— Большая. Тут у нас не хоспис. Я — другое дело… Кстати, что тебе понадобилось в городе? Ладно, бог с тобой… Ты все равно никогда ничего не замечаешь, бедная моя! Ты сама себе и тюрьма, и тюремщик. А если…

— Спокойной ночи, Глория.

— Спокойной… Что за характер!

Жюли вполне довольна тем, как развиваются события. Глория взяла след и теперь не отступится. Нужно подкинуть ей пищу для размышлений, пора подключать Рауля. И она отправляется менять повязки (они защищают истончившуюся кожу искалеченных рук).

— Мне кажется, вы ленитесь, — укоризненно качает головой массажист. — Пожалуй, вам не помешает ультразвуковая процедура. Не хмурьтесь, прошу вас. Садитесь в кресло… вот так… поглубже.

— До меня дошли слухи о визите на остров, который может наделать много шума. Сначала я не придала им значения, но наш сосед Уильям Ламмет разговаривал с мсье Местралем, и мне показалось, что прозвучало имя Джины Монтано. Возможно, я недослышала. Мсье Ламмет произнес фразу: «Говорю вам, это она». Можете себе представить — Джина в «Приюте отшельника»!

— Мы все проясним, — обещает Рауль. — Завтра у меня встреча с мадам Бугрос, а уж если кто в курсе, так это она.

— Только не упоминайте мое имя, — просит Жюли. — Терпеть не могу пересуды. Да и что тут делать Джине Монтано? Конечно, я ошиблась.

Теперь оставалось только ждать развития событий. Следующий день тянулся невыносимо медленно, и нетерпение разбудило боль — не сильную, но вполне ощутимую. Кларисса, которая всегда все знала, на сей раз мало что могла рассказать.

— Как там Глория?

— Она не в духе. Все еще сердится на мсье Хольца из-за рояля, говорит: раз он притащил сюда инструмент, значит, собирался играть. Так почему не играет? Что-то с этим человеком не так… в таком вот духе.

Кларисса умела неподражаемо копировать Глорию. Она знала обеих хозяек как родная мать — да что там, лучше — и слушала разговоры Глории вовсе не потому, что ей нравилось шпионить, просто она хотела развлечь Жюли, которую жалела всем сердцем. Кларисса была в курсе присутствия актрисы в доме Хольца. Она догадывалась, что этот «сюжет» забавляет Жюли, хотя та, естественно, не посвящала ее в свои планы.

Жюли так и не узнала, как распространился слух, но все произошло очень быстро. Телефонные провода раскалились, и все всё узнали.

— Алло… вы знаете, что… Ах, вы уже в курсе? Кто такая эта Монтано? Ее фамилия что-то мне напоминает. Кажется, она играла в немых фильмах… Алло…

Некоторые высказывали опасения:

— Вам не кажется, что это слегка… неуместно? Глория — особый случай, но «Приют отшельника» не должен превращаться в хранилище столетних… артефактов. Меня это мало трогает, хотя… сами знаете, как легко испортить репутацию. Наш «Приют» — не дом престарелых!

Оптимисты возражали:

— Она пробудет несколько дней и отправится восвояси.

Пессимисты не соглашались:

— А что, если на эту женщину напали не случайно? Вдруг ее выслеживают? Мы достаточно дорого платим за свой покой, а теперь опасность угрожает всем.

Начал формироваться и клан «болельщиков».

— Да, Джина Монтано немолода, но она по-прежнему знаменита. Ничуть не меньше Глории. Мы не можем привечать одну и отвергать другую.

В ответ раздавался вполне резонный вопрос:

— А что вы станете делать, когда тут появятся телевизионщики, журналисты, папарацци и прочая шушера?

Глория демонстрировала полную невозмутимость.

— Когда-то я хорошо знала Джину, теперь возраст делает нас подругами. Очень жаль, что Джина решила сохранить инкогнито, но я уверена, она поступила так из чувства такта. Я намерена устроить небольшой прием для узкого круга и пригласить ее.

Встревоженная «общественность» взялась за Жюли.

— Присутствие этой женщины действительно не смущает вашу сестру? Характер у Глории непростой, как бы не вышло ссоры.

— Ссоры? — восклицает Жюли. — Ну что вы, они так много могут рассказать друг другу! Запомните мои слова: Глория будет первой, кто предложит Джине приобрести «Подсолнухи».

Слова Жюли дали соседкам пищу для новых обсуждений, и Глория сухо попросила ее не лезть не в свои дела.

— Хочу напомнить, что абы кто не может купить здесь дом — необходимо согласие других членов сообщества. Джина — слишком яркий персонаж, вряд ли она придется ко двору.

— Ты тоже будешь против? — поинтересовалась Жюли.

— Я?! — возмутилась Глория. — Мне и дела нет! Неужто ты думаешь, что эта женщина может быть чем-то опасна для меня? Пусть покупает «Подсолнухи», если хочет. Я буду настаивать, чтобы ей не чинили препятствий. Пусть покупает, если хватит денег, в чем я не уверена. Шумихи вокруг Джины всегда было много, но вряд ли она сумела разбогатеть. Доказательства? Джина Монтано все еще вынуждена работать. Пусть покупает — она об этом пожалеет. Я приглашу ее к нам в будущий понедельник, можешь подтвердить остальным.

— При чем тут я?

— А при том, что ты умеешь как бы невзначай обронить словечко — тут и там. Думала, я не знаю? Действуй, милая, не стесняйся. И поставь мне сонату Франка.[19]

Несмотря на «благословение» Глории, Жюли поостереглась вмешиваться. Джина вела себя странно, но ловкачка Кларисса узнала от одной из служанок Юбера Хольца, что «старая дама предпочитает держать дистанцию, потому что пока не решила, будет ли переезжать в „Приют“». Все это время «дуэньи» Глории пытались собрать как можно более подробное досье на актрису. В лучшей книжной лавке города была куплена «Энциклопедия кино», но сведения о Джине там оказались крайне скудные, несколько строчек — о да, весьма хвалебных! — и фотография в роли «роковой женщины» из фильма 1932 года. Сколько же ей сейчас лет? Книга переходила из рук в руки, но никто бы не рискнул ничего утверждать наверняка… «Вы искали в энциклопедическом словаре?» — спросила Жюли.

Ее совету последовали, но тоже ничего не нашли.

— Почему бы не спросить прямо? — предложила Памела. — По-дружески, между своими.

Глория идею одобрила.

— Памела нрава. Я собираюсь позвать Джину к себе в следующий понедельник. Разве моя сестра вас не предупредила? Решительно бедняжка теряет память.

— И вообще, проблема возраста не имеет никакого значения, — подвела итог Симона.

Все так, но почему Памела стала чаще прогуливаться по парку, а Кейт даже остановила Юбера Хольца на аллее, чтобы «попросить у него черенки роз»? Почему его дом находится под неусыпным наблюдением? Жюли и Джина каждый день беседовали по телефону и немало над этим потешались. Джине все больше нравилось в «Приюте», мсье Хольц безупречен, дом просто очарователен.

— Но главное — это покой! — вздыхает Джина. — Наконец-то я чувствую себя в безопасности.

— О вас много говорят. Вы получили приглашение от моей сестры?

— Да, вчера, во второй половине дня. Очень любезное приглашение. Очень-очень любезное. Думаю, мне стоит пойти. Тем более что я почти решила купить «Подсолнухи».

«Наконец-то! — мысленно вздыхает Жюли. — Дело на мази. Пусть покупает, а потом… Что потом?.. Потом я умою руки». Она пожала плечами и продолжила:

— Я тоже там буду, как и все подруги моей сестры, можете не сомневаться. Вам придется давать автографы. Выслушивать тосты. Вас «примут в наши ряды». Уточню: говоря «наши ряды», я не имею в виду себя. Я не принадлежу ни к одной из группировок. Надеюсь, я вас не шокировала, дорогая? Передайте привет мсье Хольцу.

Атмосфера постепенно накалялась. Глория то и дело спрашивала своих «придворных дам»:

— Так вы придете? И постарайтесь привести с собой мужей. Уверена — Джина все еще падка на мужскую лесть, актриса есть актриса.

— Рассчитываю на тебя, — сказала она Жюли. — Перестань дичиться. Твое место рядом со мной.

— Зачем мне приходить?

— Нас с ней станут сравнивать. Будут шептаться по углам: «Глория сохранилась лучше…» — «Да, но Монтано куда бодрее…» — «Сколько подтяжек она сделала, чтобы так выглядеть?» Ты же их знаешь, Жюли.

— Вот именно, знаю. Они тебя очень любят.

— Ошибаешься. Я так стара, что навожу на людей ужас. Я могла бы быть матерью каждой из этих женщин. И даже бабушкой… некоторых. Я зачаровываю… как василиск. Если вдруг Джина понравится им больше, со мной будет покончено.

— Так зачем ты ее пригласила?

— Хочу внести ясность. Она или я. Рассчитываю на твою помощь, Жюли, мне нужно знать, что будут говорить мои… подруги.

Жюли продолжила изображать «сладкую дуру»:

— Ты напрасно беспокоишься. Свидание двух старейшин, переживших множество ударов судьбы, выйдет очень волнующим и трогательным.

— Не старейшин, — нетерпеливо возразила Глория, — двух актрис. Двух священных чудовищ, если хочешь. Именно поэтому наша встреча изначально воспринимается как противоборство. Я старше, поэтому первенство останется за мной. Пусть поймет, что ей здесь не место. Скорее бы наступил понедельник.

Воскресный день прошел как канун сражения. Глория долго выбирала парик. Она хотела выглядеть свежей и привлекательной, но не молодиться — «это было бы нелепо». Ей помогали Кейт и Симона, советовали, как лучше сделать макияж. Капелька тонального крема, чтобы немного затушевать морщины, но не скрывать их совсем. Задача ясна: Глория должна предстать столетней женщиной, которую все еще хочется поцеловать. Репетиция длилась несколько часов, поскольку определиться с нарядом тоже оказалось непросто. Ничего летнего — руки слишком худые, шея в черепашьих складках. Правильней всего будет надеть что-нибудь домашнее — легкое и воздушное — и сделать акцент на украшениях. Долгий спор затеялся вокруг серег. Ничего помпезного, но бриллианты — они придадут лицу молодой блеск, жизнерадостный и одухотворенный. И обязательно колье, тут двух мнений быть не может. Глория — богатая женщина. Она открыла шкатулку, и Кейт с Симоной замерли от восторга.

— Можно? — робко спросила Симона.

Она благоговейно взяла в руки переливающееся ручейком искорок колье, приложила его к себе и замерла перед зеркалом, как загипнотизированная. Потом осторожно вернула драгоценность на бархатную подложку, как уснувшую змею. Довольная Глория не спускала с нее глаз.

— Вам нравится?

— Я и не подозревала… — горячечным шепотом произнесла Симона и замолчала, потрясенная неожиданной мыслью. Детей у Глории нет. О наследниках она никогда не упоминала. Возможно, великая актриса оставит подарки нескольким близким подругам… Кейт ласкала кончиками пальцев сверкающие камни, ошеломленная их баснословной стоимостью.

— Безумие хранить здесь подобное сокровище!

— Вовсе нет. Время от времени я достаю их, рассматриваю, трогаю — просто так, ради удовольствия. Камни согревают душу. Носить их не обязательно. Так что вы советуете?

— Вот эту пектораль, — решительно высказалась Кейт. — Нужно поразить Монтано в самое сердце!

— Уберем скрипку в шкаф, — сказала Глория. — Джине незачем видеть «Страдивари». Так будет правильней. Как только гостья уйдет, мы вернем бедняжку на место. Думаю, Джина пьет чай.

— Да, — подтвердила Симона, — мне сказала служанка консула. У мсье Хольца она пьет цейлонский, без сахара и без молока. Но мы подадим на стол всё.

— Вот и славно, мои дорогие, мы готовы.

Кларисса, активно участвовавшая в хлопотах, пересказала Жюли все в деталях.

— Знаете, о чем еще она попросила? Пообещайте, что никому не скажете! Поставить свечку в часовне. А ведь ваша сестра совсем не набожна…

— Ее жизнь так пуста, — тихо произнесла Жюли, — что любая перемена воспринимается как угроза. В «Приюте отшельника» она королева. С утра до вечера на арене. Глории необходимо чувствовать, что она владеет публикой, вот и волнуется, как перед выступлением. Знаешь, Кларисса, я ей завидую. Это удивительное чувство — смесь страха, радости, паники, твердого намерения преуспеть. Жизнь или смерть. Такое… не объяснить словами. Я бы все отдала, чтобы хоть на мгновение снова ощутить это чувство, хотя все мои дни похожи один на другой, а жизнь монотонна. Я ни за что не пропущу прием, притаюсь в уголке и буду наблюдать.

