Он остался жив. Я убрал палец со спускового крючка. Судьба распорядилась, чтобы чабан, чьи бараны паслись на склоне горы, еще потоптал подошвами эту землю. Но многим сегодня здесь так не повезет. Смерть уже занесла свой серп.

Мы надежно окопались, кротами ввинтились в почву. Нас никто не должен видеть — ни местный земледелец, ни случайно забредший на склон горы чабан. Наказание за случайный неосторожный взгляд одно — смерть. Таковы правила нашей работы, и слезинка ребенка тут не катит, у нас другие законы. Наше верховное божество — выполнение боевой задачи. А божок поменьше — случай — решит, кому сегодня жить, а кому умереть. И определит, удастся ли мне вывести из огня мою группу, когда сюда придет ад.

— Оп-па, — негромко воскликнул лежащий рядом со мной рядом Рад. — Первые ласточки.

К месту операции мы вышли заблаговременно и замаскировались на местности. Мой командный пункт размещался на поросшем жестким кустарником склоне. Вокруг зеленели холмы и вырастали разрушенные зубы скал. На север тянулись неубранные кукурузные поля — их хозяева отсюда выбиты войной. Но жизнь в окрестностях еще какая-то теплилась. И я, увидев, как к разграбленной пустующей ферме приближается кавалькада пикапов, произнес с угрозой:

— Ну что, добро пожаловать, покойнички.

В колонне прибыло почти три десятка басмачей. И нам оставалось только молиться, чтобы они не наткнулись на нас.

Бандиты тщательно проверили ферму, пару глинобитных зданий на предмет мин и закладок. Ничего не нашли, конечно. Мы сегодня тихие рыбешки, которые должны только вовремя шевельнуть плавником и привлечь внимание большой акулы.

Душманы осмотрели близлежащие холмы. Но до нас не дошли, маскировку нашу не вскрыли. И успокоились.

В следующие полтора часа я мог наблюдать, как на ферму съехались еще несколько моторизованных групп моджахедов. Но они не наша цель. Наша цель куда более весома. И ее пока здесь нет.

Мы прождали еще час. И вот с ветерком, поднимая пыль, подкатил массивный бронированный внедорожник «Кадиллак Эскалэйд». Когда-то эта машина принадлежала министру обороны Сирии и была захвачена Халифатом в качестве трофея. Один из моджахедов, подобострастно кланяясь, подскочил к внедорожнику, распахнул дверцу. И на землю ступил сам Шалгам Ахмед, огромный, чернобородый, с шашкой на боку, в разноцветных восточных одеяниях — колоритная фигура, истинный воин Аллаха. Бывший имам, не слишком авторитетный в богословских кругах, он нашел себя в джихаде, а за свои габариты и прежний род деятельности получил кличку Большой Имам.

— Есть, — аж завибрировал от ощущения торжества Рад. — Прибыл, господин хороший. Тебя-то мы и ждем с нетерпением.

Большой Имам был нашим объектом. Ради него мы врылись в эту землю. Ради него отмерили шагами десятки горных километров. Задание наше было простое — ликвидация.

Большой Имам похлопал по капоту своей машины. Он испытывал к ней слабость, как к норовистому чистокровному коню. Этот «Кадиллак» не раз становился мишенью, потому что все знали, чей он, но полевой командир не оставил своего любимого «рысака». Хотя в последнее время использовал это транспортное средство больше в качестве парадного лимузина для важных встреч типа той, которая проходила сейчас.

Мы ждали Большого Имама долго. Вообще, время относительно. Для городской суеты с работой, кафешками, посиделками на кухне двое суток, конечно, не срок — жизнь скользит легко, по гладко накатанной колее. Но когда ты сливаешься с ландшафтом и боишься лишний раз вздохнуть, чтобы не выдать себя, время тянется болезненно медленно. Особенно тяготит, когда дичь запаздывает и не желает лезть в силки. Хотя тут ничего не поделаешь. Охота — удел терпеливых. И мы дождались!

Басмачи суетились. Пошли обнимашки, похлопывания по плечам, улыбочки — встреча старых друзей-кровососов.

Как поет Высоцкий:

База частной военной компании «Группа ANT» являлась одновременно штабом по координации деятельности всех подразделений этой организации на Ближнем Востоке. Полтора года назад она передислоцировалось из Саудовской Аравии в провинциальный город Аль Кариб.

Еще недавно Аль Кариб был обычным тихим восточным городом с полумиллионом жителей. С учетом благодатной природы, близости моря, наличия старинных мечетей и античных памятников у правительства страны имелись амбициозные планы по привлечению туристов, строительству отелей. Но неожиданно иностранные гости хлынули туда сами — бурным мутным потоком.

Волею судеб Аль Кариб находился почти на границе с Сирией, и с началом там широкомасштабного конфликта стал магнитом притягивать тех, кто имел отношение к войне. Теперь здесь постоянно мельтешили представители невнятных международных политических, благотворительных организаций, журналисты, разные врачи без границ и красные крестоносцы. Ну а также толкался всякий сброд, пытающийся добраться до Сирийской Арабской Республики, чтобы всласть повоевать там, или бегущий оттуда — их потоки направлялись умелой и сильной рукой, с которой власти сделать ничего не могли. Местных жителей, которые уже были и не рады возросшей торговле, сильно нервировало, что агрессивные и угрюмые пришельцы как-то неодобрительно смотрят на здешние порядки и по-хозяйски присматриваются к городу — а не пора ли и тут запалить факел джихада. Напряжение было разлито в воздухе.

Заметно увеличилось военное присутствие на авиабазе США, располагавшейся в двадцати километрах от города. Туда были переброшены дополнительные вертолеты «Апач», самолеты «Ф‑16», укреплена система ПВО. Да еще для полного комплекта появилась база наемников.

Логово ЧВК представляло собой типичную войсковую часть с казарменными строениями, стрельбищем, полосой препятствий, гаражами, складами оружия. Здесь жили, тренировались солдаты удачи — битые жизнью волки, как правило, в прошлом бойцы сил специальных операций. Отсюда они уходили на боевые задания, из которых иногда не возвращались.

Слово «частная» в названии организации было лукавым. Частных войн не бывает, а если и бывают, то это не те войны, о которых пишут в учебниках истории. Давно ни для кого не секрет, что значительная часть из четырех сотен функционирующих в мире ЧВК — это не что иное, как залегендированные подразделения различных разведок или сборища наемников, работающих на те же разведки. Им поручалась самая грязная работа. Ведь государство не отвечает за частников. И частника всегда можно слить во избежание международных скандалов.

Что касается «Группы ANT», то она с первых дней своего основания являлась придатком ЦРУ. А руководитель ее ближневосточного филиала Дункан Батлер успешно совмещал свою работу с должностью резидента главного разведывательного ведомства США и отвечал за проведение львиной доли спецопераций в Сирии.

— Пятнадцать лет я торчу в этой дыре, Алан, — вздохнул Батлер.

Это был плотно сбитый невысокий мужчина лет пятидесяти, краснолицый, с маленькими свинячьими глазами и такой же свинячьей короткой шерстью, заменявшей ему прическу. Он развалился в огромном кресле, в лучших ковбойских традициях положив ноги на просторный письменный стол.

Его кабинет занимал сорок квадратных метров на последнем этаже трехэтажного бетонного корпуса. Мебель в кабинете была старомодная — книжные шкафы, стулья из резного красного дерева, пара диванчиков на гнутых ножках. На полу стоял деревянный глобус, использовавшийся в качестве бара. Диссонировали с ретрообстановкой новенький компьютерный двадцатидюймовый моноблок с мышью и клавиатурой и двухметровый телеэкран, отображавший сейчас карту региона с множеством пометок. За деревянными панелями стен была скрыта самая современная аппаратура, исключавшая подслушивание и подглядывание за хозяином кабинета.

— Сегодня ровно пятнадцать лет, как я бью и убиваю местных дикарей для их же блага. И что, я не имею права на мой маленький праздник? — продолжил Батлер и сделал из бокала небольшой глоток хорошего виски. У него был повод и выпить, и напиться. Выпить — потому что сегодня своеобразный юбилей. А напиться — потому что этот день не обошелся без потерь.

— Имеете, — невозмутимо произнес заместитель резидента Алан Андерсон, высокий, статный голубоглазый блондин атлетического сложения, по виду — истинный ариец, как его представляла немецкая пропаганда, а по гражданству американец в четвертом поколении. Он сидел на обитом красной кожей стуле с высокой спинкой, выпрямившись, будто кол проглотил, и внимал начальству.

— Так какого же черта, Алан, вы портите мой праздник? — поинтересовался Батлер.

— Наверное, потому что обстоятельства выше нас, — все так же спокойно произнес Андерсон, только что сообщивший боссу о том, что русская ракета накрыла в Сирии Большого Имама.

— Выше, — кивнул Батлер. — Эх, если бы не чертовы обстоятельства…

— Большого Имама, конечно, жаль.

— Вот тут вы ошибаетесь, мистер Андерсон. Мне его не жаль. Одной грязной обезьяной стало меньше. Мы найдем другую грязную обезьяну. Только не скомпрометировавшую себя массовыми казнями.

Андерсон кивнул, соглашаясь. Он всегда соглашался, потому что не соглашаться было чревато, учитывая некоторые психологические особенности босса. Батлер, специализирующийся на Сирии, давно мечтал оставить от этой страны одни головешки, что постепенно превратилось в навязчивую идею. Руководство видело его одержимость, но считало, что пока она идет только на пользу делу. Хорошо иметь сотрудника, который готов на все, пусть и ради сверхценной идеи. Как все одержимые, Батлер давно перестал воспринимать какие-либо возражения.

— Но этот мерзкий бабуин успел хорошо нагадить нам, — продолжил резидент.

— Как именно? — спросил Андерсон.

— Алан, мы с вами слишком тесно связаны, чтобы напоминать о конфиденциальности данной информации. Это, надеюсь, понятно?

— Более чем, — губы Андерсона тронула легкая кривая усмешка. Действительно, за четыре года, что он здесь, босс сумел его втянуть в такие дела и опутать такой липкой паутиной, что теперь если им и суждено пойти на дно, то только вместе. Как в сказке — жили счастливо и умерли в один день.

— По имеющейся у меня информации Большой Имам все долгие годы нашего сотрудничества собирал материал по нашим отношениям, не всегда вписывающимся как в международное право, так и в законодательство США, — витиевато изрек резидент. — И преуспел в этом. Он считал, что это гарантия на тот случай, если наша дружба даст трещину.

— И давно вы об этом узнали?

— Год назад. Но помешать уже ничем не мог.

Батлер снял ноги со стола, яростно, со стуком, поставил на стеклянную поверхность бокал, прошелся по кабинету, глубоко вздохнул и выдохнул, сжав кулаки и выдавливая из себя разрывающую грудь ярость. Остановился у окна с пуленепробиваемыми стеклами, из которого открывался благостный вид на зеленые холмы, финиковые рощи и кукурузные поля, разрезанные ирригационными каналами.

— Там действительно много материалов компрометирующего характера? — поинтересовался Андерсон.

— Достаточно, чтобы довести до инфаркта специальный комитет Сената США. Впрочем, даже если дойдет до нашего непосредственного руководства… Не простят нам… Нам, Алан. Нам. Мы с вами вместе в этом зависшем над пропастью автобусе.

— Надо найти архив. Пока о нем не узнал кто-то еще.

— Если его найдут сирийцы или русские… — Батлер снова взял бокал и отхлебнул виски — на этот раз глоток вышел побольше. — Алан, я вам доверяю. У вас в голове не опилки, а идеи… Надо подключить всех наших людей. Мы должны узнать, где этот архив.

— Мы найдем его, — заверил Андерсон.

— Это серьезное дело, Алан. И серьезные премиальные.

Заместитель резидента кивнул. Обычно серьезные дела заканчивались весомым прибавлением на его офшорных счетах. У Батлера было множество недостатков, но жадность среди них не значилась…

Андерсон был, несомненно, талантливым оперативником. Голова у него работала как хороший компьютер. Он моментально просчитывал варианты и выдавал пути решения проблем. И, выйдя от босса, начал действовать незамедлительно.

За последующие дни он поставил на уши всю свою агентурную сеть. Ему пришлось дважды нырять на территорию Сирии, чтобы лично встретиться с источниками информации. Конечно, это было опасно, но иначе никак не получалось. Разведка — это вообще рисковое дело. Но он привык, что вся его жизнь — русская рулетка.

Кстати, о русских. От надежного источника на их базе пришла первая значимая информация. Андерсон был шокирован, проведав, что русская разведка уже в курсе существования архива Большого Имама и тоже активно ищет его.

Батлер, узнав об этом, разразился такими проклятиями, что Андерсон, лощеный и высокомерный выпускник элитного Йельского университета, невольно заслушался, дивясь чудесным лексическим оборотам. Босс поднялся с самого дна, с Бронкса в Нью-Йорке, состоял в молодежных бандах и никогда не стеснялся ни в действиях, ни в выражениях. Но сегодня он превзошел сам себя.

— Эл, мальчик мой. Мы должны опередить этих проклятых свинячьих ублюдков! Нам еще не хватало только русских! Эти тифозные портовые шлюхи со своими бомбардировщиками и ржавыми ракетными лоханками и так сидят у меня как шкот в горле! Алан, мать вашу, мы должны их опередить!

— Опередим, — заверил Андерсон, у которого были основания утверждать это.

Но опередить не удалось. Еще через день пришла информация из самого логова российской военной группировки в Сирии, что русской агентуре удалось захватить часть злосчастного архива.

— Это что, мы продули призовой забег? — Батлер остановился посреди своего кабинета, вперив тяжелый взгляд в стоящего по струнке заместителя.

— Нет, сэр, — отчеканил тот.

— У вас есть какие-то дельные предложения, кроме того, чтобы застрелиться?

— По моей информации, агенты противника еще не добрались до цели.

— То есть они еще плетутся по сирийским холмам и долинам с архивом в чемодане на колесиках? — хмыкнул Батлер, сочившийся язвительностью.

— Да. И у нас есть хорошая возможность их перехватить.

В двух словах Андерсон ввел босса в суть ситуации. И по мере изложения лицо резидента светлело.

— Полетите лично вы, Алан, — воодушевленно произнес Батлер. — Кроме вас, никто не должен касаться бумаг. И не рекомендую лазить в них. Вам же будет спокойнее.

— Есть, сэр.

Батлер благосклонно кивнул. Он знал, что его помощник неукоснительно выполнит приказ. Этот парень слишком умен, чтобы совать нос в такие тайны.

— Используйте любые имеющиеся у нас средства, — Батлер сжал пальцами плечо «арийца». — Я жду вас с победой, мой мальчик. Не подведите. Не разочаровывайте старика.

— Капитан, вы меня не уважаете, так уважайте хоть мой мундир! — услышал я голос позади себя и с интересом обернулся.

Передо мной стоял полноватый, с одутловатым лицом подполковник в такой образцово‑показательной отутюженной военной форме, что хоть сейчас ставь манекеном на выставку новинок обмундирования. Ба, новичок! Видимо, прибыл по очередной замене. Министерство обороны стремилось пропустить через войну в Сирии как можно больше народу, чтобы обкатать в боевых условиях. Сами военные стремились сюда для героической записи в личном деле и корочки участника боевых действий. К последней прилагались всякие бонусы типа бесплатного проезда на троллейбусе и двух тысяч ежемесячных рубликов — немного, но приятно. Так всегда бывает на войне — к незаменимым специалистам и окопным воякам обязательно присоседятся бесполезные тыловые и штабные крысы, бо́льшая часть которых, впрочем, относится к жизни философски и не лезет со своим уставом в чужой монастырь. Но есть и те, кто пытается отличиться бескомпромиссной борьбой за дисциплину и порядок, и им тут раздолье, поскольку воюющая армия имеет обычно вид, далекий от образцово‑уставного. Сирийская пыль и жара со временем это лечат. Но некоторые особо одаренные службисты продолжают упорствовать в своем стремлении, чтобы все было прямо и перпендикулярно, и становятся популярными клоунами, на которых собираются посмотреть со всей базы. Самое забавное начинается, когда клоуны обладают хоть сколько-нибудь весомыми звездами.

— Я с вами разговариваю, товарищ капитан. Вернитесь и представьтесь, — строго произнес новичок.

Я наткнулся на него, когда выходил из деревянной часовни, построенной сразу после прибытия русского контингента на базу Хмеймим. На этой сумасшедшей войне, в которой нашими противниками являлись религиозные фанатики со всего мира, я взял привычку, по возможности, ежедневно заходить в православную часовню, где ведет службу наш любимый войсковой батюшка, и ставить свечки. Этот ритуал помогал обрести душевное равновесие и четче осознать смысл всего происходящего. И я был не один такой — в часовне постоянно толпился народ. На выходе из нее, в задумчивости забыв натянуть на голову форменную кепку, я и наткнулся на этого рьяного службиста, которому не отдал воинское приветствие.

— Капитан Завьялов, командир прикомандированной технической группы. — Я напялил кепку, лихо козырнул, преданно пожирая глазами подполковника.

Обосновавшись четыре месяца назад на авиабазе ВКС, мы получили новые имена и звания. На погонах у меня теперь четыре звезды — целый капитан. Как ни странно, маленькие звездочки мне по душе — они вызывали ностальгию о далеких временах, когда я был молод, энергичен и горяч. Рад надел погоны прапорщика, что воспринял весьма кисло, потому что стал предметом шуточек — мол, все, что создано русским народом, принадлежит прапорщику. Остальные превратились в старлеев. Понижение в статусе особых неудобств не вызывало, зато позволяло затеряться среди бесчисленного количества таких же незаметных винтиков войны.

Мой преданный вид не размягчил суровое сердце образцового подполковника. Он, наоборот, распустил крылья от ощущения собственной значимости. М‑да, очередная дубина с головой, перфорированной статьями устава.

К дубам я отношусь терпимо и даже с долей уважения. Чем больше в армии дубов, тем крепче оборона. Для того чтобы цементировать сыпучую армейскую консистенцию, дубильные вещества просто необходимы. Какие латиноамериканские страсти, какие цветы могучего упрямства, какие драматические сюжеты только не взрастают на этой почве. Дуб в армии необходим. Так же, как и фрондеры, и нарушители дисциплины. Так что я ему подыгрываю, тем более что устав никуда не выкинешь. И нашу легенду я не имею права нарушать. Да и армия — это целый мир, местами смешной, местами зловещий, но в целом любимый мной — единственно возможная для меня среда существования.

Так что я подтянулся. Привел себя в порядок, перестал быть похожим на закрутевшего дембеля. И выдал:

— Виноват, товарищ подполковник.

— Доложите своему непосредственному командиру о замечании для получения взыскания.

— Есть.

— Кто ваш руководитель?

— Полковник Родченко из штаба. Подчиняюсь непосредственно ему.

— Я ему сам доложу.

Понятно, подполковник решил выслужиться. Продемонстрировать рвение. Жалко, не увижу продолжения. Зная Родченко, который терпеть не может, когда лезут в его епархию, выслужиться этому забавному субъекту вряд ли удастся. Зато матюгов, угроз и пророчеств о бесславной карьерной кончине он выслушает сполна. Я невольно улыбнулся.

— Вам смешно, товарищ капитан? — тут же отреагировал подполковник.

— Никак нет. Разрешите идти?

— Идите.

Настроение мое приподнялось. Все-таки в лицедействе, когда играешь чужую роль и находишь при этом зрителей, есть что-то донельзя притягательное. Недаром люди так стремятся в артисты. Ну а вся моя жизнь — балаган, и я в ней актер, а часто и режиссер.

Над головой загудело. На посадку заходило звено штурмовиков — отбомбились по очередным позициям боевиков, которых наша авиация перемолола многие тысячи, но конца и края им все не видно.

Мой путь лежал к авиаторам.

Два дня после завершения поисковых мероприятий мы собирали вещи, подбивали бабки, сдавали имущество — тысяча тыловых забот, которые за нас никто не сделает. Мы числились техническим подразделением, занимающимся непонятно чем — таких на базе немало из более чем тысячи человек личного состава.

Я прошел мимо дежурного, стоявшего у входа в двухэтажный серый бетонный корпус — логово летчиков. Мне нужно было выяснить насчет завтрашнего рейса на Чкаловский и проверить, включили ли нас в полетный лист. А то кто-то что-то забудет — и бегай потом. У летчиков такое часто бывает — когда Бог создавал дисциплину, авиация в воздухе была.

Тесный кабинетик на втором этаже был плотно заставлен сейфами и столами.

— Палыч, ты нас не забыл? — с ходу спросил я вялого, умудренного жизнью и пенсионными годами майора в технической авиационный форме, который сидел, сонно глядя куда-то перед собой, сжимая в руке молчащую эбонитовую трубку полевого телефона.

— О, здоровеньки. — Майор поднял глаза на меня и оживился. — Проблем с бортом нет. Но пока вас не вписал.

— Почему?

— Тебя Родченко хотел видеть, — майор тряхнул трубкой. — Только что звонил. Сказал, пока подождать.

Вот незадача! Что там еще за ситуация нарисовалась? Дай бог, если какие-то технические моменты. Но может быть и хуже.

— Так что дуй к нему, а потом звони — и я тебя включаю в полетный лист до Чкаловского. И твою братву.

Майор обеспечивал наши вылеты и прекрасно знал, в отличие от многих, кто мы и что собой представляем.

Я чертыхнулся. Вышел из домика. Поймал попутную «шишигу» — тентованный грузовик «ГАЗ‑66», доехал до штаба группировки.

Полковник Родченко, наш координатор, встретил меня как всегда дружелюбно. Строгий и резкий, к спецназу он относился как к родным, особенно с учетом нашей трудовой биографии, и готов был в лепешку ради нас расшибиться. Он не раз выручал нас очень по-крупному. Однажды для нашей эвакуации устроил масштабную войсковую операцию, вызвав дипломатический скандал. В общем, наш человек.

— В Москву собрался? — спросил он. Мы с ним давно уже были на «ты».

— Хотелось бы, — ответил я, думая, что сам не могу разобраться — стремлюсь ли я в столицу. Было у меня ощущение, что тут мы нужнее и много не доработали.

— Москва, блестят колокола, — протянул полковник. — Тебя тут гость столичный видеть хотел.

— Кто? — насторожился я.

— Увидишь. Он тебя ждет в «келье».

«Кельей» мы называли комнаты разведотдела группировки, где туча спецаппаратуры, средства связи, локальная компьютерная сеть и глухие сейфы с документацией под различными грифами секретности.

Я отправился туда, махнул пропуском часовому, открыл хитрый электронный замок. В одной из «келий» увидел по-хозяйски рассевшегося за письменным столом мачо Российской армии — будто сошедшего с агитационных плакатов, полковника Лукьянова. Ёкнуло тревожно сердце. Прямолинейный, как шпала, упрямый и исполнительный до мелочей педант, верная правая рука нашего куратора замначальника ГРУ Шабанова, этот тип появлялся, когда затевалось что-то по-настоящему серьезное.

— День добрый, Вилен Семенович, — произнес я.

Наши отношения были слегка натянутыми — иного не могло быть, у него они со всеми натянутые, но со мной чуть менее, потому что я к нему привык. По поведению Лукьянов чем-то напоминал того ярого уставника, который мне лечил голову полчаса назад, но на деле был человеком совершенно другой закваски. Его сдержанность и приверженность правилам шла не от напыщенного самомнения и самолюбования. Просто он был человек-функция, заточенный под решение задач, этакая электронная машина. У него все было по правилам не ради правил, а ради достижения цели. Уникальный в своем роде экземпляр.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — сухо отозвался Лукьянов, приподнимаясь и протягивая мне руку.

— Насколько я понял, возвращение откладывается.

— Надеюсь, ненадолго. Возникли некоторые обстоятельства.

От его слов повеяло пыльным ветром пустыни.

И я понял, что впереди не аэропорт Чкаловский и огни Москвы, а новая заброска. Новая прогулка по натянутому канату над пропастью…

Погода была обычной для октября в средней полосе России — серая и промозглая. Черный автомобиль марки «БМВ» несся по подмосковным дорогам, оставляя за кормой лесные массивы и аккуратные коттеджные поселки. Водитель привычно гнал, хотя в этом не было особой необходимости.

Генерал-лейтенант Шабанов расслабился на заднем сиденье, прикрыв глаза. Настроение у него было приподнятое. Он возвращался с полигона одного закрытого НИИ, устроившего презентацию перспективных средств радиоэлектронной борьбы.

Шабанов и раньше немало был наслышан об этих новинках. Вертолетные постановщики помех очередного поколения, которые способны на сотни километров ослепить противника, при этом определяя тип цели и необходимые средства противодействия, новая станция радиоэлектронной разведки, творящая чудеса. Аналогичные системы уже были в войсках, но новая аппаратура значительно мощнее, лучше и, значит, дает возможность идти на шаг впереди противника в бесконечной гонке вооружений, обеспечив в критический момент преимущество и победу.

Шабанов усмехнулся, вспомнив, как час назад, глядя на реющий под серыми низкими облаками беспилотник с перехваченным с земли управлением, спросил директора НИИ:

— А как с этим обстоят дела у вероятного противника?

— Они пускай пока в песочнице поиграют, — ответил ученый, дважды Герой Соцтруда, взгляд которого, несмотря на солидный возраст, продолжал оставаться цепким, ясным и лукавым. — Пусть потешатся с нелетающими чудо-истребителями пятого поколения за триллион долларов. А мы с напильничком и такой-то матерью работающее изделие смастерим.

— Вашими бы устами да мед пить.

— Они бюджеты пилят. А мы изделие. Вот вся разница.

В общем, технари генерала порадовали. Пока жив русский инженер, русскому солдату всегда будет чем удивить противника.

От сладостных дум Шабанова отвлекло деловито-настойчивое треньканье аппарата спецсвязи.

— Ну, ты где там прохлаждаешься? — послышался в трубке голос начальника ГРУ генерал-полковника Топилина.

— Как где? — удивился Шабанов. — На полигоне.

— Приедешь, сразу ко мне, экскурсант. Разговор есть.

— Скоро буду.

Они знали друг друга еще со времени обучения на разведфакультете Академии Советской армии Минобороны СССР, были друзьями и между собой общались по-простому.

— Прибавь-ка ходу, Саша, — приказал Шабанов водителю-прапорщику.

Тот врубил мигалку и с видимым удовольствием еще глубже втопил педаль газа.

Через полчаса Шабанов устроился в кресле в кабинете начальника ГРУ.

Двое старых друзей и сослуживцев внешне представляли собой полную противоположность. Если Шабанов, с его перечерченным глубоким шрамом лицом, очень крупный, с руками-клещами, внешне походил на предводителя шайки разбойников, то седой сухощавый Топилин больше напоминал чопорного английского лорда, зачем-то надевшего русскую военную форму с генеральскими погонами.

Как и предполагал Шабанов, срочный разговор был по Сирии. Главная болевая точка и для Министерства обороны, и особенно для ГРУ. Ведь от полноценной разведывательной информации зависел и порядок применения сил и средств, и точки приложения дипломатических усилий. Эта война затягивалась и высасывала серьезные ресурсы.

— Возникло несколько вопросов, — устало произнес Топилин, развалившись на диванчике. Он в молодости в Афганистане получил травму позвоночника, поэтому не упускал возможности расслабиться, и мягкую мебель для кабинетов всегда придирчиво выбирал сам. — Что там с Большим Имамом?

— Ликвидирован группой «Бриз».

— Твои любимцы опять отличились, и Шалгам Ахмед сейчас в раю. А мы не поторопились? Ведь нам так ничего и не известно о местоположении его архива.

Два месяца назад ГРУ получило информацию о том, что Большой Имам набрал убойный компрматериал на всех своих союзников, в том числе по спецоперациям США в Сирии. Поэтому вопрос поиска его архива стоял в числе приоритетных.

— Не поторопились, — возразил Шабанов. — Большого Имама пора было ликвидировать. А вот с его литературным наследием пока ничего не ясно. Работаем.

— Родион Матвеевич, это очень важно.

— Я же все понимаю.

Действительно, если в архиве даже половина от ожидаемого, открываются завораживающие перспективы — от вербовки противника до дипломатических демаршей. Так что архив нужен до зарезу.

— Сейчас внутри Халифата начинается раздрай, — произнес начальник ГРУ. — Крепнет недовольство полевыми командирами, которых подозревают в связях с американцами. Мы можем на этом хорошо сыграть и усилить хаос в рядах противника.

— Уже играем, — заметил Шабанов.

— Недостаточно. Кроме того, в войне разведок на Сирийском направлении противник слишком часто нас переигрывает. Настала пора убрать с доски наиболее юркие фигуры.

Мы устроились с относительным комфортом в просторном подвале двухэтажного частного дома. Эта лежка была заранее подготовлена для нас. Там имелось все необходимое для жизни — запас провизии и воды, небольшой дизель-генератор, питавший тусклую лампочку и зарядные устройства для нашей хитрой техники.

Занимались мы тем, чем спецназ на боевом задании занимается основное время — ждали. Шла операция. А любая операция — это переплетение множества ниточек, из которых ткется нужный ее инициатору узор. Мы были лишь одной из этих нитей, правда, очень крепкой, превращающейся в удавку. И мы полностью зависели от искусства ткача.

— Вот, кажется, и клиенты, — Князь кивнул на монитор, куда передавалось изображение с установленных в поселке видеокамер.

К длинному глиняному забору подъехал мятый грязный пикап, из которого чинно вылезли два типичных абрека, увешанных оружием, как новогодняя елка игрушками. Они вытащили из машины металлический ящик и скрылись с ним за тяжелыми деревянными воротами. Машину загонять на территорию не стали — видимо, прибыли совсем ненадолго.

— Первая ласточка. Теперь будем ждать остальных, — произнес я.

Ожидание подходило к концу. Тот, кто держал в руке ниточки, видимо, дергал их правильно, потому что пока все минута в минуту укладывалось в предварительный план.

Вторая группа гостей вряд ли заставит себя ждать долго. Еще вчера мы засекли в этом поселке активность, которую можно было оценить как предварительную разведку.

Поселок располагался у трассы, по которой двигались неустанно автомашины, в том числе и гражданские, водители которых давно привыкли к тому, что рядом рвутся снаряды и ведутся боевые действия. Жизнь же не останавливается. Нужно работать, заниматься сельским хозяйством и торговлей. Все же не могут воевать. Кто-то должен просто жить. Но те, кто прибыл вчера на достаточно невзрачных, не бросающихся в глаза легковушках, приглядывались к обстановке, а не просто решили опрокинуть по чашке кофе в местной кофейне.

Мы заметили разведку противника, а она нас нет. Причина простая. Мы имеем обыкновение приходить раньше. Потому что ткач, который ткет этот узор, — он наш. И те, кому суждено на свою голову собраться в этом месте, — это его стежки и петли. А потому они лягут туда, куда положено. Если, конечно, мы не подведем.

— Слушай, Кулибин ты наш, на Горбушке камеры стырил? Все мутно, — сетовал Князь, пялясь в монитор.

Камеры были мелкие, практически незаметные, зато со слабеньким разрешением. Но в целом они картину происходящего передавали. А микрофоны улавливали звуки.

— Гуманитарная помощь, — хмыкнул Рад. — Из деталей со свалки.

— Оно и видно, — кивнул Князь. — Точнее, ни шиша не видно.

— Поднимите мне веки — в таком случае говаривал Вий.

Эти двое все время пикировались, устраивая цирк и балаган. Эта привычка у них неистребима. Даже в самых критических ситуациях они находили повод ввернуть шуточку-прибауточку и поддеть друг друга.

— Ты смотри, какие люди! — воскликнул Князь.

Одна из камер скинула изображение кавалькады тачанок — пикапов, джипов, украшенных пулеметами, которые лихо ворвались в поселок, едва не снеся единственную пальму рядом с арыком.

— А вот еще шайка-лейка! — продолжил Князь.

Еще несколько машин во главе с грузовым «МАЗом» заехали с другого конца поселка, взяв его в клещи. И на всей скорости рванули к огороженному глухим забором дому. Из машин посыпались боевики. Народу было столько, что можно перетряхнуть весь населенный пункт.

Изображение исправно приходило на монитор. Значит, никакие глушилки и средства РЭБ не использовались. Уже хорошо. Мы находились вне зоны визуального контакта, поэтому наши глаза — это видеокамеры.

Банда была до вульгарности обыкновенная — разношерстно одетые, увешанные оружием моджахеды, почти у всех за поясами тесаки, означавшие принадлежность к касте воинов. Действовали они слаженно. Быстро заняли огневые позиции. Отсекли возможные пути отхода врага. Расставили по поселку наблюдателей, если беглецы решат смыться по подземному ходу.

— Началось, — произнес я.

Грузовик «МАЗ» с разгону массивным бампером протаранил ворота и ворвался на территорию. В пролом рванула штурмовая группа, подгоняемая неизменным «Аллах акбар!». Застрекотали очереди. Басмачи били по окнам, чтобы не дать оборонявшимся в доме людям высунуться. Но из дома все же дали несколько очередей, и какой-то раненый моджахед истошно взвыл.

Камера, установленная нами на водокачке, давала возможность видеть, что творится во дворе. Басмачи рассредоточились по участку, укрываясь за строениями, грудами досок и уходя из сектора обстрела.

Один из моджахедов заголосил, призывая обороняющихся к переговорам. Предложение было щедрое — понятно, что защитники дома долго не продержатся. Похоже, нападавшим нужны были пленные.

— Вот и конец кино, — прокомментировал Князь. — Они сдадутся.

— Это какая-то короткометражка получается, — хмыкнул Рад.

— А ты, молодой, что, любитель эпических баталий?

— Ага. «Война и мир» рулит.

Я обратил внимание на статную фигуру рядом с пятнистым бронированным «Хаммером», затормозившим поодаль, вне зоны огня. Человек был экипирован в песочный камуфляж, с израильским автоматом «узи» на плече, в темных очках. Держался высокомерно, несуетливо.

— Вон, похоже, и куратор, — ткнул я пальцем в экран.

Рад, насколько мог, увеличил изображение. Хоть разрешение было не ахти, но мне показалось, что я узнал этого человека — по осанке, манере держаться, особенностям фигуры. Мы периодически просматривали имеющиеся изображения и описания наших противников, которые удалось добыть. И я готов был голову дать на отсечение, что этот тип фигурировал среди советников одной из антиправительственных сирийских группировок и работал на ЦРУ.

Значит, хозяева сами решили пожаловать. Не доверили операцию своим рабам. Выходит, мы сумели чем-то очень сильно заинтересовать их.

Эх, зря ты сюда приехал, американец. Очень даже зря.

Комбинация, которую мы разыгрывали, относилась к классике контрразведывательной деятельности, разыгрывалась со времен царя Гороха и практически всегда приводила к успеху.

Схема простая. Предположим, стало известно, что в твоих рядах предатель. Даже удалось очертить круг лиц, где его надлежит искать. Но как его взять за жабры? Как заставить проявиться? Тут нужно учитывать, что предатель устроился рядом с тобой ради того, чтобы сдавать врагу твои секреты и тайны. Вот ты и кидаешь наживку. Каждому из подозреваемых скармливаешь ненароком какую-то свою информацию, которую он обязательно сольет кураторам. А потом смотришь, на какую из обманок последовала реакция. Например, одному подозреваемому сообщаешь, что в ставке Гитлера советский шпион Ганс. Другому, что шпионом является Мюллер. И отслеживаешь, кого из них арестуют и потащат в пыточную. И сразу все становится ясно. Все эти игры профессионалам прекрасно известны. Но не играть в них нельзя, потому что они и являются сутью работы спецслужб. Тут важны два момента. Первое — информация должна быть такая, на которую противник обязан отреагировать немедленно. И второе условие — ты должен иметь возможность проконтролировать, клюнет ли противник на заброшенную наживку. Вот таким контролем мы и занимались.

Американцам толкнули информацию, что сирийские спецслужбы завладели чем-то очень важным, и агенты будут в такое-то время в таком-то месте — а именно в этом поселке и в этом доме. Думаю, было заброшено несколько таких наживок. То есть в это же время такие же ребята, как мы, сидят в убежище и смотрят, приедут ли за их подопечными басмачи на джипах. Ну что ж, приехали за нашими. Значит, предатель вычислен. И я ему не завидую…

Между тем на штурмуемой территории опять поднялся гвалт и крик. Потом из дома вышли трое — хозяин и двое его гостей. Все они были агентами сирийской контрразведки.

Эх, ребята-союзники. Не повезло вам. Использовали вас втемную. Вы, наверное, честно служили. Но такова судьба — стать разменной монетой. И с этим уже ничего не поделаешь.

Душманы вывели пленных за забор. Сбили с ног. Подубасили ногами некоторое время — азартно, с кряканьем и победным визгом. Окровавленных подняли.

Американец важно, с интересом наблюдал за экзекуцией.

Ну что же, пора.

Я нажал на кнопку дистанционной взрывной машинки.

Послышался грохот. Ощутимо тряхнуло пол.

На взрывчатку мы не поскупились.

Камера мигнула, но не выключилась. Было видно, как плеснуло пламя, поднялась пыль. А потом — как корчатся раненые, мешками лежат убитые. Микрофон улавливал крики, вопли отчаянья.

Эх, ребята сирийские контрразведчики. Прощайте. Надеюсь, вы попадете в свой рай. А американец и его прихвостни без остановок проследуют к чертям в ад.

Ну а нам пора уходить.

У нас заключительный этап — эвакуация. И это уж никак не время расслабляться…

Подполковник Арсений Сотников немножко припозднился с обедом. Когда добрался до столовой, представляющей собой огромный белый шатер, столпотворения и очередей у лотков раздачи там уже не было. Только доедали свои порции несколько групп авиатехников в бежевых брюках и футболках без знаков различия да о чем-то азартно спорили в углу десантники из Новороссийской десантно-штурмовой дивизии.

На раздаче девушки в белой спецодежде и поварских колпаках щедро наложили подполковнику заказанные блюда. Повара офицерской столовой сегодня превзошли сами себя и устроили обед в сирийском стиле — фаршированные баклажаны, острое мясо, лепешки. Вообще, кормили на базе очень неплохо — и офицеров, и рядовых. Дистрофия не грозила никому. Но больше однообразно — гречка, тушенка, щи, компоты. Так что такие редкие гастрономические эксперименты украшали жизнь.

Сотников уселся в плетеное пластмассовое кресло за пустующий четырехместный стол между технарями и десантниками и принялся за трапезу. Едва он завернул мясо в лепешку и отхватил большой кусок, забив рот, как сзади послышался знакомый и прилично поднадоевший ему голос:

— К тебе можно?

Голос принадлежал майору Алентову — статному, немножко обрюзгшему, с квадратной челюстью, напоминавшему римского патриция.

— Присаживайся, — проглотив кусок, приветливо произнес Сотников. — Гостем будешь.

— Коллеги должны вместе держаться, — широко улыбнулся Алентов. Он все время улыбался, как американец — так же тупо и неискренне, и всех более-менее влиятельных сослуживцев бесцеремонно пытался зазвать себе в друзья.

Карьерист, плейбой, майор вообще неизвестно как попал в разведку — ему бы по ночным клубам тусить. Но определенное честолюбие в нем было, он мечтал о доблестях, о подвигах, о славе. Но чтобы только все пришло легко, без лишнего напряжения.

Сотников, старый, потертый жизнью барбос, конечно, плейбоя за коллегу не считал, а держал за клоуна с папашей-генералом за спиной. Но это же обстоятельство заставляло держаться с майором как можно более дружелюбно. У клоуна из генеральской семьи гораздо больше шансов стать генералом, чем у работяги из деревни, пускай тот будет хоть семи пядей во лбу. Не ровен час, Алентов в один прекрасный момент обгонит его в должностях, звездах и будет приглашать к себе на совещание с отчетом о проделанной работе.

— Как в Москву слетал? — поинтересовался Сотников.

— Ох, Москва. Там жизнь, — мечтательно произнес плейбой, два дня назад вернувшийся из столицы. — Но здесь работа. Любимая.

— Ну да, — кивнул Сотников, давя нещадно нотки язвительности.

— Мы здесь делаем историю, Арсений, — пафосно изрек Алентов.

Сотников кинул на него внимательный взгляд. А может, он действительно в этом уверен и искренен? Эх, где она, карательная психиатрия?

— Главное, чтобы история не сделала нас, — буркнул в ответ подполковник, сворачивая новую лепешку.

Алентов весь светился, говорил о судьбах мира. Это могло означать лишь одно — он поймал-таки долгожданную оперативную удачу.

— Нет, историю сейчас делаем мы, — отчеканил Алентов достаточно громко, даже не задумываясь о том, что его могут услышать посторонние, уже начинавшие коситься в их сторону. — Может быть, даже я.

— Даже так?

— А что? Скоро устроим американцам кузькину мать.

— Вдарим по красной кнопке, и весь мир в труху? — хмыкнул Сотников.

