— Эй, чего уставилась? Проходи, здесь тебе не цирк! — хрипло и вызывающе выкрикнула девчонка в потертых лиловых джинсах и длинной, доходившей до колен, футболке в немыслимых разводах. Черная жилетка с блестящей тесьмой, надетая поверх футболки, была обвешана круглыми значками с изображениями рок-звезд. Еще не успевшие загореть запястья девушки обхватывали многочисленные самодельные браслеты из кожи и бисера. Колючие серые глаза светились упоением свободой. Ее окружали такие же, как она сама, дешево и вызывающе одетые юнцы.

— Или тебе не нравится мой наряд? — спросила девчонка с вызовом.

— Очень нравится! — моментально ответила не сводившая с нее глаз элегантная девушка.

Если что-то и объединяло этих двух юных особ, то только возраст. Одна выглядела настоящей дочерью улицы, тогда как над обликом другой немало потрудились модельеры и стилисты. Уже то, что они оказались в это майское утро одна против другой, выглядело полнейшей бессмыслицей. Но они продолжали разговаривать.

— Если так нравится, то давай махнемся, не глядя! — это предложение было встречено диким хохотом дружков девчонки.

— Давай! — с неожиданным энтузиазмом согласилась изысканно одетая незнакомка. — Давай-давай, или ты мне не веришь?

Обладательница жилетки и значков обескураженно оглянулась. К такому повороту событий она явно не была готова. Но не отказываться же в самом деле, если этой ненормальной приспичило поменять свой дорогой и модный костюм на ее обноски.

— Пошли, тут рядом есть кафе с бесплатным туалетом. Меня, правда, одну туда бы не пустили, но с тобой — без проблем.

Блестящие кафельные стены стали свидетелями удивительной сцены: девушки менялись одеждой. Одна с неуверенной улыбкой разглядывала свое отражение в зеркале в нежно-зеленом льняном пиджачке от Сони Рикель, а другая поправляла на себе потертую жилетку.

— Как тебя зовут? — спросила новая хозяйка нежданно свалившегося на нее богатства.

Та, к которой она обратилась, впервые помедлила с ответом. Она напряженно всматривалась не то в узкое зеркало, не то куда-то в глубь себя.

— Забыла, что ли?

— Настя, — наконец ответила девушка. — Настя, — еще раз повторила она, словно привыкая к этому имени.

— О, так ты Настюха! Класс! А я Надюха, как говорится, будем знакомы.

Настя улыбнулась.

— Бельем меняться не будем, — объявила она.

— Врубаюсь. А обувь? — Надя с сомнением посмотрела на свои высокие ботинки на толстой подошве. Пожалуй, они выглядели самой приличной частью ее одежды. У Насти на ногах были изящные дорогие мокасины из светло-коричневой кожи.

— Меняемся, — твердо заявила Настя.

— Слушай, а зачем тебе это нужно? Ты с кем-то поспорила, что сможешь махнуться тряпками с первой встречной девчонкой?

— Ну типа того, — уклончиво ответила Настя.

Одежда с чужого плеча пришлась ей впору. Как ни странно, все эти вещи оказались вполне чистыми. А может, Настя так торопилась изменить свой облик, что даже чувство брезгливости покинуло ее.

Надя с трудом стягивала с пальцев кольца.

— На, возьми и их в придачу. Теперь они смотрятся на мне совершенно по-дурацки.

Но кольца с изображениями металлических чудовищ болтались на тонких Настиных пальцах. Подумав, Настя оставила на руке лишь одно, а остальные опустила в карман. Пригодятся. Браслеты, словно ручные змеи, переползли с одних запястий на другие.

Шоу с переодеванием было закончено. Теперь на ее плечах болталась желто-зеленая футболка, лиловая бахрома небрежно обрезанных джинсов наезжала на высокие ботинки. Длинные пепельные волосы волнами падали на жилетку, закрывая значки. Она смотрела на Надю. Та чувствовала себя не слишком комфортно. Ее лицо искажала усмешка неуверенности.

— У меня никогда не было таких классных тряпок. Все это, наверное, стоит целое состояние. Прямо не знаю, как себя вести в такой одежде.

— Как обычно, — пожала плечами Настя. Для нее это никогда не было проблемой. — Ну, а как я выгляжу?

— Обычно, — в тон ей ответила Надя, — а все-таки, откуда ты взялась такая? Ты в Питере живешь?

— Нет.

— Приехала, давно?

— Только сегодня. — Настя вспомнила, как, поеживаясь от утреннего холода, она ступила на перрон Московского вокзала. Последний раз она была в этом городе лет пять тому назад, да и то прилетела с отцом на самолете. Тогда все происходило как обычно.

А сегодня ее переполняли чувства. Ей казалось, что еще только просыпающийся город весь у ее ног. Ей захотелось закружиться по вокзальной площади в обнимку с дорожной кожаной сумкой, куда она быстро покидала вчера самое необходимое. Но она лишь положила ее в ящик камеры хранения и пошла по Невскому навстречу самым главным событиям своей жизни.

Редкие сонные прохожие с удивлением оглядывались на нарядную девушку с сияющими светло-карими глазами, которая шла одна по широкой пустынной улице. Она стоя выпила кофе с молоком в каком-то подвальчике, съела пирожок с яблоками. От всего этого она уже давно успела отвыкнуть. Она шла и любовалась домами. Ей хотелось заглянуть в лицо каждой кариатиде, поздороваться с каждым памятником и сказать им:

— Ну вот я и приехала. Пожелайте мне удачи!

А потом Настя шла вдоль Мойки, глядя на рябь воды, то серую, то золотистую, в зависимости от капризов неба. Пока она шла без цели. Но Настя твердо знала, что раз уж она приехала сюда, то рано или поздно обязательно придет туда, куда нужно. Утреннюю встречу с настоящими детьми городских улиц Настя расценила как начало новой жизни.

Настя и Надя вышли из кафе. Их с нетерпением ждали. Появление девушек было встречено громким хохотом и аплодисментами.

— Ну как мы вам? — довольно спросила Надя.

— Тебе этот наряд идет как корове седло, — насмешливо произнес один из ее приятелей, парень лет восемнадцати в кожаных потертых брюках с бахромой и такой же жилетке, — походка у тебя та еще, — видно в нем проснулся мирно дремавший стилист, — да и прическа сюда не вяжется, — Надя озабоченно провела рукой по волосам. Ее асимметрично выстриженные пряди мало того, что были выкрашены в разные оттенки красного и желтого, но еще и лихо топорщились в разные стороны. — Вам надо было не только одеждой поменяться, но и волосами. Раз уж наша новая знакомая решила так радикально поменять имидж, — добавил он, с гордостью демонстрируя богатый словарный запас.

— Я готова и волосами поменяться, если бы это было возможно, — решительно сказала Настя.

— Ненормальная, — Надя глядела на нее почти с восхищением.

— А что, — продолжал «кожаный» парень, — тебя стрижем, — он ткнул пальцем в Настю, — делаем парик и надеваем Надьке. А тебя красим в любой цвет или сразу в несколько.

— Так постригите меня, — Настя обвела всех блестящими светло-карими глазами, — а потом делайте с моими волосами что хотите, хоть парик.

— Ну если ты не шутишь, то, так уж и быть, я постригу тебя и покрашу, — заявила Надя, — не бойся, я это делаю хорошо. Я даже иногда подрабатываю этим, стригу соседок за деньги. Но для тебя — все бесплатно. За такой прикид не жалко и повозиться. У меня даже и краска разноцветная есть, я панков красила. Пошли ко мне, пока никого дома нет.

Дом Нади стоял на питерской окраине. Они долго ехали на метро, а потом на автобусе. Сама Настя сюда не добралась бы ни за что.

— Заходи, — Надя пропустила ее вперед. Обычная трехкомнатная квартира, заставленная разнокалиберной мебелью. Вешалка в прихожей готова была рухнуть в любой момент под тяжестью оставшихся еще с зимы теплых курток и пальто.

— Много вас здесь живет? — спросила Настя, возясь со шнурками ботинок.

— Толпа. Вечерами, когда все собираются, я готова бежать куда подальше. Прикинь: мать, отец, сестра с мужем и двумя детьми. Отец пьяный, мать орет, дети визжат. Катька, сестра, по телефону треплется на всю квартиру. В общем, караул. Я стараюсь бывать дома поменьше. Ну, короче, садись. Сейчас будем колдовать над твоими локонами. Что ты на меня так смотришь? Так всегда говорила одна тетенька, которая научила меня стричь.

Крохотная Надина комнатушка всматривалась в Настю множеством глаз с плакатов, развешанных по стенам. Рядом с ними мирно уживались детские рисунки. Напротив окна красовалась огромная надпись, составленная из вырезанных газетных букв: «Хочешь пить свое — плати 110 тысяч».

— Почему сто десять? — рассмеялась Настя.

— Для приколу. Садись.

Надя усадила ее перед зеркалом, обернула шею простыней и принялась за работу. Яростно щелкали ножницы. На пол летели мягкие пепельные пряди.

— Не пожалеешь? — Настя замотала головой. — Ну смотри. А ты крутая девчонка! Я люблю таких. Только не пудри мне мозги насчет того, что ты это делаешь на спор. Споры так далеко не заходят. Можешь мне все рассказать. Не волнуйся, я не проболтаюсь. Я, кажется, догадываюсь, что с тобой произошло. Ты от кого-то скрываешься. Ты поэтому решила и одеждой со мной махнуться, потому что по этому костюму тебя могут легко найти. Что ты молчишь, скажешь, я не права? — Надя замерла, держа ножницы на весу.

«Она более чем права, — думала Настя. — Интересно, какое преступление она мне приписывает? Неужели я похожа на воровку или убийцу?»

— Ладно, можешь мне ничего не говорить, — усмехнулась Надя и опять защелкала ножницами. — Мне лично ты ничего плохого не сделала, поэтому не бойся, я тебя не выдам. Но костюм твой я лучше сниму и припрячу пока подальше. Кстати, что ты собираешься делать? У тебя в Питере есть знакомые? Да что я спрашиваю? Даже если и есть, все равно ты к ним не пойдешь. А деньги есть?

И тут Настя поняла, что совершила страшную глупость. Она должна была еще вчера снять деньги со своего банковского счета. Но мысль об отъезде окончательно оформилась в ее сознании где-то часов в 10 вечера, когда банки уже были закрыты. А наличных только и хватило, что на билет в спальном вагоне. Какие-то жалкие бумажки еще болтались в кошельке, но их было так мало.

А сегодня у Насти были все основания подозревать, что в лучшем случае ее счет просто закрыт, а в худшем, как только она попытается снять деньги, об этом сразу же станет известно президенту банка. Похоже, ее кредитная карточка теперь станет всего лишь красивым напоминанием о той жизни, с которой Настя поспешила расстаться без малейшего сожаления.

С финансами проблема, — честно, но бодро ответила она, — но, наверное, я смогу найти какую-нибудь работу.

— Ну ты даешь! — в очередной раз изумилась Надя. Она уже почти закончила стрижку. Под ее руками Настины пепельные длинные волосы превратилась в асимметрично торчащие пряди, отчего лицо девушки изменилось почти до неузнаваемости. — Денег нет, знакомых нет, документов небось тоже, и она еще работать собирается! Интересно, что ты думаешь делать? Не с лотка же торговать.

— Безвыходных положений не бывает, — беззаботно заявила Настя, ничто не могло испортить ее радужное настроение, — знаешь что? Ты обещала не только постричь, но и покрасить мне волосы.

— Если это тебя сейчас волнует больше всего — то давай красить.

Еще три часа Настя покорно позволяла совершать над своими волосами различные манипуляции. Она пыталась вспомнить, когда коротко стриглась в последний раз, и не могла. Кажется, лет в десять, когда очень тяжело болела гриппом, чуть ли не неделю лежала в бреду с температурой под сорок, путаясь в собственных намокших прядях. Тогда-то мама догадалась сама обрезать ей волосы. С тех пор они давно отросли, и лишь раз в год рука парикмахера подравнивала их, оставляя по-прежнему длинными.

— Ну как? — Надя наконец закончила.

Настя, рассмотрев внимательно себя в зеркале, пришла в полный восторг. Ее прическа представляла собой фантастическое желто-зеленое сооружение, волосы на затылке, коротко выстриженные в форме треугольника, спускались к шее. Такой же треугольник Надя выстригла на ее правом виске, а слева оставила длинную зеленую прядь. Другая длинная прядь, но гораздо гуще, шла от самой макушки и спускалась на лицо, закрывая левый глаз. Короткие зеленые пряди, торчащие во все стороны, чередовались с желтыми с легким лимонным оттенком.

— Я не хочу тебя сильно высветлять, — объяснила Надя, — потом волосы не восстановятся. А у тебя свой красивый цвет, жалко его портить навсегда.

Еще пару дней назад Настя ни за что бы не поверила, что сможет превратиться в девушку, похожую на живую рекламу бродячего цирка. Но ведь произошло то, о чем Настя грезила чуть ли не с детства — она полностью изменила свой облик и образ жизни. Теперь ее не узнает никто, даже тот, ради кого она затеяла эти превращения. Впрочем, ей это было только на руку. Настя решила начать с нуля.

Надя кормила Настю обедом и озабоченно поглядывала на часы.

— Ешь скорее, сейчас мать должна вернуться. Она моих знакомых не переваривает, надо сматываться. Пойдем, я попробую устроить тебе ночлег.

Они ехали в метро. Настя чувствовала легкое беспокойство, но не сразу поняла его причину. На нее смотрели. Она притягивала к себе взгляды пассажиров. Вернее, смотрели на них обеих, но Надя выглядела совершенно невозмутимой. Она давно привыкла к подобной реакции окружающих, а для Насти это было чем-то необычным. Раньше она всегда одевалась настолько хорошо, что это почти не бросалось в глаза. А теперь…

«Да, я выгляжу просто вызывающе, — подумала она, — словно мы с Надей родные сестры. Не слишком ли опрометчиво я поступила, став такой заметной? Может быть, мне стоило купить обычную дешевую одежду и выглядеть как все? Да нет, вряд ли они догадаются, что я решила полностью преобразиться. С такой внешностью меня никто не отыщет».

— Куда мы едем?

— К сквотерам, — ответила Надя и, заметив недоумение своей собеседницы, пояснила: — Сквотеры — это люди, самовольно захватившие квартиры в старом выселенном доме. Они живут там коммуной и всех пускают ночевать. Я и сама иногда там остаюсь, когда дома становится совсем уж невмоготу.

— Давай заедем на вокзал и возьмем мои вещи.

— А у тебя там много барахла?

— Да нет, еще одни брюки, куртка, свитер, кое-какие мелочи… А что? Ты предлагаешь и от них избавиться?

— Но если ты прячешься и боишься, что тебя узнают по одежде… Или ты думаешь, что я имею виды на твои шмотки? Вовсе нет, можешь просто оставить у меня их на хранение. А тебе мы подберем что-нибудь в секонд-хэнде.

— Где? — не поняла Настя.

— Ты просто как с луны свалилась! Ничего не знаешь. Секонды — это такие магазины, где продаются иностранные подержанные вещи, очень дешевые. Да ты не волнуйся, они все стираные. Мы все там одеваемся, знаешь, какие классные экземпляры можно откопать! Сейчас поедем на Васильевский, там самый лучший секонд в городе. У тебя хоть какие-то деньги остались?

— Почти ничего, может, тысяч двести, — пожала плечами Настя.

— Ничего себе! Да на эту сумму можно весь гардероб себе обновить. Пошли! — Надя потащила ее за рукав к выходу из вагона.

Довольно скоро девушки оказались в обширном подвале, заставленном огромными картонными коробками. Коробки были забиты вещами: одна — юбками, другая — джинсами, третья — футболками… Сначала Настя растерялась. Она привыкла одеваться совершенно в других условиях. Но потом, глядя, как Надя лихо взялась вытряхивать вещи из коробок, последовала ее примеру. Это занятие увлекло ее — вещи стоили феноменально дешево. Вполне еще приличные джинсы можно было купить за 10 тысяч, а теплую стеганую куртку с красивым геометрическим рисунком — тысяч за 30.

Наконец Надя вытащила Настю из подвала. У той в руках был внушительный пакет, наполненный всем необходимым. Настя купила джинсы, куртку, пару водолазок и футболок, длинную юбку из чего-то похожего на шелк и теплый мохнатый свитер.

— А у твоих сквотеров есть стиральная машина? Все же я хотела бы это постирать.

Надя изумленно взглянула на подругу.

— Ну вот ты опять! Откуда у них может быть стиральная машина? Хорошо, если кровать для тебя найдется, как бы не пришлось спать прямо на полу, на каком-нибудь рваном матрасе.

Самые худшие предположения Насти оправдались, когда она оказалась в сырой квартире с высоченными потолками. Несмотря на огромные окна, свет с трудом пробивался внутрь. Квартира была на первом этаже и выходила в узкий двор-колодец, сразу же вызвавший в памяти Насти выражение: «Петербург Достоевского».

Перед тем как приехать к сквотерам, девушки заехали на вокзал, и содержимое Настиной сумки перекочевало в Надин рюкзак. А сама сумка изменилась до неузнаваемости, после того как Надя разрисовала ее толстым синим фломастером. Настя оставила себе лишь кое-какие мелочи, например, очки. У нее было довольно плохое зрение, но к линзам она так и не привыкла, а очки надевала только во время чтения.

— Шуруп, здорово! — Надя поприветствовала мужчину лет тридцати, открывшему дверь на их стук. Шуруп был высок, упитан, с длинными светлыми волосами и всклокоченной рыжей бородой. Пестрая ленточка на лбу придерживала волосы. На нем были потертые голубые джинсы и клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами. — Вот, привела к тебе гостью. Знакомьтесь: Настя — Шуруп. — Настя с усилием улыбнулась, Шуруп ответил ей усмешкой и пропустил девушек в квартиру.

— Слушай, Насть, мне надо бежать, — Надя озабоченно взглянула на наручные часы завода «Слава», пожалуй, единственную обычную вещь, от которой она еще не успела избавиться. — У меня скоро дежурство, я работаю сторожем в детском саду, тут неподалеку. А что? Нормальная работа, я там сплю, читаю, и еда после детишек остается. Я завтра еще зайду. Ну, пока. Счастливо оставаться!

— Ну, пошли, — Шуруп слегка шепелявил. Настя заметила, что у него не хватает двух передних зубов.

«Выбили в драке? Боится зубных врачей?» — машинально подумала она.

— Присаживайся, здесь у нас кухня. Газа, правда, давно нет, зато есть вода, пожалуйста, горячая и холодная. Хоть Ленводканал и пытался у нас водопровод отключить, но ничего у них не вышло, вентиль сломали, а он старый, чугунный, такой уже не починишь. Так что у нас теперь вода круглый год, не то что у остальных питерцев.

Настя вполуха слушала Шурупа, а сама с легким испугом оглядывалась вокруг. Увиденное ввергло ее в состояние, близкое к шоку. Ей никогда еще не приходилось бывать в помещении с такими закопченными стенами и потолком, покрытым живописными разводами. Казалось, что над росписью этой кухни немало потрудился художник-абстракционист, отличающийся ненавистью к людям и любовью к мрачным тонам.

Старый деревянный стол был покрашен когда-то белой краской, которая сейчас осталась на нем лишь в виде засохших чешуек. На скелете газовой плиты стояла грязная электрическая плитка. Из кривого крана в ржавую раковину со звоном падали капли. Табурет под Настей скрипел и качался. Он был похож на старую лошадь, раздумывающую, не сбросить ли ей седока на землю. Настя посмотрела вниз. Пол, застеленный досками, как ни странно, казался чистым. Она еще раз огляделась кругом. Да, здесь не было грязно, просто ужасающе бедно.

— Держи, — Шуруп протянул ей дымящуюся железную кружку с чаем.

— Спасибо, — Настя протянула руку и тут же отдернула ее, едва не вылив чай себе на колени.

— Осторожно! Или тебя, как маленькую, надо из блюдечка поить?

Настя обиженно молчала. Она все больше чувствовала себя не в своей тарелке. Кое-как обхватив кружку за самый верх, она осторожно, маленькими глотками пила очень крепкий чай. В кухню заглянула заспанная бородатая личность, молча вытащила из заднего кармана брюк Шурупа пачку «Беломора» и так же молча удалилась. Шуруп никак не отреагировал.

— Есть будешь? — Настя кивнула. — У нас макароны. И, если мне не изменяет память, кажется, где-то были бычки в томате.

— Что такое бычки? — испуганно спросила Настя. — Окурки?

Шуруп несколько мгновений таращил на нее прозрачные светлые глаза, а потом затрясся в беззвучном хохоте. Настя сидела и наблюдала за его конвульсиями. Наконец Шуруп обрел способность говорить.

— Нет, я должен это записать, а то забуду! — он извлек откуда-то старый блокнот и что-то нацарапал в нем огрызком карандаша. — Окурки в томате, — повторял он на разные лады, — нет, это круто!

Через некоторое время перед Настей дымились макароны в миске, а рядом стояла открытая консервная банка с теми самыми бычками. Почуяв запах еды, в кухне опять появился бородач, вслед за ним пришли еще два обитателя этой странной квартиры, совсем молоденькие мальчишки, лет по семнадцать. У одного на голове топорщился короткий ежик, а его приятель гордо тряс черными густыми кудрями.

Настя вяло ковыряла макароны погнутой алюминиевой вилкой. Даже когда ее семья еще мало чем отличалась от соседской, они всегда ели мельхиоровыми ложками и вилками. К тому же она еще не успела настолько проголодаться, чтобы поедать этих маленьких противных рыбок в омерзительном соусе. За ужином Шуруп прочел ей импровизированную лекцию.

— Дом, в котором мы живем, — вещал он с набитым ртом, — дал трещину еще в XIX веке. Впрочем, эту трещину не видел никто, кроме санитарной службы и потенциальных покупателей дома. Эта трещина — наш ангел-хранитель. Именно из-за нее из дома выселили всех жильцов, и теперь его не хочет покупать ни одна фирма. История тянется уже много лет. За это время дом успели заселить сквотеры, то есть мы. Периодически нам пытаются отключить свет и тепло, но мы пока что умудрялись подключаться обратно. У нас тут одиннадцать квартир. Сначала все сквотеры жили коммуной. Потом постепенно началось разделение по социальному признаку, как и всюду в городе. Часть квартир занимают так называемые приличные люди: бизнесмены, художники и одна многодетная семья, которой надоело стоять в бесконечной очереди на квартиру. Нашу половину они презирают и называют Китаем. Китай — это хиппи, беженцы, бывшие детдомовцы, так и не дождавшиеся жилья от государства. У нас тут есть даже свой батюшка, один священник из Молдавии.

За нашу квартиру отвечаю я, сейчас тут живет довольно мало народу, потому что на улице потеплело. Зимой ко мне кого только не приносит. Теперь так. Я, как начальство, установил тут свои правила, — Настя с испугом ждала, что последует дальше, — у нас здесь категорически запрещен алкоголь и наркотики. Это я так говорю, на всякий пожарный, похоже, ты ничем таким не злоупотребляешь. Ладно, я смотрю, ты уже засыпаешь. Пошли со мной. — Настя послушно встала и последовала за Шурупом куда-то в конец длинного темного коридора. — Вот это твоя комната. Сейчас в ней никто не живет, так что будешь спать одна. Белья у нас, как ты уже сама, наверно, догадалась, нет. Матрац, одеяла, подушка — все на кровати. Гуд найт!

— Сенкью, — в тон ему ответила Настя и осторожно опустилась на отчаянно заскрипевшую кровать.

Выключив тусклую лампочку, болтавшуюся под потолком, Настя еще долго лежала без сна. Ее ложе оказалось на редкость неудобным. Вероятно, матрац когда-то был пышным и мягким. Теперь же, лежа на нем, Настя чувствовала себя принцессой на горошине. Ей было жестко, какая-то пружина нещадно впивалась в бок. Мебели почти не было. Кровать, стол и стул с отвалившейся спинкой, они казались такими одинокими в этой слишком просторной для них комнате. Сквозь окно проникали странные блики, они беззвучно скользили по потолку и обоям. Кстати об обоях. Перед тем как потушить свет, Настя с интересом разглядывала их наслоения, отражавшие вкусы жильцов, когда-то обитавших здесь. Обои с геометрическим рисунком сменили обои с зарослями березок, на самых последних цвели пышные розы.

Настя старалась не думать о тех, кто спал до нее на этом матрасе и под этими одеялами. Все-таки это безумие. Оказаться в чужой квартире, да еще и незаконно занятой непонятными людьми, от которых можно ждать чего угодно. Может быть, они только с виду выглядят безобидно, а на самом деле… Она даже не помнит, как кого зовут. Их имена, вернее, клички сразу же перепутались у нее в голове. Шуруп так быстро назвал их, кажется, Фил, Гуталин и Ромашка. Наверное, Гуталин — это тот, у кого черные волосы.

Настя вспомнила еще одного человека с черными вьющимися волосами. Вернее, она и не забывала о нем, просто этот день был так насыщен событиями и знакомствами, что тот брюнет оказался где-то на периферии ее сознания. Чтобы успокоиться хоть немного, Настя прибегнула к новому, но уже испытанному средству. Порывшись в вещах, она достала плейер, где надолго поселилась та самая кассета. К счастью, реклама батареек «Энерджайзер» не обманула ее, они до сих пор не сели. Настя нажала на клавишу «плей» и окунулась в мир тягучих печальных песен, которые она уже успела выучить наизусть. Конечно, там можно было найти и нечто повеселее, но к этой ночи, в которой она чувствовала себя одинокой и бесприютной, больше подходила грустная музыка.

Настя лежала, глядя в бездонный потолок, но видела перед собой его яркие черные глаза и слегка удивленную улыбку. Она пыталась угадать имя.

«Андрей? — словно примеривалась она. — Нет, может, Николай? Или Михаил. Может, у него царское имя Александр? Или романтическое Роман, или нежное Алексей? Нет, лучше не буду. А то, когда узнаю, как его зовут на самом деле, мне будет трудно привыкнуть», — и Настя улыбнулась.

И вдруг она с ужасом заметила, что в комнате, помимо нее, кто-то есть. Более того, из-за наушников она не расслышала шагов, и сейчас этот кто-то уже не только стоял над ней, но и стаскивал с нее одеяло. Настя щелкнула кнопкой «стоп» и рывком приняла сидячее положение.

— Тебе чего? — почему-то шепотом спросила она склонившуюся над ней кудлатую голову.

— Одеяло, — так же шепотом ответили ей, — холодно. Шуруп отдал тебе три одеяла. Дай одно. Пожалуйста, — после паузы добавил ночной гость, видимо, вспомнив уроки вежливости, полученные в детском саду.

— Ты кто?

— Да Гуталин я, Саша. Ты что, не узнала меня? Ты дашь одеяло или нет?

— Бери, — сказала Настя, все еще не веря, что Гуталин пришел лишь за этим.

— Ты испугалась? Вот дурочка, думала, я приставать к тебе буду? Очень нужно. Если хочешь знать, ты не в моем вкусе. Мне нравятся высокие девушки с длинными волосами, а ты выкрасилась под панка и думаешь, что весь мир теперь будет у твоих ног. — Гуталин наконец стащил с Насти одеяло и исчез так же бесшумно, как и появился в комнате.

Настя обиделась. Да как он смел заявить, что она не в его вкусе! Какое-то старое одеяло интересует этого типа больше, чем она! Интересно, как бы он заговорил, если бы встретил ее раньше? Но тут Настя опомнилась и расхохоталась. Слава Богу, что ему понадобилось лишь одеяло. Забрал, и ладно, ей-то как раз не холодно, может быть, потому, что она легла одетой, постелив под голову свою собственную косынку из прозрачного голубого шелка. Она купила ее в Делийском аэропорту, где заправлялся их самолет… Незаметно для себя Настя заснула.

Чувствуя ломоту во всем теле, Настя открыла глаза. Нестерпимо хотелось забраться в горячую ванну. В комнате плавал сумеречный свет. Непонятно было, то ли еще раннее утро, то ли здесь вообще никогда не бывает по-настоящему светло. Настя с усилием села и потерла плечо. Она взглянула на часы и ахнула, оказывается, она проспала почти до часа дня. Вот это да! Кто бы мог подумать, что в этих полутемных квартирах с толстенными стенами так крепко спится.

Настя порылась в сумке, достала косметичку и взглянула на свое отражение в маленьком зеркальце. Увиденное заставило ее вздрогнуть. Она еще не успела привыкнуть к своему новому облику. Впрочем, короткая стрижка была ей сейчас только на руку. С длинными волосами после такой ночки она бы выглядела просто кошмарно.

Отчаянно зевая, Настя отправилась на поиски ванной. За этим занятием ее застал Шуруп.

— Душа нет, — насмешливо сказал он, — ванной и сауны тоже. Могу предложить милой девушке баню в соседнем квартале или тазик и ковшик.

— Давай таз, — мрачно произнесла Настя, — а где мне мыться?

— На кухне. Не бойся, никто сюда не зайдет. Желаю удачи, — и Шуруп выдал Насте старый таз с отколотой эмалью и такой же ковшик.

Кое-как Настя привела себя в порядок, хотя в основном вода попадала не на нее, а на доски пола. В итоге посреди кухни красовалась огромная лужа, которую Настя оставила бы без внимания, если бы не Шуруп.

— Это что такое! — возмущенно, словно настоящая домохозяйка, воскликнул он, — а ну, быстро бери тряпку и вытирай. Тут и так дом разваливается, пол прогнил. А если мы еще и бардак такой будем устраивать, тут вообще все рухнет через месяц, — он показал глазами под раковину, где лежал грязный серый мешок, служивший тряпкой обитателям квартиры.

Последний раз подобную операцию Насте приходилось делать когда-то очень давно, лет в пятнадцать. Пришлось вспомнить забытые навыки. Осторожно, под издевательские комментарии Шурупа она ликвидировала потоп. Шуруп сразу же подобрел и предложил Насте чашку растворимого кофе с извлеченной из тайника шоколадкой. Он с любопытством разглядывал свою гостью.

— Ладно, я не буду спрашивать, откуда ты такая взялась. И даже сколько ты тут намерена пробыть. Это не мое дело. Если хочешь, живи здесь. Все это даже забавно…

В дверь кто-то постучал. Шуруп нехотя отправился открывать, и на кухню влетела Надя, радостная, с раскрасневшимся лицом и возбужденно блестящими темными глазами.

— Привет! Ну ты и спать горазда. На улице такая погода классная, совсем лето уже. Пойдем, я, кажется, нашла тебе работу. Тебе же нужны деньги!

— Ну да, — Настя никак не могла стряхнуть с себя остатки сна, — какую работу?

— Ты поела, тогда пошли, расскажу тебе по дороге, нам надо поторопиться. — Ничего не понимая, Настя двинулась вслед за Надей. — Значит, так. Тут есть один мужик, он уже довольно пожилой, ему лет сорок. Он художник, у него классная квартира в мансарде старого дома, недалеко отсюда. Ему нужны натурщицы, девушки, женщины. Но ты не бойся, ничего такого, он к ним не пристает. Просто рисует, и все, четыре часа попозируешь — получишь полтинник, ну, пятьдесят тысяч. Я сама раньше так подрабатывала. Тяжело, конечно, четыре часа без движения сидеть, но ничего, потерпеть можно. А для тебя, по-моему, это идеальный вариант, документы никто спрашивать не будет. Он, кстати, всегда натурщицу потом покормит. Да ты и вымыться у него сможешь. Не волнуйся, дядя Фарид нормальный мужик. Я когда у него работала, он мне всегда такие анекдоты рассказывал, я от хохота чуть с подиума не падала…

— Как его зовут?

— Дядя Фарид, ну это я его так называю. Он татарин, ну и я наполовину татарка, значит, мы как бы родственники. Запоминай дорогу, смотри, мы уже почти пришли.

У Насти с детства была отличная зрительная память. Стоило ей хоть один раз проделать какой-нибудь путь, она потом могла, не задумываясь, повторить его. Дорогу от дома сквотеров до дома таинственного дяди Фарида она запомнила прекрасно.

Старый лифт со стеклянной дверью дребезжа поднял их на последний этаж. Потом они поднялись еще на один пролет. Здесь было совсем темно. Чуть ли не на ощупь Надя нашла нужный звонок.

— Открыто, — крикнул кто-то низким мужским голосом из глубины квартиры.

Надя смело толкнула дверь. Оказавшись внутри, Настя ахнула. Она бывала в квартирах, забитых антиквариатом, увешанных коллекциями картин современных художников-авангардистов, но в такой — еще никогда. Над интерьером мансарды увлеченно поработал отличный дизайнер. Стены и даже потолок были расписаны яркими красками в мексиканском стиле. На узких темных полочках под самым потолком стояли на редкость симпатичные безделушки, разнообразные вазочки, куклы, вырезанные из бумаги и разрисованные вручную, засушенные растения.

— Пойдем, — Надя толкнула ее в бок, — потом посмотришь! Дядя Фарид, — закричала она, — выходи. Я привела к тебе новую модель, помнишь, о которой говорила. Ты только посмотри на нее, какой потрясающий типаж.

Откуда-то из глубины квартиры им навстречу вышел высокий широкоплечий мужчина, одетый в широкие парусиновые штаны и черную, перемазанную краской футболку. Он вытирал руки о рваную тряпку. Его темные вьющиеся волосы плавно переходили в бороду, закрывавшую половину лица. Небольшие темные глаза весело смотрели из-под нависших бровей. Массивный нос торчал вперед воинственно, как клюв. Сквозь густые заросли бороды блестели белоснежные зубы. Фарид улыбался.

«Какой типаж!» — с трудом сдерживая улыбку, подумала про себя Настя.

— Привет! — слегка удивленно произнес Фарид. — Это ты ей такую прическу соорудила? Узнаю руку мастера. Ну что ж, проходи. Можно прямо сразу и приступить. Тебя Настя зовут? Отлично. У меня, Настя, такое правило. Я натурщиц перед сеансом не кормлю, чтобы они на подиуме не заснули. Но зато потом тебя ожидает не только заветная купюра, но и сытный обед. Надя, ты подождешь?

— Нет, дядя Фарид, я убегаю, у меня свидание. Я потом позвоню.

— Ну будь благоразумна, дочь моя. Пока…

— А ты, я вижу, не боишься меня. Обычно все натурщицы сначала пугаются. Неужели я такой страшный? Одна девочка мне сказала, что я похож на Карабаса-Барабаса. Ну ладно, иди в ванную, раздевайся. Могу дать тебе халат. Некоторые натурщицы выпендриваются и считают высшим шиком дойти от ванны до подиума в халате, чтобы потом изящно сбросить его на пол.

Настя слушала Фарида со все нарастающим недоумением. Смысл его слов постепенно доходил до нее.

— Вы будете рисовать меня голой?!

— О, Господи! — Фарид устало опустился на стул. — Так Надежда тебе ничего не объяснила? Нет, ты, конечно, можешь позировать мне одетой, на портрет. Но тогда за 4 часа ты вместо 50 тысяч получишь только 20. Согласна? Не валяй дурака! Какая тебе разница, обнаженку позировать или портрет. Время то же самое. Или ты боишься? Я, да будет тебе известно, малолеток не трогаю. Ты же не стесняешься врача, ну и художник то же самое. Наоборот, я считаю, что школу позирования должна пройти каждая женщина, чтобы лучше понять свое тело. Почему-то считается, что обнаженное тело может сполна проявиться только в сексе. Вовсе нет, заниматься любовью можно и не раздеваясь. А когда ты стоишь перед художником, истинным знатоком женского тела, вот тогда-то ты и начинаешь по-настоящему ценить свою красоту. — Заметив, что Настя слушает его со все возрастающим интересом, Фарид продолжал:

— Более того, я скажу тебе, как специалист. Для нас, художников, не бывает некрасивых тел. Какая бы у женщины ни была грудь или ноги, она все равно для нас интересна и прекрасна… Если, конечно, она не весит центнер, — добавил он уже совсем другим тоном. — Ну что, убедил? Отлично. Тогда иди в ванную.

Последние Настины сомнения улетучились, когда она наконец оказалась в нормальной бледно-голубой ванной. Настя обнаружила и взяла на заметку стиральную машину-автомат. Она не удержалась и вымылась еще раз, вернее, первый раз за последние сутки, потому что процедуру на кухне Шурупа водной можно было назвать лишь с большой натяжкой.

И все же она, несмотря на язвительные комментарии Фарида, надела висевший на двери халат, синий, с глупыми желтыми цветочками. Фарид уже ждал ее в комнате, служившей ему мастерской. С восторгом Настя увидела, что здесь стеклянный потолок. Комната была наполнена матовым светом петербургского неба. Фарид стоял перед мольбертом, к раме которого была прикреплена кнопками туго натянутая бумага.

— Сначала я сделаю наброски карандашом, а потом, если у нас с тобой пойдет дело, можно будет перейти к краскам. Ты все же нацепила этот дурацкий халат. Можешь его снять. Забирайся на подиум, — он показал ей на возвышение в центре комнаты, устланное выцветшим малиновым ковриком. — Работаем мы так: час рисую, десять минут перерыв, и так далее. Первый час постоишь, потом будешь позировать сидя. Что ты озираешься, в окна тебя никто не увидит, разве что с вертолета.

Фарид озабоченно посмотрел на три открытых окна, потом достал откуда-то старый рефлектор в виде тарелки и поставил его вплотную к подиуму.

Настя поняла, что медлить дальше просто глупо. Она решительно сняла с себя халат, повесила его на спинку стула и, стараясь не смотреть на Фарида, забралась на подиум. Она впервые раздевалась перед мужчиной. Ее постоянный врач, к счастью, была женщиной. Она никогда не думала, что первый мужчина, который увидит ее обнаженной, окажется немолодым татарином со зверской внешностью и веселой улыбкой. Настя беспомощно стояла на подиуме и не знала, как распорядиться своим телом. Эта комната была слишком просторной для нее, пустое светлое пространство давило и заставляло чувствовать себя маленькой и беззащитной. Фарид пришел Насте на помощь.

— Встань свободно, — будничным тоном произнес он, — расслабься, одну ногу выдвинь вперед. Чтобы тебе не было скучно, давай поговорим о чем-нибудь, — он уже начал сосредоточенно водить карандашом по бумаге.

— А вам это не мешает?

— Что ты! Руки делают свое дело, голова свое, язык свое. Ну, расскажи мне о себе. Надежда наплела там что-то, вроде как ты из дома сбежала. Но я не поверил ни одному слову. Впрочем, правда меня мало волнует. Но возможно, кого-то очень заинтересует, почему такая девушка бродит одна по Питеру без денег и документов. Так что будет неплохо, если ты придумаешь правдоподобную легенду и опробуешь ее на мне. Итак, давай начнем. Сколько тебе лет? Имя, фамилия, откуда приехала… Я тебя слушаю.

Насте все больше и больше делалось не по себе. Мало того, что она стоит перед Фаридом совершенно голая, вся в его власти, он еще хочет, чтобы она и свою душу перед ним вывернула. Ничего не приходило ей в голову. К тому же было странно вести беседу без одежды. И хотя Фарид всем своим видом давал понять, что не происходит ничего особенного, Настя никак не могла расслабиться. Она старалась не смотреть вниз, на свою наготу. Ветер из окна на крыше холодил ее лопатки, а жар рефлектора обжигал колени. Напряжение сковывало ее все больше. Настя с ужасом почувствовала, как струйки пота поползли по ногам. Она судорожно вздохнула и провела рукой по лицу.

— Расслабься, — посоветовал ей Фарид, — давай, ты только начни говорить, можешь нести полную ерунду, главное начать, а потом слова сами найдутся. Поверь мне, уж я знаю.

В словах Фарида был свой резон. Насте действительно не мешало бы придумать историю своего появления в этом городе. Она сделала глубокий вдох и с усилием произнесла:

— Меня зовут Анастасия Владимировна Лебедева. Мне семнадцать лет, я родилась и выросла в городе Твери… — Настя замолчала, задумавшись.

— Ну что ж, — заметил Фарид, — кое-что из этого даже похоже на правду. Например, твое имя или отчество. Насчет Твери сомневаюсь. А уж что касается семнадцати лет… Возможно, некоторые и поверят, что тебе даже пятнадцать. Выглядишь ты действительно очень юной. Но я как художник знаю, что женщины твоего типа всегда выглядят моложе своих лет. Так что тебе не меньше двадцати… Ну, продолжай. Что же тебя погнало из родной Твери? Жажда приключений? Не пойдет. Советую рассказать душераздирающую историю про забитую бессловесную мать и гада-отчима, грязно пристающего к выросшей и внезапно расцветшей падчерице. Но смотри не перегни палку. Если будешь рассказывать, что ему все же удалось добиться своего, тем самым ты создашь вокруг себя ореол доступности. А это тебе повредит.

— Спасибо за совет, — Настя изобразила на лице светскую улыбку, — возможно, я им воспользуюсь.

Брови Фарида поползли вверх, но он на этот раз ничего не сказал. Еще десять минут прошли в полном молчании. Настя от нечего делать разглядывала натюрморты, развешанные на стенах. Фарид сосредоточенно шуршал карандашом по бумаге. Потом он оставил мольберт и подошел к Насте. Спокойно, будто она была не живой девушкой, а гибкой пластиковой куклой, Фарид придал ее рукам нужное положение. От прикосновения горячих мужских пальцев Настя вздрогнула и почувствовала что-то похожее на волнение. Правда, это чувство не имело почти ничего общего с ее прежним страхом. Скорее, ей было приятно, она не возражала бы, если бы это ощущение повторилось. Возможно, Фарид что-то заметил, но вида не подал.

Эта сцена повторилась еще и еще, и каждый раз Настя ждала прикосновений Фарида со все большим нетерпением. Наконец, она сама начала злиться на себя за это. Ведь она приехала сюда совсем не за тем, чтобы заниматься странными играми с едва знакомым художником.

После перерыва Фарид усадил Настю на стул, потом ей пришлось лечь на пол. И хотя он развлекал ее как мог и старался разнообразить позы, к концу сеанса Настя чувствовала ломоту во всем теле. Она никогда не думала, что работа натурщицы столь изнурительна. Пятьдесят тысяч казались ей жалкой подачкой за такие муки. Но все же синяя бумажка в ее кошельке позволила Насте уверенней смотреть в будущее.

Уже после ужина Настя осмелела настолько, что спросила Фарида, нельзя ли ей кое-что постирать в его машине.

— Валяй, — ответил Фарид, — я даже готов предупредить твой следующий вопрос. Ты можешь пока пожить тут. Я прекрасно понимаю, что квартира сквотеров не самое лучшее для тебя место. Квартира у меня большая, живу я, как видишь, пока один. Моя подруга приказала долго жить. — Настя вздрогнула. — Не пугайся, она всего лишь нашла мне достойную замену. Впрочем, меня это огорчает гораздо меньше, чем ей бы хотелось. Об условиях проживания поговорим потом. А пока беги за вещами.

Настя не заставила себя долго ждать.

«Надо же, как мне везет! — думала она по дороге. — Но в этом нет ничего удивительного, — решила она, — это везение лишь подтверждает, что я на правильном пути».

Вскоре она уже стояла перед дверью мастерской. На ее плече висела сумка. Шуруп известие о переезде своей странной гостьи принял более чем спокойно. Лишь где-то в глубине его прозрачных глаз мелькнуло вялое сожаление о том, что их встреча оказалась столь короткой.

Мерное гудение стиральной машины внушало Насте чувство спокойствия. Она знала, что завтра у нее будут чистые вещи. Все бытовые проблемы она, кажется, решила. Теперь ничего не отвлекало ее от главного. Завтра она приступит к поискам. А пока… Они с Фаридом сидели на кухне со стенами, покрашенными в цвет терракоты и увешанными синими керамическими тарелками. Фарид, помимо прочих своих достоинств, обладал даром удивительно вкусно заваривать чай. Он долго колдовал над чайником из натуральной глины, сыпал туда какие-то травы, доливал кипяток, крутил чайник в руках. Наконец ритуал был завершен, и Фарид обрел способность поддерживать беседу.

— Давайте, я буду позировать вам бесплатно, — предложила Фариду Настя, — пока у вас живу. Вы только кормите меня.

— А сколько раз в день ты ешь? — совершенно серьезно спросил Фарид.

— Могу и два.

Фарид расхохотался.

— Короче, будет так, — сказал он, — ты тут живешь, содержимое моего холодильника в твоем распоряжении. Готовить я буду сам, потому что твои кулинарные способности не вызывают у меня доверия. Можешь пользоваться всем, что есть в доме. Но, надеюсь, ты честная девушка, и я не получу впоследствии многомиллионные счета за твои международные телефонные разговоры. Что касается денег, то тебе действительно придется поработать бесплатно. Вернее, я буду давать тебе на карманные расходы. Можешь еще взять мой проездной. Ну как, устраивает?

— Вполне.

— Тогда, если ты не возражаешь, я хотел бы сделать пару набросков для твоего портрета. Можешь сидеть прямо здесь, пей чай или читай, мне это не мешает.

Настя кивнула. Фарид вышел и вернулся с бумагой и коробочкой, в которой держал уголь. Он повернул абажур бра в Настину сторону и несколько минут, прежде чем начать водить углем по бумаге, вглядывался в ее лицо. Настя продолжала бесшумно, как учила мама, пить чай, стараясь не обращать внимания на Фарида.

— У тебя очень приятные мягкие черты лица, — негромко заговорил Фарид, — мне, например, не нравятся чересчур правильные лица. Они кажутся холодными и безжизненными. Жизнь — это асимметрия, выход за рамки правил и систем. Вот взять, например, твой нос…

— А что мой нос? — насторожилась Настя.

— Он у тебя не совсем правильной формы. Человек недоброжелательный и вульгарный мог бы назвать его даже утиным. Ты только не обижайся. Просто он же у тебя не прямой, как, скажем, у греческой статуи. У него такая мягкая впадинка. Мне кажется, что у милой девушки с подвижной психикой должен быть именно такой носик.

— Фарид, по-моему, вы несете полную чушь! — набравшись смелости, заявила Настя.

— Ого, мы показываем коготки, — усмехнулся Фарид, — я старый опытный физиономист, лицо человека для меня как книга, в которой я могу прочесть о нем все. Или твои глаза. Их внутренние уголки направлены вниз, а внешние — вверх. Если бы я хотел их нарисовать одной линией, то выбрал бы волну. Это говорит о том, что мир перед тобой все время меняется, что ты способна воспринимать увиденное иногда совершенно по-разному. А цвет твоих глаз… Сначала твои глаза кажутся светло-карими. Потом замечаешь как бы зеленое сияние вокруг зрачка. К тому же они меняют свой цвет в зависимости от освещения. И это тоже говорит о том, что в тебе сидят несколько разных девушек…

«Интересно, он это серьезно или просто заговаривает мне зубы?» — недоумевала Настя.

— А волосы, — продолжал Фарид, — я уверен, что еще совсем недавно у тебя были длинные пепельные локоны. Я прав? Ну вот видишь. С твоим лицом надо всегда носить только длинные волосы.

— Да мне надоело! — взорвалась Настя. — Я всегда, понимаете, всегда хотела постричься. Но все мои родственники хором твердили, что девушка должна быть женственной, а короткая стрижка делает ее похожей на бесполое существо. По-моему, это полная ерунда!

— Так вот почему ты сбежала из дома, — усмехнулся Фарид, — буду знать. Ладно, на сегодня все. Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Фарид проводил Настю в маленькую, но очень уютную комнатушку со скошенным потолком и круглым окном, похожим на корабельный иллюминатор. Пол был покрыт узорчатым азиатским ковром, у стены стояла низкая, без ножек кровать, на покрашенных кремовой краской стенах висело несколько графических работ в простых деревянных рамках.

— Располагайся. Белье тут чистое. Спокойной ночи. — Фарид вышел.

Насте было не совсем спокойно. А вдруг он захочет от нее чего-то еще. А если захочет, то как она сможет ему отказать, ведь она стольким обязана Фариду. Может, лучше было бы остаться в ужасных условиях сквотерской квартиры. Там, по крайней мере, до нее никому не было дела. Стараясь не шуметь, Настя принялась раздеваться. Внезапно дверь в комнату распахнулась и на пороге возник Фарид. Его крупная фигура почти полностью заслонила дверной проем. Настя замерла с собственными джинсами в руках.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — негромко произнес Фарид, — что я способен злоупотребить положением хозяина квартиры и заявить о своем праве первой ночи. Я хочу тебя успокоить. Эта дверь запирается на ключ. Вот он, — Фарид кинул, и Настя на лету поймала блестящий латунный ключик. — Причем, обрати внимание, запертую дверь снаружи открыть нельзя. Более того, некоторые юные особы, спящие тут до тебя, кончали тем, что оставляли на ночь дверь гостеприимно приоткрытой. И то я оставлял их призывы без внимания… Спокойной ночи, — и Фарид гордо удалился.

«Какой странный тип, — подумала Настя, забираясь под одеяло. Перед тем как лечь, она повернула ключ в замке. — Неужели он думает, что и я буду призывно распахивать перед ним дверь? Не дождется!»

Она снова, как в прошлую ночь, достала плейер и долго вслушивалась в плач скрипок и звуки мужского голоса, ставшего для нее за последние недели родным.

Когда Настя проснулась, Фарид еще мирно спал в своей комнате. Возможно, ему снились девушки, тщетно ждущие его за приоткрытыми дверями. Настя быстро выпила кофе и взялась за дело. Она нашла рядом с телефоном толстый справочник, отметила карандашом названия организаций, где ей, возможно, могли бы помочь, и принялась крутить диск.

— Алло, это Профсоюз концертных работников? Скажите, пожалуйста, где будет ближайший концерт ансамбля «Цыганский двор»?

Похоже, ее вопрос привел женщину у телефона в глубочайшее замешательство. Еще хорошо, что с Настей были вежливы. Она слышала, как на той стороне провода долго совещались, а потом дали ей номер какого-то продюсерского центра «Дельта». Номер не отвечал. Наверное, продюсеры считали дурным тоном приходить на работу с самого утра. Тогда Настя решила обзвонить все крупные концертные залы. Там тоже никто ничего не знал. А во Дворце культуры железнодорожников ей возмущенно объяснили, что они не справочное бюро, и продолжали еще что-то кричать в трубку, пока Настя не положила ее.

Фарид не просыпался. Насте надоело сидеть в квартире. Она нацепила на себя плейер и бесшумно вышла, замок щелкнул за ее спиной. Только оказавшись на улице, Настя поняла, что не знает ни планов Фарида, ни его телефона.

«Ничего, — успокоила она себя, — деньги у меня есть, вечером вернусь».

Очень скоро, сама не понимая как, Настя выбралась на Невский. Пошла вперед, с восторгом смотрясь в каждую попавшуюся ей по пути реку. Увидела золоченый шпиль Адмиралтейства, устремилась к нему. Смешалась на Дворцовой площади с толпой гуляющих туристов. Подумала, не зайти ли в Эрмитаж, но решила, что еще успеет. Ее притягивало к себе широкое водное пространство Невы. Настя купила в палатке гамбургер и банку колы, спустилась по ступеням к самой воде, уселась на нагретые солнцем камни, включила плейер и погрузилась взглядом в мелькание золотых бликов. Солнце, музыка, чудесный город, встреча с любимым впереди… Как все это здорово! Насте захотелось вскочить и сделать какое-нибудь безумное сальто в майском прозрачном воздухе. Но она лишь поднялась, поискала глазами, куда бы выкинуть пустую банку, обнаружила сфинкса на той стороне и пошла по мосту.

Напротив сфинкса Настя очень кстати заметила будку телефона-автомата. К счастью, у нее осталось еще несколько жетонов на метро, по ним же можно было и звонить. Настя сделала еще одну попытку поговорить с продюсером из «Дельты». Неожиданно ей ответили.

— «Цыганский двор?» — удивленно переспросил мужской голос с легким южным акцентом. — Конечно, знаю. Они сегодня выступают в Доме культуры «Орбита».

— Скажите адрес! — взмолилась Настя, лихорадочно шаря по карманам. Как же она была признательна Наде за то, что та оставила в джинсах огрызок карандаша. Она записала название улицы прямо на стене будки, а потом решилась и все же спросила: — Извините, а вы не знаете, как зовут одного певца, он такой брюнет!

— Девушка, они там все брюнеты, цыгане все-таки. А вам это зачем, влюбились, что ли? — Настя молчала в трубку. — Есть там у них один черноглазый баритон. Имя забыл, его все Петровичем называют, может, этот вам нужен? Я при встрече ему передам, что у него появилась фанатка.

Настя спустилась к воде. Этот короткий разговор бесконечно вымотал ее. Ноги дрожали. Она опять уселась на камни. Ничего, пусть она не узнала имени, зато вечером увидит его и, может быть, тут ей стало страшно, даже познакомится с ним по-настоящему.

В половине седьмого Настя стояла перед входом в Дом культуры. Пока удача повернулась к ней спиной. Ее просто-напросто не пустили. По обе стороны широких стеклянных дверей стояли секьюрити — квадратные молодые люди в одинаковых темных костюмах, слишком хорошо знакомая Насте порода людей, чтобы пытаться вступить с ними в переговоры. Секьюрити бесстрастно пропускали хорошо одетых немолодых мужчин и их дам, а ее даже не удостаивали взглядом. На площади перед зданием выстроилась шеренга черных машин. У одного из шоферов Настя выяснила, что сегодня здесь отмечают свой юбилей чиновники налоговой полиции. Возможно, будь она одета как раньше, ей удалось бы проскочить внутрь, но не теперь…

Настя решилась на еще одну безумную попытку. Она рванулась к служебному входу. Там секьюрити не было, стоял лишь один добродушный с виду вахтер.

— Девушка, а ты куда? — поинтересовался он. — Сегодня вход только по пригласительным.

— А я пресса, — спокойно ответила Настя и принялась шарить по карманам в поисках воображаемого удостоверения.

— Как же, нашла дурака, — вахтер насмешливо смерил ее взглядом, — да какая ты пресса, разве что желтая. Иди отсюда, пока милицию не позвал, — и вахтер извлек из кармана самый настоящий свисток.

— Подождите, — Настя умоляюще взглянула на грозного стража, — на самом деле у меня сегодня там брат выступает, в ансамбле «Цыганский двор». Пропустите меня, пожалуйста, мне надо сказать ему кое-что очень важное.

— Например, что мама заболела, — насмешливо взглянул на Настю вахтер, — ладно, давай говори, как брата зовут, я позвоню.

«Брата зовут Петрович», — Настя осознала всю нелепость ситуации и поплелась к выходу. В ней закипала отчаянная злость.

«Да как же так! — думала она, мрачно уставившись на трещину в асфальте. — Вот он совсем рядом, за стеной», — она оглянулась на ненавистное здание, облицованное белыми плитами. Если бы она могла взрывать стены взглядом, то эти камни взлетели бы на воздух. А так надо опять ждать. Ничего, она уже совсем близко. Она и так преодолевает расстояние между ними со всей возможной стремительностью.

Чтобы скоротать ожидание, Настя включила плейер и купила бульварную газетенку в соседнем ларьке. Девушка боялась отлучиться от служебного входа хоть на минутку, а вдруг он выйдет именно в это время. Стемнело. Настя замерзла.

Постепенно к служебному входу начали подъезжать микроавтобусы, развозящие артистов по домам. На одном из них Настя с невероятной радостью прочла надпись: «Цыганский двор». Появились какие-то люди. Настя внутренне собралась и заняла наблюдательную позицию в тени, справа от ярко освещенной двери. Смеясь и переговариваясь между собой, начали выходить артисты. Они держали в руках свои костюмы на вешалках и в чехлах.

И вдруг появился тот, кого Настя ждала. Он шел один, в стороне от всех, со спортивной сумкой через плечо. Одного мгновения Насте хватило, чтобы узнать и запечатлеть в памяти его внешность. Потертые джинсы, синий пуловер, в вырезе которого видна белая футболка. Черные усы, короткая борода, усталые темные глаза, черные жесткие кудри волос.

Настя судорожно вздохнула. Сердце бешено колотилось. Ноги подкашивались. Она не знала, что делать дальше. Неожиданно что-то резко изменилось в его лице. Оно словно осветилось изнутри, усталость сменилась радостью узнавания, он быстро сбежал по ступенькам.

«Он узнал меня!» — безумная мысль чуть не сорвала Настю с места, чтобы броситься к нему на шею.

Но тут навстречу мужчине шагнула высокая женщина, на которую Настя раньше не обратила внимания. Возможно, она пришла сюда уже давно.

— Митя! — громко воскликнула она и обняла его.

Женщина была почти одного с ним роста, с длинными волосами, одетая в джинсовый костюм, с кожаным рюкзаком за спиной. Лица ее Настя не видела.

— Замерзла? — ласково спросил Дмитрий, не сводя потеплевших глаз с ее лица. — Я думал, ты не придешь.

— Да нет, все в порядке, я ждала недолго. Пойдем, у нас мало времени.

На одно мгновение у Насти потемнело в глазах. К такому повороту событий она совершенно не была готова. Ей даже не приходило в голову, что он может быть не свободен, что у него окажется жена или подруга. До чего же она глупа и наивна! Ну конечно, если она влюбилась, то, значит, и другие тоже… Старше, быстрее, опытнее ее. Ладно, еще не все потеряно. Даже если она не может быть участником, она будет наблюдателем. И Настя рванулась вслед за Дмитрием и его спутницей.

Они обнялись, подошли к коммерческой палатке, купили по банке джина. Дмитрий взял ее рюкзак. Настя уже не могла слышать, о чем они говорили, она лишь видела по движениям губ и рук, что разговор волновал обоих. Словно зомби, не различая дороги, Настя шла за ними по улицам, затем нырнула в метро. В вагоне ей удалось занять место напротив. Они сидели, держа друг друга за руки. Настя заметила, что у них одинаковые серебряные кольца, и совсем упала духом. Но она продолжала напряженно, пытаясь что-то для себя понять, разглядывать женщину. Ей, наверное, немного больше тридцати. Она сидела, вытянув худые, длинные ноги. Жесткие волосы цвета темной меди распущены, падают ниже плеч. Большие зеленые глаза густо обведены черным, ресницы накрашены, на губах блестящая помада янтарного цвета.

Поезд гремел, Настя не слышала, о чем говорили Дмитрий и его спутница. К тому же девушка опасалась слишком пристально вглядываться в их лица, чтобы не привлечь к себе внимание. Но они были всецело поглощены друг другом и ничего вокруг не замечали. Насте показалось, что Дмитрий чем-то очень расстроен. Он слушал женщину, а выражение его глаз становилось все более беспомощным. Теперь он больше походил на обиженного ребенка, которого наказали за проступок, совершенный кем-то другим.

Настя сама не знала, зачем преследует их. Она не замечала названий остановок, лязг колес и шум двигателя слились для нее в безумную музыку, которая продолжала греметь у нее в ушах, даже когда она вслед за Дмитрием и его женщиной покинула вагон и поднялась на улицу. Одержимая преследованием, Настя прошла за ними еще немного, и тут, только когда женщина остановилась и взяла у Дмитрия свой рюкзак, Настя поняла, что они стоят около вокзала.

«Они уезжают! — испугалась она. — Нет, уезжает только женщина», — испуг сменился неуверенной радостью. Настя продолжала наблюдать во все глаза. Ее по-прежнему никто не замечал.

Женщина в чем-то убеждала Дмитрия. Настя удивительно остро воспринимала эту ситуацию. Ей казалось, что она понимает, о чем говорит женщина. Она просила Дмитрия не провожать ее до поезда, не стоять у вагона с глупой и жалкой улыбкой, свойственной всем провожающим. Он пытался сказать ей на прощание что-то важное, но она быстро поцеловала Дмитрия, решительно закинула за спину рюкзак и пошла к поезду.

— Марина! — закричал он так, что люди с чемоданами начали оглядываться, но она даже не обернулась. Лишь подняла вверх руку с яркими ногтями и помахала ею в воздухе.

«Она позаимствовала этот жест у Лайзы Миннелли в фильме «Кабаре», — машинально отметила Настя.

Дмитрий медленно зашагал к метро. Настя чувствовала себя настолько обессиленной, что не могла больше продолжать слежку. Да и ни к чему это было. Настя знала теперь главное — Дмитрий остался один и, похоже, надолго. Сначала Настя подумала, что эта женщина его жена, но что-то ей подсказывало, что с женами так себя не ведут и так их не провожают. Вот только никакого торжества по этому поводу Настя не чувствовала, одну лишь неимоверную усталость. У нее кружилась голова, дрожали пальцы, она вспомнила, что почти ничего не ела сегодня. Спускаться в метро не хотелось. Медленно переставляя ноги, Настя двинулась в сторону мастерской Фарида.

Марина с усилием несколько раз дернула дверь купе. Наконец дверь поддалась и, пропустив ее внутрь, с негромким лязгом закрылась. Марина опустилась на кровать и с наслаждением вытянула ноги. Какое счастье, что она одна в этом двухместном купе. Может быть, в Эстонии кто-то подсядет. Хотя вряд ли. Кому охота ездить ночью. У нее есть еще пара часов, чтобы подремать до границы. Как же она устала. Эта поездка вымотала ее до предела. Она уже не в том возрасте, чтобы чуть ли не каждый месяц мотаться к мужчине в другую страну. Марина усмехнулась и извлекла сигарету «Давидофф лайт» из перламутровой пачки. По странной прихоти судьбы они с Митей оказались в разных странах. Похоже, это обстоятельство и положит конец их затянувшемуся роману. В свое время Марине путем невероятных ухищрений удалось получить российскую визу сроком на целый год. В следующем месяце срок истекает, но за новой визой она в посольство не пойдет. С нее хватит! Они с Митей знакомы целую вечность, почти десять лет. О Боже, как она была в него влюблена! Они познакомились на море в Пярну, а потом началась их безумная жизнь, метания между Таллином и Ленинградом. Кто-то из друзей в шутку посоветовал им поселиться посередине, в Нарве.

Марина лежала, курила и вспоминала их первый год, когда она, как безумная, жила только мыслью о нем. Его имя с частотой 70 ударов в минуту выстукивало ее сердце. Марине казалось, что он с ней всегда, стоит ей протянуть руку, и она уже чувствовала пальцами жесткий ежик его черных волос и мягкие податливые губы. Она могла чуть ли не до полуночи бродить вверх-вниз по узким улочкам старого Города и разговаривать с ним, даже если он в это время был в своей квартире на окраине Ленинграда. А какие письма они писали друг другу. А сколько денег они тратили на междугородные звонки. Марина даже выделила их в отдельную и заранее планируемую статью расходов.