Гости начали собираться около четырех. Мужчин было немного, куда меньше, чем дам, и оделись они вполне демократично — в отличие от своих жен, нарядившихся, как на гала-концерт. В тон-ателье устроили буфет, Глория встречала гостей на пороге своей комнате, сидя в кресле с высокой спинкой. Жюли наблюдала издалека. Никто не догадывался, что мизансцену задумала и срежиссировала Жюли, но и она не была уверена, чем все закончится. Именно неизвестность приятно возбуждала ее.

О приближении Монтано возвестил стихший гул голосов, все головы повернулись к двери, и она вошла под руку с Юбером Хольцем. Наступила мертвая тишина. Джина Монтано — вся в черном, без единой драгоценности, статная — напоминала одну из гордых патрицианок, которых так часто играла в исторических фильмах. Она медленно шла к сверкавшей, как рождественская елка, Глории и была императрицей. И тут Жюли осенило: она крикнула «браво!» — и все зааплодировали. Глория, поддерживаемая Кейт, встала и протянула к гостье руки, просипев сквозь зубы:

— Какая идиотка крикнула «браво!»?

— Кто-то в задних рядах, — ответила Кейт.

Гранд-дамы сошлись и обнялись, изображая восторг и умиление, потом Глория взяла Джину за руку и обратилась к зрителям:

— Я счастлива принимать в нашем «Приюте отшельника» прославленную актрису. Для всех нас это большая радость и честь. Мы хотим, чтобы Джина Монтано, ставшая недавно жертвой гнусного нападения, согласилась поселиться здесь и наслаждаться миром и покоем. Добро пожаловать, дорогая!

Объятия, поцелуи, продолжительные аплодисменты. Обессилевшая Глория опустилась в кресло, Джина осталась стоять — она собиралась произнести ответную речь.

— На мой взгляд, — тихо сказала своему мужу хозяйка виллы «Гардения», — гостья выглядит моложе. Допускаю, что она делала одну или две подтяжки, но ее черные неаполитанские глаза блестят, как в юности! Куда до них голубым глазам Глории…

— Тсс!.. Что они делают?

— Кажется, обмениваются подарками.

Гости окружили главных героинь, а Жюли выскользнула из комнаты и вернулась в свою «нору», как она ее называла. Чуть позже появилась Кларисса, чтобы отчитаться об увиденном. Джина преподнесла Глории пластинку «Блестящая фантазия» Паганини (броская пустяковина, по мнению Жюли), а Глория вручила ей иллюстрированный альбом из собственной библиотеки «Звезды немого кино» (довольно жестокий намек на то, как давно миновала эпоха ее славы). Обе выразили живейшее удовольствие, после чего Джина начала раздавать автографы и отвечать на вопросы. «Так вы намерены поселиться здесь?», «Какие у вас планы?», «Вам не предлагали роль в театре?»

— Неутомимая дамочка, — прокомментировала Кларисса. — Выдержала церемонию как молодая.

— А что Глория?

— С трудом дотерпела до конца. Я помогла ей лечь. Ужинать она не пожелала. Вам бы стоило зайти к ней.

Жюли отправилась к сестре и нашла ее очень усталой — с запавшими глазами и потухшим взглядом, — но исходящей желчью.

— Такое больше не повторится. Все эти люди, шум, суета мне не по силам. Ей тоже. Уходя, она повисла на Хольце и едва волочила ноги! Теперь будем сидеть каждая в своем «углу». Пожалуй, приму две таблетки снотворного, иначе не засну.

Жюли тихонько выходит. Пока все идет хорошо, но расслабляться нельзя. Слава богу, идей у нее предостаточно. Она садится в кресло, чтобы выкурить последнюю за день сигарету, и по непонятной причине вдруг вспоминает Фернана Ламбо. Он погиб в 1917-м, на Дороге Дам.[20] До флорентийской трагедии. Так почему же она написала письмо, погубившее Фернана?

На землю опускалась ночь, полыхая яркими цветами догорающего заката. Далеко в море тихо ворчал лодочный мотор. Это был вечер прощаний — без причины, без сожалений, без ненависти, дух его могла бы выразить только музыка. Например, трио «Эрцгерцог».[21] Печаль, пришедшая из темных глубин. «Моя несчастная жизнь, — думает Жюли. — Моя жалкая жизнь». Она распахивает окно. В 1917 году Глории был тридцать один год, а несчастному Фернану — двадцать два или двадцать три. Она могла бы стать его крестной, но не любовницей! Глория соблазнила Фернана, когда тот приехал с фронта в отпуск. Мальчик влюбился без памяти и вернулся на войну прямо из ее постели, свято веря, что однажды они поженятся. Так почему же она написала письмо? И почему мозг исторг воспоминание об этом из своих глубин именно сегодня вечером? С чего она взяла, что должна предупредить этого мальчика, рассказать, что Глория его не любит, что она всегда любила и будет любить только себя, свою скрипку, свою репутацию, свою будущую славу? Письмо не было анонимным, Жюли поставила под ним свою подпись. Она тогда убедила себя, что раскрыть Фернану глаза — ее святой долг. Разве она виновата в его смерти? Возможно, он бравировал опасностью, потому что ему стало нечего терять? Глория пролила несколько слезинок и дала концерт для раненых.

Фернана Ламбо посмертно наградили за отвагу и похоронили на мемориальном военном кладбище, куда водят на экскурсию туристов. Жюли смотрела, как тень впитывает в себя аллеи, и снова и снова спрашивала себя, почему прошлое явилось на свидание с ней, вынырнув из ночи. Ее потрясла встреча Глории и Джины? Нет. Эта встреча — ничего не значащий эпизод. Унизить Глорию, сделать ее проигравшей — законное право Жюли, возможно, это не слишком красиво, но законно! В каком-то смысле было законно открыть глаза безмозглому лейтенантику, но, глядя на мерцающее над головой летнее небо, Жюли вдруг осознала, что начала мстить ДО того, как стала калекой. А за что, собственно говоря, она мстила Глории? Что украла у нее сестра — помимо рук? Ответа на этот вопрос Жюли не знала, но дело было в сведении счетов, и началось это не 1923-м, на пути во Флоренцию, а гораздо раньше, по какой-то загадочной причине. Чем все закончится? Жюли ничего не планировала. Она играла таинственную партитуру — нажимала на клавиши, вслушивалась, но отзвук всегда оказывался не тот, которого она ждала. Нельзя сказать, что «оркестр» играл нестройно, но выходило мрачно.

Жюли промокнула слезы тыльной стороной ладони в перчатке. Бедный юный младший лейтенант, золотоволосый прекрасный принц, даже не смотревший в ее сторону. Он любил только скрипку и сентиментально-слащавые вибрато.

Жюли закрыла окна, чтобы не налетели комары, и начала раздеваться, не зажигая света, потом легла, устав бороться с пуговичками ночной рубашки. Сон сейчас не главное, она должна подавить непрошеные воспоминания, и тогда станет тихо и пусто. Не видеть, не слышать, не быть. Не так уж это и трудно: гуру всех мастей, монахи-молчальники и анахореты умеют достигать пустоты. «Я ввела Джину в игру, а теперь устраняюсь. Пусть действует сама».

Все закрутилось очень быстро. Уже на следующий день Джина сделала распоряжения касательно покупки виллы «Подсолнухи», и «Приют отшельника» залихорадило. Мадам Жансон-Блеш созвала совет совладельцев. Заседание проходило в библиотеке, и Глория на нем присутствовала. Жюли не пригласили, и Юбер Хольц счел своим долгом позвонить и проинформировать ее. Исход обсуждения предрешен не был. Если кандидатуру Джины отвергнут, «правление» Глории продолжится. В противном случае… Жюли нервно ходила по комнате от телефона к дивану и обратно, то и дело присаживаясь из-за боли в боку. Глория не осмелилась открыто выступить против Джины. Она ограничилась замечанием, что присутствие такой знаменитой актрисы, как Монтано, наверняка привлечет к «Приюту» внимание журналистов, фотографов, романистов и артистов, особенно во время проведения фестивалей в Каннах, Ницце и Монако. Стрела попала в цель, но Юбер Хольц ловко парировал:

— Вы куда известнее Джины Монтано, но вас посещают не чаще, чем любого из нас. Кроме того, мне доподлинно известно, что она хочет одного — покоя. Не забывайте о возрасте этой женщины.

— Но мы не знаем, сколько ей лет! — воскликнула мадам Лавлассе.

Все загалдели, и Хольц поднял руку, призывая к тишине.

— Я могу внести ясность. У нас с мадам Монтано было время поговорить, и я выяснил, что ее тетка когда-то служила гардеробщицей в театре «Ла Скала», а Джина родилась в вечер премьеры вердиевского «Отелло». Она не совсем уверена, потому что в те месяцы в Неаполе было несколько извержений Везувия и подземных толчков. Ее мать на какое-то время покидала город и жила у сестры, так что даже забыла окрестить малышку. Появление Джины на свет окутано тайной, но родилась она в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году.

— Как и я! — жалобно пискнула Глория.

— Ей так понравилась деталь с «Отелло», что дату она выбрала из некоего кокетства. Но в годе сомневаться не приходится. Вы же не собираетесь проводить расследование в Неаполе? Если Джина Монтано и прибавляет себе лет, то лишь потому, что ей нравится, как это звучит — «столетняя женщина». Я прав, мадам Глория?

— Единственной столетней юбиляршей «Приюта» буду я!

Члены совета рассмеялись, сочтя это остроумной шуткой. И ошиблись. Вечером Жюли нашла сестру в мрачнейшем настроении.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Вовсе нет.

Жюли протянула руку, чтобы пощупать пульс Глории.

— Оставь! У меня нет жара, я просто должна успокоиться. Эта интриганка вывела меня из себя.

Глория села на кровати и схватила Жюли за запястье.

— Она обработала дурака Юбера, и он повернул дело в ее пользу. Большинство проголосовало за Джину. Не большинство — все! Кроме меня. Понимаешь, в каком положении я оказалась? Получается, у меня зуб на эту развалину, я ей завидую. Я — завидую!

— Прошу тебя, успокойся, — сказала Жюли, но Глория закусила удила.

— Кто она, в конце концов, такая? Хольц был вынужден признать, что Джина придумала очень романтичную версию своего детства, потому что поняла: жалостливая легенда помогает делать карьеру. Даже Кейт и Симона купились.

— Что с того, что происхождение Джины остается темным?

— Замолчи! Ты никогда не поймешь.

— А что тут понимать?

— Сама подумай… Во мне нет ничего таинственного. Если эта нахалка будет действовать умело, она всех переманит. Они слетятся к ней, как голуби, которым насыпали корма. Какой прок праздновать столетие, если никто тобой не восхищается?

Этот вопль души почти растрогал Жюли.

— Не стоит нагнетать страсти. Давай подождем. Пусть въедет, обустроится. Потом ты снова перехватишь инициативу. Возможно, Джина вовсе не так крепка, как хочет показать. Она очень мало ест и почти не спит.

— Правда? — вскинулась Глория, и в ее голосе прозвучала надежда.

— По слухам — да, — кивнула Жюли. — Горничные болтливы…

— Спасибо. Спасибо. Мне стало легче. Можешь идти. И позаботься о себе.

Доктор Муан возвращается за стол, по привычке сдвигает очки на лоб и улыбается.

— Итак, — говорит он, — у нас есть все основания быть довольными. Опухоль не увеличилась, выглядите вы явно лучше. Что случилось? Отдохнули? Успокоились? Хорошо спите? Выполняете все мои предписания? В случаях, подобных вашему, ремиссии не редкость, но улучшения, которые я наблюдаю у вас, просто поразительны.

Он еще раз просматривает снимки и анализы и поднимает глаза на Жюли.

— Еще один вопрос, мадам. Во время нашей последней встречи вы вскользь упомянули о том, что бывали пациенткой психиатрической клиники. Сколько именно раз вы там лежали?

— Четыре, — отвечает Жюли. — У меня была тяжелая депрессия и три рецидива.

— Давно?

— Впервые в двадцать пятом году.

— Причиной стала авария?

— Да.

— Когда случился первый рецидив?

— В тридцать втором. Я жила в Нью-Йорке, с сестрой. Потом — в сорок пятом, сразу после войны.

— Вы тогда были за границей?

— Нет, в Париже. Сестра тоже вернулась во Францию, как только узнала о смерти третьего мужа. Видите, как все запутано. Он был еврей и погиб в Дахау. Я провела в клинике много месяцев. Потом Глория вышла замуж — за очень богатого колониста, и я жила в их доме в Алжире, пока не начались известные вам события. Мой зять состоял в ОАС[26] и был убит при весьма загадочных обстоятельствах.