— Да, будет бомба. Только не ядерная, а информационная.

— Хорош песни петь, — как можно пренебрежительнее отмахнулся Сотников, по опыту зная, что собеседник не выдержит и что-нибудь важное сболтнет.

— Ждем из Эль Хруба сирийскую группу. Надеюсь, с грузом, — Алентов демонстративно посмотрел на часы.

Ну, вот и сложился пазл. С самого начала Сотников ощущал, что что-то не так в цепи последних событий. Какое счастье, что Алентов никогда за языком не следил.

Когда служишь в разведке и сознательно идешь на предательство, то знаешь, что рано или поздно придется уходить. Лучше, конечно, рано, потому что припозднившиеся в этих играх теряют не время, а жизнь. И вот час настал.

Судя по всему, российская разведка получила сведения об утечках информации из военной группировки РФ в Сирии. И ее решили отработать старым способом — на живца. Сотникову подбросили информацию. Он передал ее. И угодил в капкан.

Подполковник посмотрел на часы. Сколько, интересно, у него времени? Вскоре моджахеды по наводке американцев возьмут сирийских агентов. Какая-нибудь спецгруппа проконтролирует этот момент и сбросит сообщение в штаб. После чего Сотникова арестуют. Даже ни в какие игры играть с ним не будут. Просто запрут в камеру и начнут работать. А как работают в конторе с предателями, он знал не понаслышке.

Но Алентов хорош! Проговорился. Распирает его от чувства собственного величия. Все самые потаенные государственные секреты и тайны обязательно натолкнутся на пафосного трепача. Это закон природы. Сидит генеральское дитя, компот хлебает и даже не понимает, что только что сотворил.

— Спасибо, — Сотников поднялся, похлопал коллегу по плечу.

— За что? — недоуменно спросил Алентов.

— За все, — хмыкнул Сотников и, не удержавшись, добавил: — Узнаешь.

Майор пожал недоуменно плечами и принялся, наконец, за трапезу…

Все подозрения приобрели завершенную форму. Сотников вспомнил незаметных ребят в камуфляже — старлеев, прапорщиков, которые вертелись вокруг него. Эдакая служба скрытого наблюдения в стесненных условиях базы. Конечно, с начала операции его стали контролировать. И это были не местные контрразведчики — тех он знает. Скорее всего, заезжие варяги из Москвы. Ордена ведь получат и грамоты за изобличение проклятого предателя.

Скоро его будут брать. Значит, надо уходить. Нет, ребята, звездочек и орденов вам не видать!

После обеда Сотников отправился не в штаб, а в свой жилой модуль. Шел по дальней дороге, мимо рядов брезентовых палаток, через спортивный городок, где здоровенные морпехи работали на спортивных снарядах и долбили по боксерским мешкам, отрабатывая удары. По дороге срисовал двух шпиков, прилепившихся к нему. Ну что ж, поиграем.

Сотников самую насыщенную часть своей жизни посвятил службе в спецназе, еще в Чеченскую войну, где достиг определенных успехов в минно-взрывном деле. Так что приготовил кое-какой сюрприз — собственными силами, из подручных материалов, загодя. Умные люди все делают заранее на все случаи.

В белоснежном жилом модуле, где он проживал с тремя своими коллегами, сейчас было пусто. Сотников пошарил в вещах. Сунул в карман небольшой пистолет «вальтер», собрал вещмешок, затянул его лямки и закинул на плечо. Вытащил из чемодана сверток, вытянул из него провод, подсоединив к пластмассовой коробочке. Вышел в предбанник. И нажал на кнопку самодельной подрывной машинки, сработанной из батареек, тут же присев в углу и зажав уши ладонями. Через три секунды сверток рванул.

Жахнуло так, что, казалось, прилетел «Томагавк». Стеклопакет и часть стены вылетели. Дверь в предбанник тоже сорвало с петель. И повалил такой дым, что стало не видно вообще ничего.

Сотников специально сработал взрывное устройство так, чтобы было как можно меньше разрушений, но как можно больше дыма и грохота. Ему нужен был переполох. И это у него получилось.

Подполковник встряхнул головой. В ушах звенело, голова ходила ходуном, но больше вроде последствий не было, отделался легко, значит, рассчитал все правильно. Он толкнул входную дверь и выскочил из вагончика. Вокруг стелился дым — даром, что ли, дымовую шашку затолкал во взрывное устройство.

Стараясь не кашлять, подполковник просочился между жилыми контейнерами. Царила неразбериха, столпотворение — как раз то, что нужно. Сейчас оперативники будут осматривать вагончик, решив, что клиент подорвался. Пока разберутся. Пока сориентируются. Тут много можно успеть.

На выходе из жилого сектора Сотников нос к носу столкнулся с одним из соглядатаев с погонами лейтенанта. Тот потянулся к кобуре. И Сотников ринулся на него.

Навыки не пропьешь. Пусть особисты — ребята ушлые в оперативной работе, хитрые и изощренные. Но вот в рукопашке слабоваты. Войсковому спецназу или «Альфе» — не соперники. Не на то заточены — им простительно.

Сотников нанес противнику удар кулаком в солнечное сплетение, потом ребром ладони по шее. Не убил вроде — пусть за это Бога благодарит. Вроде никто разборки их не заметил, место пустынное. А вот дальше располагаются охраняемые склады и боксы с техникой.

Сотников двинулся вперед. Нельзя бежать, чтобы не привлекать внимание. Но двигаться надо быстрее. Времени совсем не остается.

Особисты считают, что уйти с базы нелегко. На самом деле все не так. База — это целый город, где можно затеряться и откуда можно свалить при точном расчете и определенной доле удачи. Да еще нужно учитывать, что Сотников продумывал не раз пути отхода. И, будучи здесь не последним человеком, предпринял определенные меры.

Через пять минут он был у северных ворот базы. Перед контрольно-пропускным пунктом ждала разрешения на выезд колонна из двух тентованных грузовиков и бронетранспортера. Сотников подошел к капитану — старшему колонны. Продемонстрировал заранее приготовленное распоряжение за подписью начальника базы, дающее большие полномочия, в том числе разворачивать подобные колонны по своему усмотрению. И объявил:

— Я с вами.

Капитан козырнул и указал на кабину новенького «Урала-М», в которой вполне можно было устроиться втроем.

Сотников надеялся, что особисты не успеют предупредить караул. Они пока еще разбираются с вагончиком и убеждаются, что тела никакого там нет. Наверное, сейчас в их головы закрадывается мысль — надо бы перекрыть выходы с базы и ставить всех в ружье. Пока доложат начальству. Пока начальство оценит ситуацию. Пока объявит тревогу. Они явно не рассчитывали на такие шаги с его стороны, и им нужно время, чтобы сориентироваться.

Офицер на КПП махнул рукой, и колонна выехала с территории базы.

Когда дорога вывела к первым бетонным кубикам жилых домов, Сотников приказал:

— Тормози. Дальше я сам.

— Запрещено же, — возразил капитан.

— Запрещено пререкаться со старшим по званию.

«Урал» затормозил, и Сотников спрыгнул на прогретый солнцем асфальт. Пот лился по его лбу. Голову немножко вело. Это все нервы и жара — сегодня неожиданно грянуло двадцать восемь градусов.

Колонна тронулась, оставляя Сотникова одного. Он посмотрел ей вслед, потом обернулся и окинул взглядом базу Хмеймим, бывший международный аэропорт имени Басиля Аль Асада, ставший частичкой русской земли. Все, черта проведена, назад дороги нет. Его ждут насущные дела. Главное — покинуть поселок, а потом и эти места. И тут ему остается только надеяться на возможности своих хозяев. Новых хозяев…

Сотников углубился в поселок, где шла своя жизнь. Люди слонялись по делу или без дела, торговали, сидели на ступенях домов, общались между собой. На русского военного смотрели искоса — обычно по одному вояки не ходят. Кто-то поприветствовал его — мол, дружба и братство между народами.

Через десять минут он добрался до недостроенного дома, где у него был тайник. Там облачился в местные одежды, так что теперь вполне мог сойти за своего, учитывая отличное владение арабским языком. Теперь на конспиративную квартиру. Если его партнеры не соврали, они эвакуируют его.

В их добрых намерениях он не заблуждался — они истинные бизнесмены, делают только то, что им выгодно. Он надеялся, что им пока что предпочтительно возиться с ним. Ну а потом он станет родным и незаменимым, и от него просто так не избавишься.

Нужно было спешить. По идее, сейчас военные и полиция будут перекрывать дороги. Но Сотникову ехать никуда не надо. До конспиративного помещения десять минут пешком…

Вскоре беглый подполковник постучал в дверь частного одноэтажного дома. И сказал возникшему на пороге пожилому тощему арабу:

— Мир правоверным, да осенит солнце этот дом.

— Мир тебе, скиталец, — ответил хозяин дома, приветствуя гостя низким поклоном.

Настроение у меня было не то чтобы упадочное, но достаточно мерзкое. Не шла из головы последняя операция. Из всей группы мне одному известна ее суть, а также то, что те трое, которых мы до кучи взорвали вместе с моджахедами — это наши союзники.

Мы, конечно, машины для уничтожения противника. Но в глубине души совесть же живет. Конечно, в нашей работе она кажется архитектурным излишеством — типа для красоты. На войне приходится жертвовать людьми, в том числе и своими. А в борьбе спецслужб вообще мораль является ругательным словом — вся эта работа зиждется на крови и обмане. И это оправданно — ведь те неблаговидные поступки, которые нам приходится совершать, являются воплощением железной целесообразности. Подставляешь одного человека, жертвуешь им — и спасаешь сотни. Главное, арифметика. Да, наш Бог — боевой приказ. Но совесть — это то, что отличает человека от компьютера. Даже закоренелые преступники ищут себе оправдания. А солдат без совести — просто профессиональный убийца.

Вот эта самая совесть и колола меня. Потому что жертвовать своими, сдавать их врагу — это самое распоследнее дело. В какой-то мере извиняет нас то, что если возникнет такая необходимость — то точно так же могут пожертвовать и нами. Но для этого нужна будет очень веская причина. Такая, из-за которой я и сам бы оправдал сей шаг.

Ну и еще ложка дегтя. Задание мы выполнили, предатель был вычислен, отработали нормально. А вот коллеги ударили в грязь лицом. Иуда ушел, да еще с шумом, фейерверком. Не афишируя суть произошедшего, особисты теперь рыли носом землю, пытаясь выяснить, как же так получилось и нет ли у беглого подполковника сообщников. В общем, сплошной трэш, угар и позор. Одно утешает — теперь некому будет сливать противнику информацию. От мыслей о том, сколько вреда мог натворить крот в наших рядах, мне становилось дурно. И в очередной раз я мысленно благодарил Бога и начальство, что работаем мы по своему плану, вне зависимости от разведывательной службы группировки. Ибо кто мы по документам? Правильно — прикомандированная техническая группа непонятного назначения.

Мы занимали два белоснежных жилых модуля на самом отшибе базы. Внутри было достаточно комфортабельно — три кровати, пластмассовая мебель, даже кондиционер. Условия на уровне мировых стандартов. В одном модуле жили я, Князь и Рад. Наши чеченцы занимали другой. Они сильно сдружились в последнее время, после того как чуть не перегрызли друг другу горло. Нет, спорили они и теперь — порой до хрипоты, поскольку долго находились по разные стороны баррикад. У Утеса, человека советского воспитания, и исламиста Бека взгляды на мир, мягко говоря, сильно не совпадали. Но зато были общие враги. Так что теперь в полемическом задоре за ножи они уже не хватались, как раньше.

Князь сидел на кровати и перебирал струны гитары, напевая профессиональным концертным баритоном:

Правительственные силы после массированной авиационной и артиллерийской подготовки пошли в атаку, поддерживаемые несколькими танками «Т‑72».

Школа младшего командного состава сирийской арабской армии в окрестностях Бекрая уже несколько раз переходила из рук в руки. Она имела важное значение, поскольку позволяла держать под контролем последнюю транспортную артерию, питающую осажденный город, по которой осуществлялось снабжение оружием, боеприпасами и перемещались отряды боевиков.

Хайбибула, командовавший этим участком обороны, бросал тающие силы без оглядки, лишь бы удержать коридор. Без него моджахеды были обречены. И он собирался биться за этот комплекс разбитых зданий до последнего.

Огненный напор был страшен. Грохот бомб и снарядов рвал барабанные перепонки. Осколки перемалывали все живое. Казалось, ничто не может выжить в этом буйстве дыма и пламени. Но когда правительственные войска пошли в атаку, то натолкнулись на грамотное огневое противодействие. Из заранее оборудованных огневых точек по ним лупили пулеметы, автоматы и даже артиллерия.

Наконец «Т‑72» прорвался на территорию школы, передавил артиллерийский расчет, навел шороху, и моджахеды были готовы начать неорганизованное отступление, в народе именуемое бегством. Все зависло на хрупких весах случая.

В этот момент в бок танка впилось сразу три выстрела из «РПГ‑7». Стрелки шли на смерть, они ее и нашли, скошенные очередями. Но один из зарядов ручного противотанкового гранатомета все же остановил танк, который задымился. А потом рванул боекомплект. Выбравшегося еще до взрыва танкиста застрелили.

Идущие следом бронетехника и пехота еще могли смять оборону и захватить позиции моджахедов.

Оглушенный Хайбибула лично руководил боем. От близкого взрыва в его ушах стоял звон. Голос охрип. Он смотрел на происходящее, и его душа заледенела. Он понимал, что сейчас будет конец. И с отчаяньем смертника охрипшим голосом отдал приказ на последнюю самоубийственную атаку.

И люди, выбираясь из щелей, пошли вперед. Из укрытия с ревом вылетел последний оставшийся на ходу пикап и лихо развернулся. Застрекотал крупнокалиберный китайский пулемет в его кузове, посылая длинную бестолковую очередь.

— Аллах акбар! — послышался многоголосый крик, перекрывая грохот выстрелов.

И моджахеды пошли вперед. Лицом к лицу с врагом. Смерть на смерть — и пусть Аллах рассудит, кто ему дороже. Такую войну Хайбибула любил. После таких побед он ощущал, что его дело правое, поскольку Всевышний опять за него!

Передовая линия правительственных солдат дрогнула. Один боец бросил оружие и кинулся назад. И вскоре за ним устремились остальные. Чиркнула стрела ПТУРа по корпусу второго «Т‑72», не повредив его. Танк развернулся и двинулся обратно, даже не думая стрелять.

— Отступают! Аллах акбар! — что есть силы вторил вою десяток глоток Хайбибула, вскакивая на бетонное заграждение и паля из своего автомата куда-то вдаль. Он не мог сдержать ликования.

Он в очередной раз убедился в том, что у правительственных сил слабая пехота. Ее мало. Ей не хватает напора и мужества. Если бы сегодня в атаку шли отборные силы САА, те же «тигры», или иранцы, или «Хезболла», все могло бы сложиться совершенно иначе. Но большинство солдат воюет плохо. Они неважно владеют техникой, которой у них много — гораздо больше, чем квалифицированных специалистов. И офицеры в массе своей слабы. Поэтому пять дней назад, захватив эту самую школу, правительственные войска не смогли здесь закрепиться, окопаться и были с треском выбиты Хайбибулой. Моджахеды же вгрызаться в землю и рыть укрепления научились уже давно, поскольку нерадивых бойцов просто расстреливали. Правительство Сирии не могло себе такого позволить. Оно заискивало перед своими солдатами, поэтому эта военная масса постоянно умудрялась сдавать позиции, отвоеванные элитными частями при поддержке авиации.

Хайбибула устало присел на бетонный кубик рядом с насыпью у разбитого забора. Вокруг закружились возбужденные боевики. Ему поднесли двухлитровую пластмассовую бутылку с холодной водой. Он жадно присосался к ней. Сегодня жара — жаркий бой, жаркий воздух, жаркое солнце.

На сегодня все кончено. Вряд ли враг отважится на новую самоубийственную атаку. Значит, транспортная артерия не закроется. Не прервется поток боеприпасов. И будет возможность воевать дальше. Вот только как долго?..

Ночь прошла спокойно. Хайбибула, вернувшись в свой штаб в здании бывшего муниципалитета около городского рынка, проспал в подвале десять часов без сновидений.

Следующий день начался спокойно. Бомбовые удары не возобновлялись. Обеим воюющим сторонам нужна была передышка.

На одиннадцать часов был запланирован военный совет главных полевых командиров, фактически являющийся властью в осажденном городе. Там нужно определиться по важным вопросам и с согласованной позицией выйти на Большой совет, формально числившийся в Бекрае верховным органом управления.

Данное действо должно было состояться на территории полуразрушенной мебельной фабрики, расположенной как раз рядом с сержантской школой, которую вчера обороняли. Это был рубеж обороны, куда пришлось бы вчера отступать, если бы не удалось удержать школу.

Хайбибула шел туда с тяжелой душой, зная, что на этом военном совете ему предстоит еще один бой. Может, даже не менее тяжелый, чем вчера. И не менее важный. Ведь, как показывает опыт, вооружение и многочисленность армии — это далеко не все, что нужно для победы. Главное — сплоченность, чистота помыслов и идей. А вот со сплоченностью обстояло не слишком хорошо. И сегодняшний военный совет должен тут стать судьбоносным.

На просторной, огороженной двухметровым забором и почти не затронутой бомбежками территории мебельной фабрики в укрытиях из бетона, за валами песка была размещена различная техника — пикапы, «Хаммеры», русские и английские бронетранспортеры. Сновали вооруженные люди. В ста метрах отсюда была действующая больница. Моджахеды специально ее не закрывали — наоборот, насильно сгоняли туда как можно больше женщин и детей, чтобы окрестности не бомбила авиация. Эта хитрость срабатывала до поры до времени.

Хайбибула направился к кирпичному трехэтажному корпусу, где раньше располагалась администрация фабрики и даже сохранились стеклопакеты в оконных проемах. Он прошел через часовых. Около входа в зал совещаний на первом этаже прямо на ковровом покрытии пола сидели бойцы. Другие подпирали стены или слонялись туда-сюда, как мятник. Но все они были настороженные, хмурые и буравили друг друга взглядами, не отводя рук далеко от оружия. Все это были телохранители тех, кто собрался за дверями. И никто здесь не доверял никому.

Вновь прибывших одарили злобными взорами. Но сопровождавший Хайбибулу телохранитель, не обращая ни на кого внимания, распахнул дверь зала. Шагнул внутрь. Быстро осмотрел помещение. И только после этого, поклонившись, пригласил командира заходить.

От былого просторного зала совещаний остался ряд мягких стульев в углу. Все свободное пространство было достаточно сумбурно застелено награбленными коврами, заставлено диванчиками, низкими столиками — заметно, что среди тех, кто приложил руку к оформлению этого помещения, дизайнеров не водилось.

На пуфиках рядом, чуть ли не обнявшись друг с другом, сидели Сейфул и Зияульхак — полевые командиры, державшие восток города. Они были как братья, неразлейвода. Даже внешне похожие — высокие, худые, смуглые до черноты.

В отдалении, положив руку на выступающий живот, важно восседал на диване кругленький, щетинистый и звероподобный, с густой курчавой бородой, в которой потерялись щеки, Хасани Халил, за глаза именовавшийся Бешеным Кабаном. За его поясом был кинжал в серебряных ножнах, отделанный драгоценными камнями, на боку деревянная кобура с увесистым оружием — скорее всего, русским автоматическим пистолетом Стечкина. Он смотрел на всех с нескрываемой злобой. После смерти Большого Имама именно к нему перешло руководство бандой.

Хайбибула вежливо и витиевато поприветствовал присутствующих. Ответили ему холодно и формально. Собравшиеся здесь люди были взведены и не без оснований ожидали от встречи каких-то взаимных подлостей.

Война приучает экономить время и силы, поэтому вместо обычных цветистых вступлений, когда надлежит пару часов интересоваться здоровьем всех родственников, видами на урожай и падежом скота, Хайбибула сразу взял быка за рога:

— Бекрай мы не удержим. Сегодня на Большом совете я дам согласие на то, чтобы вывести наши части по договору с правительством через коридор. Без тяжелого вооружения и техники.

— И оставить наших братьев на съедение шайтанам? — засмеялся Бешеный Кабан; его улыбка походила больше на оскал, кривые желтые зубы выступали вперед.

В двухсоттысячном городе сконцентрировались значительные силы моджахедов из Халифата и дружественных ему исламских организаций. Население было суннитское, поддерживавшее воинов ислама. Но все это не спасало положения. Правительственные войска плотно обложили город, бросали сюда свежие резервы. И сержантскую школу они рано или поздно возьмут, после чего перекроют снабжение моджахедам. А дальше начнется долгая кровопролитная зачистка улиц, которая заберет немало жизней с обеих сторон, и итог ее предрешен — возвращение города под контроль правительства. А это важный оплот — таковых оставалось с каждым месяцем все меньше.

— Мы сохраним наших братьев живыми, — сказал Хайбибула. — И снова возьмем город. А если все погибнем здесь, то не возьмем уже ничего.

— Мы разоружимся. А они разбомбят наши колонны, — еще шире улыбнулся Бешеный Кабан.

— Этого не будет. Они всегда выполняли подобные договора.

— Благодаря этим договорам мы потеряли половину наших территорий и вскоре окажемся в пустыне, где нас легко можно перещелкать с вертолетов!

— И все-таки мы сделаем это, — как можно более спокойно произнес Хайбибула.

— Никто меня не заставит сделать это! — воскликнул Кабан.

— Ты подчиняешься Большому совету, Хасани. И ты много на себя берешь, — грозно нахмурился Хайбибула. — И вообще, кто стоит за тобой? Тебя Большой Имам лично назначил своим наследником?

— Мне подчиняются его люди, и этого достаточно! — презрительно процедил Кабан.

— Только часть людей тебе подчиняется. А еще больше ищут, к кому перебежать.

— Мои люди будут со мной!

— Мы сдаем город, — хлопнул себя по колену Хайбибула.

— Да? Ты думаешь, так трудно сорвать ваши договоренности с неверными? Достаточно пары снарядов… Нет, Хайбибула, мы будем биться до последнего. И сдохнем здесь, переломив хребет врагам. Этого хотел Большой Имам. Этого хочу я. Этого хотят мои люди. И вы не заключите этот шайтанов договор.

— А со своих ли ты слов поешь, Хасани? — внимательно посмотрел на собеседника Хайбибула.

— Моими устами вещает сам Аллах.

— Твоими устами говорят неверные из-за океана! — не выдержав, вступил в разговор Зияульхак. Он вскочил, подбежал к Кабану и навис над ним — тощий, сгорбленный, как вопросительный знак, и очень свирепый. — Ты выдал себя, Хасани! Это американцам надо, чтобы мы здесь сдохли! Им не нужна наша победа! Им нужно, чтобы мы все больше убивали друг друга! И Большой Имам пел с их голоса!

— Да? — Глаза Кабана наливались кровью. — А хотя бы и так. Неужели ты думаешь, что мы продержались бы сами? Что, боеприпасы берутся из воздуха? Война — это озеро, которое питают реки оружия и денег. Неужели ты полагаешь, что без покровительства Америки у нас было бы хоть что-то? Что наши саудовские друзья были бы такими друзьями? Что мы не скрывались бы сейчас в горах, боясь высунуть нос? Ты правда настолько глуп?

В общем-то, Кабан говорил очевидные вещи. Если окончательно испортить отношения с американцами — не будет тогда ни оружия, ни денег, вообще ничего. И Халифат имеет все шансы сдуться бесповоротно и быстро. Вот только упускал он из виду одну существенную деталь — в Халифате начали брать верх фанатики, для которых одно упоминание США звучало громогласными трубами священного джихада. Соединенные Штаты являлись главным пугалом, символом сатанинской власти Запада.

— Америка — большой шайтан. Ты — сын шайтана. И упоминание Аллаха в твоих устах — кощунство, — с каким-то злобным удовлетворением произнес Зияульхак, относившийся как раз к таким фанатикам. — Ты больше не командир. Твои люди разоружаются. Большой совет решит твою судьбу!

С Большим Имамом он не посмел бы так говорить. Но Кабану было далеко до авторитета и значения своего предшественника, и в глубине души он сам это понимал.

Зияульхак развел ладони, чтобы хлопнуть в них. Понятно — это был знак. Сейчас в комнату ворвутся бойцы, пленят Кабана. Разоружат его людей. А потом его повесят. Отрубят голову. Или зажарят на стальном листе, как недавно зажарили двоих сочувствующих правительству местных жителей.

Кабан осклабился еще сильнее — улыбка у него была, как у голодного шайтана. И ударил себя по нагрудному карману, где скрывалась небольшая коробочка.

Оглушительный грохот на секунду вогнал в ступор всех присутствующих.

Этого времени хватило, чтобы Кабан выхватил свой антикварный нож.

Острое, отточенное лезвие рассекло горло Зияульхака.

Да, тяжела доля перебежчика. Подполковнику Сотникову пришлось долго трястись в тесной потайной нише в длинном трейлере, наполненном упаковками пластмассовых бутылок с газированной водой и кока-колой. Несмотря на боевые действия, грузовики продолжают колесить по дорогам Сирии, поскольку экономика работает, торговля идет и, значит, по транспортным артериям страны нужно перевозить грузы. Вперед, под обстрелами, мимо правительственных блокпостов и бандитских заслонов, как когда-то на галеонах мимо пиратских островов, везут купцы свои товары. Тяга человека к торговле неистребима.

В жестяной вибрирующей душной коробке было жутковато. Пассажиру казалось, что его заперли сюда навечно. Была реальная опасность, что на каком-нибудь из блокпостов в ходе проверки найдут тайник, но те, кто отправлял его, заверили, что у них все схвачено.

После пяти часов поездки Сотникова освободили. Ощущая под ногами твердую землю, вдыхая теплый воздух, подставляя лицо солнцу и не изнывая от тряски, он думал, что жить все-таки хорошо, но только если ты не стиснут в жестяном пенале.

Потом было путешествие на двух джипах с риском попасть под удар авиации или напороться на рейдовые подразделения сирийской армии, курдов, свободной оппозиции или ничейных бандитов. Хотя сопровождающие самонадеянно заверяли Сотникова, что и здесь у них все тоже схвачено и проплачено, он, прекрасно зная обстановку в этих местах, подобным заявлениям не слишком доверял.

Мимо проносились унылые, обрамленные колючим кустарником холмы, мелкий песок проникал даже сквозь закрытые окна и хрустел на зубах, тер кожу за шиворотом. Машина жестко подпрыгивала на ухабах, и тогда водитель смеялся и вжимал еще сильнее акселератор. Сидящие на заднем сиденье моджахеды тоже все время ржали как лошади. А Сотников печально думал о том, что он все-таки слишком слился со штабным креслом. Подобные гонки наперегонки со смертью были в его прошлом, пусть бурном, но слишком далеком. А теперь его бросало то в жар, то в холод, и в груди тревожно колотилось сердце. И ему было неуютно от мыслей о том, что его ждет на новом месте. Все-таки рубить канаты — это очень тяжело. Ощущаешь себя рыбой, выброшенной на лед. Впереди — темная неизвестность.

Иногда подполковник ловил на себе косые взгляды своих сопровождающих и думал — а не приказано ли им довезти его до следующего пригорка и грохнуть. Но он отводил от себя эти мысли. Грохнуть его могли давно, к чему все эти трудности? Нет, это глупость. Да вот только грохнуть его никогда не поздно.

Все-таки Сотников надеялся на лучшую долю. Пусть его цена и сильно упала по сравнению с той, что была, когда он оставался на своем месте. Но она далеко не нулевая. Много для чего можно использовать перебежчика. Главное, встретиться с теми, кто принимает решения. И начать говорить. Разговор — это его стихия. Он умеет говорить и убеждать. Когда есть вербальный контакт, он сможет поставить себя на должную высоту. Гораздо хуже, когда никто ничего не говорит. Или когда говорит оружие.

Сотникову есть что предложить новым хозяевам. Есть актив, который позволит ему не только занять определенное место, но и прибавить нолики к счету, открытому американцами на его имя сразу после согласия на сотрудничество с ними.

Вопреки опасениям, дикое поле джипы пересекли без каких-либо проблем. Они успешно выбрались в не контролируемый никем приграничный район, через который перемещались грузы, переходили боевики.

Машины остановились на большой каменистой ровной площадке. Через полчаса послышалось тарахтение двигателя. И вскоре на площадку приземлился вертолет «MH‑60G Pave Hawk», используемый военно-воздушными силами США для заброски и эвакуации разведгрупп, а также поисково‑спасательных операций.

Здоровенный янки в камуфляже без знаков различия, бронежилете, каске и черных очках, жующий жвачку, — классический тип бравого вояки, сверху вниз посмотрел на Сотникова и осведомился лениво:

— Зеленое солнце?

— Как во сне.

Это были условные слова, которые, как все пароли и отзывы, звучали совершенно по-идиотски.

Янкес сплюнул и кивнул:

— В вертолет. Быстрее!

И после этого больше не проронил ни слова, будто не замечая гостя.

В вертолете было еще четверо вояк в полной экипировке, со спецназовскими автоматами «НК 416». Янки бесцеремонно разглядывали Сотникова — кто с любопытством, кто с раздражением и презрением. Но подполковнику было на них наплевать. Что они мнят о себе — это их личное дело. На самом деле они просто пушечное мясо, хоть и граждане самой демократичной державы на Земле. Они не игроки. А он игрок. И сделает все, чтобы оставить за собой этот статус.

Сотников устало прикрыл глаза и не обращал больше ни на кого внимания, провалившись в полудрему.

Через час полета вертолет пошел резко вниз. Шасси стукнулись о бетон вертолетной площадки. Вокруг шли длинные приземистые здания, напоминавшие бараки, а дальше — забор со спиралью Бруно. Место очень напоминало тюрьму. Не сильно оживляли вид широкая клумба с яркими цветами и две пыльные пальмы.

Сотников отлично знал, что это за место. Не раз видел спутниковые снимки. Тут, в окрестностях приграничного с Сирией города Аль Кариб, располагалась база цэрэушной конторы — частной военной компании «Группа ANT», а также склады Красного Креста и благотворительной организации «Открытая планета», тоже являвшейся дочерней организацией ЦРУ.

Под конвоем Сотникова провели на последний этаж невзрачного трехэтажного бетонного здания, в просторный старомодный кабинет с деревянным глобусом в центре.

В крутящемся массивном кресле сидел главный агроном этого колхоза Дункан Батлер. Они встречались всего один раз, в Иордании. Тогда Сотников, сделавший ошибку и ознакомившийся с компроматом на себя, даже не особо раздумывая, дал согласие работать на ЦРУ. Как и в ту встречу, американец расплылся в широкой простоватой улыбке туповатого фермера.

— Арсен, — переиначил Батлер на свой лад русское имя Арсений. — Друг мой, вы не представляете, как я счастлив снова видеть вас. Но мне очень хотелось бы знать о причинах такого праздника на моей улице. — Улыбка не поблекла, но глаза стали жесткими.

— Я засыпался, Дункан. И вспомнил, как вы любезно обещали мне убежище.

— Как это произошло?

— Последняя моя информация о заброшенной разведывательной группе оказалась проверочным тестом контрразведки.

— Еще интереснее… А теперь, Арсен, подробно. Ничего не упуская. Максимально точно… С пониманием, что от этого зависит не счет в банке.

— Свобода?

— Жизнь, Арсен. Жизнь. От своих вы ушли. А к нам еще не пришли. Вас нет.

«Ну да, — подумал Сотников. — Выстрел в затылок, в песчаный карьер — и никаких проблем и разбирательств».

— Докажите свою искренность. — Улыбка американца стала похожа на злобный оскал. — Я слушаю…

Сотников очень подробно поведал о своих мытарствах. Батлер слушал, иногда задавая наводящие вопросы, но старался не перебивать. Он сочувственно улыбался, кивал. Отхлебывал ароматный кофе, который принес на подносе один из громил в униформе ЧВК. Гостю предложить ничего не удосужились.

Разговор занял минут сорок. Потом Батлер резко произнес:

— Мне нужно время на раздумья. А вам на адаптацию. Надеюсь, мы еще увидимся.

Он радушно потряс гостю руку, и громилы увели Сотникова прочь.

А потом началась утомительная свистопляска. Какие-то коновалы с эмблемами «Врачи без границ» долго осматривали русского гостя, делали рентген, лазили в рот. Понятно, искали закладки — что-нибудь типа яда в коронке или вшитых имплантатов. Заодно оценили его состояние здоровья как вполне удовлетворительное, если не считать тахикардии и немного повышенного давления, а также признаков переутомления. Сделали ему укрепляющие витаминные уколы. И передали обратно в руки громил.

Те заперли его в глухой комнате с кроватью, умывальником и унитазом — скорее всего, это место было чем-то вроде местной гауптвахты. Там он пробыл до утра. Потом его перевели в другую комнату — побольше, со стульями, столом, телевизором под потолком, но тоже без окон, дверей и с крепким засовом. Начались допросы. Час за часом. В основном касались они его провала. Дознаватель — приветливый молодой человек с замашками дорогого адвоката, вытягивал малейшие подробности. Когда у пленника уже не ворочался язык, делался небольшой перерыв. А потом все начиналось сначала.

На следующий день это продолжилось. Опять те же самые вопросы, бесконечные уточнения — в расчете на то, что он собьется.

Потом в камеру принесли европейскую одежду — джинсы, рубашку, туфли. Все идеально подогнано по размеру, простенькое, но чистенькое и ненадеванное — уже хорошо. Сотников переоделся, и громилы отвели его в кабинет к боссу.

— Ну что, Арсен, — Батлер побарабанил по столу пальцами, внимательно смотря на русского. — На данном этапе будем считать, что вы убедили меня в правдивости своей версии.

— Событий, — поправил его Сотников.

— Версии, Арсен. Событиями я считаю только то, чему был свидетелем сам. Все остальное для меня версии.

— Для меня, к сожалению, это событие.

— Не будем спорить, компаньон. Все равно осталось кое-что непонятным. Русская группа спецназа отследила, что мы взяли наживку. Зачем они ликвидировали наших людей, сильно рискуя при этом своими шкурами, вместо того чтобы тихо покинуть место?

— Они выяснили главное. И решили получить бонус в виде пары американских голов.

— Скальпов, — усмехнулся Батлер и задумчиво потер свой подбородок — его любимый жест, при этом лицо его осунулось, улыбка пропала. Потом он будто очнулся и, опять улыбнувшись, посмотрел на гостя. — Как вы понимаете, партнер, ваши котировки после всего произошедшего сильно просели.

— Понимаю. Но у нас были договоренности.

— Договоренность — это баланс сил и возможностей. К сожалению, сейчас он не в вашу пользу.

— Вы прекрасно знаете, насколько заманчиво иметь такого консультанта, как я.

— В какой-то мере вы правы, Арсен. В какой-то мере.

— Или пропагандиста.

— Тоже верно, — Батлер вызывающе зевнул. — Обещаю изучить эти ваши предложения.

Он демонстрировал уже без всякого стеснения, что собеседник перестал быть ему интересен.

— И если вас не интересует архив Большого Имама, — равнодушно произнес Сотников.

Батлер с нотками угрозы произнес:

— Этим архивом ваше начальство подманило, как морковкой, моих людей. И из-за этой дезинформации погорели вы. Что вы еще можете мне сказать такого, чего я не знаю об этом?

— Теперь вы в курсе, что русская разведка знает об архиве и сделает все, чтобы его найти.

— Да, мистер Сотникофф, — произнес Батлер, на американский манер растягивая окончание русской фамилии. — Я думаю, они лоб расшибут, чтобы забрать его себе.

— Так же, как и вы, компаньон, — последнее слово Сотников произнес с иронией. — И начинается нормальная здоровая конкуренция — кто успеет первым. Вы же, американцы, любите здоровую конкуренцию.

— Плохо вы знаете американцев. Мы любим, когда реальных конкурентов нет вообще. И мы любим побеждать. И рано или поздно побеждаем. Всегда.

— Это одна из причин, почему я с вами связался.

— Вы забыли про деньги, которые мы вам исправно платили.

— Деньги — пыль… Хотя, конечно, лучше в ней купаться, а не глотать ее.

— Глотать пыль? — не понял Батлер. — Зачем?

— Это русская поговорка…

— У нас не семинар по филологии, мистер Сотникофф. Время — деньги.

— Я знаю, как опередить русскую разведку.

У Батлера аж заострилось лицо, и он стал похож на крысу, почуявшую запах сыра.

— Один мой человек утверждает, что имеет отношение к архиву, — продолжил перебежчик.

— Почему молчали раньше? Тогда я бы не потерял своих людей.

— Получил эту информацию только перед отходом.

— Как найти вашего человека?

— Проще простого. Надо лишь добраться на территорию, контролируемую бандой Бешеного Кабана. Вы же имеете отношение к этим милым борцам за свободу…

Батлер задумчиво побарабанил пальцами по столу. Встал, открыл бар-глобус, извлек бутылку виски и два бокала. Наполнил их. Один протянул Сотникову.

— Ну что же, выпьем за успех…

Книжник должен был уйти давно — сразу же после гибели Большого Имама. В банде не слишком любили этого невысокого худощавого человека с густыми черными волосами, отливающими сединой, и чаще державшего в руке небольшой томик Корана, чем автомат. Слишком умными и жесткими были его глаза, слишком прислушивался к его советам хозяин. Теперь жизнь его зависла на ниточке.

Он знал, что так будет. Но сразу бежать не удалось. А потом Кабан со своими людьми отправился убивать неверных в Бекрай, куда тогда еще можно было попасть относительно свободно. Сейчас тысячи моджахедов заперты в этом городе в ловушке. А сам Кабан, можно сказать, всеми четырьмя копытами угодил в капкан.

На людях Кабан так рьяно и слезно клялся в верности памяти Большого Имама, что невольно закрадывались сомнения в искренности его слов. Так же искренне он клялся в том, что почтенный Закария Салах его друг и брат и что будет и дальше советчиком и помощником, по причине его мудрости и глубокого знания заветов Пророка, ведь недаром же он получил прозвище Книжник. Понятно, что ни одному слову этого лживого шайтана верить нельзя. Иначе придется поверить, что именно из-за братской любви он приставил к своему любимому «советчику и помощнику» вон тех троих головорезов.

Понятно было, что Кабан держит Книжника под контролем, опасаясь, что тот снюхается с его конкурентами или сбежит со всеми секретами. Присматривал за ним, но пока не трогал. Были некоторые обстоятельства, которые делали из Книжника ценную фигуру в хитросплетениях внутренних интриг Халифата. Впрочем, не настолько ценную, чтобы не пожертвовать ею для какой-то цели или просто под настроение.

Сейчас как никогда Книжник ощущал дыхание в затылок холода смерти. Все против него — и вражеские самолеты, бомбящие город, и соратники. Но хуже всего то, что Кабан, в отличие от Большого Имама, туп и недалек. Он не способен договариваться, зато отлично сумел разругаться со всеми полевыми командирами в Бекрае. Да еще степным пожаром разгорались слухи о его близких связях с американцами, и у правоверных росло недовольство. Вместо того чтобы пытаться погасить этот пожар, Кабан вел себя все более самонадеянно. Как результат — от него начали уходить целые подразделения. Вчера откололись египтяне, а это верные люди, доблестно прошедшие всю войну. И это еще не конец.

Книжник кожей чувствовал надвигающуюся грозу. Меряя шагами потрескавшийся бетон на площадке перед трехэтажным зданием администрации мебельной фабрики, он физически ощущал, что у него остаются уже не часы, а минуты. Кабан ведь ни о чем не договорится с полевыми командирами, собравшимися здесь на военный совет.

Надо срочно удирать. Но как? Те три животных, которые присматривают за ним, старательно и бездарно делая вид, что они вообще ни при чем, дело свое знают. Не упускают из поля зрения ни на миг. Он давно ждал случая оторваться от них, но тот никак не выпадал.

Книжник отошел в сторонку и присел на прогретый жгучим солнцем бетонный кубик — один из тех, которые использовали для обороны укреплений. Слева возвышалась гора из обломков мебели — продукции фабрики, которая теперь была никому не нужна. Справа сидела на корточках разношерстно одетая группа новобранцев. Они только прошли кратковременный курс подготовки, где их научили прятаться по щелям, стрелять куда придется, метать гранаты как получится и слушаться своего командира, как самого Пророка Мухаммеда. Они были пока еще бессловесны, беспомощны и плохо понимали, во что впряглись. Истинный мусульманин должен жить на территории Халифата — этот незамысловатый тезис привлекал тысячи вот таких молодых людей. До некоторых новобранцев уже начинало доходить, что они здесь просто пушечное мясо и их главная задача — умереть. Немногим из них предстоит стать псами войны, вроде тех мародеров из окружения Зияульхака, которые стоят около «Хаммера» песочного цвета и заливисто смеются. Книжник лично знал эту дружную компанию. Они хорошо постигли суть этой войны. Отлично выучили правила безопасности: если хочешь выжить, прячься за спины новобранцев и героев, а уж потом отрезай пальцы с золотыми кольцами, режь глотки неверным, борись за чистоту веры, а то и бунтуй против командиров. Они как сорняки, обильно взросшие на поле брани — цепкие, живучие, которых не вывести ни гербицидами, ни прополкой. Истинное лицо Халифата.