Марина вспомнила, как она любила, когда Митя приезжал неожиданно на утреннем шестичасовом поезде. Ее будил звонок в дверь. Сонная, улыбающаяся, она бежала открывать и оказывалась в его объятиях, тащила его в свою еще теплую постель. После они вместе будили Лешку и отводили его в садик. А дальше целый день они принадлежали только друг другу и древнему городу с уютными маленькими кафе, где подавали его любимые пирожные с красной смородиной в желе.

Как Марина тогда ждала, как надеялась, что он наконец решится и предложит ей выйти за него замуж. Но Митя, такой открытый во всем, становился похож на партизана в плену, когда речь заходила об их будущем. «Надо жить настоящим», — стараясь казаться веселым, говорил он, и Марина молча проглатывала боль и обиду.

А между тем настоящее становилось прошлым, и надо было думать о будущем. Марина работала в своей газете, одна растила сына и с негодованием отшивала ухажеров. В год, когда ей исполнилось тридцать лет, они с Митей оказались в разных странах. Это совпадение заставило Марину задуматься и несколько иначе взглянуть на их отношения. Когда мужчина столько лет держит тебя на расстоянии, то рано или поздно он добьется того, что ты сама начнешь от него отдаляться.

Постепенно и незаметно они начали меняться ролями. Митя плотно застрял в своем дурацком цыганском ансамбле, развлекал жующих богатеев. А Марина начала стремительно делать карьеру. Она вдруг вспомнила, что наполовину эстонка, бойко заговорила на забытом языке своего детства, отдала сына в эстонскую школу, где он из Леши превратился в Алекса. Потом Марина взяла двойное гражданство, а год назад получила место главного редактора в русской версии одной из крупнейших таллинских газет. Она стала почетным гостем на любом приеме, и теперь уже ее слух за едой услаждали приглашенные музыканты.

И тут Митя очнулся и сделал наконец ей предложение. Вернее, сказал, что хочет, чтобы они жили вместе. «Поедешь в Таллин?» — с улыбкой спросила она его. Все это звучало достаточно нелепо. Неужели он переедет в Эстонию, где никогда не получит гражданства, а значит, будет человеком второго сорта. Он уже не выучит эстонский, не найдет работы, а цыгане в Таллине нужны еще меньше, чем в Питере. А ей бросить все, чего она с таким трудом добилась, будет невероятной глупостью.

«Твой поезд ушел, милый, — думала Марина под стук колес, — вернее, мой поезд со скоростью 120 км в час удаляется от тебя».

В Таллине ее ждал Юхан Пейпс, аналитик из международного отдела, с окладом 4 тысячи долларов в месяц и внешностью викинга, в безупречном костюме от Валентино. Марина и сама за последний год полностью сменила свой гардероб. Только в Питере она еще могла позволить себе появиться в джинсовом костюме с рюкзачком за спиной. Но теперь, похоже, и этому дорожному наряду суждено остаться в ее воспоминаниях.

Она никогда не забудет Митю. В сущности, он был ее первой и единственной любовью. К тому же тех, кто делает нам больно, мы не забываем никогда.

— Настя, где тебя носило целый день? Я уже начал волноваться! — Фарид смотрел на нее взглядом встревоженного если не папаши, то дядюшки.

— Я просто гуляла, — коротко ответила Настя. Больше всего на свете ей хотелось сейчас что-нибудь съесть и рухнуть в кровать. Но, похоже, этот день никогда не закончится.

— Радуйся, что не опоздала на самое главное. У меня сегодня потрясающая гостья, — шепотом принялся объяснять Насте Фарид. Непонятно было, то ли он шутит, то ли всерьез увлечен происходящим. — Настоящая колдунья, она только что учила меня видеть внутренним зрением, открывала мне третий глаз.

Фарид привел Настю в самую большую комнату своей квартиры. Лампы были погашены. На круглом столе в старинном бронзовом подсвечнике горела простая белая свеча. Горела уже давно, потому что и сам подсвечник в виде фавна с рожками и волосатыми ногами и даже блюдце, на котором он стоял, были залиты причудливыми наплывами воска. Настя не сразу привыкла к темноте. Сначала она не увидела ничего, кроме женских ладоней, лежащих на столе. Длинные сухие пальцы, щедро унизанные перстнями, перебирали деревянные бусины четок. Лишь через некоторое время Настя сумела разглядеть гостью Фарида. Это была немолодая женщина с длинным худым лицом, на котором выделялись крупные ярко-красные губы. Черные блестящие волосы лежали так гладко, что казались сделанными из очень твердого и хорошо отполированного материала. Женщина, ничуть не удивившись Настиному появлению, продолжала начатый разговор:

— Способности к ясновидению есть совершенно у каждого, их просто надо развить. Любой человек, если сосредоточится, может увидеть нечто, скрытое от него расстоянием или стенами дома. Вот вы, например, — она в упор взглянула на Настю, в ее расширившихся зрачках прыгало пламя свечи, — вы, если захотите, можете прямо сейчас увидеть близкого человека. Вы хотите?

— Да, — кивнула Настя, — только можно я сначала немного поем, я очень голодна.

— Что вы! — произнесла женщина с таким возмущением, словно Настя сказала нечто кощунственное. — Когда человек сыт, мир невидимого закрыт для него. Голод — наш лучший друг, запомните это, деточка.

Настя проглотила слюну и жалобно посмотрела на Фарида. Тот незаметно подмигнул ей.

— Хорошо, я готова, — Насте стало любопытно настолько, что она согласилась повременить с ужином.

— Тогда закройте глаза, сосредоточьтесь, и вы увидите прямо перед собой постепенно расширяющийся туннель. Попробуйте разглядеть, что там, в самом его конце.

Настя плотно закрыла веки. Сосредоточиваться ей даже не потребовалось, все ее мысли и так были только о Дмитрии Сначала она видела перед собой лишь черноту, расцвеченную беспорядочными искрами. Постепенно темнота расступилась, и Настя разглядела яркий желтый круг от света лампы и в нем мужские руки, держащие чашку с горячим чаем. Она сразу узнала эти руки с крупными пальцами и плоскими квадратными ногтями. Потом Настя различила в тени лицо Дмитрия. От ее взгляда не ускользнули ни его усталость, ни потерянность. Его темные глаза смотрели куда-то вдаль, словно пытались догнать то, что ушло от него навсегда.

— Ну вот, ты расслабилась, и такая нравишься мне гораздо больше, — заметил Фарид. Настя позировала, а он стоял перед холстом.

Сегодня Фарид впервые решил написать ее маслом. Он задрапировал стену позади нее синей шелковой тканью и объяснил:

— Холодный синий шелк выгодно подчеркнет теплоту твоего тела. Тебе, кстати, не холодно?

— Нет, — сегодня Настя чувствовала себя гораздо свободнее. Она привыкла, наконец, к своей наготе. Поняла, что Фарид не представляет для нее никакой опасности, что можно мило болтать с человеком, даже если на тебе нет никакой одежды, а он застегнут на все пуговицы.

Настю беспокоило другое. Она попусту теряла время. Прошло уже три дня, а она не только не видела Дмитрия, но и не делала никаких попыток найти его. Она не знала, как ей быть. Опять звонить в «Дельту», где ее теперь высмеют окончательно? Или обзванивать наугад дома культуры? Но это так непродуктивно. К тому же Фарид все эти дни почти не выходил из дома, а в его присутствии Настя звонить не хотела.

«Ладно, делать нечего, — подумала она, — придется набраться наглости и снова обратиться в «Дельту». Пусть они думают обо мне, что хотят, но я узнаю его домашний адрес и телефон или хотя бы фамилию. Я больше не буду подкарауливать его на улице, я позвоню ему и договорюсь о встрече. А что я ему скажу? Неважно, наплету что-нибудь. Например, что я корреспондент московского молодежного журнала и хочу сделать репортаж об их ансамбле. А он там самый лучший солист, что, кстати, полная правда…»

— Настя, ты не слышишь меня? О чем ты так задумалась?

Настя очнулась и заметила, что Фарид уже давно стоит рядом с ней, тщетно пытаясь заставить сменить позу. Фарид поднял ее лицо вверх за подбородок и несколько мгновений смотрел ей прямо в глаза. Настя молчала и взгляд не отводила. Фарид положил тяжелую горячую ладонь на ее голое плечо. Настя ждала, что будет дальше. Ситуация становилась все менее предсказуемой, но странно, почему-то это совсем ее не пугало.

— Что ты сейчас чувствуешь? — спросил Фарид.

— Я чувствую, что ваша рука лежит на моем плече, — спокойно ответила Настя.

— И это все? — в его голосе послышалось легкое негодование. — Такой видный мужчина, как я, прикасается к твоему голому плечу, и ты ничего не чувствуешь…

— Но вы же сами говорили мне, чтобы я относилась к вам как к врачу, — пожала плечами Настя, — а теперь возмущаетесь.

— Нет, таких девушек, как ты, я вижу впервые. Это же ненормально! Ты только подумай, ведь ты совершенно холодна. А если бы на моем месте оказался тот, кому ты решила бы подарить свою любовь? Что тогда?

— Ну тогда, — неуверенно начала Настя, — наверное, я бы вела себя иначе. Может быть, воспылала бы страстью, я не знаю. Что вы вообще от меня хотите? К чему эти дурацкие разговоры!

— Я хочу пробудить в тебе женщину, — Настя дернулась в сторону халата. — Стой, стой! — помешал ей Фарид. — Я же не собираюсь тебя изнасиловать. Ты выслушай меня сначала, а потом уже будешь решать, нужно это тебе или нет. — Фарид отодвинулся наконец от Насти и уселся верхом на стул. — Ты тоже можешь сесть, если хочешь.

— Ничего, я не устала. Говорите.

— У тебя еще не было мужчины, это видно невооруженным глазом. — Настя не стала спорить. Фарид был прав. — Но очень скоро у тебя кто-нибудь появится. И вот, представь, это будет такой же неопытный юнец, как и ты. И вы начнете бессмысленно тыкаться друг в друга. Ты наверняка будешь бояться. Все девчонки боятся в первый раз. Из-за своего страха ты сама не сможешь понять, что тебе приятно, а что нет…

— А разве инстинкт не подскажет мне это?

— Ты еще просто не знаешь, как инстинкты могут морочить нам голову. К тому же мы, так называемые цивилизованные люди, часто их просто-напросто не слышим или принимаем желаемое за действительное. Или, например, оргазм. Мужчине достигнуть его совсем не сложно. А женщине наоборот. Масса женщин живет половой жизнью, так и не узнав, что это такое. И все потому, что не понимает ни себя, ни свое тело.

— Вы что, хотите довести меня сейчас до оргазма? — испугалась Настя.

— Нет, это слишком серьезно. Я думаю, это сделает тот, кого ты полюбишь. Но я могу научить тебя слышать свое тело. Если ты хочешь, конечно. — Фарид испытующе глядел на Настю.

Она чувствовала себя Евой в обществе змея непосредственно перед грехопадением. Фарид, как опытный искуситель, на самом деле легко нащупал ее слабое место. К Настиному великому стыду, у нее почти не было никакого сексуального опыта. Вернее, беспокоить ее это начало только совсем недавно. Раньше она гордилась собственной неиспорченностью. Лет в шестнадцать, когда ее ровесницы начинали познавать азы чувственной любви, Насте в руки попалась книжка какого-то индийского философа. Его имя Настя забыла почти сразу. Но она очень хорошо запомнила, что этот худой мужчина средних лет с лицом одержимого, завернутый в кусок ткани, писал о сексе. Он утверждал, что сексуальная энергия человека — лучшая пища для вампиров. И чтобы защитить себя от этих кровососов, лучше не заниматься сексом вовсе. Именно после этой книги Насте стало казаться, что мальчики и юноши, бросающие на нее плотоядные взгляды, хотят сожрать ее с потрохами. К тому же у Насти очень скоро появились все основания считать, что молодые люди видят в ней не только симпатичную девушку, но и партию, выгодную во всех отношениях.

На самом деле ей никто по-настоящему не нравился. Молодые люди ее круга внушали Насте ужасающую скуку. Их жесты, словечки, манера одеваться, увлечение компьютерными играми и сетью Интернет — все это было абсолютно предсказуемым и совершенно неинтересным. Однажды она посмотрела старый черно-белый фильм про гениального клоуна и несколько дней думала только о нем, о его грустной улыбке и потрясающей пластике. А потом узнала, что он умер еще до ее рождения. Настя тогда переживала это известие как свою личную потерю.

До сих пор ее жизнь складывалась так, что ей не для кого было будить в себе женщину. Но теперь… Теперь все было иначе. Настя задумалась. А вдруг незнание себя, о котором говорил Фарид, помешает ей, когда она наконец останется с Дмитрием наедине? В том, что это рано или поздно произойдет, Настя не сомневалась.

— Да, я хочу, — твердо ответила она и начала с интересом ждать, что будет дальше.

Фарид подошел к Насте вплотную и легко провел пальцами по ее тонкой шее с нежной, почти прозрачной кожей. Настя не шевелилась. Как ни странно, она не чувствовала ни страха, ни напряжения. Фариду удалось добиться ее доверия. Настя воспринимала его теперь как немолодого, все знающего доктора, которого с нетерпением ждут пациенты.

В самом деле, происходящее очень напоминало врачебную процедуру, своеобразный тест на чувственность. Сильные, слегка испачканные краской пальцы Фарида скользили по Настиным плечам. Она чувствовала шероховатость его кожи, тепло ладони, легкую дрожь пальцев. Но когда Фарид коснулся ее груди, ощущения изменились. Ей вдруг стало мучительно беспокойно. Словно внутри ее тела вдруг проснулась чужая, незнакомая сила, которая сейчас шевелилась в ней и рвалась наружу. Настя разрывалась между двумя желаниями. Ей хотелось стряхнуть с себя руки Фарида, одеться и убежать туда, где ее никто не будет ни видеть, ни тем более трогать. С другой стороны, Настя с ужасом и недоумением поняла, что ей все это нравится. Ей нравилось чувствовать себя во власти сильных мужских рук, хотелось, чтобы эти прикосновения стали более властными и откровенными. Кажется, Фарид хорошо понимал, что происходит с его юной натурщицей.

Он посильнее сжал пальцами Настин затвердевший сосок и начал медленно массировать его. Настя делала усилие, чтобы не закрыть глаза. Ей казалось, что ее слабое зрение за несколько мгновений ухудшилось вдвое. Все поплыло перед глазами. Ей захотелось прижаться голыми ногами к одетому Фариду. Но она продолжала стоять неподвижно, не позволяя своим эмоциям вырваться наружу.

Но, судя по всему, Фарид не в первый раз будил чувственность юных девушек. Он прекрасно понимал, что происходит с Настей. Неожиданно он заговорил:

— Ну, ты меня прямо обрадовала. Теперь за твою сексуальность я абсолютно спокоен. Вот они, лучшие представительницы прекрасного пола! До последнего они будут изображать холодность и невозмутимость. Сдержанность делает честь самураям, а не юным леди. Запомни мои слова.

Может быть, в другое время Настя с ним бы и поспорила. Но теперь она настолько была поглощена новизной своих ощущений, что могла бы выслушать любые, даже самые бредовые, речи.

Фарид продолжал:

— Все эти точки, прикосновения к которым заставляют твой пульс биться чаще, называются эрогенными зонами. Впрочем, ты и сама это знаешь. Иногда мне хочется заменить слово эрогенные на взрывоопасные. Потому что женщина, если дотрагиваться до нее правильно, превращается в кусок тротила, готовый взорваться в любой момент. Увы, — Фарид вздохнул, он продолжал невозмутимо ласкать ее, — твой взрыв достанется кому-то другому. Интересно, кто этот счастливец? Но я не ропщу. Мне гораздо интереснее заниматься этим бескорыстно.

Настя тяжело и прерывисто дышала. Ее губы пересохли. Впервые ей по-настоящему захотелось, чтобы мужские влажные губы накрыли ее рот, впились в нее со всей силой страсти. Она прижала ладони к лицу и почувствовала, что вся дрожит. Фарид обошел ее, теперь он стоял лицом к Настиной по-мальчишески ровной спине с худыми лопатками. Осторожно, еле ощутимо он начал водить пальцем вдоль ее позвоночника.

— Твои позвонки словно морские камушки. Как бы мне хотелось облизать каждый, опускаясь все ниже и ниже…

Настя судорожно обернулась и попыталась обхватить Фарида руками. Она едва доставала макушкой ему до подбородка. Фарид на лету поймал ее руки и медленно отвел от себя.

— Ну все, сеанс окончен. Я думаю, с тебя пока хватит. Запомни, я никогда не буду твоим любовником, ни тебе, ни мне на самом деле этого не хочется. — Настя не нашла слов для возражений. — А теперь приступим, как говорится, к водным процедурам. Холодный душ остудит твой пыл.

— А вы, — срывающимся голосом спросила Настя, — разве вы ничего не чувствуете?

— Я спокоен, — грустно ответил Фарид.

Вечером Настя по привычке заперлась в своей комнате.

«Похоже, что Фарид не обманывал меня, когда говорил о девушках, тщетно ждущих его по ночам», — подумала Настя засыпая.

После случая на подиуме Настя погрузилась в состояние странного оцепенения. Она сделалась вялой, молчаливой, несколько дней не выходила из дома. Она бесцельно бродила по квартире, мучительно прислушиваясь к своим ощущениям. Настя отложила на неопределенное время поиски Дмитрия. Она пыталась отвлечься, слушая записи его песен. Но, стоило Насте услышать тягучий гитарный перебор, как ей становилось нестерпимо грустно и одиноко. Она старалась не думать о покинутом доме, о том, что чувствуют сейчас ее родители. Иногда ей хотелось подойти к Фариду, забраться к нему на колени и спрятать лицо у него на груди. Фарид больше не делал попыток разбудить в ней женщину. Он следил за Настей со всевозрастающей тревогой и недоумением.

— Что с тобой происходит? — наконец не выдержал он. — Или ты влюбилась в меня? Вот только этого мне не хватало! Выкинь, пожалуйста, всякие глупости из головы. Я старый, психически неуравновешенный татарин с непомерными амбициями. Я родился в маленькой деревушке на Волге и до сих пор пишу с ошибками. У меня ужасный характер. Ни одна женщина не может выдержать меня больше трех месяцев. Настя! Или как там тебя зовут на самом деле! Хватит раскисать. Не затем же ты приехала в Питер, чтобы портить мне настроение своим унылым видом. Пойди на улицу, общайся со своими сверстниками, сходи в бар, на дискотеку… Не знаю, как вы там развлекаетесь… Может, тебе нужны деньги или еще что-нибудь? Скажи!

— Батарейки, — произнесла Настя.

— Батарейки? — с недоумением переспросил Фарид.

— В моем плейере сели батарейки. Я хочу слушать музыку, — терпеливо объяснила ему Настя.

— Ну-ка, что ты там все время слушаешь? Давай сюда твою кассету.

Настя протянула Фариду пластиковую коробочку. Он с недоумением повертел ее в руках, потом раскрыл и вставил кассету в музыкальный центр. Щелкнула кнопка, из динамиков послышался легкий треск, а потом комнату заполнил до боли знакомый разговор гитары и скрипки. Настя замерла. Она знала, вот сейчас, через несколько тактов запоет Дмитрий. Она задержала дыхание в ожидании его чуть хриплого баритона.

«Очи черные, очи страстные…»

— Цыганщина! — звуки песни перекрыл радостный выкрик Фарида. — Никогда бы не подумал, что ты балдеешь от цыганских песен. По-моему, девушка твоего возраста должна слушать рок или рейв на худой конец, хотя сам я этот стиль ненавижу. Постой-ка, — насторожился Фарид, — что-то мне это напоминает. А! Так это же наша питерская группа «Цыганский двор». Ты знаешь, кстати, кто сейчас поет? Мой старый приятель Петрович, ну, Митька Зайцев. Что-то давно я его не видел, надо ему позвонить.

Настя слушала бодрую скороговорку Фарида и чувствовала, что у нее от волнения все поплыло перед глазами. Неужели ей опять повезло? Не иначе, как сама судьба ведет ее за руку. Она привела ее к Фариду, а он оказался приятелем Настиного любимого. Это же самое настоящее чудо! Теперь главное не упустить свой шанс.

— Откуда у тебя эта запись? — не унимался Фарид.

— Одна девочка дала, еще дома, — уклончиво ответила Настя, — мне так понравилось, что я все время слушаю эти песни. Я, кстати, даже не знала, кто это поет.

— Юная романтичная душа, — с легкой насмешкой произнес Фарид, — как это трогательно.

— Фарид, — осторожно начала Настя, стараясь не выдать своих истинных чувств, — а нельзя мне сходить на концерт этой группы? Тем более, что там поет ваш приятель.

— Можно, почему нет? — пожал плечами Фарид. — Но мы поступим лучше, — он со значительным видом ткнул указательным пальцем в потолок, — мы пригласим солиста в гости. Может, хоть это развлечет тебя немного, а то от твоего унылого вида у меня скоро зубы начнут болеть.

«О да! Меня это развлечет, — замирая от восторга, подумала Настя, — еще как развлечет!»

— Мы сделаем это, как говорят в рекламных роликах, прямо сейчас, — Фарид приглушил звук, метнулся к телефону и принялся быстро нажимать на кнопки, — думаю, что застану его. Митька по утрам всегда дома. Алло, Петрович? Здорово! Узнал? Чего ты, гад такой, не звонишь? Не ври, нет у тебя никаких дел! Слушай, я вчера на Васильевском встретил Витьку, так вот он такую бородищу себе отрастил, я его даже сразу не узнал. Знаешь, что он мне сказал… — дальше пошли малоинтересные обсуждения дел общих знакомых.

Она с замиранием сердца ждала, когда же Фарид выполнит свое обещание и пригласит Дмитрия в гости. Наконец Фарид выложил своему приятелю все накопившиеся новости и перешел к делу:

— Слушай, Петрович, а почему бы тебе не нанести мне визит? Когда? Да хотя бы сегодня вечером. Что значит дела? Ты знаешь, что в нашем возрасте уже ничего нельзя откладывать, потому что в любой момент можно умереть, так и не увидев лица друга. Да ладно тебе, это я шучу. Митька! Приходи сегодня, не пожалеешь. Я тебя познакомлю с потрясающей девушкой. Очень красивая. Просто загадочная таинственная незнакомка. — Настя почувствовала, как ее лицо расплывается в улыбке. — И к тому же, — продолжал Фарид, — она твоя поклонница. Честное слово. Она с утра до вечера слушает кассету с твоими песнями. Ну что, придешь? Отлично, ждем. Ну вот, — Фарид положил трубку и, довольный, посмотрел на Настю, — сегодня тебе будет представлен лучший баритон Петербурга. Ура! Она улыбается. Улыбка девушки — лучшая награда для стареющего художника. Твой кумир придет к восьми часам.

— Здорово! — Настя одарила Фарида одной из своих самых лучезарных улыбок. — Пойду пока погуляю, что-то мне и вправду надоело дома сидеть.

Настя стремительно покинула квартиру. Оказавшись на улице, она не смогла больше сдерживать свою радость и подпрыгнула вверх, навстречу солнцу. Только после этой безумной выходки она испуганно оглянулась по сторонам. Кажется, никто не обратил на нее внимания. Прохожие были полностью заняты собой и своими ежедневными проблемами, такими скучными и безрадостными в Настиных глазах. А ведь вечером ее ждало самое настоящее счастье. Настя остановила мужчину с непомерно раздувшейся полосатой сумкой и узнала у него время. Она вздохнула. До прихода Дмитрия оставалось шесть с половиной часов. Ничего, она как-нибудь скоротает их.

До вечера Настя бродила по городу, не глядя по сторонам, почти ничего не видя перед собой. Она была так поглощена мыслями о скорой встрече с Дмитрием, что на нее чуть не наехал автомобиль. Настя очнулась, только когда услышала яростную брань водителя. Но она лишь нежно улыбнулась ему и продолжила марафон по питерским улицам.

Она все пыталась представить, как произойдет их знакомство. Каким он будет с ней? Ласковым, раскованным, приветливым? Или, наоборот, сдержанным и грустным, поглощенным собственными мыслями. Сможет ли она когда-нибудь разделить его судьбу, радости и горести? Как бы ей этого хотелось! Настя понимала, что очень многое, почти все, зависит от сегодняшнего вечера. Она решила действовать стратегически. Она не явится к половине восьмого, как нетерпеливая провинциальная барышня, сгорающая от желания увидеть своего кумира. Нет, она придет часам к девяти, когда Фарид уже успеет достаточно заинтриговать Дмитрия рассказами о своей таинственной гостье.

«О чем мы с ним будем говорить? — размышляла Настя. — Да о чем угодно, — успокаивала она себя, — о музыке, о живописи, о Петербурге… Да, точно, питерцы обожают, когда восхищаются их городом. Это наверняка расположит его ко мне…»

— Где это ты болтаешься? — шумно встретил Настю Фарид. — Тут, понимаешь ли, артист пришел на встречу со зрителем, а зритель куда-то смылся.

— Я немножко заблудилась, — ответила Настя, снимая ботинки. Она старалась говорить как можно медленнее и спокойнее и ничем не выдать своего волнения. Ей казалось, что бешеный стук ее сердца должен слышать не только стоящий рядом Фарид, но Дмитрий, находящийся где-то в глубине квартиры.

Настя направилась в гостиную.

— Эй, не туда, — остановил ее Фарид, — мы решили расположиться по-домашнему, на кухне. — Он, с видом старого знакомого приобнял Настю за плечи и повел за собой. Так они предстали перед Дмитрием.

Верхний свет был выключен, горел лишь небольшой светильник. Настин взгляд метался по пространству кухни. Она увидела две бутылки сухого вина, батон хлеба, розовый прямоугольник ветчины и надрезанный круг сыра в блестящей красной оболочке. Она боялась взглянуть туда, где сидел гость Фарида.

— Добрый вечер, — негромко произнес Дмитрий и с интересом взглянул на девушку.

Настя молчала. Все приготовленные слова прилипли к гортани. Она могла лишь смотреть во все глаза на Дмитрия. Он был одет точно так же, как в тот вечер, когда провожал на вокзал рыжеволосую женщину. Но сейчас он выглядел не таким измученным, и лишь выражение усталой отрешенности на его лице говорило, что те проводы не прошли для него даром.

Как это было уже не раз, Фарид пришел Насте на помощь.

— С ума сойти, девушка от волнения слова вымолвить не может. Вот что значит провинция, сохранились там еще чистые девичьи души. Знакомьтесь — Настя, Митя. Или к тебе надо уже по имени и отчеству обращаться? Ну это вы сами договоритесь. На всякий случай сообщаю: Дмитрий Петрович Зайцев, солист.

Дмитрий церемонно кивнул, и тут Настя увидела, что он с трудом сдерживает смех. Она пыталась понять причину этого смеха и наконец услышала:

— Кошмар!

— Что случилось? — Настя обрела способность говорить.

— Это я про вашу голову, — пояснил Дмитрий. — Кто это ее так разукрасил? — обратился он к Фариду. — Это в Твери так носят?

— Что ты! — ответил тот. — Это же наш питерский шик. Приехав в Северную Венецию, Настя первым делом постриглась и покрасила волосы по последней молодежной моде. А тебя, Петрович, я не понимаю. Что-то рано ты начал изображать из себя пожилого консерватора. Молодой, можно сказать, мужчина, а так реагирует на крашеные волосы. Ты еще скажи что-нибудь вроде: «А мы в ваши годы…» Неужели твой Мишка тебя ничем таким не радует?

— К счастью, нет. Но сейчас, глядя на Настю, я с ужасом подумал, что он как-нибудь заявится ко мне с зелеными волосами, и я решу, что у меня началась белая горячка.

— Мишка — это Митин сынок, — сообщил Насте Фарид, — здоровый шестнадцатилетний балбес, который тащится… От чего он у тебя тащится?

— От рейва, — усмехнувшись, подсказал Дмитрий, — он, видите ли, рейвер, а папаша у него попсятник. Это он так меня назвал.

Фарид захохотал, да и Настя не смогла удержаться от смеха, узнав, что ее любимый мужчина, оказывается, «попсятник».

— Да ты садись, садись, — Фарид пододвинул Насте стул, — давай ешь, пей. Что-то ты опять расстроилась? — он внимательно вгляделся в ее лицо. — А, я понял, почему. Тебя огорчило упоминание о сыне этого ретрограда. Спешу тебя успокоить. Наш прекрасный принц уже давно сбросил с себя путы семейной жизни. Он теперь, как высказался граф Толстой о Пьере Безухове после смерти Элен, снова жених.

— Ну, погнал! — не выдержал Дмитрий. — Все-таки правильно, что мусульманам религия пить не позволяет. Стоит тебе, Фарид, хоть немного выпить, у тебя такой словесный понос начинается, что просто страшно становится. Вот и Настя на тебя смотрит как на старого придурка.

— А я такой и есть, — ничуть не обиделся Фарид. — Ну, Настя, что же ты не общаешься с Митей. Знаешь, как она тебя любит. — Настя, услышав, что ее тайну выдали так бесцеремонно, внутренне содрогнулась. — Ну не тебя, конечно, а твои дурацкие романсы. Может быть, ты нам споешь что-нибудь?

— Нет уж, я только что с репетиции, с меня на сегодня хватит. Настя, — Дмитрий поднял на нее свои черные глаза, и Настя почувствовала, как ее успокоившееся было сердце опять бешено заколотилось, — хочу вас спросить. А что вам так нравится в цыганской музыке? Не зря же вы ее слушаете целыми днями, если Фарид меня, конечно, не обманывает.

— Не обманывает, — медленно ответила Настя, — мне действительно очень нравится эта музыка. Я только не могу сразу объяснить, почему. Как будто она трогает какие-то струны моей души, которые до этого оставались в покое… Вы меня понимаете?

— Как будто да, — Дмитрий внимательно смотрел на нее.

— Что за разговоры пошли! — возмутился Фарид. — «Струны души»! Разве девушка с зелеными волосами может произносить такие слова? Ты должна сказать проще: «Это круто, меня это цепляет!»

— Прекрати, Фарид, что ты Насте слова не даешь сказать. Мне совершенно понятно это отношение к цыганскому искусству, другое дело, что я сам его не разделяю.

— А почему? — спросила Настя. — Неужели вам совсем не нравится то, чем вы занимаетесь?

— Ой, — вздохнул Дмитрий, — это грустная тема, которой я не хотел бы касаться сегодня. Поговорим как-нибудь в другой раз. Если этот другой раз случится, — философски добавил он.

— Случится, — твердо ответила Настя и смело подняла глаза на Дмитрия. Их взгляды встретились, и на несколько мгновений Настя окунулась в удивительное ощущение абсолютного внутреннего покоя. Ей показалось, что и Дмитрий почувствовал то же самое. Хотя, может быть, она ошибалась.

А потом Дмитрий весело спросил, как обстоят дела у Фарида с выставкой. Фарид, посмеиваясь, отвечал. Немного позже Настя поняла причину их веселья. Оказывается, зимой в Петербург приезжала одна очень деятельная американка средних лет. Она была агентом одной из престижных картинных галерей в Лос-Анджелесе. Целью ее визита в Питер был поиск новых имен и новых картин уже известных художников. Кто-то из знакомых привел эту даму со сладким именем Кэнди к Фариду. А он не только воодушевил ее как художник, сотрудничество с которым может принести прибыль их галерее, но похоже, что пламенный и сладкоречивый Фарид задел самые сокровенные струны феминистской души Кэнди. Теперь в Лос-Анджелесе готовилась его выставка, и Фарид уже фактически сидел на чемоданах, точнее, на своих запакованных холстах. Ему оставалось только получить визу, вернее, доказать американцам в посольстве, что он совершенно не собирается оставаться в их благословенной стране.

Предстоящая встреча Фарида и Кэнди и их предполагаемый роман бесконечно веселили питерскую богему. Дело в том, что Кэнди была, как это принято теперь говорить, афроамериканкой. Ее кожа отливала матовой чернотой, а зубы и белки глаз сияли ослепительной белизной. Почему-то союз бородатого татарина и негритянки, да еще на почве живописи, представлялся всем очень забавным. Впрочем, Фарид не скрывал своего удовольствия по этому поводу и охотно зачитывал всем желающим пламенные факсы Кэнди.

Фарид захватил бутылку с вином, Настя и Дмитрий — стаканы, и все переместились из кухни в мастерскую. Фарид показывал Дмитрию картины, которые Настя никогда до этого не видела. Дмитрий внимательно смотрел и отпускал какие-то замечания.

Настя выпила совсем немного, но у нее все плыло перед глазами и предательски стучало в ушах. Наверное, от волнения. Она никак не могла уследить за ходом разговора мужчин, лишь стояла и боялась отвести взгляд от Дмитрия, как будто он мог внезапно исчезнуть. Но вскоре Настя поняла, что если она будет пожирать весь вечер своего любимого глазами, то рискует пропустить нечто очень интересное, а именно картины Фарида. Она ни за что бы раньше не поверила, что этот болтливый немолодой мужчина со странным отношением к молодым девушкам способен так писать.

Его картины отличались удивительной прозрачностью, его живопись казалось невесомой, словно сотканной из воздуха и солнечных лучей. Настя с удивлением вглядывалась в натюрморты с золотыми шарами цветов в голубой вазе, в пейзажи зимнего Петербурга, на которых сквозь черную сетку веток просвечивали заснеженные крыши домов. Потом он показал портрет девушки, такой красивой, задумчивой, печальной, что Настя не решилась спросить, кто она такая…

— Ну все, мне пора, — чуть хриплый голос Дмитрия нарушил тишину мастерской, — у нас теперь каждый день то репетиция, то концерт, я должен высыпаться. Рад был познакомиться, — он улыбнулся Насте.

— Можно я с вами пройдусь до метро, — тоном маленькой девочки спросила она, — хочу немного прогуляться.

— Пожалуйста. — Дмитрий пожал плечами.

— Вот он, разгул феминизма, — тут же прокомментировал Фарид, — не кавалеры провожают дам, а дамы — кавалеров.

Настя не слушала, она сбежала по лестнице вслед за Дмитрием. Он не стал дожидаться лифта. Они шли по улицам рядом, молча. Дмитрий искоса поглядывал на нее. Он вздохнул несколько раз, как будто порывался что-то сказать, а потом произнес:

— Очень неудобно.

— Что? — насторожилась Настя.

— Неудобно, что метро закрывают в двенадцать часов. Раньше до часу работало. Мне теперь из гостей приходится уходить часов в одиннадцать. На такси денег нет.

— А вы где живете?

— На самой окраине, вы там и не были никогда. Туристы туда не заглядывают. Конечная станция метро, потом автобус, которого еще надо дождаться. Зря вы сейчас со мной пошли, погулять я с вами все равно не успеваю…

— А может быть, как-нибудь в другой раз, днем? — решилась спросить Настя.

— Может быть, — неопределенно ответил Дмитрий.

Настя не отступалась.

— А возьмите меня как-нибудь на концерт. Я даже могу билет купить. Мне правда очень нравится, как вы поете.

Дмитрий посмотрел на Настю и улыбнулся. В его улыбке сквозила легкая грусть, смешанная с жалостью. Похоже, он считал, что любительницу цыганских песен можно только пожалеть.

— Ну хорошо, — он пожал плечами, — если вы так рветесь, пожалуйста. Давайте встретимся послезавтра на станции метро «Гостиный двор» в центре зала, в шесть вечера. Только прошу не опаздывать, я вас больше десяти минут ждать не смогу.

— Конечно! — воскликнула Настя так громко и радостно, что взгляд Дмитрия потеплел. — Я приду ровно в шесть. Спасибо!

Настя пришла на пятнадцать минут раньше. По случаю концерта она решила принарядиться и надела длинную черную юбку из жатого шелка и свитер с яркими геометрическими узорами. На шею она повязала шелковый шарф, который она привезла из дома. Она была очень довольна. Ведь знакомство определенно состоялось, и продолжение обещало быть очень заманчивым. Настя и не подозревала, что накануне ровно в половине второго ночи, когда она уже крепко спала и видела романтические сны, между Дмитрием и Фаридом состоялся телефонный разговор. Позвонил Дмитрий.

— Слушай, где ты ее подобрал? — почти без всякого предисловия начал он.

— Если ты о Насте, то ко мне ее привела моя бывшая натурщица. А уж где та ее подобрала, как ты изволил выразиться, мне неизвестно, да и не слишком интересует.

— И ты сразу поселил у себя незнакомую девчонку?

— А что тут такого? Разве у тебе не ночуют постоянно знакомые твоих самых отдаленных знакомых?

— А если она тебя обворует? Или приведет толпу мошенников?

— Петрович, фу! Как не стыдно плохо думать о людях. Настя хорошая девушка. О цели ее приезда в Питер мне, правда, неизвестно, но я точно знаю, что материальные интересы она не преследует.

— А что же ей тогда надо? — продолжал допытываться Дмитрий.

— Похоже, она поругалась с родителями там у себя в Твери и приехала в большой город поискать счастья. Что ты хочешь? Лето, пора перелета девушек к морю. А что это тебя так зацепило? Признайся, понравилась она тебе? Ты не смотри, что у нее волосы зеленые, она ведь очень мила.

— Брось, Фарид, небось ты уже успел ее развратить. А я в отличие от тебя с малолетними не связываюсь. И вообще, за кого ты меня принимаешь? Какая-то девица неопределенных занятий из Твери. Вот уж спасибо. Напросилась, кстати, к нам на концерт.

— Ну и своди ее. В чем проблема?

— Поведу, — с плохо скрываемой тревогой произнес Дмитрий.

В метро он заметил ее еще издали, по все тем же злосчастным зеленым волосам.

«Боже, что обо мне наши подумают, — внутренне содрогнулся он, приближаясь к Насте, — когда я явлюсь на концерт с такой девицей?»

Но отступать было поздно. А когда Дмитрий подошел ближе и увидел, каким сиянием светло-карих глаз его встретила Настя, он слегка оттаял и даже пробормотал что-то одобрительное о ее наряде.

Они вышли из метро, пошли вперед по Невскому, в сторону Дворцовой площади, потом Дмитрий свернул направо. Они быстро шли по совсем неизвестным Насте улицам и остановились у трехэтажного старинного здания с большими ярко освещенными окнами. У входа выстроилась вереница машин, среди которых преобладали иномарки.

— У нас в городе сейчас проходит большая выставка, посвященная туристической индустрии, — негромко объяснил Насте Дмитрий, — теперь здесь для представителей турфирм устраивают сборный концерт. Цыгане в таких случаях просто обязательны. А вот и наша солистка, — он показал Насте на высокую девушку с темными, собранными в большой узел волосами, глазами немного навыкате и яркими пухлыми губами.

— Привет, Маша. Знакомься, это — Настя. Она ненадолго приехала в Питер, очень хотела попасть на наше выступление.

Маша критически оглядела Настю и подняла одну бровь.

— Здрасьте, здрасьте. Мы выступаем вторыми, — повернулась она к Дмитрию, — уже пора переодеваться. Нам там комнату выделили.

— Лично нам?

— Как же, жди! Там еще трио барокко, из-за их арфы повернуться негде.

— Ну, Настя, пошли скорей.

— А я вам не буду мешать?

— Ну, а куда я тебя дену? — со вздохом ответил Дмитрий, и Настя почувствовала себя виноватой.

Они поднялись на второй этаж в просторную комнату со стульями в стиле ампир, стоящими вдоль стен. Комната была полна артистов, некоторые из которых уже успели переодеться в сценические костюмы, а некоторые еще только переодевались. Настя с изумлением увидела, что мужчины и женщины, ничуть не стесняясь друг друга, спокойно снимают обычную одежду и облачаются кто в цыганский наряд, кто в широкое, украшенное парчовыми розочками платье на кринолине.

Дмитрий хмуро поздоровался со своими коллегами. Настя почувствовала на себе вопросительные взгляды, ей стало неловко. Самым неприятным было то, что и Дмитрий, похоже, ее стеснялся. Тем не менее он старался держаться как настоящий джентльмен.

— Это моя гостья, — представил он Настю, — а это — мои приятели цыгане.

Настя изобразила на лице жалкое подобие улыбки. Она уже встречалась однажды с этими так называемыми «цыганами». К счастью, они ее не узнали, так же как не узнал Дмитрий.

Он бросил на стул спортивную сумку, извлек из нее костюм и принялся переодеваться. И хотя Настя стыдливо отвернулась, она успела заметить, какое у него сильное мускулистое тело, поджарый живот и мощные, как у человека, много игравшего когда-то в футбол, ноги. Дмитрий облачился в широкие черные штаны, мягкие кожаные сапоги, надел алую рубаху и перетянул талию широким, расшитым бисером поясом. В его ухе появилось серебряное кольцо серьги, а в руках — маленький, почти игрушечный бубен. Дмитрий стоял и нетерпеливо звенел им о ладонь.

Настя с плохо скрываемым любопытством разглядывала остальных артистов «Цыганского двора». Немолодой мужчина с шапкой светло-русых волос в рубашке с кружевным воротничком явно был руководителем ансамбля. Сейчас он стоя настраивал скрипку. Две женщины, уже знакомая Маша и другая, темная шатенка, Вероника, помогали друг другу застегнуть пышные яркие платья.

В группе были еще два гитариста и один танцор, совсем молодой парнишка с простым русским лицом. Но когда он повязал голову красным шелковым платком и повесил в ухо золотую серьгу, в нем тут же появилась цыганская удаль. У Насти было ощущение, что она наблюдает начало веселого карнавала. Единственное, что ее немного смущало, это совершенно будничное выражение лиц артистов. Она не замечала на них ни волнения, ни радости. Просто лица людей перед началом обычной работы.

Как же Настя хотела бы сейчас оказаться на их месте! Затягивать тугую шнуровку платья, украшать руки и шею звенящими монистами.

«Мне надоело быть зрительницей! — вдруг подумала она. — Я хочу участвовать, хочу учить новые песни, танцевать, ловить на себе восхищенные взгляды зрителей. Да если бы я была певицей, мне бы это никогда не надоело…»

— Я пошел курить, — голос Дмитрия прервал ее восторженные размышления, — вы со мной?

— Конечно, — выходя в коридор, Настя услышала за спиной женский голос:

— Ну Петрович дает!

— Я вас поставила в неловкое положение? — виновато спросила она Дмитрия.

— Наплевать! — резко ответил он. — Еще мне будут указывать, кого я могу приводить, а кого нет. За те деньги, которые я здесь получаю, и за ту нервотрепку, которую имею в этом ансамбле, я могу позволить себе раз в год привести кого-нибудь на концерт.

— О какой нервотрепке вы говорите? — спросила Настя.

— Неважно, — мрачно произнес Дмитрий.

— Митя, нам пора, — «цыгане» вереницей начали спускаться по лестнице, и Дмитрий присоединился к ним.

— А мне куда? — испугалась Настя.

— Идите со мной. Вот видите эту дверь? Она ведет в зрительный зал. Я думаю, место найти будет несложно. А после нашего выступления, если хотите, приходите опять наверх.

Насте повезло. Она нашла себе отличное место во втором ряду, прямо в центре небольшого зала, превращенного на время концерта в зрительный. Только она расположилась, немолодой мужчина в черном костюме и галстуке-бабочке объявил выход ансамбля «Цыганский двор». Настя задержала дыхание и тут же услышала перезвон двух гитар, пение скрипки. Перед зрителями, пританцовывая, предстали те самые люди, которых Настя несколько минут назад видела в неудобной гримерной. Но сейчас они казались ей совсем другими, их лица удивительным образом преобразились. Они стали такими оживленными, радостными, манящими, будто пытались помочь своим слушателям увидеть далекий мир романтических чувств и сильной страсти.

Артисты исполнили всего три песни. Сначала солистки спели забавную песенку про бедную девушку, рано выскочившую замуж. Потом все вместе затянули «Соколовский хор», и, наконец, Дмитрий вышел со своим сольным номером, песней «Очи черные». Настя слушала, затаив дыхание, не отрывая глаз от его лица. Она видела, как он то нежно, то почти со страстной мукой улыбался. Его глаза загорались, гасли, вспыхивали вновь. И в который раз, слушая его, Настя поняла смысл выражения: «голос, источающий мед и слезы». Именно таким был баритон Дмитрия. Он завораживал Настю, под эти звуки она готова была, не раздумывая, все бросить и отправиться за любимым хоть на край земли. Да, собственно, она так и сделала.

В какой-то момент Настя почувствовала, что слезы навернулись ей на глаза, и вынуждена была отвести взгляд от сцены. И только тогда она увидела, что лица зрителей, до начала выступления абсолютно одинаковые, тоже преобразились. Словно только сейчас на лицах проступила истинная сущность сидящих в зале людей. Некоторые стали беззащитно-грустными, некоторые почти счастливыми, а некоторые исказило выражение мучительной и страстной тоски.

И тут все кончилось. Дмитрий допел, ансамбль раскланялся и под аплодисменты покинул сцену.

Настя ждала Дмитрия на улице. После их первого выхода она не решилась подняться наверх, чтобы не раздражать артистов своим присутствием. Она так и просидела во втором ряду, слабо прислушиваясь к происходящему на сцене. Ее внимание не сумели привлечь ни эстрадная певица в чересчур смелом наряде, ни фокусник, достающий бесконечные ленты из карманов, ни артист так называемого разговорного жанра, который, как показалось Насте, нес полный бред. А потом опять вышел «Цыганский двор», и все повторилось снова: тишина в зале, изменившиеся лица, Настины закипающие слезы.

Концерт закончился около одиннадцати, а на улице так и не стемнело. Приближались белые ночи. Настя стояла, зябко обхватив себя руками, натянув рукава свитера до кончиков пальцев. И хотя вечер был теплым, она почему-то дрожала. Первым на улицу вышел скрипач под руку с Машей, за ними Вероника. Без цыганского костюма она выглядела продавщицей из коммерческой палатки. А потом Настя увидела Дмитрия. И снова он был не один. Его сопровождала невысокая, коротко стриженная блондинка. На ней был очень хороший и дорогой костюм из плотной ярко-синей ткани, очень шедший к ее загорелому лицу и голубым глазам. Она что-то напористо говорила Дмитрию, он рассеянно слушал, а сам в это время беспокойно искал кого-то глазами.

«Он ищет меня», — неожиданно поняла Настя, и ее сердце подпрыгнуло от радости.

— Митя, я тут, — она бросилась ему навстречу, совсем как недавно рыжеволосая незнакомка.

— А, вот вы где, — похоже, он тоже обрадовался, убедившись, что она не ушла с концерта, а как настоящая поклонница дождалась его. — Знакомьтесь, это — Женя, моя жена, — Настя силилась удержать на лице уже ненужную улыбку.

«Как жена? — лихорадочно соображала Настя. — Ведь Фарид сказал, что он давно разведен».

— Бывшая жена, — с видом школьной учительницы поправила Дмитрия Женя, — зачем ты так девушку пугаешь, посмотри, у нее лицо вытянулось.

— Не говори глупости, пожалуйста, — отмахнулся Дмитрий. — Женя была на этом вечере вместе со своей фирмой. Она сделала в свое время стремительную карьеру в туристическом бизнесе. Два дня назад с Канарских островов вернулась. Видите, какая загорелая, даже завидно.

— Ладно тебе прибедняться, сам два раза в год в круизы ездишь. Все же дикий ты, Митя, и некультурный, — Женя резко сменила тему, но оставила прежним свой напористый тон, — даже не представил мне свою девушку.

— Настя, — вставила Настя.

— А с чего ты взяла, что это моя девушка? — с несколько наигранным недоумением спросил Дмитрий. — Просто знакомая, приехала в Петербург из Твери, попросила сводить на концерт.

— А разве в Твери нет цыган? — ехидно осведомилась Женя.

— Есть, на рынке тапочками торгуют и в электричках к пассажирам пристают, — сымпровизировала Настя, и бывшие супруги с интересом посмотрели на нее.

— Ну ладно, я иду в метро, — заявила Женя, — подумай о том, что я тебе сказала, — она строго взглянула на Дмитрия, — и еще, покажи Насте наш город. Или ты думаешь, она приехала из Твери твои рулады слушать?

«Она совсем недалека от истины», — подумала Настя, глядя в спину удаляющейся Жени.

— А почему вы с ней не пошли? — мужественно спросила она Дмитрия. — У вас же автобус.

— Автобус подождет, а с Женей я не поехал, потому что она ужасно меня утомляет. Это даже смешно. Сначала она загорается идеей женить меня, а потом, стоит ей увидеть рядом со мной девушку, как тут же начинаются приступы ревности. А, это все не важно. Давайте немного пройдемся. Любите бродить по вечернему городу?

— Очень, особенно после дождя.

— Да, я тоже. Не хотите присесть? — Дмитрий показал на столики уличного кафе. — Вы дрожите, вам холодно?

— Нет, это что-то нервное, — ответила Настя, усаживаясь за низкий деревянный столик.

Через несколько минут она держала в руках стакан сока, а перед Дмитрием стояла бутылка темного пива. Его джинсовая куртка оказалась на плечах Насти.

— Из-за чего же вы так разнервничались?

— Сама не знаю, наверное, из-за вашего пения.

— Боже мой, какие глупости вы говорите, — засмеялся Дмитрий, но Настя поняла, что ее ответ ему приятен, — это же типичные ресторанные песни, как они могут кому-то нравиться? Сколько вам лет?

— Семнадцать.

— Ну, в этом возрасте все грешат романтизмом. Только ради Бога не говорите мне ничего о кибитках, кострах и прочей ерунде, которая у всех ассоциируется с цыганами. Этого уже давно нет!

— Ну и что! — горячо возразила ему Настя. — Кибиток нет, а романтика осталась. Я видела, как вас слушал зал. Когда вы поете, люди становятся похожими на самих себя, а не на автоматы для зарабатывания денег.

— Спасибо, конечно. Но по иронии судьбы я сам занимаюсь этим, только чтобы заработать. Хотя, может быть, зря я вам это говорю.

— А мне не важны ваши мотивы, мне нравится, и все. Можно я еще как-нибудь приду на концерт?

— Приходите, — пожал плечами Дмитрий, — а сейчас нам пора по домам. Опять я вас проводить не могу. Но ничего, вы девушка смелая, сами до дома доберетесь. Пока, — произнес он и быстро зашагал в сторону метро.

Настя грустно смотрела Дмитрию вслед, молча умоляя его побыть с ней еще немного. И вдруг, словно услышав ее мысленный призыв, он оглянулся и крикнул:

— Возьмите у Фарида мой телефон и звоните. Или я сам вам позвоню.

Дмитрий позвонил через два дня и опять пригласил Настю на выступление, но уже в небольшой ресторан. Настя скромно сидела в уголке, стараясь остаться незамеченной в шумной компании торговцев пушниной, съехавшихся в Петербург на ежегодный аукцион. Настя видела, что артисты уже узнали ее. Солистки оживленно перешептывались, поглядывая то на нее, то на Дмитрия. Зато танцор весело, как старой знакомой, подмигнул ей. А Дмитрий ни разу даже не посмотрел в ее сторону.

— Я никогда не смотрю на своих знакомых во время выступления, — объяснил он ей потом, — мне это мешает.

Фарид с интересом наблюдал за развитием их отношений, порываясь время от времени дать Насте какой-нибудь совет.

— Ты, главное, хвали, хвали его побольше, — учил он ее за завтраком, — мы, мужчины, от этого сразу таем. А такие, как Петрович, особенно. Он же недохваленный и закомплексованный.

— А почему? — наивно спросила Настя.

— Да потому, что мало кто с юности мечтал петь цыганщину в ресторанах. Естественно, когда-то у него были другие планы. И пусть он говорит сколько угодно, что поет сейчас почти автоматически и мнение публики его вообще не волнует, верить ему совсем не обязательно. В прошлом году была забавная история. Какая-то дама бальзаковского возраста повадилась ходить на его концерты, ни один не пропускала, приносила ему белые хризантемы, — тут Фарид не выдержал и захохотал так, что едва не поперхнулся, — так ты бы видела, какой Петрович ходил вдохновенный, прямо летал. Но с другой стороны, — на мгновение Фарид задумался, — слишком много разговоров тоже плохо. Быстрее переходи к делу.

— К какому делу?

— Ну не прикидывайся более наивной, чем ты есть. Женщина должна понимать такие вещи. Все эти случайные прикосновения ладоней, плечей, в метро как бы ненароком упади в его объятия и задержись там.

— Ладно, все! — разозлилась Настя. — Я как-нибудь сама разберусь, как мне себя вести.

Она ожидала услышать в ответ горячую отповедь Фарида и еще целую серию советов, но он, к ее удивлению, лишь грустно вздохнул и молча доел свой завтрак.

А Настя уже торопилась на встречу с Дмитрием. И если раньше их свидания были подчинены расписанию его концертов и репетиций, то сегодня Дмитрий решил просто погулять с Настей по городу. Они договорились ждать друг друга в торжественном и одновременно романтическом месте — на Дворцовой площади у Александровской колонны.

Как всегда, Настя пришла первой. Был чудесный солнечный день. Веселый ветер с Невы бесцеремонно обращался с прическами прохожих, заставлял девушек скромно придерживать подолы юбок, вырывал воздушные шарики из детских ладоней. Только тень колонны с ангелом наверху оставалась неподвижной в весеннем хаосе. Сердце Насти отчаянно колотилось.

«Ну сколько можно, — успокаивала она себя, — стоит мне подумать, что он должен вот-вот появиться, и я начинаю сходить с ума. Это как болезнь, которая уже утомляет меня. Ведь у нас все в порядке, а я никак не могу к этому привыкнуть».

Действительно, Настя, жившая до сих пор без сильных душевных потрясений, весь последний месяц пребывала в постоянном эмоциональном накале. Она сравнивала себя с туго натянутой струной, содрогающейся от мощных вибраций. Иногда Настя находила в этом состоянии своеобразное удовольствие, потому что оно сделало ее очень восприимчивой ко всему происходящему. А иногда Настя начинала тяготиться своими новыми свойствами, поскольку они казались ей признаком утомительной болезни. Она злилась на себя за то, что в первые десять минут своих встреч с Дмитрием почти не понимала от волнения, что он говорит, и отвечала ему невпопад. Настя очень надеялась, что скоро они сумеют как-то объясниться, и тогда их отношения станут более ясными и спокойными.

Кажется, и Дмитрий испытывал похожие трудности. Настя сделала этот, утешительный для себя, вывод, потому что уже несколько раз Дмитрий с тревогой жаловался ей:

— Представляете, не могу ночью спать. Сегодня заснул только в четыре утра. Даже не знаю, что делать — такое сильное сердцебиение.

— Вас что-то беспокоит? — осторожно спросила его как-то Настя.

— Сам не знаю, — пожал плечами Дмитрий, — действительно, какое-то нервное состояние. А главное, что когда я не высыпаюсь, то не могу потом петь, голос не работает, хрипит, трещит, просто кошмар какой-то.

Теперь Настя еще и чувствовала себя виноватой перед ним. Скорей бы все разрешилось, чтобы Дмитрий наконец мог спать спокойно, да и ей стало бы легче.

— Извините, немного опоздал, — он улыбался ей, и Настино волнение понемногу утихало. — Куда вы хотите пойти?

— В Летний сад, — не задумываясь, ответила она.

— Почему такой выбор? — удивился Дмитрий.

— Я потом объясню.

В Летнем саду они молча шли по песчаным дорожкам мимо каменных персонажей мифов, наблюдая за игрой солнца в молодой листве деревьев. Постепенно молчание становилось все более и более напряженным, пока Настя не сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и не произнесла:

— У меня к вам одна странная просьба. Только вы выслушайте ее, пожалуйста, молча. Ладно?

— Хорошо, — серьезно ответил Дмитрий.

— Знаете, когда-то в Петербурге жил поэт. Его имя Георгий Иванов. Он написал стихотворение и посвятил его любимой женщине. Я хочу вам его прочитать.

Настя никогда не думала, что будет так трудно читать стихи вслух, на ходу. Дыхание у нее совсем сбилось, и она должна была опять замолчать на некоторое время. Она шла, искоса поглядывая на Дмитрия. Ей показалось, что он помрачнел или просто глубоко задумался. Дмитрий молчал и не спрашивал, зачем она прочитала ему это стихотворение. Он ждал продолжения.

— Так вот, — отдышавшись, заговорила Настя, — это одно из моих самых любимых стихотворений. Прочитав его в первый раз, я сразу запомнила его. И тогда же у меня появилась мечта, может быть, детская, наивная, но все же… Я всегда очень хотела оказаться в Петербурге в мае, гулять в Летнем саду с мужчиной, который обнимал бы меня за плечи. Мне кажется, что, когда поэт писал о своем возвращении, он имел в виду именно это…

— А вам все равно, с каким мужчиной обниматься в Летнем саду? — наконец заговорил Дмитрий.

— Нет, я хочу, чтобы это были вы. Пожалуйста, май уже кончается. А что будет через год, неизвестно…

Настя почувствовала, что ее просьба привела Дмитрия в состояние сильнейшего замешательства. В нем происходила мучительная борьба. Настя уже начала ругать себя за эту дурацкую просьбу, за то, что сделала Дмитрия невольным персонажем своих детских фантазий, и тут случилось невероятное. Тяжело вздохнув, он обнял ее.

Стоило Насте почувствовать на своем плече тяжесть руки Дмитрия, как она тут же совершенно успокоилось. Как будто все сразу стало на свои места. Что может быть проще — гулять в обнимку с любимым мужчиной в майский день среди статуй и детей. Настя настолько расслабилась и осмелела, что положила Дмитрию голову на плечо, мельком подумав, что он, оказывается, не такой уж высокий.

Вдруг через несколько шагов он остановился.

— Настя! — как-то сдавленно, чуть ли не с мольбой, произнес он.

— Что? — опять испугалась она, но головы своей с его плеча не убрала.

— Я все, конечно, понимаю. Стихи, мечты, Летний сад, поэт Иванов. Вам семнадцать лет, это нормально. Но я-то тоже не железный.

— А вас никто и не просит быть железным, — попыталась прервать его тираду Настя.

— Нет, вы меня не понимаете. Вы просто не можете представить себя на моем месте. Каково мне, уже немолодому, побитому жизнью человеку, оставаться спокойным, когда юное милое создание смотрит на меня сияющими глазами, читает стихи, кладет, наконец, мне голову на плечо. Что я, по-вашему, должен делать?

— Поцеловать меня, — честно ответила Настя.

Дмитрий возмущенно посмотрел на нее, потом вздохнул еще более обреченно, чем раньше, осторожно повернул ее лицо к себе и последовал Настиному совету.

Это было как чудесный медленный танец, как сон, после которого целый день ходишь с ощущением счастья. Когда Дмитрий целовал ее, Насте казалось, что соединились не только их губы, но и сами они стали одним целым. Она была так поглощена новизной этого ощущения, что физическая сторона их первого поцелуя прошла как-то мимо нее.

Только через несколько мгновений, когда Дмитрий с трудом оторвался от ее губ, Настя подняла веки, заглянула в глубину его черных глаз и улыбнулась сквозь слезы. Дмитрий выглядел крайне смущенным.

— Какой ужас, — наконец произнес он и, заметив Настин изумленный взгляд, пояснил: — Вот видишь, до чего я дошел — целуюсь на улице. Только вчера я целый час втолковывал своему сыну, что публичные поцелуи — это крайнее проявление дурного тона. Что в них нет ничего, кроме вызова обществу, и что приличный человек на улице никогда целоваться не станет.

— Но теперь вы изменили свое мнение?

— Не знаю, все это какой-то бред. Слушай, — неожиданно взорвался он, — кто ты вообще такая, откуда приехала, зачем? Свалилась на мою голову с каких-то тверских небес… Я совершенно не готов…

— К чему?

— Ну ко всему этому. К прогулкам, поцелуям… Я уже не в том возрасте.

— А сколько вам лет?

— Тридцать шесть, — со вздохом произнес Дмитрий, — моему сыну — шестнадцать, тебе — семнадцать. Я тебе в отцы гожусь, меня в принципе можно упрятать за решетку за совращение несовершеннолетних.

— Но ведь ничего страшного не случилось. За поцелуи еще никого в тюрьму не сажали.

Незаметно они покинули Летний сад и направились через Марсово поле в сторону Инженерного замка. Настя осторожно взяла Дмитрия за руку, он не стал ей противиться.

— И все же ты не ответила ни на один из моих вопросов. Давай, расскажи мне о себе.

— Хорошо, — вздохнула Настя. — Мой дом в Твери, я там родилась, окончила школу, а теперь приехала в Питер, потому что давно об этом мечтала.

— А твоя семья?

— Мама работает продавщицей в универсаме, — очень бойко начала рассказывать Настя, испытывая прилив благодарности к Фариду за то, что он надоумил ее разработать «легенду», — отец — рабочий в железнодорожном депо. Но он с нами не живет уже пять лет.

— Пьет?

— Ну да. Еще у меня есть младший брат и старшая сестра. Сестра замужем, ждет ребенка. Все мы живем в одной квартире, тесно, шумно, настоящий сумасшедший дом. Мне очень захотелось побыть одной, отдохнуть от них, вот я и уехала.

— И к кому же ты поехала в Питер? У тебя здесь есть друзья?

— У меня был адрес одной девочки, я ее не застала. Но мне повезло. Я познакомилась на улице с Надей, она меня потом привела к Фариду. Ну а дальше вы знаете.

— Это все какой-то детский сад. Наверное, мне уже не понять такого отношения к жизни. Кстати, перестань говорить мне «вы». Иначе я буду чувствовать себя полным идиотом. Или набоковским Гумбертом. Гумберт и его Лолита. Впрочем, ты, наверное, не понимаешь, о чем я говорю.

— Почему? Я читала «Лолиту».

— Что это ты все читала? — опять взорвался Дмитрий. — Набокова читала, Георгия Иванова, которого уже вообще никто не помнит, читала. Не много ли для дочки продавщицы и алкоголика из депо? — вдруг он расхохотался. — Может быть, твой папаша станционный смотритель? «Повести Белкина» ты тоже, конечно, читала?

— Конечно, — не без вызова ответила Настя, — как будто я виновата, что в школе научили меня читать. У нас была хорошая учительница литературы, она старалась развить мой вкус.

— Ага, — скептически усмехнулся Дмитрий, — и подсунула тебе «Лолиту». А может, это был учитель? Лучше скажи мне, разве твоя семья совсем не беспокоится о тебе?