— Если я правильно понимаю, это вас так потрясло, что…

— Да, — кивает Жюли.

Доктор берет блокнот.

— Подождите, я запишу, это очень важно. Итак: все началось в двадцать пятом году. А как сложилась судьба первого мужа вашей сестры?

— Они развелись, тогда же, в двадцать пятом.

— Понятно. Второй кризис случился в тридцать втором году. Ваша сестра снова вышла замуж?

— Да, ее супруг занимался рекламой. Он погиб в тридцать втором.

— Весьма любопытно. Так, теперь сорок пятый, год смерти вашего зятя. Готов спорить, что четвертого мужа вашей сестры не стало в пятьдесят седьмом или пятьдесят восьмом.

— Все верно. В пятьдесят восьмом.

— И в том же году вы снова лечились от депрессии.

— Я была крайне ранима, доктор. Я не работала, жила в семье… в семьях Глории и глубоко сопереживала ее горю. Она держалась стоически — благодаря искусству.

— Давайте не будем торопиться. Сколько лет было вашей сестре в сорок пятом?

— Пятьдесят девять.

— И она все еще гастролировала?

— Удивительно, правда? Глория играла со струнным квартетом, имевшим большой успех. Работать она перестала, когда вышла замуж в пятый раз.

— Что стало причиной его смерти?

— Сердечный приступ.

— Как вы пережили траур?

— Довольно легко. Я не очень жаловала беднягу Оскара.

— В отличие от предыдущих?

Жюли слабо улыбнулась.

— Не подумайте ничего такого… Я не влюблялась в мужей моей сестры. Нелепая мысль. Никто не удостаивал меня вниманием. Я старалась держаться как можно незаметней и была бесполезным существом, ронявшим и разбивавшим все, к чему прикасались мои искалеченные руки.

Доктор закрывает блокнот.

— Я ни на чем не настаиваю и не строю предположений, просто констатирую, что у вас хрупкая психика и ваше состояние улучшилось без всякой видимой причины. Все верно? Меня это очень радует, но я бы рекомендовал проконсультироваться у невропатолога. Он наверняка поймет, почему вы решили не оперироваться. Еще не поздно передумать.

Доктор опускает очки на нос, скрещивает пальцы.

— Сестра знает о ваших визитах ко мне?

— Нет. Глории это не касается.

— Как ее здоровье?

— Последние два дня она обеспокоена и чувствует себя не очень хорошо.

— Вы с ней близки?

— Всякое случается. Знаете, доктор, старики хуже детей. Любая мелочь, пустяк могут вдруг стать невероятно важными. Это все, что нам осталось. Пора умирать.

— Ну-ну-ну, мадемуазель, не теряйте присутствие духа. Хорошо, увидимся через две недели. В случае необходимости обратитесь к доктору Приёру, он толковый специалист. Всего наилучшего.

Жюли не торопясь возвращается в порт. А доктор Муан молодец — по голосу угадал, что у нее изменилось настроение, правда, не понял — не мог понять — причины. Все дело в отсутствии сожалений и угрызений совести. Продолжи он расспросы, узнал бы, как она наказала Оливье. После аварии между супругами начался разлад. Поползли неприятные слухи, будто бы Глория была не совсем трезва, превысила скорость: «Эти люди думают, что им все позволено, что талант и богатство ставят их выше закона!» То, что с аварией не все чисто, доказывала и завеса секретности вокруг пострадавшей в аварии молодой женщины, которую поместили в одну из клиник Флоренции. Журналистов к ней и близко не подпускали, персонал держал язык за зубами. И кому же принадлежала эта клиника? Человеку, тесно связанному с депутатом Дженаро Бертоне, вице-президентом франко-миланской фармацевтической компании, главным акционером которой «случайно» являлся Бернстайн. «Желтые» газетенки ликовали. Авария? Да неужели?! А может, саботаж? А не было ли у могущественного промышленника интрижки с невесткой? Возможно, две виртуозные музыкантши соперничали за сердце одного мужчины? Глория уехала на гастроли — сбежала от набиравшего обороты скандала, а Оливье вернулся в Париж уладить кое-какие дела.

«А я, — думает Жюли, — осталась одна, окруженная заботой, улыбками и комфортом, с которыми не знала что делать. Мне даже страдать не позволяли, глушили боль морфином. Тогда-то все и началось».

Она подходит к краю пристани. Катер уже ждет. Марсель грузит на борт ящики, сундуки и корзинки.

— Имущество новенькой, — поясняет он.

— Какой еще новенькой?

— Мадам Монтано. Завтра привезут мебель, этим будет заниматься тулонская фирма. Сами увидите. Забирайтесь, мы отплываем.

Жюли устраивается на передней лавке. Брызги водяной пыли летят в лицо. Она возвращается мыслями к воспоминаниям. В действительности у нее была не депрессия, она тогда едва не сошла с ума. Сестра не раз говорила, что они оставили ее во Флоренции одну для ее же блага, что Жюли якобы повсюду видела преследователей и считала зятя главным заговорщиком, а Глорию — его сообщницей. Откуда взялись такие подозрения? Почему она решила, что мешает им, что ее накачивают морфином по приказу Оливье? Наркотик производили в его лабораториях, разве не так? Эта простая, хоть и бредовая идея все объясняла. У них был коварный и изощренный план устранения соперницы. Сначала руки. Потом голова. Никто больше не скажет: «Глория совершенно очаровательна, но ее сестра намного тоньше и музыкальней…»

Жюли чувствует стыд. Никакого визита к невропатологу не будет, не хватало еще, чтобы он разбудил прежние страхи. Все ее тогдашние мысли были чистым безумием. Больной мозг заставил ее продиктовать ночной сиделке то анонимное письмо (она хорошо заплатила за услугу). Жюли была не в себе, но удар нанесла очень точно. Началось расследование, вскрыли разветвленную сеть торговли наркотиками. И все из-за слова «морфин», которое, подобно ядовитому растению, отравило ее мозг. Бернстайн сумел вывернуться, но с Глорией развелся.

Остров совсем близко. Жюли чувствует легкую дурноту, но качка ни при чем, все дело в калейдоскопе воспоминаний. Думаешь, что прошлое умерло, но его отголоски звучат в душе, как печальная кантилена. Действительно ли она сочинила то роковое письмо? Развод ей не приснился, но вот остальное…

Катер причаливает, и Жюли берет себя в руки. На часах пять. В доме наверняка полно подруг Глории, она собиралась устроить прослушивание «Испанского каприччио» Римского-Корсакова и рассказать о дирижере Габриэле Перне, с которым была хорошо знакома. Жюли входит и удивляется царящей в доме тишине. Она толкает дверь тон-ателье и прислушивается. Что случилось?

— Глория? Я могу войти? — спрашивает она, стоя на пороге спальни.

В ответ доносится слабый стон. Жюли входит. Глория одна. Она лежит на кровати, лицо в свете ночника выглядит внезапно постаревшим. Парик сбился на затылок, обнажив бледно-восковой лоб.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— У меня была рвота — сразу после ужина.

— Кларисса вызвала врача?

— Да, приходил доктор Приёр, сказал: «Ничего страшного, небольшое обострение гастрита».

Голос Глории окреп, в нем появились раздраженные нотки.

— Доктор осёл. Я прекрасно знаю, в чем дело, знаю, почему у меня ноет желудок. Во всем виновата она, эта чертова баба. Явилась, чтобы занять мое место.

— Боже, Глория, о чем ты, какое место?

— Не знаю, что бы я сделала с человеком, рассказавшим мерзавке о «Приюте»! Это наверняка Юбер, будь он трижды неладен!

— Успокойся, — увещевает сестру Жюли. — Ты остаешься всеми уважаемой старейшиной.

Глория издает сухой смешок.

— Старейшиной!

Она мертвой хваткой вцепляется в запястье Жюли.

— Ты должна мне помочь. Монтано жульничает, я в этом уверена. Держу пари, ей не больше девяноста шести или девяноста семи! Пусть говорит что хочет, я этих интриганок знаю. Звезды вроде Дитрих и Гарбо, окончательно покинувшие съемочную площадку или сцену, перестают скрывать свой возраст. Но Монтано все еще задействована. Когда режиссеру телефильма требуется актриса на роль бабушки, он говорит: «Позовите ту столетнюю старуху!» Я прочла об этом в каком-то глянцевом журнале. Столетняя исполнительница придает шик любой картине, чем Монтано и пользуется. Трогательную историю о своем детстве она наверняка придумала специально для журналистов. Прелестная старушка, такая живая и веселая!

— Ты преувеличиваешь.

— Да неужели? Я преувеличиваю! Тебе наверняка неизвестно, что сегодня утром она пела, а этот Хольц ей аккомпанировал. Что они «исполняли»? Глупую итальянскую песенку, «Фуни…», как ее там.

— «Фуникули-фуникуля»…

— Вот-вот. Кейт собственными ушами слышала, как Джина пела и смеялась. Я слегла из-за нее! Вот что, моя милая, ты часто бываешь в городе, так найди мне «Историю кино». Там наверняка будет упоминание о Джине с краткой биографической справкой.

Глория без сил опускается на подушки.

— Обещаешь?

— Конечно.

— Спасибо.

— Тебе нужно что-нибудь еще?

— Ничего, только покой.

Жюли бросает последний взгляд на Глорию. Да, она потрясена, ранена, но рук не опустила. Битва еще не выиграна. Жюли становится неловко за такие мысли, но ей ужасно любопытно, как будут разворачиваться события. Глория впервые вынуждена защищаться. Жюли совершает привычные действия — ест суп и ракушки под масляным соусом, снимает косметику, умывается, моет руки, чистит зубы (осторожно — из-за мостов), раздевается, сражается с ночной рубашкой (она все-таки удобней пижамы) и одновременно прокручивает в голове события счастливой жизни Глории. Подруги сестры правы — ее счастье было дерзким, почти вызывающим. Природа наградила Глорию экзотической красотой и великим талантом. Он напоминал благодать Господню, ее пальцы извлекали из скрипки волшебные звуки не потому, что она много работала, а по капризу небес. Эгоизм ограждал Глорию от испытаний и трудностей, но это был не пошлый, постыдный эгоизм, а непробиваемая сияющая броня на манер рыцарских лат.

Жюли достает сигарету из пачки «Кэмела», закуривает и ложится. Ей нравится этот сладковатый вкус — она касается языком фильтра, когда затягивается. Жюли возвращается мыслями к Глории — рассеянно, как кошка, вылизывающая пустую миску, все еще пахнущую любимым лакомством. Проблемы Оливье никак не коснулись Глории. После развода она оставила себе фамилию Бернстайн, получила половину его имущества и уехала за границу. Конечно, оставалась проблема Жюли, но ее легко было решить с помощью денег. У бедняжки плохо с головой, значит, нужно обеспечить ей комфортабельное существование. Глория исполнила свой долг — она из тех, кто всегда платит по счетам, чтобы чувствовать себя спокойно. Глория дорого бы дала, чтобы ее сестра была больной, а не калекой. Больные рано или поздно выздоравливают… либо умирают. Нет ничего обременительней калек. Помогают только деньги. Платишь, помещаешь человека в дорогой санаторий, потом находишь удобную квартиру, нанимаешь преданных слуг. Все мужья Глории были очень богаты (само собой разумеется!) и прекрасно относились к бедной «прокаженной». Проказа сжирает пальцы, так что определение вполне уместное. Самым милым был Жан-Поль Галлан. Он первым сказал Глории: «Мы должны взять твою сестру с собой». Они поселились в Нью-Йорке, в квартире с видом на Центральный парк, чтобы Жюли могла любоваться деревьями.