Книжник огляделся и кивнул стоявшему в стороне невысокому, в серых просторных одеждах, страшно широкоплечему, лет сорока на вид, рыжебородому бойцу. Лицо у того было широкое и плоское, как сковорода, густые брови срослись, образуя сплошную линию. Немного прихрамывая, но вместе с тем двигаясь легко, он с какой-то смертельной грацией приблизился и, повинуясь жесту, присел на корточки рядом с Книжником.

— Слушай внимательно, Раджаб, — негромко произнес Книжник.

Рыжебородый что-то промычал в ответ. Он был немым, но слышал все прекрасно. Во время каких-то межплеменных распрей враги отрезали ему язык, наградив еще несколькими шрамами на щеках. Раджаб выжил. Он всегда выживал и приходил за долгами. Он был верен Книжнику, который однажды спас его от неминуемой смерти. И теперь Книжник надеялся на него, на его неутомимую энергию, силу, ловкость и удачливость убийцы.

— Нам надо уйти сегодня, — продолжил Книжник.

Немой кивнул.

— Подумай, как избавиться от соглядатаев. Они слишком рьяно относятся к своим обязанностям.

Раджаб еще раз кивнул — на этот раз сильнее. И его изувеченные губы тронула улыбка.

Книжник оперся ладонью о нагретый камень, резко поднялся на ноги. Неторопливо побрел вдоль забора. И с каждым шагом тревога его росла.

В мельтешении людей, звяканье оружия, многоголосице трудно было что-то понять, но взгляд Книжник имел наметанный и видел, что к трехэтажному корпусу, где заседал военный совет, как бы невзначай стягивались люди Хайбибулы и Зияульхака. Бойцы Кабана были напряжены и встревожены. И тревожиться им было от чего — их было намного меньше.

— Раджаб, будь настороже, — велел Книжник. — Сейчас что-то начнется.

Через минуту грянул взрыв.

Книжник даже не увидел, а по направлению понял, что рванул один из пикапов их отряда. Над ним вчера колдовали саперы, готовя какой-то сюрприз. Вот этот сюрприз и сработал.

А потом застрекотали пулемет и автоматы — это люди Кабана начали палить по всем без разбора.

— Вперед! — Книжник бросился, пригибаясь, к бетонному забору.

Навстречу ему устремились двое из приставленных к нему цепных псов — третий куда-то пропал в суматохе.

— Куда?! — закричал один из них — лысый громила с непокрытой головой.

Эти двое уже были близко. И они направляли свои автоматы на Книжника.

С крыши фабричного здания замолотил крупнокалиберный пулемет — это очухались хозяева. Рванула гранта. Слышались отчаянные вопли и кощунственные ругательства. На территории мебельной фабрики разгорался нешуточный бой.

Лысый соглядатай подскочил к Книжнику и рванул его за шиворот, сбивая на землю.

И тут появился немой. Он полоснул лысого ножом, как по волшебству возникшим в руке, и тут же кинулся на второго, успевшего выстрелить в него из автомата, но промахнувшегося.

Лезвие вонзилось в грудь стрелка. Немой радостно осклабился, возвращая нож в ножны.

Книжник перевел дух, поднимаясь на ноги. Все, эта гиря снята с ноги. Теперь бы уйти с территории фабрики и не попасть под шальную пулю.

Что творилось вокруг — понять было трудно. Стрельба, взрывы, крики, рев моторов. Но Книжника все это не интересовало. Он уходил на волю, и пусть все остальные хоть под землю провалятся — ему до них дела нет. Он шел вперед, к спасению, и спину ему прикрывал надежный и стремительный Раджаб.

Книжник не знал, что происходит. И не имел возможности видеть, как Кабан зарезал уважаемого командира Зияульхака, полоснул по плечу ножом второго полевого командира — Сейфулу и вырвался из комнаты совещаний в коридор, где его люди уже положили, пользуясь эффектом неожиданности, охрану.

На улице Кабан под прикрытием своих телохранителей смог пробраться к машинам, потеряв при этом нескольких человек. Там уже были несколько бойцов его сильно поредевшего отряда. Остальные убиты, ранены или увязли в перестрелках, так что о них можно больше не переживать — Аллах примет их мятежные души в свои райские кущи.

— Вперед! — истошно заорал Кабан, запрыгивая в кабину пятнистого «Хаммера».

Четыре машины вырвались с территории фабрики. Боевики отчаянно отстреливались со всех стволов и разбрасывали гранаты. Уже за воротами красная «Тойота» вильнула и ткнулась капотом в бетонный кубик, от нее повалил густой дым. Пассажиры пытались бежать, некоторые поднимали руки, но преследователи косили их всех без разбора.

В итоге «Хаммер», старенький грузовичок и два пикапа успешно вырвались к единственному коридору — федеральному шоссе, ведущему из Бекрая. Пользуясь неразберихой, они проскочили через зону контроля моджахедов — те, не понимая, что происходит, не решились открыть огонь по своим.

Потом машины на всей скорости рванули по трассе. По ним начала работать артиллерия правительственных сил. И вот уже снаряд смел мчащийся грузовик, вмиг упокоив всех его наездников. Но остальная колонна упрямо двигалась вперед…

Книжник ничего этого не видел. Со своим верным товарищем он сумел вырваться с территории мебельной фабрики. По шее струилась кровь — кожу оцарапала бетонная крошка от забора, выщербленная шальной пулей. Но в остальном он был цел. Так же, как и немой, которого палачи, пытавшие его пять лет назад, будто бы на всю оставшуюся жизнь заговорили от пуль.

Беглецы углубились в узкие, тесные улочки Бекрая. Книжник знал город как свои пять пальцев. И знал людей, которые за хорошие деньги обеспечат ему выход из оцепления.

Он жив. Относительно здоров. И у него еще остались долги, которые необходимо отдать…

Главный пятиэтажный корпус военного госпиталя строили на века. Теперь его окна были выбиты, перегородки проломлены, бетон выщерблен пулями и осколками артиллерийских снарядов. Заметно, что обстреливали здание долго и всерьез. Но стены и перекрытия выстояли.

Когда моджахеды брали Бекрай, территорию госпиталя обороняло подразделение сирийской армии. Держались солдаты долго — несколько недель, жестко экономя воду и продовольствие. Быстрее всего таяли медикаменты, нечем было поддерживать жизнь в раненых, число которых росло с каждым днем. Иногда с Большой земли удавалось перебросить сюда боеприпасы и все необходимое, но этот ручеек постепенно иссякал, и однажды враг взял территорию в полную блокаду. Но и тогда защитники госпиталя, явившегося местным аналогом Брестской крепости, не сдались и отвергли все предложения о капитуляции.

Боеприпасы и продовольствие подошли к концу. Басмачи наседали все сильнее. И настал момент, когда черный флаг Халифата взвился над изуродованным огнем главным зданием госпиталя. Реет он до сих пор — хотя, надеюсь, этому «веселому Роджеру» недолго осталось поганить пейзаж.

В лучших своих традициях бойцы Халифата тогда устроили массовую резню. Убили и военных, и медперсонал, и больных. У них так принято. У бешеного зверья иначе и быть не может — кусай всех, кто не заражен бешенством, да рви глотки зубами.

Конечно, я ненавижу «халифатчиков» — этих отбросов человечества, одно из самых мерзостных порождений нашей цивилизации. Но сейчас я вынужден им улыбаться. Потому что я присутствую на переговорах. И эти исчадия ада — одна из сторон мирных переговоров.

Госпиталь располагался на окраине Бекрая. Когда к городу подступили правительственные силы, басмачи его оставили, потому что он пристреливался артиллерией. По той же причине не стали военные занимать эту территорию. Зато она идеально подходила для переговоров — в случае обмана любая из сторон могла здесь устроить огненный шквал.

Удобных кресел, кондейшенов и бейджиков на этом дипломатическом рандеву не было. По-простому сидели на ящиках от снарядов несколько моджахедов, главным из которых был полевой командир Хайбибула Мухаммед. Прихлебывал из пластмассовой бутылки кока-колу сирийский генерал Ахмед Кудрат, устроившись на складном деревянном табурете. Для нескольких представителей российских Вооруженных сил под руководством генерала Корсуненко притащили белые пластмассовые стулья.

Обошлись без чаепития и многоречивого вступления, что для восточного этикета верх неприличия. Но накал обоюдной ненависти был такой, что не до этикета. Так что все было предельно сжато и конкретно, с завуалированными угрозами. Обсуждался крайне важный вопрос — условия и порядок выхода бандитов из осажденного города.

Иррационально-эмоциональная часть моей души во весь голос вопила о неприемлемости подобных компромиссов. Басмачи зажаты в Бекрае, деваться им некуда. У них не получится даже раствориться среди местных жителей — правительственные силы настроены решительно и будут просеивать все население на причастность к террористическим группировкам. Почти три тысячи собравшихся здесь душманов обречены. Но с другой стороны, зная это, они будут драться за каждый перекресток и дом. А в городе за время их безраздельной власти они как кроты нарыли множество подземных ходов, возвели оборонительные сооружения, в общем, подготовили оборону. Я не штурмовал Грозный в девяносто шестом, но у нашей армии еще свежа память о том, что такое штурм укрепленного большого города и какими потерями он грозит.

Если бандиты пойдут на наши условия — мы все равно будем в выигрыше. Война в Сирии идет не за территории — значительная ее часть всего лишь горы, пустыня или малонаселенные районы. Борьба идет за города, где проживает основная часть населения. Кто контролирует города и людей — тот контролирует страну. Если моджахеды будут выбиты в чисто поле, то там станут влачить жалкое существование и рано или поздно их добьют. Они тоже понимали это, но выхода и у них не было.

Так и получалось, что для обеих сторон соглашение было плохое, но его непринятие — еще хуже.

Главный торг шел вокруг того, как выпускать толпу этих зомби — с оружием или нет. То, что тяжелая техника и артиллерия не выходит, — это условие, как было объявлено нами, вообще не обсуждается. Торг шел по стрелковому оружию и боеприпасам.

Растянулись переговоры на несколько часов с небольшими перерывами. Торг шел жесткий…

С трудом нам удалось утрясти детали. Был согласован порядок и график вывода бандформирований. Этот процесс грозил растянуться надолго. Душманы резонно полагали, что, если выводить всех скопом и сразу, существует реальная угроза, что всю братву накроют артиллерией и авиацией. Значит, надо отступать небольшими группами, которые даже если и раскатают — потеря будет не фатальна, и остальные душманы еще вполне будут способны на хорошую войнушку.

Все это время я просидел на ящике из-под снарядов в сторонке, не особо вдаваясь в суть происходящего и не проронив ни слова. Может быть, в другое время все эти дискуссии и были бы для меня занимательны хотя бы с точки зрения прикладной психологии. Но сейчас голова болела о другом. Я здесь присутствовал не просто так. И мой выход на сцену был последним.

— Хайбибула, — обратился в конце к предводителю боевиков генерал Корсуненко. — Думаю, мы проработали все вопросы. И теперь выполнение договоренностей — дело нашей чести.

Губы Хайбибулы скривились в снисходительной улыбке. Какая честь может быть в переговорах с неверными? Для истинного мусульманина говорить с неверной свиньей и не держать у его горла нож — уже унижение. Но истинная вера дозволяет компромиссы с сильным противником. Когда он ослабеет, его нужно будет убить. Ну а пока можно и поговорить.

— Есть еще один вопрос чисто технического характера, который тебе, Хайбибула, необходимо обсудить с моим заместителем, — Корсуненко кивнул в мою сторону. — Лучше с глазу на глаз.

Хайбибула прожег меня высокомерным взглядом, с презрением усмехнулся и кивнул:

— Хорошо, из уважения я поговорю с твоей прислугой.

Прислуга так прислуга — меня уже давно не волнует, как меня величают враги. В таких разговорах весомы пули, а не слова. Так что пускай хоть поганым отродьем или грязным бараном назовет. Лишь бы разговор состоялся.

Вскоре мы остались в помещении одни.

— Что тебе велели сказать мне? — все с той же презрительной усмешкой процедил Хайбибула.

— То, что я имею полномочия накрыть артиллерией колонну, на которой будешь передвигаться лично ты, Хайбибула, — простовато и доброжелательно улыбнулся я.

— Что? Твой хозяин дал слово и подтвердил договор! — Глаза душмана яростно сверкнули.

— Это все слова. Кто их услышит, когда заговорят снаряды?

— Тогда война. И нет договора!

— Есть. Если мы договоримся еще по небольшому вопросу. Совершенно незначительному для тебя и твоих людей.

— Говори.

— Бешеный Кабан ушел ведь от вас.

— Да. Он предал наше общее дело.

— И устроил хороший такой шум.

— Он убил Зияульхака. И теперь он наш враг. Он кровник.

— Тут наши интересы совпадают. Он нужен и мне.

— Кто ты такой?

— Я? Человек. У которого есть цель. Найти Кабана. И наши цели тут совпадают.

— Зачем он тебе?

— За тем же, зачем и тебе. Убить.

Тут я лукавил. Просто Кабан — одна из немногих зацепок по поиску архива Большого Имама. Если кто-то и может знать о нем, то это он. Значит, этот отморозок нужен нам живым.

Хайбибула смотрел на меня, недобро прищурившись и пытаясь понять, зачем он со мной еще говорит. И вместе с тем осознавая, что прервать этот разговор не может. Полевые командиры, даже фанатики, чтобы выживать и бороться, обязаны обладать мозгами и некоторой гибкостью, в том числе моральной. И слушать голос разума.

— Где мне его искать? — спросил я.

— Я слышал, он отправился к Бешеному Латифулле. Там у него жалкие прислужники — Ахмед, Нафиз. Они будут воевать за хозяина.

— И вы не можете достичь этих мест?

— Нет.

— Ну что ж, желаю удачи и соблюдения договора.

— Мы еще встретимся, — зло пообещал Хайбибула.

— Обязательно. Рано или поздно, — кивнул я, широко улыбнувшись.

Я почему-то был в этом уверен. Потому что я охотник, а он дичь. Пусть хоть сейчас и не осознает этого.

На его счастье, пока он не моя дичь…

Книжник успешно вышел из города. Друзья не подвели — у них в стальном кольце правительственных войск, стиснувших Бекрай, было окно. Военнослужащие тоже любят деньги, особенно когда они немалые. Это Восток — здесь все со всеми могут договориться за хороший бакшиш.

Два дня Книжник и его верный слуга Раджаб отсиживались в поселке у одного старого знакомого, в стороне от зоны боевых действий.

— Они тебя ищут, — сказал Книжнику старый седой Сабри, предоставивший беглецам временное убежище.

Они сидели в тенистом дворе, отведывая терпкий, со специфическим ароматом кофе, секрет которого хозяин дома тщательно оберегал от посторонних.

— Кто? — спросил Книжник.

— Хайбибула… Он объявил Кабана предателем и рабом американцев. А тебя — его первым прихвостнем и правой рукой.

— Правая рука, — усмехнулся Книжник. — Тогда Кабан безумец, если хотел отгрызть свою правую руку.

— Ты с Кабаном в ссоре?

— Нет. Просто он все решал, как со мной лучше разделаться — тихо или с помпой, как с мерзким изменником. Я был близок с Большим Имамом. А зачем наследнику верные цепные псы старого хозяина, которые знают слишком много?

— Эта песнь стара как мир, Закария. Не нам менять вечные правила… Ох, плохо, если твои враги пойдут по следу и придут сюда.

— Это возможно, — кивнул Книжник. — Поэтому я не хочу долго злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Я многим обязан тебе. А благодарность угодна Аллаху. Поэтому попытаюсь вывезти тебя в спокойное место. Только куда? В Иорданию, Турцию? У тебя есть деньги? Их понадобится немало.

— У меня есть знания, — постучал Книжник себя по голове пальцем.

— Кому нужна мудрость в век безумцев?

— Это вовсе не те знания, что завещаны нам Пророком. Это знание материй более приземленных, но пользующихся бо́льшим спросом. Так что деньги будут. Но уйти из страны я не могу.

— Почему?

— Много незавершенных дел. А незавершенные дела тянут в могилу.

— Тогда будь осторожен…

Сабри помог беглецам немного изменить внешность при помощи новых причесок, одежды и некоторых ухищрений. А потом повез их в своем старом грузовичке с тентованным кузовом за сто километров, в небольшой городок Эль Уме.

По дороге жалобно дребезжащий фургон тормозили на каждом шагу вооруженные люди. Некоторые узнавали Сабри и пропускали сразу. С другими он завязывал долгий, внешне доброжелательный, но опасный разговор.

— Родню на заработки везу, — радостно сообщал он. — Хватит им мой хлеб есть. Вон, племянник, посмотри, такой сильный, ему вагоны вместо тепловоза толкать. А брат хилый, но умный. Только сильным сейчас лучше быть, чем умным, правда, Али?

Старший на блокпосту, критически осматривая «родственников», усмехаясь, кивал и спрашивал:

— Почему они не бьются с оружием в руках за Халифат? Нам нужны и головы, и руки.

— Они трусы и бездельники. Из них такие же воины Аллаха, как мулла из моего ишака. Сбагрю их друзьям в Эль Уме. — При этих словах Сабри передавал офицеру деньги — не много, не мало, ровно столько, сколько положено.

— Езжай, пусть Аллах поможет тебе и твоей никчемной родне.

В этих разговорах каждое неправильно сказанное слово могло оказаться роковым. Но все обошлось. И они удачно добрались до Эль Уме.

Местность была подконтрольна Халифату, но более-менее мирная. По полям ползали тракторы, вдоль дорог стояли торговцы фруктами и ширпотребом. В самом городе работали магазины и кофейни, в водопроводных трубах без перебоя текла вода. Это был оазис относительного благополучия.

Сабри остановил фургон на центральной площади Эль Уме, на которую выходили мечеть с двумя минаретами и красочная, с росписью, арка входа на крытый рынок.

— Я сдержал свое обещание, — сказал старик.

— И я всегда буду помнить об этом, — кивнул Книжник.

Грузовичок запыхтел и, натужно взревев двигателем, тронулся с места, оставляя беглецов одних.

— Здесь нас ждет кров и еда, — с деланым воодушевлением объявил Книжник. — Здесь нам рады.

Немой неопределенно пожал плечами. Он уже давно сомневался в том, что есть на свете место, где им рады.

Книжник задумался, не решаясь сделать очередной шаг. Потом пришел к решению, вытащил из глубин своих карманов свернутую в трубочку пачку денег и сказал:

— Раджаб, давай разделимся. Этих денег тебе хватит, чтобы снять здесь самое лучшее жилье и не отказывать себе ни в чем. Тем, к кому я иду, незачем видеть тебя. Встретимся позже. Когда я решу все вопросы. Хорошо?

Немой кивнул. Он давно уже смирился с тем, что у него лишь руки, а у хозяина голова. И поэтому никогда не спорил. Выслушав напутствия, он повернулся и пошел в сторону мечети.

А Книжник вскоре сидел на подушках на веранде в доме его старого единоверца и товарища, а также отдаленного родственника Сулеймана.

Дом Сулеймана был велик, обилен и богат. И трапеза была обильна — тут никогда не скупились. И сам дом полон родни хозяина — братьев, сыновей. В городе эту семью хорошо знали и предпочитали не задевать никого из ее представителей — при всех властях она славилась независимостью и жестокостью, а также тем, что обид никогда не прощала. Предки Сулеймана были бандитами, грабившими караваны, и навыки, приобретенные в этом ремесле, передавались потомкам по наследству.

Сулейман был толст, массивен, гладко выбрит, в восточном цветистом халате. Он сидел напротив гостя и внимательно смотрел, как тот уничтожает просто тающую во рту пахлаву.

Хозяин дома был порывист, грубоват и не привык к дипломатии. Поэтому он без обиняков заявил:

— Я понял, что ты бежишь, Закария.

— Такое время, Сулейман. Все бегут.

— Только некоторые вперед. А другие назад, и это позорно.

— Да. Но все меняется. И тот, кто бежит назад, однажды вернется и возьмет свое.

— Да. Взять свое — это очень важно, — согласился Сулейман.

Книжник почувствовал, как ему в затылок уперся ствол.

Саид — один из многочисленных сыновей хозяина дома, приставил к голове гостя пистолет.

— Я хочу сам убить его, отец, — с каким-то нездоровым вожделением произнес семнадцатилетний щенок…

Атака курдов с севера — прямо на молокозавод — была отвлекающим маневром. Оборонявшиеся моджахеды сосредоточили на этом направлении основные силы. На восточной стороне они надеялись больше на прочность своих укреплений, заминированные завалы зданий, крупнокалиберные пулеметы, пушки. Полагали, что у них все под контролем. И сильно ошибались.

Ставший полем боя город делили почти точно на две части подразделения Курдской рабочей партии и моджахеды непримиримой исламской организации «Длань Аллаха». На своих позициях они стояли уже три месяца, обмениваясь ударами различной степени интенсивности и пытаясь продавить оборону. Бойцы уже обвыклись с таким устоявшимся порядком, им казалось, что так будет до скончания веков.

Большинство горожан разбежались кто куда, но какая-то жизнь в спальных кварталах из белых бетонных трех-четырехэтажных коробок, в большинстве с выбитыми стеклами, еще теплилась. Не решившиеся оставить свое жилье местные жители привыкли к войне, научились вовремя прятаться от невзначай пролетающих пуль, мин, снарядов, и зарываться в землю при любом грохоте.

Сегодня курды решили дать большой бой. Их пехотинцы, сопровождаемые пикапами с пулеметами, двинули с севера на молокозавод. Началась азартная стрельба. Вскоре загорелась подбитая курдская «тачанка». И нападавшие, сопровождаемые руганью и торжествующими криками «Аллах акбар», начали откатываться на исходные позиции. Моджахеды готовились праздновать победу.

И тут землю потрясли взрывы. На восточном фланге, около насосной станции, непонятно откуда, как шайтаны из преисподней, возникли курдские солдаты, щедро поливая врага огнем, паля из гранатометов. Они с ходу захватили огневую позицию артиллерии с американскими стошестимиллиметровыми безоткатными пушками М‑40. И двинули дальше. Часть моджахедов отсюда была передислоцирована на северный фланг обороны, а оставшиеся ослабленные силы не смогли оказать достойного отпора и были выбиты со своих укреплений.

Боевики «Длани Аллаха», пришедшие на помощь своим бегущим собратьям, попали под перекрестный огонь и, оставляя бездвижные тела товарищей, тоже покатились в развалины, мечтая об одном — уцелеть в этом огненном аду.

Курды преследовать их не стали — слишком много опасных сюрпризов в городе, чтобы лезть туда без разведки. Но важный пятачок рядом с насосной станцией занят, захвачены доставлявшие много беспокойства орудия. И теперь выдавить оставшихся душманов из этой части города — дело нескольких дней.

Секрет успеха этой блестящей атаки состоял в том, что полтора месяца курды исследовали подземные коммуникации и копали туннель в глубь позиций противника. Самое удивительное — им это удалось сделать незаметно, и в нужный момент, отвлекая моджахедов атакой на молокозавод, они ударили врагу в спину.

Мы прибыли в курдский лагерь, когда бойцы возвращались туда после победы — усталые, пропитанные дымом и гарью, но воодушевленные, готовые к новым подвигам. Вот только плохо, что вернулись не все.

Командиром победоносного отряда был атлетически сложенный, кудрявый пятидесятилетний Фарханг. На нем был строгий, без украшений и излишеств, зеленый камуфляж, в кобуре на боку покоился массивный «кольт». Принял нас командир в просторном помещении, расположенном в подвале уцелевшего двухэтажного здания банка. В углу были свалены оружие, ящики с боеприпасами. Дорогая кожаная мебель, деревянные стулья и просторный письменный стол были спущены сюда прямо из кабинета директора банка. На столе стояла полевая рация и была разложена карта города с отметками.

Фарханг пригласил нас присесть у стола и разлил по стаканам разведенный спирт. Он перенял эту привычку, когда, будучи еще совсем молодым пламенным борцом за освобождение курдского трудящегося народа, побывал в СССР. Тогда Союз поддерживал тесные отношения с Курдской рабочей партией, объявившей курс на социализм.

Мы чокнулись по русской привычке. Провозгласили тост за победу — тоже по русской традиции.

— Как вам моя база? — спросил Фарханг.

— Просто отлично, — похвалил я. — Вот только на возвышении на севере неплохо бы оборудовать огневую точку с запасной позицией. Иначе, если попрут со всей дури, можете не выдержать.

— Разумно, — кивнул командир.

Я был искренен. Действительно, в лагере нам сразу бросились в глаза продуманность и общий рациональный военный порядок. Курдское подразделение было гораздо больше похоже на боевую штатную единицу, чем большинство частей сирийской армии, не говоря уж о моджахедах. И с дисциплиной, с выучкой здесь все в порядке. Оно и неудивительно. Курды — это такие удивительные люди, которые воюют везде, всегда и со всеми. И конца их войнам в исторической перспективе не проглядывается.

У всех есть своя мечта. Сирийский народ хочет вернуться во времена, когда не было войны. Моджахеды грезят о Халифате, газавате и счастье для всех правоверных, фундаментом которого послужат кости и отрезанные головы неверных свиней. Курды всю жизнь воюют за независимый Курдистан. Так исторически сложилось, что нация, насчитывающая десятки миллионов человек, не имеет собственного государства, собственной земли. Большинство курдов вполне мирно освоились в различных восточных странах. В той же Турции их до двадцати процентов населения. Но определенная часть не может ни есть, ни спать спокойно, пока нет Свободного Курдистана. Поэтому они бузят на всех тех территориях, которые считают своими. Религиозного окраса в их борьбе нет, зато присутствует четкая политическая цель и эффективная военная организация.

С курдами не один десяток лет безуспешно бьются турки. В Ираке в бытность свою Саддам Хусейн травил их химическим оружием, уничтожая десятками тысяч. И все без толку. Знамя Свободного Курдистана опять начинало реять то там, то здесь.

Неудивительно, что такую силу испокон веков все кому не лень пытаются использовать в своих целях. В Сирии в войну курды впряглись с самого начала. А поскольку единства у них нет, то воевали они и против Халифата, и против ан-Нусры, и за неделимую Сирию, и против единой Сирии. Сирийский президент пообещал им серьезные послабления и автономию, но частью «электората» завладели американцы, подзуживающие — мол, надо взять все и сразу. В винегрете, который замешался в Сирии, было очень много ингредиентов, в том числе курдские амбиции.

Вот чего не отнять у курдов — воюют они хорошо, с исламскими фундаменталистами шашней не водят, так что в любом случае являются нашими союзниками. Тем более Фарханг, у которого с Россией давние связи, в том числе и с нашей спецслужбой.

Надо отметить, что наш визит напоминал сказку, в которой Иванушка-дурачок за чудом ходил. Это где «пойди туда, не знаю куда». И сотвори такое чудо, чтобы архив погибшего полевого командира перекочевал в хранилища ГРУ.

Пока что мы имели единственную зацепку в наших поисках — это Кабан. Если полученная мной в Бекрае информация верна, то этот паскудник, от которого открестились почти все его единомышленники, должен быть где-то в этих краях. С «Дланью Аллаха» у него давние крепкие связи.

Я объяснил Фархангу, что нам надо.

— То есть вы предлагаете быстренько разгромить группировку «Длань Аллаха» и пленить прибившегося к ней Кабана, — подытожил мой рассказ Фарханг.

— Было бы неплохо, — кивнул я.

— Не вижу никаких проблем, — хмыкнул командир. — Помогите нам танками и авианалетами — и Кабан у вас в кармане.

— Ну да, — оценил я шутку.

— Вот так всегда, — вздохнул Фарханг. — Вы хотите получить все, не дав взамен ничего.

— Политика, Фарханг, — только и оставалось мне развести руками. — Наверху торгуются, что-то выгадывают.

— Политика, шайтан ее раздери! — хлопнул ладонью Фарханг по столу так, что эмалированная кружка со спиртом подпрыгнула. — Почему у политиков не бывает ничего по-человечески? Почему нельзя сначала перебить бешеных зверей, свести на нет Халифат, а уж потом заниматься политикой? Почему нельзя сперва отомстить за наших девочек, а потом переговариваться? Почему?!

Полгода назад моджахеды захватили в плен девятнадцатилетнюю девчонку — женщины у курдов воюют наравне с мужчинами. Над пленной издевались страшно. Моджахеды отрезали ей голову и бегали как бешеные с ней, сбрасывая эти фотографии в Интернет. С той поры Фарханг не взял живым ни одного пленного. Басмачей он ненавидел люто.

— Что я могу сказать, Фарханг… Мы с тобой простые разнорабочие войны. У нас боевая задача. И ты нам поможешь. Правильно?

— Правильно, — кивнул он. — Только как?

— Пока нужна только информация. А после будем думать.

— И торговаться, — сказал Фарханг.

— Ну что же за Восток без торга.

— Вот что. Есть у меня в штабе «Длани Аллаха» один человек. Очень знающий. Может, просветит нас.

— Твой агент?

— Не совсем. Он себе на уме. Ведь мы тут не только воюем, но и решаем возникающие вопросы. Вот и он пытается что-то решать. Он не простой исполнитель, а сам имеет вес и право голоса. И сдает информацию время от времени.

— От доброго разговора не откажусь.

— Тебе идти не обязательно. Переговорит мой человек. На нейтральной территории.

— Нет, я должен сам говорить, — твердо произнес я. — Чтобы ничего не упустить.

— Опасно это, — поморщился Фарханг.

— Что я, нейтральной территории не видел…

Встречу удалось устроить на следующий день в ближнем пригороде. Там сложилась какая-то удивительная мозаика. Шли боевые позиции, были понатыканы огневые точки, инженерные укрепления, доты. Вместе с тем работал базар, принимали посетителей кофейни, где умудренные сединами старики неторопливо обсуждали превратности жизни на Земле. По дорогам колесили автобусы. Развалины соседствовали с вполне приличными многоэтажными жилыми домами и одноэтажными частными владениями.

Ближе к вечеру я вместе с Фархангом расположился в кофейне, представлявшей собой огороженный живой изгородью дворик со столиками и стульями. Через несколько минут к нам подсел сгорбленный бородач в синей национальной рубахе до пола. Оружия при нем не было — значит, его сопровождает хорошая охрана.

Разговор был сначала напряженный. Моджахед глядел искоса на меня и не мог понять, почему на разговор между старыми партнерами пришел какой-то неверный пес. Успокоился он, когда получил толстую пачку купюр из выделенных нам на оперативные расходы средств. В самом начале операции начальство мне объяснило, что не надо жмотиться, потому что не в деньгах счастье, а в информации об архиве, но вместе с тем предупредило, чтобы отчитался я по окончании оперативных мероприятий до копейки.

— Меня интересует Бешеный Кабан, — прямиком выдал я.

— Он почему-то всех интересует, — развел руками моджахед. — Хайбибула его ищет. Сулейман его ищет. Все ищут. Зачем он? Что в нем такого? У него уже нет силы.

— Неожиданно понадобился, — усмехнулся я. — Это никак не в ущерб тебе и твоим братьям.

— Он был у нас, — произнес моджахед, пряча в карманы своей рубахи пачку денег.

— С отрядом?

— Его сопровождало всего семь человек. Остальных он потерял, или они ушли от него. Он уже не командир. Он беглец.

— А сейчас он где?

— Нам не нужны лишние проблемы. Но и сдавать мы его не можем. Поэтому его попросили удалиться.

— Куда он уехал?

— Он не сказал. Но один из его людей, мой земляк, отведав гашиша, проговорился, что они хотят ехать в сторону Джилмы.

— Куда именно?

— Есть у меня мысль. Но я считаю, что недостойно моими никчемными предположениями оскорблять ваш слух.

Получив еще некоторую сумму, он все же отважился оскорбить мой слух своими никчемными словами:

— Это мои места. По моей информации, между дорогами на Илмез и Регеб у Кабана убежище.

— И ты уверен, что он отправился туда? — спросил я.

— Да. На вашем месте я бы поторопился. Его там скоро найдут кровники…

Уже что-то. Хотя может быть и пустышка. Та территория, о которой сказал моджахед, формально контролируется оппозицией, но мало населена, поэтому никому не нужна. Мы там уже однажды работали. Помню горы, песок, минимум зелени и холодные ночи.

Мы долго, витиевато прощались. И напоследок Фарханг совсем недипломатично рубанул моджахеду правду-матку:

— Ахмед, вам лучше уйти отсюда. Мы все равно вас выдавим из города.

— Или мы вас, — усмехнулся моджахед.

На этом и расстались.

А на обратном пути мы попали в засаду…

То, что его предали, Книжник воспринял философски. Предательство в той среде, в которой он вращался, считалось чем-то естественным. Если у моджахедов есть настоятельная необходимость кого-то сдать, продать, то сдавали и продавали друг друга, ни секунды не думая, конечно, если их не связывали родственные отношения. Вот только одна закавырка в сложившейся ситуации имелась. Родственные отношения у Книжника с хозяином дома были. Просто Сулейман посчитал их настолько далекими, что они никак не должны помешать ему сорвать сладостный плод предательства.

Пленника препроводили в подвал с узким окном под потолком, дверь с противным скрежетом закрыли на тяжелый засов. Ночью там стало прохладно. От тухлых запахов выворачивало наизнанку, но к запахам человек способен привыкнуть, притом к любым.

Книжник провел в заключении почти бессонную ночь. Лежать приходилось на деревянных досках, сваленных в углу, — как ни старайся, мягкого ложа из них не сделать никак, так что изношенные возрастом и невзгодами кости Книжника ломило, а в груди ныла назойливая боль.

Утром его накормили лепешками, дали литровую пластмассовую бутылку воды. Постепенно в помещении стало невыносимо душно.

К полудню двое сыновей Сулеймана вытолкали Книжника из его убежища и погнали в ту самую комнату, где его пленили.

За столом сидел и пил кофе хозяин дома. Вид у него был смиренный и почтенный — на носу очки, под рукой небольшой томик с избранными изречениями Пророка. Книжнику он не соизволил предложить кофе и даже не позволил присесть — пленник должен знать свое место.

— Что ты творишь, Сулейман? Зачем? — спросил Книжник.

— Большой Имам продал душу американцам, — спокойно произнес Сулейман.

— Это безумие. Большой Имам ненавидел неверных всей душой.

— И продался Америке. Ей продался и Бешеный Кабан. И это Америка велела ему убить почтенного Зияульхака, зарезать ножом, как барана! Но Америка не защитит его от гнева Аллаха. И от гнева слуг его в Подлунном мире.

— Никто никому ничего не велел. Кабан убил Зияульхака, когда они выясняли, кто главнее. Так всегда бывает у мужчин, которые не хотят уступать друг другу. При чем тут Америка?

— Не знаю. Люди говорят другое. И теперь у Кабана много кровников. Земля горит под его ногами. Теперь все, кто даст ему приют, дадут приют приспешнику неверных. Америка…

— А я при чем? Я что, американец?! — не выдержав, в сердцах воскликнул Книжник.

— Ты близкий друг и Большого Имама, и Кабана.

— Кабан хотел меня убить! Я ему был не нужен! И при первом подвернувшемся случае я сбежал. Сбежал, чтобы прийти к людям, которые знают и ждут меня. И что я нашел? Предательство! Коварство!

Сулейман нахмурился:

— Не тебе говорить о предательстве, Закария. Ты — один из пальцев Большого Имама. А пальцами двигала Америка.

— Никто не может упрекнуть меня в том, что я плохо дрался за воцарение Халифата на этой земле. За дело Пророка!

— Не знаю. Нам говорят другое.

— А ведь за мою голову пообещали деньги, — горько произнес Книжник.

Сулейман как-то нервно пожал плечами, будто сгоняя муху на спине.

— Ты продал меня за деньги. — В голосе Книжника зазвучала укоризна. — Всего лишь за деньги.

— Твоими устами говорит обида. И твои слова несправедливы. Но я их приписываю не твоей злокозненности, а отчаянию. Смирись, Закария.

— Ты всегда был жаден, Сулейман. Сколько они тебе пообещали?

— Это не имеет значения.

— Имеет. Я дам больше.

— Больше? — заинтересовался Сулейман.

— Пятьдесят тысяч.

— Сирийских фунтов, — презрительно скривился хозяин дома.

— Долларов! Я дам тебе пятьдесят тысяч долларов. Американских.

— У тебя есть пятьдесят тысяч? И где они?

— У меня их нет. Но я знаю, где их взять.

— Ну так скажи. И мы возьмем.

— Для этого кое-что нужно сделать. К кое-кому прийти. И кое-чего дождаться.

— Ты выражаешься загадками.

— Это дело займет неделю.

— Пятьдесят тысяч, — поцокал языком Сулейман. — Пятьдесят тысяч.

Эти слова отзывались сладостным томлением в его теле. Пятьдесят тысяч долларов. Пятьдесят! Он не любил американцев, но обожал их доллары.

— Твои речи мутны, — произнес хозяин дома. — Ты ничего не говоришь ясно.

— Это не моя тайна. Но я сделаю это. Нужно просто прийти к человеку и передать весточку. И ждать.

— Ждать, — покачал головой Сулейман. — Твоя беда в одном, Закария.

— В чем же одном моя беда?

— В том, что ждать мы не можем.

Книжник испытующе посмотрел на него. И понял все:

— Ты уже сообщил людям Хайбибулы.

— Ты проницателен, Закария.

— И теперь не в силах вернуть все обратно.

— Это так.

— И жалеешь, что вынужден слизывать крохи вместо большой лепешки, — Книжник горько засмеялся.

— Пусть не заботят тебя мои чувства.

— Сулейман, ты ведь можешь сказать, что я сбежал. Что вы не смогли меня удержать. Мы сделаем так, что они поверят. И ты получишь шестьдесят…

Сулейман взметнул бровь.

— Семьдесят тысяч долларов!

Сулейман задумался глубоко, не нарушая молчания. Потом горестно вздохнул:

— Нет. Даже миллион не поможет. Зачем мертвецу миллион?

— Ты очень ошибаешься, Сулейман, и вершишь неправедное дело. Я ни в чем не виноват. Я всегда был верным слугой Аллаха! Ты убиваешь своего брата!

— Может, ты и прав. Но это не мое дело, а Аллаха. Скоро ты перед ним предстанешь. И он во всем разберется.

— Когда приедут за мной? — обреченно спросил Книжник, у которого больше не было сил на разговоры.

— Может, сегодня вечером. Может, через два дня или неделю. Но я не думаю, что они задержатся. Они очень хотят видеть тебя.

— Зачем?

— Не знаю. Наверное, мечтают порасспросить о делах Большого Имама и Кабана. И узнать, где сейчас искать изменника. Ну а потом убить.

Сулейман отвел от пленника глаза и широко зевнул. Его потянуло в сон после сытного обеда.

— Все, разговоры закончены, — скучающе произнес он. — А напоследок скажу — ты всегда был двуличным и хитрым. И не думай, что, улыбаясь тебе, я не видел в тебе змею. И я рад, что все так кончается.

— Ты будешь проклят вместе со своими близкими. Потому что презрел законы родства и гостеприимства, — отчеканил Книжник.

— Слова клятвопреступника — это как трескотня цикады. Раздражает, но совершенно бессмысленно. Так что я не обижаюсь.

Сулейман кивнул своему сыну.

Тот наградил Книжника чувствительным ударом приклада автомата Калашникова, так что пленник рухнул на колени.

Получив башмаком по ребрам, пленник услышал:

— Вставай, шайтан.

Бить его больше не стали — хотели передать товар заказчику в неповрежденном виде.

Опять проскрежетал проклятый засов…

Книжник метался по своей тюрьме. Пытался просчитать самые разные варианты. Но ничего достойного в голову не приходило. Все было очень плохо. Смерть стояла рядом, и он почти явственно ощущал, как ее холодные пальцы сжимают все сильнее его горло… Но ведь еще не все потеряно. Можно поторговаться с Хайбибулой. Можно пообещать ему что-то. Можно обмануть… Но нет, все бесполезно. Обмануть и купить не получится. Хайбибуле и наследникам Зияульхака нужна жертва. Они должны кинуть кость своим псам. И кость эта будет сначала Книжник — хотя это маленькая такая косточка, чтобы немножко сбить урчание в животе. А потом найдут Кабана. И это будет настоящий пир.

На улице темнело. Устав от бесплодных терзаний, Книжник задремал. Несколько раз он просыпался. Понимал, что в этом мире его ждет только страх, холод безысходности, и опять проваливался в сон, съежившись в углу своего узилища.