— Думаю, нет, — пожала плечами Настя, — у них своих забот хватает, а я уже выросла. Пусть это вас не тревожит, — у Насти никак не получалось сказать Дмитрию «ты».

— А тебя это не тревожит? — спросил Дмитрий.

Настю это тревожило, причем очень сильно. Сколько бы она ни говорила себе, что уже выросла и у ее семьи свои проблемы, она не могла забыть о доме. Не могла забыть, но и не могла вернуться. Она знала, что стоит ей показаться на пороге дома, как кокон родственных связей сомкнется вокруг нее плотным кольцом и ей уже не вырваться. Вдобавок ко всему ей совершенно не хотелось, чтобы Дмитрий узнал правду о ее семье. Пусть думает, что она дочка спившегося железнодорожника. По крайней мере, эта версия, какой бы шаткой она ни была, избавит Настю от множества лишних расспросов.

И все же ей надо было, хотя бы изредка, посылать весточку родным. Лучше всего делать это с помощью электронной почты, решила Настя. Гуляя как-то по городу, она совершенно случайно наткнулась на вывеску: «Интернет-кафе». Это то, что ей нужно, поняла она и толкнула тяжелую стеклянную дверь. В небольшом помещении соседствовали стойка бара, три обычных столика и четыре компьютера с офисными креслами перед ними. Возле компьютеров толпилась кучка молодых людей и один бородач, похожий на обедневшего интеллектуала. Настя, нервно оглядываясь, заняла очередь. Ее преследовала мысль о том, что Дмитрий увидит ее сидящей перед компьютером, и тогда ее легенда затрещит по швам.

Похоже, что стоящий перед ней парень в синей бейсболке козырьком назад надолго погрузился в дебри Интернета. Насте не оставалось ничего другого, как заказать себе чашку кофе, шоколадку и усесться за столик. Поглядывая время от времени, не освободился ли один из компьютеров, Настя пила кофе и пыталась осмыслить случившееся с ней.

Она в Питере уже три недели. За этот, совсем небольшой, срок она успела сделать очень многое. Она нашла Дмитрия, познакомилась с ним, целовалась с ним. Настя усмехнулась.

«Наверное, мой психологический возраст даже не семнадцать лет, а где-нибудь четырнадцать. Я целых три раза целовалась с мужчиной и горжусь этим как величайшим своим достижением! Смешно, но так оно и есть. Было бы совсем романтично, если бы Митя оказался первым, кому я подарила свой поцелуй», — подумала Настя и вспомнила Алика, на редкость приставучего и занудного молодого человека.

Он увязался за ней после одной из студенческих вечеринок, куда Настя пошла, чтобы ее наконец перестали упрекать в снобизме. Почему-то никто не хотел понять, что ей на вечеринках просто скучно. Она даже испытывала чувство вины из-за того, что за все годы учебы так и не смогла ни с кем подружиться. Она и Алику позволила проводить себя, только чтобы не обидеть его. Этот очкарик был таким чистеньким, таким отутюженным, что больше походил на манекен, чем на человека. Они шли по ночной Москве, он что-то говорил, она вяло поддакивала, и вдруг он с неожиданной решительностью повернул Настю к себе и прижал ее рот к своему. Настя сначала так удивилась, что не оттолкнула его, а потом не оттолкнула, потому что не хотела обидеть Алика. Она не чувствовала тогда ничего, кроме брезгливой жалости. Мокрые губы, наглый язык! Фу, какая гадость! Даже сейчас она не могла вспоминать об этом эпизоде без отвращения.

До Алика был Артем, еще в школе, мальчик на класс ее младше. Он даже почти нравился ей. Но они были так неопытны, попытались целоваться, услышали, как стукнулись их зубы, смутились, отскочили друг от друга и на вторую попытку так и не решились. Вот и весь сексуальный опыт из ее прошлой жизни, в которой не было Дмитрия и даже звали ее по-другому.

Компьютер освободился. Настя решительно заняла офисное кресло, ее пальцы привычно забегали по клавиатуре. Было в этом что-то противоестественное. Та, кого она сейчас изображала, не должна была разбираться в компьютерах, ну разве что на уровне примитивных игрушек со стрельбой и набиранием очков. Пробегая по Интернету, Настя почувствовала легкую ностальгическую грусть. Да, компьютера, этого нового друга одиноких девушек, ей теперь сильно не хватало. Как там поживает ее Пентиум? Наверное, покрылся пылью, стоит и скучает по своей сбежавшей хозяйке.

Настя тряхнула головой, отгоняя от себя ненужные грустные мысли. Она соображала, через кого бы ей отправить письмо домой так, чтобы там не догадались об ее истинном адресе. Довольно скоро Настя вышла на связь с пользователем из неведомого ей университета Киблера, затерянного в песках штата Юта. Настя честно сообщила Дж. К. Роузу, что вынуждена была покинуть дом, так как стала объектом сексуальной агрессии со стороны отчима… В этом месте на Настю напал неудержимый хохот, потому что она подумала, не рассказать ли этому Дж. К. о папе — работнике депо… Дж. К. Роуз любезно согласился выполнить Настину просьбу, и очень скоро на его адрес было отправлено следующее сообщение, набранное латинским шрифтом, но на русском языке:

«Дорогие мама, папа, Алтон! Я знаю, что вы волнуетесь и ругаете меня. Мне очень стыдно. Но вернуться пока не могу. Не сердитесь и не беспокойтесь. У меня правда все в порядке. Даже более чем. Потом все объясню, может быть, вы меня поймете. По крайней мере, очень надеюсь. Потом напишу еще. Целую. Ваша А».

Три часа спустя члены семьи Азаровых собрались в своей московской квартире на улице Щусева. Владимир Азаров примчался из офиса, его жене пришлось срочно покинуть массажный кабинет, лишь их старший сын, Антон, с самого утра сидел дома за компьютером. Он-то и получил сообщение от сестры, позвонил отцу, а тот, в свою очередь, тут же вызвал детектива, которому поручил розыски пропавшей дочери.

Владимиру Азарову с самого начала не понравилось это детективное агентство. Хотя бы потому, что название «Агата» ему показалось чересчур претенциозным. Но агентство пользовалось хорошей репутацией, а старшего агента Виктора Турова очень хвалили люди, с мнением которых Азаров не мог не считаться.

Туров рьяно взялся за поиски. Правда, очень скоро у Азарова появилось ощущение, что активность детектива — всего лишь прием, которым Туров пытался доказать боссу, что тот не зря платит ему деньги. Его поиски пока не дали никаких результатов.

Сегодня они собрались все вместе, чтобы попытаться определить, откуда было послано электронное сообщение, а также в который раз ответить на вопросы Турова. Очень скоро стало ясно, что по электронному адресу отыскать дочь невозможно.

— Университет штата Юта, — мрачно заявил Туров после небольшого электронного поиска, — она воспользовалась чужим сервером. А сама могла в этот момент находиться где угодно. Хоть в Южной Африке.

— Вы это серьезно? — испугалась Татьяна.

— Пошутил, — сказал Туров, — причем довольно неудачно, прошу прощения. Конечно, она в России. Границу по ее паспорту никто не пересекал. По крайней мере, в европейской части нашей страны. Не знаю, она могла, конечно, сбежать через «прозрачную» границу где-нибудь в Средней Азии. Но что ей делать в Афганистане? Маловероятно. Она могла уехать из страны по чужому паспорту, ее могли вывезти незаметно. Но я допускаю такую возможность только из чисто статистических соображений. — Туров наморщил высокий лоб. — Вы позволите? — Он вопросительно взглянул на Татьяну Азарову. Детектив уже давно крутил в пальцах папиросу «галуаз».

Татьяна кивнула. Этот высокий худой мужчина в длинном светлом плаще внушал ей непонятный страх. При обычных обстоятельствах она никогда не стала бы поддерживать с ним отношения. А теперь они все зависят от него. От того, найдет ли он ее девочку или нет. Иногда Татьяна вздрагивала от невероятной мысли:

«А вдруг он сам причастен к исчезновению дочки? И теперь нарочно морочит нам голову, чтобы протянуть время. Нет, конечно же, это безумие. Это невозможно», — но все равно, она никак не могла справиться с антипатией к этому человеку.

— У меня нет никаких доказательств, — негромко продолжал Туров, — есть только внутреннее ощущение. Но за годы работы я привык доверять ему. Я уверен, что ваша дочь в России и что с ней все в порядке. Что это письмо написала она сама.

— А вдруг ее заставили, вдруг ее держат насильно! — нервно воскликнула Татьяна.

— Успокойся, — Владимир сурово взглянул на жену.

Вот уже три недели он не мог толком ни спать, ни работать. Его любимица, младшая дочка, взяла и сбежала из дома, как героиня банальных мелодрам. Владимир пытался держать себя в руках. У него начало прыгать давление, а сегодня, посетив своего врача, он узнал, что похудел на три килограмма. Он старался вести привычный образ жизни, каждый день ездил в главный офис. Чуть ли не силой отправлял жену то на массаж, то в бассейн. А сам все время ждал. Ждал, не появится ли его девочка. О Боже, хоть бы она позвонила ему! Азарову казалось, что если он услышит ее голос, то сразу успокоится. Ну почему она не позвонила, почему она посылает им эти мертвые компьютерные буквы, по которым нельзя понять, здорова ли она, счастлива…

— Давайте рассуждать здраво, — ровный голос Турова немного успокаивал, — членов таких семей, как ваша, никто не станет похищать просто так. Содержать заложников — дорогое удовольствие. У вас бы уже давно потребовали выкуп, сообщили бы условия освобождения. Пока все тихо. Значит, версию с похищением можно считать закрытой. И слава Богу, — неожиданно добавил он после небольшой паузы.

— А если ее похитил сексуальный маньяк, которому нужны не деньги, а она сама, ее тело! — в голосе Татьяны послышались истерические нотки.

— Мама, — с укором произнес Антон. Это расследование нравилось ему все меньше и меньше. Он чувствовал, что здесь что-то не так, понимал, что они ищут не там и не так, но нащупать правильный путь пока не мог.

— Хорошо, давайте обсудим версию под названием «Сексуальный маньяк», — Туров оставался невозмутимым. — Для того чтобы похитить и так долго держать вашу дочь, маньяку, если он, конечно, существует, нужно было очень хорошо подготовиться. Идею похитить девушку он должен был бы вынашивать не один день. Следить за девушкой, изучить ее привычки, места, где она бывает. А теперь подумайте и ответьте мне, не жаловалась ли она вам, что ее кто-то преследует? Не говорила ли она о странных встречах?

— Да нет, — Татьяна пожала плечами, — ничего такого не было. Но ведь маньяк мог оставаться незамеченным.

— Конечно, — Туров достал из внутреннего кармана плаща бумажник и извлек из него фотографию девушки. Точно такая же стояла за стеклом книжного шкафа. — Вы меня, конечно, извините, но ваша дочь не из тех девушек, которых маньяки держат долго. Если бы даже такой подлец напал на нее, он бы изнасиловал и отпустил, если бы оставил в живых. Только не надо дергаться. Поверьте моему опыту, такие, как она, не привлекают маньяков надолго. Скорее всего, в письме написана правда. С ней все в порядке. И вам, дорогие родственники, пора бы примириться с этой правдой. Ваша девочка покинула вас по своей воле, никто ее к этому не принуждал, и теперь она просто не хочет возвращаться.

— Но почему?! — вырвалось у Татьяны.

— А вот на этот вопрос отвечать не мне. Вы самые близкие ей люди, подумайте, что вызвало ее такой спешный и, казалось бы, непредвиденный отъезд. Вот вы, — он пристально посмотрел на Татьяну, и той стало не по себе, — вы мать. Разве вы не замечали, что с вашей дочерью происходит что-то странное? Может быть, она необычно себя вела, необычно разговаривала, читала необычные книги? То, что я сейчас скажу, конечно, не входит в мою компетенцию, но все же… Уже не первый раз я замечаю, что люди, живущие под одной крышей, члены одной семьи, чудовищно разобщены, не замечают, не понимают друг друга… Откуда я, посторонний человек, видевший вашу дочь только на фотографии, могу знать, что с ней случилось, если этого не знаете даже вы, — Туров внимательно посмотрел на каждого из Азаровых и не увидел их глаз.

— Я сутками на работе, — сказал отец.

— А я, — начала мать…

— Ты, — перебил ее Азаров, — ты сутками занимаешься либо своей внешностью, либо ведешь светский образ жизни. А могла бы обратить внимание на дочь!

— Она вела себя совершенно обычно, — Татьяна готова была заплакать.

— Ну хорошо, давайте начнем все сначала, — вздохнул Туров. — Естественно, она сбежала не просто так. Она сбежала или от кого-то, или к кому-то. Я думаю, если бы ей угрожали, вы бы заметили. Или она сама обратилась бы за помощью к отцу. Остается второй вариант. К кому она могла убежать? К мужчине, — веско произнес Туров. — Кто же он?

— Мерзавец! — без тени сомнения воскликнул Азаров.

— Ответьте, ваша дочь выглядела как влюбленная девушка? Хорошо ли ела, достаточно ли спала? Не звонили ли ей незнакомые мужчины?

— Да нет же! — воскликнула Татьяна. — Ела, спала, все как всегда. Мужчины звонили, но она при мне их отшивала. Ей вообще никто не нравился. Никогда. Казалось бы, пора, самый возраст. Так нет, ей, видите ли с мальчиками скучно. Я иногда начинала подозревать неладное. Как это так — с мальчиками скучно?

— Тебе этого не понять, — зло сказал Азаров, — тебя до сих пор одни… Извините, — осекся он.

— Ладно, — Туров докурил папиросу, — вот что я вам скажу, господа родственники. Денег у вас более чем достаточно. Их хватит, чтобы разослать агентов во все крупные города. Можно перетрясти вокзалы и аэропорты. Можно шарить по компьютерным сетям. Вот только зачем? Пропавшая госпожа Азарова — совершеннолетняя и дееспособная. Она обладает полным правом распоряжаться своей жизнью как ей заблагорассудится. Я не думаю, что ей что-нибудь угрожает. Я сделал все что мог. Я не люблю брать деньги за несделанную работу. Советую прекратить поиски, — он еще раз оглядел всех присутствующих, — ждите писем, а через некоторое время она и сама объявится. Всего хорошего.

Туров удалился. После его ухода Азаровы заняли прежние позиции — Владимир отправился в офис, Татьяна, вытирая на ходу слезы, продолжать прерванный массаж, а Антон остался дома. Он стоял у окна, замерев в неудобной позе. Он видел, как отца увез черный «Мерседес», маму — коралловый «Феррари».

«Пошумели, поплакали и разошлись по своим делам», — печально подумал он и закурил.

Двадцатисемилетний Антон Азаров не был похож на своих родителей. Он не унаследовал ни решительного характера отца, ни истерической чувствительности матери. В детстве он был молчаливым, задумчивым мальчиком, который вырос и превратился в молчаливого молодого мужчину. Антон не любил разговаривать, он любил слушать. Ему то и дело приходилось выслушивать исповеди своих знакомых обоего пола, причем девушки среди них преобладали. Любое юное создание с разбитым сердцем и глазами на мокром месте могло рассчитывать на его внимание. Антон мог даже ничего не говорить, рассказчику обычно хватало лишь его внимания.

— Тебе не обидно, что девушки приходят к тебе лишь за тем, чтобы поплакать в жилетку? — спросил его как-то старый приятель.

Антон лишь пожал плечами в ответ. Не все девушки искали его общества, чтобы пожаловаться на судьбу. Были и другие — искательницы приключений и красивой жизни. Сначала эти девушки узнавали, кто отец Антона, потом, что у его родителей двухэтажная квартира на улице Щусева и дача по Рублевскому шоссе, а у самого Антона квартира на Кутузовском проспекте. И тогда Антон сразу же становился объектом их самого пристального внимания. Его приглашали в гости, на вечеринки, в ночные клубы, пытались затащить в постель. Но Антон, готовый отправиться на другой конец города кого-нибудь утешать, был неумолим. Он не любил суету и шумных девушек.

Однажды он совершил поступок, после которого приобрел репутацию безумца. Он собрал у себя дома сразу трех претенденток на его сердце и кошелек. Девушки со злобным недоумением поглядывали друг на друга.

— Милые леди, — начал Антон, дав каждой по бокалу вина, — я пригласил вас сюда, чтобы сообщить пренеприятное известие — я для вас совсем неудачная партия. И хотя я действительно являюсь «мальчиком из хорошей семьи», этого, увы, недостаточно. Богат не я, а мой отец. Его деньгами я не пользуюсь с тех пор, как начал зарабатывать сам. А получаю я совсем немного. Потому что работаю не под крылышком своего папочки, а в скромной компьютерной фирме. Машины у меня нет и скорее всего не будет. Квартира моя, хоть и в престижном районе, но явно мала для ваших запросов. И главное, я не люблю зарабатывать деньги и весело проводить время. Я далеко не красавец с обложки «Плейбоя», я вешу на десять килограммов больше, чем положено при моем росте. Продолжать?

— Хватит! — одна из девиц со стуком поставила бокал на стол и выскочила из квартиры. За ней последовали остальные.

Антон не был красавцем. Невысокого роста, полноватый молодой человек с несколько смазанными чертами лица — на таких редко оглядываются на улице. Но когда он улыбался, в прозрачной глубине его глаз загорался удивительный свет. Видевшие этот свет уже не замечали ни неуклюжей походки Антона, ни его неумения хорошо одеваться и зарабатывать деньги.

Долгие годы Антон оставался единственным другом своей младшей сестры. Только он продолжал называть ее детским домашним прозвищем «Гулька». Когда она исчезла, внешне он казался самым спокойным в семье, но рана в душе разъедала его. Он не понимал, почему она сбежала, ничего ему не сказав. Разве не он всегда был поверенным ее детских тайн, разве не он всегда заступался за нее перед матерью и отцом? Неужели Гулька решила, что раз они выросли, то что-то изменилось, что прошли времена, когда можно было во всем довериться брату.

Все три недели, прошедшие со дня исчезновения сестры, Антон занимался собственным расследованием. Только ему не нужно было для этого показывать фотографии девушки в билетных кассах вокзалов и аэропортов города. Свои поиск Антон вел, не выходя из квартиры. Он знал, что должен понять сестру, тогда поймет и причину ее отъезда.

Пока что Антон чувствовал, что зашел в тупик. Но сегодня, внимательно слушая рассуждения Турова, Антон наконец начал о чем-то догадываться. Он смотрел вниз, сквозь прозрачное, недавно вымытое стекло. Через двор прошла группка подростков. Один из них нес в руках гитару. Даже издали было понятно, что это дешевый инструмент из тонкой неровной фанеры. Подростки остановились перед скамейкой, на которой сидела девочка в яркой куртке. Гитарист что-то сказал ей, потом взял гитару наперевес, как автомат, тронул струны и во весь голос запел:

— Очи черные, очи страстные…

Девочка вскочила и, всем своим видом демонстрируя глубокое презрение, ушла. Гитарист замолчал. Но Антону этого эпизода было достаточно, чтобы понять все. Он вспомнил.

— Какой же я идиот! — воскликнул он. — Как я раньше не догадался!

В возбуждении Антон забегал по квартире. В кухне он остановился, налил себе минеральной воды «перье», залпом осушил стакан и направился в комнату сестры. И Туров, и родители неоднократно проверили здесь каждую вещь, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Но ведь они не знали, что и где искать, а Антон теперь знал. Уезжая, она не оставила никаких следов. Все было как обычно, идеальный порядок Одежда аккуратно висела на плечиках в шкафу, книги ровными рядами стояли на полках. Пара детских игрушек, пара репродукций, одна с японской гравюры, другая с картины Вермеера Дельфтского. Пианино, за которое она не садилась уже года два. Телевизор и видеомагнитофон, коробка с кассетами.

Антон вывалил ее содержимое на белое пушистое покрывало кровати. Это уже проделывал до него Туров, но он лишь изучил аккуратные наклейки с названиями фильмов, сами кассеты сыщик не просматривал. Это сделал за него Антон.

«Ну где же она, где? — мучительно перебирал пластиковые коробочки Антон. — Ну, Гулька! Неужели ты ее увезла?» Он знал, что сестра подписывала не только коробки из-под кассет, но и сами кассеты. Антон обнаружил три неподписанные. По очереди он начал просматривать каждую. Одна оказалась пустой, на другой был заснят пикник на даче их приятеля, где сестра была единственной неулыбчивой гостьей. Оставалась последняя кассета. Ну, конечно, это она. Тот самый дурацкий фуршет, на который никто из их семьи не хотел идти. После долгих споров и уговоров в ресторан отправился Антон. Сестра пошла с ним только из жалости, чтобы брат не слишком там скучал.

Антон с ненавистью смотрел на экран телевизора, где его Гулька танцевала с этим клоуном в красной рубахе, с серьгой в ухе и наглыми черными глазами. Камера сделала наезд, и лицо девушки несколько мгновений было показано крупным планом. Антон увидел, как вспыхнули ее глаза, на губах заиграла радостная улыбка. А потом оператор стал снимать виновника торжества, господина Харитиди, обрусевшего грека, разбогатевшего на торговле нефтью.

Антон выключил видеомагнитофон. У него больше не осталось сомнений. Только странно, что он раньше ни о чем не догадывался. Как раз в конце апреля он затеял ремонт в своей квартире на Кутузовском и поэтому переехал к родителям. Он мог бы заметить, что сестра целыми днями сидит в своей комнате перед включенным видео, а в остальное время слушает одну и ту же музыку. Антон подсмеивался над ее новым увлечением, причем думал, что ей нравятся цыганские романсы, а не их исполнитель. Его сестра всегда была очень сдержанной. Антон помнил ее детство гораздо лучше, чем свое. После четырех лет она вообще перестала плакать. Однажды, когда они были на даче, его Гулька упала прямо на доску с торчащим гвоздем и пропорола себе ладонь. Она прибежала домой, очень серьезная, вся в крови, не уронила ни слезинки и только успокаивала перепуганных родственников.

— Ну что вы кричите, мне уже совсем не больно…

На глазах Антона Гулька из девочки с тугими косичками превратилась в подростка с серьезными глазами, а потом в молчаливую девушку с упрямо сжатыми губами. Антон знал, что его сестра унаследовала характер отца, что она добьется всего, чего захочет. До последнего времени она ничего не хотела, у нее и так все было. Пока она не встретила этого злополучного цыгана.

«Ну, конечно, эта ненормальная, начитавшись романтических книжек о всемогущей силе любви, отправилась его искать, — подумал Антон, — а поскольку до сих пор не вернулась, вероятно, она его нашла. — Антон впервые почувствовал мучительный приступ ревности. — Наша девочка досталась этому шуту, которого подают в ресторанах как десерт, когда публика уже сыта по горло и ей хочется песен и танцев. Ненавижу романтику!» — зло подумал Антон.

Он не знал, что делать. Рассказать все родителям и Турову, чтобы те отправили за беглянкой нескольких молодых людей с хорошими манерами и бесстрастными лицами? Но ведь она никогда не простит Антону предательства.

«Девочка выросла, — грустно подумал он, — и вылетела из гнезда. Может быть, она получила то, что мы не могли дать ей дома: свободу, независимость, чувство риска и романтичную, как цыганский романс, любовь. Нет, я ничего никому не скажу. Я не выдам свою Гульку. Я поеду туда сам, найду ее и посмотрю, хорошо ли ей живется, счастлива ли она. Может быть, я и ей ничего не скажу, я просто посмотрю ей в глаза…»

— Настя, тебя к телефону, — крикнул ей Фарид. — Твой, — добавил он и ухмыльнулся.

— Митя, — Настя чувствовала, как ее губы расползаются в глупой улыбке, она знала, что Фарид будет смеяться, но ничего не могла поделать, — привет! Как у тебя дела?

— Хорошо, — сказал Дмитрий грустным голосом, — мне очень жаль, но сегодня мы не сможем увидеться. И завтра тоже.

Настя почувствовала, как все поплыло у нее перед глазами, а сердце сжалось. Неужели она разонравилась ему? Не может быть!

— Почему, — ровным голосом спросила она, — у вас проблемы?

— Да говори же мне «ты»! — взорвался Дмитрий.

— У тебя проблемы? — веселее спросила Настя. Она поняла, что все не так уж плохо.

— И еще какие. Женя, моя бывшая жена, призвала меня принять участие в воспитательном процессе. Наш сынок в последнее время как с цепи сорвался. Женя считает, что ему нужна твердая мужская рука. Мне все это совсем не нравится. Что-то не чувствую я себя отцом, да и рука у меня не слишком твердая… — Дмитрий помолчал. — Впрочем, зачем я тебе все это рассказываю? Короче, два трудных подростка для меня сейчас явный перебор. Поэтому я пока займусь воспитанием сына, а ты… Попробуй развлечься сама. Только не подпускай к себе близко Фарида, этого старого развратника.

— Ты ревнуешь? — с радостным изумлением спросила Настя.

— Беспокоюсь.

— Ну что? — поинтересовался Фарид. — Петрович дал отбой?

— Всего на пару дней. Будет воспитывать сына.

— Святое дело. Очень хорошо, а мы тоже времени терять не будем. Не смотри на меня с таким испугом. Я всего лишь хочу возобновить наши сеансы. Ты так была занята своей личной жизнью, что совсем перестала мне позировать. А ведь мне скоро уезжать.

«Ах, да, — вспомнила Настя, — Фарида ждут в Америке. Он уедет, а что тогда будет со мной? Дмитрий меня ни разу даже в гости не позвал, как будто оберегает от меня свою жизнь и жилье. Неужели мне придется возвращаться к сквотерам, в эту ужасную сырую квартиру с темными комнатами… Лучше об этом не думать, — решила Настя, — до сих пор мне везло, повезет и дальше».

Позировать Насте не хотелось. Это занятие потеряло для нее всякую новизну и превратилось лишь в утомительную обязанность, после исполнения которой мучительно ныло все тело и хотелось спать. Но ведь они с Фаридом заключили в свое время честную сделку — жилье в обмен на позирование. Для отказа не было никакой причины.

Настя послушно разделась и, зевая, забралась на подиум. Ей уже заранее хотелось спать. Она села на стул и посмотрела на Фарида, ожидая его дальнейших указаний.

— Дорогая моя, я тебя поздравляю, — насмешливо сказал Фарид, — ты превратилась в профессиональную натурщицу. Как бы ты ни села, ты всегда принимаешь одну и ту же позу.

— Дело не в позах, — Настя процитировала любимую фразу приятеля своего брата, шутника и ловеласа.

— Ого, — Фарид оторвался от мольберта, — общество Петровича подействовало на тебя раскрепощающе. Очень хорошо. Я доволен. Я отдаю тебя в хорошие руки. Хотя, — Фарид задумался, — наш Митя — человек неудовлетворенный жизнью, обиженный и поэтому нервный. Будь с ним осторожна.

— А почему он обижен на жизнь? — спросила Настя.

— А он не рассказывал тебе свою творческую биографию? Нет, ну, конечно, это очень на него похоже. Он теперь решил забыть прошлое и никому не рассказывать о нем. Потому что в прошлом остались несбывшиеся надежды и суетные желания. Это цитата из господина Зайцева. Я тебе сейчас все расскажу, вот только правую ногу выдвинь немного вперед, а левую руку закинь за спинку стула. Так, хорошо. Теперь выше подбородок и повернись ко мне в профиль. Отлично, теперь ты похожа на девушку, бросающую вызов обществу. Так и назовем этот набросок. Хотел бы я написать с тебя большую картину маслом, но уже не успеваю. Правильно говорят, что ничего нельзя откладывать. Вот так уеду сейчас в Америку, и не отпустит меня больше моя чернокожая агентша. Что тогда делать, а?

— Короче, Склифософский, — нетерпеливо произнесла Настя.

— Но-но, ты забываешься! — возмутился Фарид. — Нельзя быть такой нетерпеливой. Это дурной тон. Ты и так получаешь от судьбы больше, чем заслужила. Сейчас я расскажу тебе о твоем ненаглядном. Мы знакомы с ним уже лет двенадцать, и я мог бы при желании написать его биографию. Может быть, за меня это сделаешь ты. — Итак, — Фарид начал свой рассказ, — в свое время Митя Зайцев окончил технологический институт и получил диплом инженера. Кажется, специалиста по рентгеновским аппаратам и сканирующим устройствам. Ну, в общем, что-то связанное с медицинской техникой. Пару лет он, как честный человек, отработал на заводе. К тому же, у него тогда была семья, ребенок, пришлось быть кормильцем. Но рентгены его интересовали крайне мало. Еще в институте Митя прославился своим баритоном. Ни один концерт, ни один капустник, ни одна вечеринка не обходились без его участия. Он пел все: романсы, бардовские песни, джаз, рок. Эх, жалко ты тогда его не знала. Девушки за ним косяками ходили. Не то что сейчас, одна несчастная поклонница. Хотя нет, в ансамбле одна поддельная цыганка его безуспешно окучивает уже года три.

Ну, это неважно, — продолжал Фарид, — Митя, как всякая творческая личность, был честолюбив и не желал заниматься самодеятельностью в свободное от рентгена время. Он мечтал о карьере оперного певца. Тем более что вокальные данные у него были очень даже… Еще учась в институте, он начал заниматься у одного старичка, старого профессора консерватории. Тот руководил любительским хором духовной музыки, и, конечно, Петрович там блистал. Профессор уговорил его попробовать поступить в консерваторию. Самое смешное, что Митька чуть не поступил. Он срезался на экзамене по сольфеджио. Если у тебя нет музыкального образования, ты не поймешь, насколько сложно сдать этот экзамен в консерватории.

У Насти было музыкальное образование. Она закончила музыкальную школу и знала, что экзамен по сольфеджио можно завалить, даже имея абсолютный слух.

— Короче, — рассказывал Фарид, — Митьке сказали, что голос у него действительно прекрасный, но нужно еще годик подготовиться. Возможно, через год он бы и поступил. Но осенью его забрали в армию. А ведь я говорил ему: «Петрович, откоси! Ляг в дурдом, многие же так делают». Нет, он не мог. Он вбил себе в голову, что должен исполнить гражданский долг и что если он ляжет в дурдом, то там из него сделают настоящего психа. Пошел служить во флот на три года. Правда, он там пел в каком-то военном ансамбле. Репертуар типа «Яблочка» и «Не плачь, девчонка». Петь-то он пел, но сольфеджио, естественно, не занимался. Демобилизовался и все же решил опять сунуться в консерваторию. А ему там сказали: «Извините, но вы для нас уже стары. В двадцать шесть лет мы берем учиться только подготовленных людей, которые со второго курса уже могут выйти на сцену. У вас хороший голос, но этого мало…» Вот такие дела. Петрович потом на месяц ушел в запой, а ведь до этого он почти не пил — голос берег. А тут заявил, что его голос все равно никому на фиг не нужен, как и он сам… — Фарид вздохнул.

Настя слушала, затаив дыхание. Она словно сама пережила все это — и радость надежды, и боль разочарования.

— Потом Митя немного успокоился, — продолжал Фарид, — на завод, естественно, больше не вернулся. И очень скоро его пригласили в ресторан «Тройка». Там было самое известное в городе варьете, а сейчас джазовый клуб. Года три он пел в компании девиц в одеяниях из разноцветных перьев, потом в «Тройке» сменился директор, вокалистов заменили на кордебалет. Петрович опять остался не у дел. Но к тому времени он уже стал популярным в определенных питерских кругах, и его взяли в цыганский ансамбль. Ты видела этих цыган? Настоящая цыганка там только одна, остальные прикидываются. Митька, кажется, единственный брюнет в ансамбле. Но он нормально зарабатывает, хотя и прибедняется. Конечно, он хотел другого, все мы когда-то мечтали о большем, — задумчиво произнес Фарид, — все эти романсы ему давно надоели, он говорит, что поет почти автоматически. Иногда его заносит, и он заявляет, что уйдет петь в церковный хор, чтобы приносить людям пользу. Шел бы уж сразу в монахи, чего мелочиться! Ну вот, собственно, и все, продолжение следует. Вставай, сеанс окончен, впрочем, как и рассказ.

Этот пивной бар Фарид полюбил еще во времена свой нищей молодости, когда он по утрам работал дворником на Петроградской, а ночами писал картины в темном, но просторном подвале. В этот бар никогда не заходили женщины, поэтому Фарид мог, не отвлекаясь, спокойно пить свое пиво. Именно сюда он пригласил Дмитрия для серьезного мужского разговора.

Мужчины вдвоем сидели за широким деревянным столом. Перед ними стояли две высокие кружки и тарелка с бледно-розовыми креветками. Дмитрий сумрачно смотрел на Фарида. На эту встречу он пришел с тяжелым сердцем. У него была хорошая интуиция, и сейчас Дмитрий чувствовал, что множество проблем собралось над его головой, как тучи, готовые пролиться тяжелым дождем.

— Ну, давай говори, не тяни, — мрачно поторопил он приятеля, — что случилось?

— Ничего, — ответил Фарид, — ничего особенного. Я получил визу. Через неделю улетаю, уже билеты заказал, завтра пойду выкупать.

— Поздравляю, — без всякого энтузиазма произнес Дмитрий, — ты меня пригласил, чтобы сообщить эту новость?

— Не только. Я хочу поговорить с тобой об одной нашей общей знакомой. Догадываешься, о ком?

— Фарид, не тяни! Меня безумно раздражает твоя манера ходить вокруг да около. Я прекрасно знаю, зачем ты меня позвал. Ты сваливаешь в свою Америку, и тебе некуда девать Настю. А поскольку я имел глупость с ней пару раз поцеловаться, ты решил, что можно поселить ее у меня.

— А разве нет? — простодушно спросил Фарид. — И почему имел глупость? По-моему, ты неплохо проводил с ней время… И к тому же девочке действительно негде жить. Не отправлять же ее обратно к сквотерам? Это было бы бесчеловечно. А мы с тобой, Петрович, гуманисты.

— Ну вот, еще и гуманизм приплел. У девчонки есть родители, дом. Не делай из нее беззащитную сиротку. Если у нее шило в заднице и ей не сидится на одном месте, то это уже не наши проблемы.

— Петрович, мы в ответе за тех, кого приручили.

— Никого я не приручал! — взорвался Дмитрий. — Она сама мне проходу не давала. А я тоже живой человек, могу и растаять, когда на меня смотрят влюбленными глазами и говорят, какой я замечательный певец.

— Митя, ну послушай, — просительно заговорил Фарид, — ты же понимаешь, что в Тверь она все равно не вернется. По крайней мере, в ближайшее время. Значит, будет болтаться по городу, свяжется неизвестно с кем. Короче, все это может очень плохо для нее кончиться. Не суди Настю слишком строго. Ты же знаешь, она хорошая девчонка, а то, что ей хочется приключений, — так это нормально. Как будто ты сам не был молодым. Да что я говорю, ты же и сейчас еще молодой мужчина, а рассуждаешь как пожилая тетка из инспекции по делам несовершеннолетних. Петрович, брось! Возьми к себе девочку пожить.

— На сколько?

— Не знаю, — пожал плечами Фарид, — там видно будет. Все как-нибудь само уладится, поверь мне.

— Хорошо тебе говорить! Ты-то будешь в Америке забавляться со своей негритянкой.

— Попрошу без сальностей! Я еду работать.

— Неважно, зачем ты едешь. Главное, что ты хочешь повесить девчонку на меня. Как бы она мне ни нравилась, я не могу взять на себя такую ответственность. Я вообще человек безответственный. Мне хватит сынка-рейвера, который того и гляди начнет жрать поганки, чтобы словить свою порцию кайфа. Что я, по-твоему, должен с ней делать?

— То самое, а почему нет? — невозмутимо ответил Фарид. — Она очень этого хочет, да и ты тоже. Передо мной ты можешь не изображать зануду и моралиста. Я вижу тебя на молекулярном уровне. Ты только и мечтаешь о том, как бы ее трахнуть.

— Нет, это ты об этом мечтаешь.

— Мечтал бы, так трахнул. Слушай, кончай ломаться. Такая девочка сама на шею вешается, а ты… Как ты меня утомил, я уже все аргументы исчерпал. Ага, слушай, тебе нужны деньги? Давай я тебе заплачу, я как раз свою мастерскую сдаю на время отъезда… Ну, договорились?

— Ты что, ох…л?! — ледяным голосом спросил Дмитрий. В его глазах засверкала холодная ярость. Он встал, Фариду показалось, что сейчас Дмитрий стукнет его по голове тяжелой пивной кружкой. Фарид на всякий случай отодвинулся. За этой сценой напряженно наблюдал охранник. За соседними столиками воцарилась тишина. Посетители бара с интересом ждали продолжения. Его не последовало. Фарид извинился.

— Старик, сядь. Прости меня, я сказал не то. Успокойся, я же знаю, что деньги тут ни при чем. И вообще, если не хочешь, чтобы Настя у тебя жила, я пристрою ее к кому-нибудь еще. К своей бывшей ученице, например. Рита сейчас одна с ребенком. Настя могла бы жить у нее за помощь по хозяйству и за работу нянькой. Рита будет только рада.

— Не надо, — неожиданно сказал Дмитрий, — пусть живет у меня. — Он вздохнул и улыбнулся так беспомощно и хорошо, что Фариду захотелось расцеловать друга. Но он этого не сделал. Он заказал еще пива и креветок.

— Слушай, Петрович, — сказал Фарид, когда пива в кружках оставалось лишь на самом донышке, — сейчас скажу тебе одну вещь. Ты только не обижайся. Договорились?

— Давай, выкладывай, что там у тебя еще.

— Знаешь, иногда мне кажется, что ты все время кого-то изображаешь. Может быть, тебе надо было в театральный поступать? Поешь в цыганском ансамбле, классно поешь, глазами сверкаешь, а потом говоришь, что все это делаешь только ради денег. С Настей тоже… Сам ей звонишь, приглашаешь встретиться, а потом говоришь, что она тебе на шею вешается. Или Мишке своему все время рассказываешь, что надо быть скромнее, что экстравагантность — это дурной тон, а ведь ты и сам выглядишь достаточно необычно. На тебя девушки на улицах до сих пор оглядываются и еще долго оглядываться будут. Такое ощущение, — задумчиво продолжал Фарид, — что в тебе сидят два человека. Интересно, который из этих двух Дмитриев Зайцевых настоящий? Ты знаешь это? Что ты молчишь? Может, у тебя невроз? Или сексуальные проблемы? Скажи, ты не был влюблен в свою мать, не ревновал ее к отцу?

Дмитрий усмехнулся. Он встал из-за стола и направился к выходу из бара. Фарид, пошатываясь, догнал его. Уже на улице Дмитрий снисходительно посмотрел на друга и сказал:

— Ты немного ошибся. Я был влюблен в своего отца и ревновал его к матери. Зигмунд Фрейд ты наш. Займись в Америке психоанализом.

— Дурак, — добродушно огрызнулся Фарид.

Известие о том, что ее решено переселить к Дмитрию, Настя восприняла спокойно. Она постаралась ничем не выдать охватившую ее радость. Только обмануть Фарида оказалось не так-то просто.

— Эх ты! — с мнимой печалью сказал он Насте, пока она складывала свои вещи. — Хоть бы изобразила горе на лице. Я же уезжаю, и мы, возможно, никогда больше не увидимся. Ведь я был все это время, можно сказать, твоим ангелом-хранителем. А у тебя такая физиономия довольная и глаза так сверкают, что просто зло берет. Хочется, как в том анекдоте, сказать: «Съешь лимон». Да ладно, что с тебя взять. Будешь меня вспоминать хоть иногда?

— Конечно! — ответила Настя. — Но ведь вы вернетесь?

— Не знаю, говорят, американская жизнь засасывает — вдруг я так привыкну, что и назад не захочу. Хотя нет, я нигде, кроме Питера, работать не могу. Раньше я в дома творчества ездил, на природу, но совершенно не мог там писать. Приходилось пьянствовать. Так что ждите меня обратно.

— Я абсолютно уверена, что вы вернетесь и напишете мой портрет, и мы еще много раз будем вот так сидеть и разговаривать!

Настя терпеть не могла прощаться. Ей легче было просто уйти, сохраняя в памяти облик уехавшего человека, чем говорить на прощание слова, от которых щемило сердце и слезы наворачивались на глаза. Она не знала, как объяснить это Фариду. Хотя, возможно, он бы как раз ее понял.

— Пока, таинственная незнакомка, — сказал он ей в день своего отъезда. Через час за ним должен был заехать на машине приятель, чтобы отвезти в аэропорт. А за Настей зашел Дмитрий, чтобы первый раз отвести ее к себе домой. — Не забывай старого развратника, ладно?

Настя не хотела ничего говорить. Она просто подошла к нему и, приподнявшись на цыпочках, обвила руками шею Фарида и смело поцеловала его. Неожиданно Фарид ответил ей таким страстным и искренним поцелуем, что у Насти закружилась голова. В эти несколько мгновений Настя почувствовала все: и одиночество этого человека, и его грусть, и боль, и страх, и зыбкое счастье творчества.

Когда с Фаридом прощался Дмитрий, Настя деликатно отвернулась. Ей казалось, что женщина не должна видеть мужчин беззащитными и печальными.

Через несколько минут Настя спешила за Дмитрием к метро. Он шел с ее сумкой на плече, молча, плотно сжав губы. Настя чувствовала волну беспокойства, исходившую от Дмитрия, и знала, что виной тому она сама.

«Не грусти, — хотела сказать она любимому, — все будет хорошо, вот увидишь!»

Но Настя молчала.

Постепенно беспокойство Дмитрия передалось Насте и росло в ней, пока не заполнило все ее сознание тяжелой, ноющей тревогой. Сначала Настя не понимала, в чем дело, а потом, на мгновение прислушавшись к себе, поняла:

«Сегодня ночью мы будем вместе, — Настя осознала это с пугающей ясностью. В том, что это произойдет, у нее не было ни малейшего сомнения. — Неужели я боюсь? — спросила она себя. — Я боюсь, — она настойчиво, как врач с больной, разговаривала с пугливой девушкой, которая жила в ней и теперь очень мешала, — я пока боюсь, сейчас мой страх пройдет. Ведь я сама хотела этого больше всего на свете. Я всегда знала, что меня сделает женщиной мужчина, которого я полюблю и которому смогу доверить себя полностью, без остатка».

Тут Настя подумала, что, пока Дмитрий толком не знает, кто она такая, о доверии рассуждать просто глупо. Но она отогнала эти мысли так же решительно, как и страхи.

«Имя, место рождения, возраст, образование, манера одеваться — это лишь внешние признаки, — думала Настя, — они не меняют сути человека и не являются правдой о нем. Неважно, за кого принимает меня Митя, ведь только моя любовь к нему — настоящая правда, а остальное так незначительно».

Настя опять сосредоточилась на пугающей мысли об их близости. Она верила в то, что любую проблему можно решить, если только не бояться думать о ней. Настя пыталась понять, что ее пугает. Боль? Настя никогда не боялась боли. Однажды она ломала руку, и ничего, даже не заплакала. Она не боялась зубных врачей и отказывалась от анестезии, чем приводила в ужас и восхищение весь персонал элитной клиники, где лечилась ее семья.

Однажды девушка, тщетно набивающаяся Насте в подруги, целый час рассказывала ей о том, как потеряла невинность. Настя тогда ужасно злилась и на девицу за ее неприличные откровения, и на себя — за то, что почти против воли слушала. Настя очень хорошо запомнила, что та все время удивлялась:

— Не понимаю, почему все говорят о боли? И больно-то совсем не было. Наоборот, очень даже приятно.

Если не боль, то что тогда может ее так пугать? Страх перед беременностью? — спросила себя Настя. Конечно, она будет счастлива родить от Мити ребенка. Но только когда-нибудь, а не сейчас. Настя попыталась представить себе это отдаленное счастливое будущее, но не смогла. Настоящее занимало ее гораздо сильнее. Сейчас она не может себе позволить забеременеть. Если это вдруг случится, они с Дмитрием сразу же попадут в зависимость друг от друга. А Настя была уверена, что зависимость способна разрушить любые отношения, любовь может быть только свободной, свободной в высшем смысле этого слова.

Настя вспомнила статью об «опасных» днях, напечатанную в модном женском журнале, который мама, как бы невзначай, оставила на ее столе. Мама надеялась хотя бы таким образом успокоить свою совесть сознанием выполненного долга, потому что дочка категорически отказывалась обсуждать с ней «женские» проблемы. Настя быстро произвела в уме нехитрый расчет и пришла к выводу, что именно сегодня, да и в ближайшие несколько дней беременность ей не грозит.

Настя и Дмитрий ехали в метро. В вагоне было только одно свободное место. Настя села, а Дмитрий стоял, держась одной рукой за поручень. Он прикрыл глаза, лицо его выглядело таким измученным, что Насте опять стало страшно.

«Мы оба боимся, — поняла она, — боимся близости, не физической, а душевной. Я боюсь, потому что ни с кем ее еще не знала, а Митя, наверное, из-за того, что много раз сталкивался с иллюзорностью этого чувства».

Поезд привез их на конечную станцию, потом они еще несколько минут ждали автобуса.

— Нам повезло, — сказал Дмитрий, потому что молчание уже сделалось невыносимым, — иногда тут приходится по полчаса торчать. Запоминай дорогу, не всегда же ты будешь ездить со мной.

— У меня хорошая зрительная память, — ответила Настя.

— Я смотрю, у тебя вообще масса тайных достоинств. Скоро ты начнешь, как фокусник, вынимать их отовсюду и предъявлять публике. Страшное дело.

Настя ничего не сказала в ответ на эту странную фразу. Она лишь пристально посмотрела на Дмитрия, тщетно пытаясь понять, что же с ним происходит на самом деле.

Как Настя ни старалась успокоить себя, ее волнение становилось все сильнее и сильнее. Она волновалась так, что, несмотря на свою хваленую зрительную память, совсем не запомнила дорогу от автобусной остановки до дома Дмитрия. Единственное, что сразу же и навсегда врезалось в ее сознание, это глупая надпись «грибы» на пластиковой стене лифта.

— Прошу, — Дмитрий распахнул перед ней тонкую, ничем не обитую дверь квартиры, — чувствуй себя как дома, — в его интонациях слышалась явная насмешка.

Настя зашла и замерла в крохотной прихожей. У Дмитрия была стандартная однокомнатная квартира. Если в такой квартире находятся два человека, то они обречены все время сталкиваться друг с другом. А жилище Дмитрия казалось еще теснее, потому что было заставлено различными предметами.

Настя робко, стараясь ни за что не задеть, ходила по квартире и пыталась по находящимся здесь вещам определить характер хозяина. Единственная комната могла бы быть просторной, если бы часть ее не была отгорожена занавеской и не превращена в мастерскую. Настя заглянула в тесный темный закуток. Здесь стояла швейная машинка, небольшой верстак, гладильная доска, на стенах были развешаны инструменты.

— Ты шьешь? — изумилась Настя.

— Я могу все, — не без гордости ответил Дмитрий.

Настя двинулась дальше. Почти все пространство комнаты занимала широкая двуспальная кровать, и это почему-то показалось Насте добрым знаком. Свет в комнате был сумрачным, он словно пытался пробиться сквозь плотные шторы. Когда Настя посмотрела на окно, у нее дыхание перехватило от удивления и восторга. Широкий самодельный подоконник был заставлен большими цветочными горшками. Но росли в них не цветы, а настоящие деревья со стволами, ветвями и листьями. Подойдя поближе, Настя с детской радостью обнаружила на одном дереве маленький, еще не успевший пожелтеть лимон.

— А это что? — с загоревшимися глазами спросила она, показав на причудливое растение.

— Это кофейное дерево, — начал терпеливо объяснять Дмитрий. Настин восторг был явно приятен ему, — оно, к сожалению, не может плодоносить, потому что не привитое.

Настя не знала, чем привитое дерево отличается от непривитого, но все равно внимала Дмитрию, затаив дыхание.

— А это мандарин, — продолжал он, — надеюсь, что он-то принесет плоды. Вот это неизвестное мне растение, — Дмитрий указал на небольшой куст, весь покрытый мелкими плотными листьями, — я его украл в Берлинском аэропорту, когда мы возвращались с гастролей.

— Как украл? — со смехом спросила Настя.

— Очень просто, — улыбнулся Дмитрий, — подошел к горшку, где оно росло, пока никто не видел, и выкопал. Ты не думай, оно тогда было совсем маленьким, я просто положил его в пакет и привез в Питер. На таможенном контроле никто ничего не заметил.

— Ой, какой класс! — только сейчас Настя обнаружила земляничный куст и несколько маленьких темно-красных ягод на нем. — Можно я съем одну?

Дмитрий разрешил. Помимо земляники Настя нашла два небольших огурца. Больше похожие на елочные игрушки, они очень удачно спрятались в зеленом сумраке.

На мгновение Настя почувствовала себя Алисой, попавшей в волшебный сад. Ее восторгам не было конца, когда она заметила несколько маленьких помидорчиков, напоминавших тугие блестящие мячики.

— Потрясающе! — совершенно искренне воскликнула она. — Я за всю свою жизнь не вырастила ни одного цветка. Я всегда боялась домашних растений. Мне казалось, что я не могу взять на себя такую ответственность, что они непременно у меня завянут, засохнут или их уничтожит тля. Говорят, что цветы хорошо растут у людей с легкой рукой.

— А разве ты не заметила, что у меня нет цветов. Я их не люблю. Мне нравятся деревья. В них есть что-то вечное, основательное. Я даже подумываю, не избавиться ли мне от огурцов и земляники, чтобы остались одни деревья. Смотри, что меня еще очень увлекает, — Дмитрий подвел Настю к странному растению, посаженному в неглубокую керамическую вазу. Некоторые ветки растения были прижаты к земле металлическими скобами, некоторые — обвиты проволокой.

— Что это? — удивилась Настя.

— Это бонсай. Неужели не слышала? Японское искусство выращивания миниатюрных копий больших деревьев. Я пытаюсь сделать это самостоятельно. Не знаю, получится ли у меня?

— Но ведь на это нужно очень много времени.

— Я не спешу.

Настя застыла, напряженно всматриваясь в лицо любимого. Сейчас, когда она увидела его квартиру, вещи, которыми он окружил себя, неживые предметы и удивительные растения, она узнала нечто новое о Дмитрии. Вот только никак не могла это новое выразить словами. Настя обвела комнату глазами. Здесь явно не хватало чего-то привычного. Сначала она не могла понять чего, а потом ее осенило: здесь почти не было книг. А те, что были, стояли, покрытые пылью на полках, и сразу становилось понятно, что их уже очень давно не брали в руки.

«Значит, он не любит читать», — подумала Настя и опять удивилась. С детства ей внушали, что любовь к чтению — это непременное свойство всякого достойного человека. А Дмитрий, оказывается, прекрасно обходился без книг, зато выращивал удивительные растения и сводил ее с ума своим пением.

— Хватит разглядывать мою квартиру, — крикнул ей Дмитрий из кухни, — ты не в музее, пошли пить чай.

На кухне Настю ждал еще один сюрприз. Когда она зашла туда, вечернее солнце на прощание заглянуло в окно, и Настя зажмурилась от разноцветного сияния. Поперек окна была прибита деревянная полка, на которой стояли стеклянные шары и многогранники разного цвета и размера. Самым большим был шар темно-синего стекла, а самым красивым — хрустальный многогранник. Сияющие разноцветные блики гуляли по всей кухне, отражались в блестящей поверхности стола, скользили по лицам Насти и Дмитрия.

— Потрясающе, — еле слышно выдохнула Настя. Ну, конечно, она не ошиблась в Дмитрии. Такую коллекцию мог собрать только необыкновенный человек, заслуживающий ее самую первую и самую искреннюю любовь. — Как мне нравится все это! — несколько раз повторила Настя.

— Мне тоже, — ответил Дмитрий. — Ладно, давай что-нибудь съедим. А то я уже начал чувствовать себя смотрителем музея. Я все-таки здесь живу, и ты будешь жить какое-то время, — Дмитрий испытующе посмотрел на Настю, словно пытаясь прикинуть, надолго ли она задержится среди его шаров и растений? — Давай сразу договоримся, — продолжал он, — я тебе уступаю комнату, а сам лягу на кухне, это кресло раскладывается.

Настя с ненавистью посмотрела на массивное кресло, обитое темно-синей тканью, в котором ей так удобно было сидеть с чашкой чая. Если бы она обладала способностью разрушать взглядом предметы, это кресло уже давно бы превратилось в груду обломков.

Вечер они провели в напряженном молчании перед телевизором. Наступила ночь, а за окном так и не стемнело, лишь сгустился сумрак, от которого у Насти рябило в глазах и становилось тревожно на душе. Дмитрий не изменил своему намерению, он постелил Насте в комнате, а сам в обнимку с матрасом удалился на кухню.

— Спокойной ночи, — не глядя на девушку, произнес он.

— Спокойной ночи, — сдержанно ответила Настя.

Она лежала на слишком широкой для нее одной кровати и мечтала о сне. Сон не шел. Пространство комнаты давило на нее. Настя включила настольную лампу, в желтом круге электрического света предметы стали выглядеть более отчетливо, и девушка немного успокоилась. Справа от изголовья на низкой белой тумбочке стоял телефон. Настя пожалела, что у нее нет ни друзей, ни знакомых в этом городе, и ей некому позвонить. Она почувствовала себя страшно одинокой. Вот если бы Фарид не уехал, она набрала бы его номер, услышала бы его веселый низкий голос. Он говорил бы ей свои обычные дурашливые фразы, она бы смеялась и постепенно успокаивалась.

Неожиданно Настя вспомнила о Наде, девушке, которой была обязана своим новым обликом и в конечном счете даже своим появлением здесь. Настя метнулась к сумке, нашла клочок бумажки с Надиным телефоном и набрала номер. Трубку сняли не сразу, только после пятого или шестого гудка.

— Алло, — грубый женский голос резанул слух.

— Здравствуйте, будьте добры Надю.

— А ты знаешь, который сейчас час? — угрожающе спросила женщина.

— Извините, пожалуйста, — Настя старалась говорить как можно вежливее, но ее тон совершенно не действовал на суровую незнакомку на другом конце провода.

— Нету твоей Нади, уехала. Не знаю, где черти ее носят!

— А когда она вернется?

— Тоже не знаю, и не смей больше звонить после десяти часов! — В трубке что-то оглушительно затрещало, и Настя услышала серию коротких гудков.

Со вздохом она осторожно положила трубку. Она встала и, стараясь ступать неслышно, подошла к книжной полке. Настя готова была погрузиться в чтение любой ерунды, лишь бы не отдавать себя на растерзание бессоннице. Ее взгляд наткнулся на тонкий сборник детективных рассказов. Настя взяла книгу в руки, сдула пыль с бумажной обложки и снова легла.

Чтение помогало мало. Вообще Настя терпеть не могла детективы с искусственно выдуманной интригой и обязательным набором трупов и подозреваемых. Но все же Настя продолжала читать, проглатывая страницу за страницей. Вдруг она поняла, что из кухни доносятся какие-то звуки. На самом деле все это время она неосознанно прислушивалась к тому, что происходит за тонкой стеной. До сих пор там было тихо. Но сейчас она услышала, что Дмитрий со вздохом встал, открыл кран, потом Настя услышала, как вода льется в стакан, потом опять стало тихо.

«Он тоже не может спать, — поняла она и почувствовала жалость, которая очень скоро сменилась злостью. — Да что он как маленький ребенок! Кому лучше от того, что мы оба мучаемся и спим в разных комнатах. Обидно! Ну почему вся инициатива должна исходить от меня? Ведь если бы не я, не было бы вообще ничего, мы бы никогда больше не встретились, не поцеловались… Ну и ладно, — решила Настя, — все эти разговоры о девичьей гордости не больше, чем условность. Я уже зашла так далеко, что останавливаться перед этой стеной, — тут она исподлобья посмотрела на стену, разделяющую комнату и кухню, — просто глупо. Раз я автор этого знакомства, значит, и дальше управлять ситуацией буду я».

Вдохновленная своим решением, Настя попыталась взглянуть на себя со стороны. Достаточно ли хороша она для своей первой ночи с мужчиной? У нее не было ночной рубашки, спала она в длинной мужской футболке, доходившей чуть ли не до колен. Пожалуй, эта фиолетовая, немного выцветшая хламида ей даже к лицу, — решила Настя. Она вытянула руки, посмотрела на тонкие запястья, потом взглянула на свои длинные стройные ноги.

«Сейчас это все будет принадлежать мужчине, — подумала Настя, — и тогда мое тело должно стать совсем другим, должно невидимым образом измениться. Да я и вся, наверное, изменюсь».

Странно, но Настя совсем перестала волноваться. Неслышно ступая босыми ногами по пластику пола, она отправилась завоевывать сердце и тело любимого.

На кухне все было тихо. Шары потухли без солнечного света. Дмитрии лежал неподвижно. Непонятно было, спит он или нет. И только когда Настя вплотную подошла к Дмитрию, она увидела широко открытые черные глаза, горящие мрачным огнем на бледном лице. Мужчина напряженно следил за действиями девушки. Настя, не говоря ни слова, бесшумно опустилась на колени рядом с его ложем. Она не мигая смотрела в глаза любимому, словно пыталась таким образом загипнотизировать его, лишить воли к сопротивлению. Настя склонилась над лицом Дмитрия и осторожно прикоснулась губами к его щеке.

«Почему я все это умею? Откуда во мне знание о том, как должна вести себя женщина в такую минуту? — неожиданно спросила себя Настя. — Я впервые с мужчиной. Значит, это знание заложено в каждой женщине, как зернышко, которое только и ждет момента, чтобы прорасти».

Эта мысль промелькнула в сознании Насти как метеор, а потом девушка ощутила внутри себя удивительную тишину и покой. Она стояла на коленях, склонившись над лицом любимого, и осторожно покрывала его поцелуями. Настя чувствовала, как напряжен Дмитрий, но она была абсолютно уверена, что он жаждет ее каждой клеточкой своего сильного мужского тела. Очень скоро он не выдержит и ответит ей со всей страстью, на которую способен.

— Настя, — прошептал он и притянул ее к себе.

Сначала Дмитрий целовал ее так, как измученный жаждой путник припадает к источнику воды. Потом, утолив немного жажду, Дмитрий начал целовать ее осторожно, смакуя каждое прикосновение. И если раньше поцелуи для Насти были всего лишь знаком, подтверждающим их близость и доверие друг к другу, то теперь она познала их истинный вкус. Она поняла, что губы мужчины могут быть то сладкими, то терпкими, что вкус поцелуя — это и есть вкус страсти. Чем дольше Дмитрий целовал ее, тем мучительнее становилось ее наслаждение. Настя чувствовала, что ей мало одних его губ, он нужен был ей весь. Их объятия становились все теснее, дыхание участилось. Горячие руки Дмитрия сначала гладили ее по плечам и спине, очень скоро его ладони оказались у Насти под футболкой. Девушка задрожала от этих прикосновений. Настя с ногами забралась к нему в кресло, и тут Дмитрий, подхватив ее на руки, бросился в комнату.

Через несколько мгновений они оказались на той самой двуспальной кровати, где Настя целых два часа страдала от одиночества. Дмитрий рванул Настину футболку и отбросил куда-то в сторону. На девушке остались только маленькие трусики.

Настя неподвижно лежала на кровати, а Дмитрий склонился над ней. Тяжело дыша, он не сводил с нее глаз. На мгновение Насте показалось, что он хочет взглядом прожечь ее насквозь, такая страсть сверкала в его черных глазах.

— Настя, — прошептал Дмитрий, — ты просто сводишь меня с ума, так нельзя.

— Почему?

— Это безумие.

— Не говори ничего, целуй меня, пожалуйста, пожалуйста, — почти в беспамятстве шептала Настя.

Дмитрий смотрел на ее тонкие руки, выступающие ключицы, маленькие груди с темными изюминками сосков и чувствовал, что он больше не может ждать и оттягивать момент их окончательной близости. Он начал целовать ее тело с такой же страстью, как когда-то губы. Он проводил языком по ключицам, ласкал ее грудь, спускался все ниже. Настя извивалась всем телом в страстной истоме. Ей совершенно не было страшно, все ее страхи сгорели в огне желания. Она чувствовала, как горит у нее внизу живота. Она обвила ноги Дмитрия своими ногами, она терлась о него, как обезумевшая кошка.

— Сними их, — потребовала Настя. Ее голос стал чужим, он звучал повелительно и хрипло.

Извиваясь всем телом, она помогла Дмитрию освободить себя от ненужного лоскутка ткани, пропитанного соком ее нетерпения. Насте все ее тело казалось сейчас обузой. Ей мешали затвердевшие соски, ей мешало ее лоно, Дмитрий должен немедленно освободить ее от жажды плоти, которая заливала темно-красным огнем ее сознание.

Настя почувствовала его пальцы у себя между ног и затихла. Он раздвигал ее плоть, как горячие лепестки, он трогал ее набухший влажный клитор, а Насте хотелось крикнуть: «Сильнее, сильнее, ну что ты тянешь!»

Она не заметила, когда Дмитрий успел раздеться. Он лежал рядом с ней, прекрасный в своей мужественной наготе. Настя сначала почти не двигалась, она лишь впитывала его ласки, так земля после долгой засухи поглощает воду. Но вскоре Настя начала отвечать ему. Первый раз в жизни она ласкала мужчину, и это было прекрасно. Ее ладони скользили по его горячему телу, а он направлял их движение. В какой-то момент Настя почувствовала, что должна сжать ладонями его восставший член. Она приоткрыла глаза, чтобы получше рассмотреть то, что властно притягивало ее тело и взгляд. Раньше фотографии и кинокадры с обнаженными мужскими телами заставляли ее в лучшем случае отворачиваться, а в худшем — вздрагивать от отвращения. Но телом Дмитрия она могла любоваться, ей хотелось ласкать самые интимные его места, делать все, чтобы ее любимому было хорошо рядом с ней.

— Сколько у тебя их было, — изменившимся голосом, неожиданно спросил Дмитрий.

— Кого? — не поняла Настя.

— Мужчин. Сколько у тебя было мужчин до меня?

— Ни одного, — честно призналась девушка, — ты первый.

— О, Господи, — простонал Дмитрий. Это известие не только не обрадовало его, но, похоже, даже остудило его пыл. — Так ты девушка?! Только этого мне не хватало! Я-то думал, что ты потаскушка, которую потянуло на очередное приключение. Сейчас много таких девиц. Мне казалось, что ты одна из них.