Когда Клеман Дардель купил красивый особняк в Париже рядом с парком Монсо, он и мысли не допускал, что Жюли будет жить в другом месте. Все мужья Глории делали все, чтобы она забыла о своем несчастье. Они ее жалели, а Жюли ненавидела жалость. Самые приличные отношения у Жюли были с Арманом Прадином. Ей нравилось жить в Алжире. Из-за моря. В Алжире она начала выходить из дома одна — впервые после нескольких лет добровольного заточения. Большую часть времени Глория проводила на гастролях. Иногда она звонила — именно так поступают любящие преданные сестры! — но Жюли не всегда брала трубку, для этого имелась компаньонка или отлично вышколенная горничная. Кларисса тоже появилась рядом с ней в Алжире. Когда Глория вышла замуж за торговца алмазами Оскара Ван Ламма, Кларисса последовала за хозяйкой в Париж. Она была ее единственной подругой, никогда не задавала вопросов, но все видела и улавливала. В Алжире она догадалась насчет Армана, а потом — благодаря редким скупым фразам Жюли — и насчет Клемана Дарделя и Жана-Поля Галлана. Трагические смерти, так и оставшиеся неразгаданными… Жан-Поль покончил с собой. Почему? Кто знает… Клеман был еврей, и его арест в 44-м был вполне предсказуем. Убийство во время войны в Алжире колониста Прадина тоже никого не удивило. До Клариссы доходили слухи, и она иногда так смотрела на Жюли… Что она могла заподозрить? Глория летала по миру — красивая, элегантная, обожаемая, а Жюли — всегда в черном, в черных перчатках — следила за домом, как вдова. Ван Ламм тоже продержался недолго — умер от кровоизлияния в мозг. Тут сказать было нечего. Кларисса знала, что Жюли обманула Джину, она слышала разговоры по телефону и уловила суть плана. Если Жюли сумела замыслить нечто подобное сейчас, в прошлом она вполне могла составить интригу и против мужей сестры…

На месте служанки Жюли рассуждала бы именно так. Но пошла ли Кларисса дальше? Поняла или нет то, чего и сама Жюли до сих пор не понимает? Почему она злоумышляла против людей, которые так хорошо к ней относились? Нет, Кларисса ни за что не догадалась бы, что Жюли всегда боялась своей сестры. Особенно после рокового поворота руля, бросившего «Испано-сюизу» на фонарный столб. Глория в аварии не пострадала. Удача никогда ей не изменяла. Чтобы нанести ей удар, требовались время, терпение и случай. С течением лет злоба растворяется, линяет. Кларисса заметила, что после смерти последнего мужа Глории сестры немного сблизились. Первым умолк рояль, много лет спустя — скрипка, и Глория с Жюли поняли, что им придется смириться и терпеть присутствие друг друга. Случай привел их на остров. И Джина в «Приюте отшельника» тоже оказалась по воле случая. Жюли может с чистой совестью сказать: «Я ничего такого не хотела. А если и решила их свести, то из чисто научного интереса, как химик, изучающий свойства разнообразных веществ при создании новой формулы».

Она поднимается, наливает полный стакан минеральной воды. Она ожила — благодаря любопытству, расколовшему заскорузлую корку безразличия, которая столько лет защищала ее от внешнего мира. Глория впервые познала сомнение. Она никогда не страдала — ни по воле обстоятельств, ни из-за людей, и вот за три месяца до победы над временем у нее возникли вопросы. Жюли вдруг ясно понимает, что и как следует делать дальше. Душа наполняется странным чувством, горькая нежность пробуждает глухую боль в боку. У нее мало времени. Она глотает таблетку и мирно засыпает.

Ее будят крики стрижей. Половина девятого утра. Торопиться некуда, можно спокойно встать, умыться, одеться, но Жюли не терпится узнать, как провела ночь Глория. Она зовет Клариссу.

— Как там наша Мадам?

— Согласилась выпить чаю, есть не пожелала, — не вставая, отвечает Кларисса.

— Как она тебя встретила?

— Не слишком любезно. Ворчала. Спросила, привезли ли мебель мадам Монтано.

— И что ты ответила?

— Что должны привезти сегодня утром.

— Какое ей дело до мебели Джины?

— Хочет, чтобы я порыскала вокруг дома. Поручение дано не только мне, но и доверенным лицам.

— Моя сестра помешалась, — пожимает плечами Жюли. — Значит, подруги Глории собираются ходить дозором вокруг виллы «Подсолнухи»? Какая нелепость!

— Она и вас об этом попросит!

— Пойду сама взгляну.

Глория сидела в подушках на кровати, лицо ее выглядело измученным и осунувшимся. В огромных глазах зияла пустота, но кольца и браслеты она надеть не преминула.

— Сядь там, — прошептала она. — Спасибо, что заботишься обо мне. Скоро, кроме тебя, никого не останется.

— Почему ты так говоришь?

— Они бросят меня, одна за другой. Вчера вечером у нас вышла размолвка с Памелой и Мари-Поль. Они при мне обсуждали достоинства Монтано, я нашла это неуместным. Бедняжка Мари-Поль так глупа… Джина то, Джина се… У Джины Монтано большая коллекция предметов мексиканского искусства. Я ее прогнала. «Развлекайтесь сколько хотите, высматривайте, вынюхивайте, я и так знаю, что ее носило по миру как перекати-поле и никакой путной обстановки она нажить не могла!» Едва до скандала не дошло. Я знаю, что будет дальше. Они напросятся в гости, а меня оставят подыхать в одиночестве.

— Перестань, — с мягким укором произносит Жюли. — Ты же не расклеишься из-за того, что у Монтано, возможно, найдется парочка ценных вещичек?

— Вот как мы поступим, Жюли. Пусть даже я себя накручиваю, но сделай одолжение, удостоверься собственными глазами, что там есть, а чего нет. Тогда я успокоюсь.

Жюли прекрасно помнила обстановку квартиры Джины, но для правдоподобия немного поупиралась, потом согласилась, пообещав себе «врать умеренно». Она напустила на себя таинственный вид и сказала, понизив голос:

— Я знаю, что у Монтано есть небольшой персональный музей. Фотографии знаменитых артистов, голливудские подарки, ну, сама понимаешь…

— Кто тебе сказал? — простонала Глория.

— Прочла в журнале. Обещаю навести справки. После обеда отправлюсь в город и куплю тебе «Историю кино», чтобы ты могла разработать стратегию защиты, но повторяю: никто не собирается на тебя нападать.

В городе имелось всего два больших книжных магазина, и изданий о кино на полках было немного. Жюли собиралась купить любое, лишь бы там фигурировало имя Джины Монтано. Она обнаружила его в недавно выпущенной энциклопедии. Статья была проиллюстрирована несколькими фотографиями, в том числе тремя очень старыми. Одна — из фильма 1925 года, снятого по рассказу Сомерсета Моэма, другая — из фильма 1930-го («Про́клятая», по сценарию Джона Мередита). На третьей, самой красивой, Джина была запечатлена в роли Дороти Мэншн, героини знаменитого «Дела Холдена» 1947 года. Фильмография Джины Монтано насчитывала около сорока фильмов, большинство которых были сняты крепкими, а иногда и знаменитыми режиссерами. Но самую громкую славу Джине снискали бурные любовные истории. Роман с Реем Моллисоном — ему было двадцать два, когда он застрелился на пороге ее дома, — вызвал скандал, о котором помнят до сих пор. Биографическая справка была короткой: родилась в Неаполе в 1887-м, первую большую роль получила в 1923-м («Десять заповедей» Сесила Б. Де Миля).

Жюли купила книгу, подумав, что нужно чаще заходить в этот магазин, где царят тишина и прохлада, как в хорошей библиотеке. Она не могла листать тяжелые тома — изувеченные руки их не удерживали. Приходилось снимать перчатки, чтобы почувствовать под пальцами глянцевую бумагу. Чтобы доставить себе удовольствие, Жюли купила иллюстрированный альбом «Памятники Парижа» и не спеша пошла в сторону порта, стараясь ни о чем не думать, стать взглядом, впустить внутрь себя мир, чтобы он покачивался и переливался, как краски на полотнах импрессионистов. Это была ее йога. Мир вокруг вибрировал, силуэты колыхались, меняя форму, и сливались воедино, превращаясь в атональную[27] музыку, которую презирала ее сестра. Так Жюли прогоняла из головы… Да, так она «стирала» Глорию! Без лишних мучений, тихо и мирно.

На причале рядом с катером стояла груда пакетов и коробок, предназначенных для Джины. «Приюту отшельника» нужно быть настороже. Жюли прикурила от бензиновой, не гаснущей на ветру зажигалки (она купила ее вместе с очередной пачкой сигарет) и заняла свое место.

Пока она поднималась по отлогой аллее к дому, решение действовать окончательно укрепилось у нее в голове. В киносправочнике были указаны только годы выпуска фильмов: «Проклятая» — 1930-й, «Дело Холдена» — 1943-й, даты рождения и некоторые мелкие детали и обстоятельства эпохи. В большинстве изданий статьи наверняка составлены по тому же принципу, более подробные сведения можно найти разве что в серьезном киноведческом труде. Никто из обитателей «Приюта отшельника» не озаботится поиском подобной литературы. Всеобщее любопытство подогревает «схватка под ковром» двух старых женщин, обещавшая стать похожей на дуэль насекомых, медлительных, неловких существ со множеством лапок, усиков, жвал и яйцекладок, этаких скорпионов, кружащихся в танце, прежде чем нанести смертельный удар. Противницы, сами того не зная, оказались на арене поединка. Вмешиваться в ход событий поздно.

В холле «Ирисов» Жюли столкнулась с доктором Приёром, выходившим от Глории.

— Моя сестра занемогла?

— Нет, не волнуйтесь. Она переутомилась, вот давление и повысилось. Ее что-то беспокоит? В таком возрасте любой пустяк может вывести организм из равновесия.

Жюли долго роется в сумке, подшучивая над собой:

— Прошу прощения, руки у меня «слепые», не сразу опознают предметы. Зайдите ненадолго. Выпьете что-нибудь?

— Благодарю, не стоит. Я спешу, мне еще нужно зайти в «Подсолнухи» — мадам Монтано поранила палец, открывая коробку. Ничего серьезного. Кстати, пока я осматривал вашу сестру, она без конца задавала вопросы о новой соседке. Я было подумал, что они родственницы.

— Нет, доктор, у нас не осталось родных — во всяком случае, насколько мне известно. Мы слишком старые. И всех своих близких потеряли по дороге на кладбище.

— Немедленно замолчите! — восклицает доктор. — Не уверен, что свести в «Приюте» двух столетних дам было хорошей идеей. Готов поклясться, это соседство раздражает вашу сестру и ухудшает ее самочувствие.

— Что же делать?

— Для начала — снять напряжение. А потом… — Доктор задумался. — Наверное, мне стоит дать мадам Бернстайн какое-нибудь легкое успокаивающее и понаблюдать. Она напоминает плохо отрегулированную горелку — может погаснуть или взорваться. Держите меня в курсе. А вы как себя чувствуете?

— Я не в счет, — усмехается Жюли. — Меня волнует состояние Глории.

— Для беспокойства нет причин. Пусть побольше отдыхает. И сократите число визитов. Завтра я снова ее навещу.

Жюли провожает врача, протягивает ему запястье для пожатия.

— Обещаю присмотреть за ней.

Ей казалось, что она раздваивается, произнося подобные вещи, ложь шла рука об руку с искренностью.

Жюли надела темное платье, сменила перчатки и отправилась к сестре. Глория сидела в кресле, глядя перед собой недобрым взглядом. Увидев Жюли, она мгновенно изобразила «умирающего лебедя» и скорбным тоном произнесла:

— Плохи дела. Доктор Приёр только что ушел. Он уверяет, что я слишком мнительна. Но это не так. Что ты принесла?

Жюли начинает разворачивать книгу, но делает это так неловко, что Глория раздраженно отбирает у нее пакет.

— Дай сюда! Нашла что-нибудь?

— Немного, — признается Жюли. — «Золотой» период творчества Джины — послевоенные годы. Ей было пятьдесят, она снялась в «Деле Холдена», но…

— То есть… как пятьдесят? — перебивает сестру Глория.

— Очень просто…

— Хочешь сказать, она родилась в 1887-м, как и я?

— Во всяком случае, так указано в справочнике.

— Покажи.

Жюли открывает нужную страницу, и Глория вполголоса читает биографическую справку.

— Я помню малыша Рея Моллисона. В 1951-м я основала квартет Бернстайна. Джине было шестьдесят четыре, когда этот болван покончил с собой… Невероятно, но факт. Я играла концерт в Лондоне, когда коротышка Коган получил первый приз на конкурсе королевы Елизаветы, и меня пригласили на прием. Боже, как давно это было!

Она опускает книгу на колени и закрывает глаза.

— Представляешь, что случится, когда она им расскажет? Можешь быть уверена — Джина окончательно обоснуется в «Приюте» и постарается украсть у меня друзей… Все эти глупые бездельницы сбегутся к Монтано, чтобы внимать ее «альковным» историям.

Жюли исподтишка наблюдает за сестрой — так доктор Муан поглядывал на нее, изучая рентгеновские снимки. Глория покачала головой, сжав губы в гримасе страдания, потом прошептала, не открывая глаз:

— Я долго размышляла, Жюли. Мне невыносима мысль, что эта потаскуха живет рядом. Лучше уехать — не важно куда, найдем другой «Приют».

У Жюли перехватило дыхание — она поняла, как сильно жаждет осуществить задуманное. Как только Глория окажется вдалеке от Джины, она тут же воспрянет духом, и все усилия пойдут прахом. В каком-то смысле это не имеет значения, но… Она похлопала Глорию по плечу.