И даже во сне не отпускала его страшная мысль — сейчас за ним придут. Сейчас… Скоро… Отодвинется засов, откроется дверь, и ему скажут — выходи. И тогда будет подведена черта. Тогда уже не вырваться. Да и сейчас не вырваться… Он еще надеялся, но надежды тщетны.

Книжник внутренне готовился к этому. И все равно скрежет засова ударил по его нервам, и будто холодной водой окатило. По телу пробежала дрожь.

Дверь распахнулась, и в глаза ударил сноп света.

Ну, все, вот за ним и пришли.

Вот так выглядит приглашение на пытки и казнь…

Просторная комната напоминала номер пятизвездочного отеля. В ней была широкая двуспальная кровать, красный кожаный диванчик, шкаф-купе с зеркальными дверцами, небольшой письменный стол с крутящимся офисным креслом на колесиках. В санузле радовала навороченная гидромассажная душевая кабина, которая при пользовании говорила что-то по-английски. В углу комнаты стояла сорокадюймовая плазменная панель — спутниковая тарелка во дворе принимала несколько сот программ, в том числе русские.

Все-таки умеют американцы устраиваться с комфортом в любой точке земного шара — хоть в пустыне Гоби, хоть в Антарктиде. И все было бы хорошо, только вид из окна подкачал — взору открывался скучный двор с клумбой и фонтанчиком, глухо запечатанный высоким бетонным забором. А дальше виднелись только голубые горы на горизонте.

В это новое жилище Сотникова перевели с базы частной военной компании под Аль Карибом, где витал так хорошо знакомый казарменный дух. По небольшой части дома перебежчик мог перемещаться свободно, и он быстро перезнакомился с немногочисленным персоналом. Другая часть дома была от него закрыта — двери с хитрыми электронными замками скрывали активную жизнь. Было слышно, как подъезжали машины, раздавались голоса. Естественно, выход с виллы был в запретной для него части.

Казалось, при желании отсюда можно легко убежать, но Сотников не испытывал иллюзий. Наоборот, он был твердо уверен, что его бдительно охраняют. Дом напичкан видеоаппаратурой, и наверняка здесь имеется несколько человек с электрошокерами и стрелковым оружием, которые остановят гостя, если он решит, что местное гостеприимство ему наскучило. Хотя это все лишнее. Перебежчику деваться некуда. Отныне жизнь его крепко связана с новыми хозяевами. Он в их полной власти. Точнее в полной власти полубезумного ковбоя Дункана Батлера.

Расслабиться Сотникову не давали. Решив, что он достаточно пришел в себя, хозяева устроили ему испытание на детекторе лжи. Вообще американцы — это такая секта технократов. У них до сей поры осталось благоговение перед техническими новинками и ухищрениями, и они как дети свято верят в них. В том числе и их спецслужбы, которые детекторы лжи начали применять еще в былинные времена разгара «холодной войны» и наивно уверены в их эффективности, хотя эти штуковины не раз подводили их. Например, самый известный советский крот в ЦРУ проверку на полиграфе успешно проходил каждый год.

Сотников пережил и это. Интересно, додумаются они колоть его сывороткой правды? Штука для здоровья вредная. Да еще когда он в таком взвинченном состоянии.

К счастью, вежливые специалисты с оценивающим взором профессиональных таксидермистов химию использовать не стали. Ограничились детектором лжи и бесконечными допросами, счет которым перебежчик давно потерял.

Через несколько дней Сотникова провели на первый этаж, где обосновался Батлер. Этот кабинет был поменьше и победнее, чем на базе ЧВК, но здесь присутствовали и письменный стол, и крутящееся массивное кресло, и даже бар-глобус.

Развалившийся в кресле резидент жестом пригласил гостя присаживаться и произнес:

— Чертовски рад видеть вас, мистер Сотникофф.

— Я едва вырвался из рук ваших естествоиспытателей. Скажите мне, что весь этот кошмар закончился.

— Как типичный американец, выросший на блокбастерах и фильмах ужасов, могу вас заверить, что все кошмары рано или поздно заканчиваются.

— Это обнадеживает.

— Но иногда они возвращаются, — широко улыбнулся Батлер, выпрямляясь в кресле.

Сотников подумал, что Батлер слишком любит театрализованные жесты. Это беда всех психопатов и неврастеников.

— Накопились некоторые вопросы, которые нам необходимо обсудить, мой друг, — продолжил резидент.

— Предполагаю даже, какие именно. Судя по всему, вы не смогли найти моего человека.

— Вы проницательны. В Бекрае сейчас антиамериканское восстание, — усмехнулся Батлер. — Ищут приспешников Империи Сатаны, или как они там нас называют.

— Поэтому на контакт с моим человеком вы не вышли.

— И более того — я не знаю, где его искать.

— Плохо, — произнес Сотников. — Это очень плохо.

— Плохо, что указанный вами путь привел в тупик, мой друг. И нам придется искать другие пути.

— Какие?

— У нас рядом с Большим Имамом тоже были люди. Так что ваши услуги могут оказаться невостребованными.

— Невостребованными — в ваших устах звучит несколько зловеще, — сказал Сотников, меряя резидента взглядом, будто прицениваясь. — А давайте начистоту, Батлер. Где гарантии, что вы не уберете меня?

Для предателя жизненно необходимо быть нужным новым хозяевам. Притом на длительный период времени. Один из способов — не вываливать кучей всю известную информацию, а сцеживать ее понемножку. При этом нужно быть уверенным, что она должна оставаться актуальной. Этим Сотников и занимался и был уверен, что протянет на багаже знаний достаточно долгое время. Ему вспомнился анекдот, как курсантов взяли в плен немцы и сказали, что те будут сидеть без воды и еды, пока не выдадут какую-нибудь военную тайну. Один сломался через день, другой через два. Третий неделю сидит, вторую, третью. Немцы с уважением думают — вот же какой стойкий герой, образец воинской доблести. Открывают камеру, а там курсант об стенку головой бьется и причитает: «Говорил дураку начальник курса — учись, учись»… Сотников учился всегда на «отлично», и память у него была отменная. И новым хозяевам он будет нужен еще долго. Вот только ситуация упиралась в фигуру Батлера. У него свои игры. И пока еще о перебежчике не известно широкой общественности, его вполне можно ликвидировать. Ведь Сотникова сейчас официально нет нигде. Из родной войсковой части он сбежал. А к новому берегу официально не прибился. Так что пуля в голову — и все проблемы решены.

— Вы требуете гарантии? Не смело ли это?.. Но успокою вас. О вашей персоне знают наверху, мой друг. А в Лэнгли[1]просиживают штаны чистоплюи, которые очень строго относятся к вопросам этики при взаимоотношениях с партнерами. — В голосе Батлера звучала насмешка.

— Ваша этика мне хорошо известна.

— Не вижу повода для иронии. Это основа нашей работы — люди, сотрудничающие с нами, знают, что получат от нас гражданство и средства к существованию.

Сотников с некоторым удовлетворением отметил, что резидент перестал угрожать закопать его в пустыне, как в прошлый разговор. Но это не сильно успокаивало. Разговоры сами по себе ничего не стоят. До́роги только поступки.

— Вы знаете, многие перебежчики живут припеваючи за счет американского налогоплательщика, — усмехнулся Батлер.

— Только многие спились, — дополнил картину подполковник Сотников. — Покончили жизнь самоубийством.

— Да. Но это их проблемы. Мы пристраиваем и защищаем их. Но мы не можем влезть в их пустую голову и приказать не вешаться от тоски.

— Я не уверен, что вы вообще сообщили обо мне своему руководству.

— Вы слишком подозрительны, мистер Сотникофф. — В голосе резидента прозвенели угрожающие нотки. — И настырны.

— Я слишком хорошо вас изучил, Батлер. Это моя работа — изучать людей и явления. Я в какой-то мере тоже ученый-естествоиспытатель.

— Каких гарантий вы хотите от меня?

— Хоть какой-то публичности. Вы не думали использовать меня в идеологической борьбе? Пресс-конференции, статьи, книги. Таким способом я укреплю свое положение в вашем обществе, в том числе материальное. А вы приобретете отличный идеологический рупор. Это я вам гарантирую.

— У вас далеко идущие планы.

— Я этого не скрываю.

— Учтите, в президенты США может избираться только родившийся на территории нашей страны, — Батлер засмеялся.

— Я даже в ваш конгресс не стремлюсь, — хмыкнул Сотников.

— Вы попали в самую точку, мой друг. Руководство уже предлагало обговорить с вами возможность пресс-конференции.

— Можете передать им мое согласие. В любой момент. И с любыми речами, цитатами, обвинениями, которые необходимы. Мне все равно…

— Тогда готовим пресс-конференцию… Наверное, это самое большое, на что вы способны. А с архивом Большого Имама мы решим все сами.

— Ну, ну, дерзайте, — насмешливо произнес Сотников.

Лучший способ выжить на войне, если ты не околачиваешься тыловой крысой в штабах, а ползаешь брюхом по полям сражений, — это выработать чутье. Оно должно сработать за миг до того, как на тебя свалится кирпич или снаряд. Воюю я всю жизнь. До сих пор жив. Значит, чутье у меня работает безотказно. В чем я смог убедиться и в этот раз.

Извилистая дорога пролегала между дувалами — глинобитными заборами, и огороженными сетчатыми оградами сельхозучастками с плодовыми деревьями и аккуратно ухоженными грядками. Там нас и ждали автоматчики.

Один из боевиков только еще высовывался из-за приземистого кубического строения, похожего на трансформаторную будку, поднимающуюся из зеленых зарослей, и хотел успокоить меня свинцовыми примочками, поскольку я шел первым. А я уже валился в сторону, выдергивая гранату, кольцо которой по афганской традиции было закреплено на разгрузочном жилете, так что вытаскивать его не надо — само слетит. Моя граната полетела в цель, до которой было меньше десятка метров.

Ду-дух — это застучал вражий «АКМ». Пули прошли там, где я должен был находиться, и, не найдя с кем поздороваться, ушли искать приключений куда-то вдаль.

Граната взорвалась от соприкосновения с поверхностью. И двоим моджахедам сильно поплохело от солидной порции осколков и ласкового напора взрывной волны.

Перекатываясь по пыльной земле, я уже вскидывал свой автомат.

Сопровождавший нас Фарханг, тоже не мальчик в военном деле, упав на землю, отползал за песчаную насыпь. Ему не хватало скорости, чтобы успевать раньше противника.

Еще один боевик появился из кустарника слева и изготовился угостить нас гранатой. Утес, следовавший в охранении на некоторой дистанции, ссадил его выстрелом из «винтореза».

У последнего нападавшего не выдержали нервы — оглашая окрестности нечленораздельными криками, он выскочил из-за глиняного укрытия, паля куда ни попадя, и бросился бежать, пропав за кустами. Ну и Аллах с ним. Догонять мы его не стали.

Осмотревшись, я понял, что бой закончен, пора подводить итоги. Три ноль в нашу пользу. Мы все целы. Бандиты потеряли двоих убитыми. Еще один лежал на земле, легко контуженный — это был совсем молодой «зверек» с цыплячьей шеей, выглядывавшей из грубого зеленого камуфляжа.

Я присел на колено рядом с ним и спросил:

— Зачем напали? Кто велел?

— Уйди, шайтан. — Глаза басмача разъезжались, он никак не мог сфокусировать взор.

Я горестно вздохнул от такого фатального недопонимания договаривающихся сторон и сломал ему два пальца. Басмач завыл, как пожарная сирена у горящего нефтепровода.

— Кто приказал? — снова спросил я.

— Султанбек сказал, что чужие люди идут в развалины. Можно забрать у них все.

— Что-то вы переоценили себя. Вчетвером на такое дело идти… Ты сам чей будешь?

— Мы свои. Вы на нашей земле.

Ясно — местная организация самообороны и грабежа. В крупных заварушках не участвуют, но не прочь под шумок пограбить и списать все на войну. Мерзкие падальщики.

— Зря ты автомат купил, — сказал я, поднимаясь.

Князь всадил в басмача пулю. Такая вот у нас негуманная привычка — не оставлять за спиной врагов.

Потом были развалины. Осколки бетонных плит не давали прохода. Остовы трехэтажных домов готовы были рухнуть. А еще в изобилии имелись развороченный асфальт, скелеты машин. Трупов только не было — их растаскивали по обоюдной договоренности и предавали земле. В общем, нормальный такой, стандартный город, где идут затяжные городские бои. Я такие населенные пункты уже видел.

В развалинах каждый шаг таит опасность. Можно наступить на противопехотную мину. Может сработать пробившая крышу соседнего дома неразорвавшаяся бомба. Не исключено, что снайпер сейчас держит тебя в прицеле или где-то рядом ждет в засаде отряд противника. Все может быть. И надо быть начеку. Надо ощущать дыхание этого страшного места.

Мы жались к стенке и резко преодолевали открытые пространства, прикрывая друг друга. А мое воображение невольно пыталось нарисовать картинки, как здесь все было до взрывов фугасов и артиллерийских налетов, и буксовало. Казалось, эта реальность была здесь всегда, она зримое отражение человеческой ненависти и непримиримости друг к другу. Самое жуткое в раненых городах — видеть, как в один миг обесценивается труд тысяч и тысяч людей, веками упорядочивавших здесь жизнь. Как приходит хаос и запустение.

На подходе к расположению нас встретили курды. Но по-настоящему я перевел дух, когда оказался в штабной комнате, и Фарханг приказал бойцу нести нам чай, да покрепче. А я мог подбить итоги нашего похода.

Итак, очередной этап операции пройден. Все, что нам надо было, мы узнали, о чем незамедлительно будет сообщено на базу. Полученная информация дает нам возможность очертить район дальнейшего поиска Кабана.

Отведав чай и черствую пахлаву, мы с Радом отправились в учтиво предоставленное в наше распоряжение пустующее помещение на последнем этаже штабного здания. Там Рад развернул аппаратуру и передал сообщение в Центр. В ответ нам велели сидеть тихо, не отсвечивать и ждать инструкций по эвакуации.

Ночь мы провели под аккомпанемент ленивых перестрелок — это не прицельная стрельба и не бой, а так, привычная музыка войны. Оружие на передовой должно стрелять, пусть даже и не по конкретной цели. Так что это аккорды привычные и даже успокаивающие, как морской прибой.

Утром Рад снова вышел на связь и получил инструкции из Центра. После чего мы попрощались с гостеприимными хозяевами. И начали на джипе выдвижение к зоне эвакуации.

Дело привычное. Сколько этих сирийских километров изъезжено, протоптано, исползано на брюхе. А сколько перемолото лопастями вертолетов. Не сосчитать. Пыль, жара, грунтовые дороги, терпкое ощущение опасности на языке, как вкус молодого вина. Как поется в старой афганской песне, переделанной Князем на наш лад:

Книжнику ударил в глаза луч света.

За добычей приехали ночью. Они не стали долго ждать. Ну а дальше… Об этом даже думать не хотелось. Накатило отчаяние, но Книжник решил держаться стойко и с достоинством, насколько хватит сил. Ведь собственное достоинство — это последнее, что у него осталось.

Щурясь от бьющего в глаза света, он поднялся со своего жесткого ложа и спокойно произнес:

— Я готов.

В ответ он ждал оскорблений, побоев. Но послышалось только нечленораздельное мычание.

Ноги Книжника ослабли, а потом накатила волна эйфории, захотелось расхохотаться во весь голос, не стесняясь. Но это длилось только миг, и он тут же взял себя в руки. Конечно, трудно владеть собой, когда на твои плечи ложится столько бед и невзгод. Но надо держаться. Сейчас любой нервный срыв, невинный непродуманный жест или слово — и ты труп. А ему очень хотелось жить. Так хотелось, как никогда, ибо после всего того, что ему и его братьям приходилось творить на этой земле, он не слишком верил в милость Аллаха, который встретит его за порогом этого мира.

Свершилось небольшое чудо. За ним пришли не люди Хайбибулы или дети презренного предателя Сулеймана. За ним пришел преданный Раджаб. Книжнику не верилось, что его друг и слуга полезет за ним в пасть шайтана, но тот полез.

Книжник бросился к своему помощнику и сжал его могучие плечи.

Раджаб немножко отстранился — мол, не до сантиментов сейчас, и резко кивнул в сторону открытой двери.

Книжник последовал вслед за немым. Перешагнул через валявшееся в коридоре тело.

Часовой был один. Сулейман, не веря, что у пленника есть помощники на воле, понадеялся на мощный засов, так что охрану оставил у двери больше для порядка. Немой, обладавший грацией, ловкостью и смертоносностью ягуара, сумел незаметно попасть во двор обширного владения и уничтожить часового — виртуозно прочертил черту на горле своим любимым, острым как бритва кинжалом.

На плече у немого висел трофейный автомат Калашникова, еще недавно принадлежавший ныне мертвому часовому, в котором нетрудно было опознать одного из сыновей Сулеймана. Того самого презренного Саида, который еще недавно целился из пистолета в затылок Книжника и так горячо предлагал разделаться с гостем, перешагнувшим порог их дома. Ну что ж, небольшая потеря для Подлунного мира.

Книжник нагнулся и вытащил из-за пояса Саида тот самый пистолет «Зиг зауэр», ствол которого еще недавно ощущал своим затылком. И приосанился. Сжимая оружейную сталь, он наполнялся ее силой.

Тюрьма располагалась на самом краю территории обширного домовладения. Оставалось преодолеть пару десятков метров до забора — и дальше свобода. Полноценную караульную службу здесь не несли — это все-таки не крепость, а дом. Хотя по нынешним временам в этом была какая-то безалаберность. Похоже, Сулейман был слишком уверен в том, что в родных местах никто не осмелится потревожить его.

Пробирались беглецы чуть ли не на ощупь. Узкий серп луны почти не светил и уж точно не грел. Ночь была прохладная, Книжнику стало зябко, да еще его стал колотить позорный нервный озноб.

С каждым шагом Книжник ощущал — свобода все ближе. Под ногами сухая земля, местами пожухлая трава и небольшие валуны. Еще три метра. Еще пять.

Под каблуком сухо щелкнула деревяшка. А потом Книжник задел что-то носком своего ботинка. Нечто едва ощутимое и вместе с тем страшное. Тело моментом вскипело холодным потом, голова закружилась.

Ну, вот и все. Он прекрасно знал это ощущение, когда напарываешься на растяжку. Незаметная тонкая проволока, которая ведет к гранате — задев ее, выдергиваешь чеку, и осколки сметают все вокруг. У него так было однажды, когда их отряд пешком двигался по лесу, надеясь неожиданно навалиться на позиции противника. На его счастье, тогда граната не взорвалась, но чувство это, когда натыкаешься на натянутую проволоку и тем самым подводишь итог своей жизни, осталось навсегда.

«Старый безумный выродок Сулейман! Он заминировал свой дом», — с быстротой молнии пронеслось в голове Книжника.

Он просто физически ощутил, как сейчас сработает взрыватель, и стальные осколки вопьются в тело. И тогда все было бесполезно…

Послышался хлопок.

Осколков не было. И гранаты не было. Зато осветительная ракета взмыла в небо.

И тут же в доме все пришло в движение. Прочертила темноту неба еще одна ракета. В ее свете беглецы были как на ладони. Теперь можно не стесняться, не таиться, не красться, как кошки. И беглецы рванули что есть мочи к забору. Через несколько секунд достигли его. И Раджаб начал подсаживать, сжав ладони в замок, Книжника.

Тот ощущал, что руки его слушаются плохо. Но он все-таки зацепился за скользкий отштукатуренный край глиняного забора. Подтянулся. Тут пальцы соскользнули. Он упал, покатился по земле и услышал недовольное мычание. Как же непослушно и медлительно стареющее годами тело. Как же не хватает былой легкости. И как же хочется жить!

От ближайшего строения, раскинувшегося справа, отделилась темная долговязая фигура. Еще одна осветительная ракета взмыла вверх.

Вторая попытка увенчалась успехом — Книжник оседлал забор. И тут грянула длинная автоматная очередь. Пули пропели где-то совсем рядом. Стрелял тот самый долговязый. Стрелял плохо, нерационально расходуя патроны.

Книжник даже не посмотрел в сторону, откуда звучали выстрелы — не до этого.

— Быстрее! — Он протянул руку немому, чтобы тот вскарабкался на забор.

Немой спокойно и деловито снял автомат со спины, опустил предохранитель и навскидку выстрелил в долговязого. Человек, который только что стрелял в беглецов, рухнул на землю как подкошенный. Только после этого Раджаб вцепился в руку своего хозяина и полез наверх.

Прыгая с забора, Книжник, подвернул ногу. Резкая боль пронзила ее, и он испугался, что сломал лодыжку. Очень испугался. Немой будет его нести на себе — в этом нет сомнений. Но вот только тогда им точно не уйти.

Кряхтя, Книжник поднялся на ноги. И с облегчением осознал, что лодыжка цела. Прихрамывая, устремился вслед за своим верным товарищем.

В его голове как пули летели мысли — быстрые и отчаянные. То, что ушли — хорошо. Но в этих местах им не спрятаться. Сейчас Сулейман организует прочесывание. И рано или поздно их найдут в поселке, как бы искусно они ни прятались. Надо выбираться отсюда. Но как?

Между тем почти в кромешной тьме Раджаб продолжал уверенно двигаться вперед. Они шли по узким каменным улочкам, меж заборов. Справа журчал арык. Потянулись апельсиновые деревья.

Сзади звучала стрельба. Палили без какого-то смысла — подбодрить себя, ну, может, еще шум поднять, перебудить всю округу.

Куда деваться? Книжник был в растерянности — ночью казалось, что вокруг какие-то заколдованные дебри и сплошные ловушки. Но Раджаб определенно знал, куда идти. Конечно, пока его хозяин сидел в зиндане, он исследовал окрестности и предпринимал меры. Он молодец. Он большой молодец. Он послан Книжнику самим Аллахом. Значит, Аллах не окончательно оставил его и дает шанс на исправление ошибок.

Между приземистыми хозяйственными постройками чернело тело автомобиля. Старенький «Форд» с грузовым кузовом, полюбившийся крестьянам и моджахедам.

Немой махнул автоматом. И Книжник суетливо затолкался в кабину.

На заднем сиденье лежал мешок с их пожитками. Там были припасы, оружие, некоторые другие необходимые вещи.

Немой поколдовал несколько секунд с панелью, и мотор уютно заурчал.

Между тем поселок оживал. Зажигались окна. Стрельба слышалась уже и с других сторон. Заурчали моторы. Готовилась большая облава.

Раджаб осторожно двинул «Форд» вперед, и тот, покачиваясь, покатился через пустырь.

По идущей недалеко асфальтовой дороге пронеслась пара машин. Сулейман поднимал на охоту родню и соседей. Перекрывались выезды из поселка, дороги. Но беглецам дорога была не нужна. «Форд» продолжал ползти через пустырь, не видимый никому.

Вот так неторопливо, в кромешной тьме машина выползла за границу поселка и устремилась по проселочной дороге. Не важно куда. Лишь бы подальше отсюда.

Раджаб давил на газ. «Форд» бежал достаточно бодро. Теперь можно было включить фары. Они вырывали из тьмы куски каменистой дороги без всяких излишеств типа щебня и асфальта.

— Хорошая машина, — сказал Книжник. — Как ты уговорил хозяев дать покататься на ней?

Немой промычал что-то презрительно-нечленораздельное. Напрашивался вывод, что земные вещи хозяевам этой машины больше не понадобятся.

Книжник лишь пожал плечами в ответ. Ну что ж, если для того, чтобы он выжил, кто-то должен умереть, то это справедливо. Тем, кто не выжил, Аллах шанса не дал. Значит, их грехи были тяжелее. А дела, которые держали его на этой земле, были куда важнее.

У Батлера с его планами что-то не клеилось, и он с присущей американцам врожденной наглостью и напористостью взвалил поиск архива на Сотникова, тут же забыв свои слова о его никчемности в этом вопросе.

Перебежчик ожидал чего-то подобного. Естественно, он поупирался для приличия, изобразил обиду, попутно выторговал у резидента некоторые дивиденды и впрягся в работу, состоявшую в поиске во Всемирной паутине маркеров.

Двадцать первый век — это эпоха чудес. Если раньше для контактов с агентами в разведке использовались связные, а радисты по ночам отстукивали в Центр сообщения на рациях размером с комод, рискуя попасть в жестокие лапы контрразведки, то информационное общество изменило все. Вон, на значительной части территории Сирии до сих пор исправно работает Интернет, даже в районах, подконтрольных Халифату. А это идеальный инструмент для связи, если, конечно, правильно его использовать. Есть спутниковая связь, берущая где угодно. Имеется еще множество хитрых способов связаться со своим человеком, дать ему весточку и получить ответ от него. Плоды прогресса.

Теперь два раза в день Сотникова допускали к компьютеру. Выходить ему в Интернет самостоятельно не дозволялось. Но по его указанию строгий неразговорчивый американец, которого явно напрягало присутствие рядом с ним русского, вытаскивал нужные сайты, где могло появиться кодовое сообщение от агента.

Все попытки установить контакт не увенчались успехом, и настроение у Сотникова было скверное. Что-то не срасталось. Агент не выходил на связь ни по одному каналу и даже не намекнул, что жив.

Перебежчик не верил, что его агент пропал в той заварушке в Бекрае. Это не тот человек, чтобы вот так просто сгинуть. Но что-то с ним стряслось нехорошее.

Батлер, с которым Сотников теперь встречался каждый божий день в его начальственном кабинете, смотрел на русского с презрением. Во всяком случае, всячески пытался это продемонстрировать.

Однажды перебежчик переступил порог кабинета резидента и сразу отметил, что Батлер приосанился, выглядел более вальяжным и вообще походил на человека, дела которого резко пошли в гору.

— Ну что ж, я готов выслушать о ваших очередных неудачах, мистер Сотникофф, — проговорил он, цедя слова.

— Как у нас говорят — не выходит каменный цветок, — развел руками перебежчик.

— Это что значит?

— Русские сказки.

— Да. Ваш народ слишком любит сказки. И этими своими сказками вы изувечили весь современный мир.

— Неумышленно. Иначе не можем, — усмехнулся Сотников.

— Вы, русские, иррациональная болезненная заноза в рациональной, гладкой заднице нашего мира… Вернемся к нашим делам. Насколько я вижу, шансы на вашу помощь тают с каждым днем.

— Все будет. Вы слишком спешите, мистер Батлер.

— Потому что я должен успевать раньше. И не привык ставить на одну лошадь.

— Что вы имеете в виду?

Батлер секунду помолчал, потом не выдержал и похвастался:

— Я по своим источникам установил местоположение архива.

— И вы забрали его? — В груди у Сотникова стало как-то морозно — неужели этот психопат обскакал его? Это очень плохо.

— Пока нет, — произнес снисходительно Батлер. — Но это дело техники. Возьмем. Очень скоро.

— Ну да… И вы намекаете, что мои акции резко падают в цене, — скривился Сотников.

— Почему же? Вы вполне можете найти себя в шоу-бизнесе. Наши специалисты из Лэнгли официально изъявили свое желание поработать в этой сфере.

— Будет пресс-конференция?

— Обязательно. И интервью. Вы станете узнаваемой фигурой.

Сотников кивнул. Значит, не убьют — если, конечно, Батлер не врет. А врать он умеет лихо. Интересно, по поводу архива правду говорит? Что-то он пронюхал — это факт. Но что именно?

Между тем Батлер говорил чистую правду. Титаническими усилиями он сумел получить информацию. Пришлось, правда, прилично раскошелиться, но имевшиеся в его распоряжении фонды позволяли вынести и не такие расходы. Так или иначе, теперь он имел координаты секретного хранилища так не вовремя скончавшегося полевого командира.

И теперь, дежурно пнув русского и получив при этом определенное удовольствие, резидент начал готовиться к вылазке. Азартная дрожь пробегала по его телу, как у гончей, почуявшей запах зайца. Впереди спецоперация на чужой территории, и одно это осознание бодрило. А от мысли о том, что он близок к цели, вообще могло сорвать голову.

На эту операцию Батлер выберется обязательно сам. И уже через несколько часов будет держать в руках документы. Потом начнется сладостная работа с ними. Разделение бумаг на три группы. Компромат лично на него — в камин. Документы, которые можно использовать в своих целях, личных или служебных — не важно, отложит в сторону. И третья группа — это то, что придется отдать в Лэнгли, чтобы оправдать свою активность на этом направлении. Он не испытывал иллюзий насчет того, что способен удержать в тайне все свои телодвижения. Поэтому скормить руководству придется какой-нибудь хороший кусок. Но это не важно. Важно, что он окончательно устранит угрозу. И что ему не прострелят голову его же коллеги за многочисленные художества…

Он нажал на кнопку селектора и произнес:

— Андерсона ко мне! И быстрее, раздери вас долбаные черти в долбаном аду! Быстрее!

Русские после того, как американское военное командование в очередной раз обмануло их с перемирием, неофициально объявили, что летательные аппараты над определенными территориями будут сбиваться без предупреждения. Вашингтон на такую резкую конфронтацию пока не был готов. Все понимали, на какой тонкой ниточке балансирует мир во всем мире.

Бесполетная зона создавала серьезные трудности. Добраться до нужного места на вертолетах Батлер не мог. Поэтому пришлось выдвигаться к точке наземным транспортом, что создавало массу проблем.

Для операции он подобрал несколько самых верных и надежных людей — это были бойцы, проверенные еще в Афганистане и в Ираке. Массовку взял из полностью подконтрольного ему подразделения свободой сирийской оппозиции — отпетых головорезов, преданных лично Батлеру, поскольку он был той кормящей рукой и тем прикрытием, которые позволяли им творить все, что заблагорассудится, и не чувствовать стеснения в оружии и боеприпасах. После этого запросил через своих людей гарантии прохода у полевых командиров Халифата, официально контролирующих территорию, и получил их.

Все участники операции собрались в назначенное время в точке сбора перед границей с Сирией. Потом колонна двинулась в путь и без тени сомнения и раскаяния, не заморачиваясь таможенными и паспортными премудростями, пересекла рубеж независимого государства.

Сидя в трясущемся «Хаммере», Батлер не глазел по сторонам — все окружающее он видел не раз, по этому транзиту неоднократно пробирался на запретную территорию. Он был погружен в свои мысли. Легкая улыбка тронула его губы. Он вспомнил угрюмую морду перебежчика, когда тот узнал, что архив нашли без него. Эта хитрая русская сволочь хотела поторговаться, выставить свои условия. Теперь-то самоуверенности поубавилось. Боится, жалкий ублюдок, за свою шкуру. И правильно боится. Батлер еще окончательно не решил, что с ним делать. Уж очень русский много знает, особенно об архиве Большого Имама. И когда с ним будут работать в штаб-квартире Лэнгли, наверняка наговорит лишнего. Правда, теперь от него просто так не избавишься. О нем знает руководство и строит на него свои планы. Но пока перебежчик в руках резидента, с ним при желании можно сделать все, что угодно, — подготовить несчастный случай, взрыв фугаса, для убедительности отправив на тот свет вместе с ним пару своих сотрудников, которые тоже зажились на Земле. Батлер иногда практиковал подобные процедуры и всегда убивал двух зайцев — избавлялся от ненужных людей и в очередной раз наглядно доказывал руководству, что тут война, пули свистят, смерть за каждым углом, после чего в его дела начинали лезть меньше, а средств выделяли больше. Тут нужно все тщательно оценить. Так что решение он еще не принял.

Но как удачно он нашел тайник! Все-таки правильно в Писании сказано — ищущий да обрящет. Батлер искал очень тщательно, бросил все силы. И сумел найти одного из полевых командиров, еще недавно подчиненных Большому Имаму. После смерти своего лидера тот быстро сориентировался, что ничего хорошего с Кабаном его не ждет, и ушел вместе со своими людьми в свободный полет. Его шайка сначала хорошо пограбила населенные пункты, а потом, на свою беду, схлестнулась с бандой из состава Сирийской свободной армии, находящейся под протекторатом США, и была уничтожена. Это подразделение ССА плотно опекалось Батлером, поэтому его предводитель, вспомнив об указаниях своего куратора, притащил избитого и молящего о пощаде пленника к границе.

Батлеру даже не пришлось применять какие-то изощренные методики допроса, пытки. Пленный спешил сам все сообщить и быть полезным. Он и выдал, что знает, где хранилище Большого Имама. Даже хотел наведаться туда, чтобы пополнить запасы оружия. При этом клялся, что о хранилище ему стало известно совершенно случайно, потому что хозяин оберегал этот секрет, и осведомленных было немного.

Колонна бодро двигалась вперед. Батлер мысленно подгонял ее. Он с нетерпением ждал того момента, когда достигнет цели и упадет с плеч тот груз, что тянул его к земле. Тогда можно будет расправить крылья и действовать без оглядки. У него большие планы. Такие, о которых не обязательно знать в штаб-квартире в Лэнгли. Он давно продумал, как придать новое дыхание выдыхающейся войне. Потому что жил этой войной. Любил ее. И мечтал, чтобы она жила и дальше.

Сладостное какое-то томление от этих мыслей прокатилось по телу, и голова слегка загудела. Его душа вдруг будто охватила всю эту землю. Он как бы смотрел на нее свысока, и она представлялась ему птицей, отчаянно бьющей крыльями, которой он сжимал горло. И много готов был дать за то, чтобы сжать его сильнее.

С головой у Батлера давно не все в порядке. Напрасно говорят, что психи не осознают, что больны. Резидент понимал все. Но он брал на себя смелость полагать, что его состояние, может быть, куда более нормальное, чем у бесчисленных серых обывателей. Да, он видел мир немножко с другой стороны — наблюдал силы, которые рвут его на части. И наслаждался этим. Это, по его мнению, гораздо более нормально, чем по восемь часов сидеть в офисе, а потом ехать на ужин с опостылевшей женой в китайский ресторан, чтобы на следующий день опять в офис. Нет, он не больной. Он избранный. И пока жив, вокруг него будут лететь пух и перья, поскольку именно насилием и хаосом человек может заявить о себе перед Господом и изменить природу вещей хотя бы немного.

Наверное, штатные психологи ЦРУ, узнав, о чем думает один из лучших и результативных сотрудников ведомства, пришли бы в ужас и заперли его в комнате без окон и с мягкими стенами. Вот только не дано им влезть в чужие головы. Эти чудаки слишком много возомнили о себе, тогда как на самом деле не знают ничего.

Резидент еще шире улыбнулся, и водитель «Хаммера» опасливо покосился на босса. Улыбающийся резидент, притом своим мыслям — это не к добру.

Запиликал вызов системы спутниковой связи. Батлер набрал код и ответил. С базы сообщали, что по радиолокации, полученной с самолета дальнего радиолокационного обнаружения и наведения АВАКС, барражирующего вдоль границ с Сирией, рядом с их колонной в вышине нарезает круги русский самолет — похоже, разведчик.

— И какого такого дьявола ему надо? — рявкнул Батлер в микрофон.

— Да они постоянно летают где хотят, — посетовал штабист, сидящий за много километров отсюда, в центре связи, и аккумулирующий информацию о происходящем в регионе с множества каналов.

— Я вас понял. Будем осторожны, — Батлер дал отбой связи.

Русский самолет-разведчик. Уж не по их ли души? Да ладно. Не может такого быть.

Но беспокойство не отпускало резидента. Он хотел приказать водителю прибавить скорость. Но не стал. Колонна шла так, как положено по инструкции — скоростной режим, дистанции. Без инструкции подчиненные дичают. А нарушение инструкций вносит диссонанс в их слабые мозги. Так что он не счел нужным отдавать такой приказ.

Нервы просто разболтались. Надо успокоиться! Батлер вынул фляжку из нагрудного кармана камуфляжа. И глотнул марочного виски. Маленький глоток — не больше. Ровно столько, чтобы взбодриться и не опьянеть.

Через сорок минут они были на месте. «Хаммер» остановился. Батлер выпрыгнул из салона, ударив тяжелыми десантными башмаками о каменистую землю. В лицо бил сильный ветер, поднимая мелкую вездесущую пыль. Внутри нарастало беспокойство. Вдруг ему показалось, что еще недавно здесь кто-то был.

Он осмотрелся. Видимых следов недавнего пребывания людей не нашел. Рядом с торчащими вверх скалами — Перстами Шайтана — проходили две углубленные колеи, намекающие на интенсивность движения, но это ничего не значило. И все равно что-то здесь ему не нравилось.

Батлер прошел к месту, где, по информации, должно было быть хранилище. Нашли они его сразу. Оно было присыпано песком.

Батлер небрежно кивнул моджахедам.

— Работайте.

Сам же отошел, прислонившись к горячему капоту «Хаммера». Не выдержал и приложился еще раз к фляжке. Беспокойство не отпускало, а все больше нарастало. Не выходил из головы проклятый русский самолет.

Моджахеды работали лениво, но все же вскоре разгребли песок.

— Вход есть, — сообщил Батлеру Андерсон, следивший за земляными работами.

— Отлично. Теперь дайте поработать саперам.

Источник информации заверял, что в бункере есть пара закладок, и сказал примерно, где они. Саперы справятся — ребята в ЧВК не зря получают хорошие деньги.

Батлер распахнул дверцу «Хаммера», взял трубку спутникового коммуникатора, чтобы уточнить в штабе по поводу того злосчастного самолета-разведчика. Ничего нового не узнал, кроме того, что самолет никуда не делся. Потом увидел, как моджахеды, не опасаясь возможного взрыва, оживленно галдя, столпились около входа в бункер. Было видно, что их распирает дикарское любопытство — что это за сокровищница Али-Бабы, и не стоит ли рискнуть прибить американцев и самим завладеть добычей.

Батлер вылез из салона и крикнул:

— Андерсон, отгоните туземцев от прохода. И подойдите сюда.

Заместитель резидента вразумил диковатых союзников, которые нехотя разбрелись в стороны, позволив саперам спокойно доработать, и подошел к «Хаммеру».

— Слушаю, босс.

Тут резидента подхватила волна, ударила о тупой бронированный бампер «Хаммера», чудом не переломав кости, и грохнула оземь.

Батлер отключился на несколько мгновений. Сознание вернулось рывком, но все было как в тумане — он ничего не чувствовал и не слышал. Запела в груди тоскливая жалобная струна, и пронеслось в голове — ну вот и все.

Потом он ощутил свое тело. Почувствовал боль от камней, о которые ударился при падении. Затем вернулись звуки.

Резидент приподнялся, посмотрел в сторону бункера, который сейчас был прикрыт клубящейся пылью и дымом.

Рвануло знатно. Наверняка от двух саперов, работавших в бункере, не осталось ничего. Скорее всего, и группа сопровождения сильно поредела.

Батлер присел, прополз метр и прислонился спиной к колесу «Хаммера». Как сквозь туман он видел бежавших к нему людей. Ему помогли подняться, поддерживая за руки.

Он оттолкнул благодетелей. Встряхнул головой. К нему быстро вернулась способность соображать. И главная мысль была — тайника больше нет. Он просто взорвался — по беспечности саперов или так распорядилась судьба — не важно. Наследства Большого Имама не существует.

Пара минут резиденту понадобилась, чтобы окончательно прийти в себя. У него была контузия, хорошо, что не сильная, хотя приложило его знатно. А вот Андерсон пострадал гораздо меньше, очухался быстрее и уже успел раздать приказы. У него уже вторая контузия за последнее время, и обе от взрыва подготовленных вражескими подрывниками сюрпризов. Но ничего, держится бодро.

Вообще они на редкость легко отделались. Взрывные волны напоминали порой Батлеру огромных хищных кошек с непредсказуемым поведением — такая могла и подержать в мягких лапах, но была способна и раздавить в зависимости от настроения. В этом была мистика войны, которая жила по тем непостижимым человеку законам, карая и милуя по своему усмотрению. На этот раз им повезло.

Резидент потребовал у своего заместителя отчет, не замечая, что не говорит, а кричит. И ответные слова пробивались в его уши как через вату.

— Пятеро — безвозвратные потери, из них двое наши, — четко доложил Андерсон. — Еще несколько человек ранены. Все было бы гораздо хуже, если бы вы не отдали приказ расступиться.

— Надо было сидеть в укрытии за километр отсюда, — произнес Батлер, вспомнив русскую поговорку из тех, которыми его щедро пичкал перебежчик, — крепки задним умом.

— Нам надо уходить, — сказал Андерсон.

— Нет! — крикнул Батлер. — Будем разбирать завал!

И как аккомпанемент его словам прозвучал грохот рвущихся боеприпасов. Из зева бункера повалил густой дым, там что-то потрескивало и время от времени взрывалось.

— Мы не уйдем, пока не осмотрим все до последнего уцелевшего гвоздя! — воскликнул Батлер.

— Есть, сэр, — произнес Андерсон, стоя навытяжку и покачиваясь — его мутило и голова кружилась, но приказ есть приказ.

Быстро стемнело. Зажглись переносные светильники и автомобильные фары, осветившие место работы. Когда бункер перестал дымиться, плеваться огнем и грохотать, американцы погнали моджахедов на разбор его содержимого.