— Я тебя разочаровала? — спросила Настя. Она сидела на кровати, натянув на себя одеяло, словно пытаясь защититься от непонимания Дмитрия. — Что ты хотел от меня услышать? Что ты у меня пятый или десятый? Так было бы лучше? Лучше связаться с девчонкой легкого поведения, про которую знаешь, что ничего ей не должен, кроме тарелки супа и временной крыши над головой? Ну так я могу тебя успокоить, ты мне тоже ничего не будешь должен. Мне от тебя ничего не надо, ни твоей ответственности, ни твоих обязательств.

— А зачем тебе это? — Дмитрий говорил, и Настя видела, как напряжены мышцы его лица, в каком напряжении он весь. Словно сила страсти трансформировалась в страх и непонимание.

— Я люблю тебя, — тихо ответила Настя.

— Что! — в глазах Дмитрия мелькнуло выражение ужаса. — Какие глупости ты говоришь.

— Почему глупости? — Настя чувствовала себя так, словно неведомая сила выбросила ее в абсолютно пустое пространство, где не на что и не на кого опереться. Она ждала какой угодно реакции на свое признание, но только не такой. — Разве тебя нельзя полюбить? Разве я не способна на любовь?

— Может быть, и способна, я этого не могу знать, — ответил Дмитрий, — но только то, что ты сейчас называешь любовь, это всего лишь голод твоих гормонов.

Настя обиделась и разозлилась. Да как он смел обозвать гормонами самое светлое движение ее души, ту музыку, которую она слышала, стоило ей только подумать о Дмитрии! Да неужели, если бы все дело было в гормонах, она не нашла бы себе кого-нибудь поближе? Настя еще тщательнее закуталась в одеяло и отвернулась к стене. Сейчас она чувствовала себя полностью опустошенной. Ей не хотелось ни разговаривать, ни смотреть на Дмитрия. Она сделала все, что могла, силы оставили ее.

— Почему ты молчишь? — услышала она голос Дмитрия за спиной. — Я обидел тебя? Прости, тебе просто еще слишком мало лет, и ты заражена болезнью под названием романтизм. Ты влюблена в меня, и я это вижу. Но глупо влюбленность называть любовью. Это совсем разные вещи. Ты просто юная искательница приключений. Возможно, мальчишки вокруг тебя кажутся тебе скучными и беспомощными созданиями. И на их фоне я выгляжу этаким постаревшим прекрасным принцем. Скорее всего, ты во мне пытаешься найти отца. Признайся, ты же без отца выросла? И тебе хочется, чтобы рядом был сильный взрослый мужчина.

— Какие глупости! — в свою очередь возмутилась Настя. Ей надоела роль, которую она сама себе навязала, и сейчас с Дмитрием заговорила та, которой она была на самом деле. — Вот уж что я ненавижу больше всего, так это беспомощные попытки психоанализа! Прекрати! Ты слишком много пытаешься решить с помощью умозаключений. Отключи свою голову хотя бы на эту ночь. Ты просто смешон. Рядом с тобой лежит красивая девушка, а ты ищешь, к чему бы придраться. Потаскушка — плохо, девственница — еще хуже, — Настя обернулась и посмотрела на Дмитрия. Его лицо выражало крайнюю степень удивления. Так человек мог бы смотреть на внезапно заговорившую фотографию. — Я действительно тебя люблю, и не тебе судить о силе и искренности моего чувства. Попытайся принять его на веру. И я хочу, чтобы меня сделал женщиной мужчина, которого я люблю. Не вижу в этом желании ничего преступного или непонятного. Если не ты, так кто же? Можешь не волноваться, за все последствия наших отношений буду отвечать только я.

— Проклятье! — пробормотал Дмитрий. — Я чувствую себя последним идиотом. Хорошо, если ты так хочешь. Черт! Я опять говорю не то, я и сам этого хочу больше всего на свете. Иди ко мне!

Мгновение спустя Дмитрий уже держал Настю в своих объятиях. Девушка сразу же почувствовала, что ласкать он стал ее немного иначе. Теперь его прикосновения сделались нежнее, осторожнее, словно он сжимал в руках нечто очень хрупкое.

— Я боюсь, — неожиданно признался он хриплым шепотом, — у меня нет никакого опыта. Один раз я даже отказался от близости с девушкой, когда узнал, что у нее никого не было до меня. Я боюсь сделать тебе больно.

— Ничего, я не боюсь боли, я терпеливая, — успокоила его Настя.

В самом деле, больно почти не было. Дмитрий был очень нежен и осторожен, а Настя доверяла ему так сильно, что не чувствовала ни страха, ни напряжения. Первая ночь превзошла все ее ожидания. Настя познала и истинную близость, и нежность, и страсть, и любовь. Она во всем слушалась любимого, ее тело подчинялось изгибам его тела, а вскоре Настя перестала различать, где ее тело, а где его, они слились в одно целое. И это ощущение полного слияния было прекрасным.

— Ну как ты? — спросил ее Дмитрий, когда все кончилось. Его взгляд потеплел, а в голосе появилась интонация, которой Настя никогда раньше не слышала. Ей показалось, что Дмитрий снял броню отчуждения и стал, хотя бы на некоторое время, самим собой.

— Отлично, — с улыбкой ответила Настя, — все было великолепно.

— А я и представить не мог, что будет так хорошо. Никогда бы не подумал, что совсем юная девчонка разбирается в чем-то лучше меня.

— Просто я еще не потеряла веру в себя, — скромно улыбнулась Настя.

— Слушай, — задумчиво произнес Дмитрий, — я помню, что перед тем как мы, ну сама знаешь что начали делать, ты говорила очень странные вещи. То есть у меня возникло ощущение, что это вообще была не ты, а какой-то другой человек. Повтори, что ты тогда сказала.

— А я уже сама не помню, — слукавила Настя, — знаешь, иногда на меня находит, и я начинаю говорить вещи, которые сама потом не могу ни понять, ни запомнить. Мою маму это всегда пугало. Это со мной случается, когда я сильно испугаюсь или разволнуюсь. Один наш знакомый йог сказал, что это говорят во мне мои прошлые воплощения. Но я в этом ничего не понимаю. Ты просто не доводи меня до таких состояний, и я всегда буду сама собой.

Дмитрий недоверчиво слушал Настю и не знал, верить ей или нет. Все это звучало неправдоподобно. Но, собственно, какая ему разница? Она может говорить все что угодно. Главное не это, а то, что рядом с ним сейчас юная прекрасная девушка, которой удивительным образом удается сочетать в себе полное доверие к нему и искреннее нежелание осложнять ему жизнь. Словно подтверждая эти мысли, Настя спросила:

— Послушай, ты ведь рад теперь, что я у тебя живу. Если нет, ты так и скажи. Я найду себе жилье, не волнуйся, и буду просто приходить к тебе в гости. Я не хочу быть тебе в тягость. Я хочу, чтобы наши отношения всегда оставались радостными и свободными.

— Ты просто не понимаешь, что это ошибка — ждать от жизни одной радости и свободы. Свобода — это одиночество и пустота. За последние годы я понял это слишком хорошо. Конечно, ты должна жить у меня, я никуда тебя не отпущу, — Дмитрий поцеловал Настю в совсем сонные уже глаза и почувствовал, как желание вновь просыпается в нем.

На этот раз было немного больно. Настя старалась ничем это не выдать, но Дмитрий почувствовал ее напряжение, увидел, как она стискивает зубы и судорожно сжимает в руках простыню.

— Прости, я самый настоящий эгоист! Думаю только о своем удовольствии. Сейчас, если ты не устала, я попробую сделать так, чтобы и тебе было хорошо. Хочешь?

Настя ответила ему не словами, а нежным поцелуем.

Дмитрий покрывал поцелуями ее тело, опускал лицо все ниже, пока его губы не слились с ее лоном. Его язык был таким чутким, нежным и одновременно страстным, что очень скоро Настя забыла обо всем на свете. Все исчезло, кроме подхватившей ее волны острого наслаждения, на которой Настя качалась на волшебных качелях. Когда наслаждение достигло своего пика, ее тело свела сладкая судорога, и Настя почувствовала, что ее глаза мокры от слез.

— Спасибо, — прошептала она и притянула к себе голову любимого, — это было потрясающе. Я и не предполагала, что может быть так хорошо. Я даже чувствую себя немного виноватой.

— Почему, глупышка?

— Да потому, что я в этот момент совершенно забыла о тебе, о нас, все, кроме наслаждения, исчезло из моего сознания. Наверное, это неправильно, да?

— Ну что ты, мне очень приятно это слышать. Так и должно быть, забыть обо всем на свете, испытывая наслаждение, а потом очнуться и увидеть рядом с собой… — Дмитрий на мгновение замялся.

— Любимого человека, — закончила за него Настя. — Хоть тебе и не нравятся эти слова, но я абсолютно уверена в своей любви к тебе. Не думай, я не жду от тебя признаний. Мне вполне достаточно того, что есть. Я так счастлива, что полюбила наконец, ты просто себе представить не можешь.

Они лежали в обнимку, голова Насти покоилась на плече Дмитрия, он легонько гладил ее по волосам. Настя неожиданно поняла, что теперь знает, что такое абсолютное счастье. Она старалась получше запомнить это состояние, чтобы в минуту одиночества, страха или печали вызвать его из памяти.

Незаметно Настя заснула. Ее разбудил солнечный луч, скользящий по губам и глазам. Настя подняла веки, зажмурилась на миг, потом вспомнила все, что было ночью, и засмеялась от радости. Она быстро огляделась и, не заметив рядом с собой Дмитрия, испугалась.

«Где он, — пыталась понять Настя, — может быть, все это мне только приснилось?»

Потом она услышала шум льющейся воды, поняла, что Дмитрий в ванной, и успокоилась. А еще через несколько минут он появился и сам, смеющийся, с мокрыми черными прядями, прилипшими ко лбу, завернувшийся в синий махровый халат.

— Привет, ты так красиво спала, не хотел тебя будить. Лежи, лежи, не вставай. Сейчас тебе будет кофе в постель.

— С ума сойти, — улыбнулась Настя.

— Действительно, все это сильно смахивает на безумие, — согласился Дмитрий, — но должен же я хоть немного соответствовать образу прекрасного принца. А может быть, ты тоже хочешь принять душ? Тогда иди мойся, а потом опять ложись. Потому что я, можно сказать, первый раз в жизни хочу кому-то подать кофе в постель, так не души мой прекрасный порыв.

Настя лежала и молча улыбалась. Она и не подозревала раньше, что это так прекрасно, встречать солнечное утро абсолютно голой, в постели любимого человека. Она поняла, что не хочет идти в душ. Ее тело еще хранило запах Дмитрия, запах их любви и страсти, и Насте не хотелось смывать его.

Кофе был великолепным, подогретые в тостере булочки хрустели румяной корочкой, Дмитрий улыбался, Настя смеялась, лучи солнца пробивались сквозь зелень растущих на окне деревьев. Все было так чудесно, что Насте казалось порой, что ей снится самый лучший сон в ее жизни. Она знала, что рано или поздно придется проснуться, но как же ей хотелось, чтобы этот сон продлился подольше.

Наверное, это утро было задумано в ее честь, потому что сон не кончался, а становился все счастливей и чудесней.

— Спеть тебе?

— Конечно, — Настя смотрела на него сияющими глазами, — я не решалась тебя об этом попросить. Фарид сказал, что ты поешь теперь только ради денег.

— В общем-то так оно и есть. Но иногда мне хочется спеть просто так, из любви к искусству, или нет, лучше сказать, просто из любви. Я спою тебе один очень жизнеутверждающий романс на стихи Алябьева.

— «Соловей», что ли? — засмеялась Настя.

— Извини, но «Соловей» написан для колоратурного сопрано, а я все-таки баритон и сопрано петь не смогу даже для тебя. Нет, это такой не слишком известный романс, но он очень подходит к этому утру и даже к твоим ужасным зеленым волосам. Слушай:

Дмитрий пел, его черные глаза весело блестели, он смотрел на Настю, и она читала в его взгляде любовь, которую он боялся выразить словами.

Два следующих дня были такими чудесными, что они промелькнули для Насти совершенно незаметно. Насте показалось, что весь мир стал их союзником. Стояла прекрасная солнечная погода, Дмитрия никто не дергал, ему не надо было уезжать ни на репетицию, ни на концерт. Все это время Настя не разлучалась с любимым. Недалеко от его дома была станция электрички, всего сорок минут езды до поселка Репино. Еще полчаса ходьбы через сосновый лес, мимо дачных домиков, и они оказались на песчаном берегу Финского залива.

В этот будний майский день пляж был пустынным, и Насте казалось, что и песок, и море с бледно-голубой балтийской водой — все это принадлежало только им. Настя никогда не видела холодного северного моря. Слово «море» всегда вызывало в ее памяти жгучие лучи солнца, жестяной шелест пальмовых листьев на жарком ветру, лед банки «Спрайта» и белозубую улыбку смуглого бармена.

Здесь все было иначе. Белый песок приятно холодил босые ступни, бледное море напоминало девушку, еще не успевшую прийти в себя после долгой зимы. Небо было почти такого же цвета, как и море, а на горизонте они сливались в голубой дымке.

Настя и Дмитрий нашли старую, покосившуюся лавочку и долго сидели на ней, обнявшись, глядя на невысокие волны с белыми гребешками пены.

— Я служил в армии на Кольском полуострове, — рассказывал Дмитрий, — в ракетных войсках. Там не было ничего, кроме моря и неба. Ощущение абсолютной пустоты и незащищенности. Говорят, некоторые от этого сходят с ума.

— Но ты ведь не сошел? — улыбнулась Настя.

— Да, моя психика оказалась довольно устойчивой. Хотя, как сказать? — после небольшой паузы произнес Дмитрий. — Именно там я перестал видеть цветные сны.

— Как это? — удивилась Настя.

— До армии мне снились очень яркие сны, с музыкой, иногда с полетами. А после вообще сниться перестали.

— И сейчас не снятся?

— Редко и всегда черно-белые. Я иногда завидую тем, кто не утратил эту способность, и чувствую себя сейчас обделенным. Вот скажи, тебе же наверняка цветные сны снятся?

— И еще какие! — не без гордости ответила Настя. — Совсем как тебе раньше, с музыкой, с полетами. Слушай, а может быть, все еще вернется к тебе? И ты опять будешь видеть яркие сны.

— Не думаю, — вздохнул Дмитрий, — и потом, это самая ничтожная из всех моих потерь. Чего уж горевать о снах, когда жизнь течет, как песок между пальцами.

Два дня промелькнули, как один из тех ярких снов, о которых говорил Дмитрий. На третий день сон стал черно-белым. Солнце с самого утра отказалось появляться на небе. Вместо него показались тяжелые серые облака, к середине дня зачастил мелкий нудный дождь из тех, которые могут тянуться сутками.

С Дмитрием тоже что-то случилось. Его лицо словно потухло. С самого утра он выглядел напряженным, чем-то обеспокоенным. На Настю навалилось непреодолимое чувство вины, она вдруг почувствовала, что мешает Дмитрию, и он не знает, что с ней делать дальше.

— Слушай, — сказал Насте Дмитрий после завтрака, когда мыл чашки, а она сидела в кресле, пытаясь читать газету, забытую кем-то из его гостей, — меня беспокоит одна вещь. Может быть, конечно, это не мое дело, но, поскольку я тебя старше, то считаю своим долгом позаботиться и об этом.

— О чем ты? — испуганно спросила Настя. После такого глубокомысленного предисловия ей стало не по себе.

— Ты знаешь, отчего бывают дети?

— О, Господи, ты об этом, — с облегчением рассмеялась Настя, — ну, конечно. Ты боишься, что я забеременею?

— Да! — с силой произнес Дмитрий. — Ты только не обижайся. Ты говоришь о своей любви, тебе кажется, что это никогда не кончится, что я навсегда останусь для тебя прекрасным принцем. Но я-то знаю, что иллюзии имеют свойство таять…

— А если это не иллюзия? — перебила его Настя.

— Даже если это не иллюзия, все равно нужно думать о будущем. Неужели ты не понимаешь, что, если ты забеременеешь, мы превратимся в заложников друг друга? — Дмитрий невольно повторил фразу, которую говорила ему когда-то Марина. — Или ты хочешь угробить свое здоровье на столе для абортов?

— Знай, — неожиданно жестко произнесла Настя, — аборт я не стану делать никогда. Я еще слишком молода, чтобы иметь много принципов, у меня есть всего один — я считаю, что аборт нельзя делать ни при каких обстоятельствах! Правильней убить соперника в честном бою, когда ты знаешь, что он может дать тебе отпор, чем избавляться от ребенка, который виноват только в том, что пришелся не ко времени.

Дмитрий вынужден был опуститься на табурет. Ему стало нехорошо. Примерно те же самые слова семнадцать лет назад он слышал от Жени, и теперь у него появилось ощущение, что к нему вернулся его старый кошмар. Тогда он был молод и не потерял еще способности ловиться на красивые фразы, произнесенные с горячностью и пафосом юности. Но второй раз он не даст себя заарканить таким глупым способом!

— С твоим моральным кодексом я теперь знаком, — жестко, в тон Насте, ответил Дмитрий, — познакомься теперь с моим. Вернее, с его отсутствием. Похоже, что у меня вообще не осталось принципов, как-то за ненадобностью они все исчезли сами собой. Я хочу, чтобы ты знала. Если ты сейчас забеременеешь, самое большее, что я смогу сделать для тебя — это оплатить твой аборт. Можешь считать меня подлецом, но я думаю, что операцию по избавлению от иллюзий нужно начать как можно быстрее.

Настя слушала его с чувством полной нереальности происходящего. Слова Дмитрия доходили до ее сознания как сквозь толстый слой ваты. Неужели ее любимый, человек с горячими глазами и теплым голосом, мог говорить такие ужасные вещи. Самое страшное во всем этом было не то, что он выглядел каким-то уж редким подлецом, а то, что оказался таким же, как все. Сознание того, что ее избранник ничуть не отличается от любого существа мужского пола, озабоченного только тем, как бы не взвалить на себя хоть какую-то ответственность, было самым невыносимым. Надо каким-то образом развеять этот кошмар, иначе Настя не сможет оставаться рядом с Дмитрием.

— Успокойся, — произнесла девушка мертвым голосом, — я что-нибудь придумаю. Сейчас я не могу забеременеть и не допущу этого потом. Ребенка не будет, — эта фраза прозвучала, как заклятие, и Насте стало страшно.

— Прости, — неожиданно произнес Дмитрий, и в его голосе прозвучала такая боль и вина, что Настя готова был пожалеть его и обо всем забыть. — Знаешь, иногда мне кажется, что в меня как будто бес вселяется, и тогда я начинаю говорить и делать совершенно ужасные вещи. Вот как сейчас, например. Ты очень на меня обиделась? — Дмитрий опустился перед Настей на колени и попытался заглянуть в глаза, которые она старательно от него отводила.

— Нет, — наконец ответила Настя, — я просто испугалась. Мне действительно показалось, что говоришь не ты, а злая сила, захватившая тебя. Но неважно, сейчас все прошло, и лучше забыть об этом. Ты прав, я и сама понимаю, что сейчас ребенок нам ни к чему. Вот только я не знаю, как лучше предохраняться.

— О, Боже, — вздохнул Дмитрий, — но разве мама с тобой об этом не говорила? Хотя какая там мама. Ведь я и сам со своим Мишкой старательно избегаю всех скользких тем. А зря, надо бы с ним поговорить по-мужски, пока он не влетел, как я когда-то. Ну, ладно, если не мама, то ведь подружки должны были говорить с тобой о таких вещах.

— Они пытались, но только я не слушала, — призналась Настя, — мне казалось, что все это глупости, по крайней мере, до тех пор, пока я не встречу своего мужчину. Конечно, мне надо было лучше подготовиться. Но раз уж так вышло, может быть, ты мне что-нибудь посоветуешь?

— Бред какой-то, — Дмитрий поднял глаза к небу, вернее, к не слишком белому потолку своей кухни, — я должен учить девчонку, как предохраняться. Но, собственно говоря, если не я, то кто же? Ладно, слушай. Попытаюсь подытожить все свои скудные познания в этом деле и сообщить их тебе.

Дмитрий прочитал Насте короткую лекцию о различных способах защиты от нежелательной беременности, а потом они устроили своеобразный семинар. Насте даже стало интересно, и она, как настоящая студентка, задала Мите несколько вопросов. От презерватива они отказались единогласно и пришли к выводу, что рассчитанный на каждый месяц курс противозачаточных таблеток будет идеальным решением их проблемы.

— Если ты стесняешься, я даже готов пойти в аптеку сам и купить тебе эти таблетки, — героически предложил Дмитрий. Он всеми силами пытался загладить свою вину.

Настя рассмеялась. Она живо представила, как ее мужественный черноглазый и усатый возлюбленный будет покупать женские противозачаточные таблетки. Да, это было бы классное зрелище!

— Не надо, я сама. Я совершенно не стесняюсь. Я прямо сейчас пойду в аптеку и все куплю. Могу еще и в магазин зайти. Вот только денег у меня нет.

— Деньги в тумбочке, — ответил Дмитрий, — я не шучу. Они в комнате, в тумбочке справа от кровати. Бери сколько надо на хозяйство, — он взглянул на наручные часы. — Слушай, мне уже пора бежать на репетицию. Правда, сходи пока в магазин, купи что-нибудь поесть, на твой вкус. Пока, — Дмитрий оделся и, поцеловав Настю в щеку, стремительно покинул квартиру.

Стоило ему уйти, как Настя почувствовала неимоверную усталость. Помимо того, что они почти не спали ночью, этот спор и его относительно благополучное разрешение совершенно вымотали ее. У Насти хватило сил только на то, чтобы доползти до кровати, упасть на нее и погрузиться в глубокий, без сновидений, сон.

Разбудил ее резкий и назойливый звук. Настя с трудом разлепила веки, огляделась и поняла, что это надрывается от звона красный телефонный аппарат рядом с кроватью.

— Алло, — слабо произнесла Настя в трубку.

— Это кто? — услышала она вопрос, заданный хорошо поставленным женским голосом.

— Настя. А вы кто? — Настя постепенно просыпалась.

— Ага, — раздалось в трубке, — значит, ты уже здесь живешь. И давно?

— Простите, с кем я говорю? — как можно вежливее спросила Настя. — Я вас знаю?

— Это Женя, бывшая жена твоего теперешнего кавалера.

— Здравствуйте, а Мити нет дома.

— Я догадалась. Позволь спросить, долго ли ты собираешься жить у Мити?

— Пока не надоедим друг другу, — резко ответила Настя. Эта женщина начала действовать ей на нервы. — Мите что-нибудь передать?

— Мои поздравления и пожелания быть осторожней.

— Передам дословно, — с легким вызовом сказала Настя и, не прощаясь, положила трубку.

Настя так разозлилась на Женю, что от ее усталости не осталось и следа.

«Да что она себе позволяет! — гневно думала Настя. — Сколько лет они уже не живут вместе, а она все еще пытается заявить о своих правах на Митю! Пусть только попробует встать между нами. Я ей не позволю разрушить наши отношения!»

Настя взглянула на часы, потом посмотрела с укоризной на толстый слой пыли, лежавший повсюду, и побежала в аптеку. Там, около застекленного прилавка, она долго изучала раздел, посвященный противозачаточным средствам. Обнаружив три вида таблеток, Настя оказалась один на один с проблемой выбора.

«Что же делать? Не засылать же Митю вместо себя. Надо с кем-то посоветоваться», — решила она и огляделась.

У женщин, входящих в аптеку, были такие непроницаемые лица, что обращаться к ним с вопросом интимного свойства Насте совершенно не хотелось. Молоденькая девушка в белом халате, стоящая за прилавком, понравилась ей гораздо больше.

— Извините, пожалуйста, — обратилась к ней Настя, улучив момент, когда рядом не было других покупателей, — можно у вас спросить?

Девушка со скучающим видом наклонилась к Насте. Но когда она узнала, о чем та хочет с ней поговорить, то сразу же оживилась и приняла в Насте самое горячее участие.

— У тебя регулярные половые отношения?

— В общем, да, — ответила Настя после некоторого раздумья. По крайней мере, она очень надеялась, что их с Митей отношения станут регулярными.

— Презервативы вы не хотите, и ты не рожала? — Настя кивнула. — Тогда тебе подойдет вот это, — девушка протянула Насте нарядную блестящую коробочку, — это, между прочим, таблетки последнего поколения. Там совсем немного гормонов, то есть они не дают осложнений. Внутри инструкция, прочти все и вперед…

Из аптеки Настя отправилась покупать продукты. Недалеко от дома Дмитрия она обнаружила большой торговый центр. На первом этаже был обычный гастроном, а на втором устроили супермаркет. Настя не удержалась, поднялась наверх и накупила, наконец, продуктов, к которым она привыкла дома и которых ей здесь так не хватало. Она приобрела пакетик креветок, упаковку йогуртов «данон», батон немецкого хлеба с семечками, королевские мюсли, наполовину состоящие из фруктов и орехов, пакет молока. Оставалось еще немного денег, и Настя захватила две большие пластиковые бутылки с питьевой водой.

Именно эти бутылки окончательно вывели Дмитрия из себя, когда голодный он вернулся вечером домой и увидел Настины покупки.

— Ты спятила? — прямо спросил он девушку. — Мы что, в пустыне живем? Ты, наверное, прочитала в каком-нибудь бульварном романе, что это высший шик — покупать питьевую воду, и решила зажить красивой жизнью? А креветки тебе зачем понадобились? Ты, вообще, их ела когда-нибудь? — Дмитрий распалялся все больше. — Если их почистить, то там вообще ничего не останется. Я думал, что дома меня ждет нормальный ужин, ну, на худой конец, какие-нибудь банальные сосиски. Ты хотя бы яйца купила?

— Нет, — виновато ответила Настя. Она была страшно зла на себя за непрактичность. Ну конечно, последний раз она сама ходила в магазин лет восемь назад. С тех пор стиль жизни ее семьи претерпел огромные изменения, и продукты появлялись в холодильнике как-то сами собой. Конечно, Настя понимала, что кто-то их туда кладет, но это занимало ее так же мало, как и прочие бытовые проблемы. — Извини, — пробормотала она, — похоже, я сделала глупость. Я просто хотела, чтобы у нас был праздничный ужин.

— Так что же ты ничего не приготовила?

— Сейчас приготовлю, — бодро ответила Настя и тут с ужасом поняла, что и готовить она не умеет, — а что мы будем есть?

— Не знаю, — обиженно произнес Дмитрий. — Сколько ты денег угрохала на эту ерунду?

— Все, — жалобно ответила Настя.

— Все семьдесят тысяч! — в Митином голосе слышался неподдельный ужас.

— Ну да, но я еще и противозачаточные таблетки купила.

— Хоть что-то нужное. Слушай, я просто не знаю, как с тобой быть? Тебе нельзя давать деньги. Я бы понял, если бы ты их потратила на тряпки, но на всякие бессмысленные продукты…

— Почему бессмысленные? — Настя наконец тоже разозлилась. — Это очень хорошая очищенная вода, — она показала на пластиковую бутылку, — с добавлением минеральных солей. А в креветках содержатся необходимые организму кальций, фтор и йод. В йогуртах «данон» нет консервантов, зато полно ферментов, которые хорошо влияют на процесс пищеварения, — сама того не осознавая Настя произнесла слова, которые так любила повторять за завтраком ее мама, тем самым доводя семью до белого каления.

— Все с тобой ясно, — печально произнес Дмитрий, — ты типичная жертва рекламных роликов. В следующий раз я буду писать тебе список продуктов, как маленькому ребенку. А также проверять сдачу и требовать чеки. Ладно, — вздохнул он, — давай готовить. А креветки убери в морозилку, все равно это не еда. Побережем для гостей.

Дмитрий велел Насте заняться чисткой картофеля. Настя неумело держала в руках нож и пыталась как можно тоньше срезать кожуру со сморщенных и кое-где проросших картофелин. Дмитрий скептически наблюдал за ней. Наконец ему надоело это зрелище.

— Ты так режешь, что жарить нечего будет, — с этими словами отобрал у Насти нож. — Скажи мне честно, — произнес он после паузы, — может быть, ты детдомовский ребенок? Почему ты ничего не умеешь? Ни продукты покупать, ни картошку чистить. Или тебя избаловали в семье? Давай рассказывай!

Настя молчала. Она с сожалением думала о тех временах, когда девочек из самых знатных семей отдавали в институты благородных девиц. Там их учили не только танцевать и делать изящные реверансы, но и готовить, и шить.

— А я вообще есть не хочу, — наконец произнесла Настя.

— Отличное решение проблемы, — расхохотался Дмитрий, происходящее начало даже забавлять его, — давай как в анекдоте, будем питаться нашей любовью.

— Давай! — с готовностью согласилась Настя. — Я очень скучала по тебе.

Она подошла к Дмитрию сзади и обвила руками его шею. Он продолжал чистить картошку, но Настя почувствовала, что его тело отозвалось на ее прикосновения. Она осторожно коснулась губами его уха, потом щеки, а потом их губы слились в долгом поцелуе.

И вот уже нож полетел на пол, недочищенная картошка плюхнулась в кастрюлю, а Дмитрий, подхватив Настю на руки, бросился в спальню.

— Солнышко мое! — шептал он между жадными поцелуями. — А я как соскучился по тебе! Ты даже представить себе не можешь, — Дмитрий сам раздел ее, как и тогда, в их первую ночь. И опять, насладившись поцелуями, он долго смотрел на ее юную наготу. — Целый день я только и ждал этого момента.

— А я думала, ты мечтал прийти домой, чтобы поесть, — рассмеялась Настя.

— Дурочка, — пробормотал Дмитрий и накрыл ее губы своими.

Дмитрий упивался ее телом, терял голову от ее шелковистой кожи, ему не хватало рук, чтобы обнять ее всю сразу, ему не хватало губ, чтобы целовать ее всюду. А Настя переставала чувствовать границы своего тела, ей казалось, что она тает от огня их страсти и растворяется в любимом. Он научил ее в эту ночь новым ласкам, и Настя знала, что это не предел, что есть еще много разных способов делать друг друга счастливыми.

— Хочу есть, причем ужасно, — объявила Настя в три часа ночи.

Они лежали обнаженные, уставшие, с прилипшими ко лбу волосами. Дмитрий все никак не мог отпустить ее от себя. Ему и жалко было девушку, и неудержимо хотелось еще и еще погружаться в ее горячее лоно. А Настя оказалась под стать ему, неутомимой. Стоило им на несколько минут оторваться друг от друга, как она опять ждала продолжения.

— Я так и знал, — ответил Дмитрий, и Настя по его голосу поняла, что он улыбается, — пойдем продолжим наши игры с картошкой.

На этот раз, когда Настя не мешала Дмитрию, он довольно быстро разделался с картофелинами. Очень скоро тонкие ломтики с аппетитным шипением поджаривались на плите. Настя отошла в ванную и вернулась в Митином купальном халате.

— Нет, нет, разденься, — тут же запротестовал Дмитрий, — без одежды ты мне нравишься больше.

— Но я не привыкла разгуливать нагишом.

— Привыкай, — просто ответил Дмитрий и стащил с Насти халат.

Продолжения не последовало, оба были слишком голодны. Дмитрий в задумчивости застыл перед холодильником.

— Что бы еще такое съесть? — пробормотал он.

— Креветки, — робко предложила Настя.

— Точно, — обрадовался Дмитрий, — незачем их беречь для кого-то.

— Ты хочешь, чтобы я и ела без одежды? — спросила Настя.

— Конечно, я ведь тоже не одеваюсь. Прикинь, в этом есть что-то языческое. Как будто мы первобытные мужчина и женщина, которые насыщаются пищей после любовных утех.

— Ну да, — подхватила Настя, — твоя кухня — пещера, а стеклянные шары — идолы, которым ты поклоняешься.

Жареная картошка с креветками оказалась восхитительным блюдом.

— Иди сюда, — проговорил Дмитрий с набитым ртом. Он усадил Настю себе на колени и принялся кормить ее как маленькую девочку. Поскольку оба были совершенно голыми, очень скоро эта игра перешла в другую, гораздо более захватывающую.

Дмитрий опять возжелал Настю, причем так сильно, что взял ее прямо здесь, на кухне. Они любили друг друга в том синем кресле, которое Настя возненавидела было как разлучника. А на самом деле именно в нем Настя пережила необыкновенно острое и сладостное наслаждение. Митя держал ее на коленях, то приподнимая, то опуская. И Настя то теряла, то вновь обретала способность видеть и воспринимать окружающий мир. Она видела запрокинутое вверх лицо любимого, с чертами, искаженными страстью и наслаждением, потом горячая волна заливала ее сознание, Настя закрывала глаза и полностью погружалась в океан их любви.

Утром она никак не могла проснуться. Сквозь полуприкрытые веки Настя наблюдала за сборами Дмитрия. Он выглядел очень обеспокоенным и даже испуганным.

— Что с тобой? — спросила Настя.

— Голос не работает, — хрипло произнес Митя, — петь не могу. Это все из-за того, что ночью почти не спал. Видишь, что ты со мной делаешь? — он мрачно взглянул на Настю, и от этого взгляда девушке стало не по себе.

— Но разве я виновата, ты же сам никак не мог остановиться.

— Больше такого не будет, накануне концерта секс отменяется. Вот Лучано Паваротти за неделю до выступления к женщинам не подходит.

— Ерунда! У него чуть ли не каждый день концерт. Тогда получается, что он вообще все время воздерживается. А между тем у него роман с молоденькой секретаршей.

— А ты откуда это знаешь? — подозрительно спросил Дмитрий.

— В газете читала. Послушай, у тебя концерт только вечером, еще все наладится. Выпей чего-нибудь горячего для поднятия тонуса.

— У меня очень важная репетиция. Причем у меня такие непростые отношения с нашим руководителем, что проблемы с голосом мне сейчас совершенно ни к чему. Да, слушай, забыл тебе вчера сказать. Я сегодня приду очень поздно, так что не волнуйся. Можешь сходить куда-нибудь погулять.

— А что у тебя за дела?

— Дело в том, — Настя почувствовала, что Митя как-то нехотя отвечает ей, — мой старый друг отмечает сегодня день рождения, и мне неудобно не пойти к нему. Он старше меня лет на восемь, и я думаю, что ты там будешь скучать. Там соберутся немолодые люди, к тому же это рафинированная интеллигентская компания, любители оперы и бесконечных литературных споров…

— Ты просто меня стесняешься! — резко произнесла Настя. Ее сон моментально улетучился.

— Ну и это немножко, — не стал возражать Дмитрий. — Просто, если эта публика увидит тебя, твои зеленые волосы…

— Да дались тебе эти волосы, сколько можно говорить о них!

— Пока нормальные не отрастут. Надо было раньше думать, когда красилась. Ты только представь, что все они будут на тебя пялиться, а потом замучают меня вопросами, кто ты, да где я тебя подобрал. К тому же Женя наверняка их уже просветила на наш счет. Она там тоже в приятельницах ходит.

— Ну и пожалуйста, — сказала Настя, не глядя на Митю, — если ты меня стесняешься, если ты считаешь, что связь со мной позорит тебя, иди один и строй из себя интеллектуала.

— Обиделась? — Дмитрий склонился над лежащей Настей.

— Обиделась! Не стой тут, иди, опоздаешь на свою дурацкую репетицию. Просто противно! Сексом заниматься — так пожалуйста, а в приличное общество, значит, меня стыдно привести? Хорошо, буду теперь знать, что мое место в койке.

— Прекрати, а то я себя начинаю чувствовать просто подлецом каким-то!

— Ну и чувствуй! Вот я, например, не представляю такой ситуации, чтобы я куда-нибудь постеснялась с тобой пойти.

И сразу же Настя подумала, что своему отцу представить Дмитрия она бы не решилась ни за что, и ей, в свою очередь, стало стыдно.

Дмитрий застыл перед входной дверью. В его сознании происходила мучительная, но упорная работа. Наконец, он принял решение.

— Да ну их на фиг! Пойдем со мной! Ничего с ними не станет. Наоборот, ты внесешь свежую струю в их общество. А то как ни придешь, одни и те же разговоры. Даже слушать тошно. Встречаемся в семь вечера на станции метро «Горьковская». В центре зала. Смотри не опоздай.

Настя не опоздала. Ровно в семь она стояла как раз в середине станции, и толпы спешащих людей плавно обтекали ее. Насте было немного страшно. Дело в том, что после ухода Дмитрия она немного подумала и приняла серьезное решение. Настя поняла, что ей надо расстаться с зелеными волосами. Ей до смерти надоели удивленные взгляды прохожих, а еще сильнее раздражали бесконечные Митины шуточки по поводу цвета ее шевелюры. Она больше не даст ему повода смеяться над ней. К тому же Насте действительно не хотелось сегодня вечером ставить Митю в дурацкое положение и выглядеть посмешищем в глазах его друзей.

Настя решительно толкнула дверь парикмахерской. Она недовольно оглядела девушек и женщин, скучающих в вестибюле на одинаковых стульях с одинаковыми газетами в руках. В мужской зал очереди не было. Облокотившись о пустое кресло, стоял молодой парень в белом халате и задумчиво почесывал себе ухо.

— Можно? — спросила Настя.

— Ошиблись дверью, — ответил парень.

— Мне не нужна женская стрижка.

— А какая?

— Состричь вот это, — Настя провела ладонью по волосам.

— Садись, — пожал плечами парикмахер. — Тут не стричь надо, а брить, — сообщил он Насте, — волосы под самый корень окрашены.

— Так что же, я лысой буду? — с ужасом спросила Настя.

— Надо было раньше думать, когда красилась. Не бойся, немного останется. Ежик, сантиметра два. Зато это самая дешевая стрижка, всего десять тысяч. Дешево и сердито. Ну что, резать?

— Давайте, — выдохнула Настя.

С ужасом она смотрела, как остатки ее когда-то роскошных волос падают на пол жалкими прядями.

«Ничего, — утешала она себя, — у меня быстро растут волосы, это все поправимо».

— Вот и все, — сказал парикмахер, и убрал с Настиных плеч простыню.

Из зеркала на Настю смотрел симпатичный коротко постриженный мальчик с испуганными глазами.

Именно такой и увидел ее Дмитрий. Настя изменилась настолько, что он не сразу ее узнал. Ее вид настолько ошеломил Дмитрия, что на несколько мгновений он потерял дар речи. Настя испуганно смотрела на него и ждала. Она знала, что если Дмитрий заговорит, то самое страшное уже будет позади.

— Пошли, — коротко сказал он и быстро направился к выходу из метро. Лишь на улице он нашел в себе силы произнести:

— Уважаю решительных девушек, но боюсь сумасшедших.

— Ты же сам без конца твердил, что стесняешься моих волос. Что твои знакомые не поймут ни тебя, ни меня.

— Отлично, теперь они решат, что у тебя в лучшем случае вши, а в худшем — стригущий лишай, — Дмитрий посмотрел на Настю, и она поняла, что он еле сдерживает смех. Наконец, он не выдержал и расхохотался. Настя за ним.

Перед дверью квартиры своего друга Дмитрий достал из сумки бутылку коньяка и толстую книгу в глянцевой суперобложке.

— Вот смотри, купил Леве роман Набокова «Ада». Мне в магазине сказали, что его только что перевели. Надеюсь, ему понравится. Я бы, честно говоря, такое никогда в жизни до конца бы не дочитал.

Именинник оказался мужчиной лет сорока с небольшим, с продолговатым лицом, с резкими складками вокруг губ и высокими залысинами. Насте он показался довольно милым. По крайней мере, он единственный из всех присутствующих не выразил никакого удивления ни по поводу самой Насти, ни по поводу ее прически. И, напротив, его жена, стареющая блондинка с морщинистой шеей, смотрела на девушку с плохо скрываемой опаской.

Их пригласили в комнату, все пространство которой занимал длинный стол, ломящийся от всевозможных яств. Настя несколько повеселела, предвкушая вкусный ужин. За дни совместной жизни с Дмитрием она несколько оголодала. Они уселись за стол, и Настя оказалось зажатой с двух сторон между Митей, что было довольно приятно, и толстой пожилой теткой в кружевной накидке. Точно такая же была когда-то у Настиной двоюродной бабушки, пренеприятной старухи, которая постоянно делала всем замечания и которую боялся даже Настин отец.

Настя с опаской поглядывала на свою соседку. Та пока что вела себя довольно миролюбиво.

— Деточка, положите мне оливье, — жеманно попросила она Настю.

Все было так, как и предсказывал Дмитрий. Тосты чередовались с обсуждением культурных новостей. Сначала поговорили о премьере оперы «Парсифаль» в Кировском театре, потом о новой пьесе, поставленной молодым режиссером в Театре имени Комиссаржевской, потом о новой выставке в Пушкинском музее. Настя испытывала угнетающую неловкость. Самое смешное, что она любила Вагнера, а «Парсифаля» особенно, да и в Пушкинский музей собиралась со дня на день. Но принять участие в общей беседе не представлялось никакой возможности. Ее просто не замечали.

Вдобавок ко всему очень скоро Митя удалился с виновником торжества и еще несколькими мужчинами на кухню. Вероятно, им там было веселее, не то что Насте среди этого снобистского общества. А он даже и не подумал о том, чтобы позвать ее с собой. Настя набралась смелости и вышла из-за стола. Она заглянула на кухню. Сквозь стекло закрытой двери она увидела мужскую компанию. Там было дымно, весело, но Настя присоединиться к мужчинам не решилась. Она подумала, что Митя в ее обществе сразу же почувствует себя скованным, и все его оживление развеется, как табачный дым от настежь открытого окна.

Возвращаться в столовую тоже не хотелось. Настя набрела на небольшую комнату, видимо, кабинет хозяина. Здесь было довольно уютно, стоял низкий диван, а вдоль стен до самого потолка тянулись стеллажи с книгами. Настя чувствовала себя такой неприкаянной, что совершенно потеряла бдительность, сняла с полки томик стихов Блейка в подлиннике и села на диван. Она не перечитывала эти строки, наверное, больше года. Теперь они так захватили ее, что Настя не слышала, как в комнату вошла Людмила, хозяйка квартиры.

— Скучаешь? — холодно спросила она Настю, потом бесцеремонно вырвала у нее из рук книгу. — Вряд ли тебя это развлечет. К тому же картинок тут нет, да и руки у тебя после еды, наверное, не слишком чистые.

От возмущения Настя потеряла дар речи. Она не знала, как дальше вести себя. Ни одной мысли не было в ее голове. Но, впрочем, мысли и не понадобились. Словно какая-то безмолвная, но мощная сила подхватила девушку и вынесла прочь из этой мерзкой квартиры. Настя, как яростный вихрь, пронеслась мимо Людмилы, едва не сбив ее с ног, по коридору, мимо ничего не понимающих гостей, несколько секунд заняла борьба с дверным замком, и вот уже дверь оглушительно хлопнула у Насти за спиной, а сама она, не дожидаясь лифта, понеслась вниз по лестнице.

«Черт побери! — в ярости думала Настя. Не разбирая дороги она мчалась по вечерним улицам. — Снобы проклятые. Да эти старые тетки все как с цепи посрывались. Стоит им увидеть, что их знакомые мужики отдают предпочтение не им, а молодым девушкам, как они начинают просто на стены лезть. Ненавижу! Неужели и я буду такой же?»

— Симпатичную девочку ты себе нашел, — сказал Лева Дмитрию, — расскажи, где таких берут, может, и мне тоже достанется.

— Ты же женат, — со смехом ответил Дмитрий. Несколько мужчин скрылись от женского общества на кухне. Здесь никто не мешал им курить и беседовать на темы, которые дамы могли найти возмутительными, — к тому же твоя жена известная ревнивица.

— Ничего, у нас с ней был серьезный разговор. Я ей прямо сказал, что если она не научится контролировать свои вспышки ревности, то ее статус замужней женщины окажется под вопросом. Знаешь, подействовало. Но ты не ответил. Откуда взялась Настя?

— Ты будешь смеяться, — немного пьяным голосом ответил Дмитрий, — но я и сам не знаю. Так, откуда-то вдруг появилась. Говорит, что из Твери приехала, но иногда я в этом начинаю сомневаться. Иногда мне кажется, что она мне снится.

— Хороший сон?

— Да, только я все это время с дурной головой хожу.

— Ничего, тебе полезно встряхнуться. Девчонка классная, — уверенно произнес Лева.

— Она тебе правда понравилась? — совсем по-детски спросил Дмитрий.

— Еще бы! Я хорошего человека нутром чую.

— Иногда я думаю, что она морочит мне голову. Не могу понять, что же ей от меня нужно на самом деле?

— В самом деле не можешь понять? — засмеялся Лева.

— Ну да.

— Да она по уши в тебя влюблена, и нет никакой другой причины. Уж поверь мне!

В этот момент дверь кухни с шумом распахнулась, и перед мужчинами предстала Левина жена. Вид у нее был несколько растерянный и даже виноватый.

— Что случилось? — сразу же насторожился Лева.

— Ты знаешь, — издалека начала Людмила, — Митина подружка…

— Что с ней? — Дмитрий подошел поближе.

— Ну, в общем, она ушла.

— Куда? — хором воскликнули мужчины.

Леве пришлось устроить жене настоящий допрос, пока она не рассказала, что на самом деле произошло между ней и Настей. В качестве вещественного доказательства был представлен злополучный томик Блейка.

— И ты ей сказала, что книгу нельзя хватать грязными руками? — в ужасе переспрашивал Лева.

— А что тут такого, — с виноватой агрессией оправдывалась Людмила, — ведь это твой любимый поэт. Неужели тебе понравилось бы читать книгу с отпечатками ее жирных пальцев?

— Слушай, ты, — заговорил Лева, и Людмила тут же словно съежилась от страха, — если гость захотел посмотреть книгу, да пусть у него руки хоть в дерьме будут, хозяева все равно не вправе ему отказать! — Лева был внук грузина, он унаследовал от своего деда уважение к законам гостеприимства и любовь к цветистым фразам. — Чмошница! — он неожиданно назвал жену любимым словом своей бабки, простой работницы табачной фабрики имени Урицкого.

Дмитрий не сказал ни слова. Он готов был разорвать в клочья эту глупую и заносчивую бабу, но решил, что Лева и так был достаточно безжалостен к ней.

Злополучный Блейк был торопливо брошен в сумку, и мужчины ринулись на поиски беглянки.

— Как ты думаешь, где она может быть? — спросил Лева.

— Надеюсь, что у меня дома, — ответил Дмитрий. Он вдруг понял, что страшно боится потерять Настю.

«А вдруг она обиделась и уехала, — с чувством полной безысходности подумал Дмитрий, — к тому же и я, дурак, вел себя с ней не лучшим образом. Да нет, не может быть, не могла она уехать из-за этой дуры. Не такой у нее характер».

Вдруг Дмитрий понял, что он и представления не имеет о том, какой у Насти характер, что она любит, а что нет, чего она боится и о чем мечтает. А вдруг он этого так никогда и не узнает? Дмитрию стало страшно.

Дома Насти не оказалось, но все ее вещи были на месте.

— Может быть, ты пойдешь? — предложил Дмитрий, — зачем тебе тут торчать.

— Подожду, — коротко ответил Лева, — не хочу оставлять тебя одного. Лучше расскажи мне по порядку, как ты с ней познакомился и что ты о ней знаешь.

Часа полтора Настя бесцельно бродила по городу. Сначала от злости и обиды она вообще ничего не замечала вокруг. Огни машин, лица людей, белые шары фонарей — все это смешалось в беспорядочное, раздражающее мелькание. Потом Настя немного успокоилась и вновь обрела способность думать и воспринимать окружающее. Она пришла в себя на набережной канала Грибоедова около знаменитой церкви Спаса на Крови. Настя подошла к необыкновенно красивой садовой решетке, ее кованые цветы можно было часто увидеть на фотографиях городских достопримечательностей. Настя осторожно потрогала медный, с прозеленью лепесток и вздохнула.

«Надо научиться держать себя в руках, — подумала она, — нельзя приходить в ярость из-за какой-то ерунды, нельзя распускаться. В конце концов, раз я сама выбрала себе роль незамысловатой провинциальной дурочки, то, значит, должна ее играть до конца. Но не навсегда же. — Настя в задумчивости спустилась по ступеням к самой воде и села на темный прохладный камень. Поверхность канала казалась совершенно гладкой, похожей на туго натянутый шелк. Дунул легкий ветерок, и вода недовольно поморщилась. — Когда-то же я должна буду рассказать ему всю правду. И что будет тогда? Не знаю. По крайней мере, сейчас этого делать нельзя. Надо, чтобы наши отношения устоялись, чтобы Митя если не полюбил меня, то хотя бы по-настоящему привязался ко мне. Тогда ему уже будет неважно, кто я сама и кто мои родители».

Настя опустила пальцы в прохладную воду, потом резко поднялась и поспешила домой.

— Привет, — бодро заявила она с порога. Ее злость и обида почти улетучились, вернее, Настя прочно заперла их в самом отдаленном уголке своей души.

— Вернулась, — с облегчением произнес Дмитрий, — а я уже боялся… — тут он осекся, испугавшись своей излишней откровенности.

— Все в порядке, — произнесла Настя, — я решила, что лучше мне немного погулять, чем портить настроение незнакомым людям. Ты был прав, не надо было мне идти с тобой. Куда уж мне со свиным рылом, да в калашный ряд.

— Прекрати! — оборвал ее Дмитрий. — Ты могла бы вести себя более сдержанно. Совсем не обязательно строить из себя такую гордячку.

— А я ничего и не строила. Я просто поняла, что провоцирую Людмилу на некрасивые поступки, и решила уйти, чтобы не вводить ее в дальнейший соблазн.

— Что-то ты очень мудрено рассуждаешь, скажи уж просто — дала волю эмоциям.

— Тише, тише, — вмешался Лева, — так дело опять кончится скандалом. Настя, я хочу попросить у вас прощения за жену. Я подозреваю, что это климакс.

— Да она всегда у тебя такая была, — высказался Дмитрий, и Настя расхохоталась.

— Я очень надеюсь, что ее бессмысленная выходка не помешает нам стать хорошими друзьями, потому что я очень люблю Митю и всецело одобряю его выбор, — Лева церемонно поклонился Насте. Девушка еле сдерживала смех. — И как залог нашей будущей дружбы я хочу подарить вам это яблоко раздора, а именно книгу стихов Уильяма Блейка. Это мой любимый поэт, и я надеюсь, что вы тоже когда-нибудь полюбите его.

— А я давно его люблю, — ответила Настя и с улыбкой протянула за книгой руку.

Но Дмитрий опередил ее. Он сам выхватил книгу из рук Левы и уставился на Настю. Его взгляд выражал полнейшее недоумение.

— Ты любишь Блейка? — Настя кивнула. — Ты читаешь по-английски? — Настя снова кивнула. — Ну-ка прочти, — не допускающим возражения тоном приказал он девушке.

Настя могла бы как-нибудь отвертеться, но сейчас ей захотелось удивить Митю. Она быстро пролистала томик, нашла одно из своих любимых стихотворений и начала читать, выговаривая английские слова с безупречным оксфордским произношением.

И тут же безо всякой паузы прочитала то же самое в переводе Маршака:

Мужчины в молчаливом изумлении внимали Насте.

«Ревизор» Гоголя, — подумала девушка, — немая сцена».

Весь следующий день Людмила не находила себе места, а под вечер не выдержала и позвонила Жене. Когда-то они были приятельницами, потом их знакомство как-то угасло, скорее всего по причине все той же ревности. Только на этот раз Людмила ревновала не Леву к Жене, а Женю к миру деловых успехов. Люда была старше Жени и так и не сумела адаптироваться к переменам, происшедшим в стране. Она не смогла, да, собственно, даже и не пыталась найти себе работу в преуспевающей фирме или, на худой конец, зарабатывать доллары частными уроками. Люда продолжала целые дни просиживать в сумрачном подвале библиотечного фонда, копаясь в картотеке и кашляя от книжной пыли. Своим более удачливым знакомым она отчаянно завидовала, не решаясь, правда, в этом признаться даже себе самой. Общалась она теперь в основном с такими же, как она, стареющими и не слишком счастливыми женщинами, которые не могли себе даже позволить выпить чашку кофе в городе. Зато они гордо говорили про себя:

— Мы не поклоняемся доллару, этому идолу наших дней.

Люда не хотела приглашать Женю к себе домой, напрашиваться к ней в гости было бы некрасиво. Пришлось назначить ей встречу в кафе на Невском. Когда-то здесь был ресторан «Север», куда попасть можно было, лишь сунув деньги швейцару. Те времена давно прошли. На первом этаже устроили какую-то биржу, а на втором — небольшое кафе. Конечно, кофе здесь был ужасно дорогой, но зато только тут продавались удивительные, тающие во рту пирожные «буше», вкус которых напоминал Люде о далеком детстве.

Женщины заняли столик около окна. Люда специально уселась спиной к зеркальной стене. Вот уже года три она не могла без внутреннего содрогания смотреть на свое отражение в зеркале. Эта увядшая женщина с усталым и беспокойным взглядом совсем не была похожа на смешливую девушку с непослушными льняными волосами, какой Люда была когда-то. За бесконечными хлопотами она сама не заметила, как постарела.

— Что случилось? — спросила ее Женя после обмена несколькими дежурными фразами. В отличие от собеседницы Женя могла смело смотреть в лицо своему отражению. Загар всегда был ей к лицу, а синяя блузка из шелка-сырца, купленная на днях в модном бутике, выгодно подчеркивала холодную синеву ее глаз. За своей кожей Женя следила так тщательно, что могла бы выглядеть значительно моложе своих лет. Все портило холодное выражение лица и отчужденный взгляд.

«Снежная королева», — вспомнила Женя, мельком взглянув на себя в зеркало.

— Ты в курсе личной жизни своего бывшего супруга? — спросила Люда.

— Допустим, — спокойно ответила Женя, а сама стала лихорадочно соображать, откуда Людмила успела узнать про Настю.

— Ну и как тебе это?

— Он свободный мужчина, — Женя пожала плечами.

— Но ведь она совсем еще девчонка, — Люда повысила голос, — и пренаглая притом.

— Это точно, — согласилась Женя. Наконец-то Людмиле удалось расшевелить ее. — И какая наглая! Нахамила мне по телефону. Сама не знаю, где Митька ее подобрал, то ли среди хиппи, а не то среди панков.

— У твоего Мити хватило ума притащить ее к нам в гости, и знаешь, что она там выкинула? — Женя придвинулась поближе.

Люда поведала приятельнице историю с книгой, прибавив некоторые детали таким образом, что Настя действительно начала выглядеть деревенской дурой, чуть ли не вытирающей руки о страницы ценнейшего экземпляра Левиной библиотеки.

— Кошмар, — вынесла свой вердикт Женя, — и как это у него хватило ума связаться с ней? Это просто похоть. Их больше ничего не связывает. Митю просто потянуло на молоденьких, он самоутверждается таким образом. Ну, конечно, творчески он ничего не добился, в личной жизни тоже одни потери. А эта девчонка смотрит ему в рот, потакает всем его капризам. Страшно представить, чем они ночью занимаются.

— А ведь ее наверняка разыскивают родители, — вставила Люда.

— Ну да, только что таким до родителей? Я знаешь, чего боюсь? Что она женит его на себе, пропишется, а в итоге он окажется и без денег, и без квартиры. А представляешь, что будет, когда Мишка узнает, с кем его папочка связался. Он тогда решит, что и ему тоже все позволено. Страшное дело.

— Вот именно, — подхватила Люда, — надо вмешаться.

— Но как?

— Надо заявить в милицию, что неизвестная девчонка живет у нашего знакомого. Может быть, ее родители уже розыск объявили, а может быть, она вообще воровка или наркоманка… Ты знаешь ее фамилию.

— Нет, похоже, что и Митя не знает.

— Вот именно, — глаза Людмилы нехорошо заблестели. — Мы обязаны заявить.

— О чем, она же ничего плохого не сделала? — произнесла Женя. — Более того, если у тебя все же хватит ума обратиться в милицию, возьмутся они не за нее, а за Дмитрия. Его же и посадят за растление несовершеннолетних. Мне это совершенно ни к чему. Сейчас я, по крайней мере, от него хоть какие-то алименты получаю, а так мне же еще придется передачи ему носить. Ведь других родственников в Петербурге у него нет. А насчет родителей этой девчонки… В конце концов, это их проблема. От Твери до Питера не такое уж большое расстояние. Твой сынок, например, умотал гораздо дальше. И что ты можешь сделать?

Людмила помрачнела, весь ее запал куда-то улетучился. Упоминание о сыне было ударом ниже пояса. Действительно, ее двадцатилетний Антон уже два года мотался по миру, посылая лишь изредка родителям письма, отличающиеся одно от другого лишь названиями стран на штемпелях. В каждом из них Антон сообщал, что у него все ОК, возможно, скоро он вернется, вот только заедет в Египет взглянуть на сфинкса или в Англию на развалины храма друидов. Если бы Люда знала, что безобидная поездка по студенческому обмену обернется неопределенно долгой разлукой с сыном, она бы ни за что не отпустила бы его. А сейчас что она могла поделать? Ведь она даже не знала, куда ему писать…

— Ладно, — мрачно произнесла Людмила, — мое дело предложить. Можешь ничего не предпринимать. Но только я больше эту дрянь на порог к себе не пущу.

«Как будто ты что-то решаешь, — покинув кафе, Женя пошла в супермаркет и там продолжала мысленный спор с Людмилой, — скорее всего, эта вертихвостка понравилась и Леве тоже, а уж против мужа ты ни за что не пойдешь. Я то знаю, что больше всего на свете ты, милочка, боишься остаться одной на старости лет. Сынка ты уже довела своим невозможным характером, я даже не понимаю, как еще Лева держится».

После того злополучного дня рождения Настя получила негласное право читать все, что ей вздумается, и на каком угодно языке. Настя перечитала Блейка, а потом, изучив скудную библиотеку Дмитрия, нашла там своего любимого Селенджера, тоже на английском.

— Откуда у тебя это? — спросила девушка у Мити. На первой странице книги она прочитала дарственную надпись: «For Mitya with love» и подпись: «Diana».

— Кто эта Дайана?

— Да одна американка, останавливалась у меня несколько лет тому назад.

— У тебя с ней что-то было.

— Как же! — с явным сожалением в голосе ответил Митя. — Она оказалась представительницей сексуального меньшинства.

— Лесбиянкой, что ли?

— Ну да.

— Тогда почему with love? — засмеялась Настя.

— Имелось в виду духовное чувство.

— Так это ведь то, что тебе нужно, ты сам мне это не так давно объяснял.

— Эх, — вздохнул Дмитрий, — она была такая хорошенькая. И ей без конца звонили какие-то девицы с томными голосами. Меня это доводило до белого каления.

Шрифт в книжке Селенджера оказался чересчур мелким для Настиных глаз, и ей пришлось достать очки. Настя лежала на кровати и читала, а Дмитрий стоял в проеме двери и мрачно поглядывал на свою подружку и думал:

«Для провинциалки у нее слишком большой словарный запас и слишком правильная речь. Она читает по-английски, она знает наизусть стихи поэтов, о существовании которых многие вообще не подозревают. Она покупает питьевую воду в бутылках, она совсем не умеет готовить. Наконец, у нее на носу очки в оправе, которая стоит не меньше сотни баксов. Да кто же она такая на самом деле? Какая-то беглая принцесса? И ведь не скажет ничего».

— Слушай, — подсел он к Насте и не придумал ничего лучшего, кроме как спросить ее, — у тебя есть документы?

— Что? — девушка вздрогнула, сняла очки, отложила книгу и, чтобы выиграть время, прикинулась ничего не понимающей.

— Спрашиваю еще раз, — терпеливо повторил Дмитрий, — у тебя есть какие-нибудь документы?

— А зачем они тебе? — Настя все еще продолжала прикидываться дурочкой, на самом деле она лихорадочно соображала, как ей быть.

— Затем, что я хочу знать, что за женщина живет в моей квартире.

— В твоей квартире живу я, женщина, которая тебя очень любит и не понимает, при чем тут такая ерунда, как документы. Или ты, подобно нашим чиновникам, считаешь, что раз нет бумажки, то нет и человека?

— Пожалуйста, не морочь мне голову, — перебил ее Дмитрий, — я знаю, что ты способна уболтать кого угодно. Я хочу, чтобы ты ответила мне.

— А я не хочу, — Настя смотрела на него, не мигая, и Дмитрий почувствовал беспомощность, которая появлялась у него во время бесед с сыном.

— Почему не хочешь?

— Не хочу, и все! Ты знаешь обо мне достаточно для того, чтобы нам быть вместе и любить друг друга.

— Ты мне не доверяешь? — обиженно спросил Дмитрий.

— Дело не в этом. — Настя приподнялась и обняла его за шею. Она почувствовала, как он напряжен и, возможно, напуган. Настя прижалась к любимому и жарко зашептало ему в ухо. — Может быть, это как раз ты мне не доверяешь. Нет ничего важнее моей любви к тебе. Все остальное только внешнее. Я не обманываю тебя, просто у меня до тебя ничего не было. Вся моя жизнь началась с того дня, когда я тебя встретила. А значит, все, что было раньше, не имеет никакого значения ни для тебя, ни для меня. Поверь мне!

«Она говорит как профессиональная соблазнительница», — мелькнуло у Дмитрия в голове, а потом его накрыл горячий туман и он ни о чем больше не думал, а только чувствовал всем существом блаженную податливость гибкого девичьего тела.

Объяснения Насти нисколько не удовлетворили Дмитрия и даже не успокоили его. Просто он понял, что ничего от нее не добьется, и решил самостоятельно разузнать, каким образом в его жизни появилась Настя и чего же она хочет от него.

Дмитрий попытался мысленно восстановить последовательность событий, предшествующих началу их совместной жизни. Настю он впервые увидел у Фарида. Очень жалко, что бородатого художника сейчас нет в Питере. Уж он-то наверняка знает, кто такая Настя и откуда она приехала.

«Хотя, возможно, он бы мне ничего не сказал, — подумал Дмитрий, — ладно, ничего не поделаешь, все равно Фарид далеко, придется распутывать этот клубок самостоятельно».

Дмитрий знал, что впервые Настю привела к Фариду какая-то Надя, но кто эта Надя и где ее искать, он даже не представлял. Потом он вспомнил, что, перед тем как поселиться у Фарида, Настя какое-то время жила у сквотеров. Дмитрий понял, что ему удалось найти хоть какую-то зацепку. В квартире сквотеров на Гангутской он сам был пару раз несколько лет тому назад, когда там жил один его знакомый музыкант из Бухары.