— Ну что за глупости! Возьми себя в руки. На побережье всего одно заведение такого класса. И потом… Предположим, что мы уедем… нет — ты уедешь, потому что мне не хватит сил на подобную эскападу.

Глория резко поднимается и с недоверчивым изумлением смотрит на нее.

— Ты отправишься со мной! — восклицает она. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу без тебя обойтись.

— Ладно, не нервничай, — соглашается Жюли. — Мы покинем «Приют отшельника». Кто от этого выиграет? Кто будет потирать руки от радости? Кто? Конечно, Джина. Джина, которая сможет говорить любые гадости, ведь тебя не будет рядом и ты не сможешь заткнуть ей рот. Самоубийство молодого актера — скорее лестный факт биографии Джины. А в твоей жизни, бедная моя, были развод с первым мужем… второй муж, принявший яд после того, как его обвинили в гомосексуальных связях… третий муж, депортированный за спекуляции на черном рынке… четвертый муж…

— Замолчи! — рыдающим тоном просит Глория.

— Она не упустит случая вывалить все это на слушателей, заявит, что, сбежав, ты оказала услугу себе и всем окружающим. И никто не сможет тебя защитить.

— Это мое прошлое. И оно никого не касается.

— Если Джина узнает, что ты копаешься в ее прошлом, она неизбежно заинтересуется твоим. Начнешь задавать вопросы о детстве и молодых годах мадам Монтано — и она займется тем же. Это можно понять. Джина имеет право хранить молчание насчет своего рождения и первых лет жизни в Неаполе.

— Мне плевать, как эта актриса провела детство, — взрывается Глория, — но я нахожу недопустимым утверждение, будто она родилась в один год со мной!

— Это еще нужно проверить… Значение имеет только карьера артиста. Здесь твое преимущество неоспоримо. Ты — олицетворение успеха, каждая твоя подруга хотела бы повторить твою судьбу, так что перестань хныкать. Для начала позаботься о своем здоровье, я куплю тебе что-нибудь тонизирующее. Займись музыкой, позови гостей, улыбайся. Как раньше.

Глория гладит сестру по руке.

— Спасибо за то, что так добра со мной, милая. Не знаю, что на меня нашло… Да нет, отлично знаю! Я на мгновение убедила себя, что наградить хотят не артистку, а столетнюю юбиляршу. Теперь нас двое; дадут орден мне — дадут и Монтано, а я этого не переживу.

Жюли не ждала такого поворота и отвечает не сразу.

— Я наведу справки, но первой наградить решили тебя. Вопрос старшинства. Тревожиться не о чем.

Чтобы скрыть замешательство, она подходит к проигрывателю и переворачивает пластинку.

— Немного Моцарта… Ты помнишь эту вещь?

— Я часто ее играла, — отвечает Глория, складывая руки в молитвенном жесте. «Поразительно, как она постарела», — думает Жюли.

— Иди сюда, — зовет Глория. — Я все обдумала. Мне нужно продержаться еще три месяца, до дня рождения, потом можно умирать. Давай поговорим о награде. Как ты считаешь, иностранке могут дать орден Почетного легиона? Джина ведь итальянка. Я служила Франции. Я — не она. Дай мне альбом.

— Который?

— Том VI.

Она знает наизусть содержание всех томов. Газетные вырезки лежат в хронологическом порядке: обзоры, рецензии критиков, восторженные отзывы, интервью, фотографии, сделанные в концертном зале среди толпы поклонников. Запечатленные сорок лет славы, заголовки на разных языках: Wonder Woman of French music… An enchanted violin… She dazzles New York audience…[28]

Том VI, последний. Глория кладет его на колени, открывает, сестра обнимает ее за плечи, и они читают, склонившись головами друг к другу.

— Это Мадрид, — говорит Жюли. — Я тоже выступала там в 1923-м. В том же зале. На той же сцене. Дирижировал Игорь Меркин.

— А вот Бостон, — продолжает Глория. — Огромный был успех… Я редко получала такие потрясающие отзывы… A unique genius… Leaves Menuhin simply nowhere…[29] Ты права. Монтано до меня далеко.

На короткое мгновение они почувствовали себя сообщницами, но Глория нарушает очарование момента, задав неуместный вопрос:

— Ты сохранила свое портфолио?

— Давно всё выбросила.

Жюли отходит от сестры, выключает проигрыватель, произносит небрежным тоном:

— Пойду к себе. Позови, если понадоблюсь.

Доктор Приёр отвел Жюли в сторонку.

— Причин для особого беспокойства нет, — тихо сказал он, пока Кларисса оправляла постель. — Но за ней нужно понаблюдать. Вашу сестру что-то тревожит, теперь я в этом совершенно уверен. Вы знаете, в чем дело? Она ни с кем не ссорилась?

— Уверяю вас, все здесь прекрасно относятся к Глории.

— Ей кто-нибудь пишет?

— Нет. Она получает только выписки с банковских счетов, но их настоящей корреспонденцией я бы не назвала.

— Ваша сестра все еще сама ведет свои финансовые дела?

— Нет. Всем занимается поверенный, надежный человек, так что на этот счет мы можем быть спокойны.

Доктор медленно сложил стетоскоп и покачал головой.

— Ничего не понимаю. В семейных делах полный порядок, в финансах — тоже. Дом у вас просто замечательный. Нет ни малейшего повода для огорчений. И тем не менее что-то ее гложет. Она все хуже спит. Потеряла аппетит. Сегодня утром температура у нее повысилась до 37,8°. Будь мадам Глории тридцать, я не видел бы в этом ничего страшного, но в ее возрасте к малейшему отклонению от нормы нужно относиться предельно внимательно. Никаких органических поражений я не нахожу. Если позволите, я приглашу на консультацию коллегу. Он великолепный невропатолог, но ей мы этого не скажем, чтобы не драматизировать ситуацию.

Доктор вернулся к Глории и сказал натужно-бодрым тоном, каким обычно обманывают больных:

— Отдохните хорошенько, мадам. Все будет в порядке. Время не представляет угрозы для столетних дам. Один мой близкий товарищ отдыхает сейчас на Лазурном Берегу, он будет счастлив познакомиться с вами. Вы согласитесь принять его завтра или послезавтра? Когда-то он играл на виолончели, прекрасно знает ваше имя и искренне вами восхищается.

— Пусть поторопится, — шепчет в ответ Глория. — Возможно, мне недолго осталось.

— Ну что за глупости! — делано возмущается доктор.

Глория обреченно машет рукой.

— Все, чего я хочу, — произносит она с изумительно сыгранной отстраненностью, — это дожить до Дня всех святых. А потом…

— Почему так?

— В этот день моей сестре исполнится сто лет, — объясняет Жюли.

Доктор похлопывает Глорию по плечу.

— Обещаю, вы дождетесь праздника всех святых… и проживете еще очень долго.

Жюли провожает врача до дверей.

— Для Глории это не религиозный праздник и не юбилейная дата, а нечто исключительное, волшебное. 1 ноября ей собираются вручить орден Почетного легиона.

— Вот почему она так волнуется! Вы меня успокоили, но кое-чего я все-таки не понимаю. Предвкушение радостного события должно было бы взбодрить вашу сестру, а она испытывает страх. Как вы это объясняете?

— Думаю, она просто любит жаловаться. Ей просто необходимо чувствовать себя центром мироздания.

— Согласен, но все-таки есть что-то еще.

— Какая опрометчивость! — воскликнул доктор Приёр. — Напрасно мы послушались моего коллегу. Мадам Бернстайн ни в коем случае не следовало посещать вечеринку мадам Монтано. Помогите мне приподнять ее.

Жюли с доктором усадили больную в подушках. Глория дышала тяжело, со всхлипами, но пыталась покачать головой, давая понять, что ей уже лучше.

— В вашем возрасте, — с укором произнес доктор, — никто не может похвалиться хорошим самочувствием. Вы де́ржитесь, не более того. Как свеча, которая говорит ровно, только если стоит не на сквозняке. Вы не хотите меня слушать. Если у нее сдаст сердце, пеняйте на себя. Повторяю: никаких волнений. Это и вас касается, мадемуазель Майёль, вы тоже выглядите неблестяще. Нужно вас осмотреть.

Он начал прослушивать грудь Глории. Дышите… Не дышите…

— Так что же все-таки произошло? Надеюсь, она ни с кем не подралась?

«Именно что подралась, — подумала Жюли. — Очень точное определение».

— Так и до инфаркта недалеко… Мне не нравятся тоны сердца.

Доктор присел на край кровати и начал считать пульс Глории, продолжив допрос Жюли.

— Итак, вы вернулись вдвоем, как она выглядела?

— Совершенно нормально.

— Первый приступ удушья случился в тот момент, когда ваша сестра начала раздеваться, верно?

— Да.

— Рот открыт, руки прижаты к груди, глаза выпучены… Классический приступ грудной жабы.

— Я очень испугалась.

— Как только ваша сестра сможет вставать, мы сделаем кардиограмму. Сейчас непосредственной опасности нет, хотя пульс все еще слишком частый. Ну же, мадам Бернстайн, приободритесь. Прописываю вам отдых, никаких вечеринок и треволнений. Ваше главное лекарство — покой.

Он встал, свернул стетоскоп и сказал, обращаясь к Жюли:

— Пойдемте, нам нужно поговорить.

В тон-ателье доктор усадил Жюли рядом с собой.

— Вы тоже нездоровы, мадемуазель. Я не имею права…

Она не дала ему договорить.

— Со мной кончено. Доктор Муан поставил диагноз несколько недель назад. Он настаивал на операции, но я отказалась. Вы понимаете почему.

— Мне так жаль… — тихо произнес врач после долгой мучительной паузы. — Я подозревал и очень вам сочувствую.

— Для меня главное — спокойствие сестры. Вы знаете Глорию. Она даже не заметила, что я похудела. Я так давно живу в ее тени, что превратилась в невидимку. Когда меня не станет, она решит, что я играю с ней в прятки.

— Откуда такая желчность?

— Это не желчность, я всего лишь констатирую факт. Я знаю, что Глория ни за что не уступит Джине Монтано. Я знаю, что сейчас она проклинает свое сердце — за то, что подвело. Вы забываете главное, доктор. Все мы — Монтано, Глория и я — актрисы, а «Приют отшельника» — своего рода театр. Мы в ответе перед нашей публикой. Даже я, несмотря на изувеченные руки. Как говорит Глория, плевать на здоровье, если драчка хороша. — Горький смешок. — Драчка — меткое определение, хотя применительно ко мне звучит нелепо. Есть много способов помериться силами.

Жюли успокаивающе похлопывает доктора по колену.

— Не огорчайтесь. Я стала излишне раздражительной и недопустимо разоткровенничалась. Глория будет выполнять все ваши предписания, я за этим прослежу. Я тоже постараюсь держаться. А чувства… что же, как поется в одной песенке, «что будет, то и будет»…

Слух о болезни Глории распространился тем же вечером. Каким волшебным образом секреты просачиваются за стены жилищ? Жюли использовала Клариссу. «У Глории небольшое желудочное недомогание. Возможно, она злоупотребила шампанским на вечеринке Джины. Ничего страшного, но пока лучше не беспокоить ее звонками. Через несколько дней запрет будет снят».

До 14 июля оставалось пять дней. Жюли не терпелось узнать, как отреагирует сестра, узнав о выдвижении на орден Почетного легиона. Потому что она узнает. Газеты опубликуют список номинантов. Впрочем, этого может и не случиться. Обитатели «Приюта отшельника» читают только местную прессу, которая вряд ли уделит событию много внимания. Если только…

Жюли плохо спала, несмотря на снотворные: таблетки почти не действовали и только мешали ясно мыслить. Ей приходилось быть очень осторожной в общении с сестрой, ведь доктор Приёр сказал: «Главное — избегать волнений!» Если какая-нибудь соседка-доброжелательница пришлет записочку: «Поздравляю, вас наградили, я прочла в газете…» — Глория возликует и очень разволнуется. Доктор не уточнил, что может остановить сердце Глории — внезапная радость, разочарование или чувство униженности. Время тянулось невыносимо медленно, и Жюли начала надеяться, что кто-нибудь все-таки проболтается и положит конец изматывающему поединку. Она сама его спровоцировала и могла стать первой жертвой. Жюли ужасно себя чувствовала, почти ничего не ела и только что не «выпадала» из одежды. Назначенные хирургом препараты едва заглушали ставшую неотступной боль, но она поклялась себе, что не сдастся первой. Доктор Приёр при встрече с ней огорченно качал головой. Однажды они столкнулись на пороге тон-ателье, он шепнул: «Вы себя убиваете!» — на что она ответила фразой, которую он не понял: «Не я это начала…»

Наступило 14 июля. День национального праздника. Газеты не вышли. Вокруг «Приюта отшельника» гремели фейерверки, и «островитяне» поздравляли себя с тем, что их резиденция так хорошо защищена от внешнего мира. Жюли встретила в парке Юбера Хольца, и он пригласил ее выпить кофе. «Мадам Монтано будет очень рада, у нее создалось впечатление, что вы ее избегаете». Актриса была сама любезность.