Вскоре резиденту стало понятно, как сильно ему повезло. Бо́льшая часть смертоносной начинки склада — ПТУРы, РПГ — не сдетонировала. Рассыпались, обнажив смертоносную начинку, но не взорвались. Если бы рвануло все, то он не отделался бы легкой контузией и ушибами.

Когда через пару часов содержимое бункера было тщательно осмотрено, Батлер сделал еще один важный вывод. Никакого архива здесь не было и в помине. Будь там бумаги или компьютерные носители информации, то при любом взрыве и пожаре от них осталось бы хоть что-то — обугленные, оплавленные куски, зола. Но не было ничего.

Он теперь был уверен, что наткнулся всего лишь на один из оружейных складов Большого Имама. У того имелось в запасе несколько таких тайников, куда складывались полученные от союзников оружие и боеприпасы.

— Черт, а ведь русский прав, — прошептал Батлер.

Вся эта затея ни к чему не привела. Значит, придется плотно сотрудничать с Сотниковым. Может, даже вновь переправить его на территорию Сирии.

Батлер грязно выругался, представив глумливую физиономию русского и его снисходительную улыбку, когда он узнает о неудаче американцев…

Вечером в наш жилой модуль на базе Хмеймим завалились четверо гостей. В свободное время мы общались в основном с авиационными техниками. Это, как правило, мужики зрелые, ушлые и малозвездные — для технаря в сорок лет быть старлеем в порядке вещей. Они были ребятами компанейскими и начисто лишенными снобизма летунов, считавших себя пупом земли в целом и сирийской кампании в частности, что в какой-то мере соответствовало действительности — ведь именно они бомбили моджахедов. Технари не сильно интересовались, кто мы и откуда — ну, какая-то штабная группа, много их тут, главное, что люди хорошие.

У авиаторов всегда в наличии бесконечные запасы спирта — из оружейной системы вылить пару десятков литров чистейшей волшебной жидкости ничего не стоит. Они как-то принесли его нам и страшно удивились нашему обществу трезвости. В моей группе по взаимной договоренности на все время командировок сухой закон. Спиртным мы не расслабляемся, хотя это и признанное средство от страшного напряжения войны. Не глушат же водку олимпийцы на соревнованиях. А наши рекорды порой куда важнее олимпийских.

Так что наши безалкогольные посиделки больше напоминают культмассовые мероприятия, КВН и колхозную самодеятельность. Авиаторы обожают Князя с его гитарой, профессиональным баритоном и бесконечным военным репертуаром. А ему тоже не чужды радости от похвал поклонников его творчества. И сейчас он с чувством пел нашу спецназовскую песню, умело перебирая своими мощными пальцами нежные гитарные струны:

Начинка несущегося над подмосковными полями вертолета «Ми‑8» с опознавательными знаками «ВКС России» не имела ничего общего с внутренним убранством обычных винтокрылых извозчиков, доставляющих десантников, боеприпасы, забирающих больных и грузы. Салон представительского класса походил на солидный кабинет — с мягкими креслами, столиками, хитрыми системами связи. Звуконепроницаемая перегородка отделяла пассажиров от экипажа. Эта машина была сделана для того, чтобы возить крупных шишек туда, куда они не могут быстро и с ветерком добраться на автомобилях с мигалками.

В вертолете было только два пассажира — начальник ГРУ и его заместитель.

— Растет, конечно, уровень спецназа, — сказал генерал-лейтенант Шабанов. — Новый комбриг спуску не дает.

— Не слишком сурово взялся? — спросил начальник ГРУ.

— Да ладно. Гаечки еще можно прикрутить, — отмахнулся Шабанов. — Чтобы и следа не осталось от былой вольницы.

— Перегибать не стоит, — не согласился Топилин. — Вон, уже два ЧП в бригаде за последние полгода.

— И все во время боевой подготовки. А она, как и война, без жертв не обходится.

— Вот разбегутся контрактники, пойдут бизнес-центры охранять.

— Слабым туда и дорога. Освободим место для сильных. Для тех, кто готов работать не на пределе сил, а за пределами.

— Эка ты разошелся, Родион Матвеевич, — примирительно произнес генерал-полковник Топилин.

— Время такое. Россия возвращается на мировую арену. И именно этим парням воевать. А чтобы они выжили, их надо гнуть в бараний рог. Как нас гнули в свое время. Теперь нет места для сантиментов.

Руководители главка возвращались с учений шестнадцатой отдельной бригады спецназначения, дислоцирующейся в Тамбове. Как всегда — были заброска, выполнение боевых задач, отработка штатных упражнений, парашютно-десантная подготовка, показательные выступления — куда ж без них. Сразу бросалось в глаза, что показухи типа разбивания бутылок о голову и балета с рукопашным боем стало куда меньше. Зато было видно, что упор в подготовке теперь делался именно на боевой работе, ее эффективности, на реализации опыта, который потом и кровью добыт спецназом во все последние войны. Оно и неудивительно — новый командир бригады прошел все войны, начиная от чеченской, был фанатиком боевой работы. Но при этом совершенно не признавал ни за кем права даже на малейшую слабость, выжимал из людей последнюю каплю пота. И это вызывало некоторые опасения Топилина, поскольку ему уже приходилось направлять комиссии для разбора ряда эксцессов в бригаде.

Нужно отметить, что вообще уровень спецназовских подразделений за последние годы резко вырос, поступала новая техника, велась активная учеба, а также боевые действия. Боевые группы давно уже укомплектовывались не солдатами-срочниками, а контрактниками, прапорщиками и офицерами. Спуску никому не давали. Грозой пахло в воздухе, не до расслабления.

А ведь не так давно все выглядело совсем иначе. Шабанов и Топилин могли припомнить многое. Как в девяностые годы месяцами не платили военным денежное довольствие, и оплеванные средствами массовой информации и демократической общественностью офицеры в свободное время охраняли автостоянки. Как фактически брошенные государством спецназовцы организовывали шайки по разруливанию проблем бизнеса и выбиванию долгов. А некоторые занимались тем, чему их учили, — стреляли, только не в чужих солдат, а в своих граждан, становясь элитными киллерами. Хранила память и то, как полуголодных солдатиков‑срочников, по виду совершенно не соответствующих гордому званию «разведчик», толком не обученных, отстрелявших несколько магазинов, бросали в горнило чеченской войны. И как мальчишки-снайперы, которых научили только нажимать на спусковой крючок, но не объяснили, как и куда целиться, учились уже на войне, ценой своей крови, в смертельном противоборстве с матерыми наемниками. И, что удивительно, побеждали! Как государство просто плюнуло на свою армию, объявив ее чем-то вроде прожорливого родственника, въехавшего на твою жилплощадь и прописавшегося там — от него вроде и не избавишься, но и кормить уже надоело. Помнился и реорганизационный зуд, когда бригады спецназначения переподчинили сухопутным войскам, тем самым фактически превратив их в элитную пехоту. Но сейчас все складывается по-иному. И войска спецназа ГРУ становятся вновь тем, кем и должны быть — стилетом, способным пробить любой доспех. Идеальным оружием для локальных войн, которые пылают сейчас по всему миру. Спецназ не заменит пехоту, танки и авиацию в массовом военном противостоянии. Но именно диверсионно-разведывательная группа уничтожит командный пункт противника. Именно ДРГ перемелет в засадах рассекающие горы и пустыни моторизованные бандформирования. Именно ДРГ ликвидирует главарей террористических формирований, после чего эти шайки-переростки распадутся на фрагменты, которые опять-таки встретит спецназ. Поиск, диверсии, наведение авиации на цель — это тонкие инструменты, ими надо уметь пользоваться, этому надо учиться. И нетерпение Шабанова можно понять — он хотел заточить стилет как можно быстрее и острее, потому что перед страной стояли новые судьбоносные вызовы.

— По операции «Перекресток». — Начальник ГРУ перевел разговор на животрепещущую тему. — Насколько велик шанс, что перебежчика вывезли из Сирии?

— Не знаю, — подал плечами Шабанов. — Вся логика событий за это. Первое, что должны были сделать эти шавки из ЦРУ, — переместить его в безопасное место. А потом уже решать, как его использовать.

— То есть он может сейчас быть в Вашингтоне.

— Вряд ли. Батлеру он нужен под рукой. И он не выпустит его из своих цепких когтей… Я вижу два варианта. Сотников до сих пор на территории Сирии, в лагере ССА, рядом с иорданской границей. Была информация, что он может быть там. И этот вариант надо отработать.

— Смысл его держать там?

— Батлер готовит акцию, и ему нужен перебежчик рядом с будущим местом проведения мероприятий.

— А второй вариант?

— Перебежчик на территории одного из сопредельных с Сирией государств.

— Помнишь, мы обсуждали, что янки его высушат до конца и устроят пропагандистский концерт. Что будет пиар.

— Ну да, — кивнул Шабанов и хмыкнул. — Пиар — это вообще их божество.

— Младший божок у золотого тельца, — кивнул Топилин. — А для раскрутки предателя будет привлечен кто-то из цэрэушной команды. Из тех, кто собаку съел на этом деле.

— Скорее всего, Генри Тейлор.

— Вот и ниточка. Нам остается узнать, куда он навострит лыжи. Там будем искать и Сотникова.

— Это реально? — с сомнением произнес Шабанов.

— У СВР есть подступы к его окружению.

— Засветим нашу операцию перед коллегами из внешней разведки?

— Ничего не поделаешь, — сказал Топилин. — Нам нужны их ресурсы.

— Согласен…

Раджаб вел машину извилистыми дорогами, поднимавшимися в горы и спускавшимися в узкие долины. Горные склоны и холмы густо поросли зеленью. Местами журчали быстрые прозрачные речки. Изредка попадались жилища и фермы, и ни одного городишки или поселка.

Судя по тому, как немой уверенно находил путь, бывал он здесь не раз. Книжник эти места не знал и даже не представлял, что такие пустынные и вместе с тем благодатные пространства имеются в этой стране.

Старенький, но надежный «Форд», подпрыгивая на ухабах, петлял по каким-то совсем заброшенным дорогам, иногда просто по бездорожью. Но главная цель была достигнута. Беглецы миновали стороной все более-менее крупные населенные пункты, прошли мимо оживленных трасс, по которым передвигались боевики.

Раджаб позаботился о том, чтобы бак был полон, да еще в багажнике имелись две полные канистры, так что с горючим проблем не было. Также он предусмотрительно запасся водой в литровых пластмассовых бутылках и простой сытной едой — сушеными фруктами, лепешками, печеньем, шоколадом, — для употребления которой не требуется приготовление и огонь.

Беглецы отдохнули на берегу пустынного озера, окаймленного серыми острыми скалами. В этом месте было как-то неуютно и жутковато, так что Книжник был рад, когда они продолжили путь.

Еще ночью, как только они скрылись от преследователей на безопасное расстояние, немой, остановив машину, нащупал между сиденьями галогеновый фонарик и сложенную вчетверо бумажку, протянул Книжнику. Текст он написал заранее, в нем изложил, куда предлагает держать свой путь. Раджаб утверждал, что они вполне могут добраться на машине до его родственников. У тех можно на время укрыться и получить необходимую помощь.

Скрепя сердце Книжник согласился. Только спросил, горестно вздохнув:

— Эти-то хоть нас не продадут?

Немой уставился на него с изумлением. Сама такая мысль показалась ему совершенно абсурдной.

— Мы не задержимся у них надолго, — произнес Книжник, выключая фонарь. — Нам нужно в Гиджель.

Немой кивнул. Нужно так нужно.

И вот уже который час они колесят по этим заповедным краям…

Почти через десять часов после начала путешествия они встретили на горной дороге пастуха, пасущего внушительное козье стадо. Выглядел он колоритно — в сапогах, заправленной в шаровары рубахе, поверх которой была вышитая узором безрукавка, за спиной висело двуствольное ружье.

Раджаб остановил машину, выскочил из нее и обнял пастуха. Тот что-то заговорил, размахивая руками. И вот «Форд» снова устремился в путь.

Еще через двадцать минут машина остановилась на ферме, состоящей из трех крепких жилых домов, нескольких хозяйственных строений, большого загона для скота и даже машинно-тракторного парка.

Если Книжник понимал что-то в людях, то немого встретили тут с искренней радостью. И на его лице развеялась на миг привычная угрюмость.

Книжника приняли со всем почтением, но тут уже особой радости не было. Он чужак. А чужаков здесь не любили. И счастье чужака, что он пришел с родственником хозяев.

На этой отдаленной ферме не было ни Интернета, ни спутниковой связи, ни радио. Ничего, что позволило бы дать о себе весточку.

Народу было полно. Постоянно мельтешили суровые мужчины, строгие женщины, любопытные дети.

Родственники немого были из диковатых горцев, скорых на поступки и расправу. Такие племенные общины ни в грош не ставили ни законную власть Сирии, ни Халифат. Их предки жили набегами и бандитизмом. Потомки осели на земле, занимаясь сельским хозяйством, но всегда с радостью готовы были расчехлить оружие. Имелась у них своя гордость, свои непоколебимые, не подверженные влиянию времени правила. И Книжнику стало понятно удивление Раджаба при намеке на то, что горцы могут их предать. Такие не предают. Они не разложены цивилизацией, где доблестью считается интриганство, подкуп и подлость. Понятия чести для них болезненны — это ведь вопрос выживания рода в агрессивной окружающей среде.

Книжнику отвели просторную комнату, скудно обставленную грубой деревянной мебелью. Там не было украшений и ковров, зато лежало полно разноцветных синтепоновых подушек. Из окна открывался благостный вид на склон горы, где пасся скот.

К гостю относились предупредительно, кормили простой пищей с избытком мяса и недостатком хлеба и лепешек. Ему прислуживали женщины с непокрытыми лицами — похоже, к строгим требованиям ислама здесь относились вовсе не строго.

Наверное, трудно найти лучшее место для того, чтобы залечить душевные раны и набраться сил перед новыми испытаниями и свершениями. Но вот только на это у Книжника не было времени. Его тянули в кипящий рядом большой мир недоделанные дела. Ему нужно было выбираться из этой передряги. Поэтому он постоянно задавал вопрос — когда им помогут добраться до Гиджеля. В ответ немой только разводил руками — мол, как только представится такая возможность. Как Книжник понял из объяснений, пока путь к точке его назначения закрыт — на маршруте орудуют банды и идут активные боевые действия. Но их попытаются туда отправить при случае.

Время тянулось медленно, размеренно, без каких-либо событий. Книжник маялся от безделья, его деятельная натура требовала движения или хоть каких-то занятий. Школу в окрестностях с началом войны прикрыли, детей было учить некому, вместе с тем в этом доме грамотность считалась не за грех, а за достоинство. И бывший мулла принялся за обучение детей, с которыми быстро нашел общий язык.

Однажды на ферму начали съезжаться машины с угрюмыми вооруженными людьми. Поднялись галдеж и суета. Встревоженный Книжник попытался узнать, что происходит. Оказалось, что шел сбор боеспособных членов общины со всей округи и даже отдаленных районов. Они планировали вырезать какую-то банду, которая хозяйничала на дороге и не давала спокойно жить местному населению.

Книжник без особого энтузиазма пытался напроситься в компанию, мол, он тоже воин и хочет отплатить за гостеприимство. Но Раджаб на пальцах объяснил, что это не его, а их семейные счеты.

Кавалькада машин умчалась. На ферме остались только женщины, дети и старики. Потянулись тревожные часы ожидания. Книжнику было не по себе от мысли о том, что никто не вернется и он останется здесь единственным сильным взрослым мужчиной…

На рассвете поднимавшееся солнце натужно краснело в небе, будто наливаясь кровью. И под его лучами, ревя моторами, колонна возвращалась.

Машины остановились на просторном, как полковой плац, дворе. Хозяин дома, с окровавленной перевязанной головой, тяжело вылез из джипа. Из кузова грузовичка вытащили прикрытое брезентом тело. Все это происходило почти в безмолвии — лишь звучали команды и короткие реплики. Здесь не любили сотрясать воздух пустыми словами.

Тело положили на землю. У Книжника екнуло сердце. Он подошел ближе. Он до дрожи боялся, что это верный Раджаб.

Один из воинов открыл брезент. И Книжник, коря себя за это чувство, с облегчением, почти с радостью увидел, что это не немой, а тот самый пастух, который встретил их на дороге. Устыдившись своих эмоций, Книжник прошептал под нос слова молитвы, призывая Аллаха принять эту душу в свои чертоги.

Из тентованного кузова второго грузовика тяжело вылез Раджаб. Он прихрамывал, на ноге была повязка из цветастой тряпки, наложенная прямо поверх брюк. Книжник бросился к нему и радостно похлопал по плечам. Его соратник жив. И в самом этом факте уже было счастье.

Вернулось назад меньше людей, чем уезжало. Точнее, трое вернулись бездыханными телами. Книжника удивило, насколько сдержанно восприняли все гибель своих сородичей. Не было обычных для Востока женского плача и причитаний — наоборот, женщины держались строго, только тени легли на их лица.

Книжник ощутил себя полезным, поскольку был немножко сведущ в медицине и с готовностью оказывал помощь раненым. Кому-то пуля пробила предплечье — слава Аллаху, не задев кость. Кому-то поцарапало голову. Немому осколок оставил рану на ноге, но после обработки и перевязки он почти не хромал.

Пока готовились скорбные обряды, Раджаб, уединившись с Книжником, написал ему на листе: «Завтра».

Книжника осенило:

— Мы ждали, пока вы сведете счеты с этими бандитами?

Немой кивнул.

Вскоре выяснилось, что шалившая в окрестностях банда понесла большие потери. Был убит ее главарь, так что долг крови горцы стребовали сполна. Выжившие бандиты на уцелевших машинах навсегда покинули эти края, чтобы найти другие, более пригодные «охотничьи угодья».

— Они будут сейчас грызть всех, кто попадется им на пути, — сказал хозяин дома, которому Книжник вечером перевязывал голову. — Они бешеные псы…

Как немой и обещал, утром к ферме подъехал мятый, невзрачный грузовик, в котором обычно перевозят скот. И в его кузове нашлось место для двоих беглецов.

Ну что ж, тут не до гордости и спеси. На представительский лимузин Книжник не рассчитывал. Главное, чтобы машина была надежна и довезла до места. Ради этого он был готов не только трястись в кузове скотовозки, но и мычать. А надежность ему гарантировали.

Когда машина тронулась с места, Книжник будто стряхнул с себя навеянное этими местами оцепенение. В груди разгорался огонь. Его ждали новые горизонты. И в этот момент он был уверен, что пройдет свой тернистый путь успешно.

Мы несколько дней провели на подступах к лагерю Сирийской свободной армии, который якобы осчастливили своим присутствием военспецы США. Там предположительно мог скрываться и беглый подполковник российской разведки Арсений Сотников. Мне это было сильно сомнительно, поскольку в этом не было никакого смысла. Что ему делать в Сирии? По моему мнению, он давным-давно в штаб-квартире ЦРУ в Вашингтоне и поет там соловьем. Зачем его держать в зоне боевых действий?

Но у начальства были другие резоны. Начальство считало, что он где-то здесь. Вероятно, были основания для этой версии.

Господи, чего нам это стоило — ни в сказке сказать, ни пером описать. Подконтрольный «умеренной оппозиции» приличный кусок сирийской земли на границе с Иорданией был просто нашпигован боевиками.

К цели мы вышли с огромным трудом. Нас сопровождал местный житель из сопротивления, благодаря чему мы вообще сумели дойти и обустроить вполне приличный наблюдательный пункт на склоне горы.

Мы привычно зарылись в эту землю, вросли в почву и камни. Замаскировались, стали ее частью, как скорпионы — неуловимые и полные яда. Мы уже давно неотъемлемый фрагмент этой бесконечной войны, этой земли, этой странной реальности, которая, кажется, не отпустит нас никогда.

Мощная оптика позволяла нам достаточно эффективно вести визуальное наблюдение. Лагерь представлял собой обширную территорию на небольшом плоскогорье, заставленную машинами, автобусами, палатками. Весь этот хаос имел определенную систему. Постепенно мы начали различать в этом мельтешении часовых, наблюдателей, очертили расположение отдельных подразделений и групп.

Вскоре мы убедились, что американские советники действительно здесь. Есть у них нечто характерное в экипировке, движениях, поведении и организации пространства вокруг себя. На этом наши успехи закончились. Дальше контроль эфира и наблюдение за лагерем не дали ничего. Да, там полно бандитов, американских советников и каких-то мутных субъектов типа врачей без границ, которые в каждой террористической бочке затычка. Но есть ли там наш объект? Где он? Тут мы не продвинулись ни на сантиметр. И я видел единственный способ получения информации, старый как мир, — взять «языка». А это задачка не из тривиальных.

Генри Тейлору три месяца назад исполнилось пятьдесят лет. За свою неспокойную жизнь повидал и испытал он немало. Считал себя если и не слишком крутым, то достаточно жестким и волевым человеком. Но с Эльзой он превращался в тряпку.

Они познакомились два года назад. Он — известный журналист ведущего информационного агентства. Она — репортер какого-то заштатного отдела заштатного журнала. Они встретились на пресс-конференции никому не нужного политика, посвященной какой-то занудной теме. Тейлора на это мероприятие привели некоторые важные обстоятельства, продиктованные его теневой жизнью — штатного сотрудника одного из подразделений ЦРУ. Эльзу туда послали по принципу — начинающий специалист, вот и затыкай своим телом дыры, выслушивай старых маразматиков, точно знающих, как осчастливить Америку.

В зале они сидели рядом, скучающе слушая политика, который разливался соловьем о новой социальной программе. Случайно Тейлор коснулся руки Эльзы, и как электрический удар пронзил его. Будто что-то сдвинулось в его сознании. Он никогда не славился любовными похождениями, не занимался обольщением красавиц — в жизни много других насущных дел. Но тогда, будто прыгая в холодную воду, произнес тоном заправского Казановы:

— Знаете, какое единственное светлое пятно в этом тоскливом заплесневелом подвале?

— Какое? — с интересом спросила женщина.

— Вы. Удивительный сплав очарования, шарма и красоты.

Так и выдал. Получилось как-то натянуто, нелепо, и это перечисление — он будто отмечал завидные характеристики нового кухонного комбайна. И готов был провалиться сквозь землю, как школьник, признавшийся в любви строгой учительнице. Но Эльза улыбнулась и сказала:

— Я уже давно подумываю сбежать из этой темницы.

— Я тоже за побег. И за чашку кофе в вашей компании. Конечно, если вы не возражаете. Меня зовут Генри.

— Знаю, мистер Тейлор. Я иногда смотрю телевизор.

— Бежим?

— Бежим.

Вот так они и бегут до сего времени. У него есть работа, офис, важные задачи. А также холодная деловитая жена, которая сейчас делает карьеру в парижском офисе газеты «Вашингтон пост». Дочь-студентка, изучающая социологию в престижном Йельском университете. У Эльзы тоже своя жизнь. Но у них двоих есть общий побег — от всех друг к другу.

Иногда Тейлор горестно размышлял, насколько несправедлива судьба. Почему она раскидывает по времени и пространству людей, которые предназначены друг для друга? Не будь между ними разницы почти в двадцать пять лет, встреться они вовремя, и были бы вместе навсегда. Но сейчас это невозможно.

В последнее время Тейлор стал замечать за собой, что мысленно торопит время в офисе, на деловых и дружеских встречах. Вся эта суета кажется ему блеклой и тусклой. Яркие страницы в его жизни только те, которые собой заполняет Эльза. Рациональная часть его существа, коей он так гордился, твердила настойчиво, что он ведет себя как полный идиот. Нерациональная часть демонстрировала, что иногда идиотом быть лучше.

От раздвоенности в личной жизни он ощущал вечную неуспокоенность, которая начинала сказываться на делах. Порой он терял хватку, иногда что-то упускал из виду. Коллеги уже косились на него — мол, а не утрачивает ли этот признанный специалист свою форму и не стоит ли начать отвоевывать у него его позиции, а может, и занять его место. Конкурентное общество не терпит слабости и пустых мечтаний. Замечая это, Тейлор будто получал новый импульс и вгрызался в работу зубами, показывая, что он все еще тот самый Генри Тейлор, известный в широких кругах как журналист ведущего агентства новостей, а в узких — как признанный мастер информационного террора, который бывает порой посерьезнее террора вооруженного.

Этот день выдался у Тейлора суетным. Он был на приеме у руководителя службы, и они больше часа обсуждали новый проект, нюансы и последствия. После чего он получил начальственное благословение, а затем в него вцепились парни из подразделения обеспечения, которые долго накачивали совершенно ненужной информацией по порядку его действий и о ситуации в регионе, где ему предстоит работать. Все это он и так знал, но правила есть правила.

Потом навалились еще множество дел по работе в агентстве. Все это слилось в какую-то серую череду, в конце которой мерцала яркая звезда — сегодняшняя встреча с Эльзой.

Она приезжала к нему в его просторный дом в пригороде Вашингтона обычно уже вечером. Они таились от посторонних взоров. Им обоим было что терять. Их связь была тайная и от того еще более сладостная.

Он добрался до дома. Поставил машину в гараж. Зажег свет в гостиной. Вытащил из бара бутылку марочного французского красного вина, а из холодильника — готовые закуски. Сервировал стол — тщательно, со вкусом. Ему нравилось совершать эти незатейливые действия. Они все были в предвкушении ее визита, задавали ему романтический настрой. Казалось, позвони она сейчас и скажи, что не придет, так он погибнет, завянет, как сорванная травинка.

Она пришла. Точно, как и обещала, минута в минуту — в десять вечера.

— Пошли. — Прямо на пороге она взяла его за руку.

Были тут же забыты бутылка вина и накрытый стол. Тейлор утонул в страстном безумии, растопившем его, как растапливает пламя воск свечи…

А после он лежал в постели, отдышавшись и пялясь в потолок, на котором играли отблески от разноцветной лампы. Отстранившись, он взял Эльзу за обнаженные плечи, внимательно посмотрел на нее.

В ней были и еврейские, и немецкие, и еще неизвестно какие корни. Не сказать, чтобы она была красива или обладала сногсшибательной фигурой — хотя лицо смазливое, а фигурка тонкая и изящная. Но таких много. Однако в ней было нечто иное. Может быть, она просто была колдуньей. И околдовала его.

— Что, не нравлюсь? — улыбнулась она, ловя его взгляд.

— Я тебя люблю!

Она никогда не отвечала ему тем же — слово «люблю» почему-то не существовало в ее лексиконе, и поделать он с этим ничего не мог. Она вообще всячески демонстрировала, что не претендует на него, в том числе и на место в его душе, и это задевало Тейлора. Она признавала за ним права на все его параллельные жизни. Она просто иногда хотела быть рядом. Он же хотел быть рядом с ней всегда.

Правда, в первое время он подумывал о том, что надо прекращать эти отношения, пока все не зашло слишком далеко. Ведь у него семья, обязательства, репутация. Но он оттягивал серьезный разговор. На день. Потом на неделю. А потом понял, что это выше его сил.

Она провела ногтем по его груди и блаженно зажмурилась. Потом произнесла:

— Мы с тобой на следующей неделе справляем мой день рождения. Ты помнишь об этом?

— Конечно, помню. Но меня не будет на следующей неделе.

— Что такое? — возмутилась Эльза, привстав и продемонстрировав очаровательную грудь.

— Дела, будь они прокляты. Дела, дела, дела… Я деловой человек, Эльза. Это мое проклятие — нескончаемые дела.

— Ну что же, буду праздновать в одиночестве, — вздохнула она. — В конце концов, это не первый и не последний раз.

— Грустишь?

— Да. Но надеюсь на подарок.

— Да хоть сейчас, — заволновался он. — Говори, что хочешь.

— Привези что-нибудь местное оттуда, куда летишь. Ты в Европу?

— Нет. Южнее. В дикие страны, где живут каннибалы.

— На войну? — заволновалась она.

— Нет, рядом.

— В Ливан, Иорданию? Я там была. Думаю, не составит труда прикупить мне паранджу и восточные украшения. И я буду твой рабыней.

— В Аль Кариб. Это местечко гораздо более глухое. На границе с Сирией.

— И зачем летишь?

— Как всегда. За сенсациями.

— Большая сенсация?

— Ты даже не представляешь насколько.

— Я верю в тебя. У тебя все получится. У тебя все всегда получается, Генри. И в самом Аль Карибе ты будешь помнить обо мне.

— В самом Аль Карибе, — засмеялся он.

— Да, в самом Аль Карибе.

— Буду. Везде буду. Даже на Луне.

— И сколько продлится наша разлука?

— Не знаю. Это зависит не от меня.

— Сенсации, они такие. Мы подстраиваемся под них, а не они под нас, — улыбнулась Эльза.

— Мы же коллеги. И ты все понимаешь.

— Все. И всегда, — и она снова атаковала его…

Следующим вечером в самолет он садился, еще не отойдя от впечатлений их бурной ночи.

Эльза, как и Тейлор, тоже жила в нескольких параллельных плоскостях. В одной она, несомненно, ценила и любила Генри, дорожила им. В другой плоскости — он был для нее объектом оперативной разработки.

Поэтому самолет компании «Дельта» еще только взмыл в воздух, а Центр уже получил сообщение — объект «Грач» отбыл в Аль Кариб…

Междугородный автобус, натужно ревя двигателями, тащился в гору. Это был некогда белоснежный, а теперь облезлый и какой-то пятнистый, с бежевыми и зелеными проплешинами «Мерседес». Его корпус украшали вмятины, но салон был вполне пристоен и чист, с мягкими откидывающимися креслами и даже ковром между рядами.

Как горцы и обещали, они вывезли беглецов из своих краев, но дальше их возможности заканчивались, и те должны были добираться сами. Узнать Книжника теперь было затруднительно — он наголо обрил голову и расстался с густой бородой, оставив только усы и сразу перестав быть похожим на себя. Да еще прилично похудел. Одет теперь был по-европейски, как одеваются сельхозрабочие, — в синюю майку, тряпичную недорогую китайскую куртку и брезентовые штаны. Он сидел у окна в центре автобуса, листал по привычке маленькую, меньше ладони, книжку с избранными изречениями исламских мудрецов и старался выглядеть пустым местом. Раджаб, одетый в длинную серую бедуинскую рубаху, расположился на самом заднем кресле.

За окнами автобуса пролетали предгорья, сады, поселки. Территория находилась под контролем Халифата, но боевые действия здесь уже давно не велись. Поэтому жизнь как-то налаживалась. На полях трудились в поте лица крестьяне, дымила трубами теплоэлектростанция, работали лавки и магазинчики, ездили автобусы. На рынках толпился народ. Но на всем была печать упадка. Резиновым пузырем над этой местностью растянулся тягучий страх. В воздухе витало ощущение безысходности и тихого отчаяния, боязнь сделать лишнее неправильное движение, сказать лишнее слово, которое может привести тебя под нож палача или отозваться ударами палок по спине за недостойное мусульманина поведение.

Раньше бы в таком автобусе стоял галдеж, смех, незлобивые перебранки. Сейчас же висело тягостное молчание.

Книжник привык смотреть на все происходящее с точки зрения тех, кто воюет, казнит или милует, забирает или отдает, ему нравилось то состояние куража и вседозволенности, в котором были энергия, яркость бытия. Но теперь, когда он смотрел на мир с другой стороны, тот казался ему серым и абсолютно непригодным для жизни.

На третьем часу поездки автобус остановился. Дорога была перегорожена нелепым, похожим на фургон бродячих артистов английским бронетранспортером «Брэдли». Боевики в спортивных костюмах и разгрузочных жилетах, возбужденно крича и размахивая автоматами, вынудили пассажиров выйти из автобуса. Судя по всему, воины накурились какой-то травы. В войсках Халифата наркотики не только не запрещались, но и в какой-то мере поощрялись. Они позволяли загонять подальше страх. Расширяющие вещества гнали в атаку не хуже заградительных отрядов и массовых расстрелов.

Моджахеды бесцеремонно обыскали автобус, раскидывая и топча сумки, мешки, забирая приглянувшиеся вещи на нужды войны с неверными, как они пояснили. Они чем-то напоминали Книжнику стадо обезьян, громящих придорожное кафе — такой сюжет он как-то видел по телевизору. На пассажиров они особого внимания не обращали. Старший небрежным жестом разрешил водителю двигаться дальше. И автобус, объехав БТР, устремился по трассе.

Те, кто лишился вещей, еще недавно причитали бы всю оставшуюся дорогу, призывали страшные кары на головы негодяев, горячо обсуждали бы произошедшее. Но теперь они сидели тихо, лишь что-то едва слышно бормоча под нос.

Автобус тем временем неумолимо продвигался к границе контроля Халифата, за которой ничейные земли.

Второй раз его тормознули уже рядом с границей на блокпосту. Это было сооружение из камней с оборудованными пулеметными гнездами и бойницами. Рядом стоял пикап, его крупнокалиберный пулемет смотрел на остановившийся автобус.

Выводить из автобуса никого не стали. В салон завалились двое боевиков в песчаном камуфляже. Один низкорослый, с морщинистым, сморщенным, вытянутым вперед лицом, похожий на павиана, держал в руках ручной пулемет Калашникова, чуть ли не больше, чем он сам. Второй — тощий, длинный, сутулый, в вязаной шапочке, был вооружен помповым ружьем и заткнутым за пояс огромным ножом. Глаза у обоих мутные, видать, тоже отведали волшебной травы.

«Павиан» обвел мутным взором автобус, хохотнул и выстрелил вверх из пулемета, сделав в крыше аккуратную дырочку. Водитель чуть не застонал, как от физической боли, но только опустил глаза.

— Бежите из Халифата, песчаные крысы! — завопил «павиан».

Ответом ему было гробовое молчание. Люди сидели, потупив взор и боясь лишний раз вздохнуть.

— Убить бы вас всех! — опять хохотнул «павиан» и пошел вдоль автобуса.

Он ткнул стволом пулемета в худощавого парня в очках, лет восемнадцати, не больше, съежившегося на сиденье, и спросил:

— Где твои вещи?

Парень испуганно смотрел на него. Потом кивнул на рюкзак. Залопотал что-то униженно-извиняющееся.

— Бери вещи — и на улицу. Быстро, быстро, быстро…

Парень схватил рюкзак, что-то умоляюще произнес, в ответ получил болезненный тычок стволом в солнечное сплетение.

— Из автобуса! — рыкнул «павиан».

Парень послушно вышел. На улице его ждали двое боевиков. Они поставили его на колени и ткнули лицом в землю. Широкоплечий толстый бородач взял рюкзак, и на землю посыпались вещи — одежда, коробочки, тюбики, брошюры. Присев на колено, бородач начал просматривать брошюры и вдруг возбужденно загалдел, тряся одной из них.

«Павиан» тем временем остановился напротив Книжника и внимательно уставился на него.

Бывший ближайший помощник грозного Большого Имама под этим взглядом униженно согнулся. Но в его душе бурлили совершенно иные чувства. На место липкого страха приходила ярость. Посмел бы этот дикарь посмотреть на него так еще несколько дней назад! Самое легкое — отделался бы палочными ударами по пяткам, после которых почки отказываются работать. А то и расстреляли бы как смутьяна. Как же мимолетно все и как непрочно положение человека на этой земле. Лишь Аллах решает, кому, где и кем быть, и нужно благодарить его как за подарки судьбы, так и за испытания.

Нервная волна схлынула. А «павиан» все стоял над ним, внимательно таращась и пытаясь что-то вспомнить.

Вот сейчас скажет: да это же тот самый Книжник, приспешник проклятого Бешеного Кабана, за чью голову обещана награда…

— Встать, — негромко произнес «павиан».

Книжник послушно поднялся, сгорбившись, чтобы не показывать своего превосходства в росте — но он все равно был выше почти на голову.

— Ты мне не нравишься, — объявил «павиан». — Мне кажется, ты неверная свинья.

Тупое лицо озарила скабрезная глумливая улыбочка.

Книжник прикидывал ситуацию. Оружия нет ни у него, ни у немого. Не взяли даже пистолета, чтобы не попасть в историю — прекрасно знали об обысках, которые устраивают бойцы Халифата на дорогах, и как они не любят вооруженных людей. Да и в такой ситуации не отстреляешься. Раджаб только оставил свой любимый старинный нож, с которым наотрез отказался расставаться. И что теперь делать?

Немой, сидевший сзади, напрягся. Только бы ему не пришло в голову начать крушить все. Парочку эту в салоне он разделает своим ножом, как куриц на разделочном столе — в этом у Книжника сомнения не было. А потом автобус расстреляют из пулемета. Нет, надо продолжать игру.

— Я в твоей власти, уважаемый. Но я столько лет нес слова единственно правильной веры, мудрость великого Аль Ваххаба, что слушать такое мне обидно. Ведь сказано в Коране: «Сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не преступайте границы дозволенного».

«Павиан» озадаченно посмотрел на него. Было видно, что в голове его со скрежетом вращаются ржавые шестеренки.

— И еще сказано в Коране: «Аллах любит справедливых», — продолжил Книжник — в искусстве забалтывать примитивных особей равных ему не было.

Шестеренки провернулись еще на пол-оборота и заклинили. «Павиан» отступил на шаг, потом досадливо махнул рукой — мол, садись…

Закончил он осмотр автобуса уже без всякого энтузиазма, о чем-то задумавшись. На немого даже не обратил внимания.

Напоследок «павиан», размахивая руками, что-то втолковал водителю, после чего спрыгнул с подножки автобуса.

«Мерседес» плавно, очень неторопливо, будто боясь вызвать неудовольствие, тронулся вперед, постепенно набирая скорость.

Книжник оглянулся и увидел, как несчастного парня из автобуса заставили целовать ботинки моджахедов. Потом беднягу поставили на ноги. И «павиан» прошил его из пулемета. Дал пару очередей уже по обездвиженному телу, что-то яростно крича.

— За что его? — не выдержала пожилая женщина.

— Шиит, наверное, — пробормотал белобородый старик. — Они убивают шиитов.

Халифат взял на вооружение самые экстремистские и дикие устои суннитской ветви ислама, представители которой признают только авторитет Пророка Мухаммеда. Шиитов, которые наравне с Пророком почитают его двоюродного брата Али, исключительно из рода которого должны быть правители мусульманского мира, они ненавидят лютой ненавистью, считая, что те искажают истинный ислам. Притом ненавидят куда больше, чем христиан, идолопоклонников, буддистов. Поэтому суннитский Халифат и шиитский Иран — лютые враги, между которыми не может быть никакого примирения.

Книжник не понаслышке знал, что, заходя в город, первое, что делают воины Халифата, — устраивают массовые казни не успевших сбежать шиитов. После чего христиан облагают налогом на христианство, запрещают пить спиртное и курить, а женщинам без сопровождения мужчин выходить из дома. Авторитет власти поддерживается регулярными массовыми или одиночными казнями. Без казней никак нельзя — без них порядка не будет. Еще казни неверных сильно поддерживают боевой дух, придают воинам ислама чувство собственной исключительности и повязывают их кровью. Так что расстреляли на блокпосту шиита в соответствии со всеми правилами, а не по злобе душевной.

Автобус выехал на ничейные земли. Несколько городов и многочисленные поселки принадлежали племенам. Здесь орудовали свободные банды, а жители держали оборону. И сирийскому правительству, и их оппонентам удавалось использовать царивший здесь хаос в своих целях. Но это до поры до времени. Вне зависимости от того, кто победит в войне, местной вольнице осталось недолго.

Спокойнее дорога не стала. Скорее наоборот. Автобус время от времени обгоняли колонны с вооруженными людьми. Иногда боевики палили в воздух. От одной из таких машин прилетело и в автобус — пули пробили борт, но, к счастью, никого не задели. Водитель бандитской машины даже притормаживать не стал, понесся дальше. Ведь стреляли не в цель, а от избытка чувств и патронов.

Автобус остановился в небольшом городишке, где работали магазины и придорожное кафе. Беглецы пообедали в этом кафе — лепешки, бараньи тефтели, все было приготовлено качественно. Потом Книжник подсел к закончившему трапезу водителю и произнес:

— Уважаемый, позволь задать тебе вопрос.

— Конечно, почтенный, — кивнул водитель.

— Мы имеем хоть какой-то шанс добраться до места назначения?

— Вне всякого сомнения, — снова кивнул водитель. — Стрельба, погони — это все дела вооруженных людей. Нас не трогают, у них такое правило. Я езжу уже не первый год. И пока исправно ставил свой автобус в гараж.

— Но только не всегда удавалось довезти всех пассажиров.

— Не всегда. Но часто…

Автобус снова вырулил на шоссе. Где-то через сорок минут водитель принял резко влево и пропустил обгоняющую колонну из нескольких боевых пикапов. Книжник оглянулся и увидел, что сзади едет еще несколько машин — видимо, передислоцировалась большая банда. Этот караван мчался куда-то на всех парах. И оставалось только молиться о том, чтобы слова водителя оказались правдой и вооруженным людям на этой трассе не было бы дела до невооруженных.