С того времени почти все сквотерские квартиры сменили хозяев, но внешне практически не изменились. Дмитрий стучался в покосившиеся двери, заходил в сумрачные прихожие с потолками в разводах и рваными обоями и всюду задавал один и тот же вопрос:

— Не жила ли здесь примерно месяц назад зелено-волосая девушка по имени Настя?

Это описание оказалось настолько точным, что вскоре Дмитрий уже сидел в просторной кухне в обществе заспанного молодого человека по кличке Шуруп. Шуруп сразу же заявил, что у него депрессия, что он уже третьи сутки не может вылезти из постели, потому что не понимает, зачем нужно это делать.

Дмитрий терпеливо выслушал монотонный монолог, а потом предложил сбегать.

— Вообще-то у меня тут сухой закон, но сейчас мне так хреново, что можно один раз, в порядке исключения. Только учти, водку я не пью.

После второго стакана мартини Шуруп изрядно оживился, а после третьего к нему вернулась способность нормально разговаривать.

— Ну да, была такая девчонка, ночевала тут одну ночь. Очень нас рассмешила. Странная она была какая-то. Почему странная? Да потому что она словно с луны свалилась. Как будто этот панковский прикид, что на ней был, она нацепила за час до того, как к нам прийти. Она была похожа на начинающую актрису, которая загримировалась, переоделась, вышла на сцену и тут поняла, что роли своей не знает. Еще она была похожа на принцессу на горошине, чересчур изнеженная какая-то. Но я особо не заморачивался на ее счет, у нас тут много всяких личностей бывает. Я не мент, чтобы документы спрашивать и не священник, чтобы в душу лезть. А почему она тебя так волнует? У тебя неприятности из-за нее?

— Пока нет, — пожал плечами Дмитрий. — Слушай, а ты знаешь девчонку, которая ее сюда привела?

— Надьку? — словно бы нехотя переспросил Шуруп. — Знаю. Только она сейчас дома не живет… — Дмитрий заметил, что лицо Шурупа исказилось от тревоги, а может быть, от страха. — У нее неприятности. Даже хуже, она здорово влетела. А я, сука, знаю это и сплю тут уже третий день. Даже не чешусь, чтобы ее выручить.

Первым побуждением Дмитрия было как можно скорее покинуть это мрачное жилище и не узнавать ничего ни о Насте, ни о здорово влетевшей Наде. Лишние проблемы, да еще и криминального свойства, были ему совершенно ни к чему. Но Дмитрий никуда не ушел, он лишь разлил мартини по новой и продолжал допытываться:

— А что с ней случилось?

— Как говорят в милиции, связалась с дурной компанией. Дура она, — зло произнес Шуруп. — Легких денежек захотела, а заодно и за границу прокатиться. Только это между нами, вроде ты мужик хороший. Или ты мент? — вдруг всполошился Шуруп. — О Насте расспрашиваешь, теперь Надьку искать будешь.

— Я не мент, — просто сказал Дмитрий, — доказательств у меня никаких, а были бы, ты бы все равно им не поверил. Поэтому тебе придется или поверить мне на слово, или послать меня куда подальше. Выбирай.

— Ладно, я тебе расскажу, потому что у меня душа из-за Надьки не на месте. Короче, есть у нас тут один экземпляр по кличке Крот. Так вот, у этого Крота связи с заграницей. Сам понимаешь, какие связи.

— Не понимаю, — честно признался Дмитрий.

— Темнота. Ну, я про наркотики говорю. Крот занимается их сбытом. Он уже несколько раз мотался в Европу и обратно, разбогател и теперь больше светиться не хочет, начал себе гонцов искать, ну чтобы другие возили, а он только торговал. Я вообще наркоту не терплю, и с этим Кротом уже давно не общался. Но общие знакомые меня в курсе держат. Так вот, он где-то подцепил Надьку, я даже знаю, какая сволочь их познакомила. Этой дуре красивой жизни захотелось, другие страны посмотреть, долларов подзаработать. Знаешь, как она рассуждает? У меня просто волосы от ее слов дыбом встают. Она говорит: «Заниматься проституцией мне западло, я до торговли собой ради денег никогда не опущусь!» Представляешь! А то, что она собирается сделать, разве не торговля? — от возмущения Шуруп вскочил и забегал по кухне. — Во-первых, она уже никогда не отмажется, всегда будет у тех бандюков на крючке. А во-вторых, она рано или поздно сядет, если не в тюрьму, так на иглу.

— А почему ты не вмешался? — осторожно спросил Дмитрий.

— Потому что струсил, — честно ответил Шуруп. — Я пытался ее отговорить, но у меня ничего не вышло. А сейчас я уже не могу вмешаться. Меня Крот знает. Если я у него появлюсь, то потом начнутся такие разборки, после которых от меня ничего не останется. По крайней мере, с этим жилищем придется расстаться навсегда. А больше мне жить негде.

— А ты-то почему бездомный, — спросил Дмитрий, — откуда ты родом?

— Я человек ниоткуда, — грустно сказал Шуруп, а потом пояснил, — города, в котором я родился, уже нет на карте. Теперь он называется Бишкек, бывший Фрунзе. После школы я уехал учиться в Питер, жил в общаге, потом сюда переехал. Между тем Киргизия стала другой страной, гражданином которой я не являюсь. Русского гражданства у меня тоже нет, как нет и прописки.

— А родители где?

— Родители не выдержали роста национального самосознания киргизов и сбежали в деревню под Воронеж. Вот уже третий год я не могу собраться и съездить туда, чтобы прописаться и гражданство получить. Так что с тобой говорит натуральный бомж.

— Все ясно, — от этого короткого рассказа веяло такой безнадежностью, что Дмитрий не нашел других слов. В кухне повисло тягостное молчание. — Ну, ладно, — наконец решился Дмитрий, — говори, как найти этого Крота.

Крот жил в снимаемой квартире около станции метро «Петроградская». Шуруп довольно подробно объяснил Дмитрию, как он должен себя вести. Если Дмитрий сделает все как надо, то, возможно, ничего страшного с ним не случится. У Дмитрия было одно существенное преимущество, а именно то, что ни Крот, ни Надя никогда не видели его. Вряд ли Крот и его дружки смогут выследить Дмитрия. А чтобы у них не было повода преследовать его, Дмитрий не должен был заходить в квартиру Крота. Ему надо подловить момент, когда Крот вместе с Надей будут выходить из дома.

К чести Шурупа надо сказать, что он не отказался помогать Дмитрию. Сначала он долго рылся в старом сундуке и извлек на свет две фотографии, одну старую, с обтрепавшимися краями, другую совсем новую, сделанную поляроидом. На первой был изображен юноша с длинными волосами, на лбу перехваченными ремешком. В руках он держал какой-то длинный предмет, и, только приглядевшись получше, Дмитрий понял, что это кларнет.

— Это Крот в юности, — хмуро заметил Шуруп, — мы тогда были приятелями. Другой фотографии у меня нет. Сейчас он здорово изменился. Волосы он теперь стрижет очень коротко, да рожу наел будь здоров. Так что, может, ты его и не узнаешь, но все же общее представление ты получил. А это Надька, — он протянул Дмитрию твердый глянцевый квадрат.

Дмитрий взглянул на фотографию и невольно улыбнулся. Он понял, кто был автором Настиной прически. У девушки, с вызовом смотревшей в объектив, были точно такие же, как когда-то у Насти, торчащие во все стороны разноцветные пряди.

Шуруп довел Дмитрия до подъезда дома, где жил Крот и где все эти дни находилась Надя, проходя подготовку юной контрабандистки. Дмитрий занял наблюдательный пункт напротив подъезда, а сам Шуруп побежал к телефону-автомату.

— Сиди тут, — бросил он на ходу, — а я попробую что-нибудь разузнать.

Зажатый на лавочке мамашами и бабушками, выгуливающими детишек, Дмитрий чувствовал себя полным идиотом. Он с опаской смотрел на дверь подъезда.

«Я же их не узнаю, — думал он, — хорошо еще, если девчонка не изменила прическу, а если она такая же ненормальная, как Настя, и тоже постриглась ежиком? Неужели и Настя подельница этого Крота? — с ужасом подумал Дмитрий. — Ну да, она просто решила соскочить, вот и скрывается у меня. А историю про любовь придумала для маскировки. Судя по всему, она девочка из хорошей семьи, и ее тоже потянуло на дешевую криминальную романтику».

Прибежал Шуруп. Тяжело дыша и отдуваясь, он проговорил:

— Зря мы сюда притащились. Я тут навел кое-какие справки, Крот сегодня вечером должен быть в Капакабане. Это кафе, где встречается всякая наркота. Скорее всего Надька будет с ним. Говорят, у них большая и светлая любовь, — эти слова были произнесены с такой злостью, что Дмитрий спросил:

— Она тебе нравится?

— Неважно, — коротко ответил Шуруп, — я на всякий случай позвонил и Кроту тоже, — добавил он, — никто трубку не берет. Пошли в кафе, это недалеко отсюда.

Заведения подобного рода Дмитрий ненавидел. Ему сразу же начало щипать глаза от дыма, в ушах неприятно загудело от чересчур громкой музыки. Набившаяся в кафе молодежь раздражала его безмерно. Дмитрия не покидало ощущение того, что он присутствует на карнавале, каждый участник которого напялил на себя дешевую маску пошлости. Шуруп в кафе заходить не стал. Слишком многие его тут знали. Он ободряюще похлопал Дмитрия по плечу и быстро ушел.

Дмитрий подошел к стойке и мрачно посмотрел на бармена.

«Будь я героем детективного романа, — подумал Дмитрий, — я бы протянул ему десять баксов и спросил как бы невзначай, где тут Крот. Пожалуй, только это мне и остается, найти в такой толпе двух незнакомых мне людей абсолютно невозможно».

Похоже, что вопрос Дмитрия бармена ничуть не удивил. Даже десяти долларов не понадобилось. Бармен вялым жестом указал Дмитрию на столик у стены, за которым сидело четыре человека.

— В кожаной жилетке — Крот, — бесцветным голосом произнес бармен, и Дмитрий почувствовал неодолимое желание смыться отсюда побыстрее.

Ничего в этом молодом мужчине с каменным лицом не напоминало о длинноволосом юноше с кларнетом. Рядом с ним сидела Надя. В этом Дмитрий был абсолютно уверен, она не перекрасила волосы и была одета почти так же, как Настя.

«Неужели она в таком виде через таможенный контроль пойдет? — мельком подумал Дмитрий. — Да нет, если Крот профессионал, он легко превратит ее в ничем не примечательную девушку из мидл-класса».

Два парня, сидящие за одним столиком с Надей и Кротом, поднялись, и это было очень кстати. Еще через несколько минут сам Крот подошел к телефону-автомату, висящему на стене, и стал кому-то звонить.

«Пора», — понял Дмитрий и, как в бездну, шагнул к столику, за которым скучала девушка.

— Пошли, тебя на улице ждут, — сам не очень понимая, что и зачем он говорит, начал Дмитрий.

— Кто? — переспросила Надя. В ее серых глазах мелькнул испуг.

— Не бойся, ничего страшного, пойдем! — Дмитрий вложил в эти слова столько силы, что девушка не могла ослушаться.

Хотя Крот и стоял к лестнице спиной, он каким-то образом увидел, что Надя и неизвестный ему брюнет средних лет покинули кафе. Он поморщился от неприятного предчувствия и поспешил за ними. Дмитрий держал Надю за руку и стремительно удалялся с ней от кафе, от людей, от дружков и клиентов Крота, которые могли в любой момент вмешаться.

— Не бойся, не бойся, — бормотал Дмитрий на ходу, он сам боялся, как бы девушка не опомнилась и не начала вырываться.

— Эй, приятель, постой-ка, — услышал Дмитрий и оглянулся. Это был Крот. Дмитрий вспомнил, что когда-то, еще в школе, занимался боксом.

«Неужели придется драться?» — холодея, подумал он.

Дмитрий резко развернулся и в упор посмотрел в наглые глаза Крота. Они были неопределенного цвета, да и все лицо его было каким-то размытым. Таких обычно называют людьми без особых примет.

— Оставь девчонку, — проговорил Крот, и в его голосе послышалась ничем не прикрытая угроза.

— Нет, это тебе придется ее оставить, — спокойно произнес Дмитрий, — нечего с малолетками связываться.

— Это она малолетка? Да она… — начал Крот, но Дмитрий перебил его: — Неважно. Я в курсе твоих далеко идущих планов относительно этой особы, — Дмитрий мотнул головой в сторону Нади. Та стояла совершенно оцепеневшая, лишь взгляд ее испуганно перебегал от одного мужчины к другому. — Так вот, тебе придется с ними расстаться. Не советую возражать и дергаться, иначе у тебя будут очень крупные неприятности.

— А кто ты, собственно, такой? — закуривая, спросил Крот. — А если я позову своих ребят?

— А если я позову своих? — отчаянно блефуя, заявил Дмитрий. — Может быть, лучше договоримся, с глазу на глаз. Она не поедет ни в какую Швецию, а значит, никакого гостинца тебе оттуда не привезет. Ты понял?

— Ты что, переодетый мент?

Этот вопрос Дмитрию сегодня уже задавали. Ответ был готов заранее.

— Был бы я ментом, я бы говорил с тобой не здесь и не так. Все, пошли. — Дмитрий потянул Надю за рукав. Похоже, Крот не собирался ему мешать. Но тут опомнилась Надя.

— Леша, — вскрикнула она и сделала попытку броситься Кроту на шею.

— Вали отсюда, — сквозь зубы процедил тот, — стукачка. Только попадись мне еще, убью!

Крот сплюнул и стремительно удалился. Дмитрий не менее стремительно направился к метро.

Еще сотню метров они прошли в молчании, а потом Надя вырвала руку и остановилась.

— Да кто ты такой? Откуда ты взялся? И вообще, какого черта ты вмешиваешься в мою личную жизнь? С кем хочу, с тем и…

— Молчать! — рявкнул на нее Дмитрий. — Или ты совсем дура, что не понимаешь, чем бы это для тебя кончилось. Хорошо тебе у него было?

— Не особенно, — упавшим голосом произнесла Надя. Она вся вдруг как-то потухла. — Я очень боялась. Но ты-то кто?

— Твой ангел-хранитель, — пошутил Дмитрий, — или ты меня иначе представляла?

Дмитрий все еще не мог поверить, что Крот так легко сдал свои позиции. Он опасался слежки и поэтому, петляя, кружным путем шел к метро. Вроде бы за ними никто не следил. Надя всю дорогу молчала и, только оказавшись в знакомой сквотерской квартире, по которой нервно расхаживал Шуруп, все поняла и расплакалась.

— Можешь считать этого человека своим вторым отцом! — с пафосом заявил Шуруп, указывая на Дмитрия. — Если бы не он, тебе пришлось бы глотать презервативы с кокаином, и какой-нибудь обязательно бы лопнул у тебя в животе.

— Нет, — всхлипывая, возразила Надя, — Крот хотел, чтобы я их перевозила иначе.

— Только не посвящай нас в подробности! — остановил ее Шуруп. — Что ты собираешься делать дальше? Домой вернешься?

— Я боюсь, что Крот меня там найдет. Я вообще хочу из города уехать. Только не знаю куда?

— Хочешь, поедем к моим родителям. Они в такой глухомани живут, что ни один Крот тебя там не откопает. Да и вообще тебе не нужно его бояться. Раз он тебя сразу отпустил, скорее всего больше дергать не будет. Митя, ты чего? — спохватился Шуруп и испуганно посмотрел на Дмитрия.

Тот сидел на табурете, привалившись спиной к стене и прижимая руку к левой стороне груди. Дмитрий уже давно не чувствовал себя так плохо. Он слишком перенервничал сегодня. К тому же словесная дуэль с Кротом и бегство с растерянной Надей по городу не прошли для него даром. Ему казалось, что в помещении не хватает воздуха, да и света тоже. Дмитрий делал судорожные вздохи и моргал, пытаясь отогнать от глаз неприятную муть.

— Шуруп, скорее воды! — закричала Надя.

Дмитрий со стыдом прислушивался к дроби, которую выбивали его зубы о край граненого стакана. Ему стало немного легче.

— У тебя больное сердце? — допытывалась Надя. — Шуруп, у тебя есть какие-нибудь таблетки?

Шуруп убежал и вскоре вернулся с пластиковой трубочкой, откуда извлек белые крупинки нитроглицерина.

Через полчаса Дмитрий лежал на кровати Шурупа, накрытый до подбородка пестрым лоскутным одеялом. Ему стало легче, правда, от нитроглицерина противно пульсировало в голове, зато утихла мучительная острая боль в груди. Шуруп занялся на кухне ужином, с Дмитрием осталась только Надя.

— Спасибо, — пряча глаза, произнесла она, — ты, можно сказать, спас меня. Я и сама понимала, что здорово влипла, но уже ничего не могла изменить. Знаешь, как бывает, ты словно трамвай с испорченными тормозами катишь по рельсам, а остановиться не можешь.

На Надю жалко было смотреть. Ее глаза покраснели и распухли, волосы, еще недавно торчащие так воинственно, поникли и болтались жалкими цветными прядками.

— Все, надо завязывать с такой жизнью, — сказала девушка, — буду теперь как все Достану свою старую обычную одежду, состригу с головы всю эту гадость и, — она замолчала, словно не зная, что бы еще придумать, — пойду учиться в педагогический колледж. Чего ты смеешься? — она обиженно посмотрела на Дмитрия.

Дмитрия рассмешила мысль о том, что очень скоро у него будут уже две бритоголовые знакомые девушки.

— Послушай, я так толком и не поняла, откуда ты взялся… Может, ты расскажешь? К тому же Шуруп сказал, что ты о чем-то хочешь меня спросить.

— Да, — негромко произнес Дмитрий. Пора было, наконец, поговорить с Надей о том, из-за чего он оказался замешанным в эту дурацкую историю, — послушай, помнишь, ты сюда приводила некую Настю? Это было около месяца назад. А потом ты отвела ее к Фариду.

— Да, конечно, помню. А она твоя знакомая?

— Теперь уже да. Мы познакомились у Фарида, я его старый друг. Я думаю, что заслужил твое доверие и могу рассчитывать на откровенность. Скажи мне честно, Настя — тоже из компании Крота?

— Что ты! — рассмеялась Надя. — Да она вообще не из Питера. Ее здесь никто не знает.

— А откуда же тогда?

— Когда я первый раз ее увидела, мне показалось, что она вообще из Парижа, такой у нее был ненашенский вид.

— Ну-ка, ну-ка, — Дмитрий резко сел на кровати, — давай все по порядку!

Со все возрастающим изумлением он слушал подробный Надин рассказ.

— Я думала, что это тебе что-то известно о ее прошлом, — закончила девушка, — наоборот, хотела тебя расспросить, а ты, оказывается, знаешь еще меньше моего.

— Действительно, — задумчиво протянул Дмитрий, — а у тебя самой есть хоть какие-нибудь мысли насчет того, откуда она здесь появилась и зачем.

— Ну есть какие-то, — протянула Надя, — мне показалось, что она от кого-то прячется. Поэтому она затеяла всю эту тусовку с переодеванием. Может быть, она и замешана в каких-то криминальных делах, но если это так, то она будет покруче даже, чем наш Крот. Ты бы видел, как она была одета!

— А где ее одежда?

— У меня. Хочешь взглянуть на нее? Можно съездить ко мне завтра днем, когда никого дома не будет. Но может быть, она никакая и не преступница. Мало ли у человека может быть причин, чтобы сбежать из дома. Мне ли этого не знать. Может, ее предки достали или, наоборот, влипла в какую-нибудь историю с мужиком. Или богатые родители захотели ее выдать замуж тоже за богатого, но старого и уродливого.

Дмитрий рассмеялся. Эта сказочная версия показалось ему совершенно невероятной. Теперь настала очередь Нади задавать ему вопросы. Дмитрий коротко рассказал про свое знакомство с Настей и ее так неожиданно вспыхнувшую к нему любовь.

— Вот это мне и кажется самым подозрительным, — закончил он, — что-то слабо верится в то, что ко мне можно воспылать такой любовью после трехдневного знакомства.

— Ну почему? — Надя внимательно посмотрела на собеседника. — По-моему, ты очень даже ничего. А когда ты с Кротом базарил, выглядел таким крутым мужиком.

— Замолчи, ты говоришь как настоящая самка, которая начинает пылать страстью к самцу, победившему в драке.

— Да нет, я ничего, ты же Настин. Я у подруг мужиков не отбиваю. Слушай! — девушка сделала большие глаза, — у меня появилась одна мысль: а вдруг она твоя дочь?

— Что?! — Дмитрий почувствовал, что скоро ему опять придется пить нитроглицерин. — Ты бредишь?

— Нет, смотри, а вдруг у тебя когда-то был роман с ее матерью? Потом ты эту женщину послал подальше и забыл. А она родила дочь и воспитала ее в ненависти к папаше, то есть к тебе. И вот дочка, то есть Настя, решила отомстить.

— Инцест — лучшая месть, — с хохотом произнес Дмитрий. — Ты насмотрелась дурацких фильмов. В нашей стране такого не бывает, да и в других, наверное, тоже.

— Ну хорошо, — не сдавалась Надя, — пусть не дочь. Но с ее матерью у тебя действительно был роман. Настю она потом родила, но из-за несчастной любви к тебе совсем спятила и все уши дочке прожужжала о мужчине, разбившем ей сердце. И вот Настя приехала, чтобы отомстить тебе.

— Ну да, — подхватил Дмитрий, — как ты говоришь, приехала прямо из Парижа. А потом еще окажется, что она потомок русских эмигрантов, какая-нибудь княжна.

— Наташа Ростова! — крикнула Надя, ее глаза загорелись от восторга.

— Наташа Ростова была графиней.

— Жалко.

— Ладно, — Дмитрий поднялся, — вроде я отлежался, пора мне идти. Ну что, завтра покажешь мне Настину одежду?

— Давай, приходи сюда к двенадцати, потом ко мне поедем. Слушай, вот же у меня есть ее колечко, она мне отдала несколько штук, и все такие узенькие, мне на пальцы не налезают. Вот одно только на мизинце ношу. Смотри, — Надя приблизила ладонь к лицу Дмитрия.

На ее мизинце поблескивал тоненький серебряный перстенек. Он был выполнен в виде цветка, аметист, обрамленный изящными серебряными лепестками.

— Хочешь, возьми, — предложила Надя, — предъяви его Насте как улику. Может, она и расколется.

Вернувшись домой, Дмитрий застал Настю в постели. Она еще не спала, просто лежала в своих изысканных очках и читала Набокова. В последнее время Настя все чаще покупала книги, особенно она полюбила лоток на набережной напротив университета. Чуть ли не каждый день она возвращалась с какой-нибудь покупкой. Дмитрию, не привыкшему тратить деньги на книги, все это не слишком нравилось.

— Зачем покупать вещь одноразового использования, — говорил он Насте, — книгу неделю читаешь, а потом она годами пылится на полке.

— Неужели ты никогда ничего не перечитываешь? — в голосе Насти слышалось искреннее изумление.

— В общем-то нет, — немного виновато отвечал Дмитрий, — хотя постой, одна книга мне нравится, я перечитывал ее раза четыре.

— И что же это?

— Гессе, «Степной волк».

«Как странно, — подумала Настя, — Гессе — это, пожалуй, один из немногих авторов, которые мне кажутся страшными занудами. Три раза я пыталась прочесть «Степного волка», но так и не смогла. В этой книге слишком медленный для меня темп повествования. Может быть, Митя думает так же медленно и сложно и поэтому другие книги ему неинтересны? Или ему хочется казаться волком-одиночкой и быть похожим на героя книги? Я знаю его слишком мало, — поняла Настя, — иногда мне кажется, что в нем уживаются два разных человека, — девушка невольно пришла к тому же выводу, что и Фарид когда-то, — один — пламенный романтик из цыганской песни, другой — человек, живущий тяжелой и не слишком понятной мне душевной жизнью».

В этот вечер Настя взялась перечитывать «Подвиг», свой любимый набоковский роман. Она как раз дошла до страниц, посвященных веселой жизни студентов Кембриджа, и тут Дмитрий открыл дверь квартиры.

— Митя, привет, — заулыбалась Настя, — где ты был? Я даже начала волноваться.

— Я тоже, — загадочно ответил Дмитрий. Он зашел в комнату, присел на кровать и склонился над Настей. Она потянулась, чтобы поцеловать его, но Дмитрий тут же отстранился. — Подожди, сначала сюрприз. Я тебе кое-что принес.

— Ты принес мне подарок? — обрадовалась ни о чем еще не подозревающая Настя. — Как здорово. Обожаю сюрпризы.

— Вот, смотри, — Дмитрий извлек маленький, тщательно завернутый в бумагу предмет, очень долго разворачивал его и наконец осторожно опустил Насте на ладонь колечко. Он напряженно следил за реакцией девушки, он ждал от нее чего угодно, но только не этого.

— Ой, какое красивое, — восхищенно проговорила Настя, — где ты его взял? Оно, наверное, дорого стоит?

— В магазине — да, — ответил Дмитрий, — но я купил его с рук, у какой-то старушки. Знаешь, на Васильевском есть барахолка, где обнищавшие старики распродают свое добро. По-моему, этот перстень старинный, а ты как думаешь?

Дмитрий напряженно вглядывался в Настино лицо. Девушка свою роль играла превосходно. Она не выглядела ни растерянной, ни пристыженной. Даже легкая тень воспоминаний не скользнула по ее лицу. Только интерес, радость, восхищение. А ведь Дмитрий думал, что она непременно выдаст себя. Он рассчитывал на то, что Настя, увидев вещь, когда-то принадлежавшую ей, все ему, наконец, расскажет или, в крайнем случае, будет расспрашивать его о Наде Ничего этого не случилось, и Дмитрий сразу как-то стушевался. Желание разоблачить Настю пропало само собой. Ночью, лежа рядом с ней, Дмитрий вглядывался в белый сумрак за окном и думал:

«А чего я, собственно, хочу от нее добиться, каких таких признаний? Может быть, это к лучшему, что я о ней ничего не знаю? Вдруг правда окажется такой неприглядной, что я надолго лишусь покоя. Конечно, я и сейчас неспокоен, но неизвестно, что будет, узнай я правду, — неожиданно Дмитрий вспомнил сказку о Царевне-лягушке и почувствовал себя в роли царевича, стоящего у печки с лягушачьей кожей в руках. — Кожа сгорела, и лягушка превратилась в прекрасную царевну, а потом сразу же исчезла. Может быть, если я и дальше буду докапываться до правды, Настя исчезнет так же, как и царевна из сказки. Там все кончилось хорошо, но ведь царевич был моложе меня лет на пятнадцать и гораздо энергичнее. Вряд ли я отправлюсь искать Настю по лесам и болотам, а потом стану драться за нее с Кощеем Бессмертным. Так не лучше ли сохранить то, что досталось мне так легко? Но эта-то легкость, — продолжал размышлять Дмитрий, — и кажется мне очень подозрительной. Что-то не верю я в такую внезапную любовь девушки, которая явно от кого-то прячется. Напрашивается мысль, что она меня использует. Вот только для чего? Или ей просто нужна квартира? Но она со своей внешностью и даром перевоплощения могла бы с легкостью найти себе кого-нибудь получше. Может быть, ей действительно нужен был именно я? Но почему?»

Дмитрий вспомнил бредовую Надину идею насчет женщины, которую он якобы обидел когда-то давно. Ночью эта мысль не показалась Дмитрию такой уж безумной. Он стал копаться в своих воспоминаниях, пытаясь найти там хоть одну женщину, чье сердце он мог разбить. Тщетно, ни одного разбитого сердца. Разве что Марина? Но, судя по всему, она неплохо сейчас устроилась и совсем не выглядит несчастной. К тому же у нее нет, да и не может быть дочери Настиного возраста.

«Нет, все это глупости», — сердито подумал Дмитрий и попытался заснуть. Довольно скоро ему это удалось.

Только убедившись, что ее любимый спит, Настя решилась подняться. Она осторожно, стараясь ступать как можно тише, пробралась на кухню. Там она опустилась в кресло и зажгла лампу над ним. Аметист заискрился в электрическом свете. Колечко скользнуло на свое старое место, на безымянный палец ее левой руки. Настя с грустью смотрела на перстень, оно напомнило ей совсем другую жизнь и другие времена. Это колечко подарил ей на день рождения брат. Сколько же ей тогда исполнилось лет? Да, точно, семнадцать. Насте показалось, что кольцо смотрит на нее с немым укором. Как же она могла так легко отдать в чужие руки подарок своего единственного брата и друга? Она так спешила тогда расстаться со всем, что связывало ее с прошлым. И вот теперь колечко само вернулось к ней, словно давая понять, что от прошлого нельзя избавиться, что, несмотря ни на что, оно всегда с тобой.

«Но как же ты попало к Мите в руки? — мысленно спрашивала Настя у колечка. — Значит, он каким-то образом нашел Надю? А возможно, Надя на самом деле продала его кому-то, потом кольцо оказалось каким-то образом у неизвестной старушки, а уже от нее перешло к Мите. А вдруг, — на миг Насте стало страшно, — с Надей что-то случилось?» — перед внутренним взором девушки промелькнули сцены из виденных когда-то фильмов ужасов. Настя представила, как безжалостный бандит снимает с мертвой девичьей руки кольцо. Настя вздрогнула и поспешила отогнать эти мысли.

Как бы то ни было, кольцо опять у Нее, а с Надей… Настя очень надеялась, что перстень не принес Наде несчастье и с девушкой ничего страшного не случилось.

Надя страшно удивилась, когда Дмитрий сказал ей, что не желает осматривать Настины вещи.

— Меток с именем на них все равно нет, — объяснил Дмитрий, — и к тому же они вообще теперь ей не принадлежат. Она отдала их тебе, а твои вещи меня мало интересуют. К тому же, раз Настя скрывает свое прошлое, значит, у нее на то есть причина. И я не хочу вмешиваться в чужую частную жизнь.

— Как знаешь, — Надя пожала плечами, — ты столько сил потратил, чтобы разузнать хоть что-то, и вот теперь останавливаться на половине дороги.

Через два дня Надя и Шуруп уехали в Воронежскую область к его родителям, и вместе с их отъездом оборвался единственный след, который мог бы привести Дмитрия к разгадке Настиного появления в его городе. Все же Дмитрию очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями. Он решил поговорить с Левой.

Вечером Дмитрий пришел в гости к своему другу. Лева сам открыл ему дверь, где-то в глубине квартиры мелькало недовольное лицо Людмилы. Она считала, что они с Дмитрием поссорились, поэтому выходить к гостю не стала. Лева же, напротив, был очень оживлен, его зеленые глаза с карими крапинками блестели, редкие волосы торчали в разные стороны, напоминая младенческий пух.

— Что это ты такой веселый? — подозрительно спросил Дмитрий.

— Да так, — загадочно ответил Лева, — хорошие новости.

— С Людмилой разводишься? — совершенно искренне предположил Дмитрий.

— Эх, Митя, твоими бы устами да мед пить, — вздохнул Лева. — Как же я ее брошу одну на старости лет? Но новость моя, хоть и другого рода, очень даже неплохая. Я нашел работу! — и Лева торжествующе взглянул на приятеля.

— Здорово! Старик, я тебя поздравляю!

Дмитрий был на самом деле очень рад. Он знал, что вот уже несколько лет Лева, как и многие люди его возраста, фактически сидел без работы. Был он известным в узких научных кругах физиком-экспериментатором. Но за последние годы оборудование в его институте и сотрудники состарились, молодежь разъехалась работать по контракту в Америку. Постепенно Левину лабораторию распустили, вернее, отправили в бессрочный неоплачиваемый отпуск. С тех пор Лева перебивался случайными заработками и считал для себя редкой удачей, если ближе к лету ему удавалось найти учеников.

— Опять будешь каких-нибудь недорослей к экзаменам готовить? — спросил Дмитрий.

— Нет, лучше! Я нашел место сторожа в одной коммерческой фирме. Дежурить надо через ночь, оплата 500 баксов. Для меня это фантастические деньги.

— Ты пойдешь в сторожа? — еще не веря услышанному, спросил Дмитрий. — В твои-то годы!

— В мои-то годы, — спокойно произнес Лева, — пора уже распрощаться с амбициями, а надо с благодарностью принимать от жизни любые подачки. Если мои знания никому здесь оказались не нужны, пусть хотя бы пригодится моя бдительность. К тому же работа там совершенно непыльная. Буду сидеть, читать, телевизор смотреть. От Люды опять-таки отдохну. Плохо разве? Ну, ладно, говори, что у тебя случилось. Опять что-то с Настей?

— Да, — медленно произнес Дмитрий, — пойдем на кухню, там я тебе все расскажу.

— Нет, на кухне стены имеют уши, то есть там все время Люда крутится. Пойдем лучше ко мне, там нам никто не будет мешать.

Лева внимательно выслушал Дмитрия, подумал немного и произнес:

— Да, занятная история. Мне даже завидно, со мной уже давно ничего подобного не происходит. А тут тебе и романтика, и тайна, и страсть.

— Не знаю, у меня уже от всего этого голова кругом идет. И вообще, тебе не кажется, что я влип?

— Нет, — спокойно сказал Лева, — разве кто-то ограничивает твою свободу или вынуждает тебя к чему-то? Ты свободен сам выбирать свой путь. Ты сам знаешь, чего хочешь?

— В каком смысле?

— Не прикидывайся дурачком! Хочешь ты, чтобы эта девушка оставалась с тобой, или же ты предпочтешь спокойное и размеренное одиночество.

— Даже не знаю, — задумчиво произнес Дмитрий. — Когда я согласился пустить ее к себе, я думал, что она несчастная девчонка из трудной семьи и ей негде жить. Конечно, она мне нравилась, но я и помочь ей хотел.

— Да, конечно, жалость — мощная движущая сила, — с легкой иронией произнес Лева, — но ты, мой дорогой, не из тех людей, которые могут чем-то долго заниматься из жалости. Так что не надо строить иллюзий. К тому же, по-моему, девочка доставляет тебе немало приятных моментов.

— Ну да, только мне все время кажется, что я участвую в каком-то дурацком фарсе. И эти ее разговоры о любви. Да я ей просто не верю. Мне кажется, что Настя повторяет их как заклинание, что она хочет отвлечь мое внимание для каких-то своих целей.

— А тебе не приходит в голову, — сказал Лева и пристально посмотрел на Дмитрия, — что она на самом деле тебя любит? Думаешь, такого быть не может?

— Может, — ответил Дмитрий, — но это-то и пугает меня больше всего. Я не готов. И еще, знаешь, иногда у меня появляется ощущение, что весь мир просто помешался на любви. О любви поют, сочиняют стихи, пишут романы, снимают кино. Просто настоящая эпидемия любви. Такая чума двадцатого века, СПИД номер два. Ведь это же болезнь, которая косит всех подряд. В юности ее переносишь очень тяжело, рискуя если не жизнью, то рассудком. Зато потом вырабатывается иммунитет, и ты уже не можешь заразиться, даже если очень хочешь, — грустно добавил Дмитрий.

— Вот что я тебе скажу, мой дорогой, — задумчиво произнес Лева, — твое представление о любви чудовищно искажено. Как ты думаешь, для чего снимают все эти бесконечные любовные мелодрамы, почему твои романсы приходят послушать немолодые, замученные жизнью люди? Потому что каждому человеку нужна любовь. Нужна как воздух, как еда, как смысл безрадостного человеческого существования. И ты не исключение из общего правила. Тебе любовь нужна не меньше. И ты можешь сколько угодно говорить о своем мнимом иммунитете, меня ты не обманешь. Ты верно сказал, что не готов. Ты просто-напросто боишься любви, ты превратил себя в кусок льда, и теперь тебе страшно растаять.

— Конечно, страшно, — не стал спорить Дмитрий, — потому что, стоит льду растаять, как на его месте не оказывается ничего, кроме лужи. А кому нужна эта жалкая теплая водичка?

— Эх, ничего ты не понимаешь, — вздохнул Лева, — даже не знаю, как тебе объяснить. Вот слушай, — он протянул руку к стеллажу и достал книгу в простом переплете из черного коленкора. На обложке золотом был вытеснен крест. — Это Новый Завет, — сказал Лева, — сейчас я тебе прочту, что пишет про любовь апостол Павел. Слушай, — он надел очки в тонкой металлической оправе и сразу открыл книгу на нужной странице. Видно, Лева часто перечитывал это место. Лева откашлялся и начал: — «Любовь не превозносится, любовь не гордится, любовь не ищет своего, любовь долго терпит, любовь всему верит». Я думаю, на первый раз этого достаточно. Запомни, пожалуйста, эти слова, особенно про то, что любовь всему верит. Я думаю, теперь тебе есть над чем подумать.

Прошло полтора месяца с тех пор, как Настя поселилась у Дмитрия. И если сначала их совместная жизнь напоминала Насте сплошной сверкающий фейерверк, а потом тихую, но радостную мелодию, то теперь девушка все чаще чувствовала скуку и пустоту. Насте казалось, что она с огромным трудом и предвкушением победы забралась на вершину крутой горы. Да, она достигла своей цели, но пути вверх дальше не было. Теперь ее ждал только спуск.

Крошечная квартирка Дмитрия сделалась Насте тесна, как рубашонка выросшему ребенку. Девушка то и дело натыкалась на беспорядочно разбросанные предметы. От многодневного слоя пыли щекотало в носу. Настя, забывшая, когда она в последний раз держала в руках тряпку и веник, сделала попытку прибраться. Но тут же наткнулась на яростное сопротивление Дмитрия.

— Только ничего не трогай! — заявил он. — И не смей вытирать пыль, иначе ты непременно что-нибудь разобьешь.

— Но ведь скоро мы будем погребены под этой пылью! — пыталась убедить его Настя. — Ведь и так уже трудно дышать. Если ты боишься доверить мне уборку, вытирай пыль сам или давай это сделаем вместе.

— В другой раз, — отмахивался Дмитрий, — сейчас у меня нет на это времени.

Обычно Дмитрий очень рано уходил из дома, а возвращался так поздно, что пыль уже делалась незаметной и идея уборки отпадала сама собой.

Слишком часто Настя оставалась предоставленной самой себе. К этому она тоже не была готова. Сначала она с утра до вечера бродила по городу. Девушка полюбила Петербург, но странной, немного болезненной любовью. Этот город представлялся ей прекрасным, но холодным творением рук Мастера, которого мало интересует жизнь обычных людей с их радостями и печалями. Дворцы, изысканные дома с фонарями окон, навеки застывшие атланты и кариатиды, каменный сфинкс с непроницаемым лицом — все они не замечали людей, а лишь любовались своим отражением в холодных серых водах Невы и многочисленных каналов.

В какой-то момент Настя почувствовала, что не может больше бродить по городу в одиночку. Эта ледяная красота начала подавлять ее. Дмитрий редко составлял ей компанию. Он был все время занят, летом у ансамбля прибавлялось работы. Разбогатевшие петербуржцы приглашали их петь на дачах, выступать на арендованных речных трамвайчиках, помимо этого были и заранее запланированные концерты. Настя очень любила сопровождать его на репетиции и выступления, правда, Дмитрий не всегда позволял ей это. Иногда он заявлял:

— Ты меня отвлекаешь, я чувствую на себе твой взгляд, и от этого мне трудно петь.

Но иногда его настроение неожиданно улучшалось, и он сам звал Настю с собой. Это случалось не так уж часто, но тем не менее Настя успела стать в ансамбле почти своей. Вот только одна из певиц, Вероника, почему-то бросала на Настю свирепые взгляды.

А с одним из гитаристов у Насти сложились вполне приятельские отношения. Его звали Саша Сенько, ему было чуть меньше тридцати лет. Высокого роста, с волнистыми черными волосами до плеч, он выглядел очень импозантно и даже был похож на цыгана, особенно когда вдевал в ухо серебряное кольцо серьги. Второй гитарист, Андрей Танаев, выглядел таким мрачным и неразговорчивым, что Настя никогда не делала попыток с ним пообщаться. Однажды она спросила у Саши, отчего Андрей всегда такой суровый.

— Пустяки! — расхохотался гитарист. — Он просто недавно вшился и теперь переживает. И пить ему хочется, и страшно. На самом деле это ерунда. У меня сосед уже раз пять, наверное, вшивался и всегда начинал пить после этого. И ничего, жив. Это же психотерапия чистой воды, на самом деле никакой угрозы жизни нет, все держится на одном страхе.

Настя с невольным уважением взглянула на Андрея. Ей показалось, что она разглядела на его сумрачном лице печать смерти, которую он носил в виде капсулы где-то в области предплечья.

Был в ансамбле еще один Александр, которого все, чтобы не возникало путаницы, звали Саньком. Это был как раз тот самый танцор, который с самого первого дня знакомства с веселым дружелюбием смотрел на Настю. С ним-то девушка и общалась чаще всего в перерывах между выступлениями и во время перекуров на репетициях. Санек приехал в Питер из Карелии, жил у своей тетки. Когда-то он учился и жил в интернате общества «Олимпийские резервы». Длилась спортивная карьера Санька недолго, всего лишь год. Тренер по гимнастике понял, что олимпийского чемпиона из мальчишки не получится, и Санек был отправлен доучиваться в свой городок. И все же навыки, полученные в спортшколе, очень ему пригодились, он мог пройтись колесом, сделать сальто и выделывал ногами такие лихие коленца, что даже профессиональные танцоры восхищенно цокали языком.

Сам Санек к своей танцевальной карьере, как, впрочем, и к цыганским песням, относился очень спокойно. Его увлекало совсем другое. Он был фанатиком шахматной игры. Стоило ансамблю сойти со сцены и расположиться в гримерной, как Санек тут же располагался где-нибудь в уголке с миниатюрной шахматной доской и крошечными магнитными шахматами.

Руководил ансамблем Николай Владимирович Белов, скрипач, единственный музыкант, к которому полагалось обращаться по имени отчеству. Было ему уже за сорок, он не выговаривал несколько согласных звуков, питал слабость к кружевным воротничкам и разгадыванию кроссвордов, а также метался от одной солистки к другой, мучительно выбирая между Машей и Вероникой.

Обе молодые женщины были солидарны в своей неприязни к Насте. Очень скоро Настя поняла, что это Вероника терпеть ее не может, а Маша просто поддерживает подругу. Когда Настя находилась в одном помещении с солистками, она старалась держаться от Вероники подальше. Девушке казалось, что та только и ждет удобного момента, чтобы со злобным шипением вцепиться ей в волосы. Маша держалась гораздо спокойнее. Она просто подавляла Настю своим насмешливым и высокомерным безразличием.

И все же, когда обе они облачались в яркие шелковые платья с широкими рукавами и юбками, распускающимися подобно цветам, Настя не могла удержаться от зависти. Она многое бы отдала, чтобы оказаться на месте этих женщин. Всегда ненавидевшая декоративную косметику, Настя ловила себя на том, что тоже хочет густой черной линией подвести глаза, накрасить губы яркой, с жирным блеском, помадой, наложить румяна так, чтобы на ее щеках распустилось бы по алой розе. Конечно, она никогда этого не сделает. Она будет только наблюдать и слушать.

Когда Вероника начинала петь, Настя готова была простить ей и злобные взгляды, и запах дешевых духов, и дурацкое выражение «без понятия», которое она умудрялась вставлять чуть ли не в каждую фразу. Пела Вероника великолепно. У нее было контральто, низкий голос, который мог шелестеть, как осенние листья, или подниматься с мощью упругой волны. Она обычно пела тягучие, надрывные романсы о тяжелой доле брошенной женщины, о разбитом сердце или народные песни, например, о солдате, погибшем вдали от дома, о девушке, отданной замуж в чужую деревню, где живут злые люди.

У Маши было звонкое сопрано, и она все больше пела озорные, залихватские песни, под которые сама же и плясала, поводя плечами и звеня монистами.

Когда «Цыганский двор» приглашали выступить на пирушке бизнесменов, то вечер обычно начинался с веселых песен, под которые бизнесмены, изрядно выпив, пытались танцевать вместе с «цыганами». А уже ближе к ночи, когда каждый обладатель сотового телефона начинал грустить, вспоминая маму, а может быть, должников или кредиторов, тогда наступало время триумфа Вероники. Высшим пилотажем для нее было выжать из глаз какого-нибудь квадратного, упакованного в костюм от Версаче нового русского скупую слезу. Слезы были верным показателем того, что обломится дополнительный заработок. Обычно деньги совали в руки, но как-то раз один изрядно уже набравшийся гость кинул несколько новеньких сотенных купюр прямо Веронике под ноги. Вероника тут же нагнулась, подняла и бережно спрятала деньги. В отличие от щедрого бизнесмена она не читала русской классики и не знала, что когда-то в России был обычай кидать деньги под ноги цыганкам, чтобы те топтали их.

На самом деле Веронику нельзя было назвать совсем необразованной. Когда-то она даже закончила педагогический институт, но учительницей пения никогда не работала. Она пела. Недалекая, неряшливая, не слишком добрая и не в меру завистливая в своей обычной жизни, Вероника моментально преображалась, стоило ей выйти на сцену. Эта разница была заметна всем, в том числе и самой Веронике. Ей казалось, что поет не она, а неведомая ей женщина, заключенная в ней, как в темнице. И единственный способ выпустить ее на волю — это начать петь. Иногда Вероника пугалась своего голоса, его таинственной силы. Но стоило ей замолчать, как она опять становилась самой собой, Викой Верещагиной, пока еще молодой, но все еще незамужней женщиной, хозяйкой однокомнатной квартиры на окраине Петербурга.

Вероника знала, что точно такая же квартира, но на другом конце города есть у Дмитрия. Иногда Вероника мечтала о том, какая бы отличная трехкомнатная квартира могла бы получиться из этих двух. Но Бог с ней, с квартирой, ей нужен был этот мерзкий, вспыльчивый и мрачный Зайцев, а не его проклятые метры.

Уже лет пять, с тех пор как он появился в ансамбле, Вероника не прекращала попыток завоевать его расположение. Но все безрезультатно. Конечно, она не скучала в одиночестве, у нее были мужчины, которых она небрежно называла эпизодами. Были среди них и владельцы неплохих квартир, и, возможно, из этих эпизодов вполне могло бы получиться что-нибудь полнометражное. Но каждый раз, когда ансамбль собирался всем составом и Вероника наталкивалась на обычно усталый, иногда мрачный и изредка веселый взгляд черных глаз Зайцева, она себе говорила: «Нет, Верещагина, только он». Дмитрий будоражил ее воображение, мысль об их возможной близости горячила ее кровь и заставляло сердце биться чуть ли не возле горла.

Сначала Вероника возлагала очень большие надежды на свои внешние данные. Она сидела на диетах, меняла макияж, менять цвет волос, к сожалению, запрещалось: цыганки должны быть темноволосыми. Однажды у одного знакомого химика она добыла флакончик с феромонами, веществами, запах которых должен будить в самцах дикое желание. Но все было тщетно, Зайцев тогда только поморщился и отошел подальше.

Вероника знала, да и все в ансамбле знали, что у него есть какая-то пассия в Эстонии. Изредка она приезжала к нему в гости, Зайцева же их руководитель не отпускал, поскольку Дмитрий был единственным солистом их ансамбля. Наконец, Вероника почувствовала, что эстонка сошла со сцены. И тут же, не успела она сделать последнюю и решающую попытку, появилась эта малолетка.

— Да что он в ней нашел? — готовая заплакать, спрашивала Вероника у Маши. — Ни кожи, ни рожи. Сначала с какой-то немыслимой стрижкой пришла, потом вообще чуть ли не лысая. Да она просто неполноценная, наверное! Маш, ты же цыганка, сделай что-нибудь. Приворот какой-нибудь, чтобы он только на меня смотрел, или отворот, чтобы эта тварь от него отвязалась.

— Ерунда это все, — меланхолично отвечала Маша, разглядывая свой нос в зеркальце пудреницы, — я в эти сказки не верю. Да и вообще, зачем он тебе сдался? Вечно без денег, психованный какой-то. Сколько раз богатые Буратинки тебе всякие намеки делали, кажется, есть из кого выбрать, а ты на Митьке как зациклилась, так и ни с места.

— А ты сама, — Вероника переходила в наступление, — что же ты не найдешь себе кого-нибудь с долларами и иномаркой?

— На дух их не переношу, — брезгливо отвечала Маша.

— Вот именно, — вздыхала Вероника. — Эх, будь моя воля, эту девчонку своими бы руками…

— Неужели убила бы? — наконец оживилась Маша и оторвалась от пудреницы.

— Да нет, черт с ней, пусть живет, дрянь такая.

А Настя и не подозревала, что причина Вероникиной неприязни была в элементарной ревности. Тем более что Дмитрий никогда не рассказывал Насте о том, что Вероника давно пытается добиться его расположения. Он считал, что чем меньше говоришь об этом, тем меньше даешь повода для назойливых приставаний, которые изрядно портили ему существование.

Была еще одна причина, по которой Настя очень любила бывать на концертах «Цыганского двора». Дмитрий во время выступления превращался в человека, который когда-то перевернул все Настино существование. Ведь она больше всего любила его именно такого, мечтательного, романтичного, со страстно вспыхивающими глазами, с голосом, источающим мед и слезы.

Когда концерт заканчивался, Дмитрий снимал алую рубаху, цветной пояс, вынимал из уха серьгу, и, казалось, вместе со всем этим он снимал лучшую часть самого себя. Он превращался в задумчивого, часто мрачного мужчину, который искоса поглядывал на Настю, как будто хотел в чем-то упрекнуть или даже уличить ее.

Настю пугали и утомляли перепады его настроения. Еще вечером он был весел, разговорчив, рассказывал ей о своем детстве, о своих странных и забавных приятелях, ночью был таким нежным и страстным, что Насте хотелось плакать от счастья. А утром казалось, что она проснулась рядом с совершенно другим человеком. Да, почему-то именно по утрам он был особенно мрачен. Может быть, его мучили кошмары? Но нет, он же признался как-то, что почти никогда не видит снов. Дмитрий молча выпивал свой кофе и убегал, порой забывая поцеловать Настю на прощание. Иногда он звонил ей среди дня и предлагал где-нибудь встретиться.

«Похоже, он считает, что я всегда наготове, сижу и жду его звонка», — сердито думала Настя.

На самом деле, так оно и было. Только в его обществе Настя была оживленной и общительной, но стоило им расстаться хотя бы ненадолго, ее внутренний темп сразу же замедлялся. Оставшись одна, Настя бессмысленно слонялась по квартире, иногда выходила в магазин, где, уже наученная горьким опытом, покупала лишь самые простые и дешевые продукты.

Дмитрий был скуповат. Сейчас он неплохо зарабатывал, но продолжал экономить на всем. Настя находила в характере любимого все новые и новые противоречия. Например, он всегда в метро, на улице, в больших магазинах подавал нищим. Подавал немного, просто, не глядя в глаза просящему, совал в сложенную лодочкой ладонь сто- или двухсотрублевую бумажку.

Настя нищим подавала довольно редко. Сначала она должна была хорошенько рассмотреть просящего, и только если ей казалось, что он действительно беден и честен, она давала деньги. Давала обычно гораздо больше, чем Дмитрий, причем в свое время Настя даже выработала своеобразный тариф. Женщинам, просящим на лечение ребенка, она давала 10 тысяч, а чисто, но бедно одетым старушкам — 5, «людям беженцам» не давала обычно ничего.

Когда Настя только увидела, как Дмитрий подает всем подряд, ей стало стыдно.

«Какой он добрый, добрый без рассуждения», — подумала она.

— Скажи, а почему ты подаешь даже явным мошенникам?

— А потому, что это не мое дело, — ответил Дмитрий, — когда у человека просят, а ведь просят они такую малость, не нужно рассуждать. Надо просто подать, и все. Если начать разбираться, кто мошенник, а кто нет, кто достоин твоей помощи, а кто нет, то придешь к выводу, что подавать не нужно вообще никому.

«Да, — подумала Настя, — моя мама так и поступает, никому не подает. Хотя она и нищих-то сейчас редко видит, она же по городу в автомобиле перемещается.

— Мне ничего не стоит подать сто или двести рублей, — продолжал Дмитрий, — я всегда откладываю мелкие купюры и держу их наготове в кармане джинсов.

— А ты, наверное, и в долг даешь так же легко? — спросила Настя.

— А в долг я не даю никогда и никому, — твердо ответил Дмитрий, — у меня такой принцип.

— Даже друзьям? — изумилась Настя.

— Никому. Лучший способ превратить друга во врага — это одолжить ему денег. У меня недавно попросили одни знакомые триста долларов. Знаешь на что? На кожаный диван! — Дмитрий произнес это с таким возмущением, что Настя невольно улыбнулась. — Кожаный диван! — никак не мог успокоиться Дмитрий. — Как будто это предмет первой необходимости, как будто люди умрут без этого дивана.

«Значит, не такой уж он добрый, — поняла Настя, — и нищим он подает не из жалости, а чтобы избежать уколов собственной совести».

Был у Дмитрия еще один принцип. Он одевался только в секонд-хэнде, мог часами самозабвенно копаться в коробках, выбирая вещь поновее и интереснее. Настя заметила, что у питерцев вообще такой стиль. Даже вполне обеспеченные люди по выходным ездили на развалы одежды, а потом звонили друг другу и хвастались дешевизной купленных брюк или курток.

Настю все это стало немного раздражать. Всю сознательную жизнь у нее были деньги на расходы, не слишком большая, но постоянно восполняемая сумма. Сначала безденежье ее даже развлекало, но теперь страшно надоело.

«Какая дикость, — думала Настя, — я не могу себе позволить пойти, когда мне хочется, в кафе или купить ту еду, к которой я привыкла. Ну да, а что я, собственно, хотела? Ведь я же живу за чужой счет, у меня нет своих денег, я просто-напросто содержанка. Может быть, позвонить брату? — мучительно размышляла она. — Да нет, это будет против правил».

Настя все время чувствовала, что ведет игру с жесткими правилами, нарушать которые она ни в коем случае не должна. Она знала, что нельзя обращаться за помощью к родным. Настя продолжала посылать домой электронные письма, очень осторожно, чтобы никто не догадался, откуда они на самом деле отправлены. Регулярно, примерно раз в две недели, Настя появлялась в кафе «Интернет». Однажды там она нос к носу столкнулась с Левой.

— Привет! — спокойно сказал он. Казалось, Лева совсем не удивился этой встрече.

— Добрый день, — пробормотала Настя, — вот зашла чайку попить.

— Что новенького в Интернете? — не поддался на ее уловку Лева.

— Ничего особенного, — мрачно ответила Настя, — связь плохая, страницы все время виснут. Мне все это очень быстро надоело, и я вышла.

— Что делать? — в тон ей ответил Лева и покачал головой. — Наши сети никуда не годятся.

На следующий день Лева счел нужным встретиться с Дмитрием и сообщить ему:

— Слушай, Митя, внимательно, новые подробности о жизни шпионки Насти. Твоя подружка, оказывается, хакер.

— Что это такое? — испугался Дмитрий.

— Это взломщик компьютерных сетей. Хакеры проникают в базы данных банков, чтобы перевести на свой счет астрономические суммы денег. В основном этим занимаются молодые люди, с детства привыкшие к компьютерам и не растерявшие гибкости мозговых извилин.

— А где ты ее встретил?

— Есть у нас одно местечко в городе, откуда любой желающий может послать письмо по электронной почте. Настя очень неплохо смотрелась за компьютером, и сразу было понятно, что для нее это привычное занятие.

— Ты хочешь сказать, что она из этого места при всех взламывала банковские сети?

— Нет, конечно, — рассмеялся Лева, — да и хакером я назвал ее в шутку. Просто Настя открылась нам еще с одной стороны. Знаешь, когда я увидел ее там, то подумал, что у нее наверняка есть высшее образование.

— Высшее образование? В семнадцать лет, что ты несешь!

— А с чего ты взял, что ей семнадцать? Она сказала? Она тебе много чего сказала и еще скажет. Я уверен, что она старше. Вот смотри, Мишке твоему шестнадцать, да? — Дмитрий кивнул. — А теперь попробуй, поставь их мысленно рядом и сравни. Правда же, она его значительно старше. Я сужу не по внешнему виду, выглядит она действительно очень молодо, а по ощущению.

— Девочки вообще взрослеют быстрее, — неуверенно заметил Дмитрий.

— Да что ты со мной споришь? Надо же, какой упрямый! Ты радоваться должен!

— Чему? — не понял Дмитрий.

— Тому, что ей не меньше двадцати, а значит, она взрослый человек, и ты можешь уже не бояться, что ее родители и общественность привлекут тебя к ответственности за совращение малолетних. Понимаешь?

— Действительно, — пробормотал Дмитрий.

Кажется, Лева прав. Но Дмитрию с трудом верилось, что его Настя, девочка с ровной спиной, худенькими лопатками, трепетными веками и нежным ртом не так юна, как ему казалось. Дмитрию стало грустно. Он понял, что ему жаль расставаться с мифом о беззащитной, бездомной девочке, которую он впустил в свой дом и в свое сердце.

Настя и дома в отсутствие Дмитрия продолжала слушать записи цыганского ансамбля. К кассете, с которой Настя приехала в Петербург, прибавились еще три. Очень скоро Настя знала наизусть песни с каждой из них. Эта музыка, эти слова захватывали девушку настолько, что она не могла их слушать молча. Она тоже хотела петь. Сначала Настя только подпевала голосу Вероники, звучащему из динамика. Настя никогда не училась пению, она закончила музыкальную школу по классу фортепьяно и играла только классический репертуар. В музыкальную школу ее отдали, потому что так было принято, девочка из хорошей семьи должна разбираться в музыке и немного играть. О музыкальной карьере, а тем более о пении романсов в кругу, к которому принадлежали Настины родители, и речи быть не могло. Певцы, подобные Дмитрию, считались кем-то вроде обслуги, классом выше официантов, но ниже администратора отеля.

А между тем у Насти был чудный голос, правда, сама она этого еще не знала. Она пробовала петь и чувствовала, что у нее получается. Она пробовала все новые и новые возможности своего голоса, и он послушно подчинялся ей. Насте очень нравилась старинная цыганская песня «Невечерняя», которую Вероника пела на двух языках — русском и цыганском. Русские слова Настя выучила сразу же, а вот с цыганскими было сложнее. Однажды Настя спросила у Мити, нет ли у него текстов песен.

— А зачем тебе? — удивился он.

— Хочу выучить, чтобы петь.

— Ты хочешь петь? — Дмитрий очень странно взглянул на Настю, и девушке показалось, что она увидела в его глазах ревнивый огонек. — А ты уже пробовала?

— Ну да, — ответила Настя, — только по-русски. Цыганские слова очень трудно разобрать на слух.

— Да, это мне знакомо. Странный язык. Ну, спой мне. Или ты стесняешься?

— Нет, — замялась Настя, — просто без музыки как-то непривычно. — Насте казалось глупым подпевать в присутствии Дмитрия магнитофонным голосам.

— Музыка будет, — Дмитрий открыл стенной шкаф, на пол посыпались коробки, старый плащ, рюкзак с прожженным боком, и наконец он достал гитару.

— А я не знала, что у тебя есть гитара, — сказала Настя.

— Да я и сам уже об этом забыл, так давно ее в руки не брал.

— А почему? Разве тебе никогда не хочется поиграть и спеть для себя или для друзей?

— Это моя работа. Ты же не скажешь дворнику: «Поподметай-ка для себя или для друзей». Когда человек делает что-то ради денег, то делать то же самое просто так его уже не заставишь.

Настя могла бы поспорить, но сейчас для нее было важнее спеть под Митин аккомпанемент.

— Впрочем, для тебя я сделаю исключение, — улыбнулся Дмитрий и принялся настраивать гитару.

Инструмент жалобно звенел, словно упрекая хозяина за то, что тот так долго держал его в пыльном и темном заточении.

— Все, кажется, готово. Ну что ты хочешь для начала исполнить?

— «Ручеек», — немного подумав, ответила Настя, — давай вместе споем, эта песня как раз для мужского и женского голоса.

— Давай попробуем, — согласился Митя и заиграл вступление.

Настя дождалась нужного такта и запела:

Она пела. Дмитрий смотрел на нее со все возрастающим изумлением. Он так заслушался, что даже пропустил место, где должен был подхватить песню. Он проиграл еще несколько аккордов и, не сводя с Насти глаз, запел:

Незамысловатая веселая песенка очень нравилась Насте именно своей простотой. Она представляла себе жаркий июльский полдень, широкую поляну, цыганский табор, расположившийся на ней, и узкий ручеек с очень быстрой и прозрачной водой. Девушка-цыганка котелком набирает воду, и за этой картиной наблюдает молодой цыган с лицом Мити и в его же сценическом наряде.

— Слушай, а ты здорово поешь! — сказал Дмитрий. — Я даже не ожидал. У тебя хороший слух и широкий диапазон. Давай-ка проверим. Ты знаешь слова романса «Утро туманное»? Отлично, сейчас я буду играть в тональности ля минор, а ты пой.

Настя пела, а Дмитрий не верил своим ушам. Потрясающе, этой девчонке с непоставленным голосом с легкостью удается добиться того, на что многие певицы затрачивают годы учебы. Дмитрий захотел проверить возможности Настиного голоса и без предупреждения перескочил на октаву выше. Девушка сразу же это услышала и безошибочно допела песню.

— Ну как? — спросила Настя, хотя сама уже поняла по выражению Митиного лица, что он поражен.

— Здорово! Что я могу сказать, — и Насте опять послышалась в его голосе ревность, — ты где-нибудь училась пению?

— Нет, только игре на фортепьяно, — ответила Настя, и Дмитрий понял, что на этот раз она говорит правду.

— Значит, нотную грамоту ты знаешь? Очень хорошо. Знаешь, что мы сейчас сделаем? Пойдем со мной на репетицию, я хочу, чтобы тебя послушал Белов. У него все же консерваторское образование, — в интонациях, с которыми Дмитрий произнес эту фразу, Настя уловила зависть и легкую обиду.

Музыканты очень не любили репетировать при посторонних. Одно время Настя зачастила на репетиции, и, в конце концов, руководитель ансамбля, Николай Белов, вынужден был сказать ей:

— Милочка, я все, конечно, понимаю, — он выразительно посмотрел на Дмитрия, который сидел и с безучастным видом постукивал бубном о колено, — но мы здесь работаем, и посторонние нам очень мешают. Поэтому на концерты — милости просим, а на репетиции — уж извините.