— Я много раз пыталась узнать новости о Глории, но ваш цербер…

— Кларисса выполняет мои распоряжения.

— Все это очень досадно. Надеюсь, причиной недомогания стал не визит ко мне…

— Ну что вы… Она была в восторге. Моя сестра ждет радостного известия. Возможно, ее уже наградили.

Жюли произнесла эти слова помимо своей воли, она сама этого не ожидала. Или ожидала? Возможно ли, что ею руководило подсознание?

— Быть того не может! — Глаза Джины потемнели. — Глория получила «Академические пальмы»?[39]

— Нет, ее наградили орденом Почетного легиона… по случаю близящегося столетнего юбилея… ну и за заслуги, конечно.

— Потрясающе! Интересно, а я могу рассчитывать на эту награду?

— Почему бы и нет?

— Я сейчас же ее поздравлю. — Джина потянулась к трубке, но Жюли остановила ее.

— Не стоит. Официально о награждении пока не объявляли. И не проговоритесь, что узнали от меня. Вы с Глорией подруги, вот я и… Пусть слухи сделают свое дело.

Час спустя любопытство обитателей «Приюта» разогрелось до нужного градуса. Жюли с Глорией мирно беседовали, предаваясь воспоминаниям о былых триумфах. Глория лежала в шезлонге и подпиливала ногти. Когда раздался звонок телефона, она вздрогнула и схватила трубку.

«Началось», — подумала Жюли и встала, но сестра не дала ей уйти.

— Останься, это какая-то очередная надоеда… Алло… А, это вы, Кейт… Вы так взволнованы, что-то случилось? Что?.. Подождите секундочку.

Она прижала трубку к груди, пытаясь отдышаться.

— Знаешь, что она сказала, Жюли? Я… Меня… Свершилось!

— Прошу тебя, успокойся. Дай мне трубку, я сама поговорю с Кейт.

У Глории дрожат руки, глаза смотрят в одну точку, она словно бы не слышит слов Жюли.

— Алло… Извините, дорогая… Это невероятно… От кого вы узнали? От Памелы? А она? Из «Фигаро»? Она сама прочла? Нет?.. Так, может… Муж Симоны? Ну тогда конечно… Слава богу, я было решила, что это дурная шутка ведьмы Монтано… Спасибо, — у нее срывается голос. — Спасибо. Смешно так волноваться, но… Алло, я вас не слышу. Наверное, помехи… или в ушах звенит. Что? Вы считаете, что в моем лице хотели отметить старейшину?.. Старейшину и лучшую из лучших, да, понимаю… Спасибо, дорогая Кейт. Я глубоко потрясена. Сейчас сестра даст мне капли. Обнимаю вас…

Глория положила трубку и уронила голову на подушку.

— Выпей, — сказала Жюли. — Помнишь, что говорил доктор Приёр?

Та проглотила капли и вернула рюмку Жюли.

— Ты тоже ужасно выглядишь. Конечно, подобная новость кого угодно собьет с ног. Важен не орден, а сам факт награждения. Я приколю его на синий пиджак. Красное на синем… Будет красиво, как ты считаешь?

Глория хлопнула в ладоши и резко поднялась — сама, без помощи Жюли — и, подойдя к колыбели, нежно, как молодая мать, взяла в руки скрипку и отсалютовала смычком, как шпагой… «За Монтано». Она заиграла «Гимн солнцу» Римского-Корсакова — впервые за очень долгое время. Глория каждый день настраивала инструмент, беседовала с ним тихим голосом и… фальшивила. Старые пальцы слушались плохо, но в своем воображении она слышала музыку былых времен, и ее лицо выражало чистый восторг.

Жюли выскользнула за дверь и, согнувшись пополам от боли, вернулась к себе. Она была совершенно обессилена и ничего не понимала. Она слышала разговор, не сомневалась в том, какое действие он окажет на Глорию, но забыла, как сильна их «порода». Кузен Майёль дожил до девяноста восьми лет, прабабка — до ста одного года. О членах семьи Майёль частенько говорили: «Их проще убить, чем…» Радостный сюрприз не только не убил Глорию — он ее взбодрил. Если бы не Джина, все могло бы пойти по-другому. А теперь… Она едва не произнесла вслух: «Все придется начинать сначала», но сдержалась. Жюли умела отправлять «неудобные мысли» в дальний уголок мозга, где они превращались во вполне благопристойные намерения. Глория счастлива, а она, Жюли, одержима ревностью, завистью и злобой. Она — вечная неудачница, «несчастная идиотка», «жалкая калека». Она никого не обвиняет, но имеет право защищаться.

Жюли закурила, но у сигареты оказался привкус лекарства. Появилась Кларисса — ей требовались распоряжения насчет обеда.

— Чай и гренки, я не голодна. Чем занята Глория?

— Разговаривает по телефону — звонит подругам, они звонят ей. Подобный переполох может наделать бед.

— Тебе показалась, что она хуже выглядит?

— Да. Руки дрожат. Голос дрожит. Кажется, только тронь, и искры полетят.

— А что у Джины?

— Тишина. Мсье Хольц поливает сад, мадам Монтано читает журналы на галерее.

— Ладно… Можешь идти, мне больше ничего не нужно.

Статья и фотография Жюли появились в местной газете под броским заголовком «Пианистка с мертвыми руками». У берегов острова курсировали лодки с туристами. Люди фотографировали, снимали на камеру. Серфингисты и водные лыжники мчались наперерез катеру, вскидывая руки в приветственном жесте, чем ужасно нервировали Марселя. Обитатели «Приюта» были в ярости.

— Мы поселились здесь, потому что хотели покоя, а теперь…

— Как и обе наши старушки! — огрызалась мадам Жансон. — Все было бы в порядке, не реши кто-то — да-да, кто-то из нас! — позвонить на телевидение.

— Сделайте же что-нибудь! Положите конец этим нетерпимым навязчивым приставаниям. В конце концов, есть другие пансионы и дома престарелых!

— Вы забываете, что они больны.

— Да неужели?! Вчера вечером мадам Монтано сидела в своем садике.

— Не она. Мадам Бернстайн и ее сестра.

— Что-то серьезное?

— В их возрасте все серьезно.

Доктор Приёр был уклончив. Он каждый день навещал Глорию, осматривал ее, не находил никаких признаков недомогания и не мог объяснить, почему пациентка слабеет на глазах. У Глории ничего не болело, но она совершенно потеряла аппетит, и ее мучила бессонница. Куда подевалась полная сил женщина, которая совсем недавно с молодым пылом делилась воспоминаниями о пережитом? Глаза Глории потускнели. Руки высохли и словно бы лишились плоти.

— Она держится на одной злости, — констатировал доктор. — Главное — ни в коем случае не упоминать при ней о мадам Монтано. И о мадемуазель Жюли. По непонятной причине мадам Бернстайн убедила себя, что во всем виновата ее сестра. Та якобы решила оттеснить ее «с первых ролей». А между тем бедняжка…

Жюли сидела у себя в комнате и предавалась размышлениям. Она собиралась посетить доктора Муана, но, поскольку боль неожиданно отступила, ограничилась звонком. Он прочел интервью и высказался очень жестко и определенно.

— Я настаиваю на том, чтобы вы больше ничего подобного не делали, ни с кем не встречались, даже с сестрой, и уж тем более с мадам Монтано. Могу я говорить откровенно? Не обижайтесь, мадемуазель, но я не возьмусь сказать, кто из вас безумней! Будь вы десятилетними девчонками, заслужили бы по паре оплеух. Одна из вас — не знаю которая — в результате лишится жизни.

— Полноте, доктор, вы преувеличиваете…

— Ничуть, моя дорогая. Вы очень умны и чрезвычайно рассудительны, не то что мадам Бернстайн и мадам Монтано, и я не понимаю, зачем вы назвали свою жизнь чередой нескончаемых мучений, о чем окружающие даже не догадывались. Я уверен, ваша ссора с сестрой скоро забудется и вы поможете ей помириться с соперницей. Да-да, именно так, женщины соперничают даже в таком преклонном возрасте. Обещаете последовать моему совету?

— Да, доктор.

— Если боль вернется, мы обсудим, как поступить. Возможно, вам придется лечь в клинику… Но не будем торопить события.

Они простились, и Жюли принялась обдумывать, как превратить мнимое примирение в эффектный финал. Осознание близости конца обострило ее ум, подсказав изощреннейшее решение. Оставалось определиться с деталями, чем она и занялась, покуривая «Кэмел». Кларисса держала Жюли в курсе всех слухов и сплетен. Она сообщила своей хозяйке о письме председательши мадам Глории Бернстайн и мадам Джине Монтано.

— Сможешь его достать?

— Попробую.

На следующий день Кларисса принесла скомканный листок.

— Ваша сестра ужасно рассердилась…

Чтение доставило Жюли удовольствие:

— Резковато, — прокомментировала Жюли. — Обвинять нас в… Поверить не могу. Тон просто возмутительный. Как это восприняла Глория?

— О ней-то я и хотела поговорить. Письмо доконало вашу сестру. Председательша перешла границы…

— Ее подбили так называемые подруги Глории, — с презрительной гримасой произнесла Жюли. — Эти милые богачки ничем не лучше охотников за скальпами. Петушиные бои и схватка двух престарелых звезд одинаково азартны. Возможно, Кейт или Симона даже принимают ставки на исход поединка. Ты сказала, письмо «доканало» мою сестру. Что ты имела в виду?

— Ей совсем плохо. Это не мое дело, но вам обеим следовало бы отправиться в настоящий санаторий. Недели через две-три шум утихнет.

— Ты с ней об этом говорила?

— Нет.

— Вот и хорошо, я сама все устрою.

Момент настал… Жюли позвонила сестре.

— Впусти меня. У меня к тебе важный разговор…

— Ладно…

Жюли едва узнала голос Глории. Может, нет нужды форсировать события? «Придется. Не из-за нее — из-за меня самой».

В комнате горело только бра, и лежавшая в кровати под балдахином Глория оставалась в тени. Ее лицо, еще совсем недавно такое свежее, гладкое и счастливое, сморщилось, как чудом задержавшееся на ветке осеннее яблоко, в глазах читались страх и недоверие. Жюли протянула к ней руку, и Глория инстинктивно отпрянула.

— Ну-ну, не волнуйся так, — примирительным тоном произнесла Жюли. — Я узнала об «ультиматуме» мадам Жансон и нахожу его совершенно недопустимым.

— Сядь, — прошептала Глория, — ты выглядишь усталой. Как и я… Это ведь не ты выкинула номер с телевизионщиками?

— Нет.

— Клянешься?

— Перестань ребячиться! Ну хорошо, клянусь.

— А я думала на тебя. Ты выставила себя Золушкой, а меня… С твоей стороны это было не слишком…

От плаксивого тона сестры у Жюли заломило зубы — она ненавидела выяснять отношения.

— Забудем все эти глупости, — властным тоном произнесла она. — Джина…

— Никогда больше не произноси при мне это имя, умоляю тебя! — Глория едва не задохнулась от гнева. — Так что ты хотела сказать?

— Что, если нам… исчезнуть?

— Ты рехнулась? Зачем нам исчезать? Я заболела совсем не из-за телевизионщиков.

— Конечно, нет. Выслушай меня спокойно. Тебе вот-вот исполнится сто лет, мне — девяносто.

— И что с того?

— Мы можем умереть в любой момент. Взгляни на вещи трезво, Глория. Малейший пустяк выводит нас из равновесия, но «набег» журналистов ничего не значит.

— И тем не менее ты не упустила случая устроить «душевный стриптиз».

— Я всего лишь назвала свою жизнь несладкой… Но дело не во мне. Скажи, что мы оставим после себя?

— Нашу музыку, записи…

— Какие записи? Старые виниловые пластинки на 78 оборотов, которые никто больше не слушает? Не смеши меня! Джина — другое дело. Она снималась в кино, а фильмы лучше выдерживают испытание временем.

— Это так, — согласилась Глория. — Ты что-то придумала?

— Возможно… Музей, надпись на камне…

Глория вздрогнула.

— Надгробная доска? Какой ужас!