По какому-то наитию Книжник посмотрел вправо, где тянулись холмы с зелеными полями и редкими лесополосами. И содрогнулся.

Протер глаза, но убедился, что они его не подводят. Он видел четыре точки. Они увеличивались в размерах, и вскоре можно уже было различить, что это самолеты. По очертаниям — принадлежащие американской коалиции истребители «Ф‑16», которые используются для бомбардировок. И он готов был поклясться, что они идут на боевой заход.

Что их занесло сюда? Их тут сроду не летало! Скорее всего, они охотились за той моторизованной бандой, что неслась по шоссе как ошпаренная.

А ведь эти истребители сейчас накроют не только бандитскую колонну, но и автобус! У Книжника появилась четкая уверенность, что это обязательно случится. И у пассажиров не будет ни единого шанса выжить.

Он вскочил, сделал знак немому, двинулся по проходу, что есть силы закричал водителю:

— Останавливайся!

Водитель послушно нажал на тормоз.

— Двери открывай! Быстрее!

Такая властность и напор были в голосе Книжника, что водитель так же послушно открыл дверь — с пневматическим шумом она отползла в сторону, когда автобус еще двигался.

Теперь все увидели самолеты. Поднялся переполох. Пассажиры начали забиваться в проход. Но немой, растолкав всех, был уже у двери.

Не дожидаясь остановки, Книжник выпрыгнул на ходу, перекатился, ударившись коленом — там что-то треснуло. Неужели перелом? Вроде нет. Поднялся на ноги. И бросился прочь.

Немой следовал за ним, прилично отставая.

Послышались взрывы. Потом оглушительно грохнуло совсем рядом. Сзади полыхнуло жаром. Прошла взрывная волна.

Книжник оглянулся. Автобус горел, накрытый ракетным ударом. Прямо около автобуса лежали несколько тел. Поодаль — еще два. Это были те, кто успел выскочить на ходу, повинуясь не разуму, а инстинкту.

Одно тело зашевелилось и поднялось на колени. Это был немой. Выжил! Радость от того, что спутник жив, нахлынула на Книжника.

Он подошел к своему боевому товарищу, помог встать:

— Ты можешь идти?

Немой кивнул.

— Ты как себя чувствуешь? Как голова?

Немой пожал плечами.

Зашевелилось второе тело — это был старик, тот самый, который говорил про шиитов. Он уселся на землю. Огляделся на пылающий автобус. Вздохнул. И вдруг рассмеялся.

Книжник подошел к нему, протянул руку, помогая подняться на ноги.

Старик стоял, покачиваясь, смотря на автобус, и продолжал смеяться. Потом произнес:

— Третий раз под бомбами. Я жив. А они погибли. Меня Аллах спас.

— Аллах велик и милосерден, — произнес Книжник.

— Он меня спас, — и мужчина опять захохотал.

Книжник шепотом вознес молитву Аллаху, который продолжал защищать своего верного слугу. Потом кивнул старику:

— Прощай, уважаемый.

— Пошли вместе. Аллах и за вас. С такой общей удачей мы дойдем до любого места.

— Нам не по пути, — покачал головой Книжник.

Беглецы пошли вдоль дороги. Немой прихрамывал — давала знать о себе рана, которую он получил в горах. Его покачивало, но в целом держался бодро.

Через пару часов они вышли к большому многолюдному поселку, где собирались найти транспорт и двинуться дальше. Но их планам не суждено было сбыться. Судя по всему, авиаудар был нанесен не зря, в этом районе начались боевые действия, прилетала еще два раза авиация. Понятно, что транспортное сообщение было прервано.

Пришлось пару дней провести в поселке, устроившись за небольшие деньги в дом, использовавшийся как гостиница для приезжавших в городок крестьян, привозивших на продажу плоды своего труда.

Потом обрушилось затишье. Как будто и не было войны. Опять пошли по трассе потоки машин. И беглецам удалось купить места в микроавтобусе, шедшем в нужном направлении.

Уже вечерело, когда они прибыли в Гиджель.

И вот Книжник перешагнул порог чайханы. Нашел хозяина. И произнес вбитый в его сознание гвоздями пароль…

Батлер прекрасно знал, как надо обращаться с агрессивными псами — ни в коем случае нельзя показать свой страх, иначе они на тебя кинутся. Уверенность в своих силах, апломб и высокомерие — за годы работы на Востоке эта маска настолько органично вросла в него, что стала его натурой.

Вот и сейчас он смотрел на своего собеседника чуть брезгливо, самоуверенно, при этом прекрасно осознавая, что стоящая за тем стая способна порвать на куски. Учитывая обострившуюся обстановку, полевой командир Абдулбари вполне мог приказать убить американца, чтобы заработать авторитет и прощение у соратников. И Батлер готов поклясться, что такие мысли гуляли в голове у этого доблестного борца за торжество ислама во всем мире.

Прибыл в это неуютное место резидент ранним утром. И у него сразу голова пошла кругом от людского мельтешения, грязи, вони. Бесконечные ряды палаток, вагончиков, броуновское движение бородатых мужчин, причитания женщин, беготня сопливых чумазых детей. Весь этот табор назывался лагерем беженцев. Будь воля Батлера, он этот канализационный отстой человеческой цивилизации сжег бы напалмом вместе с обитателями. Но он прекрасно понимал, что именно такие лагеря — один из самых эффективных инструментов воздействия на ситуацию в регионе.

Лагерь располагался в пяти километрах от границы с Сирией, и его неустанно показывали по телевидению как живое свидетельство гуманитарной катастрофы и преступлений сирийского режима. Здесь все время толкались телевизионщики, проявляли никчемную активность волонтерские организации.

Вот видеокамера ловит своим пристальным глазом штатных беженцев — смазливых женщин и детей с печальными глазами, которые уже примелькались в медиапространстве. Вот смиренного вида бородач вещает журналистам, как подлые сирийские власти разбомбили его дом вместе с детьми, но он не хочет мстить, он просто хочет, чтобы в Сирии пришли к власти справедливые люди и воцарилась демократия.

Когда посторонние уезжают, начинается колдовство. Будто по мановению волшебной палочки мирные селяне и покорные несчастные жертвы режима извлекают оружие, с которым предпочитают не расставаться, сбрасывают маски и превращаются в тех, кем и являются в реальности, — в жестоких моджахедов. И сам лагерь беженцев сбрасывает магический полог и становится обычным пунктом сортировки террористов. Часть из них прямо отсюда отправляется на войну. Другие — в Европу, которой не помешает небольшая шоковая терапия.

Здесь сконцентрировались тысячи людей. И Батлеру до сей поры весьма успешно удавалось направлять энергию этой массы в нужное русло. Но теперь начинались проблемы. Пошли бурления, причины которых крылись в военных неудачах в Сирии и слишком быстром сокращении поголовья этого фанатичного скота. Вот и стала набирать силу оппозиция командирам, пошли такие разговоры, что американцы и прочие неверные продали воинов ислама, гонят их на убой. Эта пороховая бочка могла взорваться в любой момент. И Абдулбари вполне мог кинуть своим людям голову американца, как кость голодным псам, а там будь что будет. Ведь много на что можно списать этот эксцесс, да потом еще продлить сотрудничество на лучших условиях с тем, кто придет на смену резиденту.

Батлера в эту поездку сопровождали вооруженные до зубов бойцы ЧВК, но начнись что-то серьезное, они не успеют даже дернуться — толпа их растерзает. Поэтому ему было очень неуютно. И разговор с Абдулбари в палатке, заваленной коврами и награбленным барахлом, шел напряженный.

Игра нервов. Эти два человека были и противниками, и союзниками, и заложниками ситуации. В конце концов, они сошлись на ряде взаимных уступок. Абдулбари, чтобы залить недовольство моджахедов, получал приличное увеличение квот на переезд в Европу своих людей. Вскоре они будут в Германии, Бельгии, Норвегии и станут ждать своего часа. В ответ лидер этой человеческой массы пообещал приструнить оппозицию и исправно посылать пушечное мясо на разделочный стол гражданской войны.

Улетал Батлер из лагеря с облегчением. Одну проблему он скинул.

Следующие дни он посвятил Халифату, в чьих передовых отрядах тоже продолжалось бурление. Там шла охота на ведьм. Набирающие все больше веса ортодоксальные фанатики потихоньку душили американскую агентуру в своих рядах, по тупости своей не понимая, что рубят не корни дерева врага, а свои собственные. Кто их будет кормить, поить и снабжать?

Работать с Халифатом — это как подманивать нильского крокодила. Можно им манипулировать с помощью пищи — то есть поставками оружия и деньгами. Но когда холоднокровная рептилия сочтет нужным — она кинется на тебя. Так что необходимо знать повадки животного, тогда можно натравить его на врагов. Батлер эти повадки знал. Поэтому, когда он встретился с полевыми командирами Халифата на нейтральной территории, хотя переговоры и были тяжелые, ему удалось сгладить ситуацию. Однако проблема была далека от разрешения.

Он видел, что неприятности с союзниками и агентурой возникают все чаще. И тут наблюдались не случайности. Здесь была системность. Кто-то целенаправленно и очень конкретно подзуживает правоверных против США. Но вот кто? Русские? Конечно, враги они старые, но предсказуемые и понятные. А тут нечто другое. Вполне возможно, мутит воду Саудовская Аравия, у которой в последнее время возникла напряженность в отношениях с Белым домом. Официальные должностные лица США открыто уже заявляли о ее причастности к терактам в Нью-Йорке. Так что саудиты вполне имели шанс превратиться из верного союзника в очередную обитель зла, а самые демократичные саудовские монархи из защитников демократии рисковали стать ее злобными гонителями и тиранами, по которым плачет виселица. Хотя до этого еще далеко — слишком много связывает старых соратников, но первые звоночки прозвучали…

Потом Батлер вылетел в Иорданию на встречу со спецпредставителем Госдепартамента — высоким худым мужчиной с царственной осанкой, породистым, как английский дог, и таким же бесполезным.

Общаться с дипломатами резиденту порой было тяжелее, чем с самыми отпетыми террористами. Эту лощеную публику он не любил, так же как и политиков. Ему давно не нравилась их работа на Востоке. Тут принято быть гибче, коварнее и гораздо более жестокими, а не пережигать силы на пустопорожний дипломатический треп. Это по их вине дела идут чем дальше, тем хуже. И по их вине рано или поздно сирийский проект придется закрывать, так же как и Халифат. Но появится что-то другое. Ближний Восток должен гореть. Слишком серьезные здесь интересы у избранной Богом Америки. И резидент сделает все, что в его силах, чтобы этот огонь не потух никогда.

Спецпредставителя интересовало, как разгребать поднявшийся международный скандал. Русские предъявили в ООН документы о связях США с Халифатом, в том числе касательно поставок оружия. Притом попали в точку — несколько каналов они вскрыли и четко отдокументировали. И теперь давили со всей силы, требуя принять соответствующие меры.

Последний раз так яростно эти северные варвары возмущались в ООН, когда было заключено перемирие и достигнуты договоренности о координации бомбовых ударов США и России. На радостях авиация союзников нанесла массированный удар по позициям сирийской армии. Погибло пятьдесят сирийцев и иранцев, а заодно и несколько русских советников.

— Как нам выплывать из всего этого дерьма? — спросил спецпредставитель, с которым Батлер совещался в просторном кабинете в посольстве в Аммане.

— В молодости я служил помощником шерифа, — объявил Батлер. — И немало повидал мелких карманных воров, мошенников. Знаете, какая у них главная заповедь?

— Какая? — недоуменно посмотрел на него спецпосланник, пытаясь понять, какое отношение имеют карманники к политике сверхдержавы.

— Все отрицать. Ни в чем не признаваться.

— Вы считаете, все так просто?

— Я это знаю. Мы же не зря создали уникальную систему. У нас тотальное доминирование в СМИ и международных организациях. Поэтому в мире просто не замечают или искажают до неузнаваемости невыгодные нам факты и гипертрофированно раздувают нужные. Факт вроде и есть, а вроде его и нет, настолько он зыбок. Значит, и реагировать не надо.

— Вы слишком категоричны. Политика нашего департамента… — завел песню сотрудник Госдепа, но Батлер оборвал его.

— У русских это называется включить дурака. Но дурак должен иметь соответствующие ресурсы. Такие ресурсы есть у нас, и больше ни у кого в мире. Вот и пользуйтесь.

Батлер напомнил спецпосланнику, как разрешилась ситуация с той бомбежкой. Госдеп тогда развел руками: с кем не бывает, ошиблись, война. Хотя ошибки никакой не было. Резидент сам принимал участие в подготовке той акции. Тогда сирийское правительство очень сильно прижало силы оппозиционной ССА, нужно было помочь им во что бы то ни стало, иначе маячила перспектива военного краха. Вот и помогли таким незатейливым способом — нанесли бомбовый удар. Ну и что? Пошумели в ООН, погорланили. И все сошло с рук.

Батлер расстался с озадаченным представителем Госдепа. Потом решил в Аммане еще ряд неотложных дел и отбыл к себе на базу в Аль Кариб.

Оказавшись в своем кабинете, резидент плюхнулся в кресло, положил ноги на стол и включил телевизор. Би-би-си как раз демонстрировало заседание ООН.

Представительницу США в ООН Батлер знал лично. Это было очень гармоничное существо, сочетавшее в себе незамутненную тупость выпускницы школы для умственных инвалидов и жутковатую внешность пролежавшей в земле пару тысяч лет вампирши. Она идеально годилась на свою роль, поскольку разумные дискуссии с ней были невозможны в принципе, а значит, и говорить не о чем, все расходятся. Сейчас она яростно наскакивала на Россию, обвиняя ее в чем-то — не важно в чем, но очень эмоционально. В общем, было понятно, что скандал сойдет на нет и русские снова будут жалобно блеять о нарушении принципов международного права.

— Это низко и аморально — упрекать США в связях с террористами, с которыми наши солдаты воюют, не щадя своих жизней! — торжественно объявила представительница США.

Как Батлер и предлагал, его страна включила дурака с обычной наглой непосредственностью. Так что зря спецпосланник обижался на сравнение с карманниками.

— К дьяволу вас всех! — Батлер выключил телевизор, откинулся в кресле и прикрыл глаза.

Он сильно устал. Да, некоторые проблемы купированы. Но архив Большого Имама висел над ним, как гиря на веревочке — того и гляди щелкнет по лбу. А с ним полное затишье. После того провала Батлер возлагал определенные надежды на русского. Точнее, все надежды были только на него. Но этот проклятый перебежчик тоже ничем не может порадовать. У него ничего не получается. Этот долбаный архив, мать его, просто заколдован!

Есть, правда, вероятность, что архив сгорел или лежит так далеко, что никто и никогда его не найдет. Но если бы Батлер жил надеждами, то давно получил бы свою пулю или кончил жизнь на электрическом стуле. Нужна гарантия.

Батлер нажал на кнопку селектора и попросил вызвать к себе «этого долбаного русского».

Сотников появился через три минуты и бесцеремонно устроился в кресле напротив резидента, чем сразу вызвал у того глухое раздражение. Оно еще больше возросло после сообщения о том, что результата до сих пор нет.

— Я вам уже не верю, мистер Сотникофф, — сурово изрек Батлер. — Вы ненадежны. Как у всех русских, у вас слишком много обещаний.

— А у вас слишком много нетерпения. Сами видите, какая ситуация на территории. Могло там сложиться все гладко?

— Да, могло сложиться все гладко, — отчеканил Батлер.

— Но не сложилось. Бывает.

— Вы прирожденный демагог, мистер Сотникофф.

— Я знаю…

— Уйдите и не будите во мне дикого зверя.

Русский исчез, не сказав ни слова в ответ.

Батлер налил себе виски — из сокровенных запасов, которые обычно использовал для ублажения самых важных персон. Одним глотком осушил полбокала. Горячая волна побежала по телу. Надо расслабиться. Надо отвлечься. Надо, надо, надо…

— А, к чертям, — поставил он со стуком стакан на стол.

Волнение не проходило. Ситуация вроде и не развивалась, но нервничал он все больше и больше.

В каком-то оцепенении он провел полчаса. Его никто не тревожил. А потом по нервам ударил звук внутреннего телефона.

В трубке зазвучал голос сотрудника группы специальных технических операций.

— Мистер Батлер. Вы не могли бы зайти к нам? Есть новости.

— Сейчас буду, — Батлер дал отбой и резко поднялся. От выпитого виски и быстрого подъема его качнуло, будто палуба ушла из-под ног. Голова, еще не отошедшая от контузии, сильно закружилась. Но это продлилось всего пару секунд.

В специальной изолированной подвальной комнате оператор возился с компьютером. Там же был и русский, который светился самодовольством.

— Что? Все-таки получили сообщение? — недовольно, но с ожиданием бросил Батлер.

— Получили, — кивнул Сотников. — Мой агент вышел на связь…

Группа из пяти зарубежных специалистов прибыла ранним рейсом в аэропорт Аль Кариба. Эти подтянутые, улыбающиеся, загорелые люди входили в штат специализирующейся на технологиях горных разработок международной компании «Заря Востока», зарегистрированной в Узбекистане и имеющей филиалы в ряде стран Ближнего Востока. Им предстояло определить фронт работ по геологоразведке на юге страны, где, по предварительным прогнозам, имеются богатые залежи молибдена. А предварительно необходимо обеспечить логистику по доставке оборудования, решение ряда организационных вопросов и урегулирование бюрократических формальностей.

В длинном одноэтажном здании аэропорта геологов встречал представитель филиала «Зари Востока», а также местный товарищ — из тех, кто за небольшую плату оказывает помощь в решении самых разных вопросов. Как всегда при встрече на Востоке были радостные улыбки, цветистые речи, обоюдные заверения, что вместе предстоит сдвинуть горы.

В общем-то, так оно и было. Прибывшие специалисты «Зари Востока» привыкли двигать горы. Если быть точнее, вызывать горные обвалы. Вот только к геологоразведке они отношение имели самое отдаленное. Эта пятерка была спецгруппой российской разведки «Бриз».

Да, это именно я и мои ребята прибыли в эти тихие места. «Крышу» нам гарантировали качественную. Руководство пообещало, что по легенде вопросов к нам возникнуть не должно никаких. Местные спецслужбы достаточно индифферентны. А американцы, которые сделали из региона один из форпостов по атакам на лежащую рядом Сирию и дестабилизации Ближнего Востока, не имели возможностей проверять всех прибывающих, пусть даже и из стран СНГ, с которыми тут достаточно плотные экономические связи.

Нас привезли в офис «Зари Востока», занимавший двухэтажный, выполненный в мавританском стиле, с арками и балкончиками бетонный особняк рядом с деловым центром.

Аль Кариб был типичным восточным городом. Вокруг него простирались плодородные земли с финиками и фруктовыми садами. Исторический центр с глиняными заборами, приземистыми строениями, мечетями, развалинами римского города находился под охраной ЮНЕСКО. В деловой части возвышались пара стеклянных тридцатиэтажных башен и приземистые колониальные постройки времен британского владычества. На окраинах раскинулись жилые многоэтажные районы и бесчисленные частные домовладения, от жалких хижин до роскошных вилл. Туристического бума не наблюдалось, но иногда заносило сюда путешественников — в основном немцев и китайцев. Их притягивали римские древности и пара мечетей времен Халифата, вычурных, достаточно необычных и изящных.

В офисе «Зари Востока» мы утрясли организационные вопросы. Нас зарегистрировали, как прибывших иностранцев, по этому адресу. Где мы будем конкретно проживать, полицию не интересовало.

Группу я решил разбить на две части, поселив в разных местах. Это чтобы при неблагоприятном раскладе нас не накрыли всех скопом, а оставшиеся на свободе по ситуации смогли бы завершить операцию, или освободить товарищей, или, если совсем прижмет, уйти из города и выжить. Стараниями наших местных коллег для нас были подготовлены несколько точек. «Берлога-один» — богатая вилла на севере города, с подземным гаражом и небольшим бассейном. «Берлога-два» — невзрачный двухкомнатный дом близ старого города, почти в исторической части. «Берлога-три» — полузаброшенное строение за городской чертой, где был обширный подвал, в котором, если вдруг понадобится поговорить с кем-то по душам, то кричи не кричи, никто не услышит. И наконец, «кукушка», то есть конспиративная квартира — это только для встречи с агентами.

Кроме того, услужливые офисные клерки «Зари Востока» дали мне координаты склада, где в тайнике лежали оружие, спецсредства и аппаратура. То есть все то, что необходимо нам для работы по специальности.

Мы согласовали в деталях порядок связи, время выхода на контакт, средства взаимного контроля, позывные, коды тревоги, стандартные действия на возникающие угрозы и прочие премудрости, которые позволяют простому русскому человеку выжить на чужбине.

Конспиративная квартира находилась в историческом центре города, в доме с отдельным входом, скрытым от посторонних глаз. Она состояла из двух тесных комнат и множества просторных коридоров, окна выглядывали в замусоренный дворик с ржавым остовом пикапа. Там сразу же, в день прибытия, я и Рад встретились с Караван-баши, одним из руководителей подпольной организации «Свободная Хтаха».

В первую минуту я даже залюбовался на него — высокого, статного, в белых бедуинских одеждах, красивого истинной аристократической восточной красотой, с удлиненным породистым лицом, возрастом уже за сорок, но легкого и молодого в движениях. Обычно такими изображали шейхов на старинных гравюрах. У него была яркая, запоминающаяся внешность, что не слишком хорошо для представителей ряда профессий — спецслужбистов, террористов и партизан. В нем просто искрилась жизненная энергия. Видно было, что это воин и лидер, способный увлечь за собой соратников и бросить их на смерть. Прозвище он получил благодаря своим дальним предкам — водителям караванов, обеспечивавшим их беспрепятственный проход по всему Востоку еще во времена первых халифов. Потом род возвысился и уже не одну сотню лет не мог поделить страну с правящей здесь династией. Хотя ныне большинство его родственников было вполне вписано в существующую властную систему и давно не ходило с шашками на врага, неуемная жажда великих свершений привела Караван-баши к подпольной работе, и, что характерно, добился он немалого.

«Свободная Хтаха» была достаточно старой организацией, сочетавшей в себе идеологию и национально-освободительного движения, и ислама, и социализма троцкистского толка. С ней без видимого эффекта и довольно вяло боролись на территории нескольких стран Ближнего Востока. По сравнению с Халифатом и «Аль-Каидой», ее члены были просто милые серые зайчики, не склонные к бессмысленному террору и даже частично легализовавшиеся в политике, так что внимания на них особого не обращали. А зря, потому что организация набирала с каждым годом все больше сил и влияния и уже могла претендовать на свой кусок общего пирога. Еще в советские времена у нас с этими людьми сложились хорошие деловые отношения, такие и остались до сих пор.

В Аль Карибе была одна из главных опорных баз движения, руководителем которой являлся Караван-баши. Он хорошо прикормил местных власть имущих. А еще держал руку на пульсе разных террористических группировок, которые облюбовали в последнее время эти места из-за близости с Сирией. Иметь такого союзника было для нас подарком. Караван-баши тоже очень ценил помощь, которую оказывала ему Россия, и не раз доказал свою надежность.

Караван-баши, уже знавший, для чего мы прибыли, и проведший определенную предварительную работу, дал примерный расклад:

— В городе есть несколько офисов и вилл, принадлежащих различным американским и европейским организациям, консульство США, представительство Евросоюза, различные гуманитарные организации. Но они точно не прячут вашего человека. Больше всего вероятность, что его держат в лагере наемников.

— ЧВК «Группа ANT»? — уточнил я.

— Да. Это главная опорная база американцев. Но там слишком многолюдно, бывает много посторонних. Там не станешь держать такого человека. Да и мы проверили. Есть в этом змеином гнезде наши единомышленники, и они готовы поклясться на Коране, что никаких европейцев в заточении там не держат.

— Тогда где? Перебежчик должен быть в Аль Карибе. Уверен, что он взаперти на каком-то закрытом, хорошо охраняемом объекте. Янки иначе не работают.

— Мы же далеко не все логова разведслужб знаем. Город не такой большой — меньше полумиллиона населения. Но тут есть где спрятать человека. И прятать его будут надежно.

— Это же ваш город, — отметил я. — У вас тут все карты на руках. Мы должны найти это убежище.

— Пытаемся найти. Но я просто пытаюсь донести до тебя, почтенный гость, некоторые тернии на этом пути. Мы же не будем стучаться в каждый подозрительный дом.

— На встречу с нашим объектом вылетел в Аль Кариб представитель ЦРУ Генри Тейлор. Что вы выяснили по нему?

— Человека с таким именем в аэропорту не было. На американскую военную базу в последние дни транспортных самолетов не прибывало — это я знаю точно. Он мог долететь до столицы и прибыть автотранспортом или вертолетом.

— Вряд ли, — покачал я головой. — Не в обычаях американцев все усложнять, терять время и деньги.

Я действительно был уверен, что Генри Тейлор должен был прилететь своим ходом, как обычные люди. В ЦРУ сейчас очередная показуха по экономии средств налогоплательщиков, так что никто не будет гнать отдельный борт с пиарщиком — не такая это великая фигура. По имеющейся информации улетал он из Вашингтона с аэропорта имени Даллеса обычным гражданским рейсом. Значит, прибыл сюда через Европу.

— Если он прошел через местный аэропорт, даже под чужим именем, мы его найдем без проблем, — уверенно произнес Рад.

— Как? — заинтересовался Караван-баши.

— Да дел-то на один день. Нужны видеозаписи с камер в аэропорту, которых там как на дереве листьев. У меня есть программа автоматической идентификации внешности. Компьютер вычленит из любой толпы нужного человека. И мы будем знать, каким рейсом прилетел Тейлор и каково его новое имя. Дело за малым — отыскать кого-нибудь из службы безопасности аэропорта, подружиться с ним и уговорить оказать нам небольшую услугу.

— Уговорить? — не понял Караван-баши. — Как?

— Обычно люди ценят свою жизнь дороже служебных инструкций, — встрял я. — Да и деньги в семье не лишние. Мы справимся. Мы это умеем.

Караван-баши понимающе закивал, потом произнес:

— Уважаемым гостям вовсе нет необходимости кого-то похищать и пытать. В моих силах найти путь к разуму сотрудника службы безопасности нашего аэропорта. Есть на примете один. За определенные пожертвования…

— Деньги — не вопрос, — сказал я. — Вопрос в том, насколько полную информацию мы за них получим.

— Этот почтенный человек отвечает за системы видеоконтроля в аэропорту. И имеет доступ ко всем видеозаписям.

— Значит, нам нужна флешка с записями с камер аэропорта за последние три дня, — подвел итог Рад. — И мы во всем разберемся.

— Она у вас будет, — уверенно произнес Караван-баши. — Дайте только немного времени.

— Немного дадим, — кивнул я. — Но учтите, время — самый ограниченный наш ресурс…

Сотников прогуливался по тесному дворику виллы, где стоял синий микроавтобус «Мерседес» с затемненными пуленепробиваемыми стеклами. Похлопал по нагретому щедрым осенним солнцем борту — так подбадривают породистого скакуна. Это был старый знакомый. На этом микроавтобусе его встречали на границе. На нем привезли в этот дом. В салоне были уютные кресла, а также аппаратура связи и контроля эфира. Нормальная штабная машина — стоит, наверное, кучу денег. У американцев все, что связано с армией и спецслужбами, стоит кучу денег. Они не умеют, как в России, обходиться малым и достигать большого.

Сотников вздохнул полной грудью еще не прогретый с утра воздух. И в этот момент его как будто легонько укололо — он ощутил холодное внимание. Не на этой территории. Откуда-то снаружи. Пополз мороз по коже.

Может, привиделось? Все может быть. Как гласит интернет-поговорка: «Коль из стенок лезут руки, не пугайтесь, это глюки». Вот только еще навязчивых состояний и галлюцинаций на почве неустроенности и неопределенности не хватало!

Нервы постепенно расшатывались. Предыдущей ночью спал он плохо. После получения сигнала от агента тягостное, мрачное ожидание сменилось взведенным состоянием. Такое обычно возникает у человека, когда его начинает нести вперед бурный поток событий, и от того, как активно он будет грести и как правильно выберет направление, зависит, потонет он или прибьется в тихую заводь, где выберется на берег. Сотникову нужно на берег. И ему страшно надоело барахтаться.

Сейчас в его судьбе все зависело от того, насколько будет успешен контакт с вышедшим на связь агентом.

Сотников видел, что нетерпение снедает и Батлера, в глазах которого появился лихорадочный блеск — такой бывает у психопатов, когда они зацикливаются на чем-то. Таким людям нет покоя, пока их устремления не реализованы. Они готовы выгореть дотла для достижения цели. Однако американец делал все, чтобы скрыть свои чувства, и обсуждал проблемы с таким видом, как обсуждают покупку стиральной машины — буднично и деловито.

Похожий на борца армрестлинга огромный охранник уведомил Сотникова, что ему пора заканчивать с утренним моционом. Ну прям как в тюрьме — прогулка закончена. Что ж, пора к делам грешным возвращаться.

Сегодня у перебежчика действительно было много дел…

К пятнадцати часам пришло сообщение по спутниковому каналу от связника — у него состоялся очередной контакт с агентом. Последний подтвердил, что знает, где находится архив Большого Имама. И готов его передать. Только есть некоторые сложности.

— Вы уверены в правдивости вашего человека? — спросил Батлер, раскачиваясь в кресле и подозрительно глядя на русского.

— Уверен, — твердо сказал Сотников.

— Я готов с ним встретиться и уладить все вопросы.

— Он не будет встречаться ни с кем, кроме меня. Наоборот, затаится так, что мы его не найдем никогда.

— Как у вас все сложно, мой друг, — покачал головой Батлер.

— Простота хуже воровства — русская поговорка.

— Ваша беда, что у вас на все какие-то глупые поговорки вместо нормального делового подхода. Вы понимаете, что я не могу устроить вам встречу с агентом. Не могу отпустить на сирийскую территорию.

— Почему? — недоуменно осведомился Сотников.

— Для этого имеется десяток очень весомых причин. Так что у нас проблема… И как вы предлагаете разрубить этот гордиев узел?

— Подождем завтрашнего дня, когда агент снова появится у связника…

На следующий день агент заявился к связнику и устроил сеанс душевного стриптиза и откровенности. Поплакался, что давно потерял веру в людей, не доверяет теперь никому, за ним идет охота. На русских партнеров тоже не надеется. Да, он готов передать информацию. Но уже на его условиях.

Связник поддержал разговор. И агент поведал, что передаст сведения и все необходимое, но сам назначит место передачи, потому что в последнее время очень боится капканов и снайперов. Еще ему необходимо личное письмо куратора, то есть Сотникова, выполненное в соответствии с принятой кодировкой. Это будет гарантией, что его не водят за нос. И завершающий штрих — сведения об архиве обойдутся в какие-то жалкие две сотни тысяч долларов США, наличными, в стодолларовых купюрах.

Батлер, получив эту информацию, вызвал к себе русского. Теперь он даже не скрывал нахлынувшую ярость:

— Какой вы, к дьяволу, разведчик, мистер Сотникофф, если ваши люди позволяют с вами такое?!

— Что вы кипятитесь? — пожал плечами перебежчик. — Его сильно прижало, он понял, что теперь может надеяться только на себя. Скорее всего, решил отойти от борьбы и суеты, получить деньги и навсегда затаиться в спокойной норе. Кстати, до него не могла дойти информация о моем переходе на вашу сторону?

— Откуда?

— Это Восток. Откуда угодно. Тут информация течет, как вода в решете… В общем, теперь мои отношения с ним чисто денежные. Так что он в своих запросах еще поскромничал. У вас нет двухсот тысяч долларов? — с какой-то жалостью поинтересовался Сотников.

— Будет трудно объяснить такие расходы.

— Особенно когда вы не намерены делиться добычей с руководством. Во всяком случае, большинством материалов. А там, насколько я знаю, много интересного.

Американец прожег его взором.

— Не расстраивайтесь, мистер Батлер. И меньше думайте о том, как разделаетесь со мной после получения заветного.

— Идите в задницу, Сотникофф! Вас ждет карьера дерьмовой телезвезды, призванной пугать Россией тихого обывателя. И вы это знаете!

— Я вообще много чего знаю, Батлер. В том числе и то, что вы не останавливаетесь ни перед чем, когда вам это нужно. Однако мне кажется, что нас ждет тесная и долгая дружба.

— Вы не в моем вкусе, — криво усмехнулся резидент.

— Зато я могу быть полезен. И я подстраховался на случай моей безвременной кончины.

— Каким образом? — пристально посмотрел на русского Батлер. — И как вы умудрились сделать это, сидя взаперти?

— Эх, мистер Батлер, вам лучше этого не знать. Но уверяю, кое-что я сделал еще до моего перехода. Так что вы от меня не отделаетесь при помощи автокатастрофы.

— Какой-то никчемный, тупой разговор! Мы не доделали дело, а вы уже ноете, как будто вас тащат на электрический стул!

— Просто выдался случай поговорить по душам.

«Вот же сволочь, — подумал резидент, глядя на самодовольную ухмылку на лице русского. — Но сволочь глупая. Решил, что может мне диктовать условия. Придется поджарить ему задницу. Только после того, как архив будет найден. И после пресс-конференции. Все твои угрозы глупы, мистер Сотникофф».

Батлер в этот момент принял по русскому окончательное решение. Прочь все сомнения. Перебежчик доживает свои последние дни… Ну какие все-таки эти варвары недалекие. Какими такими домашними заготовками русский способен сковырнуть его? Да никакими! Наверху и так знают, что резидент давно не работает в белых перчатках и что к его рукам много чего прилипло. Вопрос не в знании, а в документах, конкретных фактах и, что главное, в возможности скандала, когда все это грязное белье будет полоскаться на ветру, как белый флаг. У русского такой информации нет и не было. Так что его блеф не стоит ничего. Но пусть он пока думает, что у него есть какие-то рычаги влияния. А Батлер пока подумает, как ему устроить героическую гибель.

— Как же вы иногда раздражаете, Сотникофф, — произнес американец. — Но я готов мириться с вашими недостатками. И даже быть вашим другом.

— Ну тогда продолжаем работать. Как друзья.

— Ваш агент мог сам влезть в этот архив?

— Уверен, что нет.

— А зачем нам эти игры с деньгами, передачей? — поинтересовался Батлер. — Может, просто послать боевую группу и захватить его?

— У вас есть возможность организовать масштабную операцию на той территории, где он сейчас находится?

— Есть. Хотя это и будет сопряжено с серьезными сложностями.

— Не надо недооценивать моего человека. Он хитер. Там его земля. Не факт, что его получится взять. Он уже чувствует неладное. И не дай бог узнает, что в деле замешаны американцы.

— Почему?

— Не любит он вас. Даже скажу больше — ненавидит. Всех вместе и каждого в отдельности.

— Откуда такие шекспировские страсти?

— У него есть причины. Да весь мир воспринимает вас, американцев, чем-то вроде коллективного Гитлера, сильного, но безмозглого.

— Странные речи для человека, решившего стать гражданином США, — произнес с угрозой Батлер.

— Я сказал — сильного. Не питаю в отношении вас иллюзий — вы действительно наследники фашистов, во всяком случае, в обращении с другими народами. Но я прекрасно понимаю, что глобально противостоять вам не может никто, только могут кусать по мелочам. А мне надоело выступать за слабую команду. Поэтому я с вами.

— Все понятно, мой друг. Я принимаю все условия. Пишите письмо, — Батлер вытащил из стола лист бумаги, шариковую ручку и пододвинул к русскому.

Сотников вывел несколько слов арабской вязью. Это кодовое послание означало, что агент должен доверять тем, кто придет с этой бумагой, но при соблюдении определенных предосторожностей. Для постороннего человека это был всего лишь пустой набор слов.

— Надеюсь, сейчас вы меня не разочаруете, — произнес Батлер, беря бумагу и без особого успеха пытаясь понять смысл написанного.

— Ох, не надо этих изысканных речевых оборотов, — махнул рукой русский. — Что могу — сделаю. А дальше как судьба распорядится…

— Жрать подано, господа, — провозгласил Утес, расставляя с подноса тарелки на низкий столик, вокруг которого мы расселись на подушках, как шахиншахи в гареме.

Мы втроем — я, Утес и Рад — обосновались в «Берлоге-один», белоснежной двухэтажной вилле на севере Аль Кариба. Мы находились в режиме ожидания — ждали вестей от Караван-баши. Утес, когда выдается случай, демонстрирует чудеса кулинарного искусства — он отлично готовит мясо и чай. И на этот раз не ударил в грязь лицом, благо продуктов в холодильнике нам оставили предостаточно.

Что за трапеза без доброй беседы? Вот принято у нас время от времени предаваться умствованиям, что является традицией полезной, поскольку она позволяет поддерживать навыки полемики и системного мышления.

На этот раз диспут затеял Рад — так сказать, на злобу дня. Отхлебнув ароматного чая, он произнес:

— Никогда не мог понять, как обычный человек бодренько так перескакивает грань и превращается в гниду-предателя. Что его толкает?

— Тоже мне бином Ньютона, — хмыкнул я. — Трусость, алчность, гордыня и страсть…

— Это да, — подумав, согласился Рад. — Но есть еще удивительнее феномен, как в случае с нашим объектом — предатели-инициативники. Это что получается, командир! Такой скромненький паскудник приходит к врагам Родины, у которых одна задача — чтобы мы все сдохли в корчах или, на худой конец, были ограблены и вышиблены на историческую обочину, и добровольно предлагает помочь в этом.

— В кипятке их варить надо, — нахмурился Утес, до дрожи ненавидевший предателей. — И в глотку свинец заливать. Наши предки не дураки были, когда такое делали.

— Я одно время интересовался этой темой, — сказал я. — Инициативники — это такой зверинец, скажу я вам. Среди предателей бывают недооцененные карьеристы. Алчные стяжатели. Просто выродки, которым чем хуже, тем лучше. Азартные игроки. Трусы. Патологические бабники. Слабовольные флюгеры, держащие нос по ветру и переходящие на сторону сильного. Мазохисты, которым нравится чувствовать себя кончеными мразями. Разные ничтожества, мотивов которых вообще понять невозможно. Шизофреники. Анархисты. Идиоты, мечтающие перебежать на Запад. Самые необычные — это идейные ненавистники Родины, которым вообще ничего не надо, кроме того, чтобы нашей стране было хуже.

— Это как ненавидеть собственных родителей, — кивнул Утес.

— Да. Перечислять можно долго. Но все это вариации главного. Основная причина предательства — это гниль. Не важно, куда она распространилась и какие чувства задела — честолюбие, страх, жадность, ненависть, ущемленность. Но она есть. Мне кажется, на любом Иуде печать с детства. Есть такие люди, которые рождаются для того, чтобы кого-нибудь предать. Сослуживцев, друзей, родню, как получится. Или Родину — если попадают, пользуясь изворотливостью и беспринципностью, в конторы вроде нашей. Потому что внутри они гнилушки. Внешне вроде обычный человек, а по сути нечто разлагающееся и смердящее.

— Диссертацию писать не пробовали, шеф? — хмыкнул Рад, где-то даже впечатлившийся моей речью.

— Найду себя в публицистике. Буду жечь глаголом сердца людей, — улыбнулся я, но очень невесело.

Мне вспомнилось, как полтора года назад прошел через чистилище. Я тупо попался в расставленные душманами сети. Меня взяли под стволы и захватили в плен. Разговор предстоял долгий и болезненный. От его первых минут у меня осталась пара глубоких шрамов. Было очевидно, что дорога моей жизни заканчивается, и последние ее метры — это пытки, боль и безысходность. И в этот момент я понял, что мое совершенное, натренированное, мощное тело — это ничто. И все страдания, которые я уже испытал и которые ждут меня в коротком будущем, — они преходящи. Но где-то внутри меня горит неуничтожимый огонек, который и составляет мое «Я». Впереди вечность. И предательство — это будет грязный плевок в эту самую вечность. И от этого понимания мне стало тихо и спокойно на душе, как в безветренную погоду на лесном озере. И басмачи каким-то своим чутьем поняли, что я уже не их, что никакими пытками ничего из меня не выбьют… А потом пришли мои ребята. И настала пора душманам молиться о своих душах.

— Все, поболтали и хватит. Я на встречу, — произнес я, поднимаясь на ноги. — Утес — контролируешь меня. Рад — на штабе.

Через час я был на «кукушке». Еще через десять минут там появился Караван-баши. И не с пустыми руками.

— Это видеозаписи, — произнес он, кладя на стол выносной винчестер. — Здесь их много. Как вы будете разбираться?

— Разберемся, уважаемый Караван-баши, — заверил я…

Раду много времени не понадобилось. В тот же день он прогнал данные через свой комп. И выдал нам:

— Есть совпадение. Девяносто пять процентов!

— Ну-ка, дай глянуть, — предложил я.