Настя знала, как они работают на репетициях. Первые минут сорок «цыгане» тратили на выяснения отношений. Начиналось все обычно с обсуждения порядка песен. Одни утверждали, что сначала надо петь веселые песни, потом грустные, другие — что их надо чередовать. Гитаристы кричали, что у них вообще слишком много песен на цыганском, что их никто не понимает. Певцы просили гитаристов заткнуться, потому что их дело играть, а не петь. Тогда гитаристы начинали ругаться друг с другом. Андрей обвинял Сашу в том, что тот играет не в такт. А Саша отвечал, что после того как Андрей вшился, у него съехала крыша. Дело грозило окончиться дракой, гитаристов пытался утихомирить Белов. Но только вскоре он сам начинал кричать и размахивать скрипкой. Под шумок Маша и Вероника принимались рассматривать какой-нибудь модный журнал. Санек присаживался на колонку усилителя, и по мечтательному выражению его лица можно было догадаться, что он решает в уме шахматную задачу. Неудивительно, что музыканты не любили пускать на репетиции посторонних.

Вот и сейчас лицо Белова раздраженно сморщилось, когда он увидел, что Дмитрий пришел в сопровождении Насти.

— Петрович, ну я же просил, — плачущим голосом произнес он.

— Николай, подожди возмущаться, — перебил его Дмитрий и рассказал, почему на этот раз он пришел с Настей.

Белов заинтересовался, сел за пианино, сиротливо стоящее в углу зала, и тронул пальцами клавиши.

— Давай, я буду брать ноты, а ты их петь.

С этим заданием Настя справилась безупречно. Но ей предстояло еще одно испытание. Белов велел ей спеть «Невечернюю».

— Но я слова плохо знаю, — слабо возразила Настя, — песня же на цыганском.

— Неважно, пой голосом, — ответил Белов и заиграл.

Настя пела без микрофона и совсем не напрягала голос, и тем не менее нежные и вкрадчивые звуки разнеслись по всему залу, заставили музыкантов оглянуться. Постепенно все они собрались вокруг пианино. Настя ни на кого не смотрела. Она не отрывала взгляда от пальцев Белова, напряженно следила за их бегом по клавишам. Их сильное и уверенное движение успокаивало Настю, помогало безошибочно следовать мелодии. В этой песне было несколько мест, где приходилось брать очень высокие ноты. Настя испугалась было, что не справится, но потом поняла, что просто не должна ни о чем думать. Она доверилась своему голосу, который окружал ее словно очень прозрачная стеклянная стена. Стена стеклянных, чистых звуков поднималась все выше и выше и вдруг, когда песня закончилась, рассыпалась и исчезла.

Только тогда Настя взглянула на лица стоявших вокруг пианино людей. Она увидела отсвет торжества на лице Дмитрия и изумление в глазах Белова. Черные глаза Саши выражали восхищение, глаза Санька — радость, Маши — снисходительное одобрение, а темно-зеленые, густо обведенные черным глаза Вероники полыхали жгучей злобой. И только лицо Андрея не выражало ничего, видно, и к пианино он подошел просто по инерции, вслед за всеми, а сам в это время продолжал решать мучительную задачу — пить или не пить.

— Ну, ты даешь! — Белов первым нарушил молчание. — А ты, Петрович, гад, скрывал от нас такое сокровище!

— Да я сам только вчера узнал, — заулыбался Дмитрий.

— Слушай, знаешь что я тебе скажу? — торжественно начал Белов, глядя на Настю. Поскольку он выговаривал не все звуки, это звучало так: — Посвушай, знаеф фто, учи песни! Выучишь, встретимся с тобой еще раз, уже основательнее. Может быть, я возьму тебя в свой ансамбль, если, конечно, Петрович возражать не будет, — и Белов хитро взглянул на Дмитрия. — Саша, где там наш гроссбух, — крикнул он гитаристу, — надо его дать Насте на несколько дней.

— Да как ты собираешься его отдать? — возмутилась Вероника, и всем стало понятно, в чем истинная причина ее гнева. — Нам же завтра ночью на даче петь.

— Ах, да, — спохватился Белов, — точно. Ничего, она сейчас быстренько на улицу сбегает, ксерокопии снимет. Давай же сюда гроссбух, что ты тянешь, — обратился он к Александру, который копался в своем кожаном рюкзаке.

Настя все еще не понимала, что это за гроссбух и зачем его хотят ей дать. Наконец вслед за зонтиком, плейером, журналом «Плейбой» и почему-то резиновой маской с трубкой Александр извлек из рюкзака толстую потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке. А потом Дмитрий объяснил Насте, что гроссбухом в музыкальных кругах называют тетрадь, в которой записано множество текстов и аккордов песен. Такую тетрадь музыканты всегда брали с собой, когда собирались выступать в ресторане или по приглашению частных лиц. Это делалось на случай, если им закажут песню, которую никто из них не знает наизусть. В гроссбухе можно было найти практически любую песню, от романсов и лирических баллад до блатных песен, крутого лагерного замеса.

Николай склонился над тетрадью и, быстро листая ее, отметил несколько песен.

— Вот, для начала, пожалуй, хватит. Беги делай копии, а потом, ты уж извини, но погуляй где-нибудь до конца репетиции. А то, — Белов хитро взглянул на Веронику, — наша солистка что-то очень нервничает. Боюсь, что в твоем присутствии она будет фальшивить. — Вероника демонстративно отошла от пианино и повернулась к присутствующим спиной. — Верещагина, расслабься, все равно у тебя с Настей разные амплуа. А как было бы здорово, — мечтательно произнес Белов, — два сопрано, одно контральто. Это сразу же подняло бы наш рейтинг.

— Рейтинг! — взорвалась Вероника. — Слова-то какие умные. Тебе, конечно, чем больше баб в ансамбле, тем лучше. Хватит с тебя и двух. А меня, между прочим, уже давно в трио «Египетские ночи» зовут. Там руководитель не то что ты, его жаба не душит. Обещают платить в два раза больше! И от приставаний твоих гнусных буду избавлена!

Настя поспешила уйти. Она терпеть не могла подобные сцены. Уходя, она слышала, как Белов успокаивал Веронику.

— Верещагина, — увещевал он ее, — пожалуйста, без истерик. Не понимаю, что ты так разошлась. Прямо как ребенок.

Настино настроение было слегка испорчено. Вероника ей в общем-то даже нравилась, и Насте совершенно не хотелось вставать у нее на пути.

«И что она так завелась? — размышляла Настя, пока девушка с очень длинными и яркими ногтями снимала для нее копии текстов. — Мы и вместе могли бы прекрасно петь. Ну, ладно, в конце концов, это совершенно не мои проблемы. Я ничего плохого ей не сделала».

Получив еще теплые, пахнущие краской листки, Настя решила не терять времени и учить песни прямо сейчас. Напротив здания музыкального училища, где располагалась репетиционная база ансамбля, был небольшой скверик. Посередине стоял памятник какому-то графу, чье имя на потемневшей от времени и непогоды табличке разобрать было невозможно, а вокруг — несколько лавочек.

Гуляющие в парке мамы с детьми и старушки с собачками с удивлением поглядывали на молодую девушку, уткнувшуюся в листки бумаги и что-то распевающую. Увлекшись, Настя начала петь довольно громко и спохватилась только, когда услышала:

— Ты что, деньги собираешь?

Настя вздрогнула и подняла глаза. Прямо перед собой она увидела молодого человека. На вид ему было немного больше двадцати, одет он был очень аккуратно, в тщательно отглаженные брюки и светло-голубую, застегнутую до верха рубашку. Его светлые волосы были причесаны на косой пробор и лежали гладко, словно приклеенные.

— Нет, с чего вы взяли? — удивилась Настя. — Я просто учу тексты песен.

— Дай-ка посмотреть, — заявил незнакомец и бесцеремонно потянулся за листками. Настя почувствовала резкий запах дешевого мужского одеколона. Нахальное поведение молодого человека так изумило ее, что девушка не нашлась, что возразить, и послушно отдала листки. — Так, все ясно, — произнес незнакомец, — готовишься к прослушиванию. — Настя кивнула. — А хочешь заработать прямо сейчас?

— Как? — спросила Настя.

— Во-первых, давай познакомимся. Меня зовут Константин, а тебя? — Настя назвала себя. — Очень приятно. Я представляю группу музыкантов, которая переживает сейчас переходный период, а именно играет в подземном переходе. У нас небольшая проблема. Заболела солистка. Отравилась дешевыми магазинными котлетами. Я всегда ей говорил, что нельзя экономить на еде. Дело в том, что котлеты в панировке — это яд, потому что панировка прокисает и отравляет собой котлету.

Настя слушала Константина и пыталась понять, бредит он или просто издевается над ней. Как бы то ни было, эта беседа развлекала ее, и она ждала, что же этот странный человек скажет дальше.

— Таким образом, мы остались без певицы. Я как раз шел и думал, что нам делать, неужели сорвется выступление? И тут услышал твое пение. Я думаю, это знак судьбы. Пойдем со мной. Наша сценическая площадка, вернее наш переход, совсем недалеко отсюда. Тысяч пятьдесят, может, и заработаешь.

— Но я же не знаю ваших текстов, — сказала Настя.

— Не страшно, какие-нибудь песни ты же должна знать. Вот те же романсы, которые ты учила.

— А вы сможете их сыграть?

— Без проблем, — скромно ответил Константин.

— Пошли.

Настя поднялась со скамейки. Возможность легкого заработка очень ее увлекла. Еще неизвестно, когда Белов возьмет ее в свой ансамбль, да и возьмет ли вообще. А тут она и деньги заработает, и потренируется заодно.

Константин не обманул ее. В подземном переходе возле станции метро его уже ждали трое ребят с инструментами. Константин церемонно представил им Настю. Группа Константина состояла из гитариста, флейтиста и парня, играющего на тенор-саксофоне. Все очень сильно отличались от прилизанного и приглаженного Константина и были одеты, как типичные представители богемной молодежи, в яркие и поношенные вещи.

Гитариста звали Лешей, он подмигнул Насте, спросил:

— Ну как тебе наш Костик? Правда, классно выглядит?

Настя пожала плечами и спросила:

— А на чем он играет?

— На перкашн, — к своему стыду, Настя не знала, что это такое. — А как тебе его видок? — продолжал спрашивать Леша. Настя опять пожала плечами, ей нечего было ответить. — Знаешь, кто он? Студент театрального училища. До вчерашнего дня он ходил в высоких ботинках на шнуровке, виниловых штанах и свитерах кислотных цветов. А потом поспорил с одним парнем на сто баксов, что сумеет перевоплотиться в комсомольского лидера образца восьмидесятых. И как видишь, ему это прекрасно удалось.

— А история про котлеты, это тоже часть образа?

Гитарист согнулся от беззвучного хохота.

— Так он и тебе тоже прогнал эту телегу. Бедная Маша. Наша солистка бросила нас и позволила одному новому русскому увезти ее на Канары. А Костик все никак не может простить ей это и каждый раз рассказывает про нее новую историю.

— Потом поговорите, — вмешался Костик, — пора начинать.

В подземном переходе, где расположились музыканты, была отличная акустика. Костик достал свои инструменты, и Настя узнала значение слова «перкашн». Так назывались приспособления для дополнительных звуковых эффектов: кастаньеты, трещотки, даже банка из-под колы, наполненная чем-то звенящим.

Музыкантам пришлось подстраиваться под Настю и играть только те песни, которые она знала. В основном, это были романсы и несколько народных песен. Настя пела и чувствовала себя абсолютно счастливой. Пыльный подземный переход с заплеванным асфальтом и стенами, выложенными дешевой кафельной плиткой, был ее первой сценической площадкой. А ребята, о существовании которых еще час назад Настя и не подозревала, были ее первым оркестром. Люди, спешащие по своим делам, останавливались перед ними, кто на несколько секунд, кто минут на десять. Некоторые кидали мятые купюры в призывно распахнутую сумку. Эти люди были первой Настиной публикой. Девушка знала, что где бы она ни пела, какие бы руки ни рукоплескали ей в будущем, она никогда не забудет именно эти усталые лица и глаза, в которых ей удавалось зажечь огонек интереса и благодарности.

Настя пела хорошо. Она это знала сама и видела по восхищенным взглядам музыкантов. Деньги так и сыпались в сумку. Настя так увлеклась, что потеряла счет времени. Допев очередной романс, она наклонилась, чтобы взять бутылку с водой, предусмотрительно поставленную возле нее, и, поднимая лицо, наткнулась на страшно знакомый взгляд черных глаз. Это был Дмитрий.

Он смотрел на Настю таким странным взглядом, что ей стало не по себе. В его взгляде Настя увидела испуг, замешательство и где-то в самой глубине — светлые искорки радости. Настя подошла к любимому.

— Давно ты так стоишь? — спросила она.

— Уже минут пятнадцать, — ответил он. — Ты ничего вокруг не замечала. Кто эти люди?

Настя неопределенно пожала плечами. Рассказывать было долго.

— А что, репетиция уже закончилась?

— Давно, — сказал Дмитрий, — я немного подождал тебя и пошел к метро. Еще хорошо, что все наши отправились на машине, а то непременно бы на тебя наткнулись.

— Ну и что тут такого, — пожала плечами Настя, — разве я делаю что-то запрещенное?

— Какие-то проблемы? — к ним подошел Костик.

— Все в порядке, — ответила Настя, — познакомься, это Митя — мой друг. А это Константин. Он пригласил меня петь со своей группой.

— А вы давно знакомы? — спросил Дмитрий.

— Нет, — ответила Настя, — мы познакомились час назад в скверике перед училищем.

Дмитрий ничего на это не сказал, лишь вздохнул так тяжко, что Костик крикнул своим приятелям:

— Все, заканчиваем, — потом он присел около сумки и принялся считать выручку. Настя получила обещанные пятьдесят тысяч. Дмитрий смотрел на эту сцену с плохо скрываемым отвращением. — Еще встретимся, — не спросил, а констатировал Костик, — оставь телефон.

— Лучше ты свой, — сказала Настя и покосилась на Дмитрия Она взяла протянутую визитную карточку. — Пока, — крикнула она музыкантам и поспешила за Дмитрием, который уже вошел в вестибюль метро.

В вагоне Настя рассмотрела визитку. На твердом глянцевом прямоугольнике значилось: «Константин Зарубин, риэлторская фирма ГРАНТ, агент», внизу были напечатаны два телефона, домашний и рабочий.

Дмитрий молчал. Это молчание выводило Настю из себя, внушало ей чувство вины неизвестно за какое преступление.

— Митя, — Настя первой нарушила молчание, ей было очень тяжело с ним говорить. Казалось, что Дмитрий окружил себя молчанием, как непробиваемой стеной, — белые ночи кончаются.

— Ну и что? — холодно спросил Дмитрий.

— А мы так с тобой и не погуляли. Помнишь, ты обещал, что в белые ночи мы обязательно пойдем смотреть, как разводят мосты.

— Ну что за детский сад! — поморщившись, произнес Дмитрий. — Какая-то дешевая романтика, смотреть, как разводят мосты. Их разводят двадцать минут и сводят столько же, и ради этого зрелища мы должны целую ночь не спать, мерзнуть на улице!

— Но я же этого никогда не видела! И ты обещал! — Настины светло-карие, нежные, близорукие глаза смотрели на Митю с такой мольбой, что он оттаял. По его губам скользнула если не улыбка, то ее легкая тень.

— Ладно, пойдем.

Не они одни решили проводить белые ночи. На набережной было очень людно. Прохожие шли нарядные, с веселыми лицами, у некоторых были в руках гитары. Насте показалось, что гитаристов Дмитрий провожает неприязненным взглядом.

— Давай подойдем к сфинксу, — попросила она.

По Дворцовому мосту они перешли на Васильевский остров. Наконец Настя решилась спросить:

— Ты сердишься за то, что я пела в переходе?

— Да, — коротко ответил Дмитрий.

— Почему?

— Потому что меня вообще пугает эта твоя манера моментально сходиться с чужими людьми. Такое ощущение, что ты готова идти с кем угодно и куда угодно! Еще хорошо, что это оказались музыканты, которые позвали тебя петь. Но мне кажется, что если бы к тебе подошел симпатичный юноша и сказал бы: «Девушка, мы тут собрались грабить банк, но у нас заболел корешок. Не могли бы вы составить нам компанию, если у вас, конечно, нет других планов на этот вечер?» — и ты бы тут же согласилась.

Настя хохотала. Особенно развеселила ее мысль об ограблении банка. Она даже знала, что это будет за банк.

— Ничего смешного, — обиженно произнес Дмитрий, — в легкости, с которой ты живешь, есть что-то ненормальное. Может быть, тебя стоит показать психиатру. Я уже не говорю о том, что ты постоянно врешь. Врешь о том, кто ты, откуда приехала, врешь о своих родителях. Неужели ты думаешь, что биография — это что-то, что можно поменять так же легко, как наряд? Можешь мне ничего не отвечать. Я оставляю это на твоей совести.

Теперь пришло время расстраиваться Насте. А ведь этот вечер начался так чудесно. Когда она только вышла из репетиционного зала, у нее было так хорошо на душе, что Настя решила, наконец, рассказать Мите правду о себе. Но после его слов она поняла, что будет молчать. До каких пор, она сама не знала.

В молчании они подошли к сфинксу, спустились по ступеням к самой воде и так же молча сели на прохладный камень.

— Подложи мою куртку, — первым нарушил молчание Дмитрий, — на холодном сидеть вредно.

— Ничего, — обиженно произнесла Настя, — это мои проблемы.

— Твои проблемы? — взорвался Дмитрий. — Что ты называешь своими проблемами? То, что ты приехала сюда неизвестно откуда, свалилась мне на шею, что я ничего про тебя не знаю, не знаю, что с тобой делать? Потом совершенно случайно у тебя открываются прекрасные вокальные данные, Белов твердит мне, чтобы я берег и развивал твой талант. Это все ты называешь своими проблемами?! Это мои проблемы, мои и больше ничьи! У тебя вообще нет проблем. Если вдруг сейчас мы с тобой поругаемся и ты встанешь, пойдешь прямо по набережной, то уже к утру у тебя будет все: дом, еда, работа, верный друг, — Дмитрий замолчал так же резко, как и начал кричать.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — упавшим голосом спросила Настя.

— Нет, — после томительного молчания ответил Дмитрий. — Только не говори мне больше, что любишь меня. Я не понимаю смысла этих слов, особенно в твоем исполнении. Я думаю, ты просто используешь меня. Если не для материальной выгоды, так для какой-то еще. Можешь мне ничего не говорить, я устал от твоего вранья. Я привязался к тебе и хочу, чтобы ты была со мной. Не знаю, зачем тебе это нужно? Только не морочь мне больше голову, пожалуйста, я очень устал от всего этого.

— Хорошо, — тихо произнесла Настя, — я только спрошу тебя. Ты не хочешь, чтобы я и дальше пела с этими ребятами?

— Не хочу.

— Объясни почему.

— И объяснять тебе ничего не хочу. Тебе все равно этого никогда не понять. Мне это не нравится, и если ты можешь хоть немного прислушаться ко мне, ты не будешь с ними петь.

— Но почему? — допытывалась Настя. — Может быть, ты считаешь, что это унизительно? Или после того, как меня похвалил и обещал взять ваш Белов, я ни с кем больше петь не должна? Но ведь мы с ним точно ни о чем не договаривались.

— Я вообще не хочу обсуждать с тобой эту тему, — зло сказал Дмитрий, — мне это неприятно. Мне неприятно само пение в переходах и разговоры на эту тему, и музыканты, которые там стоят с сумками нараспашку. Противно. Все, давай на этом закончим. Прими к сведению мое мнение. Похоже, ты привыкла, что все на этом свете происходит по-твоему. Но сейчас я намерен настоять на своем. Если ты хочешь сохранить со мной хорошие отношения, ты с этими типами петь не будешь.

— Хорошо, — медленно ответила Настя. Она чувствовала себя так, словно Дмитрий ни за что, просто из желания утвердиться над ней, отхлестал ее по щекам. — Если тебе это не нравится, я не буду с ними петь. Сохранить с тобой хорошие отношения для меня важнее. — Настя замолчала.

Сфинкс, под которым они сидели, хранил загадочное молчание. Настя подумала, что они с Дмитрием загадали друг другу загадку, на которую еще не скоро найдется ответ. Нева медленно несла свои волны в сторону Финляндии, которую Настя представляла как страну сосен и больших пятнистых валунов. Небо отражалось в воде, и река казалась совершенно прозрачной. Дома стояли как немые свидетели чужой, давно ушедшей жизни. Этот город выглядел молчаливым великаном, громадным призраком, нависшим над Настей.

— Знаешь что, — сказала девушка, — пойдем домой. Мы еще успеем на метро. Мне что-то расхотелось смотреть, как разводят эти дурацкие мосты.

Время в пути до дома прошло все в том же тягостном молчании, но и дома было не лучше. Насте показалось, что квартира Дмитрия, его вещи вдруг объявили ей войну. Сначала она пребольно стукнулась коленкой о табуретку, потом в ванной поскользнулась, упала и едва не расшибла подбородок о край раковины. На кухне чай был обжигающе горячим, а стеклянные шары с холодной издевкой смотрели прямо ей в глаза. Дмитрий произносил малозначащие фразы, типа «подай мне масло» или «сварить тебе яйцо?». Он прекрасно видел, что Насте не по себе, но не делал ничего, чтобы хоть как-то утешить и согреть ее своим душевным теплом.

Настя пыталась отыскать в этом доме хоть что-то, любой незначительный предмет, который она могла бы выбрать себе в союзники. В комнате она подошла к окну, встала рядом с горшком, в котором Дмитрий выращивал дерево бонсай. И вдруг Настя увидела, что деревце, все скрученное железными скобами, высвободило одну ветку. Оно напоминало узника, который медленно и мучительно движется к свободе. Настя увидела в этом добрый знак.

— Я не выдам тебя, — одними губами прошептала она и ничего не сказала Дмитрию.

Ей стало немного легче. Она нырнула в постель и потушила свет. Дмитрий был в ванной. Только коснувшись головой подушки, Настя поняла, как утомил ее этот день. Она заснула неожиданно быстро. Ей снился полет. Она летела в той же позе, что и лежала, очень прямо, лицом вверх. Она медленно поднималась. Сначала она видела над собой деревья, их зеленые ветки с шелестом расступались, пропуская ее вверх. Казалось бы, дальше путь свободен. Но тут Настя увидела, что прямо над ней натянуто множество проводов — троллейбусных и от фонарей. Они пересекались, образуя причудливую сеть с неправильной формы ячейками. Настя знала совершенно точно, что по этим проводам пущен ток и она неумолимо приближается к смертельной сети. Она ничего не могла поделать, не могла остановить свой полет. Широко открытыми от ужаса глазами Настя смотрела вверх.

Настя вздрогнула и проснулась. Ее разбудили мягкие теплые прикосновения. Это Дмитрий осторожно целовал ее, сначала в ладонь, потом в сгиб локтя, потом его губы начали подниматься выше, задержались на плече, потом остановились в теплой впадинке между ключицами.

Первой Настиной мыслью было вырваться, отстраниться, отвернуться от этого человека. Он стал ей совершенно чужим, его ласковый голос и сверкающие глаза это не более чем обман, ловушка, в которую она в свое время попалась. На самом деле он просто холодный, бесчувственный мужчина, который боится всего на свете. Таких, как он, много, непонятно почему Настя выбрала именно Дмитрия.

Самым правильным сейчас было бы просто подняться, сложить вещи и уйти из этой квартиры. Даже ночь ее не остановит. Она где-нибудь пересидит до утра, а потом просто уедет из этого холодного города и от его холодных жителей. Но почему-то Настя продолжала лежать неподвижно, в то время как Дмитрий ласкал и целовал ее со всевозрастающей страстью. Его страсть словно парализовала Настю, девушка не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. А Дмитрия именно эта пассивность распаляла все сильнее и сильнее. Безвольная, беззащитная, покорная, Настя безумно возбуждала его. Он чувствовал, что сейчас она безраздельно принадлежит ему, со всеми своими дурацкими тайнами, с пугающим прошлым, с неизвестным будущим. Настя была в его руках, и пусть всего на полчаса, но у Дмитрия исчезло неприятное ощущение того, что эта девчонка управляет им и держит их отношения под своим контролем. Теперь хозяином положения был он.

Настя отдавалась ему с молчаливой покорностью, ничем не выдавая, что и ей вся эта игра пришлась по вкусу. Ей понравилось подчиняться, и она уже нарочно сдерживала себя, не говорила, не делала лишних движений, проглатывала даже стоны наслаждения. Они оба любили друг друга молча, и только огонь их страсти полыхал все сильнее и сильнее. В этом огне сгорели обида, непонимание, страх, и, когда, наконец, Дмитрий выпустил Настю из объятий, они оба почувствовали себя так, словно только что очнулись от дурного сна.

— Солнышко, — прошептал Дмитрий, — прости меня, я вел себя, как последняя скотина. Наорал на тебя зачем-то.

— Ничего, — ответила Настя, целуя любимого, — я уже все забыла. Мне только стало немного страшно, но теперь все уже прошло.

— Отчего тебе стало страшно? — спросил Дмитрий.

— Я испугалась того, что мы можем стать чужими друг другу. Нет, самое страшное, если ты станешь мне чужим. Потому что, пока я люблю тебя, я смогу силой своей любви разрушить все преграды, которые отделяют нас друг от друга.

— Ты так веришь в силу своей любви? — спросил Дмитрий.

— Да, — спокойно ответила Настя, — ведь если бы не моя любовь, мы бы не встретились и между нами вообще бы ничего не было.

— То есть ты хочешь сказать, что тебя привела ко мне любовь?

— Да, конечно. Я знаю, что ты мог бы задать мне очень много вопросов. Прости, если я не все рассказала тебе о себе, — от волнения голос девушки сорвался, — пожалуйста, прошу тебя, потерпи еще немного. Придет время, я сама тебе все расскажу. Поверь мне, что самое важное сейчас — это наша любовь, моя любовь, если тебе так больше нравится. Все остальное может подождать.

Дмитрий так резко сел на постели, что Настя вздрогнула от неожиданности.

— Знаешь что? — весело произнес он и взглянул на будильник. — Еще нет и трех часов. Поехали, ты же хотела посмотреть, как разводят мосты. На это мероприятие мы уже опоздали, а увидеть, как сводят, еще вполне успеем.

— Но ведь метро закрыто, — сказала Настя.

— Ну и что, подумаешь, проблема, такси возьмем. Давай, поднимайся скорее! Я уже давно пришел к выводу, что лучше ничего не откладывать на будущее. Будущее имеет свойство слишком быстро превращаться в прошлое. Поехали!

Настя никак не ожидала от Дмитрия такого широкого жеста. Она знала, что поздно вечером он обычно ходит от метро до дома пешком, чтобы не тратить десятку на такси. А сейчас он готов катать ее по ночному городу. Потрясающе! Значит, с ним действительно происходит что-то необычное! Наверное, Дмитрий еще не раз удивит ее!

Эта прогулка не обманула их ожиданий и оказалась совершенно чудесной. Петербург, залитый призрачным молочным воздухом белой ночи, выглядел фантастическим городом, пришедшим из снов юных дворянок. Настя и Дмитрий оказались на набережной как раз в тот момент, когда по Неве проходила вереница больших белых кораблей. Каждый корабль рассекал светло-серые волны величественно, не спеша. Когда волны улеглись за последним кораблем, что-то вдруг тягуче загудело, две косо торчащие громадины медленно поползли навстречу друг другу и превратились в мост.

Дмитрий отыскал работающую коммерческую палатку, купил бутылку вина, пакетик соленых орешков, шоколадку и сказал:

— А теперь мы устроим пикник. Нам есть что отметить.

— Что же? — весело спросила Настя.

— Как что? Конечно же, твой дебют. Ведь ты сегодня первый раз выступила, и с таким успехом. Неужели забыла?

Эти слова растрогали Настю чуть ли не до слез. Конечно, она ни о чем не забыла. Просто ей казалось, что это Дмитрию неприятно вспоминать о том, как она пела на репетиции, а потом тут же переместилась в переход. Видимо, Митя сумел справиться с собой и решил разделить Настину радость.

Они расположились на полянке, прямо на нежной июньской траве. Дмитрий открыл бутылку и рассмеялся.

— Что? — улыбнулась Настя.

— Стаканов нет, придется пить прямо так. Мне-то ничего, я привычный, но тебе, девушке с голосом соловья, каково?

— Ничего страшного, — рассмеялась Настя, — у меня сегодня день дебютов.

— Ну хорошо, тогда позволь произнести тост. Я предлагаю выпить за тебя, — сказал Дмитрий, и его глаза потеплели, — вернее, даже не за тебя, а за твой голос. Может быть, ты еще сама даже не поняла, что являешься обладательницей удивительного дара, который должна не только беречь, но и сражаться за него, если придется.

— Как это сражаться? — спросила Настя.

— Сражаться, это значит не дать ему умереть. Ты знаешь, голос похож на живое и очень трепетное существо. Если не заботиться о нем, забывать, заставлять томиться в бездействии, он может просто умереть, исчезнуть. Если ты действительно так талантлива, как мне показалось, то будь готова к тому, что за твоим голосом будет охотиться множество проходимцев. Но и это не самое страшное. Хуже, если тебе покажется, что ни ты, ни твой дар никому не нужны, — задумчиво произнес Дмитрий, и Настя поняла, что он знает, о чем говорит. — Ты должна суметь выбрать золотую середину. С одной стороны, не разбазарить свой талант понапрасну, и с другой — не дать ему умереть в безвестности и немоте. Насколько я понимаю, тебе скорее грозит первое, чем второе. У тебя очень много сил. Иногда мне кажется, что ты и сама не подозреваешь, какой мощный мотор сидит у тебя внутри. Давай выпьем и за это тоже. Ура!

Весь следующий день они проспали. Настя впервые увидела, как Дмитрий улыбается во сне.

Только поздно вечером Дмитрий ушел из дома. Ансамблю предстояло выступать на даче хозяина ипподрома. Это было не слишком приятно, зато обещало хороший заработок.

В микроавтобусе, который, следуя за черным «Мерседесом», вез музыкантов на дачу, только и было разговоров, что о Настиной успешной пробе.

— Голос-то оперный, — задумчиво проговорила Маша. Она сидела рядом с Беловым и время от времени сбрасывала со своего бедра его назойливую руку. Она делала это совершенно спокойно, без эмоций, давно привычным жестом. — Девчонке учиться надо, голос ставить. Я ведь знаю, — она сумрачно посмотрела на Белова, — ты сейчас в нее вцепишься, превратишь ее в ресторанную певичку, как нас с Викой.

— Я не жалуюсь, — вставила Вероника, — и на оперную сцену не рвусь. Тем более что в балете все мужики гомики, — непонятно зачем добавила она, и гитарист Андрей подавился бутербродом, который жевал в дороге.

— Машка права, — сказал Александр, — она слишком хороша для нас. С цыганских ансамблей никто не начинает. Это резервация для неудачников, вроде нас. Петрович, ей надо в консерваторию поступать, а не терять время и голос на всякие там «ехали цыгане».

«Он прав, — думал Дмитрий, — у меня не вышло и, видимо, уже никогда не выйдет стать оперным певцом. Надо хотя бы Насте помочь. Ведь если бы мне в мои двадцать лет встретился человек, который помог бы мне пробиться, направлял бы меня, я не превратился бы в музыкальный автомат. Надо зайти в консерваторию, разузнать, как там и что со вступительными экзаменами».

У Дмитрия испортилось настроение. Он знал, что, только сделав над собой усилие, сможет зайти в здание консерватории. Ее стены, колонны, ступени и даже вечный музыкальный шум, доносящийся из окон, — все это напоминало Дмитрию о его поражении. Он не мог простить миру высокой музыки то, что он так холодно и безжалостно отверг его. Именно после того издевательски солнечного дня, когда Дмитрию объявили, что ему уже поздно мечтать о карьере оперного певца, Дмитрий как бы замерз изнутри, и с тех пор уже ничто не могло растопить этот холод.

Из грустной задумчивости Дмитрия вывел скрип тормозов. Они приехали. Музыканты высыпали из микроавтобуса. По их лицам поползли насмешливые улыбки. Дом хозяина ипподрома представлял собой забавное зрелище. Такое типичное жилище типичного «нового русского», ставшего персонажем новых анекдотов. Видно, хозяин хотел, чтобы все в его доме кричало, нет, вопило о богатстве и успехе. Кирпичное здание включало в себя все: колонны, башенки, барельеф, изображающий странную фигуру, нечто среднее между нимфой и колхозной дояркой. Не были забыты ни флюгер, ни витая кованая решетка. На участке среди красивых сосен стояли белая деревянная беседка и комплект плетеной мебели.

Музыкантов уже ждали. Навстречу им выбежал шустрый чернявый мужчина с пейджером на боку.

— Шестерка, — еле слышно, с презрением процедил Александр.

Их провели в дом, в небольшую комнатку, смежную со столовой. «Цыгане» с привычным автоматизмом начали переодеваться.

— Суки, — возмущенно высказался Андрей, — даже пожрать сперва не дали.

— Зато по сто пятьдесят баксов на рыло, — утешил его Александр. — Ты же всю дорогу жевал.

— А в честь чего гуляют? — поинтересовался Санек.

— Наверное, конкурента пришили, вот и празднуют, — сказал Андрей.

— Потише вы! — вмешался Белов. — Сами видите, какая тут публика. Мне лишних неприятностей не надо.

Минут через пятнадцать музыкантов пригласили к гостям. С таким же успехом к столу можно было подать какое-нибудь редкое блюдо или фруктовый десерт. Впрочем, артистам цыганского ансамбля было не привыкать, они прекрасно понимали, какое место занимают на чужом празднике, и совершенно не переживали по этому поводу.

Почти всю комнату занимал огромный стол, выглядевший так великолепно, что блюда на нем казались миражом, бредом умирающего от голода человека. Дмитрий смотрел на все эти яства совершенно отрешенно, так смотрят на натюрморты великих мастеров голландской школы. Никому же не придет в голову вгрызаться зубами в картину, так и Дмитрий понимал, что не имеет к этому столу никакого отношения.

Меньшая часть столовой оставалась свободной. Музыкантам было тесно в отведенном для них закутке, но кое-как они все же разместились. Сидящие за столом люди ждали, когда начнется музыка.

Скрипач и гитаристы настроили инструменты, Белов кивнул головой и заиграл вступление. Все шло своим чередом, по хорошо обкатанной программе. Скрипки плакали, гитары пели. Маша профессионально, как делали это еще ее прабабки, трясла плечами и звенела монистами, Вероника своим контральто перекрывала голоса гостей.

Лица сидящих за столом людей выражали сытое довольство, сквозь которое проступала навеянная пением грусть. Дмитрий пел и, чтобы не было скучно, разглядывал присутствующих. Он уже давно достиг той степени профессионализма, когда знакомые песни сами льются из твоего рта, как из динамика магнитофона, а глаза в это время могут спокойно разглядывать слушателей. Сегодняшние все были как на подбор: плотные, упитанные мужчины с гладко выбритыми лицами. А по лицам женщин Дмитрий с легкостью определил, кто здесь жена, а кто любовница. Жены были полные, с двойными подбородками и сытыми глазами под толстыми веками. Любовницы еще хранили стройность, а их густо подведенные глаза беспокойно бегали под прикрытием пушистых от туши ресниц. И конечно же, Дмитрий не обошел своим вниманием хозяина дачи. Это был лоснящийся мужчина лет пятидесяти, с очень блестящими, как будто мокрыми, губами и цепким взглядом абсолютно трезвых тускло-зеленых глаз. Рядом с ним сидела необычайно милая девушка, пожалуй, самая приятная из всех присутствующих здесь дам. Ее очень черные стриженые волосы падали на лоб ровной густой челкой, она как будто демонстративно пренебрегла косметикой и ничуть не скрывала бледность красиво очерченных губ. У нее был спокойный, даже несколько отрешенный взгляд, она мало ела и пила только минеральную воду.

В какой-то момент, и в этом тоже не было ничего неожиданного, гостям захотелось движения, и вечеринка переместилась в гостиную, стены которой были обшиты деревом, в облицованном малахитом камине весело потрескивали дрова. Здесь было жарко, и вскоре все высыпали на лужайку перед домом. На соснах висели разноцветные фонарики, а на столах под соснами призывно блестели бокалы с напитками.

«Цыганам» позволили устроить небольшой перерыв, а это означало, что после им придется петь по заявкам слушателей. Музыкантам накрыли на отдельном столике, на темной половине участка, где не было ни фонариков, ни стеклянных шаров на деревянных столбах. Дмитрий с наслаждением расположился в плетеном кресле и вытянул уставшие ноги. Почему-то ноги на подобных мероприятиях у него уставали сильнее, чем голосовые связки.

— Бутерброды и кока-кола, — недовольно произнес Андрей, — не густо, могли бы и пощедрее быть.

— Слушай, Петрович, а это что такое? — спросил Дмитрия Белов. — Тут темно, я не вижу, — скрипач, близоруко щурясь, разглядывал содержимое маленькой тарелочки, — тут какие-то закорючки. Не знаю, их едят?

Дмитрий присоединился к Белову и склонился над тарелкой.

— Королевские креветки, — уверенно сказал он. — Коля, забыл, что ли, как мы их в круизе ели.

— Точно, — согласился Белов и потом мечтательно добавил: — Пивка бы.

— Скоро нальют, — уверенно заявил Александр. — Хозяева пьяные, гости тоже, значит, сейчас начнут поить музыкантов.

— Ты видела, — возбужденно говорила Маше Вероника, — видела, какое на ней было платье. Ну на той, что сидела слева, рядом с таким лысым грузином.

— Это был еврей, — флегматично вставила Маша.

— Да какая разница! Я тебе про платье, а не про мужика. Такой наряд я видела в бутике Кензо. Знаешь, сколько он стоит? Три тысячи баксов! А ткани там от силы два метра. И сшито не так уж сложно, вот что значит имя!

— Цыгане, сюда! — раздался пьяный вопль с освещенной стороны участка. «Цыгане» нехотя поднялись.

Предсказание Александра очень скоро сбылось.

— Мужики, — пьяным голосом позвал кто-то из гостей, — ромалэ, или как вас там, давайте, присоединяйтесь. Налейте цыганам, — приказал кто-то невидимый, и тут же в руках у каждого музыканта оказалось по рюмке с водкой.

Андрей мужественно пытался отказаться.

— Мне нельзя, — не очень убедительно говорил он, — у меня язва, врачи запретили. — Андрей стеснялся признаться, что он «вшился».

Его возражения приняты не были.

— Ерунда, все пьют, и ты пей! — рюмку водки Андрею порывался вручить коротко стриженный блондин лет тридцати пяти. Под плотной тканью костюма отчетливо двигались мощные мышцы.

«Телохранитель», — безнадежно подумал Андрей и понял, что ему не отвертеться. С тайной радостью он принял рюмку и залпом выпил ее содержимое.

Он заметил, что несколько пар изумленных глаз с ужасом смотрят на него.

— Ему же нельзя! — театральным шепотом выдохнула Маша.

— Может быть, обойдется? — предположила Вероника.

Дмитрий стал нервно похлопывать ладонями по брюкам. Он совсем забыл, что в его сценическом костюме нет карманов, а значит, нет и сигарет. Андрей замер, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит в его организме. Пока не происходило ничего.

«Видимо, врачи на самом деле все врут. И нет никакой опасности. Просто психическая атака, держат человека одним страхом смерти?»

— Выпили? — раздался бодрый возглас телохранителя. — Теперь давайте пойте и танцуйте Хозяин хочет, чтобы танцевала девочка, вон та, — короткий указательный палец ткнул прямо в Машу.

Маша была к этому готова. Она знала, что чем ярче и пламеннее будет ее танец, чем больше мужчин захотят стать хотя бы на несколько минут ее партнерами, тем больше денег заработает она для ансамбля.

— Давайте «Соколовский хор», — приказал Белов и провел смычком по струнам.

Потом заиграл Александр, через четыре аккорда должен был вступить Андрей, но он стоял неподвижно, вцепившись скрюченными пальцами в гриф гитары.

— Старик, ты чего? — негромко спросил Александр. — Тебе плохо?

Слово «плохо» очень слабо передавало то кошмарное состояние, в которое погружался сейчас Андрей. У него отчаянно гудело в голове, все плыло перед глазами, крупные капли холодного пота выступили на лбу, ноги и руки терзала дрожь. Нечеловеческим усилием он старался сохранить неподвижность. Он чувствовал, что если сделает хоть одно движение, то начнется что-то страшное.

Дмитрий метнулся к нему, схватил под руку и попытался оттащить в сторону, подальше от чужих глаз. Но было уже поздно. Мучительная судорога пробежала по телу Андрея. Он так и не сумел выпустить из рук гитару, его пальцы заскребли по струнам, и инструмент издал пронзительный и безумный звук, от которого у всех присутствующих мурашки побежали по коже.

— Эй, парень, ты чего? — закричал кто-то. — Совсем, что ли? Тебя развлекать людей позвали, а не…

Андрей согнулся в мучительном приступе рвоты. Его нещадно рвало прямо на тщательно подстриженную травку. Александр успел выхватить гитару из рук товарища, и сразу же Андрей упал навзничь и забился в припадке, очень похожем на эпилептический.

Музыканты стояли в немом оцепенении. Со стороны хозяев дачи и их гостей слышалась грязная ругань. Самым мягким выражением было:

— Черт побери! Пригласили психа на свою голову. Вы нам за это ответите! Не только денег не получите, но еще и свои заплатите за моральный ущерб. Этот припадочный мне весь газон заблюет.

Александр опомнился первым и бросился к товарищу. Он попытался удержать его, мучительно вспоминая при этом уроки гражданской обороны в школе. Кажется, эпилептикам надо специальным образом придерживать язык, чтобы они не задохнулись. Дмитрий метнулся к столику за водой. У Вероники сдали нервы.

— Сволочи! — закричала она. — Козлы вонючие! Ему же пить нельзя было, он вшитый. Вы сами его заставили! Гады!

— Что-о! — хозяин дачи, с перекошенным от ярости лицом, вскочил со своего соломенного трона и подбежал к Веронике. Его мясистые губы омерзительно блестели при свете нелепых фонариков. — Как ты сказала? А ну, повтори!

— Сволочи! Козлы! — ни секунды не колеблясь, выпалила Вероника. Стоило ей завестись, остановить ее уже было невозможно. Жирная ладонь с мерзким звуком обрушилась на ее щеку. Вероника ахнула и отшатнулась, закрывая лицо руками. Тот же жест бессознательно повторила Маша.

Дмитрий почувствовал, как ярость горячей волной заливает его сознание, и кинулся на обидчика. Конечно же, он тут же оказался в железных объятиях телохранителя. Тот заломил Дмитрию руки и держал его так, ожидая дальнейших распоряжений хозяина.

— Влад, как ты мог? — тихим, готовым сорваться в плач голосом произнесла подруга хозяина, стриженая черноволосая девушка. — Как ты мог ударить женщину?

— Это не женщина! — выкрикнул Влад, тщательно обтирая ладонь белоснежным платком. — Я не позволю всякой поблядушке оскорблять меня!

— Значит, ты и меня мог бы ударить?! — еще тише произнесла девушка. — Ведь я же от нее ничем не отличаюсь. Ее ты нанял петь, а меня — спать с тобой.

— Лера, успокойся, — недовольно проговорил Влад, — только выяснения отношений мне сейчас не хватало.

— Я сейчас же уйду отсюда! — тихо, но очень решительно заявила Лера и, прямая как струна, в черном вечернем платье с открытой спиной, направилась к ажурным воротам.

— Задержать! — коротко приказал Влад, и другой телохранитель, очень похожий на своего коллегу, осторожно сомкнул железную ладонь вокруг запястья девушки.

— Послушайте, — засуетился Белов, — давайте все уладим по-хорошему. Видите, наш гитарист сегодня не в форме, он заболел. Тем более что мы уже полночи отработали. Мы просто уедем, чтобы не портить вам праздник.

Дмитрий изумился. Если Белов добровольно отказывается от гонорара и мечтает только о том, чтобы убраться, значит, дело плохо.

— Молчи, руководитель хренов! Так просто мы теперь вас не отпустим, — заявил Влад, — ведите их в дом, в подвал, — приказал он.

— Но этот ведь там все заблюет, — вмешался один из охранников.

— Действительно, — задумался Влад.

В это время из группы притихших гостей отделился лысоватый мужчина средних лет. Он подошел к Андрею, которой продолжал корчиться на траве, и склонился над ним.

— Я врач, — произнес лысый и обратился к Александру, — вашему приятелю на самом деле вшили эспераль?

— Ну да, — ответил Александр, — месяц назад.

— Владислав, — сказал врач, — парень не виноват. Ему действительно нельзя было пить.

— Так какого хрена?.. — начал хозяин дачи.

— Твои ребята предлагали ему водку с такой угрожающей настойчивостью, что парень просто не посмел отказаться. А реакция была предопределена. Скажи еще спасибо, что он не умер тут у тебя на лужайке. Могли бы быть проблемы…

— Только не надо меня пугать, — недовольно сказал Владислав, но в его голосе прозвучало легкое сомнение. — Ладно, — он кивнул охраннику, — цыгана можешь отпустить. — Дмитрий с наслаждением разминал затекшие руки и плечи. — Пусть эти придурки скорее уберутся отсюда.

— Я тоже хочу уехать, — вставила Лера, которая продолжала оставаться пленницей телохранителя.

— С тобой я еще поговорю, — тоном, не обещающим ничего хорошего, заявил Влад.

— Доктор, — выкрикнула Маша, — а что нам с Андреем делать?

— Сейчас я вернусь, — на ходу бросил лысый и скрылся в доме. Через несколько минут он вернулся с небольшим чемоданчиком. Он достал оттуда шприц, ампулу, приготовил все для укола, но тут забеспокоился Дмитрий:

— Что это вы собрались ему колоть?

— Успокаивающее, — ответил доктор, — пусть отоспится. Завтра ему еще будет плохо, но не так худо, как сейчас.

— Много чести возиться со всякой швалью, — процедил Владислав. — Пошли в дом, — бросил он своим гостям. — Испортили праздник. — Он оглянулся и сказал Белову: — Всем своим корешкам скажу, чтобы «Цыганский двор» больше никогда не приглашали. Вы у меня скоро от голода взвоете!

После укола Андрей затих. Дмитрий, Александр и Санек подхватили его и потащили к микроавтобусу. Водитель мирно дремал за рулем. Он и не подозревал о драме, разыгравшейся за высоким забором.

Молчание в автобусе прерывалось лишь всхлипываниями Вероники. Она плакала от обиды и унижения. Маша нервно курила, в минуты душевного упадка она теряла способность разговаривать. Спокоен был лишь один Андрей, он мирно сопел, развалившись на заднем сиденье. Наконец заговорил Белов. Теперь, когда ему ничего не угрожало, он решил выплеснуть возмущение.

— Вот гады! И ведь ничего не заплатили. Пели за какие-то вонючие креветки.

— Скажи спасибо, что вообще ноги унесли, — сказал Александр.

— Засунули бы нас в бочки, залили бы бетоном и спустили на дно озера, — вставил свое веское слово до сих пор молчавший Санек. Совсем недавно он прочитал детектив, большинство героев которого постигла именно такая участь.

Вероника продолжала всхлипывать. Дмитрий не выдержал, пересел к ней и обнял за плечи. Вероника уронила голову ему на грудь и пуще прежнего залилась слезами.

— Ну перестань, — утешал ее Дмитрий, — все же кончилось, ничего страшного не произошло. Андрюха спит. Ну, подумаешь, денег не заработали. А о том, что он тебя ударил, забудь поскорее. Этот Влад не человек, он нелюдь, так и надо к нему относиться. Ты же не плачешь из-за порванных колготок…

— Я не из-за того плачу, что он меня ударил, а потому, что никто, понимаешь, ни один человек, кроме тебя, не заступился. Какие все гады! Только за свою шкуру трясутся!

— Ну, Вика, ну что же тут поделаешь. В людях очень развит инстинкт самосохранения, — говорил Дмитрий и гладил девушку ладонью по пышным, каштановым волосам.

Вероника много бы отдала за то, чтобы это мгновение не закончилось никогда. Она чувствовала тепло и близость Дмитрия, его горячая тяжелая ладонь нежно прикасалась к ее волосам, и от этих прикосновений по всему телу Вероники пробегала сладкая дрожь. Женщина почувствовала, что теряет голову. Веронике неодолимо захотелось почувствовать вкус его губ. Она приблизила к Дмитрию свое лицо, ткнулась губами в его колючую щеку, потянулась к его губам. Дмитрий отшатнулся и резко встал. Микроавтобус качнуло на повороте, и Дмитрий едва не упал. Вероника вцепилась ему в руку, но Дмитрий вырвал ладонь и пересел на свое место. И тут у Вероники началась самая настоящая истерика.

— Сволочь! — кричала она. — Да ты хуже, чем все эти вшивые «новые русские», вместе взятые. То, что ты сейчас сделал, в сто раз подлее, чем ударить меня!

— Вика, заткнись же ты, наконец, — взорвалась Маша, — и так тошно, а тут еще ты всем нервы треплешь. Кончай, возьми себя в руки!

— Слушайте, — заорал Белов, — это не цыганский ансамбль, это какой-то сумасшедший дом на выезде. Одного рвет, другая рыдает, третий в драку лезет. В конце концов, кто тут руководитель?

— Успокойся, ты, — раздраженно воскликнула Маша, — ты, Николай Белов, великий и ужасный.

— Вот именно, — немного спокойнее произнес Белов, — так что прошу свои порядки не наводить. Возможно, мы через две недели отправимся на гастроли в Калининград. Хочу сразу предупредить, такой разболтанности я не потерплю. И еще. От услуг Андрея нам придется отказаться. Эксцессов, подобных сегодняшнему, мне больше не надо. И тебя, Вероника, я тоже предупреждаю. Выяснение отношений откладывай, пожалуйста, до возвращения домой. Запомни, в ансамбле ты не женщина, ты — артистка.

— Что! — Вероника вскочила. С заплаканными глазами, растрепанными волосами и черными потеками туши на лице она выглядела просто ужасно. — Как на гастролях в номер ко мне по ночам ломиться или под юбку при каждом удобном случае лезть, так я женщина, а как что-нибудь не так, я уже для тебя артистка! Старый кобель!

— Ну все, хватит! Останови, — крикнул Дмитрий водителю. — Мне эта ругань осточертела. Я выхожу. И еще, — он исподлобья посмотрел на Белова, — сегодняшнее безобразие на даче произошло не по вине Андрея, и если ты не возьмешь его на гастроли, то знай, ищи себе другого солиста. Понятно?

Белов хранил мрачное молчание. Дмитрий выскочил из микроавтобуса, хлопнув на прощание дверцей. Автобус скрылся за поворотом, и Дмитрий наконец-то оказался в тишине и одиночестве. Ему стало немного легче. Он огляделся и понял, что находится на окраине города, отсюда до его дома можно дойти часа за полтора.

Давно уже у Дмитрия не было так тяжело на душе. Он надеялся, что быстрая ходьба по пустынным ночным улицам хоть немного успокоит его. Но нет, он чувствовал, как темнота обступает его, сгущается вокруг все теснее, так, что становилось тяжело дышать. Многоэтажные дома надвигались огромными темными глыбами. Дмитрию казалось, что он ощущает на своем лице дыхание тысяч людей, которыми до отказа забиты эти дома и город. Ему мучительно захотелось оказаться в абсолютном одиночестве, где-нибудь в лесу, а лучше в пустыне. Он представил: ночь, шелест песка на ветру, огромные южные звезды. Дмитрий замер, а потом стряхнул с себя это наваждение.

Он медленно шел в сторону дома и думал о людях. О тех, что спали сейчас в домах, о тех, кому он пел недавно, о тех, с кем он пел эти надоевшие романсы. Неожиданно Дмитрий с пугающей ясностью понял, что люди не свободны, что ни один человек не принадлежит самому себе, не может распоряжаться своей жизнью и обязан делать лишь то, к чему вынуждают его обстоятельства.

«Мы все, — думал он, — лишь бездарные актеры, которые нацепили на себя самодельные маски и намертво срослись с ними. При всем желании мы не можем теперь избавиться от них. Настя зачем-то изображает непонятно кого, а я как последний идиот не только не пытаюсь вывести ее из игры, но еще и подыгрываю ей. Да я и сам так свыкся с ролью этакого опереточного болвана, что уже не представляю себя в ином качестве. Надо выскочить из игры, — вдруг понял Дмитрий, но, к сожалению, он не знал, как это сделать. Его мысль заработала с лихорадочной быстрой, и Дмитрий сразу же ускорил шаг. — Вернусь сейчас домой, — решил он, — разбужу Настю, заставлю ее признаться во всем. Утром позвоню Белову, откажусь от гастролей, вообще уйду из ансамбля… А дальше что? В стране безработица, по специальности мне уже не устроиться. Пойти в сторожа? Глупо. Это ничего не изменит, просто сменю одну маску на другую, вот и все».

Часам к четырем утра Дмитрий, наконец, добрался до дверей своей квартиры. Скандал на даче, истерика Вероники, полуторачасовая прогулка по ночному городу и тягостные раздумья — все это так вымотало его, что Дмитрий чувствовал себя совершенно опустошенным.

Настя спала, она ровно и бесшумно дышала во сне. На тумбочке рядом с кроватью лежали аккуратно сложенные стеклами вверх очки и книга. Дмитрий повернул книгу к окну, где бледнело рассветное небо, и прочел название: «История Римской империи».

«О, Господи, зачем ей это?» — устало подумал он и опустился на постель рядом с девушкой.

На следующий день Дмитрий проспал до двенадцати, а потом его разбудила Настя.

— Митя, вставай, — девушка осторожно потрясла Дмитрия за плечо, — тебе Женя звонит, говорит, срочное дело.

— О, Господи, — простонал Дмитрии и взял трубку.

— Митя, слушай меня внимательно, — Женя говорила очень быстро и таким тоном, словно беседовала не с бывшим мужем, а с деловым партнером, — мне надо срочно уехать в Грецию, там будут проходить очень важные переговоры. Пусть Миша у тебя поживет недельку. Я боюсь оставлять его одного, сам знаешь, какой он сейчас. Еще приведет компанию дружков с девицами, разнесут мне всю квартиру.

— Ну хорошо, — вяло отозвался Дмитрий. Это известие его совершенно не обрадовало, но отказаться он не мог, — а почему я должен взять его к себе? Ты же знаешь, что я теперь не один. Почему мы все должны толкаться в однокомнатной квартире, тогда как у тебя будут пустовать три комнаты в центре. Давай мы поживем у тебя.

— Дело в том, — нимало не смущаясь, ответила Женя, — что я сдала на это время свою квартиру. Как раз вышло очень удобно, я уезжаю в командировку, а в Петербург приезжает одна моя знакомая мексиканка с сыном.

— И она не может остановиться в гостинице?

— В том-то и дело, что нет. Дорис ненавидит гостиницы. Она путешествует с ребенком и няней и останавливается всегда в частных квартирах. К тому же за неделю она заплатит мне пятьсот долларов. Это очень выгодно.

— Женя, жажда наживы тебя погубит.

— Она меня уже погубила, поэтому разговаривать об этом мы не будем. Не переживай, я отстегну тебе долларов двести, если с Мишей все будет в порядке.

Положив трубку, Дмитрий долго ругался, а потом объявил Насте, что ей придется некоторое время побыть мачехой его сына. Настю это известие несколько озадачило. Она плохо представляла себя в этой роли. Предстоящая встреча с Митиным сыном пугала Настю. Она не знала, как себя с ним вести и о чем разговаривать. Да и вообще, вся эта ситуация казалась Насте крайне двусмысленной. Ведь сыну ее любимого почти столько же лет, сколько ей самой. До сегодняшнего дня Насте даже нравилось, что Дмитрий намного старше ее. Но сейчас девушка почувствовала, что разница в возрасте разделяет их, словно невидимая стена.

Прошла неделя. В восемь часов вечера Дмитрий пришел домой в сопровождении сумрачного юноши. Сам Дмитрий был еще мрачнее. Одна Настя пыталась изобразить на своем лице подобие улыбки.

— Знакомьтесь, Миша — Настя.

— Привет, — пробормотал Миша, не глядя на Настю.

Миша был выше отца на целую голову и от неуверенности сутулился. Настя увидела в его лице черты и Жени и Мити, но немного смазанные, как будто потерявшие яркость и четкость. Женины ярко-синие глаза потускнели и обесцветились. Отцовские чувственные губы превратились в большой и бесформенный рот подростка. Миша напоминал гадкого утенка, который мог так и не превратиться в прекрасного лебедя.

Дмитрий в присутствии сына сразу же поскучнел, улыбаться стал еще реже, говорил нравоучительным тоном. Настя с грустью вспоминала, как хохотал и играл с детьми ее папа, и понимала, что Дмитрий совершенно не представляет, что значит быть отцом. У нее было такое ощущение, что Митя побаивается своего сына, и этот страх держит его в постоянном напряжении.

Сам Миша больше молчал, поглядывал на отца и его молодую подружку с вызовом и плохо скрываемой иронией. Во время так называемого семейного ужина да столом царило напряженное молчание. Дмитрий мрачно разглядывал содержимое своей тарелки, Настя смотрела куда угодно, только не на присутствующих, а Миша, наоборот, таращился то на отца, то на Настю. Наконец он не выдержал и произнес:

— Как же так, папа, — Настя почувствовала, что слово «папа» Миша выговорил с явным усилием, — такое важное событие, можно сказать, вся семья в сборе, а мы сидим как на похоронах.

Настя фыркнула. Дмитрий наконец посмотрел на сына.

— Ну и что ты предлагаешь? Песни петь?

— Например. Хотя нет, у нас же музыкальные вкусы не совпадают. Сейчас ты затянешь какую-нибудь цыганскую муру, и мне сразу же выть захочется.

— Ну да, — парировал Дмитрий, — а ты, наверное, хочешь, чтобы я тебе рейв исполнил, в котором вообще нет ни музыки, ни слов.

Настя испугалась, что музыкальный спор перерастет в противостояние отцов и детей, и вмешалась:

— Слушайте, давайте просто выпьем за встречу.

— Отличная идея! — поддержал ее Миша.

— Ты что? — испугался Дмитрий. — Куда ему пить, он же еще… — тут Дмитрий взглянул на сына, который своими локтями занял чуть ли не весь кухонный стол, и осекся, — ну ладно, — он первый раз улыбнулся, — немножко можно.

Пока Дмитрий доставал вино из холодильника, Миша радостно подмигнул Насте. Теперь у него были все основания считать девушку своей союзницей. Вечер закончился довольно мило, у Насти даже возникла иллюзия, что за столом на самом деле собралась семья. Правда, она так и не поняла, какая роль в этой семье отведена ей, на мать семейства она совершенно не тянула, а все другие расклады попахивали инцестом. Тем не менее Настя героически старалась поддерживать беседу за столом и развлекать присутствующих.

— Жалко, что нас всего трое, — сказала она, — иначе мы могли бы во что-нибудь поиграть.

— Например, в салочки, — вставил Миша.

— Ну почему, — невозмутимо ответила Настя, — есть хорошая игра — китайская рулетка.

— Это когда хозяин расстреливает гостей? — предположил Дмитрий. — Мне нравится эта игра.

— Да нет же, — Настя начинала терять терпение, — сейчас я вам расскажу. Игроки делятся на две команды. Одна команда загадывает кого-то из присутствующих, а другая должна отгадать кого. Для этого задают всякие вопросы. Например, на какого животного похож этот человек? Те, кто знает, кого загадали, отвечают. А те, кто спрашивает, должны по этим ответам понять, кто же имеется в виду. Хотите потренируемся?

— Ну хорошо, — Дмитрий заинтересовался, его глаза заблестели, он даже забылся и подлил сыну вина, — давайте, загадывайте меня. Интересно, с кем бы меня сравнить? Ага, с камнем. На какой камень я, по-вашему, похож.

— На лед, — не задумываясь, ответила Настя.

— Лед не камень, — запротестовал Дмитрий.

— Ну и что, зато он может, не меняя своего состава, пребывать в совершенно разных состояниях. И ты точно так же, то холодный и непробиваемый, как лед, а потом что-нибудь случается, и ты вдруг оттаиваешь.

— Да ты поэт, — Дмитрий удивленно посмотрел на Настю, — хотел бы я посмотреть на себя самого в газообразном состоянии.

Миша расхохотался.

— Ну хорошо, — Дмитрий обратился к сыну, — а ты что скажешь. На какой камень я похож?

— На графит, — заявил Миша и посмотрел на Настю и Дмитрия.

— Что? — воскликнули они в один голос. — Почему?

— Сейчас объясню. Графит мягкий, он легко крошится, но при высокой температуре из него может получиться алмаз. Кстати, неизвестно, что лучше. Графитом можно рисовать, а из-за алмазов люди убивают друг друга.

Дмитрий ошарашенно смотрел на сына. Он считал парня незамысловатым подростком, помешанным на однообразной, бьющей по нервам музыке. Он бы никогда не подумал, что его Миша способен мыслить так образно и нетрадиционно. И еще кое-что смутило Дмитрия. Он так и не понял, хотел сын обидеть его или, наоборот, сделать комплимент.

На Патмосе Женя была уже в четвертый раз. Поэтому, когда все участники переговоров уезжали на экскурсии, она оставалась в отеле. Годы работы в туристическом бизнесе сыграли с ней злую шутку. Все страны Женя теперь воспринимала одинаково: аэропорт, холл отеля, гудение кондиционера в номере, белое раскладное кресло у неестественно голубой воды бассейна. С тех пор как Женя отравилась на Цейлоне экзотическим произведением местной кухни, она ела всюду одно и то же, в основном салаты и известные в России фрукты. Два раза в неделю она заказывала хорошо прожаренную говядину и изредка баловала себя королевскими креветками.

Сегодня ее клиенты встали очень рано и отправились на специально нанятом катере осматривать соседние островки. Жене удалось поспать подольше. Она была счастлива, что ей не надо разговаривать и улыбаться. Не так давно Женя сделала себе в одной из элитных стоматологических клиник Петербурга «голливудскую улыбку». Теперь, когда Женя улыбалась своему зеркальному отражению, ей хотелось зажмуриться от сияния.