— Ты неправильно поняла. Я говорю о доске с памятной надписью. Чтобы прочесть ее, люди задирают голову.

— Не понимаю.

— Мемориальная доска.

— А-а-а…

Взволнованная Глория прижала кулачки к груди.

— Тут нет ничего мрачного, ни тем более похоронного. Вообрази: красивая мраморная доска с простой надписью золотыми буквами:

Вторую дату поставят потом.

— Разве обязательно указывать дату рождения? — спросила Глория.

— Конечно, именно она и должна потрясать воображение прохожих. «Эта женщина дожила до ста лет!» — вот что будут говорить люди. Это станет честью для всего «Приюта отшельника». Что выделяет ту или иную улицу или площадь в большом городе? Правильно, мемориальные доски! Они придают им исторический флёр. «Приют отшельника» — прелестное место, но… слишком уж новое. Ему необходима патина времени, светский лоск.

— Да… — задумчиво произносит Глория, и по ее лицу Жюли понимает, что сестра проглотила наживку. — Но как быть с Монтано?

— А что Монтано?.. Предупреждать ее мы не станем, а потом будет слишком поздно. Если Джина вздумает заказать такую же доску для себя, все поймут, что она собезьянничала. Кроме того, она ни за что не решится поставить «…родилась в Неаполе».

— И соврет насчет даты! — возбужденно подхватывает Глория. — Да, идея отличная. Но… А как же ты? Почему бы и тебе не получить собственную доску?

У Жюли готов ответ и на этот вопрос.

— Одной вполне достаточно, — говорит она. — Иначе будет смахивать на стену крематория.

Глория успокаивается, на ее лицо возвращаются краски — идея Жюли подействовала, как переливание крови.

— Так ты согласна? — спрашивает Жюли.

— Да, конечно, и давай не будем откладывать.

Жюли выдерживает паузу.

— Я считаю, что совет предупреждать не стоит, — небрежно бросает она. — Пусть засунут свой устав… сама знаешь куда. Они обязаны проявлять к нам уважение. Ты заплатила за этот дом немаленькие деньги и имеешь право распоряжаться фасадом по своему разумению.

Глория улыбается — впервые за долгое время.

— Не узнаю тебя, — говорит она. — Такой напор… Но ты права, я не стану отвечать председательше. Она поймет, как далеко зашла, когда увидит рабочего, устанавливающего доску.

— Я позвоню в компанию Мураччиоли, они работают с мрамором, делают плитку, облицовку для отелей. Им будет лестно поработать для тебя; патрон наверняка сам приедет на остров, чтобы оформить заказ. Мы попросим его захватить образцы мрамора.

Глаза Глории загораются от предвкушения.

— Мне хочется что-нибудь строгое, — заявляет она. — Не совсем черный… И не совсем белый.

— Темный мрамор со светлыми вкраплениями, — предлагает Жюли.

Глория морщит нос.

— Это будет напоминать галантин из свиных голов! Нужно поискать среди оттенков зеленого.

— С прожилками.

— Ни в коем случае! Никаких прожилок — они создают впечатление, что камень расслаивается.

Жюли было глубоко плевать на то, как будет выглядеть доска. Важна только надпись: «Родилась в Париже 1 ноября 1887 года». Эта фраза — совершенное оружие. Бедная Глория! Пусть напоследок потешит свое тщеславие.

— Ну что же, это твоя доска, не моя, — с напускным безразличием произносит она, — решай сама.

Глория довольно улыбается и откидывается на подушку.

— Я представляю, как она должна выглядеть, остается определиться с размерами и местом на фасаде.

— Над входной дверью, — предлагает Жюли.

— Глупости, там она всегда будет в тени, и никто не обратит на нее внимания. Лучше повесить ее между первым и вторым этажом, вровень с окнами тон-ателье.

— Неплохая идея, — соглашается Жюли.

Глория развела руки, потом сблизила их, прикидывая размеры.

— Вот так будет хорошо. Дай рулетку… Она в ящике комода… И блокнот… Спасибо. 60 на 40, получится изящно и интеллигентно.

— Узковато, — отвечает Жюли. — Буквы и цифры должны быть хорошо видны. Фраза «Здесь жила знаменитая скрипачка Глория Бернстайн» займет много места. Конечно, можно убрать два слова — «знаменитая скрипачка», в конце концов, все и так знают, кто такая Глория Бернстайн. Ведь не пишут же на памятниках Альберту Эйнштейну «знаменитый физик»!

— Не язви! Почему ты вечно меня дразнишь? Позвони Мураччиоли, вызови его сюда как можно скорее.

Жюли набирает номер, излагает суть дела и слышит в ответ: «Мы будем счастливы поработать для звезды!» Глория кивает. Мураччиоли соглашается приехать немедленно и привезти с собой плашки разных цветов, в точности повторяющие цвета мрамора. Цена — не проблема, фирма почтет за честь предложить скидку…

— Подчеркни, что я требую соблюдения секретности, — вмешивается Глория.

— И главное, никому не говорите об этом заказе, — говорит в трубку Жюли.

— Само собой разумеется.

— Я очень довольна! — вздыхает Глория. — Ты замечательно все придумала. Подойди, дай тебя обнять.

Жюли возвращается к себе и первым делом звонит Хольцу.

— Здравствуйте, Юбер, это Жюли Майёль, вам удобно разговаривать? Да? Хорошо. Мне нужен ваш совет.

— Буду рад помочь.

— Я долго не решалась с вами поговорить, да и сейчас не уверена, что поступаю правильно, и все-таки… Так вот, моя сестра возжелала мемориальную доску! Что-то вроде «Здесь жила…» и так далее и тому подобное. Дату ухода поставят потом, сестра оставит распоряжение нотариусу. Вы слушаете?

— Очень внимательно. Почему вы беспокоитесь? Кто, как не ваша сестра, заслуживает, чтобы ее слава была увековечена в мраморе?

— Вы правы. Но имеет ли она право действовать подобным образом? Мне неизвестно, что на этот счет гласит устав, можно ли свободно распоряжаться строением, которое одновременно является частной и общественной собственностью? Доску скоро доставят, и вдруг выяснится, что по причине, о которой нам ничего не было известно, устанавливать ее нельзя. Можете себе представить, каким потрясением это станет для моей сестры? Она и так едва дышит.

— Дайте подумать, — отвечает Юбер Хольц. — Вы правы, может возникнуть коллизия. Но a priori мадам Бернстайн вольна действовать по собственному разумению. В конце концов, «Приют отшельника» — не казарма! Да, мне чинили препятствия из-за рояля, но доска на стене никому не может помешать. Почему вы не поговорили с мадам Жансон, не проконсультировались с ней?

Жюли понижает голос.

— Могу я быть с вами откровенна, Юбер?

— Ну конечно, моя дорогая!

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал о планах моей сестры, а мадам Жансон… очень общительна. Вы меня понимаете? Если проект неосуществим, лучше похоронить его в зародыше. Если наша председательша проговорится — невзначай, не со зла, — бедняжка Глория будет смертельно унижена.

— Ну да, ну да… — соглашается Хольц. — Но чем я могу быть вам полезен?

— Я подумала — остановите меня, если не согласны, — подумала, что вы могли бы незаметно прощупать почву. Вы — человек нейтральный, мадам Жансон ни в чем вас не заподозрит. Если вы в разговоре случайно как бы случайно — зададите вопрос…

— Легко сказать — случайно! — отвечает Хольц. — Ради вас я готов попробовать, но ничего не обещаю.

— Благодарю вас, Юбер. Мне нужно было довериться надежному человеку. Если ничего не выйдет, я проконсультируюсь с адвокатом.

— Мадам Бернстайн уже заказала доску?

— Да. Когда моя сестра чего-то хочет, она действует не раздумывая. Глория была такой всю жизнь.

— Как неосмотрительно… Договорились, я этим займусь и перезвоню вам.

Жюли ложится. Она совсем выдохлась. Потратила остатки сил, но сделала все, что хотела. Ее роль всегда заключалась в том, чтобы поджигать фитиль и смотреть, как он горит. Пусть теперь дорогой мсье Хольц расстарается. Бедняга очень озабочен и озадачен — из-за Джины, естественно. Они друзья. Мадам Жансон — хитрая бестия, она тут же догадается, что речь идет о… Джине, ошибется, но слух пустит. Ну что же, подождем. Отключим все мысли. Жюли умела достигать состояния внутренней пустоты и тишины. Несчастья научили ее.

На ужин она съела суп.

— Никогда не видела мадам Глорию такой веселой, — говорит Кларисса. — Она выбрала чудесный мрамор… Я в этом не разбираюсь, но камень и вправду красивый. Доска будет готова через неделю.

Жюли не понимала, почему не звонит Хольц, времени, чтобы разведать ситуацию, у него было предостаточно… Ну вот, наконец-то!

— Алло… Мадемуазель Майёль? Прошу простить за задержку — мадам Жансон не было на месте, пришлось ждать, но мы поговорили, и она при мне записала в свой блокнот: «Выяснить насчет мемориальной доски».

— Насчет мемориальной доски, я правильно поняла? — переспрашивает Жюли.

— Именно так. Полагаю, она сразу сообразила, чем вызван мой вопрос, и завтра мы получим ясный и четкий ответ.

— Она не высказала никаких соображений касательно нашего дела?

— Нет.

— Малышка Дюпон, ее секретарша, присутствовала при разговоре?

— И да, и нет. Она занималась бумагами в соседней комнате.

«И не преминет заглянуть в блокнот председательши, — думает про себя Жюли. — Дело сделано. Представление начинается».

Она сердечно поблагодарила Юбера Хольца и приняла снотворное, чтобы не терзаться мыслями и сомнениями, а утром проснулась рано от неотступной боли в боку. Встала, выпила кофе и съела гренок с медом — занятый перевариванием желудок на время успокаивался. Телефон молчал: мадам Жансон и мадемуазель Дюпон еще не успели разнести новость по «Приюту отшельника». Ничего, скоро секретарша поделится информацией с медсестрой (они близкие подруги), та в девять утра отправится делать уколы — в «Приюте» у кого-нибудь вечно обостряется люмбаго или ревматизм — и не откажет себе в удовольствии посплетничать. Слух будет передаваться изустно и потому неспешно, а вот мадам Жансон уже в одиннадцать даст ответ Юберу Хольцу и наверняка поинтересуется, идет ли речь о Джине. Он ответит «нет», тогда она обратится к Глории, та взбесится и немедленно позвонит ей, Жюли: «Кто проговорился? Кому было известно о плане? Тебе и мне, больше никому. Я ни с кем не общалась, значит, все выдала ты».

В ответ Жюли скажет, что визит Мураччиоли наверняка не остался незамеченным, кроме того, он мог проболтаться, когда плыл на остров на катере. Сомнение будет посеяно, и долго ждать развязки не придется: Джина решит последовать примеру Глории и закажет доску, возмущенные обитатели «Приюта» обратятся в совет, и тот в результате отменит обе церемонии. «Все пропало, — зарыдает Глория. — Сто лет человеку исполняется один раз в жизни!» От этого удара ей не оправиться.

В десять часов размышления Жюли прервал звонок Хольца.

— Доброе утро, дорогая. Я только что говорил с мадам Жансон. Она… не знает — и не хочет знать. Ей до смерти надоели все эти интриги. Наша председательша высказалась в том смысле, что, если одна из дам чем-то недовольна, пусть продает дом и убирается ко всем чертям. Да-да, именно так она и сказала, а потом добавила: «Я всегда подозревала, что добром это не кончится. Две столетние женщины, обе считают себя центром мироздания — идеальный повод для войны». Мне удалось прервать ее разгневанный монолог, и я спросил: «Так что же делать?» Она ответила: «Ничего…» — и повесила трубку.

— Как, по-вашему, повернется дело? — спрашивает Жюли. — Джина отступится? Она ведь тоже хочет заказать доску, я права?

— Возможно… Точно не знаю, но Джина не из тех, кого легко «подвинуть». Мне очень жаль, что все так вышло. Вы поставили передо мной невыполнимую задачу. Если появятся новости, я вас предупрежу.

— Не беспокойтесь, — отвечает Жюли, — и еще раз спасибо.

Утро закончилось без происшествий. Кларисса подала обед, разрезав мясо на мелкие кусочки, чтобы Жюли могла легко поддевать их вилкой.

— Что Глория?

— Слушала музыку.

— Ей никто не звонил?

— Нет.

Жюли исходила нетерпением. Почему медлят «добрые подруги», они ведь так любят сплетничать? Новость известна как минимум шести из них. Жюли полагала, что, учитывая скорость распространения «по эстафете» любого слуха, до Глории он дойдет с минуты на минуту.