Мы тщательно просмотрели записи. И пришли к консенсусу с компьютером — прибывший три дня назад в Аль Кариб скромный среднестатистический пассажир, тянувший за собой метровой высоты красный чемодан на колесиках, и есть сотрудник ЦРУ Генри Тейлор.

— Остается узнать, как он уехал из аэропорта, — сказал я.

— Это мы быстро, — пальцы Рада стремительно забегали по клавиатуре.

На мониторе возникали и пропадали изображения. Слава богу, видеокамеры были понатыканы везде — и перед зданием аэропорта, и на автобусной остановке, и на автостоянке.

Рад аж прикусил язык от азарта и напряжения. Неожиданно ударил победно по клавише, заморозил картинку, ткнул пальцем в монитор:

— Вот он! Выходит на площадь перед аэропортом.

Изображение вновь пришло в движение.

— А вот и встречающие, — подал голос стоявший за нашими спинами Утес.

К нашему клиенту подошел высокий сухощавый араб в сандалиях, легких белых брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Он поздоровался, взял у Тейлора чемодан. И они исчезли из поля зрения видеокамеры.

Рад снова углубился в работу, время от времени комментируя:

— Вот они заходят на стоянку… Так, а вот и машина!

Очередная видеокамера зафиксировала момент, когда Тейлор садился в желтый «Фольксваген Гольф» — машину скромную, далеко не представительского класса. Сопровождавший араб ловко закинул тяжелый чемодан в багажник. И уселся за руль. Машина тронулась с места и окончательно исчезла из поля зрения. Дальше камер не было.

— Номер машины! — потребовал я. — Ни черта ведь не видно.

— Сейчас сделаем.

Несколько минут Рад колдовал с файлом. И подтвердил свою репутацию кудесника — вытащил номер «Фольксвагена».

— Итак, — подытожил я. — Мы совершенно определенно знаем, что Генри Тейлор здесь.

— Значит, и Сотников тоже где-то здесь, — поддакнул Рад. — И мы не зря здесь прохлаждаемся…

Американский беспилотник зашел на боевой заход и выпустил ракеты по скоплению боевиков. После чего успешно вернулся на базу. Вечером оператор отметил со своими друзьями удачный боевой вылет в офицерском баре несколькими банками пива — довольно премерзкого, местного, но к нему уже привыкли.

Скандал начался на следующий день. Выяснилось, что боевики являлись не чем иным, как свадебной процессией. Было убито два десятка человек, среди них женщины и дети.

Оператор, как и положено тонкой творческой натуре, воспитанной айфонами, впитавший плоды мудрости от старика Билла Гейтса, видящий мир через стекло монитора и управляющийся с окружающей действительностью при помощи джойстика, сперва даже впал в депрессию. Нет, убиенных им молодоженов и их родственников он не жалел — как можно жалеть персонажей из глубин компьютерного монитора. Это все равно что проливать слезы над пойманными покемонами. Но ему было до дрожи страшно, что его сделают козлом отпущения, придется отвечать за все — за дурацкую организацию патрулирования, за ошибки разведки, за просчеты командования. Должен же кто-то ответить. И это будут никак не доблестные командиры, все силы и здоровье кладущие на борьбу с зомби-террористами.

Впрочем, волновался офицер зря. Официальные представители США сначала привычно включили режим идиота — я не я и мы не мы. Под давлением доказательств они все же признали удар, некоторое время поупорствовали, что это были боевики под видом мирных селян. Потом просто махнули рукой — ну разбомбили свадьбу. С кем не бывает — не первая и не последняя. И больницы, и детсады — чего только не бомбили. В общем, отстаньте и не мешайте работать. Бомбили, бомбим и бомбить будем, потому что есть возможности заниматься этим делом. А все остальные, у кого нет авианосцев и беспилотников, могут заткнуться.

Оператор прошел реабилитацию у войскового психолога. Тот довольно грубо посоветовал не париться по поводу врагов демократии и предъявил интервью английского принца, взахлеб делившегося радостными воспоминаниями, как он с вертолета разносил в клочки плохих парней в Афганистане.

— Понимаешь, свадьба не свадьба — они плохие парни, потому что завтра могут взять автомат и выстрелить в тебя. Или взорвать Белый дом, захватить пассажирский лайнер. Ты все сделал правильно. Понятно?

— Понятно, — с готовностью кивнул оператор.

Ему давно было все понятно, лишь бы от него отстали. А интервью с принцем вообще воодушевило его. В итоге он получил ранг полностью психологически реабилитированного, годного к дальнейшей службе. И к нему вернулось душевное равновесие.

Сестра Книжника, двое его племянников, отец — вот список тех, кого настиг удар беспилотника. И в душе до сего времени мирного человека поселилась холодная ненависть, которая не рвалась наружу, не искрилась обличительными речами и эпатажными поступками. Эта ненависть тяжелым холодным комом жила внутри, и ее верным спутником была месть.

Когда появился Халифат, провозгласивший избавление Востока от сатанинской власти крестоносцев, и прежде всего богомерзкой Америки, Книжник оставил свою мечеть, тепло попрощался с прихожанами и ушел воевать.

И вскоре перестал понимать, против кого и за кого воюют. Как-то так получалось, что на словах идя на бой против ненавистного истинному мусульманину западного мира, ты на деле воюешь за него. Для Книжника стало потрясением, когда он убедился в том, что его неистовый командир Большой Имам связан с ненавистными янки. Тогда он согласился работать на русских. Они такие же неверные шайтаны, жесткие до жестокости, но по своему складу гораздо ближе к Востоку. У них есть какие-то понятия о чести и доблести. И они тоже не любят американцев. Они вполне подходят как союзники для мести.

Книжник нисколько не жалел Большого Имама, когда того убили. Еще одна марионетка проклятых заокеанских кукловодов кончила свою жизнь бесславно. Но объявленная на его приспешников охота сорвала такие стройные планы… Почти сорвала.

Убого обставленная просторная комната была освещена стоявшей на низком дощатом столике масляной лампой. Здесь никогда не было электричества. Тусклого света лампы не хватало для нормального чтения, но Книжник, сидящий на мягких подушках, привычно положил перед собой открытый Коран — так ему было спокойнее. От этой книги будто исходил свет, не дававший потеряться во тьме этого жестокого мира его мятущейся душе.

Рядом, выпрямив спину, застыл немой Раджаб, глядя в окно, где проткнутое минаретом небо быстро темнело, готовясь принять ночь.

— Что грустишь, мой почтенный друг? — произнес Книжник. — Наш путь близок к концу. Мы получим деньги и оставим эти края.

Двести тысяч долларов. Им хватит, чтобы выбраться в тихое место, если такие еще остались на Востоке. Купить дом. И обрести покой.

Но перед этим он надеется посчитаться с американцами. Не полностью — такие долги в полной мере не выплачиваются никогда. Но он знает, как им сделать очень больно.

Он исполнит все, что должен. Или умрет.

Книжник провел пальцами по толстому поясу, с которым он не расставался последние дни. В него было вмонтировано взрывное устройство. И, пойди что-то не так, как запланировано, рука на кнопке не дрогнет. Он унесет с собой тех, кто решит его обмануть, если, конечно, они отважатся на это.

Прочь тягостные мысли! Вскоре у него будет двести тысяч долларов и новый дом. И месть. Будет. Будет — заклинал себя Книжник. Или придется нажимать на кнопку. Но это как Аллах рассудит. Всевышний столько раз в милости своей выручал его, что напрашивался вывод — зачем-то ничтожный человек нужен ему. Может быть, для того, что предстоит совершить вскоре. Тот, кто твердо идет праведным путем, всегда может рассчитывать на помощь Аллаха.

Завтра Книжник сделает следующий шаг в задуманной игре. Или умрет, взорвав пояс шахида. Завтра. Все завтра.

— Нас надолго запомнят проклятые шайтаны, — произнес Книжник, и немой согласно закивал…

Найти человека, пусть даже не в очень большом городе — эта задача порой обрастает огромными трудностями. Почти полмиллиона жителей Аль Кариба — это такая толпа, в которой легко затеряться. Бывает, полиция, спецслужбы или преступники ищут хорошо спрятавшихся в не слишком большом населенном пункте людей месяцами и годами. Правда, бывает и так, что едешь на другой конец земли и в метро случайно встречаешь разыскиваемый объект, который, по всем расчетам, должен быть за десять тысяч километров. Но это случай. Везение. А то и фатум. Надеяться на него нельзя. Надеяться можно только на себя.

Искать базу, кажется, куда легче — она не переместится, не убежит. Кроме того, есть критерии поиска. С одной стороны, район расположения не должен быть слишком малолюдным, чтобы контингент не маячил одиноко, как три тополя на Плющихе, привлекая внимание. С другой — пространство вокруг объекта должно хорошо просматриваться во избежание визитов незваных гостей. Спецслужбисты любят глухие заборы, скрывающие просторную территорию с гаражами, резервной системой энергопитания. Необходимый атрибут — тарелки спутниковой связи, антенны, поскольку без самых совершенных систем связи ЦРУ жить не может. Там постоянно просто обязаны толпиться люди — персонал, охрана… Вроде бы достаточные поисковые признаки. Только вот Аль Кариб город малоэтажный, достаточно зажиточный, большой по площади, и таких домовладений тут не счесть. И все они за глухими заборами. И значительная часть подходит под указанные критерии. И найти среди них нужное — очень непросто.

То, что у нас был Караван-баши — это подарок судьбы и Центра. Никто лучше него не знал местные реалии. Его организация не жаловалась на отсутствие преданных последователей, готовых на любую, пусть самую грязную работу и при этом не задающих ненужных вопросов, не понаслышке знающих, что такое обет молчания. Также он мог похвастаться связями в самых различных слоях общества — и на его дне, и во властных коридорах. И, что самое главное, — у него был доступ к информации. Без него нам пришлось бы тяжело.

Думаю, мы бы все равно справились. Только навели бы переполох и оставили за собой гору трупов. Для получения элементарной справки пришлось бы захватывать заложников, выдергивать ногти носителям информации, раскидывать без счета деньги. И мы бы имели реальный шанс сгореть, как шведы под Полтавой. А еще фактор времени. Его у нас было в обрез.

Ладно, чего фантазировать, что было бы, если бы. Сейчас у нас есть Караван-баши. И мы с ним проработали разыскной план, который стал последовательно, по пунктам, реализовываться.

По аэропортовским базам данных мы установили, что Генри Тейлор прибыл рейсом компании «Эйр Франс» из Парижа по документам Филиппа Бюжо.

— Под лягушатника закосил, — чему-то обрадовался Рад.

Теперь предстояло установить владельца желтого «Фольксвагена», который забирал Тейлора из аэропорта. У Караван-баши был свой человек в управлении дорожной полиции, имевший доступ ко всем информационным ресурсам и за деньги согласный на все.

Казалось, что может быть проще, чем пробить регистрационный номер по базам данных и получить сведения о владельце машины. Вот только нужно учесть, что американцы плотно работают с местными органами государственной власти и вполне могли установить сторожевички на номера своего автотранспорта. То есть при попытке проверки номеров по базе данных сразу уведомляются представители местных спецслужб, а потом, если те сочтут это необходимым, сведения поступают контактному сотруднику ЦРУ. Дальше проверяется, кто запрашивал информацию. И нашего полицейского берут за жабры. Естественно, он быстро колется. И противник в курсе, что против него работают. И начинается охота уже на нас.

Конечно, такой вариант нас не устраивал. Поэтому пришлось продумать не вызывающий подозрений повод для масштабной проверки автотранспорта по полицейским базам данных, где среди сотен машин затерялась нужная нам. В результате было установлено, что желтый «Фольксваген» зарегистрирован на фирму по торговле оливками, у которой в старом городе имеется офис, где не наблюдается вообще никакой жизни. Путь оказался тупиковым. Таких контор у американцев должна быть тьма, и использоваться они могут раз в год — чтобы машину зарегистрировать или перевести деньги. Дорожных штрафов на «Фольксваген» не выписывалось, так что кто был за его рулем, по полицейским базам данных выведать не удалось.

Одновременно с этим люди Караван-баши проверили все приличные отели в городе, но Генри Тейлора или Филиппа Бюжо там не нашлось. Это означало, что, скорее всего, американец прописался прямо на базе.

Поиск продолжался. Деньги текли рекой. Но это не страшно. Хуже, что текло время. Центр нетерпеливо ждал быстрого результата, а мы пока топтались на месте. У нас были одни зацепки и никакой реальной конкретики. Мы не должны опоздать. Опоздать — это очень легко. Но опоздание обесценит все наши труды.

— Мои люди обойдут подозрительные места в поисках этого шайтанова дома, — заверил Караван-баши на очередном нашем рабочем совещании на конспиративной квартире, куда я приехал с Радом. — Но не весь же город, почтенные! Нам нужно хотя бы примерно знать, в каком районе это гнездо американских стервятников.

— Это нетрудно, — махнул рукой Рад. — Система контроля потока. В Аль Карибе она есть. Я видел камеры.

Действительно, в городе два года назад, когда потекли деньги с рудника и международных горно-обогатительных предприятий, была установлена современная система идентификации автомобильных номеров. Такие есть в европейских странах, в России. Видеокамеры фиксируют поток машин, автоматически отмечаются нарушители скорости, а заодно фиксируются в памяти компьютеров все номера. Так что можно установить, где чаще крутился желтый «Фольксваген». Правда, таких камер в городе не слишком много, но если мы хотя бы примерно очертим район — это уже будет победа.

— Тот офицер дорожной полиции все так же жаждет денег? — спросил я.

— Он все так же жаждет денег, — заверил Караван-баши.

— Так пускай сделает нам срочное дело, за которое мы заплатим вдвойне против прошлого…

Офицер проявил похвальную расторопность. Вскоре мы знали, что нужная нам машина крутится больше на юго-востоке города, там, где обширная частная застройка и дома принадлежат как местному среднему классу, так и денежным мешкам.

В «Берлоге‑1», в зале на первом этаже, имелся жидкокристаллический полутораметровый телевизор. Рад, приспособив его под монитор, вывел на него карту города, фотографии его с птичьего полета. И мы изучали юго-восток Аль Кариба, отмечая строения, где может скрываться база ЦРУ. Таковых получилась немало. Но с этим уже можно работать.

Вскоре мы составили примерный перечень объектов, который я вручил на конспиративной квартире Караван-баши с вопросом:

— Сможешь присмотреться к ним?

— Это осуществимо, — важно кивнул Караван-баши.

— При разведке нужно уделять внимание следующим моментам… — я расписал четко и ясно, как отличить вражье логово от наркоманского притона и публичного дома. Самый безошибочный поисковый признак — заезжает ли на территорию желтый «Фольксваген Гольф».

— Мы найдем, — заверил Караван-баши. — Я подниму всех. В том числе свою бродячую армию.

Помимо преданных однопартийцев он не стеснялся использовать в своих мероприятиях «бродячую армию» — нищих, мальчишек, мелких уголовников, бродяг, то есть людей, лучше которых город не знает никто. Он клялся, что этому отребью можно доверять гораздо больше, чем добропорядочным гражданам. Шанс на утечку информации оттуда минимальный — этим дном общества мало интересуется даже полиция, не говоря уж о спецслужбах. И за пригоршню медяков оборванец горы своротит.

Уже на следующий день Караван-баши назначил мне новую встречу на «кукушке». И сообщил — простенько так, без изысков и патетики, немножко устало:

— Мы нашли, что искали.

— Уверен?

— Суди сам, — он выложил передо мной на стол распечатанную фотографию чужой базы…

Сотников вошел в кабинет резидента и остановился на пороге.

Батлер, скрестив руки на груди, стоял перед своим рабочим столом и как-то отрешенно смотрел на разложенные на нем ряды из пачек стодолларовых купюр.

Сотников прикинул, что пачек ровно два десятка — это двести тысяч долларов. И поинтересовался:

— Настоящие хоть?

— Я похож на мелкого мошенника? — хмыкнул американец.

— На мелкого — не похожи, — усмехнулся в ответ Сотников.

— Эта чертова уйма денег от простых американских налогоплательщиков, — изрек Батлер, оборачиваясь к русскому. — Которые, скорее всего, не хотели бы, чтобы их кровные центы и доллары достались мерзкой обезьяне в сирийской пустыне.

— Кого, где и когда интересовало мнение простого налогоплательщика?

— А если ваш агент отправится с этими деньгами в Лас-Вегас, ничего не дав взамен?

— Исключено. Я держу его за горло. Он знает, что тогда вырежут его родных на территории, контролируемой правительственными войсками.

— Вы уже не на той стороне.

— Но ему об этом не известно.

— Ну что ж, будем действовать по его плану. Хоть он мне и кажется опасным, идиотским, ненадежным. Как все русское, — со злостью добавил резидент.

— У нас национальная особенность — самые идиотские наши планы всегда реализовываются. Не думаю, что этот будет исключением.

— Ох, мистер Сотникофф, — Батлер взял пачку с долларами, подбросил ее в руке и аккуратно положил обратно. — Молитесь, чтобы все обошлось.

— Как скоро вы можете переправить деньги? — спросил перебежчик. — Так, чтобы ваш курьер не исчез с ними.

— Не исчезнет. У меня таких вольностей не бывает, как у вас.

— Хорошо, если так.

— Думаю, за пару дней управлюсь.

— Давайте обсудим технические детали, — сказал Сотников, которому еще предстояло через связного согласовать окончательные детали обмена денег на информацию. Сейчас нужно было определиться, как это лучше сделать.

Батлер указал русскому на стул и сам занял свое кресло. И через некоторое время план более-менее был прочерчен.

Когда перебежчик вышел, Батлер несколько минут яростно мерил шагами свой кабинет. Ему все не нравилось. Не нравился сложный план. Не нравилось поведение русского и его агента. Не нравилось, что не было никаких гарантий. Не нравилось, что эти двадцать пачек перекочуют в карман какого-то дикаря. Не нравилась погода — задул крепкий ветер, приносивший в город пыль. Не нравился и он сам за то, что столько времени не может решить проблему. И не нравилось, что сердце бухает в груди, не желая успокаиваться и демонстрируя, что железное здоровье начинает давать сбои.

— Андерсона ко мне, — хлопнув по кнопке селектора, заорал он и развалился в кресле.

Стоп, надо взять себя в руки и не давать волю раздражению. Вид бесящегося босса деморализует подчиненных. А его заместителю предстоит серьезная работа.

Голубоглазый ариец зашел в кабинет, привычно отрапортовав:

— Прибыл, сэр.

— Мой мальчик, — совершенно спокойно и доброжелательно произнес Батлер. — Вам предстоит поставить точку в истории с этим проклятым архивом.

— Хотите сказать, что мы узнали его местоположение? — заинтересованно посмотрел на начальника Андерсон.

— Пока нет. Но вам надлежит получить исчерпывающую информацию по этому поводу.

— Каким образом?

— Да всего лишь прокатиться в Сирию, — хмыкнул Батлер.

— Приказывайте, сэр.

Батлер объяснил своему помощнику детали предстоящей операции, заметив, что тот косится на него несколько удивленно.

— Это русские, сынок. У них ничего не бывает просто. Но это единственная возможность. Это шанс. И мы его не упустим.

— Итак, я беру материалы.

— И возвращаетесь. Незамедлительно.

— А не проще сразу взять и архив, если он в пределах досягаемости?

— За грузом поеду я лично. И не дай бог, если вы затеете свою игру, мистер Андерсон!

— Я когда-нибудь вас подводил, босс?

— К вашему счастью — нет. И не начинайте испытывать судьбу.

Батлер сжал кулаки, пытаясь подавить вновь нахлынувшее раздражение. Да, он не верит никому, в том числе ближайшим помощникам. От друзей удара надо ждать еще бдительнее, чем от врагов — друг бьет в спину, и защититься от такого выпада порой невозможно. Кто-то может сказать, что это паранойя. Но на самом деле настоящая паранойя — это когда кому-то веришь. Для нормального человека, который хочет выжить в этом жестоком мире и занять причитающееся ему место, все люди — потенциальные предатели, враги и объекты уничтожения. Иначе никак.

— Учтите, Андерсон. При попытке выйти за пределы коридора ваш отряд уничтожат.

— Я уже все понял, босс, — холодно произнес заместитель резидента.

— Буду ждать с победой, мой надежный и верный друг! — широко улыбнулся Батлер.

«Надежный друг» вышел из кабинета и едва слышно выругался. Он каждый день не переставал удивляться, какая же фантастическая сволочь его босс. Но так уж получилось, что судьбы их с некоторого времени связаны стальными канатами…

Мы смонтировали видеокамеру, установив ее на режим пакетного сброса информации, так что теперь ее практически невозможно засечь. Пришлось воткнуть устройство на приличном расстоянии от объекта, потому что там стояли глушилки, работавшие, правда, не постоянно, без какой-либо системы.

Вилла по размерам и архитектуре больше напоминала унылое административное здание. Двухэтажная, буквой «П», длинная, с простым бетонным фасадом — в ней было больше двадцати комнат, да еще хозяйственные пристройки, гараж, на въезде небольшой домик для охраны. Да, это полноценная база, где с комфортом может разместиться десять-пятнадцать человек охраны и столько же персонала, да еще местечко найдется для комфортабельной тюрьмы, где можно содержать перебежчика. На плоской просторной крыше виднелись двухметровая спутниковая тарелка, переплетение антенн, а также пластины солнечных панелей и нагревательный прибор — в США сейчас очень заботятся о зеленой энергетике, даже за пределами своей страны. Молодцы!

Два раза в день мы просматривали изображения, полученные с видеокамеры. Это дало нам возможность сделать ряд выводов.

На объекте постоянное движение. Приезжали люди, заезжали на территорию автомашины, в том числе закрытые фургоны. Так и положено в штаб-квартире активно работающей спецслужбы. И среди автомашин мы засекли тот желтый «Фольксваген», встречавший в аэропорту бойца информационных войн Генри Тейлора. В общем, все сходилось к тому, что мы попали в точку.

Потом Рад объявил, что все ни к черту не годится, информации поступает недостаточно, нужен более плотный контроль за объектом. И мертвой хваткой вцепился в Караван-баши.

Не знаю, как Караван-баши это удалось, но ночью Раду обеспечили возможность подняться на минарет близлежащей мечети девятнадцатого века. Раньше с этой каменной трубы, увенчанной зеленым колпаком с полумесяцем и напоминавшей готовую к старту баллистическую ракету, кричали муэдзины, оповещая час молитвы и созывая на намаз, теперь их заменили четыре громкоговорителя. Там Рад на высоте установил аппаратуру, которая, несмотря на отдаленность объекта, позволяла рассмотреть его в деталях. Оттуда вражеская база была как на ладони, в том числе просматривался двор.

После этого открытия пошли косяком.

На дворе, похожем на тюремный, мы увидели главный объект поиска — беглого подполковника Сотникова. Сомнений в том, что это он, не было. Перебежчик неприкаянно кружил по двору как заключенный, пинал ногой единственную пальму и даже хлопал по борту синий фургон с затемненными стеклами.

Кроме того, мы засекли Генри Тейлора. Пиарщик, похоже, тоже был на вилле в положении арестованного — в город, во всяком случае, его не выпускали. Он часто и нервно курил.

Все, пазл сложился! О чем мы незамедлительно доложили в Центр. Ответ пришел двоякий: «Никаких активных действий не предпринимать. Но готовиться к возможному штурму базы и захвату перебежчика. Использовать для подготовки все имеющиеся ресурсы».

Судя по всему, на девяносто девять процентов штурм будет. И мы умоем американцев кровью. Жалеть в таких случаях никого не принято. Ну что ж, за этими ребятами накопилось слишком много долгов. Это с их подачи стреляли в наших летчиков. Это под их крышей остервенелые религиозные фанатики казнят тысячи мирных жителей, опуская целые регионы в Средневековье. Так что пощады не будет.

Штурм базы. Легко сказать, но трудно сделать. Впрочем, на решение таких задач мы и заточены, так что раскисать не стали и принялись просчитывать варианты. Наше счастье, что подполковника вывезли с базы ЧВК — вот ее взять было бы практически нереально, учитывая, сколько там боевых псов. А вилла — это значительно легче. Но все равно очень нелегко.

Мы уже примерно нарисовали для себя систему обороны объекта, где огневые точки, где будут пулеметы в случае штурма. Вилла хорошо охранялась — за это отвечало не меньше десятка головорезов, без стеснения передвигающихся по территории с автоматическим оружием. По повадкам это ребята, знающие толк в своем ремесле. И недооценивать их нельзя. Помнится, в некоторых арабских странах горстка морпехов успешно обороняла посольства США от орд бандитов. Их надо выбивать сразу. Удар должен быть мощным, внезапным.

Я, Князь и Караван-баши на «кукушке» обсуждали эту проблему. Несомненно, что в любом случае предстоял бой в помещении — один из самых сложных и опасных в нашем ремесле. Тут нужна очень быстрая реакция, способность моментально принимать решения, идеальная слаженность групп. Взрыв одной гранаты или удачная автоматная очередь могут полностью переломить ход боя. Нужно стрелять на движение, звук, запах, дуновение ветерка. Искать малейшие укрытия. На тренировках я уделял работе в закрытых пространствах особое внимание, натаскивая ребят так, чтобы работал не разум, не расчет, а инстинкт. Нам не раз приходилось использовать это умение на практике и выходить из страшных мясорубок без потерь. И у меня была твердая уверенность, что и сейчас мы справимся. Но для начала нужно пробраться на территорию базы. И вот тут возникали проблемы.

— Не проломим мы нашим числом их оборону, — резонно отметил Князь.

— Мы можем выставить несколько человек, — предложил Караван-баши.

— Все равно. Сразу базу не возьмем. Увязнем в бою. А потом подоспеют полиция, армия, ЧВК, и мы вообще ноги не унесем.

— Что делать? — спросил Караван-баши.

— Шахида на них не хватает, — произнес я задумчиво, разглядывая план объекта.

— Шахид, — Караван-баши просветлел лицом. — Я знаю нескольких сумасшедших, провозгласивших джихад и мечтающих посчитаться с Америкой как с прибежищем сатаны. Пара из них безумны настолько, что готовы хоть сейчас примерить пояс шахида.

— Готовы. — Я побарабанил пальцами по столу, и в моей голове начала складываться корректная схема. — Мы можем с ними встретиться?

— Я попытаюсь организовать это, — кивнул Караван-баши. — Только что ты им скажешь?

— Я? Ничего. Но я знаю тех, кто найдет для них нужные слова…

Грязный до потери естественного цвета «Хаммер», едва не сбив шлагбаум, ворвался на территорию частной военной компании и резко затормозил. Дверь со стороны водителя распахнулась, и на асфальт тяжело ступил Андерсон. Вид у него был измочаленный и злой.

— Ну что? — даже не поздоровавшись, спросил ожидавший его на плацу Батлер.

Андерсон, тоже особенно не выражая радость от встречи, молча полез в нагрудный карман своего камуфляжа, вытащил небольшой конверт и протянул боссу.

— Это все? — спросил резидент.

— Да. Этот конверт стоит каких-то двести тысяч долларов.

— Только не напоминайте мне о бедных налогоплательщиках. Это моя привилегия говорить о них, — усмехнулся Батлер, припоминая недавний разговор с русским. Потом широко улыбнулся и как ни в чем не бывало произнес: — С приездом, мой мальчик. Я счастлив вас видеть живым, здоровым и полным оптимизма.

— Спасибо, босс, — кивнул Андерсон, опустив глаза, чтобы не было видно, как ему хочется сейчас вскинуть автомат и разрядить весь магазин в Батлера.

С каждым днем у босса становилось все хуже с головой. Но с последним своим фокусом он превзошел сам себя. Это ж надо умудриться послать своих людей на территорию противника, фактически дав разрешение сопровождающим бандитам расстрелять их, если покажется, что они ведут себя подозрительно. Андерсон до сих пор помнит, как дикари облизывались на них, как голодные собаки на мясо.

Похлопав помощника по плечу, Батлер отправился к себе в кабинет.

Когда, откинувшись в кресле, он распечатывал конверт, пальцы его немножко подрагивали. Сейчас он увидит, кем оказался в этой ситуации — дураком или везунчиком. Дураком он быть не любил.

Справившись, наконец, с конвертом, он вытряхнул его содержимое на стол.

Внутри была вырванная страничка из Корана с подчеркнутой красным карандашом сурой: «Во имя Аллаха, Всемилостивого и Милосердного! Клянусь предвечерним временем, что люди несут убытки, кроме тех, которые уверовали, совершали праведные деяния, заповедали друг другу истину и заповедали друг другу терпение!»

Резидент хлопнул раздраженно ладонью по этой странице. Ну и что это такое? Что за бред?!! Ох уж эти восточные витиеватости. Ничего эти дикие фанатики не делают по-человечески!

Он отодвинул от себя страницу и взял выпавшую вместе с ней коротенькую записку, исполненную на плотном листе бумаги каллиграфическим почерком по-английски. Там была одна фраза:

«Я не знаю, где Большой Имам хранил свои документы».

По телу Батлера прокатилась холодная волна. Все-таки его провели! Двести тысяч долларов — это пережить можно, это всего лишь деньги, и причем не такие большие — он орудовал гораздо большими денежными потоками и ресурсами, без устали подливал огонь в этот конфликт, а это стоило недешево, но и приносило ему немало. Итак, мало того что его все-таки выставили дураком! Но ведь архив был так же недоступен, как и в самом начале поисков!

Начала накатываться ярость, когда что-то хочется разбить или кого-нибудь убить. Но он взял себя в руки. Встряхнул записку, будто в ней должно было что-то быть. Потом перевернул ее. И увидел текст — тоже на английском, тем же аккуратным почерком.

«Спешу сообщить, что хозяин никому не говорил о своем потайном хранилище. Но когда он погиб, мне, как человеку, ведущему его дела, среди бумаг удалось найти указания по этому поводу. Итак, город Шифа. Бахтияр Васим, мулла главной мечети. Произнести условную фразу: «Мир этой земле на многие тысячи лет, да поможет Всевышний в наших праведных делах». Передать страницу из Корана и получить дальнейшие инструкции. Он знает, где архив. Код zv124—941. С уважением сообщаю, что на этом наше сотрудничество закончено. Не надо меня искать. Нам больше нечего сказать друг другу. С почтением уже не Ваш Закария Салах, прозванный Книжником».

Батлер глубоко вздохнул, потом выпустил через нос воздух. И нервно засмеялся. А ведь все не так плохо. Даже очень неплохо. Шифа — это город, где одно время проживал Большой Имам. И мулла в Шифе — наверняка его старое доверенное лицо. Так что все сходится. И резидент сам поедет туда.

Настроение взметнулось вверх, как тяжелый груз, поднятый портовым краном. Резидента теперь даже забавляло, что вся эта история напоминает квест — такую компьютерную игру, где выполняешь одно задание, и тут же появляется другое. Если играешь правильно, рано или поздно доходишь до финиша и получаешь приз. Таким призом будет архив Большого Имама. Обязательно будет. Осталось уже недолго. Совсем ничего.

Интересно, что за код указан в письме? Ладно, разберемся на месте. А сейчас надо готовить вылазку.

Формально этот район контролируется Халифатом, но находится около проправительственных территорий. Вылазка будет посерьезнее, чем та, из которой только что вернулся Андерсон. Там много диковатых бандитов, со всеми не договоришься. Шифа вообще ни под чьим контролем — сама по себе. Впрочем, там не придется воевать. Просто прийти и взять.

Батлер плеснул немного виски, выцедил его медленно. Возвращалось спокойствие и трезвый взгляд на вещи. Буря в душе улеглась, и теперь только легкие волны рябили на озерной глади его самообладания.

Его всегда занимала мысль, когда же, наконец, этот чертов Восток окончательно возьмет его разум. Часть его личности прекрасно осознавала, что он стал одержимым, готовым на все. Что он давно уже не на грани, а за гранью безумия. Вместе с тем он понимал, что остановиться не может. Когда-нибудь он погибнет среди этих чертовых гор, песков и финиковых пальм. И он не видел в этом ничего плохого. Благословенная богом Америка уже давно не нужна была ему. Там нечего делать. Если его отзовут на родину, он станет обычной канцелярской скрепкой, изготовителем документов в офисе. И те миллионы долларов, которые он загнал на одному ему известные счета, вряд ли станут достойным утешением. В последнее время он все чаще ловил себя на непривычной для американца мысли — деньги далеко не главное. Главное — нестись в потоке событий и направлять их. Там, в Вашингтоне, липкая паутина обыденности, а здесь — жизнь и смерть. Здесь он демиург, создающий новые миры, ифрит, выжигающий целые города, демон разрушения. И он лучше сдохнет, чем лишится всего этого.

Вот для этого ему и нужно, чтобы архив остался при нем. И цель близка.

Батлер подкинул в руке бутылку виски. И спрятал ее в бар-глобус, дав себе зарок разобраться с ней, когда все будет закончено. Удачно закончено…

Он взял трубку, потребовал вызвать Андерсона.

Тот появился через пару минут. Он успел скинуть камуфляж и был в широких бежевых брюках и зеленой майке. Мышцы его бугрились, через материю рельефно проступал накачанный торс.

— Уж не решили ли вы расслабиться, мистер Андерсон? — поинтересовался саркастически Батлер.

— Какие будут указания, сэр?

— На послезавтра планируем вылазку. Готовьте транспорт, оружие, выберите самых лучших людей.

— Куда выдвигаемся?

— Город Шифа. Вертолеты туда не достанут. Там неспокойно, поэтому мы должны быть готовы к боестолкновениям.

— Мы готовы к ним всегда.

— Я верю в вас, мой мальчик, почти как в самого себя. И иногда даже больше. Идите…

Кусам Латиф был молод — месяц назад ему исполнилось девятнадцать. Его отец держал ювелирную лавку, и дела у него шли совсем не плохо. Кусаму давно подобрали хорошую партию — девушку из семьи такого же торговца ювелирными изделиями, только из другого города. И молодой человек должен был рано или поздно принять участие в семейном бизнесе или завести свое дело, жить благопристойно, тихо и в достатке. Только ничего этого ему не хотелось. Он мечтал умереть за дело воцарения ислама во всем мире.

В прошлом году он познакомился с вербовщиком Халифата, который закидывал свои сети среди прихожан центральной мечети Аль Кариба. И Кусам уже было решил податься в Сирию или Ирак, чтобы с оружием в руках нести истинное слово Аллаха. Но его смутил старший товарищ Насиб, который поведал, что происходит на самом деле.

Оказывается, нынешний разрекламированный Халифат — это обман. Ведь истинным Халифатом могут руководить только потомки Пророка Мухаммеда, а таковых там нет, как бы ни старались доказать обратное. Кроме того, его лидеры, на словах порицающие барахтающийся в грязи неверия и греха Запад, на деле танцуют под музыку американцев, которые являются исчадием ада и врагами всех правоверных. Но есть, к счастью, истинные ревнители веры. Такие, как организация «Меч Правоверных», к которой принадлежал сам Насиб. И если Кусам хочет истинного служения, то его дорога прямиком в их стойкие ряды.

Потом были клятвы, собрания, проповеди. На встречах Насиб поил новообращенных ароматным вкусным чаем, после которого появлялось невиданное воодушевление и хотелось поступков, действия, самопожертвования.

Из всех услышанных им за свою жизнь проповедей Кусам четко уяснил главное: вся эта земная жизнь, деньги, семья, кровь, убийства, здоровье — все это лишь краткий миг, можно сказать, ничто перед бесконечной пугающей вечностью, ждущей за гранью бытия. И имеет значение только одно — с каким грузом добродетелей за плечами ты предстанешь перед очами Аллаха. В гурий и шербет, которыми наслаждаются праведники в раю, Кусам не верил — это сказки для пастухов, а он достаточно умен и образован. Кроме того, целую вечность наслаждаться гуриями — это уже само по себе наказание. Нет, за порогом смерти ждет совершенно другой мир, гораздо более сложный, чем этот. Там может быть что угодно — странные земли, а может, и возвращение на эту планету в новом обличье или в теле духа. Можно сколько угодно строить предположений, но он знал — основное там. А здесь его предназначение в том, чтобы совершить достойный поступок во имя Аллаха, и сколько проживет бренное тело на этой земле — дело десятое. Погибнуть за правое дело — в этом счастье, в этом гарантия лучшего в бесконечном будущем, в вечности.

Постепенно на собраниях новой ячейки «Меча Правоверных» слов становилось меньше. Зато появились оружие и взрывчатка. Насиб умел убеждать, так что его воспитанники с неподдельным энтузиазмом ступили на путь джихада. И стали готовить теракт против консульства США в Аль Карибе. Тогда и прозвучало среди них, избранных, пугающее и манящее слово «шахид».

Сперва Кусам не мог принять этого. Да, он готов пожертвовать собой в бою, достойно умереть под пытками неверных. Но вот так взорвать себя, покончить жизнь самоубийством — на это решиться, казалось, невозможно. Но постепенно под воздействием сладких речей Насиба и приятного чая из его рук он менял свое мнение. Сначала пришел к выводу, что это не такое плохое дело. Стал примерять на себя. И понял однажды, что готов на такое самопожертвование.

Боевая исламская ячейка состояла из семи человек. Из них трое согласились принести себя в жертву. И даже распределили, кому и за кем идти. Номер Кусама был второй. И они начали готовиться.

Насиб смотрел на своих питомцев с обожанием. Он рассчитывал, что с помощью громких терактов «Меч Правоверных» заявит о себе в полный голос и займет подобающее место среди аналогичных организаций. И ему кровь из носа нужны были шахиды. Теракт с помощью шахида имеет особую ценность. Он показывает силу тех, кто нашел слова, чтобы послать людей на верную смерть. Фанатики, готовые сжечь себя, вызывают мистический ужас, потому что противоречат обывательским взглядам на жизнь и инстинктам. Шахид — это такая обезличенная инфернальная сила. Это живое свидетельство могущества кукловодов, сумевших заставить плясать такие куклы. Так что теракты Насиб готовил самозабвенно.

Но его планам не суждено было сбыться. К нему в дом заявились сотрудники контрразведки. Сдаваться живым Насиб не собирался и мужественно погиб в перестрелке.

И боевая ячейка «Меча Правоверных» осталась без руководства. Решимость действовать не делась никуда. Хотя без должной накачки она постепенно слабела. Еще несколько месяцев, и готовность к самопожертвованию проржавеет окончательно, так что ее останется только отнести на свалку, где доживают свой век разбитые амбиции и надежды.

Промывкой мозгов у членов ячейки напрочь была отбита страсть к импровизациям, поэтому сами они не стали устраивать никаких акций. Хотя и бродили идеи что-нибудь взорвать, но они так и не воплотились. Ведь дело кинжала — служить орудием, а направлять его должна опытная рука. Эту незатейливую мысль шахидам вбили глубоко, на уровне рефлексов. Так что Кусам и его друзья ждали. Они знали, что их руководитель погиб. Но они надеялись, что он не единственный в организации, и однажды к ним придут, направят их на подвиг.

Постепенно в памяти Кусама стирались лицо и речи Насиба. Но сдаваться несостоявшийся шахид не хотел. Он сам себе не нравился в последнее время. Ожидание выматывало его и приносило равнодушие. Все чаще посещали малодушные мысли о женитьбе, о собственной лавке, о том уютном пути, который был определен ему с рождения. Еще пара месяцев, и, кто бы к нему ни пришел, парень ответит отказом.

Однажды утром он посмотрел в зеркало на свою бренную, какую-то чужую оболочку. И вдруг твердо и окончательно постановил для себя умереть в очищающем пламени в ближайшие дни, пока воля еще тверда. Умереть самому, без чьей-то подсказки. Он знал, как это сделать. Ему только нужна была цель. И он ее выберет.

Однако ничего выбирать не пришлось. Следующим утром он закончил помогать отцу в уборке и открытии магазина и шел к друзьям-соратникам. К нему на улице приблизился блеклый худощавый человек в бедуинской одежде и назвал пароль, которые оставил Насиб.

— Ты готов разговаривать со мной? — спросил человек.

— Я готов, — срывающимся от волнения голосом произнес Кусам, в чьей измученной душе вспыхнули былые страсти и надежды.

— Тогда пошли со мной.

Человек пригласил его в стоящий в стороне белый минивэн марки «Ситроен» с затемненными стеклами, где ждал молчаливый звероподобный водитель. Новый знакомый завязал Кусаму глаза. Минивэн тронулся.

Сняли повязку через полчаса. И Кусам увидел, что находится в просторном подвале. Там на офисном стуле восседал невзрачный, очень низкорослый человек. Смуглый, по виду он больше смахивал на европейца, но по-арабски говорил без малейшего акцента.

— Тяжелые времена настают для правоверных, Кусам, — объявил «европеец». — Тяжелые.

Он взглянул в глаза парню. И такая бездонная глубина открылась в его взоре, что Кусам поежился. А потом потек разговор — гладкий и обволакивающий.