«Кажется, я переборщила, — думала она, — это выглядит так, словно мой рот набит безумно дорогими вставными зубами».

Первое время ее так и подмывало всем объяснять, что у нее зубы настоящие, просто очень хорошо обработанные.

Женя ненавидела улыбаться. После общения с туристами и прочими клиентами ее не покидало ощущение, что улыбка намертво приклеена к ее губам. Уже несколько раз знакомые спрашивали Женю, почему она так редко улыбается.

— Я делаю это только за деньги, — мрачно шутила она.

Эта шутка очень сильно походила на правду. Стоило Жене расстаться со своими клиентами, все ее чувства словно выключались. Иногда Жене казалось, что ее душу поразил паралич. Подобно тому как отнявшаяся конечность не чувствует боли и холода, так и Женя постепенно теряла способность чувствовать радость и красоту окружающего мира.

Здесь, в Греции, в стране, которую многие называли колыбелью человечества, Женю ничто не трогало. Ее не радовали лучи солнца, ей лень было спускаться к морю, поскольку в номере была ванна, голубизна неба казалась Жене искусственной и чересчур яркой, а греческие мужчины слишком назойливыми.

Почти целый день Женя провела в кровати в своем номере. Она привела в порядок ногти, прочитала номер «Таймса», поела черешню. Крупные, темно-бордовые ягоды выглядели так аппетитно, что Женя не удержалась и купила две упаковки в лавочке напротив отеля. Но большую часть этого дня она провела в бесконечных диалогах с самой собой. Она все пыталась понять, правильно ли сделала, согласившись на эту поездку, или надо было все же остаться в Петербурге и не бросать сына на Дмитрия и его сомнительную подружку.

«Но ведь глупо отказываться от заработка, — убеждала она себя, — мало ли что может случиться? Вдруг я заболею, потеряю работу. Мишке через год поступать в университет, а учится он хуже некуда, значит, нужны деньги на репетиторов, на взятки для членов приемной комиссии. Но, с другой стороны, — в спор включалась другая женщина, заключенная в ней же, — разве нельзя было оставить им свою квартиру. Ведь они там толкаются втроем на двадцати квадратных метрах, Митя целый день бегает по делам, Мишка остается вдвоем с этой девчонкой. Неизвестно, чем они там занимаются. Похоже, на этот раз я действительно сделала глупость. Ну ничего, через день я улетаю отсюда. В конце концов, — успокаивала себя Женя, — за неделю ничего страшного случиться не может».

Накануне отъезда Женя сделала над собой усилие и пошла в прибрежный ресторанчик. Женин начальник, его любовница и его секретарша повезли клиентов кататься на арендованной яхте. Женя прекрасно представляла себе, что там будет. Множество бутылок греческого вина, от которого на следующий день гадко гудит голова и дрожат ноги, щедро приправленные специями греческие блюда, названия которых Женя никак не могла запомнить. А потом, когда пустые бутылки станут с гулким звоном кататься по кают-компании, все начнут танцевать сиртаки, то и дело падая на пол и друг на друга.

«Нет уж, избавьте меня от такого веселья», — подумала Женя.

В ресторанчике у моря пол не будет качаться под ногами, а надоевшие лица коллег мозолить Жене глаза. По вечерам в каждом греческом ресторане звучала живая музыка. В шикарных, очень дорогих ресторанах с вышколенными официантами в изящных нарядах, дорогим хрусталем и серебряными приборами выступали студенты музыкальных академий, приехавшие в Грецию на каникулы со всей Европы. В маленьких прибрежных клубах на гитарах и скрипках играли местные греческие музыканты. Когда туристический сезон заканчивался, они откладывали свои инструменты и до следующего лета снова становились рекламными агентами и продавцами супермаркетов.

От веселой музыки и вида стремительно летающих в танце пар Жене стало нестерпимо грустно. Вот она сидит здесь под ярчайшими южными звездами, вдыхает теплый воздух, насыщенный солью и запахами моря. Она еще молода, она хороша собой, богата и устроена в жизни. Так почему же ей так одиноко, почему она всюду чувствует себя чужой и ненужной?

Женя потянулась к бокалу белого вина, сделала три глотка, ощутила на языке терпкий виноградный вкус.

— Позвольте пригласить вас на танец, — сказал кто-то по-английски с легким греческим акцентом.

Женя подняла голову и увидела мужчину лет сорока пяти. Он наклонил к ней свое узкое загорелое лицо, обрамленное светлыми вьющимися волосами. У мужчины были аккуратно подстриженные усы и небольшая светлая бородка.

«А почему бы и нет?» — подумала Женя и с улыбкой поднялась.

Ее кавалер был одет в белые свободные брюки из плотной ткани и белую легкую рубашку с короткими рукавами. Женя протянула ему руку, мужчина обнял ее сильными загорелыми руками, и они закружились в танце.

Женя не танцевала уже очень давно, хотя когда-то безумно любила это занятие. Раньше, стоило ей услышать ритмическую музыку, как у Жени от желания танцевать начинали болеть мышцы. Когда-то, в студенческие годы, она не пропускала ни одной дискотеки, ни одной вечеринки. Она слыла самой неутомимой танцовщицей, могла проплясать всю ночь напролет, и казалось, что с каждым новым танцем сил у нее становится все больше и больше.

А потом все как-то прекратилось само собой. Беременность, маленький ребенок и работа, работа… А сейчас ее тело медленно вспоминало забытые движения. Женя пожалела свое тело за то, что так долго лишала его радости танца. Она так была поглощена нахлынувшими на нее ощущениями, что даже не познакомилась со своим кавалером. А он тоже ни о чем не спрашивал у нее.

Когда танец закончился, мужчина галантно проводил ее до столика. И только Женя успела жадно глотнуть вина, как музыка заиграла вновь. И вновь она была приглашена на танец, почувствовала на своей талии тепло сильных мужских рук и вкус музыки — терпкий и пьянящий, как вино.

Женя протанцевала весь вечер и все с тем же мужчиной. Она так и не спросила, кто он, как его зовут и из какой страны он приехал. Все это было совершенно неважно в сравнении с волшебством танца. Женя чувствовала, что она стремительно выздоравливает, приходит в себя. После второго танца она заново увидела звезды, после третьего — услышала шепот волн, потом почувствовала, что музыка искрится у нее в крови, как пузырьки газа в шампанском. А еще через некоторое время Женя с изумлением и счастьем поняла, что улыбается. Вернее, ей напомнил об этом ее партнер. Собственно, это были его первые слова после приглашения на танец.

— Какая у вас чудесная улыбка, — негромко произнес он, и Женя смутилась, как юная девушка. Уже давно все, кто хвалил ее улыбку, имели в виду только шикарные зубы. — Может быть, посидим у воды? — предложил мужчина. — Рядом с вами я чувствую себя пожилым и никудышным танцором.

Женя весело рассмеялась.

Около самой воды они нашли два шезлонга, забытые уборщиками пляжа. Женя с наслаждением скинула туфли и вытянула стройные загорелые ноги. Она чувствовала, что нравится своему спутнику, и ей это было очень приятно. Сначала он назвался Джорджем, но, когда узнал, что Женя из России, тут же, к ее изумлению, перешел на очень приличный русский язык. Джордж рассказал Жене удивительную историю своей жизни. Начал он интригующе:

— Я плод любви и ненависти двух систем, капитализма и коммунизма.

Женя опять рассмеялась.

— Это как? — спросила она.

— Мой отец был греческим коммунистом, а мама — дочерью очень крупного американского бизнесмена, тоже, впрочем, греческого происхождения. Я знаю, вы подумали, что я внук Онассиса, — со смехом добавил он, — но это не так. Мой дед сколотил себе состояние на отходах. Он владел сетью мусороперерабатывающих заводов. А еще у него была фабрика, где делали пакеты для мусора. Собственно, эту великую вещь и изобрел мой дедушка. Он совершенно серьезно считал, что человечество должно воздвигнуть ему памятник. Он был маленького роста с крючковатым носом, этакий Наполеон мусорных баталий с пластиковым пакетом для отходов вместо треуголки.

Когда моей маме исполнилось двадцать лет, дед отправил ее в Грецию, чтобы она познакомилась с исторической родиной. А она, вместо того чтобы осматривать Парфенон, попала в кружок молодых лоботрясов, увлекающихся идеями Карла Маркса. Среди них оказался мой отец, молодой и пламенный коммунист, который в свободное от политической борьбы время учился в Высшей технической школе на геолога. У мамы с папой был стремительный роман, мама опомнилась, только вернувшись в Лос-Анджелес. Возможно, на этом все бы и закончилось, но тут вмешался я.

— Ваша мама уже была беременна? — догадалась Женя.

— Точно, — улыбнулся Джордж, — свою беременность мама восприняла как знак судьбы и настояла на свадьбе. Был жуткий семейный скандал, дед рвал и метал, грозил лишить маму доли в мусорном наследстве, а потом смирился и отправил ее с неплохим содержанием в Грецию. Там я родился и дожил до тринадцати лет. Изредка мама ездила в Америку, где дедушка и бабушка с опаской разглядывали своего «коммунистического» внука. Поскольку мой папаша продолжал быть коммунистом, то в конце концов у него начались неприятности и он вынужден был уехать из страны. Как вы думаете, куда? Правильно, в Советский Союз. В Москве я закончил школу и три курса университета, между прочим, я учился на философском факультете. А потом моей маме весь этот коммунизм и нищая советская жизнь вконец опостылели, и она заявила, что уезжает в США. Вы будете смеяться, но отец последовал за ней, прямо в капиталистическое логово.

— А что было дальше? — спросила Женя.

— Да ничего особенного, — ответил Джордж, — родители проводили время в политических спорах. Папа между тем получил место менеджера на заводе деда, я получил диплом магистра, преподавал философию. А потом мне все это надоело, и я решил вернуться к своим корням, то есть в Грецию. Снимаю здесь, на Патмосе, маленький домик, вспоминаю новогреческий, учу древнегреческий, пытаюсь в подлиннике читать Платона и Аристотеля.

— Ну и как, Джордж, получается?

— Стараюсь. Кстати, если хотите, зовите меня Юрой. Так меня называли в России. У меня интернациональное имя. В Греции я Георгиос Иоаниди, в Америке — Джордж Джонсон, а в России — просто Юра Иванов.

Женя смотрела на его худое, загорелое лицо, на светлые глаза, в которых читалась затаенная грусть. Жене стало вдруг необычайно хорошо и спокойно рядом с Джорджем. Женя почувствовала, что вот уже несколько лет она находится в постоянной борьбы с окружающим миром, и только сейчас она поняла, что может полностью довериться этому удивительному человеку и ни за что больше не отвечать. А потом Женя вспомнила и упавшим голосом произнесла:

— Я завтра улетаю.

— Не надо пока об этом говорить, — преувеличенно спокойно произнес Джордж, — до завтра еще много времени. Посмотрите, какая удивительная ночь. Знаете, Женя, — при звуках своего имени, мягко, с еле заметным акцентом произнесенного Джорджем, Женя почувствовала, что ей не хватает дыхания. — Знаете, Женя, продолжал Джордж, — многие думают, что все южные ночи похожи одна на другую. А я знаю, что каждая ночь имеет свое лицо. Я различаю их по запаху. Например, эта ночь пахнет мускатом и жимолостью, и цикады поют сегодня особенно мелодично, а еще она пахнет вашими духами. Это «Фаренгейт», я угадал? — Женя кивнула. — Женщины, предпочитающие мужские духи, мне всегда казались особенными.

— Мне нравятся эти духи, — сказала Женя, — за то, что у них холодный запах.

— Да вы и сама холодная женщина, правда? У звезд холодный свет, он навеки пленил сердца поэтов и музыкантов. Пойдемте, Женя, покажу вам кое-что, что вы еще долго будете вспоминать в своем холодном городе.

Женя послушно поднялась, она так доверилась Джорджу, что даже не спросила его, куда он ее ведет. Оказалось, что домик Джорджа находился в двадцати минутах ходьбы от ресторанчика. Но Джордж пригласил Женю не к себе домой, а в небольшой катер, стоявший тут же, на берегу.

Они мчались куда-то вдоль берега, и Женя с наслаждением подставляла лицо теплым соленым брызгам. Катер удалялся от города, который постепенно превратился в бриллиантовое ожерелье, покоящееся на темном мятом шелке моря. Неожиданно катер затормозил, и Джордж осторожно завел его в крохотный заливчик, который море вылизало в прибрежных скалах. Женя подумала, что они сейчас выйдут на берег, но катер продолжал медленно продвигаться куда-то вглубь. С детским восхищением Женя поняла, что они заплыли в маленькую пещерку. Наконец Джордж выключил мотор и помог Жене выбраться на широкий плоский камень. Он постелил кусок толстого брезента и предложил своей спутнице сесть. Узкий луч карманного фонарика освещал низкие влажные своды пещеры, слабо колышащуюся воду. Женя молчала, ей жалко было нарушать эту вечную тишину. Первым заговорил Джордж.

— Я считаю эту пещеру своей собственностью. К счастью, туристы не знают о ее существовании. Иначе все здесь уже было бы изрисовано и загажено. Вы знаете, Женя, — неожиданно сказал Джордж, — здесь похоронен Пан.

— Здесь, в этой пещере?

— Точное место никому не известно, может быть, и здесь. Патмос — это удивительное место. Здесь Иоанн Богослов написал свой Апокалипсис и здесь же умер Пан, что означало смерть всего язычества. Правда, в этом совпадении есть нечто знаменательное?

Женя слушала его с чувством все нарастающей нереальности происходящего. Она находится в пещере, где слышно дыхание вечности. Рядом, прикасаясь к ней плечом, сидит удивительный человек и говорит о совершенно невероятных вещах, о смерти язычества и об Апокалипсисе. Женя никак не могла поверить, что все это происходит с ней на самом деле. А когда она поняла это, то заплакала, спрятав лицо прямо в теплых ладонях Джорджа.

Дмитрий мирно сидел на своей кухне и чинил телевизионную антенну. В последнее время ему слишком редко удавалось побыть дома одному, и сегодня был именно такой вечер. Дмитрий уже порядком устал от постоянного присутствия рядом с собой «молодняка», так он называл Настю и сына. К его величайшему удивлению, они слишком быстро нашли общий язык, обсуждали последние музыкальные новости, а сейчас отправились вдвоем на выставку модного авангардного художника.

Первые минут десять после их ухода Дмитрий переживал из-за того, что не способен ни понять, ни разделить интересы собственного сына. А еще его беспокоило то, что Настя в последнее время охотнее проводит время с Мишей, чем с ним. Но потом Дмитрий совершенно успокоился, расслабился, достал из кладовки свой любимый ящик с инструментами и принялся что-то подкручивать в антенне. Дмитрий не любил, да и не мог долго оставаться без дела. Лучшим отдыхом для него была вот такая нехитрая домашняя работа.

Серия частых телефонных звонков нарушила его умиротворение.

«Междугородный», — понял Дмитрий и поднял трубку. Он ничуть не удивился, услышав Женин голос. Необычными были волнение и мольба, звучащие в нем.

— Митя, — торопливо говорила Женя, — выслушай меня внимательно. Мне необходимо остаться здесь, на Патмосе, еще хотя бы на неделю.

— Переговоры затянулись? — еще ни о чем не догадываясь, спросил Дмитрий.

— Да нет, — ответила Женя, — все наши сегодня уезжают, но я хочу остаться. Мне необходимо остаться!

— У тебя неприятности, ты заболела?

— Да нет же, — с силой произнесла Женя, — у меня все хорошо, — и от ее голоса полыхнуло таким счастьем, что Дмитрий на мгновение отнял от уха трубку и посмотрел на нее. — Я полюбила одного человека, — волнуясь, говорила Женя, — он грек, ах, я не знаю, как тебе все объяснить за эти несколько минут разговора. Мы слишком далеко сейчас друг от друга. Если бы ты сейчас видел меня, ты бы все понял.

«Мы вообще слишком далеки друг от друга», — подумал Дмитрий.

— Послушай, — говорила Женя, — ты должен меня понять, ты ведь и сам сейчас влюблен. Да, признаюсь, я тебя осуждала сначала, но теперь все изменилось. Я встретила Юру, и эта встреча сделала меня совершенно другим человеком.

— Подожди, Женя, не так быстро, — попросил Дмитрий, — что-то я совсем запутался. — Какого Юру? Ты же говорила, что полюбила грека.

— Ну да, — рассмеялась Женя, — он грек, но я зову его Юрой. Он когда-то жил в России и хорошо говорит по-русски. Я ему про тебя рассказывала, мы скоро приедем в Россию, и я вас обязательно познакомлю.

— Буду счастлив, — мрачно усмехнулся Дмитрий. — Женя, послушай теперь ты меня, — он повысил голос и вскочил. Недоделанная антенна упала на пол, и от нее отвалилась именно та деталь, которую Дмитрий старательно привинчивал весь вечер. — Женя, все это совершенно несерьезно. У тебя случился самый тривиальный пляжный роман, просто летнее приключение, которое по законам жанра продолжения иметь просто не может. Я же сам не раз был в Греции и видел, как это все происходит. Пляжные романы и их загорелые герои очень заманчивы и романтичны, но все это подобно тропическим цветам, которые не живут в наших широтах. Женя, у нас, конечно, множество расхождений по разным вопросам, но я всегда считал тебя умной женщиной и никогда не думал, что ты купишься так легко. Женя, очнись, разрушь эту иллюзию, пока она сама не разрушила тебя. Что ты молчишь? — спохватился Дмитрий. — Я обидел тебя, ты плачешь?

— Нет, — холодно ответила Женя, и Дмитрий, услышав наконец знакомые интонации, почувствовал себя увереннее, — нет, дорогой, тебе не удастся довести меня до слез. Конечно, этот разговор влетит мне в копеечку, но все-таки я скажу тебе. Ты, Митя, страшный эгоист. В этом нет ничего удивительного, потому что все мужчины такие. Я надеялась, что твой пламенный роман с юной девушкой хоть немного изменит тебя к лучшему, но нет, ты все такой же. Мне всегда казалось ужасно несправедливым, что мужчина в любом возрасте может найти себе молодую подружку, а мы, женщины, после тридцати пяти уже можем поставить на себе крест или рассчитывать только на старых и никуда не годных развалин. Ты только представь себе, — горячилась Женя, — что, если бы я нашла себе кого-нибудь лет двадцати пяти, ты первый бы сжил меня со свету.

— Подожди, — прервал ее Дмитрий, — только не пугай меня! Сколько лет твоему греку?

— Сорок пять, — ответила Женя, — так что не переживай напрасно. Митя, пойми меня, это мой последний шанс. Другого такого уже не будет. Все эти твои слова о пляжном романе просто вульгарная чушь, которая лишний раз свидетельствует о твоей ограниченности. Пойми, я не могу сейчас уехать, не могу — и все. Столько лет я жила, забыв о себе, о своей душе, о любви, о счастье…

— Женя, это просто слова, — крикнул в трубку Дмитрий, — красивые слова и больше ничего. Конечно, ты можешь развлекаться сколько хочешь и с кем хочешь, но у тебя тут сын.

— И у тебя тут сын, — резко ответила Женя, — столько лет тебя этот факт не волновал вообще, и тут ты вдруг вспомнил. Пройдет еще несколько лет, и Мише не нужны будем ни ты ни я. Так что пользуйся случаем, побудь отцом лишнюю неделю. Это только пойдет тебе на пользу.

— Женя, я через день улетаю на гастроли в Калининград. И я не знаю, когда вернусь, через десять дней или через двадцать, все зависит от того, как пойдут там наши дела. Неужели ты хочешь, чтобы Миша остался с Настей? — это был последний аргумент, который Дмитрий приберег напоследок. Он был абсолютно уверен, что Женя никогда не допустит, чтобы их сын остался с его девушкой.

Но неожиданно Женя произнесла совершенно спокойно:

— Ну и отлично, пусть поживут вдвоем. Я три дня назад звонила, когда тебя не было дома, у Миши был очень довольный голос. Похоже, они неплохо ладят. Только оставь им денег. Не волнуйся, все расходы я возмещу. Ну все, пока, — весело закончила Женя, — я думаю, мы договорились. Я вернусь дней через десять. Ты там подготовь Мишу к тому, что я приеду не одна. Ладно, Митя, целую. Пожелай мне удачи!

— Черт возьми! — Дмитрий выругался в гудящую трубку и бросил ее на аппарат. — И эта тоже спятила на старости лет! Наверное, что-то такое в воздухе носится, все влюбляются… Какой-то дурдом! Я всегда думал, что годам к сорока начну наконец жить спокойно, а тут чем дальше, тем хуже…

Этот разговор совершенно вывел Дмитрия из себя. Несколько минут он ходил по кухне, то и дело натыкаясь на стол и плиту. Потом, чтобы хоть немного успокоиться, он взял в руки синий стеклянный шар, гордость своей коллекции, сел и начал пристально всматриваться в синюю мерцающую глубину. Дмитрий делал это так долго, что у него заболели глаза, но, в конце концов, ему начало казаться, что он видит внутри шара очертания таинственного города. Вероятно, там, внутри, люди живут спокойно, без сильных потрясений, без лишних эмоций и, главное, все прекрасно понимают друг друга, и никто не вынашивает тайных планов и намерений.

Дмитрий вздохнул и поставил шар на место. Он взял пластмассовую лейку, полил все растения, сорвал уже созревший помидор и тут же, около окна, съел его. Но успокоиться никак не мог. Он понял, что всегда уважал свою бывшую жену. Конечно, она раздражала его своей излишней деловой хваткой, расчетливостью и постоянными нравоучениями. В том, как она жила, Дмитрий видел для себя и пример, и вечный упрек. На самом деле, ему хотелось бы быть похожим на Женю, стать таким же холодным, независимым и спокойным. Но, оказывается, ее холодная стойкость моментально растаяла от нескольких солнечных лучей и пламенных взглядов какого-то грека.

Дмитрий не представлял, как расскажет сыну о том, что его мама задерживается в Греции из-за мужчины. Дмитрий не кривил душой, когда говорил Жене о банальности ее пляжного романа. Он так пресытился псевдоромантикой цыганских песен, что считал признаком дурного тона все проявления так называемой красивой любви. Ему казалось дикостью то, что можно было познакомиться на пляже, и уже на следующий день с апломбом заявлять о последнем жизненном шансе и судьбе.

«В конце концов, это стыдно, — негодуя, думал он, — стыдно говорить о любви, да и влюбляться стыдно».

О себе Дмитрий старался не думать. Сам он, даже под дулом пистолета, ни за что не признался бы, что уже давно влюблен в Настю.

Известие о том, что мама налаживает в Греции личную жизнь, Миша воспринял неожиданно легко.

— Отлично! — заявил он. — Скоро я буду фантастически богат на родителей. Папа-цыган у меня уже есть, а скоро появится и папа-грек, да и вторая мама уже появилась, — он подмигнул Насте, — как здорово! То было пусто, зато теперь густо. Теперь у нас будет настоящая большая, дружная семья, по праздникам мы будем собираться вместе и танцевать то цыганочку, то сиртаки. Папа, почему ты такой мрачный? Может быть, ты ревнуешь?

— Прекрати паясничать, — недовольно оборвал сына Дмитрий.

Завтра он должен был улетать на гастроли в Калининград, и ему страшно было оставлять одних дома двух непонятных ему людей. Да, именно так оно и было. Настя с первых минут знакомства казалась Дмитрию странной и чужеродной стихией, неизвестно зачем залетевшей в его жизнь. Сына он просто побаивался, Миша внушал Дмитрию чувство вины и напоминал о стремительно и бесцельно летящих годах. Это просто безумие оставлять их вместе. Неизвестность, окружающая Настю, помноженная на любовь Миши к техномузыке и «кислотному» стилю, могла привести к совершенно чудовищным последствиям.

Дмитрий нервничал. Он бы очень много отдал за то, чтобы в его последнюю ночь дома Миша куда-нибудь испарился. Дмитрий мучительно стеснялся заниматься с Настей любовью, зная, что совсем рядом, за тонкой стенкой, спит его сын. Настю это обстоятельство почему-то совсем не смущало. Она только посмеивалась над любимым и по полночи доводила его до исступления бесшумными и невесомыми ласками. Продолжения Дмитрий опасался. Ему казалось, что кровать оглушительно скрипит.

Но в эту ночь он не удержался. Полторы недели воздержания не прошли для него даром, к тому же он уезжал на неопределенный срок.

— Иди ко мне, — сквозь зубы процедил он и притянул девушку к себе.

— А если будет скрипеть? — тихо смеясь, спросила Настя.

— Замолчи! — приказал Дмитрий.

Он овладел ею так быстро и грубо, что Настя от удивления даже не успела обидеться.

— Что с тобой? — тихо спросила она, когда все закончилось.

— Ты будешь скучать по мне? — еле слышно произнес Дмитрий.

— Ну конечно, — ответила Настя и прижалась к любимому, — жалко, что я не могу поехать с тобой. Мне бы так этого хотелось. Может быть, мы и пели бы вместе, — мечтательно произнесла девушка.

— В Калининграде совершенно нечего делать, там скучно, холодно и идут дожди. Сколько раз мы туда ни приезжали на гастроли, всегда было одно и то же. Прямо заколдованный город. Тащить тебя туда нет никакого смысла. А вот, может быть, осенью мы снова поедем в круиз по Средиземному морю. Если ты к тому времени выучишь наши песни, то я уговорю Белова, и он возьмет тебя в ансамбль.

— Вот было бы здорово! — мечтательно произнесла Настя, а потом у нее почти против воли вырвалось: — Я люблю тебя! А ты меня?

— Что? — переспросил Дмитрий, чтобы выиграть время. Этот вопрос застал его врасплох. — Настя, — умоляюще произнес он, — я боюсь таких слов. Ты нужна мне, а что за этим стоит, любовь или другое, более низменное, чувство, я сам пока не знаю. Не задавай мне больше таких вопросов. Я обещаю тебе, что, когда пойму, что люблю тебя, ты узнаешь об этом первая.

«Если это вообще когда-нибудь случится», — грустно подумала Настя и поцеловала Дмитрия.

Он отозвался на ее поцелуй, потом начал ласкать Настю, все нежнее и трепетнее. Робкие, почти юношеские движения Дмитрия говорили о его чувствах лучше любых слов. А потом пришли и слова. Он бессвязно шептал ей что-то очень нежное, и Настя боялась прислушиваться, чтобы случайно не узнать тайну Дмитрия, не услышать слов любви, которую он так тщательно скрывает.

Потом она лежала совершенно счастливая, и счастье поднималось в ней и захлестывало с головой, как мощная и светлая волна. А иногда Насте начинало казаться, что счастье — это как очень чистый и разреженный воздух горной вершины, и ей тяжело дышать.

— Митя, — тихонько позвала она.

— Что, солнышко?

— Давай что-нибудь споем вместе.

— Что?! — от изумления Дмитрий сел на кровати. — Ты хочешь петь или мне послышалось?

— Ну да, — сказала Настя, — а что тут удивительного? Когда человек счастлив, ему всегда хочется петь. Разве у тебя не так?

— Не знаю, все это как-то дико. И притом Миша за стенкой.

— А мы тихонько. Ну пожалуйста, — просила Настя. В ее голосе было столько мольбы, что Дмитрий не смог устоять.

— Ладно, давай. Знаешь казачью старинную песню «Ой, да не вечер, да не вечер»?

— Знаю, — ответила Настя.

Они начали и очень слаженно пропели первый куплет. А когда запели второй, на кухне что-то со стуком упало и через некоторое время в дверном проеме показалась всклокоченная Мишина голова.

— Нет, я все понимаю, — возмущенно произнес он, — пока вы этим самым занимались, я молча терпел. Но чтобы петь в три часа ночи?! Я всегда подозревал, что мой папаша с приветом, но не настолько же!

— Как ты смел войти без стука?! — заорал на сына Дмитрий.

— А что я сделал? — Миша сделал круглые глаза. — Вы же пели! Вот если бы я раньше притащился…

— Вон отсюда, — голова усмехнулась и скрылась. — Нет, ну как глупо, — в сердцах произнес Дмитрий, — теперь по твоей вине я буду выглядеть в глазах сына полным идиотом. Что ты молчишь?

Настя не хотела спорить, она лежала с закрытыми глазами и улыбалась.

На следующее утро Дмитрий, сумрачно простившись с Настей и сыном, уехал в аэропорт. Настя встала поздно. Когда она появилась на кухне, то сразу же наткнулась на издевательскую ухмылку Миши.

— С добрым утром, — сказал он, — долго же ты спала. Хотя после такой бурной ночи это и неудивительно. Славно вы вчера с папашей попрыгали?

— Неплохо, — глядя в упор на юношу, ответила Настя, — а тебе что, завидно?

— Ага, — неожиданно признался он, — меня моя девушка недавно бросила. Так что я теперь остался один на один с проблемой полового созревания. Тебе хорошо, ты девчонка. Во-первых, у вас это не так остро, а во-вторых, ты уже нашла себе пожилого и опытного.

За «пожилого» Настя обиделась.

— Что ты на меня так смотришь? — продолжал Миша. — Думаешь, я гоню? Ничего подобного. Мне мама подсунула сексуальную энциклопедию. Так там написано, что у шестнадцатилетних юношей просто бешеная сексуальная активность. Честное слово.

— Пей бром, — посоветовала Настя, — а пока давай лучше выпьем кофе и позавтракаем заодно. А то у тебя на голодный желудок, я чувствую, фантазия разыгралась.

В свое время Дмитрию удалось научить Настю делать яичницу. Сейчас, глядя, как яйца с шипением растекаются по сковородке, она с улыбкой вспоминала слова Дмитрия:

— Мне бы еще научить тебя хоть какой-нибудь супчик варить, и я тогда буду за тебя спокоен.

Яичница получилась вполне сносной. Настя с умилением смотрела на активно жующего Мишу. Сейчас он вызывал у нее прямо-таки материнские чувства.

— Ну рассказывай, — сказала Настя, — что там у тебя произошло с твоей девушкой.

Миша пожевал еще немного, подумал и сказал:

— Обычная история. Все наши девчонки из себя очень крутых корчат, и парней им подавай таких же, крутых и денежных. Была у меня одна, Наташа, из параллельного класса. Она видела, что моя мама все время с иностранцами тусуется, и решила, что со мной выгодно иметь дело. Полгода она мне голову морочила, а потом, в мае, на одной рейверской дискотеке познакомилась с богатеньким студентом. Ну и, конечно, мой образ сразу же потускнел в ее глазах и мне был дан от ворот поворот.

— А почему ты думаешь, что она его предпочла тебе из-за денег? — спросила Настя.

— А из-за чего же еще? — простодушно удивился Миша. — Он ее на дискотеки водит, куда один билет сто тысяч стоит, не говоря уже о всяких напитках и прочей ерунде. У меня хоть мама и богатая, но мне-то что с того? Она мне больше тридцати тысяч в руки никогда не дает, да я в общем-то и не очень переживаю, — улыбнулся Миша, — эта Наташка, честно говоря, такая дура. С ней и поговорить-то было не о чем. У нее словарный запас состоит всего из пяти слов, наиболее употребляемое — «крутой». — Миша помолчал, а потом вздохнул. — Зато она очень симпатичная, такая высокая блондинка с большой грудью. Она все из-за этого переживала, считала, что сейчас модно быть плоской, как доска. А мне, наоборот, нравилось.

— А ты с ней… — не успела договорить Настя.

— Ага, — кивнул Миша, — она у меня уже вторая. Но первая была хуже, она так боялась забеременеть, что все время психовала и держала в постоянном напряжении и меня, и себя. Мне это в какой-то момент просто осточертело, и я послал ее подальше.

— А последняя, — продолжала расспрашивать Настя, — не боялась забеременеть?

— Наташка в прошлом году уже делала аборт, и теперь у нее стоит спираль, и она ничего не боится, даже СПИДа, трахается направо и налево. Она, кажется, своему студенту уже изменяет с его же приятелем. Мне один парень сказал.

Настя слушала все эти откровения, и ей в голову приходили странные мысли.

«Ну надо же, — думала, — я так долго тянула с тем, что другие делают с феноменальной легкостью. Ну да, они, наверное, относятся к этому как к необходимой гигиенической процедуре».

— Ну вот, — продолжал Миша, — я теперь хожу всюду один, как дурак, мне даже на дискотеку идти одному неохота. Слушай, — оживился он, — давай ты пойдешь со мной. Завтра в ночь как раз будет рейв-монтаж.

— Что это такое? — спросила Настя.

— Ну это такая классная рейверская дискотека. Если я приду с новой девушкой, то все наши просто опухнут. А если я еще и скажу, что это девушка моего папаши, то это будет полный отпад.

— Вот этого, пожалуйста, не надо, — запротестовала Настя.

— Конечно, это я перегнул, — согласился Миша, — ну а вообще ты не против? Пойдем, что ты так долго думаешь. Мы там классно повеселимся, а то что тебе дома сидеть, скучать. У тебя же в Питере друзей нет?

— Нет, — кивнула Настя.

— Тем более, — с еще большим воодушевлением произнес Миша, — я тебя сразу с кучей народа познакомлю, может быть, ты и найдешь себе кого-нибудь помоложе и получше моего папаши.

— Спасибо, конечно, за заботу, — с достоинством ответила Настя, — но только я как-нибудь сама буду устраивать свою личную жизнь.

Поколебавшись еще немного, Настя согласилась составить Мише компанию. Под его руководством она тщательно выбрала подходящую для такого случая одежду. Миша настоял на том, чтобы Настя нарядилась в футболку и брюки «кислотных», то есть неестественно-ярких, фосфоресцирующих цветов. Он даже не поленился, съездил к своей однокласснице и привез Насте ядовито-салатовую маечку с серебряными нашлепками на груди. Зато ботинки «доктор Мартенс», доставшиеся Насте от Нади, Миша безоговорочно одобрил. Сам он облачился в серебристые виниловые брюки, которые назвал «выходными», и ярко-желтую футболку. На ноги он надел кроссовки на такой толстой подошве, что Настя назвала их женскими. Миша обиделся и очень долго и страстно доказывал девушке, что, во-первых, она ничего не понимает, а во-вторых, сейчас в моде стиль «унисекс», когда парни и девчонки могут вообще одеваться одинаково.

По дороге в рейв-клуб Миша возобновил беседу о своем отце.

— Нет, ты объясни мне, — допытывался он, — что ты в нем нашла? Денег у него не было, нет и никогда не будет. Внешность так себе, возраст уже почти пожилой, занимается какой-то фигней, поет в ресторанах. Он так и будет петь, пока голос у него не пропадет, а что потом? Мама говорит, что рано или поздно ей придется взять его на содержание, потому что она единственная его родственница. Правда, теперь ты появилась, но я думаю, это ненадолго.

— Вовсе нет! — с вызовом ответила Настя. Мишины речи все сильнее и сильнее злили ее. — Странно, что ты не понимаешь, какой у тебя замечательный отец.

— А что в нем такого замечательного? Объясни мне, может, я тогда пойму. В то время, когда он жил с нами, я был еще слишком маленьким и ничего не помню. Но, судя по маминым рассказам, он не представляет из себя ничего хорошего. Она говорит, что он типичный неудачник и что вину за собственные неудачи он перекладывает на окружающих. Как будто кто-то виноват в том, что у него таланта не хватило и его не взяли в консерваторию. Мама говорит, что лучше вообще не петь, чем петь в ресторанах.

— Замолчи сейчас же! — Настя разозлилась так сильно, что готова была накинуться на Мишу с кулаками. — Что ты заладил: «мама говорит, мама говорит», разве у тебя своего мнения нет?

— Почему? — отозвался Миша. — Есть у меня свое мнение. Конечно, о том, какой он человек, я судить не могу, но что отец из него фиговый, это я точно знаю. Я всегда видел, что он общается со мной через силу, как бы из чувства долга. Вот представь сама, приходит к тебе папаша и смотрит на тебя чуть ли не со страхом. Честное слово, — Миша остановился и посмотрел на Настю, — как будто он поверить не может, что это я, его собственный сын, и как будто я ему все время напоминаю о чем-то неприятном. Я всегда это чувствовал, даже когда был еще совсем маленьким. Да у меня, — продолжал Миша, — можно сказать, вообще детства не было. Мамаша пашет с утра до вечера, как автомат, так выматывается, что ей уже ничего не нужно. Папаша шарахается от меня, как от чумы. Короче, мне не позавидуешь. Да, ладно тебе, — рассмеялся Миша, увидев, что Настя загрустила, — не переживай. Все же налаживается. Теперь мама наконец нашла себе мужика, да и папа пристроен. Я думаю, старик Фрейд был прав. Когда человеку удается решить свои сексуальные проблемы, то вся его жизнь меняется к лучшему.

Между тем молодые люди уже подошли к клубу «Лабиринт». Именно здесь устраивалась рейверская дискотека. Миша с довольным видом знакомил Настю со своими многочисленными друзьями и подругами, которые в ярких «кислотных» нарядах выглядели неотличимыми друг от друга. Настя определенно произвела фурор, но, честно говоря, ее это мало занимало. Разговор с Мишей вывел Настю из состояния душевного равновесия.

Вслед за Мишей девушка спустилась в подвал. Здесь грохотала ритмичная музыка, полумрак зала расцвечивали неестественно яркие вспышки ламп и лазерных лучей. Настя рассеянно следила взглядом за причудливо извивающимися телами танцующих тинейджеров, их яркие наряды фосфоресцировали и казались одеянием космических пришельцев. Настя смотрела на все это как сквозь толстое стекло, отделяющее ее от происходящего. Она никак не могла успокоиться.

«Ну как же он может так говорить? — мучительно размышляла девушка. — Почему он так беспощадно судит своего отца? Хотя, с другой стороны, только Миша и имеет на это право. Митю действительно нельзя назвать хорошим отцом. Но почему он так вел себя с сыном? — у Насти голова пошла кругом, слишком много вопросов и ни одного ответа. — Но так не бывает, — подумала она, морщась от оглушительной музыки, — на все есть свое объяснение. Наверное, Митя никогда не любил Женю и сына своего всегда считал обузой. От этого и избегал встреч с ним, да и сейчас что-то незаметно, чтобы он был рад обществу сына. Но не значит ли это, — продолжала размышлять Настя, — что он вообще не способен любить и что мысль о ребенке будет всегда приводить его в ужас?»

Настя вспомнила, с какой убийственной настойчивостью Дмитрий требовал, чтобы она предохранялась от беременности, и ей стало нестерпимо грустно. Сейчас она каждый вечер послушно проглатывала противозачаточную таблетку и относилась к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся. А что будет дальше? Неужели Насте все время, пока они с Митей вместе, придется пить эти таблетки, ставить барьер на пути их нерожденного ребенка? Ведь Митя так ни разу и не признался ей в любви. Настя старалась убедить себя в том, что относится к этому с пониманием, что слова не важны, что он пока просто не готов. Неужели он так никогда и не скажет ей: «Я тебя люблю» — и не прибавит потом срывающимся от нежности голосом: «Я хочу, чтобы у нас был ребенок». От этих мыслей Насте стало нехорошо. Она поняла, что дальнейшие размышления на эту тему грозят ей тяжелой депрессией. Нет, она не может себе позволить распуститься! Ее положение сейчас и так не слишком прочное, сперва надо разобраться с настоящим, а уж потом думать о будущем.

Остаток этой ночи Настя провела в непрерывных танцевальных конвульсиях. У нее, кстати, неплохо получалось, как будто она сама была бездумным порождением рейв-культуры. Устала Настя страшно, зато к концу вечеринки в голове у нее не осталось ни одной мысли, да и Миша был на седьмом небе от такой партнерши.

— Настя, хочешь я покажу тебе наше с мамой жилище? — спросил Миша на следующий вечер.

Весь день они отсыпались после бурной рейверской ночи и только к вечеру вновь обрели способность двигаться и говорить.

— Хочу, — сразу же согласилась Настя. Она почему-то поняла, что для нее важно побывать в доме, где жила бывшая Митина жена и рос его сын, — вот только как мы туда попадем, разве мама не отобрала у тебя ключи, когда уезжала? Она же до смерти боится, что ты завалишься туда со своими дружками и вы устроите настоящий ураган.

— Конечно, боится, — ухмыльнулся Миша, — и ключи отобрала, но только я оказался хитрее. Я уже давно сделал себе личную и тайную связку ключей. Кстати, мне это обошлось в копеечку. У нас там такой хитрый замок, что ключи к нему делает в Питере только один-единственный мастер, но и дерет соответственно. Зато теперь у меня появилась хотя бы иллюзия того, что я хозяин своего дома. Раньше я все время ощущал себя жильцом на птичьих правах.

— Но ведь твоя мама сдала кому-то квартиру на время своего отъезда? — продолжала допытываться Настя.

— Дорис уже уехала, я навел справки, — ответил Миша, — ну как, поедем?

— Прямо сейчас?

— Ну да, а что тут такого, — удивился Миша, — заодно прогуляемся. У нас же квартира в центре, на Васильевском острове.

Оказавшись на набережной Невы, Настя уже в который раз задохнулась от нахлынувшего на нее восторга. Больше всего Насте нравилась именно эта часть города, Нева между Дворцовым и Кировским мостами, Зимний дворец, Исаакиевский собор, памятник Петру Первому. Этот пейзаж действовал на нее подобно глотку крепкого вина, Настя на несколько мгновений пьянела и теряла голову от восторга и красоты. А особенно она полюбила сфинксов. Оказалось, что Мишин дом находился всего лишь в пяти минутах ходьбы от этих загадочных каменных существ.

— Давай посидим под сфинксами около воды, — попросила Настя Мишу, — я всегда, когда прихожу сюда, спускаюсь и сижу на ступеньках. Странно, но в последнее время меня так и тянет к сфинксам. Не знаю почему. Однажды мы тут довольно долго просидели с твоим папой.

— Все с тобой ясно, — заявил Миша, — сфинкс сделал тебя своей жертвой. Теперь ты зомби.

— Что?! — Настя с изумлением посмотрела на юношу. — Что за чушь ты несешь?

— Совсем не чушь, — важно произнес Миша, — ты просто приезжая и ничего не знаешь. Ты никогда не задумывалась о том, почему в нашем городе так много атрибутов египетской культуры, все эти сфинксы, крылатые львы, мумии в музеях. Это все неспроста. Древний Египет после своего распада перенес мистическую силу в Петербург, мы все тут находимся под властью фараонов и жрецов. А особенную силу излучают сфинксы. Они приманивают к себе людей, вот как тебя, и внушают им всякие безумные идеи.

Настя подняла голову и взглянула на бесстрастное лицо сфинкса. На мгновение ей показалось, что по каменным чертам скользнула тень насмешливой улыбки. Девушке стало не по себе.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила она. — Сам, что ли, придумал?

— Ты что? — искренне удивился Миша. — Разве я сам додумался бы до такого, — и Настя вынуждена была признать правоту этого утверждения, — я это в одной газете прочитал.

— Ну, — разочарованно протянула Настя, — в газете могут любую чушь написать, а потом всякие дураки, — она покосилась на Мишу, — будут этому верить.

— Не хочешь — не верь, — обиженно заявил ее собеседник, — вот только я расскажу тебе историю, которая произошла с моим приятелем. Он учится в университете, это в двух шагах отсюда. Однажды он сидел на лекции, и вдруг ему ужасно захотелось взглянуть на сфинкса. Он отпросился, пошел к сфинксу, и что ты думаешь? Встретил там своего папу. Он спрашивает: «Папа, что ты здесь делаешь?» А папа отвечает: «Вот, к сфинксу потянуло». Причем папа приехал с другого конца города. А потом они смотрят, подъезжает такси, и оттуда вылезает мама. Оказывается, ее тоже к сфинксам потянуло. И ты после этого будешь говорить, что я несу чушь? — Настя обескураженно молчала. — Ладно, — сказал Миша, — пойдем отсюда, а то сфинксы нас совсем зазомбируют.

Миша жил на 9-й линии Васильевского острова, в старинном четырехэтажном доме. Лифта здесь, естественно, не было, наверх вела широченная лестница, камень ступеней стерся под шагами множества людей, приходивших в этот дом. Миша и Настя поднялись на четвертый этаж и оказались перед внушительной металлической дверью. Настя вспомнила слова своего папы, который говорил, что железные двери только приманивают грабителей.

Миша знаками показал Насте, чтобы она молчала. Он опасался, что соседи услышат шум и донесут матери об этом визите. Наконец Миша справился с замком и, как истинный джентльмен, пропустил свою гостью вперед.

— Ну как? — спросил он, и по его голосу Настя поняла, что Миша ждал привычного восхищения.

Настя не обманула его ожиданий. Она ходила по квартире, разглядывала стены, потолок, зажигала изысканные светильники и трогала изящные дверные ручки.

— Класс, — повторяла она, — очень красиво, прямо как в Европе. Такие квартиры я видела только в кино.

Настя знала, какие слова нужно говорить в таких случаях. Ей и самой не раз приходилось выслушивать нечто подобное, когда к ним домой забредал кто-нибудь не из их круга. Однажды к Ирине, их домработнице, приехала сестра из Саратова, и Ирина привела ее к ним домой, как на экскурсию. Дома была одна Настя, и ей пришлось целый час выслушивать восторженное кудахтанье саратовской гостьи. Настя тогда испытала целую гамму чувств — от злости и раздражения до жалости.

Сейчас ей ничего не стоило изобразить из себя восторженную провинциалку. К счастью, Миша удовлетворил свое хозяйское тщеславие довольно быстро. Неожиданно он заявил:

— Но, в сущности, все это фигня. Мне эти новомодные квартирные навороты совсем не нравятся. Теперь, после этого дурацкого евроремонта, приходится по собственной квартире ходить как по музею. Боишься лишний раз чихнуть или к стене прислониться. Пойдем лучше в мою комнату, это единственное место в доме, где я чувствую себя нормально.

Мишина комната выглядела как небольшой храм, посвященный богу подростковой независимости. На каждой стене красовалось по нескольку плакатов с изображением рейверских ди-джеев. Они соседствовали с прибитыми прямо к стенам виниловыми пластинками, компакт-дисками и дискетами. Когда Настя увидела подвешенную к люстре компьютерную мышь, она не смогла удержаться от смеха.

— Ты бы еще клавиатуру прибил, — сказала она.

— А что, разве тебе не нравится, — обиделся Миша, — по-моему, отличный дизайн. Пойдем на кухню, поищем, может, от Дорис осталась какая-нибудь заморская еда.

На кухне они обнаружили банку фаршированных перцем оливок и пачку немецких вафель «Моцарт». Миша сварил кофе и, пока Настя пила его, уплетая вафли вперемешку с оливками, удалился в комнату. Через несколько минут он вернулся с ворохом старых фотографий.

— Сейчас у нас будет вечер воспоминаний, — объявил он, — я покажу тебе твоего возлюбленного в младенчестве, детстве и юности.

— Да? — обрадовалась Настя. — А откуда у вас его фотографии?

— Когда у папы еще не было своей квартиры, он держал свой архив, всякие там письма, фотографии, у мамы. А потом он часть забрал к себе, а часть так и осталась у нас. Самое смешное, что мама, кажется, всем этим дорожит. Однажды я застукал ее за тем, как она ночью сидела на кухне и перебирала эти карточки. Когда она увидела меня, то ужасно смутилась и сбежала к себе в спальню. Знаешь, иногда мне кажется, что она любила отца по-настоящему и очень долго не могла потом разлюбить.

Настя с внутренним трепетом перебирала старые черно-белые карточки. На самой первой она увидела голенького пухлого ребенка с круглыми черными глазками. Вот Митя постарше, четырехлетний малыш в окружении двух женщин с одинаково завитыми волосами и подведенными глазами.

— Это его мама, — пояснил Миша, — и ее, кажется, подруга. Не знаю точно. А это папа со своим младшим братом, — он протянул Насте карточку, с которой на нее смотрели два совершенно не похожих друг на друга мальчика, правда, оба они были черноволосыми и черноглазыми.

— А где сейчас Митины брат и мама? — спросила Настя.

— Дядя Вова живет в Обнинске, он физик-теоретик, работает в каком-то институте, где зарплату не платят уже полгода. Последний раз он приезжал, когда мне было лет десять. Я его плохо помню. На папу он совсем не похож, ни внешне, ни внутренне. Он такой все время веселый, у него жена, трое детей. Мама иногда с ним перезванивается. Я слышал, что дядя Вова собирается уехать по контракту в Америку, потому что здесь ему уже на еду не хватает. Папа, — добавил Миша, — почему-то с ним почти не общается. По-моему, он вообще родственников не любит.

— А что с его мамой? — спросила Настя. — То есть с твоей бабушкой. Она жива?

— Нет, она умерла, когда мне было года три. Я ее совсем не помню. Судя по рассказам, она была из тех, кого называют женщинами трудной судьбы. Она ни разу не была замужем, родила двоих детей от разных мужчин. Дети выросли, и она осталась одна. Дядя Вова после института сразу же уехал из Ленинграда, а от папы, сама понимаешь, толку мало. Навещал он ее довольно редко, а когда она умерла, его вообще в городе не было. С ней случился сердечный приступ чуть ли не на улице. Прохожие вызвали «скорую», но машина ехала так долго, что бабушка уже умерла.

Папа, — продолжал Миша, — даже на похоронах не был. Он был тогда в каком-то походе, что ли? Короче, ему так и не смогли сообщить. Представляешь, приезжает человек из отпуска и прямо на могилу к матери.

Насте стало нехорошо от этих слов. Она сразу же подумала о своей маме. Конечно, перед Настиным отъездом мама была здорова и бодра настолько, что даже раздражала своей активностью окружающих. Насте, например, все время казалось, что у мамы просто не хватает времени на дочь. Ведь ей надо было успеть и в бассейн, и к косметологу, и на модную вечеринку, не говоря уже о тысяче других не менее важных для нее дел.

Настя сидела, бессильно опустив руки, уже не замечая разбросанных вокруг фотографий. Она впервые задумалась о жизни своей мамы, впервые сумела взглянуть на нее со стороны.

«Может быть, — думала Настя, — огромным количеством мелких и суетных дел мама пытается заполнить пустоту, разрастающуюся в ней. В общем-то ее даже можно понять. Папа все время на работе, у Антона своя жизнь, я всегда держалась по отношению к маме как последняя снобка, которая на все смотрит свысока, — Насте стало нестерпимо больно от этих мыслей, — а теперь вообще уехала в неизвестном направлении. И даже не знаю, как мама перенесла мое исчезновение».

Настя почувствовала, что больше так не может. Надо было что-то делать. Она вспомнила дурацкий ролик социальной рекламы, который часто крутили по телевизору: «Позвони родителям». Настя вскочила.

— У тебя есть телефонная карточка? — спросила она у удивленного Миши.

Настя схватила протянутый ей пластиковый квадратик и выбежала на улицу. К счастью, по карточкам из Питера можно было звонить в любую точку земного шара. Настя быстро набрала код и номер. Настя прислушивалась к потрескиваниям в трубке и чувствовала, как бешено колотится ее сердце.

«А вдруг никого нет дома?» — думала Настя, ее родные редко собирались вместе по вечерам.

Раздались длинные гудки, а потом Настя услышала:

— Алло, я слушаю, — это был голос ее мамы. Настя и представить себе раньше не могла, что этот родной голос может на нее так подействовать. Насте показалось, что сердце бьется у нее уже где-то в горле и не дает произнести ни звука. — Алло? — раздавалось в трубке, — вас не слышно, перезвоните.

Настя сделала над собой нечеловеческое усилие и произнесла:

— Алло, мама? — голос резко оборвался. — Мама, это я.

— Ася? — тихо произнесла мама. — Ты где?

— Со мной все в порядке, — быстро заговорила Настя, — расскажи мне, как у вас дела. Вы здоровы?

— Где ты? — продолжала спрашивать мама. — Почему ты исчезла, тебя удерживают силой? Тебе не дают говорить правду? Ты только намекни, я все пойму. Папа обязательно поможет тебе!

— Да нет же, мама, — торопливо говорила Настя, — со мной на самом деле все в порядке, и меня никто не держит здесь насильно. Я сама уехала. Так было нужно. Скажи мне, как у вас дела? Как папа, как Антон? Вы здоровы?

— Так ты беспокоишься о нашем здоровье? — еле слышно спросила мама. — Это очень мило с твоей стороны, особенно после того, как ты исчезла без предупреждения. Наверное, ты там неплохо проводишь время, если домой тебя до сих пор не потянуло. Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— Я еще позвоню, — беспомощно произнесла Настя.

— Ладно, девочка, я все поняла. Развлекайся, пока молодая. Желаю успеха, — и Настя услышала серию коротких гудков.

Спотыкаясь на каждом шагу, Настя побрела в сторону метро. Возвращаться в Мишину квартиру она не хотела, ей сейчас необходимо было побыть одной. Слезы закипали в ее глазах, но она усилием воли высушила их. Настя испытывала нестерпимую душевную боль, многократно усиленную маминой болью, которую Настя чувствовала, несмотря на расстояние.

В свое время любовь, как мощная волна, накрыла Настю с головой и унесла прочь из родительского дома. Тогда Настя была так увлечена новизной нахлынувшего чувства, что ни о чем другом и думать больше не могла. А потом она очень долго и тщательно гнала от себя мысли о близких. Настя убеждала себя, что она уже взрослая, что у нее своя собственная жизнь и что вмешательство родителей только все испортит.

Но теперь Настя поняла, что совершила непоправимую ошибку. Ее жизнь оказалась разбитой как бы на две части — до отъезда и после. Настя чувствовала, что пропасть между ней прежней и настоящей стремительно увеличивается. От чувства собственной раздвоенности Настя почувствовала самую настоящую физическую боль. Теперь она с трудом представляла, как вернуть себе былую целостность.

Настя крепилась до самого дома. Но, войдя в Митину квартиру, она не выдержала, упала на кровать лицом вниз и залилась слезами. Целых полчаса она прорыдала в подушку своего любимого, и в конце концов ей стало немного легче. Настя знала, что действие — это лучшее средство от грусти. Сначала она полила цветы, а потом решила вытереть пыль со стеклянных шаров. Сам Митя делал это так редко, что шары теряли свой блеск, покрывались мутной матовой пленкой и становились похожими на глаза больных животных.

Настя смочила под краном фланелевую тряпочку и принялась аккуратно протирать каждый разноцветный шар. От этого занятия ее оторвал скрежет ключа в замке.

«Митя вернулся!» — у Насти перехватило дыхание от радостной мысли. Но это был всего лишь Миша.

— Куда ты исчезла? — спросил он с порога. — Умчалась, как ненормальная. Я ждал тебя, ждал.

— Это было совершенно ни к чему, — недовольно ответила Настя. Честно говоря, ей очень хотелось хоть какое-то время побыть одной, — я как раз подумала, что тебе приятно будет переночевать у себя дома.

— Да ну, — протянул Миша, — я вообще не люблю одиночество. К тому же при одной мысли о том, что придется ночевать одному в такой большой квартире, мне стало не по себе. И я решил приехать.

Настя так и стояла с самым любимым шаром из коллекции Дмитрия в руках. Это был большой, около десяти сантиметров в диаметре шар из чистейшего горного хрусталя. Он был необыкновенно прозрачным и очень тяжелым.

Неожиданно Миша резко шагнул к Насте и положил руки ей на плечи. Девушка заметила, что глаза у него совершенно сумасшедшие, а губы прыгают от сильного волнения.

— Послушай, — быстро заговорил Миша, — тебе не кажется, что я больше подхожу тебе. Да, в общем, мне все равно, что ты думаешь об этом. Я хочу тебя, и все.

— Ты что, дурак? — опешила Настя. От изумления она даже не почувствовала злости.

Миша не слушал.

— Мы с тобой проведем классную ночь. Я в этом не сомневаюсь. К тому же я уверен, что мой папаша в сексе такой же тормоз, как и во всем остальном. Со мной тебе больше понравится. А потом можешь к нему вернуться, если, конечно, захочешь. Представляешь, какой класс, ты будешь любовницей обоих Зайцевых, отца и сына.

Настя попыталась высвободиться, но юноша неожиданно оказался очень сильным. Его руки железными клешнями впивались ей в плечо. Настя чувствовала на своем лице его горячее дыхание. Только сейчас она разглядела, что претендующий на нее подросток довольно высокого роста и плотного телосложения. Если она начнет бороться с ним, то наверняка потерпит поражение. Настя попыталась воздействовать методом убеждения.

— Миша, — мягко произнесла она и тут же подумала, что таким тоном говорят с душевнобольными, — успокойся, пожалуйста. Я все понимаю, у тебя сейчас такой возраст, когда гормоны устраивают в крови настоящий тайфун.

— Знакомая песня, — нервно расхохотался Миша, — узнаю любимый конек моего папаши. Он большой знаток по части гормонов. Значит, когда ты на него вешалась, он тоже тебе читал лекцию о том, что любви не существует, а есть одни гормоны. Мне как-то все равно, пусть даже и гормоны. В конце концов, надо и о них, бедных, подумать.

Больше Миша Настю не слушал. Он перешел в наступление. Поскольку она отчаянно вертела головой, ему пришлось отказаться от мысли поцеловать ее в губы. Миша обхватил Настю руками и отчаянно шарил губами по ее шее, опускаясь все ниже. Поскольку руки у него были заняты, он пытался головой забраться ей под майку. Он допустил роковую ошибку, оставив Настины ладони свободными. Настя несколько секунд смотрела на то, как невыносимый подросток с невыносимым пыхтением пытается овладеть ею. Мишина голова оказалась чуть выше Настиной талии. Настя вздохнула и с размаху опустила шар прямо на светло-русые вихры сына своего любимого.

Раздался ужасающий треск, от которого у Насти все внутри похолодело. Миша поднял на нее глаза, и Настя увидела в них совершенно детскую обиду и недоумение. А потом Мишино лицо побледнело, глаза закатились, он разжал объятия и медленно опустился на пол. Настя оцепенела от ужаса, шар вывалился из ее ослабевших пальцев и упал на покрытый кафельной плиткой пол.

Со звоном он рассыпался на множество сверкающих осколков. Все оказалось не так уж страшно. Именно этот звон привел Мишу в сознание. Он открыл глаза, с трудом повертел головой, увидел оцепеневшую Настю, осколки шара и, морщась от боли, рассмеялся. Настя испугалась еще больше. Она решила, что у Миши помутился рассудок.

— Семерых одним ударом, — сквозь смех проговорил Миша, — одним ударом, — пояснил он, — ты разделалась и с сыном, и с любимой игрушкой господина Зайцева.

У Насти вырвался вздох облегчения, и она без сил опустилась на пол рядом со своей жертвой. Она чувствовала, как ее разбирает совершенно идиотский нервный смех.

Неделю до приезда Дмитрия молодые люди провели вполне мирно. Настя ухаживала за присмиревшим Мишей и учила песни. Настя все порывалась отправить своего горе-ухажера к врачу, но Миша отказался. Он сказал, что армия ему все равно не грозит, потому что мама даст взятку, и он так или иначе поступит в университет, так что диагноз «сотрясение мозга» ему низачем не нужен. Миша убедил Настю, что отлежится дома. Собственно, ей это было только на руку. Насте совершенно не хотелось объяснять врачам, как Миша получил удар по голове.

Отношения Насти с Мишей после его неудачной атаки резко улучшились.

— Прости, — сказал он ей, как только немного пришел в себя, — сам не знаю, что на меня тогда нашло. Какое-то помутнение мозгов. Но похоже, что твой удар вправил их на место.

Пока Миша отлеживался, Настя выучила почти все песни из репертуара «Цыганского двора». Она уступила Мише свою кровать, а сама пела в кухне с таким упорством, что, в конце концов, Миша взвыл:

— Слушай, я больше не могу! Я сам уже эти песни выучил, они мне, наверное, в кошмарных снах сниться будут. Ладно бы еще что-нибудь нормальное пела, а то какие-то дурацкие романсы, сплошная кровь-любовь.

— Ну, а как тебе вообще? — спросила Настя. — Нравится?

— Вообще ничего, — уже более миролюбиво ответил Миша, — вполне на уровне. Наверное, у какой-нибудь красотки бальзаковского возраста твое пение даже вышибет слезу. Но только умоляю, дома больше не пой! А то я и вправду сбегу в больницу.

Настя сжалилась над Мишей и прекратила свои вокальные упражнения.

В тот день, когда Миша начал вставать с постели и осторожно, по стеночке, ходить по квартире, вернулся Дмитрий. Он выглядел еще более измученным, чем всегда. Страдальчески улыбаясь, он выложил из сумки подарки, Насте — янтарное ожерелье, Мише — компакт-диск с записью английской рейверской группы.

— Ну рассказывайте, чем вы тут занимались без меня? — Дмитрий подозрительно оглядывал квартиру, как будто пытался увидеть тщательно заметенные следы проходивших здесь оргий. Настя с ужасом ждала момента, когда Митя заметит пропажу шара. Это произошло довольно скоро.

Митя пил кофе, сидя как раз напротив окна и своей выставки шаров. Сначала он просто смотрел в пространство перед собой, ни на чем не останавливая взгляда. Потом в его глазах появилось легкое беспокойство, оно все усиливалось, и наконец Митя повернулся к Насте и спросил:

— Слушай-ка, а где шар из горного хрусталя? Ты его куда-то переставила?

Настя, чтобы выиграть время, повертела головой, как бы в поисках шара. Миша сидел с таким лицом, словно происходящее абсолютно не касалось его.

— Он разбился, — тихо сказала Настя и уставилась в стол.

— Что значит разбился? — спросил Дмитрий, и в его голосе послышалась явная угроза.

— Упал и разбился, — все так же уклончиво ответила Настя.

— Сам упал?

— Нет, — Настя наконец нашла в себе силы взглянуть Мите в глаза, — это я его разбила. Нечаянно. Я решила к твоему приезду вытереть пыль и случайно уронила шар на пол. Наверное, тебя обманули продавцы этого шара. Если бы он действительно был из горного хрусталя, он не разбился бы так легко.

— Отлично, — холодно произнес Дмитрий. Лицо его ничего не выражало, и Настя уже было подумала, что гроза миновала. Но вдруг он поднялся и в упор посмотрел на Настю. Из его глаз полыхнула такая ярость, что девушке захотелось зажмуриться. — Слушай, ты, кто тебя вообще просил вытирать эту чертову пыль?! Я же тебя с самого начала предупреждал, чтобы ты тут ничего не трогала. Я так и знал, что ты что-нибудь сломаешь. Или ты возомнила себя хозяйкой дома и решила заняться уборкой? Ненавижу эту вашу женскую манеру во все соваться, все прибирать к своим рукам. Ты здесь в гостях, понятно? — Дмитрий распалялся все больше. Его слова и тон, которым он их произносил, превращали Настю и Мишу в подобие соляных столбов. — Да ты знаешь, сколько я за него заплатил? Сто долларов! — и в голосе Дмитрия послышалось самое искреннее отчаяние. — Ты думаешь, у меня очень много денег?