«— Итак, вы решили поместить на фасад дома мемориальную доску?

Изумление! Предательство! Возмущенное отрицание.

— Не стоит так волноваться, дорогая, мы умеем держать рог на замке!»

Потом Глория неизбежно захочет поговорить с Жюли.

«Сейчас… вот сейчас она позвонит, — думает Жюли. — Сейчас готовится решающий удар. Мадам Жансон самоустранилась, и Джина сделает ход. Это неизбежно. Обитатели „Приюта отшельника“ прочтут надписи, и все будет кончено. Это было предписано свыше. Боже, после шестидесяти лет ожидания!»

День прошел без происшествий. Жюли не находила себе места. Вмешиваться нельзя ни в коем случае, нельзя даже сказать Глории: «Странно, что никто не зашел тебя навестить!» Глория получила с дневной почтой окончательный макет доски и уже несколько часов любовалась им, как будто надпись золотыми буквами обещала ей вечную жизнь.

— Монтано сляжет, когда это увидит.

«Она все знает! — хотелось крикнуть Жюли. — Сляжешь ты, не она. Идиотка…»

До нее вдруг дошло, что затянувшееся молчание — часть дружеского заговора. Окончательным подтверждением правильности этой догадки стал звонок Симоны, которая ни словом не обмолвилась ни о доске, ни о намерениях Джины. Никто не хотел провоцировать конфликт. Возможно, председательша негласно надавила на дам, и они приняли коллективное решение: молчать, чтобы выиграть время.

На следующее утро, сразу после визита доктора Приёра (он каждое утро навещал старую даму — его беспокоили подскоки давления), Глория попросила сестру задержаться.

— Жюли… Я чувствую, что от меня что-то скрывают. Друзья берегут мои нервы, но почему все так странно себя ведут? Заглядывают, спрашивают: «Всё в порядке?.. Только не волнуйтесь». Они как будто наблюдают за мной. Ты ведешь себя так же.

— Не смеши меня.

— Скажи честно, мое состояние ухудшилось? В таком случае церемонию провели бы не откладывая, и я бы поняла, что мой час настал. Я права? Награждение орденом станет таинством соборования? Да говори же, не молчи!

Жюли в ответ только руками разводит.

— Ты становишься совершенно невозможной, моя бедная Глория. Такое впечатление, что в жизни тебя интересуют только орден и мемориальная доска.

— Пусть так, — покраснев, отвечает Глория. — Орден и доска…

Еще три дня. Внешне все тихо. Кларисса докладывает коротко, по-военному: «Ничего не происходит». Джина затаилась в «Подсолнухах». В «Ирисах» Глория не выпускает из рук телефон и время от времени звонит Мураччиоли.

— Дело движется, — отвечает он. — Через два дня я смогу показать, что у нас получается, вы выскажете свои замечания, и мы доведем доску до совершенства.

— Обещаете?

— Ждите меня через два дня, мадам. Кстати, у меня назначена встреча еще с одной клиенткой. — Мураччиоли вешает трубку.

Глория сразу вызывает к себе Жюли, чтобы пересказать ей состоявшийся разговор.

— «Еще одна клиентка…» Что он имел в виду? В «Приюте отшельника» никто, кроме меня, ничего не заказывал!

— Возможно, это кто-то с острова?

— Ты права. И все же…

Много часов подряд Глория пыталась разгадать смысл загадочной фразы, в конце концов нервы у нее сдали, и она позвонила Мураччиоли.

— Мсье в Каннах, — ответила секретарша. — Но он о вас не забыл, мадам, тем более что вы обеспечили ему еще один заказ. Извините, у меня звонок по другой линии.

— Ты сообразительная, Жюли, объясни, что это за история с «другой клиенткой»? Ты же не думаешь, что… Нет, невозможно.

Ночью Глория почти не спала, и доктор Приёр счел необходимым прислать сиделку, сделал несколько уколов, но она не успокоилась, металась по кровати и все время повторяла, как в горячечном бреду:

— Я — юбиляр, мне скоро исполнится сто лет!

— Конечно, вам, кому же еще… Ложитесь, мадам… Нужно поспать.

К утру Глория совершенно успокоилась и даже не захотела, чтобы с ней осталась медсестра.

— И речи быть не может! Я жду посетителя и не желаю, чтобы мне мешали.

Кларисса причесала хозяйку и помогла ей накраситься, но встать не позволила:

— Ни в коем случае, доктор категорически запретил…

— Твой доктор — осёл! Позови мою сестру и положи поближе телефон. Да, и очки. Старость подбирается… В прошлом месяце я спокойно набирала номер без очков… Алло… Могу я поговорить с мсье Мураччиоли?.. Он только что ушел? Благодарю вас.

Глория смотрит на часы. Мураччиоли скоро будет. Жюли сняла перчатку, чтобы посчитать ей пульс.

— Можно подумать, что ты бегала, — озабоченным тоном произносит она. — Ты же знаешь, тебе нельзя нервничать.

— Не читай мне нотаций! Я хочу знать имя той… другой клиентки, на остальное мне плевать. Если Мураччиоли проболтался, я ему этого не спущу… Которой час? Одиннадцать? Он уже должен был явиться. Итальянец, что с него взять! Спорим, он ее просветил?

— Замолчи! Возьми себя в руки! — не сдержавшись, восклицает Жюли.

— Сама замолчи… Иди открой…

Глория смотрится в зеркало и «надевает на лицо» приветливую улыбку.

— Ну наконец-то, — жеманным тоном произносит она, — я было подумала, вы забыли о своей бедной клиентке.

Мураччиоли держит под мышкой продолговатый пакет и папку для рисунков.

— Примите мои извинения, мадам, добраться до вашего острова так же трудно, как перейти бульвар в час пик… Все эти яхты и доски, сами понимаете…

— Что в этой папке? — интересуется Глория.

— О, это не для вас, а для… — Камнерез весело смеется. — Подумать только — две столетние дамы в одном пансионате! В этом свертке ваша доска — она практически готова, но я хочу, чтобы вы взглянули и сказали, угодили мы вам или нет. В папке эскизы для другой клиентки.

Жюли не сводит глаз с сестры. Ее лицо медленно багровеет. Она ждала взрыва, криков, истерики, и неожиданное молчание Глории почти пугает ее.

— Мадам Монтано сделала заказ вскоре после вас, — продолжает Мураччиоли, развязывая тесемки. — Проект довольно сложный, она тоже выбрала классический мрамор и попросила выгравировать в верхней части солнечный диск. Сейчас покажу.

Он стоит спиной к Глории, перебирает кальки, находит нужную и продолжает:

— Ее доска будет немного внушительней вашей. Золотые буквы на черном фоне… Красиво и солидно.

Он медленно, «с чувством» читает вслух:

— «Здесь укрылась от мира Джина Монтано, знаменитая актриса, родившаяся 26 мая 1887 года в Неаполе»…

— Что?!

Услышав истошный крик клиентки, Мураччиоли резко оборачивается. Глория открывает, и закрывает рот, как выброшенная на песок рыба, цепляется скрюченными пальцами за простыню.

— Что… он… сказал?

— 26 мая 1887 года, — отвечает Жюли.

— Так написано у нее в паспорте, — подтверждает Мураччиоли.

Глория смотрит Жюли в глаза, и та отшатывается.

— Ты знала…

Она роняет голову на подушку, просипев из последних сил:

— Я — старейшина.

Потом отворачивается к стене и затихает.

— В чем дело?.. Что с ней такое? — заикаясь от изумления, спрашивает Мураччиоли.

— Моя сестра умерла, — невозмутимо объясняет Жюли. — Она наконец узнала, что такое горе.

Алькатрас — печально известная федеральная тюрьма в США, использовалась для содержания там особо важных преступников. Находится на одноименном острове, принадлежащем к штату Калифорния. Ныне закрыта, в ней устроен музей.

Эжен Изаи (1858–1931) — бельгийский скрипач, дирижер и композитор.

Фриц Крейслер (1875–1962) — австрийский скрипач и композитор, на рубеже XIX–XX вв. был одним из самых известных мировых исполнителей.

Джордже Энеску (1881–1955) — румынский композитор, скрипач, дирижер и педагог, национальный классик, один из крупнейших музыкантов первой половины XX в.

Рауль Дюфи (1877–1953) — французский художник, представитель фовизма, позднее кубизма.

Кеес ван Донген (1877–1968) — нидерландский художник, один из основоположников фовизма.

Вильгельм Попп (1828–1903) — немецкий флейтист и композитор.

Элитный квартал в Каннах, известен роскошными, утопающими в зелени домами.

Имеется в виду ежегодный справочник «Весь Париж».

Геза Зичи (1849–1924) — граф, пианист и композитор. Потеряв в юности правую руку, довел исполнение левой рукой до замечательного совершенства.

Пауль Витгенштейн (1887–1961) — австрийский и американский пианист. Потерял правую руку на фронте во время Первой мировой войны, однако возобновил концертную карьеру и достиг исключительного мастерства, играя левой.

Томас Эдвин Микс (1880–1940) — американский актер эпохи немого кино, снимался в вестернах.

Тайрон Эдмунд Пауэр-мл. (1914–1958) — американский актер, известен романтическими ролями в классических голливудских фильмах 1930–1950-х гг.

Знаменитые киноактеры, чьи звезды находятся на голливудской «Аллее славы».

Мистраль — сильный, холодный, сухой северо-западный ветер, дующий на Средиземноморском побережье Франции, от Ниццы до границы Испании. Особенно силен с ноября по март.

Флан — кондитерский крем, запеченный в виде открытого пирога на песочном тесте. Классический домашний десерт, очень известный и популярный. По рецепту в тесто вбивают минимум 3–4 яйца.

Артуро Тосканини (1867–1957) — итальянский дирижер.

Валери Джейн Моррис Гудолл (р. 1934) — посол мира ООН, приматолог, этолог и антрополог из Великобритании. Дама-командор ордена Британской империи. Широко известна благодаря своему более чем 45-летнему изучению социальной жизни шимпанзе и как основательница международного Института Джейн Гудолл.

Сезар Огюст Жан Гийом Юбер Франк (1822–1890) — французский композитор и органист бельгийского происхождения.

Дорога Дам Долины Луары названа в честь великолепных дам Франции, которые своим шармом и влиянием на умы королей и их приближенных формировали будущую политику и историю Франции.

Трио Бетховена для фортепиано, скрипки и виолончели № 7 Си-бемоль-мажор (1811).

Жозеф Морис Равель (1875–1937) — французский композитор-импрессионист, дирижер, один из реформаторов музыки XX века.

Жан Жюль Эмабль Роже-Дюкас (1873–1954) — французский композитор, творил в традициях импрессионизма.

Флоран Шмит (1870–1958) — французский композитор, музыкальный критик, педагог и музыкально-общественный деятель.

«Корневильские колокола» (1877) — третья оперетта Р. Планкетта, принадлежит к числу лучших произведений этого жанра.

Военно-фашистская группировка во Франции. Создана весной 1961 г., во время национально-освободительной войны алжирского народа (1954–1962), ультраколониалистскими элементами офицерства совместно с крайне правыми политическими деятелями.

Музыкальные произведения, написанные вне логики ладовых и гармоничных связей, организующих язык тональной музыки. Основной принцип атональной музыки — полное равноправие всех тонов.

Чудо-женщина французской музыки… Заколдованная скрипка… Она ослепляет нью-йоркскую аудиторию… (англ.)

Уникальный талант… Она просто не оставляет места Менухину… (англ.)

Манцинелловое дерево, или манцинелла — вид деревьев семейства молочайные, одно из самых ядовитых деревьев на планете.

Жан Карзу (наст. Гарник Зулумян, 1907–2000) — известный французский живописец, график, сценограф, книжный иллюстратор.

Жозеф Фернан Анри Леже (1881–1955) — французский живописец и скульптор, мастер декоративного искусства.

Эррол Лесли Томсон Флинн (1909–1959) — знаменитый голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда 1930–1940-х гг.

Братья Маркс — популярный комедийный квинтет из США, специализировавшийся на «комедии абсурда» — с набором драк, пощечин, флирта и «метания тортов».

Оркестр Колонна — французский симфонический оркестр, основанный в Париже в 1873 г. скрипачом и дирижером Эдуаром Колонном (1873–1910).

Анри Констан Габриэль Пьерне (1863–1937) — французский органист, композитор и дирижер.

Вильгельм Фуртвенглер (1886–1954) — немецкий композитор и дирижер, один из величайших в истории музыки.

Эрих фон Штрогейм (1885–1957) — американский кинорежиссер, актер, сценарист.

Орденом «Академические пальмы» награждались деятели науки и образования исключительно во Франции. Такая практика существовала очень долгое время.