Кусам видел, что «европеец» человек неординарный и странный. Но и в страшном сне ему не могло присниться, что он говорит с «потрошителем» — одним из лучших психологов русской разведки, мастером психокодирования…

Караван-баши, вращавшийся в специфической среде политиков, полицейских, бандитов и террористов, давно знал о местной боевой ячейке «Меча Правоверных» и их лидере. И когда новоявленные террористы готовили террористическую атаку, он из каких-то своих соображений, ведя многоходовую игру со спецслужбами, сдал Насиба. По идее, после ареста тот должен был выдать членов своей ячейки. Но фанатик проявил невиданную прыть и встретил контрразведчиков очередью из автомата, ранив двоих сотрудников. В перестрелке сам был убит, и терроргруппа, сформировавшаяся, готовая действовать, вооруженная, осталась не у дел. Контрразведке о ней ничего не было известно. И Караван-баши придерживал этих ребят на случай крайней необходимости, хотя в душе не принимал радикальных средств борьбы. И вот эта самая необходимость настала. Русским, которым он был обязан очень многим, понадобилась кувалда, чтобы взломать оборону американской базы. И шахид подходил для этой роли просто отлично.

Я принял это предложение. Но был один нюанс. Это оружие должно сработать как часы. И не дать сбоя. А человек — это не будильник, который заводят, и он звенит в нужное время. Заставить его стать шахидом — это искусство. И в любой момент психологическая установка может дать сбой, чего допустить никак нельзя, иначе провалим операцию.

Центр отлично понял суть ситуации. Мои командиры не лукавили, когда обещали все возможные ресурсы для проведения мероприятий. Ставки на кону были большие. Поэтому нам прислали «потрошителя».

«Потрошители» — это такие люди, профессией которых были чудеса. С помощью некоторых веществ и весьма специфических психотехнологий они могли разговорить мертвого, заставить черта окунуться в святую воду. Могли закодировать человека на совершение определенных поступков. Могли как вправить, так и покалечить мозги. От них веяло какой-то потусторонней силой.

«Потрошитель», которого нам прислали в помощь, специализировался как раз на работе с восточными фанатиками. Сам он был неизвестно какой национальности, но с явными восточными корнями и здесь с натяжкой даже мог сойти за своего.

Исполнителем мы выбрали Кусама. Сначала была идея использовать и остальную группу для создания шума, стрельбы и отвлечения внимания, но потом отказались от нее. За время после гибели лидера группы поставленные им блоки ослабели. А на новую обработку всех исполнителей не было времени. Кроме того, шанс сбоя с каждым новым человеком возрастал, достигая в итоге неприемлемого уровня.

«Потрошитель» провел с Кусамом два сеанса. И в результате объявил, встретившись со мной в нашем укромном подвале:

— Объект в нужной кондиции. Готов на все.

— Я восхищен, — искренне воскликнул я.

— Только учти, коллега. Через три-четыре дня мои установки начнут слабеть. И с объектом могут возникнуть проблемы.

— Надеюсь, к тому времени мы управимся.

— Я возвращаюсь. У меня приказ не дожидаться начала акции.

— И это правильно.

Подставлять «потрошителя» даже под гипотетически возможный удар никто не будет. И так вылет его из Москвы был событием экстраординарным. Обычно они работали в конторе, выезжая лишь на операции высшего приоритета.

— Ну, бывай. — Я обнял его.

Мы тепло распрощались. И я испытал определенное облегчение. Нет, конечно, это свой парень, надежный, преданный долгу. Но вот только до чего же с ним неуютно.

Перед отбытием «потрошитель» передал мне слова-ключи. Когда кодировщики формируют установки, то предусматривают их активацию после произнесения определенных словосочетаний. То есть я говорю что-то затейливое и редкое типа «Навуходоносор копытный» или «пиптиновый нейтральный коллоид», и у объекта воздействия включается программа. Он становится моим орудием…

Начинался предстартовый мандраж перед силовой акцией. Мы провели завершающие мероприятия, рекогносцировку. При этом, кажется, сумели ничего не упустить и не насторожить противника. Все было готово к активной фазе операции. И теперь только оставалось ждать отмашки из Москвы. А она могла последовать в любой момент…

Уважаемому Бахтияру Васиму было под шестьдесят. Вместо левой руки у него был пустой рукав, а лицо рассекали страшные шрамы. Передвигался он тяжело, с силой опираясь на суковатую палку. Жил один. Его семья уехала из города, а некоторые родственники погибли под артиллерийским обстрелом в Алеппо — там же и ему оторвало руку и изуродовало лицо. В глазах его застыло упрямство человека, который решил дожить во что бы то ни стало до какого-то итога, но вот только радости ему эта жизнь не доставляла никакой.

В его просторный, опустевший дом рядом с мечетью пришли утром, на самом рассвете. Он ежедневно ждал, что к нему придут. Знал, что могут прийти вовсе не те, кто должен, и тогда он лучше погибнет, чем нарушит свое слово. Он обещал сделать одно дело, ему обещали за это помощь. Сделка была честная. Если что-то пойдет не так — он готов умереть.

Поэтому открывал он дверь своего дома, готовый ко всему.

За порог осторожно ступил широкоплечий араб в длинном бурнусе, откинул капюшон, открывая лошадиное лицо в обрамлении густой бороды. В нем ощущалась та деловитая и беспощадная злоба, которая уже не первый год гуляла по стране, выжигая города, убивая людей. Но Бахтияру не было сейчас до этого дела.

Пришелец поклонился и произнес:

— Мир этой земле на многие тысячи лет, да поможет Всевышний в наших праведных делах.

Хозяин дома внимательно смотрел на гостя, не отвечая и ожидая продолжения. Будто спохватившись, гость предъявил страницу Корана. На лицо Бахтияра — муллы и ревностного почитателя ислама, даже легкая тень не легла от такого кощунства. Конечно, нехорошо глумиться над священной книгой, но если надо, так надо. У мусульман гораздо больше практичности и меньше пустого формализма, чем это кажется со стороны.

Не произнеся ни слова, Бахтияр прошел в дальнюю комнату, жестом остановив гостя, решившего последовать за ним. Залез в тайник, умело скрытый под дощатым полом. Вытащил пластмассовую коробочку. Что в ней — его не интересовало. У него даже в мыслях не было проверить ее содержимое.

— Это все? — спросил гость, беря коробочку.

Бахтияр кивнул.

— Ты не очень разговорчив, — произнес, улыбнувшись, гость.

Хозяин дома пожал плечами. Он столько пережил и прошел, что мог позволить себе роскошь — не разговаривать лишний раз с убийцами.

Гость повернулся и вышел.

А хозяин закрыл дверь и прислонился спиной к стене. Внутри стало еще более пусто, чем обычно. Поручение он выполнил, при этом даже остался жив. И теперь нужно придумывать, для чего жить дальше, чем наполнить эту пустоту…

Небольшая одноэтажная Шифа просыпалась на рассвете. Люди выгоняли скот, открывали магазинчики, выдвигались с товаром на рынок, приступали к работе — так тысячи лет делали их предки. Привычная суета восточного города.

Араб, прикрывая лицо капюшоном, вышел из дома муллы. Неторопливо прошел несколько кварталов и вышел на торговую площадь, рядом с которой стояли два джипа и «Хаммер». Распахнул дверцу «Хаммера» и протянул коробочку.

Батлер взял ее, кивнул снисходительно арабу. Тот поклонился и направился в сторону массивного «Лендкрузера 200», около которого скучали двое громил европейской внешности в пятнистом камуфляже. Небрежно положив ладони на винтовки «М‑16», они острым взором сканировали окружающее пространство, готовые начать палить при малейшей опасности. Но пока опасности не было. Наоборот, при появлении машин местные жители рассосались и не лезли на глаза. Были научены горьким опытом. Знали, что заезжие банды порой убивают просто так, для интереса или для урока. Банд здесь не было уже давно, но вряд ли что изменилось с тех пор. Не удивила местных и разношерстность приезжих — в эту шайку входили и европейцы, и местные, и даже пара негров. Кого тут только не перебывало — и все рано или поздно уходили. И эти вряд ли задержатся надолго.

Батлер откинулся на спинке сиденья «Хаммера», резко захлопнул дверцу. Подождал полминуты, приводя в норму дыхание. И распечатал пластмассовую коробку. В ней лежал лазерный диск.

— Легкомысленно доверять такую информацию хрупкому носителю, — заворчал резидент.

— Диск ударостойкий, — отметил сидящий за рулем Андерсон.

— Все равно, — Батлер взял с заднего сиденья ноутбук, положил себе на колени и вставил диск. — Вдруг информация повреждена.

Его пальцы подрагивали — вообще они дрожали в последнее время все сильнее. Чувство последнего броска — тут или финиш, или стеклянная стена, в которую упрешься, не в состоянии сделать шага вперед. Это наиболее напряженный момент. А нервы у резидента в последнее время совсем разболтались.

Он сжал и разжал кулак, беря себя в руки, и начал колдовать над клавиатурой.

Как и было обещано, диск запросил код. Резидент ввел его. И на экран поползла информация.

— Ну что же, все предельно ясно, — ознакомившись с содержанием информационного носителя, произнес Батлер.

Инструкция была из разряда «для тупого пользователя». Такие для безмозглых домохозяек прикладывают к бытовой технике, типа: «нажать на красную кнопку большим пальцем левой руки и дождаться зеленого огонька, после чего открыть крышку, держась за ручку правой рукой».

На диске была схема местоположения тайника, даже его фотографии. Расписывалось, как добраться. Также имелась схема ловушек.

— Так, вот точка, — Батлер вывел на экран компьютера карту и отметил место расположения тайника. — Не так далеко.

— Часа два-три езды на средней скорости, — оценил Андерсон. — Проблем по дороге быть не должно — там пустынные места.

Батлер взял рацию и произнес:

— Выдвигаемся. Следуете за нашей машиной в прежнем порядке. Будьте внимательны. Не расслабляйтесь, парни, мы не на пикнике.

— Есть, сэр, — послышались доклады.

Верзилы расселись по своим машинам.

И небольшая колонна тронулась вперед, к северному выезду из Шифы.

Батлер вздохнул. Эх, жалко, нельзя воспользоваться вертолетом. Обтяпали бы все и уже вечером были на базе. Ладно, это не важно. Важно, что тайник у него в кармане. Он усмехнулся, представив физиономию Большого Имама, узнай он, что после его смерти весь скопленный им материал попадет к тому, против кого он и собирался. Ничего, негодяй, пока ты горишь в аду, найдем твоему наследию достойное применение.

До цели колонна добралась без каких-либо неожиданностей — прямо как по Калифорнии, легко и спокойно. Даже лучше, чем по Калифорнии — дорожная полиция не мешала наслаждаться жизнью, и разные долбаные панки не обгоняли на своих долбаных фургонах, оглашая окрестности своей долбаной музыкой. Здесь тишина, покой, покрытые зеленью холмы, скалы. Дорога сперва шла асфальтовая, потом перешла в грунтовую. Вначале мелькали поселения, возделанные поля, но где-то через час езды они кончились и пошла пустынная местность. Изредка только мелькнет на холмах домик или пастух со своим стадом…

Наконец машины остановились. Перед ними был брошенный дом с выбитыми окнами и чудом уцелевшей крышей. Он приютился между двумя поросшими низким кустарником и елями холмами, напоминавшими аппетитные женские выпуклости.

Бойцы привычно рассредоточились, заняв огневые позиции. Хотя в таком месте вряд ли стоит кого-то опасаться.

Под ногами прошуршала ящерица, блеснув темно-зеленой шкурой. Батлер улыбнулся. Он любил всех земноводных, и эта ящерица к удаче.

Хотя что теперь думать об удаче? Она уже улыбалась ему во весь свой белозубый рот, и не было оснований думать, что отвернется от него в последний момент. Дело практически сделано. Главное, чтобы материалы были на месте. И чтобы их содержание удовлетворило амбиции резидента.

Внутри дом был как дом. Три просторные комнаты. Штукатурка со стен осыпалась, остались только обломки мебели — стулья без ножек, обугленный остов стола.

Вперед пустили сапера, который обезвредил пару ловушек, указанных в инструкции. Взрывчатки было заложено столько, что при попытке проникнуть в тайник дом просто бы рухнул, погребя непрошеных гостей, да еще досталось бы и тем, кто на улице.

Батлер выгнал из помещения всех, кроме Андерсона. Взломал монтировкой доски в углу. Его взору открылся бетон. Теперь нужно найти выступ и нажать… Сделано. Теперь упереться и надавить что есть силы…

Со скрежетом часть бетонной плиты сдвинулась в сторону, куда-то под стену. И открылось углубление в полметра глубиной. Батлер осветил его небольшим фонариком и произнес:

— Отлично!

Из углубления он извлек чемоданчик — из тех, которые так любят туристы, дорогой, бронированный.

За спиной стоял Андерсон, напряженно наблюдая за всеми манипуляциями босса.

— Отойди, — приказал резидент.

Можно, конечно, подождать, добраться до конторы и там открыть чемодан по всей науке, предварительно просветив его рентгеном, пройдясь детекторами на предмет взрывчатки. Но Батлер был абсолютно уверен, что Большой Имам исчерпал свои сюрпризы. И так он обставил доступ к своей собственности очень хитро. Да и незачем кому-либо постороннему, в том числе техническому персоналу резидентуры, лезть в эту историю. И так слишком много людей осведомлены о ней, и Батлеру придется многое объяснять руководству.

Резидент решительно набрал простой цифровой код. Отщелкнул замки. Секунду помедлив, открыл крышку. И осклабился, глядя на аккуратно упакованные стопки бумаг и компакт-дисков.

А потом послышался хлопок, и в лицо будто дунули десятки одуванчиков. Окутал пряный запах, в котором тонул окружающий мир.

Батлер ощутил, что заваливается на пол. Мелькнула ужасная мысль: «Перехитрили!»

По ушам ударил гром. И все потонуло в темноте…

Андерсон рухнул вслед за боссом. В потолочной балке была вмонтирована газовая бомба. Она рванула по радиосигналу. Газ накрыл всех в помещении. Действовал он очень быстро.

Тем, кто находился снаружи, повезло куда меньше. Сработали тщательно замаскированные радиоуправляемые мины, которые смели и машины, и людей. Оставшихся в живых бойцов добили снайперы, до того настолько умело маскировавшиеся, что об их присутствии не говорило ничего.

Выросшие будто из-под земли фигуры в маскировочных костюмах дострелили еще шевелившихся. Потом спеленали Батлера и Андерсона.

Старший группы удовлетворенно крякнул, рассматривая трофей. Да, будет материал для «потрошителей».

Все, дело сделано. Объект захвачен. Свидетели зачищены. Пора выдвигаться в район эвакуации…

Кусам второй день ходил как пришибленный. Отец пенял ему на рассеянность, мать смотрела с тревогой. А он ощущал себя, как после хорошего кальяна. Мысли путались, душа рвалась в неведомые дали. Все вокруг было как за толстым стеклом. И в голове возникали обрывки разговоров в неизвестно где расположенном подвале. Были эти беседы или не были — он теперь и сам понять не мог. Иногда склонялся к тому, что ему все приснилось. Главное, он не был в состоянии вспомнить подробностей того, о чем с ним говорили. Вроде о чем-то важном. Очень важном. Или не очень? Или не говорили?

Как автомат он выполнял свои обыденные обязанности. Механически отвечал на вопросы. Даже по привычке шутил. Но все равно чудилось, что все вокруг — это не его. Что он находится в тюрьме прошлого, неважного, отжившего. А важное и настоящее ждет его впереди.

На второй день Кусам уже утвердился в мысли, что ему все привиделось. Но вот на улице он вновь столкнулся с блеклым человеком, который втянул его в эту историю, и тот произнес:

— Орхидея Фаленопсис небесной красоты цветок, не правда ли, Кусам?

Кусама будто ударили по голове, притом изнутри. А потом волна благодати захватила и понесла его. В мир вернулись четкость и ясность. Он знал, что у него есть долг. Последний из его долгов на этой земле. Он выполнит его и устремится в райские выси.

Человек отвел его в сторону и начал давать инструкции. Их уже давали, тогда, в том подвале. Но все равно Кусам слушал очень внимательно, боясь упустить хотя бы слово.

Потом он вернулся домой. Надел бежевую хрустящую рубашку, выглаженный парадный европейский костюм.

— Ты куда? — спросила мать.

— На свидание, — брякнул Кусам невпопад.

— С кем? — удивилась она.

Он хотел обрадовать ее и сказать, что ему предстоит свидание с Аллахом, но вовремя прикусил язык. Зачем ей знать об этом? Могут возникнуть трудности. А в голову было застолблено — трудности не нужны. Главное, выполнить задачу.

— Не бойся, — счастливо улыбнувшись, он обнял мать за плечи. — Я не сделаю ничего дурного.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Скорее всего, вот так видит себя он в последний раз.

Но это не важно. Все уже не важно.

Он протолкнулся в забитый людьми рейсовый автобус. Как всегда, народ шумел, беззлобно переругивался, шутил. Ему помяли одежду, отдавили ногу. Раньше он сам бы принял участие в этом балагане, но сейчас знал — тут все не его.

На остановке «Фабрика ковров» он протиснулся к выходу из автобуса. Это была промышленная зона, где располагались фабрики, склады, площадки с дорожной и строительной техникой, гаражи, в которых спали грузовички, развозящие по лавкам и магазинчикам товар. Здесь был и гараж ячейки «Меча Правоверных». Именно Кусам отвечал за его сохранность и раз в неделю проверял.

Пройдя между длинных рядов гаражей, он дошел до цели. Вытащил из кармана ключи. Отпер замок. Распахнул со скрипом тяжелую дверь. Щелкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампочка. И Кусам восхищенно причмокнул языком.

У викингов были ладьи смерти. Но языческая ладья Кусаму не нужна. У него есть грузовик. Грузовик смерти.

Красный «Ивеко Еврокарго», трехтонный, с глухим кузовом-кунгом.

Кусам постоянно проверял готовность этого орудия очистительного джихада. Следил, чтобы бак был заполнен. Чтобы смертельный груз был в порядке. Этот самый фургон должен был оповестить о себе взрывом возле американского консульства. Но тогда не получилось. Ничего, теперь его звездный час настал.

В кузове грузовика лежала взрывчатка. Много взрывчатки. Будет красивый взрыв. Интересно, увидит ли его сам Кусам, когда душа взмоет в небо? Хотелось бы увидеть.

— Это будет красиво, — произнес он вслух.

Он уселся на место водителя. На сиденье лежала рация — ее оставили новые друзья, которые пошарили здесь, проверяя машину на готовность к последнему рейсу. Также они привинтили к панели приемник — продублировали связь, чтобы в такой счастливый момент все не сорвалось из-за отказа техники.

Повернув ключ в замке зажигания, Кусам удовлетворенно услышал с готовностью отозвавшийся мотор. Аккуратно тронул машину с места. Выехал из гаража. Потом запер аккуратно гараж, провернув ключ в замке до максимума. Подбросил в руке связку ключей, размахнулся и бросил в кусты. Ключи ему больше не понадобятся, чего бы они там ни открывали.

Все, надо торопиться. Ему еще предстоит путь на другой конец города, затем ожидание.

А потом…

— Это будет очень красиво! — повторил Кусам, и в этот момент он был почти счастлив. До момента великого торжества оставалось не так уж и много времени…

Тянулись минуты ожидания. Ждали мои ребята на исходных позициях. Ждали бойцы «Свободной Хтахи». Ждал с нетерпением шахид Кусам. Все они придут в движение, повинуясь моему сигналу.

Я тоже ждал. Ждал сигнала из Центра. Меня заверяли, что он будет обязательно и скоро. Иначе вся подготовка насмарку, и начинай все сначала.

Моя точка наблюдения и исходная позиция — двухэтажный заброшенный недостроенный корпус цеха фаянсовых изделий рядом с берегом реки. Оттуда открывался вид на базу противника.

До цели было далековато, вилла просматривалась не слишком хорошо, но этого и не требовалось. У меня есть экран компьютера, куда сбрасываются изображения с видеокамер в режиме онлайн.

На вражеской базе все тихо. Обычное мельтешение. Приехала машина — уехала машина. Вышел сотрудник покурить во двор — ушел со двора. Все как обычно. Они еще не знают, что приготовил им день грядущий.

Текли минуты. Потом часы.

— Самое хреновое, если придется перепрограммировать нашего шахида, — посетовал Князь. — «Потрошитель» уже дома.

— Он обещал, что на пару попыток кодировки хватит, — заметил я.

— Не факт. Человека трудно просчитать. Он может сорваться в штопор. Прозреть. Удавиться. Побежать в контрразведку.

— Хорош нагнетать, Князь. И так есть из-за чего париться.

— Твоя правда, — кивнул мой заместитель.

В этот момент запиликал спутниковый коммуникатор. Двойной сигнал. Сердце мое невольно замерло, а потом заколотилось, как пулемет. Я взял рацию и произнес:

— Ноль один.

Это означало отмашку на начало силовой акции. И выдвижение на рубежи атаки.

Мы с Князем собрали вещички — два тяжелых баула, и неторопливо спустились вниз, где оставили неприметную белую «Шкоду», которой сегодня Бог дал шанс побыть в роли боевой машины русского десанта.

Торопиться нам некуда, но и спать тоже негоже. Вся операция рассчитана по секундам.

К объекту стягивались все доступные мне силы. Каток пришел в движение и теперь неумолимо пер на вражеское убежище. Мы должны раскатать их в блин. Или они раскатают нас — на войне всякое бывает.

Князь остановил машину в тени раскидистого дерева в переулке, выходящем к вилле с ее тыльной стороны. Вдоль всей улицы шла ограда живой изгороди из переплетенных кустов, цветов — хозяин имения, похоже, был большим любителем зеленых насаждений. Этот приятный уголок — наш рубеж атаки.

На жидкокристаллическом экране я видел, как начинают разворачиваться события. На улице, куда выходят парадные ворота базы, появился красный грузовик «Ивеко Еврокарго» — вот и шахид пожаловал. Как часы — точно по расписанию, за что ему большое человеческое спасибо. Он знал, что сейчас умрет. И я знал, что он умрет, послужив нашим стенобитным орудием. И я не испытывал по его поводу даже намека на сожаление. Тому, кто однажды решил сжечь себя, чтобы убить как можно больше людей, нет места на этом свете. Такие подлежат бескомпромиссной утилизации. И хорошо, когда удается препроводить их на тот свет в одиночестве, пока они еще не успели никого убить. И просто отлично, когда они используются на благое дело, как сейчас.

Шахиду выпало не только отработать сегодня нашим тараном. Караван-баши надеялся через него перевести все стрелки за сегодняшнюю акцию на организацию «Меч Правоверных», сдав контрразведке остальных членов террористической ячейки.

Итак, отсчет пошел. Вперед!

Мы нацепляем разгрузочные жилеты, тяжелые от гранат и рожков с патронами, опускаем на лица маски, смазываем руки специальным кремом, чтобы не оставить случайно отпечатки пальцев. Проверяем оружие. Сегодня работаем пистолетами-пулеметами с интегрированными глушителями и магазинами на сорок патронов — они идеально подходят для работы в помещениях. Оружие и снаряжение все импортное, чтобы при любом раскладе не было даже намека на русский след.

Князь трогает «Шкоду» с места. А я продолжаю пялиться на экран, где действие разворачивается с нарастающей скоростью.

Красный грузовик приближается к воротам. Разогнаться ему мешают бетонные кубики — они уложены как раз для того, чтобы кто-нибудь не протаранил с ходу ворота. Американцы научены горьким опытом, шахидов они повидали немало.

Из помещения для охраны выскакивает охранник в бежевой рубашке, брюках и шляпе, с кобурой на боку. Он кричит что-то, машет руками. Естественно, для шахида его крики как писк комара — назойливо, но несущественно. Кусам только жмет на газ, не забывая вращать рулевое колесо.

Охранник выхватывает пистолет.

Грузовик убыстряется, объезжает предпоследний кубик.

На крыше виллы появляется боец со снайперской винтовкой. Он начинает одновременно с охранником палить по грузовику.

Фургон виляет, утыкается бампером в последний бетонный кубик и глохнет. Пуля угодила в водителя. Но это уже не важно.

Баххх!

Взрыв ухает такой, что в окрестных домах вылетают оконные стекла.

Металлические ворота снесены. Часть забора и помещение для охраны перестали существовать. Дым коромыслом, пыль, ничего не видно.

Тут появляется синий минивэн «Рено», угнанный незадолго перед операцией. Из него выскакивают бойцы с автоматами и начинают поливать виллу свинцом — бестолково и не прицельно. Это ребята Караван-баши, которые согласились принять посильное участие в нашей игре. Из виллы палят в ответ — тоже без особого успеха.

Творится восхитительный кавардак! Грохот выстрелов, крики «Аллах акбар», из-за дыма ничего не видно.

Князь жмет на акселератор, и наша «Шкода» выскакивает к тыльному забору виллы. Вот теперь начинается настоящая работа!

Рад и Бек уже здесь, тоже в масках. Ну что ж, вот мы и пришли. Маски-шоу на ближневосточных гастролях. Всем привет!

С этой стороны легче всего проникнуть на территорию. Подходы перекрываются видеокамерами, все простреливается и просматривается. Но сейчас на вилле паника и хаос. Плохо, если защитники сориентировались и заняли места по боевому расписанию. Но это вряд ли.

С нашей стороны по двору ползет дым, правда, не такой густой. Прикрыть не прикроет, но дезориентирует — уже хорошо.

Забор высотой два с половиной метра — не проблема. Преодолевать препятствия, подсаживая и помогая друг другу — первое, чему учат молодых бойцов в спецназе. Проблема — спираль Бруно, идущая по верху забора. Слава богу, она не под электрическим напряжением — иначе прибавилось бы нам забот.

Мы забрасываем специальный пластиковый мат наверх. Я становлюсь на руки Князя, он подбрасывает меня, и вот я уже преодолел забор. Падаю, откатываюсь в сторону. Там, где я только что был, пули крошат асфальт — по мне лупят из автомата со второго этажа. Все-таки быстро сориентировались янки!

Щелчок — все, стрелок нейтрализован. Спасибо Утесу, затаившемуся на крыше строящегося многоэтажного дома на предельном расстоянии для прицельной стрельбы из снайперской винтовки.

В другом окне, уже на первом этаже, мелькает еще один силуэт, и я с лежачего положения ссаживаю этого ковбоя. Глушитель на пистолете-пулемете ослабляет звук, так что хлопки на фоне автоматных очередей едва слышны. Броском устремляюсь к зданию, прижимаюсь к шершавой стене — все, я вне зоны обстрела. Главное, чтобы гранату сверху не бросили.

Вскоре со мной вся команда. Первый этап преодолен — мы на территории базы, живые, здоровые и с нерастраченным боекомплектом. Остается только пробраться в помещение и зачистить там все к чертям. И тут гранат и патронов мало не бывает.

Перед акцией Караван-баши умудрился достать в архитектурной комиссии муниципалитета план объекта — он в соответствии с нормами местного законодательства пылился там в архиве среди тысяч таких же чертежей. Конечно, американцы, присмотрев это строение под базу, могли что-то перестроить. Но основные помещения, переходы, лестницы — все осталось. Так что мы представляли, как и куда двигаться. И как проникнуть внутрь.

Справа от нас — уходящая вниз лестница, заканчивающаяся металлической дверью. Это черный ход. За ним полуподвал и проход в коридор первого этажа. Дверь на замке, но это не страшно. Князь прилепляет к ней «ключ» — маленький боеприпас, специально приспособленный для вышибания замков и дверей. Пригнуться, закрыть ладонями уши. Бабах!!! Дверь вылетает вся.

Мы заскакиваем внутрь. Полутьма, окошко под потолком дает рассеянный свет. Здесь какие-то ящики, корзины, инвентарь. Все это нам не нужно. Нам нужны ступени вверх, в коридор первого этажа.

И вот мы в длинном коридоре с рядами дверей, бледными перемигивающимися плафонами под потолком — надо же, электроподача уцелела после взрыва. На полу красный ковер, на стене панели из пластика под дерево. Казенный стиль и никакого уюта.

Любоваться убранством у нас времени нет. Из-за поворота возникает плотно сколоченная мужская фигура с автоматом. Противник быстр, но я стреляю быстрее. И мы идем вперед, перешагивая через тело.

Дверь справа от меня распахивается, выскакивает взъерошенная перепуганная женщина. Князь укладывает ее короткой очередью. Правильно, джентльменов сегодня среди нас нет. Американцы обожают брать эмансипированных теток на работу в спецслужбы. Значит, тетки должны быть готовы к неджентльменскому обращению.

Лестница на второй этаж свободна, здесь никого. Сверху грохочет пулемет — скорее всего, это охрана пытается достать ребят Караван-баши или просто наугад лупит в дым и пыль, чтобы отвадить штурмующих.

Разделяемся. Рад с Беком чистят первый этаж, чтобы нам в спину не прилетело сюрпризов. А мы с Князем поднимаемся по лестнице и оказываемся на втором этаже.

Князь вышибает ногой первую дверь, бросает светошумовую гранату, а потом шагает внутрь и расстреливает пулеметный расчет из двух особей. И мы идем дальше. Еще взрыв — и мы уже за поворотом. Здание буквой П, коридоров три, и мы уже во втором.

Зачистка помещений — схема тут отработана. Идем двойками, прикрывая друг друга. Вышибаем дверь. Бросаем внутрь гранату. Ликвидируем противника. Идем дальше. До следующей двери. Работаем методично, тщательно, добросовестно, не забывая никого.

Мы перешагиваем через перевернутую мебель, осколки принтеров, разбитые пулями мониторы, упавшие шкафы. Мы идем вперед, как ураган, сметая и корежа все на своем пути. При этом меня не покидает странное ощущение, что мы воюем не с достойным нас противником, потому что здесь нет людей в форме, казарменного духа, а просто громим заштатный банковский офис. Но только главная профессия собравшихся в этом офисе людей — война. Они ее подогревают столько лет всеми силами. И вот она пришла к ним сама.

Гасим всех. Нам нужен живым только один человек. И обязательно живым. Поэтому используем не осколочные, а светошумовые гранаты, добавляя себе работы. Но пули все равно ставят жирные точки.

Боекомплект тает, как снежный ком на сковородке. Но нам должно хватить гранат и патронов. Пусть и впритык.

Зачищаем все помещения в коридоре и двигаем в правое ответвление. Там проход отсечен массивной металлической дверью. На ней кодовые замки, гнездо для электронных карточек. По нашим прикидкам, Сотникова держат именно здесь.

Удар «ключа» дверь не выдерживает — ее сносит взрывом, и мы врываемся в проход. Из двери показывается силуэт с винтовкой «М‑16» наперевес. Кто ж вас учил сначала выглядывать, а потом палить? Получи пулю, расписываться не надо, вся бухгалтерия уже ждет тебя на том свете.

В коридоре всего три двери. Две распахнуты, за ними никого. За третьей кто-то есть — слышится шебуршение.

Я уверен, что наша цель именно там. Встаю у двери, прижимаюсь к стене. Легонько ударяю по ней носком ботинка.

Грохочет выстрел. Дверь пробита на высоте двух метров. Стрелок явно переоценил мои габариты.

Я перевожу дух. Ну, остался один рывок…

— У вас, рыцарей плаща и кинжала, существует некоторое профессиональное заблуждение, — наставительно произнес Генри Тейлор.

— Какое же? — Сотников с интересом посмотрел на самоуверенного, искрящегося энергией американца.

— Вы считаете, что история и политика до сих пор делаются тайно.

— А что здесь не так?

— А то, что уже давно история и политика делаются на всеобщем обозрении. Медийными инструментами. Картинкой в СМИ и постами в Интернете.

— Старая песня.

— Это ирония? — недоумевающе посмотрел на собеседника Тейлор, удобнее устраиваясь в кожаном кресле. — Зря. Почему капитализация компании равна сумме большей, чем ее доход за тысячу лет? Правильная медийная политика. Картинка. Почему появляются государства-изгои, которых просто необходимо лечить бомбовыми ударами? Медийная политика и картинка. Картинки делают президентов, разрушают страны и запускают экономические процессы. Роняют или возвышают цены на нефть и металл. Напрасный труд искать содержание в медийном пространстве. Есть только картинка. Она и смысл, и содержание. В ней все.

— Но картинки кто-то зачем-то выкладывает.

— Зрите в корень. Это как карты. Кто-то тасует колоду. А кто-то научился вытаскивать из рукава джокера. Мы, работники медийной сферы, новые боги, мистер Сотников. Мы создаем миры. И заставляем в них верить.

Генри Тейлор был фанатиком своего дела. Он не мог говорить ни о чем другом, кроме медийной теневой власти. Искренне считал своих коллег из ЦРУ, оперативных сотрудников и мастеров тайных операций, замшелыми ретроградами, которые не понимают, что один телеоператор может стоить десятка банд моджахедов или батальона подготовленных агентов. В Сотникове он нашел благодарного слушателя.

— Вы получаете шанс, мистер Сотников. — В отличие от Батлера Тейлор не коверкал русскую фамилию, растягивая это американское «ф‑ф‑ф», а выговаривал четко. — Уверяю вас, такие шансы выпадают немногим. Вы становитесь персонажем. Вы становитесь узнаваемым. А узнаваемость — это успех. Это деньги. Это положение.

— С одного интервью такая прибыль? — усмехался Сотников.

— Нет, у меня более обширные планы. Мир нуждается в том, чтобы картинки обновились. И одной из них будете вы. Даже представить не можете, сколько человек прошло через мои руки. Сколько стали картинками. Но далеко не все использовали шанс.

— Я использую, — заверил перебежчик. — Я всегда использую выпадающие шансы.

— Это похвально. И я со всей ответственностью утверждаю: ни одна страна не дает столько шансов, сколько Америка. Это не ваш тоталитарный заповедник, где все зависит от верховного эмира и его прислуги. Америка дает шанс сильным.

— И настойчивым. Я воспользуюсь вашим советом. И у меня есть несколько наметок по подаче материала. Итак, берем за основу…

Его словесный поток прервал жуткий грохот взрыва. Дом так содрогнулся, что казалось, рухнет. Но он устоял.

Давно уснувшие рефлексы вдруг встрепенулись. Сотников упал на пол, одновременно сшибая с ног американца, чтобы их не зацепило шальными пулями.

Потом захлопали выстрелы. Стреляли из дома. Стреляли на улице. Патронов не жалели.

Сотников понял — идет штурм. Значит, кое-кто пронюхал, что здесь американская разведывательная база. И решил нанести визит. Кто? Местные повстанцы? Ерунда. Перебежчик был уверен — это пришли за ним.

Внизу послышался грохот. Судя по звуку, сработала светошумовая граната. Понятно — противник уже в здании и зачищает помещения.

Ухнуло еще один раз. Послышались выстрелы. По коридору протопали шаги.

Опять грохнула светошумовая граната — уже совсем близко.

Вспомнилась детская страшилка, как мальчик слушает радио: «Скелет заходит в дом, поднимается по лестнице, открывает дверь, и вот он уже в прихожей, идет по коридору». Что-то механически неумолимое было в этом движении. Не к месту в голову пришла сцена из «Терминатора», как боевой робот в исполнении Шварценеггера зачищает полицейский участок, и у людей, собравшихся там, нет против него ни одного шанса.

Тейлор присел и огляделся. Его глаза округлились. В них плескались ужас и какая-то неукротимая решимость. Он зашептал под нос слова молитвы. И прохрипел:

— Я готов, Господи! Я умру!

И быстро выудил из-за пояса небольшой пистолет «вальтер ППК» калибра 5,6 миллиметра. В такой заварухе оружие достаточно смешное, но дырки все равно делает исправные и смертельные.

В дверь что-то негромко стукнуло. И тут же Тейлор нажал на спусковой крючок, после чего вскочил на ноги. Двумя руками держа пистолет, навел его на дверь.

Сотников тоже поднялся. Шагнул к американцу.

И отработанным ударом врезал ему ребром ладони по шее, лишая сознания. А заодно напоминая, что в мире есть не только медийные картинки, но и грубая реальность в виде доброго пинка…

— Ангара, — послышался крик из-за двери.

— Байкал, — ответил я.

— Заходи! Тут чисто!

Пнув ногой дверь, я шагнул в комнату, держа оружие наготове.

Моему взору предстало бессознательное тело мужчины в яркой рубашке. Подполковник Сотников стоял над ним, приподняв руки и демонстрируя, что они пустые.

Зашедший за мной Князь, держа перебежчика на мушке, прошипел:

— Замри, сука!

Я махнул рукой, мол, не суетись. Стянул маску с лица. Шагнул к Сотникову. И обнял его со словами:

— Ну, здорово, предатель.

Он сжал объятия, как-то судорожно. Ну еще прослезиться не хватало от вида родных лиц.

Мы знаем друг друга более полутора десятков лет. Он был лейтенантом, а я сержантом, когда на нас в том проклятом чеченском ущелье поперла дикая орда обкуренных духов и шансов не было никаких. Мы выжили. Чудом, или волей провидения, или благодаря умению — трудно сказать. И вот спустя столько времени мы вновь с ним против враждебного мира и толпы врагов. Только игры наши стали куда более отчаянные и жестокие. А груз ответственности неизмеримо выше. И сейчас мы не имеем права не вернуться.

Князь, ставший свидетелем этой драматичной сцены, опешил лишь на секунду. А потом все понял и привычно ждал приказаний.

— Это ведь Генри Тейлор, — ткнул я носком ботинка бессознательное тело.

— Он самый, звезда экрана, — кивнул Сотников. — Готовил меня к сенсационной пресс-конференции.

— Ты куда смотрел? Этот мозгляк стрелял в меня. — Я перевел дыхание. Кровь стучала в висках, мир был четким и кристально чистым, как всегда, когда я на боевом взводе. — И ведь, гад такой, вполне мог сделать дырку.

В чем опасность огнестрельного оружия — любой ребенок, удачно нажав на спусковой крючок, одним движением пальца способен отправить к праотцам самого крутого воина. И этот слизень-журналист вполне мог наделать во мне дырок. Пуля дура, как говорил Суворов, а штык ныне не котируется, и не молодец он, а раритет.

— Извини, не успел, — развел руками Сотников. — Но все-таки отключил его.

Снизу опять послышался грохот, выстрелы, опять тишина. Рад с Беком продолжали зачищать объект.

Я нажал на кнопку рации и дал два тоновых сигнала. Это означало отход по заранее подготовленному плану.

В наушнике послышался голос Рада:

— Первый, мы почти зачистили этаж!

— Как скоро сможете закончить, чтобы нам не ударили в спину?

— Две минуты…

Опять рвануло.

Нужно выбираться отсюда. А потом и из города. Все просчитано. Все продумано. Правда, нужно всегда учитывать, что ничто не лопается с таким фееричным хлопком, как отлично продуманные планы.

— В гостях хорошо, а дома лучше, — произнес я, когда пиликнула рация, означавшая, что путь отхода свободен, в спину нам стрелять некому. — Пошли.

— А с этим что делать? — ткнул Князь в начавшего шевелиться и мычать от боли Тейлора.

Я вспомнил пожелания Центра оставить этого щелкопера в живых, поэтому просто нагнулся и резким ударом щепоткой пальцев обеспечил ему отключку минимум на пару часов.

Вот теперь можно и попрощаться. Спасибо этому дому, пойдем к другому. В мире еще много мест, которые ждут нашего погрома…

Пересаживаться в море с яхты на борт сторожевого корабля Черноморского флота «Сметливый» — то еще удовольствие. На море было волнение, и пока я загружался в катер, поднимался по раскачивающейся лестнице, не раз подумал о том, что в душе я все-таки не моряк.

На палубе нас встречал командир корабля в сопровождении двух своих помощников.

Нас было шестеро. Группа «Бриз» опять вернулась с задания в полном составе, прихватив с собой коллегу, ради которого и был затеян этот сыр-бор.

Командир, двухметровый широкоплечий капитан первого ранга, крепко пожимал нам руки, приговаривая:

— С возвращением… С возвращением, товарищи…

Да, это было возвращение. И корабль был частью русской земли.

Из Аль Кариба уходили мы тяжело. План эвакуации рухнул с самого начала. Нам удалось вырваться в пригород, но власти вместе с американцами очень быстро перекрыли все дороги. И нам пришлось отлеживаться на какой-то ферме, среди бесчисленного рогатого скота. В общем, затерялись в толпе парнокопытных.

Неделю мы жили в жутких условиях, но нам не привыкать. Хуже всего, непонятно было, что делать дальше. Одно было ясно — если нас обнаружат, то живыми мы не сдадимся. Ну что ж, мы к этому готовы. Разведчик, ушедший в поиск, уже мертв. И если он возвращается — это такая отсрочка от неизбежного, улыбка судьбы. И если однажды не повезет — такова твоя доля, которую в душе ты уже принял.

Потом, когда все немножко утихло, нас вывезли в глухом фургоне на побережье. И мы ступили на палубу небольшого кораблика под греческим флагом.