— Я верну тебе эти сто долларов или куплю точно такой же шар, — Настя пожалела о том, что раньше не додумалась сделать этого. Тогда сейчас ей не пришлось бы наблюдать Дмитрия в столь неприглядной роли.

— Конечно, купишь, — лицо Дмитрия исказила саркастическая улыбка, — ты же у нас, наверное, очень богатая. Вероятно, ты даже скрываешь свою принадлежность к королевской фамилии. Совсем как принцесса из фильма «Римские каникулы». Конечно, что тебе стоит обратиться к папочке-королю с пустяковой просьбой о жалких ста долларах. Да и вообще, с твоей феноменальной предприимчивостью тебе с легкостью удастся их заработать всего лишь за одну ночь.

— Ну все, хватит, — сказал Настя и встала из-за стола. Ее лицо побелело от ярости и обиды. Она стремительно выскочила в прихожую. Сейчас ей хотелось только одного — убраться подальше из этого дома и от этого человека, который безжалостно вываливает на нее одно оскорбление за другим.

Дмитрий не сделал ничего, чтобы остановить Настю. Хотя он и понял, что наговорил лишнего, но продолжал сидеть неподвижно, с совершенно каменным лицом. Миша же стушевался настолько, что Настя вовсе забыла о его существовании.

Ничего вокруг не замечая, Настя добралась до метро и, только оказавшись в вагоне, задумалась о том, куда ей сейчас поехать? Почему-то ей нестерпимо захотелось оказаться на берегу моря. Только морская стихия, мощная и безбрежная, способна была сейчас смыть Настину беду. Она в одиночку повторила путь, который они с Дмитрием когда-то проделали вдвоем.

На пляже в Репине Настя оказалось только часов в восемь вечера. В этот день с утра дул холодный ветер, небо заполнили мрачные, грозившие пролиться дождем, тучи. На пляже было пустынно, только ветер шуршал песком и гонял по берегу обрывки бумажек и полиэтиленовых пакетов.

Метрах в пяти от воды Настя нашла широкий плоский валун и села на него. Она смотрела на мерно дышащее море и слизывала с лица соленые брызги. Впрочем, может быть, это были ее слезы. В который раз Дмитрий с пугающей легкостью причинил ей нестерпимую боль. Но ведь ни один предмет, сто долларов он стоит или тысячу, не заслуживает того, чтобы из-за него так кидаться на людей.

«Иногда мне кажется, — думала Настя, — что Митя любит вещи сильнее, чем людей. Неспроста же его квартира забита всяким хламом, который он копит годами, ничего не выкидывая. Может быть, люди вызывают в нем скрытую тревогу, он постоянно чувствует опасность, исходящую от них. Ведь люди в отличие от вещей так ненадежны, приходят и уходят, когда захотят, могут бросить и обидеть. А рядом с бездушными предметами, — размышляла Настя, — Митя, напротив, чувствует себя настоящим хозяином положения. — Девушка поднялась и побрела вдоль кромки прибоя. Мерный шум волн действовал на нее успокаивающе. Впереди, примерно на расстоянии полукилометра от нее, виднелось нагромождение серых камней. Настя поставила себе задачу — разделаться со своей обидой прежде, чем она дойдет до них. — Ведь я выскочила из квартиры, — убеждала она себя, — не потому, что обиделась на Митю. Он нес такую явную чушь, с таким откровенным намерением оскорбить меня, что обижаться было бы просто смешно. Он сам выглядел так ужасно, так недостойно, что я не могла больше этого выносить, поэтому и убежала. Иногда у меня возникает ощущение, что в Мите дремлет злая сила, которую мне случайно удается разбудить. Получается, что я провоцирую его, — задумалась Настя, — может быть, нам тогда вообще лучше не быть вместе?»

Настя дошла до камней и полезла по ним вверх. Надо было спешить на станцию, иначе она рискует остаться на этом берегу до утра. Но, допустим, она вернется в Петербург, и куда пойдет? К Мите? После всего, что произошло в этот кошмарный вечер? Неужели настал конец их отношениям? Задав себе этот вопрос, Настя тут же вспомнила самую лучшую Митину улыбку, от которой у нее слезы наворачивались на глаза, вспомнила его мягкий голос, его чудесные черные глаза.

«Нет, вот так глупо все закончиться не может! — поняла Настя. Она должна еще раз увидеть его, зайти хотя бы за вещами. — А там видно будет», — решила девушка и пошла быстрее.

Вернулась Настя на последней электричке, на последнем поезде метро и на последнем же автобусе. Когда она зашла в лифт, то почувствовала, что ужасно волнуется. Как старому и верному союзнику, она подмигнула глупой надписи «грибы» на стенке лифта. Она постаралась как можно тише открыть дверь квартиры. В прихожей было темно. Настя заглянула на кухню, Миши там не оказалось.

«Может быть, и Митя куда-нибудь уехал? — чуть ли не с облегчением подумала Настя и зашла в комнату.

Она сразу же почувствовала, что Митя тут. И хотя в комнате не горел свет и не было слышно ни звука, все небольшое пространство было заполнено чем-то очень тревожным. Насте стало не по себе, так, словно ее затолкнули в клетку к раненому зверю. Настя подошла к кровати и включила небольшой светильник.

Дмитрий не спал. Он просто лежал и неподвижно смотрел на Настю черными, лишенными блеска глазами.

— Ты не спишь? — спросила Настя, чтобы сказать хоть что-то.

— Я заболел, — ответил Дмитрий.

Теперь все стало на свои места. Митя заболел, а значит, взаимные обиды и противоречия отходили на второй план. Главным было то, что Мите плохо, и никто, кроме Насти, не мог сейчас ему помочь.

— Что с тобой? — спросила Настя и села рядом с ним на кровать.

— Сам не знаю, — тихо произнес Дмитрий и беспомощно вздохнул. Его вздох был очень похож на всхлип, — меня так скрутило, еле до постели добрался.

— Где скрутило? — допытывалась Настя. — Что у тебя болит? Сердце, живот, может быть, это аппендицит? Давай я вызову «Скорую».

— Да нет, «Скорая» тут не поможет, у меня что-то с ногой и поясницей. Похоже на радикулит. Когда-то у одного моего приятеля был приступ, так он тоже мучился от страшных болей в пояснице. Не думал, что в тридцать шесть лет меня свалит с ног радикулит. Наверное, это уже старость начинается.

— Ерунда, — ответила Настя, — радикулит может случиться с кем угодно и когда угодно. Ты, наверное, просто простудился на гастролях, сейчас ты отлежишься, и все пройдет. Тебе сделать горячую ванну? — спросила Настя.

Дмитрий вытащил руку из-под одеяла и притянул девушку к себе. Настя ткнулась губами в его теплую небритую щеку, ощутила на губах трепет его ресниц, услышала виноватый шепот:

— Солнышко, прости меня! Я вел себя как истеричная базарная торговка, наорал на тебя зачем-то. Да пропади они пропадом, все эти шары, если из-за них я потеряю тебя. К тому же Мишка мне все рассказал после твоего ухода. Он тоже страшно распереживался.

— Что ты с ним сделал? — испуганно спросила Настя.

— Не бойся, он остался жив, — через силу улыбнулся Дмитрий, — я отправил его ночевать к Леве. Я решил, что сегодня Мишино присутствие здесь совершенно ни к чему. Ох, — выдохнул Митя, — я так боялся, что ты не придешь.

— А куда бы я делась? — с улыбкой спросила Настя. Она совсем забыла, что сама не слишком хотела сюда возвращаться.

— Не знаю, — ответил Дмитрий, — уехала бы в свою мифическую Тверь или туда, откуда ты родом.

— Я из Москвы.

— Правда? — Настя кивнула. — Ну хорошо хоть не из Парижа. Значит, ты из Москвы? И наверняка девочка из хорошей семьи, — Настя опять кивнула, — а зачем же ты сбежала из дома? Что там у тебя случилось?

— Я потом тебе расскажу, — ответила Настя, — честно расскажу, но не сейчас, в другой раз.

— Как хочешь, — не стал спорить Дмитрий.

— Лучше ты расскажи мне, как съездил. Удачные были гастроли?

— Не слишком, — поморщившись, ответил Дмитрий, — заработал я в принципе неплохо, четыреста долларов, но нервов потратил, наверное, на две тысячи.

— А что случилось? — спросила Настя.

— Да то же, что и всегда, — с привычным раздражением ответил Митя, — бесконечная ругань, дрянная гостиница, чуть ли не каждую ночь работа, из-за которой ты вечно ходишь сонный. Белов, как всегда, самоутверждался и качал права. У человека такие непомерные амбиции, словно он не руководитель второсортного ансамбля, а директор театра Ла Скала. Я, кажется, даже знаю, из-за чего заболел. Три дня назад мы работали ночью на яхте какого-то богатея. На открытой палубе, на самом ветру часа три, наверное, пели. Пришлось, чтобы не простудиться, все время пить водку. На бедного Андрюху страшно было смотреть, он после того случая на даче близко к бутылке не подходит. Сашка Сенько из солидарности тоже решил не пить, поскольку они с Танаевым большие друзья. Мы теперь шутим, что у нас в ансамбле появилось свое общество трезвости, состоящее из двух гитаристов.

— А накануне отъезда, — продолжал Дмитрий, — вообще случилось нечто невообразимое. Наши дамы предложили прогуляться вдоль берега, и черт меня дернул согласиться. Погода была ужасная, ветер, холодно, только что дождь не шел. Гуляли мы, гуляли и в конце концов забрели на длиннющий такой волнорез. И тут Белов, черт бы его побрал, начал по своему дурацкому обыкновению приставать к Веронике. Вероника стала сопротивляться. Завязалась небольшая потасовка, — Настя тряслась от смеха, уткнувшись Мите в плечо, — короче, в конце концов, этот старый ловелас столкнул свою пассию в воду. А там, между прочим, было довольно глубоко. Вероника бултыхается, орет, что сейчас потонет. А на волнорезе три мужика — я, дурак Белов и Санек. Гитаристы-трезвенники остались в гостинице. Санек кричит, что он плавать не умеет, Белов орет, что он простужен, и дает Веронике всякие дурацкие советы, как ей лучше выбраться на этот чертов волнорез. Я смотрю, Машка кроссовки снимает и готовится прыгнуть в воду. Тут я не выдержал и нырнул. Эта корова Вероника меня чуть не потопила, она такая тяжеленная оказалась. К тому же у нее началась истерика, она вцепилась в меня и повисла мертвым грузом. Еле я ее вытащил. — Дмитрий помолчал немного и добавил. — Но я все равно не жалею об этой истории. Знаешь почему? Потому что когда мы вышли на берег, я таки двинул этому козлу в морду.

— Белову?

— А кому же еще? Он давно нарывался, но тогда у меня появилось полное право это сделать. Он даже не стал возникать. Смолчал.

— Я смотрю, ты настоящий рыцарь, — улыбнулась Настя и поцеловала Дмитрия.

— Не знаю, — с сомнением в голосе ответил он, — я чувствую себя не рыцарем, а шутом гороховым. Причем самого последнего сорта. Ну вот, — продолжил он, — билетов на самолет мы не достали. Пришлось ехать поездом. Все дорогу меня трясло и ломало, как с похмелья. Дома сама видела, как я перепсиховал. Потом еще на Мишку наорал. Он, кстати, очень хорошо о тебе отзывался. Сказал, что мне крупно повезло с тобой и что он не понимает, что ты во мне нашла. Представляешь, выслушивать такое от собственного сына. В конце концов, я его выпроводил, сам принялся вещи распаковывать, наклонился к сумке, и все… — Дмитрий закурил. — Ты даже не представляешь, как меня скрутило, я такой адской боли никогда не испытывал. Я вообще любую боль очень плохо переношу, а такую! Настя, честное слово, я решил, что Господь меня покарал и пришла моя смерть. Сам не знаю, как я дополз до постели, я даже раздеться не смог, вот посмотри.

Настя откинула одеяло и увидела, что Митя лежит в футболке и наполовину снятых джинсах. Она готова была рассмеяться, но лицо Мити выражало такое страдание, что Насте стало не до смеха. Осторожно, как маленького ребенка, она раздела Митю. То и дело он издавал глухие стоны. Настя не знала, на самом деле ему так больно или он, как все мужчины, любит демонстрировать страдание.

Настя уговорила Митю принять горячую ванну. Где-то она читала, что при радикулите это помогает. Она наполнила ванну водой и насыпала туда лечебной морской соли, которая, судя по надписи на этикетке, имела расслабляющий и успокаивающий эффект.

— Готово! — крикнула Настя. — Иди сюда.

— Не могу, — обиженно протянул Митя.

Настя не поверила, что взрослый мужчина, у которого целы руки и ноги, не может самостоятельно пройти четыре метра. Но очень скоро Настя поняла, что Митя не может даже встать с постели. Пришлось ей послужить ему опорой. Настя и представить себе раньше не могла, что ее возлюбленный окажется таким беспомощным и таким тяжелым. Она выбилась из сил, пока дотащила его до ванной. Горячая вода немного помогла. Митя сумел расслабиться, ему стало немного легче.

— Видно, мне придется превратиться в водоплавающее и все дни проводить в ванной, — невесело пошутил он, — а ты будешь регулировать температуру воды. Согласна?

— Все, что ты захочешь, — улыбнулась Настя.

— Ты серьезно? — спросил Дмитрий. — Тогда залезай сюда.

— Ты с ума сошел, — воскликнула Настя, — тут же тесно.

— Неважно, зато нигде, кроме ванной, я не смогу это сделать. Что ты на меня так смотришь? Я безумно хочу тебя, я хотел тебя все эти проклятые гастроли. Никогда не думал, что когда-нибудь так влипну.

После этих слов Настя, конечно же, не смогла устоять. Она мгновенно разделась и забралась к Мите в ванну. Там было ужасающе тесно. Настя вспомнила голубую ванну-джакузи у себя дома. Вот где можно было разгуляться!

«Что-нибудь одно, — подумала Настя, — вряд ли когда-нибудь мне удастся совместить Митю и роскошную ванну».

Как ни странно, но эта теснота оказалась очень даже кстати. Два человека могли находиться в узком пенале ванны, только тесно прижавшись друг к другу. Настя никогда не думала, что секс в горячей воде такое упоительное занятие. Вода помогала Мите, сообщала его ласкам доселе небывалую негу. Вода проникала в самые сокровенные уголки Настиного тела и делала их удивительно восприимчивыми к прикосновениям Дмитрия. От страсти, от наслаждения, от шума воды у Насти голова пошла кругом. Ей самой хотелось превратиться в воду, в податливую горячую стихию, чтобы со всех сторон обнимать любимого, проникнуть в него, познать его всего без остатка.

— Секс — лучшая анестезия, — задыхаясь, произнес Дмитрий, когда все закончилось, — а ты мой лучший доктор. Я думаю, мы нашли верный способ лечения. Я так расслабился, что вообще своего тела не чувствую.

— А как же я потащу тебя назад? — испуганно спросила Настя.

— Не знаю. Знаешь что, брось меня тут, — ответил Дмитрий и совершенно счастливыми глазами посмотрел на Настю.

На следующий день врач подтвердил диагноз: радикулит. Раньше Дмитрий относился к радикулиту с юмором, как к болезни анекдотических персонажей. Он никогда не думал, что этот недуг превратит его жизнь в жестокую и многодневную пытку.

Неделя проходила за неделей, а Дмитрий все так же лежал, стиснув зубы и постанывая от боли. Элементарное умывание и поход в туалет стали теперь для него подвигом, к которому Дмитрий долго готовился заранее. Настя не поленилась и изучила несколько популярных статей, посвященных радикулиту. Она поняла только то, что это коварное и загадочное заболевание могло пройти само так же неожиданно, как началось, а могло тянуться годами, превращая свою жертву в скрюченное несчастное создание.

Каждый день множество знакомых звонили Дмитрию, и каждый предлагал свой способ лечения. Даже Женя, вернувшаяся наконец с Патмоса счастливая и помолодевшая, нанесла бывшему мужу визит и подарила ему два тюбика очень дорогой мази, купленной в валютной аптеке. Мазь не помогала.

Институтский приятель привел к Дмитрию своего соседа, корейца-иглотерапевта. Черноволосый, узкоглазый человек с тихим голосом и плавными движениями превратил Дмитрия на сорок минут в подобие ежа. Но и это не слишком облегчило страдания мученика.

Но больше всего Дмитрия угнетало то, что он не мог работать. Деньги стремительно таяли. Теперь уже Настя сама осознала, что необходимо экономить на еде, и они перешли на картошку с сосисками.

Когда Белов понял, что болезнь Дмитрия может продлиться сколь угодно долго, он позвонил ему и сказал:

— Старик, извини, но я не могу без солиста-мужчины. У нас половина песен для мужского голоса. Ко мне вчера приходил пробоваться один мальчик, тенор. Конечно, ему далеко до тебя, но в принципе он мне понравился. И еще. Петрович, ты можешь не сомневаться, что, как только ты поправишься, я сразу же возьму тебя назад. Твое место обязательно останется за тобой. И вообще, старик, мне очень жаль, что так вышло. Зря ты прыгал за этой дурой Вероникой. Она бы прекрасно сама выплыла, никуда бы не делась. К тому же женщину-солистку найти гораздо легче, чем мужчину. — Дмитрий не выдержал, отвернулся от трубки и злобно выругался. Этот чертов Белов когда-нибудь доведет его до самого настоящего инфаркта. — Да, кстати о солистках, — как ни в чем не бывало продолжал Белов, — а как там насчет твоей подружки? Она выучила наш репертуар? Тогда пусть приходит завтра на прослушивание, возможно, она окажется очень даже к месту.

Таким образом, в ансамбле «Цыганский двор» через три дня произошли некоторые изменения. На место Дмитрия взяли Сергея Колосова, двадцатитрехлетнего выпускника эстрадного отделения театрального института, а Настя пополнила число вокалисток.

Встретили ее на этот раз неплохо. Даже Вероника больше не метала в Настину сторону яростных взглядов. Санек шепотом объяснил Насте, что после случая на волнорезе Вероника твердо решила покинуть ансамбль. Но Белов, поняв, что на этот раз она говорит серьезно, чуть ли не в ногах у нее валялся, умоляя остаться. Вероника согласилась с условием, что Белов будет держаться от нее подальше. После того как Дмитрий, рискуя собой, вытащил Веронику из воды, ее любовь к нему приняла почти благоговейный характер. А поскольку Настя являлась лицом, приближенным к Дмитрию, то Вероника прекратила нападать на девушку и даже как бы взяла ее под свое покровительство.

Не без волнения шла Настя на свою первую репетицию. Одно дело петь дома под гитару, и совсем другое — вместе с давно сработавшимся коллективом. Но все оказалось совсем не страшно. Конечно, Настя устала, но больше от волнения, чем от самого пения. Голос слушался ее идеально. Даже скупой на похвалы Белов не выдержал и несколько раз одобрительно высказался в ее адрес.

— Знаешь, Настя, — сказал он, — сначала я хотел, чтобы ты просто подпевала, как бы для фона. Но теперь я думаю, что тебе можно смело доверить и соло. Например, как тебе мысль спеть «Невечернюю»? Маша, ты не обидишься, если я отдам твою песню Насте? Мне кажется, «Невечерняя» не очень подходит твоему сценическому имиджу. У тебя лучше получаются веселые песни с танцами и звоном монист.

Маша только невозмутимо пожала плечами. На сцене она была подвижной и яркой, словно пламя, пляшущее в темноте. Но стоило ей снять с себя цыганский костюм, как душа огня покидала ее и Маша превращалась в крайне флегматичное и немногословное создание.

— Кстати, о сценическом имидже, — продолжал Белов, — надо Насте подобрать костюм и что-то делать с ее головой, — он критически оглядел симпатичный Настин ежик.

— Я возьму это на себя, — неожиданно вызвалась Вероника, — я отведу ее к нашей костюмерше, там и парик заодно подберут.

Сразу же после репетиции Вероника повезла Настю в здание театральной мастерской. Там работала женщина, обшивающая цыганский ансамбль.

— Тетя Таня, привет, — крикнула Вероника, открыв дверь в небольшую комнату, всю завешанную яркими костюмами самых невообразимых цветов и фасонов, — привела вам новую клиентку. Знакомьтесь, это Настя. Она теперь поет у нас в ансамбле. А еще она, можно сказать, зайцевская невеста.

Все это Вероника выпалила с порога, обращаясь к вороху цветных тканей, заваливших стол. Из-под этого вороха раздавалось стрекотанье швейной машинки. Наконец машинка замолчала, ткани зашевелились, и перед Настей и Вероникой возникла хрупкая пожилая женщина с собранными в тугой пучок седыми волосами. На ее остром носу поблескивали очки в простой металлической оправе.

— Здравствуйте, деточки, — тонким голосом произнесла она. — Так это вы Митенькина невеста? — Она сквозь очки внимательно посмотрела на Настю, и девушка прочитала в ее взгляде неподдельную жалость. — Ну надо же, что творится, совсем еще ребенок, а замуж собралась. Тебе бы еще в куклы играть, — она незаметно перешла на «ты» и заговорила с Настей, как со своей непослушной внучкой, — а ты хочешь на себя такой хомут надеть! Да я и сама такая же была, выскочила замуж в семнадцать лет, потом мучилась, пока муж от пьянства Богу душу не отдал. Ой, что я говорю, — спохватилась тетя Таня, — вы, девчонки, не слушайте меня. Ну как там Митенька? Все болеет? Мне Вика рассказала, как это случилось. Я прямо возмущена. Радикулит — это страшное дело, но я знаю одно верное средство, мне очень помогло. Надо натереть его нутряным салом. Вот завтра приходи ко мне, я принесу тебе баночку. Вообще-то я для себя ее берегла, но для Митеньки мне ничего не жалко, — тараторила старушка, — очень я его люблю. Такой у него голос прекрасный, ему бы в оперу, в Мариинском театре петь, вот что значит, когда у человека нужных связей нет…

— Тетя Таня, — Вероника, не выдержав, перебила ее, — нам надо Насте костюм подобрать.

— Ой, девочки, милые, что-то я совсем заболталась, — спохватилась тетя Таня, — конечно, сейчас посмотрим.

Непрестанно бормоча себе что-то под нос, тетя Таня сняла с Насти мерку. Потом она покопалась в огромном сундуке и извлекла оттуда пышный черный парик. Она бесцеремонно выколотила из него облако театральной пыли и вручила Насте.

— Бери, девочка, — сказала она, — это старая, прочная вещь. Раньше парики умели делать, не то что сейчас. Сейчас парик три раза наденешь, посмотришь, а у него уже плешь. Ты, девочка, приходи через три дня на примерку. Мы из тебе такую цыганку сделаем, можно сразу на Витебский вокзал идти гадать, настоящие цыганки не отличат, за свою примут.

Тетя Таня оказалась права. Она позвала на помощь гримершу, такую же ветераншу кулис, как и она сама. Старанием двух этих старушек Настя, в джинсах выглядевшая подростком неопределенного пола, превратилась в жгучую роковую брюнетку. Пышный черный парик и яркий грим неузнаваемо изменили ее внешность. А костюм только подчеркнул эти метаморфозы.

Тетя Таня приготовила ей ярко-желтое шелковое платье с широченной юбкой, расходящейся воланами и расшитой по подолу алыми цветами. Рукава тоже были очень широкими, с разрезами, обнажающими руки по всей длине. Поверх платья надевалась коротенькая облегающая алая жилетка на шнуровке, расшитая бисером и стразами. Тонкую талию Настя туго затянула черным кушаком из плотной ткани, выгодно подчеркивающей яркость платья.

Когда Настя, переодетая и загримированная, впервые посмотрела на себя в зеркало, она ахнула от изумления и восторга. Перед ней стоял ее идеал, воплощение праздника и игры. Только теперь, в этом наряде, Настя почувствовала, что становится самой собой, что только на сцене будет проходить ее настоящая жизнь. Ей даже показалось, что из зеркала в гримерной на нее смотрит ее истинное лицо. Настю ничуть не смутило, что из-за обилия грима это лицо было больше похоже на карнавальную маску.

На очередную репетицию Белов велел явиться в костюмах. Настин сценический имидж произвел настоящий фурор. Мужчины и те восхищенно ахали, щупали ткань ее платья, а Санек даже пытался отобрать у Насти и примерить парик, за что получил по рукам.

На этой репетиции Настя пела бесподобно. У всех, в том числе и у нее самой, сложилось впечатление, что костюм и грим вдохнули в нее новые силы и ее вокальное дарование раскрылось во всей полноте. Теперь уже никто не сомневался, что она станет настоящим украшением ансамбля.

После репетиции Настю поджидал Сережа, новый солист, принятый в ансамбль одновременно с ней. Был он высокий, со светлыми прямыми волосами, совершенно не подходившими к образу цыганского певца. Неизменным атрибутом Сережиного костюма была широкополая черная шляпа, которую он надвигал низко, на самый лоб.

Всю репетицию Настя с беспокойной ревностью следила за новым солистом. Ведь он пришел на место Дмитрия, и не только Настя, но и все артисты ансамбля невольно сравнивали их. У Сережи был тенор, причем сперва казалось, что его голос даже сильнее, чем у Дмитрия. Но потом Настя поняла, что сила — это не самое главное качество голоса. Сережа пел чересчур однообразно и совсем неинтересно. Казалось, что он раз и навсегда выбрал манеру пения, сладкую, типично ресторанную, и не позволял себе никогда отклоняться от нее. Впрочем, в цыганском ансамбле именно так и нужно было петь. Ведь все попытки Дмитрия как-то расширить свой голосовой диапазон, выйти за узкие рамки жанра не находили отклика ни у кого из его коллег. Сам Белов не раз советовал Дмитрию не валять дурака, не выпендриваться, а петь так, как это делали до него тысячи мнимых цыган в рубахах из искусственного шелка.

А еще у Сережи были беспокойные глаза. Настя сразу же так назвала их про себя, но совсем не за то, что они беспокойно бегали. Его взгляд как раз был совершенно неподвижным. Это-то Настю и беспокоило на протяжении всей репетиции.

— Настя, — окликнул он ее, когда она выходила из репетиционного зала, — давай дружить.

Это по-детски бесцеремонное заявление ужасно рассмешило Настю. Она подошла к Сереже. Настя едва доставала макушкой ему до плеча.

— Ты веришь в дружбу мальчика и девочки? — все в том же духе продолжал Сережа, не сводя с Насти взгляда очень прозрачных светло-серых глаз.

— Хотелось бы, — ответила Настя.

— Можно попробовать. Вдруг получится. Мы с тобой здесь новенькие, нас так легко обидеть, — казалось, что Сережа говорит совершенно серьезно. Даже глаза его оставались все такими же неподвижными и непроницаемыми, — поэтому мы должны держаться вместе, спина к спине. Как герои Джека Лондона. Ты любишь приключенческие романы?

— Люблю, — ответила Настя, — и вестерны.

— Я тоже. Как хорошо, что два старых ковбоя наконец нашли друг друга в этой выжженной прерии. Я думаю, нам надо отпраздновать нашу встречу.

— Прямо сейчас? — неуверенно спросила Настя. Она бы с радостью приняла предложение Сережи, но ведь дома ее ждал больной и беспомощный Митя. Она обещала ему прийти сразу после репетиции и рассказать, как все прошло.

— Ну мы не будем наливаться текилой, — уговаривал ее Сережа, — для первого раза сойдет и кофе.

— Пойдем, только ненадолго, — наконец согласилась Настя.

Кафе, куда Сережа привел Настю, называлось «Сундук». В оправдание этого названия небольшое уютное помещение было набито всевозможными вещами, которые обычно хранятся в старых сундуках. На специальных полках были расставлены: старинная швейная машинка, ее ровесница печатная машинка и какой-то совершенно допотопный и неведомый Насте прибор, который, как объяснил Сережа, оказался арифмометром.

Забавной особенностью этого заведения было и то, что все надписи на ценниках были сделаны с какими-то невообразимыми ошибками, вероятно, изображающими акцент южанина. Так, перед вазочкой с персиковым компотом стояла бумажка, сообщающая, что это «пэрсик, очень нэжный», все остальное было в таком же духе. Бармен вполне соответствовал духу своего рабочего места. Когда Настя заказала капуччино, он налил в чашку самый обычный кофе, достал аэрозоль со сливками, пшикнул из него в чашку и с достоинством заявил:

— Вот вам и капуччино.

Все это до крайности развеселило Настю. Она сидела за столиком напротив Сережи, помешивая ложечкой пресловутый капуччино и все никак не могла успокоиться. И тут Сережа раздвинул губы в такой широкой и глупой улыбке, что Настя расхохоталась пуще прежнего.

— Ты нарочно, что ли? — чуть отдышавшись, спросила она.

— Какая веселая девушка, — задумчиво проговорил Сережа и наконец улыбнулся по-настоящему. Его улыбка оказалась мягкой и немного грустной. Увидев ее, Настя искренне обрадовалась.

— Ну слава Богу, — сказала она, — а я уже начала думать, что ты вообще не умеешь улыбаться.

— Настоящие ковбои не улыбаются, — ответил Сережа и улыбнулся, — путем многолетних тренировок я приобрел умение всегда оставаться серьезным. А если честно, — добавил он уже совсем другим тоном, — я правда долго тренировался, чтобы не улыбаться. Я ведь собирался быть клоуном.

— Клоуном? — восторженно выдохнула Настя. Ведь ее первой детской любовью был клоун из старого черно-белого фильма.

— Ну да, клоуном Я сначала учился в эстрадно-цирковом училище. Так вот, если ты не знаешь, клоуны бывают рыжие и белые. Рыжие веселые, а белые грустные, их все обижают. Я решил стать белым и вообще никогда не улыбаться и не смеяться на сцене. А я по натуре всегда был очень смешливым, вроде тебя. Знаешь, каких мук мне стоило научиться сохранять свое лицо неподвижным. Мои однокурсники даже пари заключали, удастся меня развеселить или нет. Зато теперь я не засмеюсь даже под пыткой, — довольно произнес Сережа, — мне это дает явные преимущества. Например, я могу кого угодно поставить в дурацкое положение. Представь, человек рассказывает мне один анекдот, потом другой, а мое лицо все каменеет, каменеет, правда, класс?

Настя пожала плечами. Никакого преимущества в этом умении она пока не видела.

— А как ты начал петь? — спросила она.

— Как и большинство из нас, случайно, — ответил Сережа, — пел в училище на каком-то капустнике, меня услышал наш аккомпаниатор и сказал, что у меня классный тенор. Я сперва очень удивился, а потом задумался. И в итоге переквалифицировался из клоунов в певцы. И теперь я такой, — закончил он с легким поклоном.

— Но ведь ты же хотел стать клоуном? — Насте было немного обидно, что Сережа так легко расстался с мечтой.

— Мой расчет оказался верным. Ты прикинь, в каждом городе один, ну от силы два цирка. В цирке могут работать максимум четыре клоуна. Сейчас, сама знаешь, какие времена. У театральных и цирковых артистов зарплата максимум триста тысяч. Приработка никакого. А у меня молодой, растущий организм, моим телу и душе нужна самая хорошая и свежая пища. Короче, клоун во мне умер, не успев родиться. На его торжественных похоронах было пролито немало горьких слез.

В то же время, — продолжал Сережа, — в каждом городе куча ресторанов и еще больше богатых людей, которые любят, чтобы за едой их слух услаждали музыкой и пением. Так что вывод напрашивается сам собой. Надо стать услужливым и скромным певцом без всяких лишних амбиций.

— И это все? — недоверчиво спросила Настя.

— Конечно, нет. Как и все, я пошел в «Цыганский двор» ради заработка. На самом деле я пою еще и в джазовом коллективе. Как-нибудь я свожу тебя послушать. Но джазом сейчас много не заработаешь. Как говорится, кто платит, тот и заказывает музыку. А музыку заказывают все больше парни с золотыми цепями, которым джаз кажется бессмысленным набором звуков. В общем, — закончил Сергей, — у меня далеко идущие планы. Ансамбль «Цыганский двор» лишь один из этапов великого пути. А ты? — он пристально взглянул на Настю. — Что ты думаешь о своем будущем? Если ты хочешь знать, твой голос заслуживает лучшего применения. Не собираешься же ты всю жизнь петь в цыганском ансамбле?

— Не знаю, — пожала плечами Настя, разговор начинал принимать слишком серьезный оборот. К этому она была не готова. — Там видно будет, ведь я только начинаю. Пока мне все это нравится. Слушай, мне пора, — спохватилась девушка, — увидимся завтра на репетиции.

— Отлично, — сказал Сергей, — буду с нетерпением ждать завтрашнего дня.

Настя рассталась с Сережей около метро. Всю дорогу она вспоминала его неподвижные прозрачные глаза. Сама не зная почему, Настя не стала рассказывать Мите о том, что больше часа провела в кафе с певцом, взятым на его место.

— Смотри-ка, сегодня нам везет, — протянула Маша, — персональная женская гримерная. Не иначе это в честь твоего первого выступления. Ну что, сама нарисуешь себе лицо или помочь тебе на первый раз?

Настин дебют должен был состояться в недавно открывшемся шикарном ресторане «Матадор». Здесь подавали блюда латиноамериканской кухни, официанты носили коротенькие, расшитые серебряным шнуром болеро, а поскольку латиноамериканских ансамблей в городе не было, то устроители решили, что их вполне заменит цыганский.

В «Матадоре» все было поставлено на широкую ногу. Артистов даже накормили перед выступлением, а это случалось крайне редко.

Настя сидела в гримерной перед широким зеркалом, обрамленным с двух сторон светильниками. Маша выложила на столик перед ней целый арсенал средств декоративной косметики.

— Мы не пользуемся театральным гримом, — объяснила она, — его очень трудно смывать, да и кожа от него портится. Надо просто чересчур ярко накраситься, посильнее подвести глаза, наложить румяна. В общем, дерзай.

Первым делом Настя надела свой роскошный черный парик. Он вдохновлял ее на дальнейшие эксперименты с внешностью. А потом Настя принялась разрисовывать себе лицо. Посторонняя помощь ей не понадобилась. Она со всем отлично справилась сама. Она нарисовала себе черные брови вразлет, густо подвела глаза, удлинив их к вискам. Махровая тушь сделала ее ресницы неестественно густыми и пушистыми. На щеках расцвели алые розы. Настя обвела губы темно-красным карандашом, а потом прошлась по ним кисточкой жидкой помады. Настя закончила гримироваться и взглянула на незнакомку в зеркале. Роковая красавица весело подмигнула ей.

— Ну как? — спросила Настя у Маши.

— Перебор, — ответила она, — для сегодняшнего выступления сойдет, потому что в зале будет царить романтический полумрак. А для нормального освещения такой грим совершенно не годится. Ты накрасилась как на карнавал, а у нас обычная работа, и мы должны быть похожи на нормальных людей, только в костюмах.

Насте пришлось согласиться, хотя слова Маши несколько разочаровали ее. Ей казалось, что чем ярче грим и немыслимее наряд, чем больше во всем эксцентрики, тем лучше.

Дверь гримерной приоткрылась и показалась голова Саши Сенько. Он тоже успел переодеться, повязал голову алым платком и сейчас очень сильно смахивал на героя фильма из жизни пиратов.

— Ну как, вы готовы? — спросил он. — Через полчаса наш выход. Вы, кстати, обратили внимание на девушек в соседней гримерной? Там как будто женская сборная по баскетболу собралась.

— Не женская сборная, — невозмутимо ответила Маша, — а фотомодели на приработках. Я с одной из них знакома. Они сначала будут танцевать, чтобы посетители быстрее разогрелись, а потом показывать стрип-шоу.

— Да ты что? — оживился Саша. — Надо будет остаться посмотреть.

Перед выходом весь ансамбль собрался за кулисами небольшой сцены. Санек то и дело выглядывал в зал и сообщал, что там происходит.

— Такое, блин, шикарное место! — восхищенно говорил он. — Здесь, наверное, стакан сока стоит пятьдесят тысяч.

— Долларов, — закончил за него Андрей.

— Если захотите сока, — вставила одна из «баскетболисток», — подойдите к бару и скажите, что вы музыканты. Тогда бесплатно нальют.

Настя с любопытством приглядывалась к девушкам из соседней гримерной, которые то и дело сновали из-за кулис и обратно. Настя не удержалась и тоже посмотрела сквозь щелку в зал. Там, в окружении платных танцовщиц извивался один мужчина, плотный, лысый и в модном костюме песочного цвета. Девушки действительно все были высоченные, каждая, наверное, не меньше метра восьмидесяти, с длинными стройными ногами и совершенно одинаковыми лицами. Настя пыталась понять, в чем причина этой одинаковости, в макияже или же в самом образе жизни?

Девушки были одеты в модные туфли на толстых платформах и в яркие, плотно облегающие фигуру наряды. Впрочем, сложены все они были безупречно и выглядели соблазнительно. Мужчины из «Цыганского двора» провожали взглядом каждую из них, а женщины презрительно кривили губы.

За кулисы выбежал звукорежиссер, молодой мужчина в жилетке с множеством карманов.

— Сейчас закончится песня, потом будет гитарный проигрыш и за ним сразу ваш выход.

Звукорежиссер прикрепил к груди каждого по маленькому радиомикрофону, подмигнул Маше, встретил ее непроницаемый взгляд и поднялся к себе наверх.

— Волнуешься? — спросил Настю Сережа, и тут она почувствовала, что волнуется страшно. До сих пор все происходящее казалось ей ненастоящим, просто веселой игрой в артистов. Но теперь она поняла, что игра кончилась и начинается реальная работа. Только сейчас Настя осознала, как сильно она желала петь именно в этом ансамбле и как слабо она верила, что ее желание когда-нибудь осуществится.

Гитаристы положили пальцы на струны, Белов зажал скрипку между плечом и подбородком, Санек разминался. В зале тихо зазвучала гитара, эту же мелодию подхватили музыканты и вереницей вышли на сцену.

От волнения Настя почти ничего не видела. Она твердо знала, что должна находиться между Машей и Вероникой, и не спускала с них глаз. В зал она решила пока не смотреть. Впрочем, в ресторане царил полумрак, поэтому лиц посетителей все равно видно не было.

Поскольку у Белова были проблемы с дикцией, представлением музыкантов всегда занимался Александр. Наигрывая на гитаре, он произнес несколько дежурных фраз о том, как все они рады и какая для них большая честь выступать в этом зале и перед этими людьми. Раздались довольно жидкие аплодисменты, и работа началась.

Сначала Насте показалось, что она переоценила свои силы. У нее не было никакого опыта выступления перед залом, пение в подземном переходе в счет не шло. Холодея от ужаса, Настя решила, что у нее одеревенели связки и она не в состоянии извлечь из своего горла ни одного, даже самого жалкого, звука. К счастью, первые три песни они пропели хором. Маша и Вероника пели удивительно слаженно и хорошо, поэтому Настя могла себе позволить на время стушеваться. Она в буквальном смысле слова пряталась за спинами коллег, пока Андрей изо всех сил не ткнул ее в бок кулаком. Настя возмущенно посмотрела на гитариста.

— Ты что, в штаны наложила от страха? — прошипел он.

Эти слова подействовали на Настю, как удар кнута на норовистую лошадь. Она пришла в такую ярость, что весь ее страх куда-то улетучился. И как раз пришло время ее соло. Настя смело вышла вперед, поводя бедрами, так что ее широкая юбка волнами колыхалась вокруг ног.

Настя опомнилась, только когда услышала громкие аплодисменты. Это хлопали ей. Раздалось даже несколько восторженных криков «браво». Как ни в чем не бывало Настя раскланялась и уступила место Веронике.

Теперь Настя совершенно успокоилась. Она смогла разглядеть зал, столики со свечами, горящими в стеклянных подсвечниках, бесшумно снующих с круглыми подносами в руках официантов. И опять Настя отметила метаморфозу, происходящую с людьми в зале. Чем дольше они слушали цыганские баллады и романсы, тем живее, непосредственнее становились их лица. Настроение песен отражалось в лицах как в зеркалах, и в этом прекрасном и удивительном явлении была теперь и Настина заслуга.

— Как ты посмел?! — накинулась Настя на Андрея, как только они оказались за кулисами.

— Дурочка, — добродушно усмехнулся он, — это был элементарный психологический прием. Иначе ты бы так все выступление продрожала.

— Все через это проходят, — вставила Вероника, — на меня вообще матом наорали, чтобы расшевелить.

— Я, — с видом тонкого психолога заявил Андрей, — хотел сначала обматерить тебя, но потом понял, что ты набросишься на меня с кулаками прямо на сцене. А так я все очень точно рассчитал.

— Ну что, солистка, — благодушно произнес Белов, — с тебя причитается за дебют.

— Да ты ей заплати сначала! — раздраженно сказала Вероника.

— Да, кстати, об оплате, — начал Белов, — честно говоря, я нахожу несправедливым, что все в ансамбле получают одинаково. А ведь некоторые работают больше других.

— Например, ты, — заметила Вероника.

— Да я, — с вызовом ответил Белов, — или ты. Так что нечего возмущаться. Но согласитесь, что если во время выступления человек работает меньше, тогда и получать он должен меньше. Вот, например, ты, Санек, только не обижайся, скажи, разве можно сравнивать танцора и солиста. Или взять Настю. Ведь несправедливо, если новенькая солистка получает столько же, сколько Маша, проработавшая в коллективе уже не один год. Ладно, пока я всем выдаю по пятьдесят долларов, а вы подумайте над моими словами. Предлагаю со следующего месяца перейти к дифференцированной оплате труда.

— Вот говнюк! — откровенно высказалась Маша, когда женщины удалились в гримерную. — Слова-то какие выдумал — «дифференцированная оплата труда». — Она очень похоже передразнила Белова, и Настя не удержалась от смеха. — Ты думаешь, он первый раз этот разговор заводит? Нет, просто в свое время Митька твердо Белову сказал, что он сразу же уйдет из ансамбля, если Белов не будет всем платить поровну. А Зайцев единственный человек, с кем Белов считается. Теперь он пользуется тем, что Митя болен, и хочет навести тут свои порядки. Белов, конечно, хороший организатор, но замашки у него совсем как у пахана в зоне.

Только поздно ночью на служебном автобусе Настя добралась до дома. В веселом возбуждении девушка ворвалась в квартиру. Ей не терпелось поделиться с Митей радостью своего успеха. Дмитрий не спал, но Настя поняла, что ему совершенно не хочется радоваться вместе с ней. С непроницаемым лицом он выслушал рассказ о выступлении, о том, как Настя сначала боялась, а потом справилась со своим страхом и сорвала шквал аплодисментов.

— Молодец, — вяло отозвался Дмитрий, — поздравляю.

— Разве ты не рад за меня? — обиженно спросила Настя.

— Почему, рад, — без выражения произнес Дмитрий, — просто все это очень смешно.

— Что смешно? — не поняла Настя.

— Смешны твоя радость и гордость, твои восторги и надежды. Все это мне очень знакомо, я сам был таким же когда-то, испытывал те же эмоции. И поэтому я знаю, к чему ты в конце концов придешь.

— И к чему же?

— К разочарованию, к усталости от каждодневной рутины, к пониманию того, что вся эта романтика, о которой ты будешь петь, не более, чем наскоро изготовленная подделка.

— Ага, если ты говоришь, что это подделка, — спросила Настя, — значит, есть и нечто подлинное?

— Подлинное, — ответил Дмитрий, — не продается в ресторанах и не тиражируется, как на конвейере.

— Ну хорошо, — не унималась Настя, — а как же оперное искусство?

— Настя, я тебя умоляю, я так себя плохо чувствую, у меня нет сил говорить, тем более обсуждать проблемы подлинного и неподлинного искусства.

«Ну вот, — обиженно думала Настя, стоя под душем, — что ему стоило хотя бы для вида похвалить меня, порадоваться со мной. Обязательно нужно было тыкать мне в лицо своим жизненным опытом. Миша прав, — с грустью поняла Настя, — у Мити действительно психология неудачника. Самое страшное в этом то, что он не может радоваться чужим успехам. Хотя не слишком ли многого я от него хочу? Человек болеет, страшно мучается, а я пристаю к нему со своими детскими радостями».

Уже в постели Настя передала Мите мнение Белова по поводу вознаграждения для каждого из артистов. Настя сама не ожидала, что этот рассказ так разозлит Дмитрия. Его возмущению не было предела. Первый раз Настя слышала, как из уст ее любимого слетали самые грязные ругательства.

— Успокойся, пожалуйста, — она тщетно пыталась унять Дмитрия, — тебе вредно волноваться.

— Первое, что я сделаю, когда выздоровлю, — немного успокоившись, проговорил Дмитрий, — это набью ему морду. Слушай, — вдруг спросил он, — а как там новый солист, этот тенор из циркового училища?

В этих словах и в интонации, с которой Дмитрий их произнес, Насте послышались ревность и беспокойство. Почему-то ей не захотелось рассказывать о том, что за последние несколько дней они с Сережей стали чуть ли не приятелями.

— Не знаю, — уклончиво ответила Настя, — ты мне больше нравишься. Мне кажется, он поет как-то неинтересно, как музыкальный автомат.

— А внешне он как тебе?

— Блондин, а мне всегда нравились брюнеты, — сказала Настя и поцеловала Дмитрия.

— Правда? — срывающимся от нежности голосом спросил он.

— Ну, конечно, неужели ты мог усомниться?

— Не знаю, — медленно произнес Дмитрий, — по-моему, сейчас я представляю такое плачевное зрелище, этакое говорящее, ни на что не способное полено.

— Прекрати! — резко оборвала его Настя. — Как ты можешь так говорить! Или ты думаешь, что я люблю тебя, только когда ты полон бодрости и сил, а больной и грустный ты мне не нужен? Какая ерунда! Что бы это была тогда за любовь? Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя всегда и в любом виде.

— Но я сейчас даже сексом нормально заниматься не могу! — воскликнул Дмитрий, и в этом возгласе было столько страдания и мольбы, что Настя почувствовала необычайный прилив нежности к Дмитрию. Неожиданно она догадалась, что он ждет от нее и о чем боится попросить.

Дело в том, что из-за Митиной болезни все позы, в которых он мог заниматься любовью, практически свелись к одной-единственной, когда Митя лежал на спине, а Настя была сверху. Вдобавок ко всему Митя боялся делать резкие движения, потому что в любой момент ноющая боль могла смениться мучительной и резкой. Все это держало обоих в таком напряжении, что уже много ночей они проводили, как брат с сестрой, и лишь обменивались целомудренными поцелуями.

Сейчас Настя решила взять инициативу в свои руки. Она с головой нырнула под одеяло и медленно заскользила губами по Митиной груди, опускаясь все ниже и ниже. Она сразу почувствовала легкий привкус болезни, исходивший от тела любимого. Это не спугнуло Настю, наоборот, она ощутила такую щемящую нежность, что еле сдержала стон.

Настя понимала, что Митя сгорает от нетерпения, и не стала слишком много времени тратить на ласки. Она почти сразу же нашла губами его уже давно и нетерпеливо ждущий член. Настя обхватила его пальцами, и он сразу же отозвался еще большим напряжением. Насте так хотелось сделать Митю счастливым и успокоенным, что она проявила редкостную изобретательность.

Сначала зажимала его в ладони, гладила, терла, обнимала со всех сторон. Потом она поняла, что этого мало, и пустила в ход свой нежный и горячий рот. Настя лизала его и покусывала, клала себе за щеку, как гигантский и сладостный леденец, она сжимала его губами и щекотала языком.

— Милая, как хорошо, — срывающимся голосом повторял Дмитрий, — как чудесно, что ты догадалась! Я давно хотел тебя попросить об этом, но все как-то не решался. Еще, пожалуйста, еще. Только не останавливайся!

Настя и не думала останавливаться. Это занятие так захватило ее, что она набрасывалась на член Дмитрия чуть ли не с ожесточением. Она сама постанывала и извивалась всем телом. Футболка, в которой Настя легла в постель, и трусики страшно мешали ей. Насте хотелось сбросить с себя всю одежду, одеяло, остаться голой и полностью открытой для ласк любимого.

Их стоны становились все громче, вдруг Дмитрий напрягся, изогнулся словно в судороге, Настя не успела отстраниться, и теплая пряная струя ударила ей прямо в рот. Это не было неприятно, наоборот, но, увы, нисколько не утоляло жажду, которая все сильнее и сильнее сжигала Настю.

А Дмитрий казался совершенно успокоенным. Он отдышался, несколько раз сказал: «спасибо», поцеловал Настю в пересохшие губы и, кажется, собрался заснуть.

Несколько минут Настя лежала неподвижно. Она прислушивалась к Митиному дыханию, которое становилось все ровнее и ровнее. Такое завершение ночи ее совершенно не устраивало. Настино тело, распаленное желанием, жаждало ласк. Она лежала, непроизвольно раздвинув ноги, словно приглашая войти туда мощную мужскую силу. Но мужчина рядом с ней лежал обессиленный и полностью удовлетворенный. Еще несколько минут прошли в сомнениях.

«Но он же болен, — уговаривала себя Настя, — не слишком ли многого я от него хочу. Но ведь я тоже не железная, сейчас просто так не засну».

Страх и нервное возбуждение, донимавшие Настю перед выступлением, наложились на желание, одолевавшее ее сейчас. Девушка почувствовала, что дрожит, что ее лоно увлажнилось и приоткрылось, что оно готово к ласкам.

«Может быть, мне попробовать самой?» — в отчаянии подумала Настя, сняла трусики и положила ладонь на горячий, пульсирующий лобок.

Она попробовала забраться дальше. Это было непривычно, но довольно приятно.

«А почему бы и нет?» — подумала Настя и усмехнулась. Никто не поверит, что она занималась мастурбацией, лежа в кровати рядом со своим любовником.

Все это начало забавлять ее, и Настина рука задвигалась быстрее. Только Настя начала входить во вкус и вдруг почувствовала, как ладонь Дмитрия легла на ее ладонь. Настя замерла, ей стало стыдно. Она почувствовала себя так, словно ее уличили в чем-то незаконном.

— Что ты делаешь? — спросил Митя.

— Я думала, ты спишь, — невпопад ответила Настя.

— Почему ты меня не попросила?

— Я думала, ты спишь, — повторила Настя и, помолчав, сказала. — Да, я прошу тебя. Я очень хочу, просто сил нет терпеть.

После этих слов все пришло в сладостное и упоительное движение. Вернее, Дмитрий продолжал лежать, зато его рука с лихвой восполняла неподвижность тела. Его пальцы творили настоящие чудеса. Они были такими чуткими, то нежными, то бешено-страстными. Настя извивалась всем телом и нанизывалась на его руку. От наслаждения она теряла рассудок, весь мир воспринимался ею сейчас как мгновенная и одуряющая смена цветов. Вот пальцы Дмитрия двигаются по спирали, и все становится красным, вот они отдыхают и нежно гладят ее внутри, и Настя видит все в зеленых тонах. Это было чудесно, но мало. Да, Насте было мало этих ласк. Она как будто видела перед собой вожделенную вершину наслаждения, но никак не могла добраться до нее.

И Дмитрий это почувствовал. Настя уже сидела на нем верхом. Ему оставалось только притянуть ее за ягодицы к своему лицу. Настя поняла и замерла от предвкушения потрясающего наслаждения. Она обожала, когда он ласкал ее языком. Митя нежно облизал ее лоно, прошелся по самым сокровенным ее уголкам, пил ее сок, доводил Настю до состояния, когда она не помнила уже ни его, ни себя, когда ею владела лишь одна голая страсть. И тогда Дмитрий сполна насытил ее и насытился ею. Судорога наслаждения была небывало долгой и горячей.

Настя откинулась навзничь прямо на тело Дмитрия и почувствовала, что он опять хочет ее. На этот раз они любили друг друга вполне традиционно, а потом одновременно заснули в объятиях друг друга.

На следующий день и Настя, и Дмитрий, оба, словно сговорившись, избегали говорить о наслаждениях прошедшей ночи. Собственно, это было совсем не трудно, потому что Дмитрий становился все мрачнее и мрачнее. Эта мрачность отпугивала Настю, представлялась ей чем-то вроде высокой, выложенной поверху осколками стекла стены, которую невозможно одолеть. Поэтому Настя говорила с Митей только на ничего не значащие бытовые темы.

Настроение Дмитрия с каждым днем становилось все хуже и хуже, он почти все время лежал молча, уставившись в одну точку. Время от времени Настя пыталась подсунуть ему то книгу, то газету, но Митя отказывался. Насте его состояние внушало смутную тревогу. Возможно, если бы они оба все время находились дома, Насте удалось бы как-то расшевелить Дмитрия, развеселить или хотя бы приободрить его.

Но после первого выступления у Насти началась необычайно насыщенная творческая жизнь. Ее появление в ансамбле совпало с тем, что на коллектив отовсюду посыпалось множество приглашений. У Насти не стало ни одной свободной минуты. Утром она бежала на репетицию, потом мчалась домой, чтобы покормить Митю, а вечером неслась на концерт.

Удивительно, но этот режим совсем не утомлял девушку. Ее хватало на все. Казалось, что чем больше энергии Настя тратит, тем больше энергии у нее прибавляется. В эти первые недели своей работы в ансамбле Настя была совершенно счастлива. Ее нисколько не трогало то, что иногда приходилась переодеваться перед выступлением буквально на головах друг у друга, и то, что артисты постоянно вяло переругивались между собой, и даже вздорный характер Николая Белова совсем не раздражал Настю.

Ей все было в радость, и своей радостью Настя щедро делилась со слушателями. Еще несколько раз перед выступлениями она чувствовала уколы страха, но легко справлялась с ними. А сейчас Настя со счастливой улыбкой выходила вперед, и ее сильное сопрано мгновенно покоряло любую, даже самую «непробиваемую» публику.

Никто, в том числе и сама Настя, не ожидал, что ее успех будет таким стремительным. Популярность «Цыганского двора» резко возросла, и всем было известно, что многие приглашают ансамбль именно из-за новой молодой солистки. Теперь, представляя ансамбль, Андрей неизменно добавлял:

— А также перед вами юная звезда цыганского искусства несравненная Анастасия Лебедева!

Самое смешное, что многие действительно принимали Настю за цыганку. Если бы она случайно в своей повседневной одежде попалась на глаза тем, кто видел ее в гриме, парике и костюме, никто бы просто не узнал ее. Так Настя начала играть еще одну роль. И у нее появилась еще одна выдуманная биография. Ее сочинил Белов, который изо всех сил поддерживал легенду о цыганском происхождении артистов ансамбля.

По версии Белова, Настя происходила из знаменитой цыганской династии каких-то мифических Лебедевых. Эта династия дала миру гитаристов, танцоров, а теперь произвела на свет такую дивную певицу, как она, Настя Лебедева. Порой Настя сама была готова поверить в то, что она настоящая цыганка, родившаяся в кибитке под пение ветра и потрескивание дров в костре. Иногда после выступления ей было трудно смывать с себя и грим и переодеваться. У Насти возникало ощущение, что она смывает свое истинное, единственное реальное лицо. Будь ее воля, она бы навсегда осталась в облике цыганки и избавилась бы от мучительных переходов из одной реальности в другую.

Каким-то образом Маша поняла Настин настрой. Единственная настоящая цыганка ансамбля долго наблюдала за девушкой, а потом не выдержала и в сердцах сказала:

— Глупая ты еще, Настя!

— Почему? — обиделась Настя.

— Твой щенячий восторг по поводу всего цыганского просто выводит меня из себя. Как ты не понимаешь, что всего этого уже давно нет на свете. — Настя изумленно слушала Машу, она почти дословно повторила то, что говорил ей когда-то Митя. — Если хочешь, я тебе расскажу, что такое настоящая цыганская жизнь. Это золотые зубы и рваные юбки, ограниченность, бескультурье и культ мошенничества. Любой уважающий себя цыган стремится вырваться из этой среды, добиться чего-то в том мире, где нет разделения по этническому признаку. И меня просто приводят в бешенство все эти разговоры о романтике, попытки нарядиться в цыганку! Я же вижу, что, будь твоя воля, ты бы спала в этом дурацком парике, — горячилась Маша, — я в твоем возрасте была такой же дурой, только красилась под блондинку. Ладно, — вздохнула она, — что это я так разошлась? Пройдет еще немного времени, и ты поймешь, что я была права.

Прошло всего-то чуть больше месяца, и Настя вынуждена была признать правоту слов и Маши, и Мити. Все началось с того, что в одно дождливое августовское утро она проснулась в плохом настроении и поняла, что ей совершенно не хочется выходить из дома. А при мысли о предстоящей репетиции у нее сразу же упало настроение.

Настя почувствовала нечеловеческую усталость. Это бесконечное чередование концертов и репетиций с одним и тем же репертуаром вконец измотало ее. К тому же последнюю неделю они все больше работали по ночам, Насте удавалось поспать урывками, и дневной сон совсем не освежал ее.

Митя внимательно посмотрел на нее, потом, постанывая и держась за поясницу, встал и приготовил Насте кофе. В последнее время ему стало немного лучше. И хотя он по-прежнему не выходил из дома, но все же начал передвигаться по квартире, бормоча на ходу жалобы на судьбу и проклятия в адрес болезни.

— Ненадолго же тебя хватило, — сказал он Насте, и в его голосе послышалось легкое торжество.

— Устать может каждый, — с вызовом ответила Настя, — к тому же на меня плохо действует погода. Не волнуйся, я просто полежу сегодня подольше и пойду на репетицию. Хотя, знаешь, — прибавила Настя, — я не понимаю, зачем все время репетировать, когда мы поем одно и то же. Кажется, разбуди меня среди ночи, и я, не открывая глаз, спою и «Невечернюю» и «Гулю».

— О, это излюбленный прием Белова, — раздраженно сказал Дмитрий, — ведь только на репетиции он может всецело насладиться властью над людьми. И вообще, он считает, что репетиции надо устраивать как можно чаще, чтобы подчиненные не расслаблялись. Настя, — Дмитрий испытующе посмотрел на девушку, — скажи мне честно, обстановка в ансамбле тебя еще не доконала?

Настя ответила, что нет, но покривила душой. Эйфория, вызванная бурным успехом, закончилась подозрительно быстро. Гораздо быстрее, чем Настя могла бы предположить. Это было похоже на то, что в один не слишком приятный день она проснулась, огляделась по сторонам и увидела реальный мир таким, каков он есть на самом деле.

На самом деле каждый из артистов «Цыганского двора» обладал непомерными амбициями и неудовлетворенным честолюбием. Все говорили одно и то же, что когда-то хотели заниматься чистым искусством, но потом оказалось, что чистое искусство никому не нужно, и тогда им пришлось продаться и петь ради денег.

Настя вдруг поняла, что эти люди презирают себя за свою поденщину от искусства и вместе с тем презирают тех, кому их пение нравится. Это внутреннее противоречие превращало почти всех Настиных коллег в законченных неврастеников. Нетронутыми оставались разве что Санек в силу своей внутренней простоты и Маша, выросшая в цыганской среде и сроднившаяся с подобным родом деятельности.

Из-за всего этого в ансамбле царила очень нервная и выматывающая атмосфера. Взаимное недовольство и раздражение постоянно тлело, скрытое видимостью дружбы, но малейшего повода хватало, чтобы огонь вражды разгорался вновь.

Настя и представить раньше не могла, что можно так долго и мелочно выяснять отношения, поливать друг друга грязью и цепляться к словам и даже взглядам. Она была страшно поражена, когда услышала, как переругивались между собой Вероника и Александр. Все началось с того, что гитарист заявил певице в антракте:

— Мать, ты лажаешь, поешь не в той тональности.

— Что! — моментально разъярилась Вероника, у нее был такой вид, словно она готова была вцепиться Александру в волосы.

— Ты занижаешь, я никак не могу под тебя подстроиться.

— Нет, это ты завышаешь, мне все время приходится голос насиловать.

— Сашка, заткнись, — тут же встревал Андрей, — я бы на твоем месте вообще молчал, ты сегодня, видно, встал не с той ноги, постоянно не попадаешь в долю.

Заявить музыканту, что он не попадает в долю, означало нанести ему страшное оскорбление. За это можно было легко схлопотать по физиономии, что, впрочем, не раз и случалось. Когда Настя первый раз оказалась свидетельницей драки между музыкантами, она была поражена до глубины души.

Выглядело это как сцена из американского вестерна. Андрей норовил стукнуть Александра его же собственной гитарой, предусмотрительно убрав свою подальше. А однажды, когда они выступали в доме отдыха на Финском заливе, тот же самый Андрей, который вообще, как оказалось, отличался буйным нравом, разозлился на звукорежиссера и изо всех сил двинул ногой по динамику усилителя. После чего динамик пришлось выбросить на помойку, а Андрея руководство дома отдыха держало в заложниках, пока его друзья не приехали и не выкупили его.

Каждому из своих подчиненных Белов красноречиво доказывал, что держит его чуть ли не из жалости, что ни в один приличный ансамбль такого слабого музыканта все равно не возьмут. Но стоило кому-нибудь из «Цыганского двора» заикнуться о переходе в другой коллектив, Белов тут же менял тактику и пускался на всевозможные хитрости и посулы, чтобы уговорить музыканта остаться.

Настя старательно избегала конфликтов и не участвовала в ссорах и спорах. Но все это ее выматывало до крайности. Незаметно она стала относиться к своему пению как обычной, довольно тяжелой работе. Вдобавок у нее появился очень сильный стимул, чтобы продолжать работать в ансамбле. Она зарабатывала деньги, причем немалые. Надо отдать честь Белову, он ни разу не пытался ущемить ее финансовые интересы. Он понимал, что Настя для ансамбля — настоящее золотое дно. Чуть ли не каждый вечер Настя приносила домой стодолларовую бумажку.

Теперь она фактически содержала Дмитрия. Собственно, Настя не видела в этом ничего предосудительного. Ведь он болел, а значит, не мог работать. Она даже находила в этом ряд преимуществ. Теперь Настя могла смело распоряжаться деньгами, покупать то, что она любит, ходить в кафе и приглашать к Мите врачей.

Нельзя сказать, чтобы такое положение вещей очень радовало Дмитрия. Все чаще Настя ловила на себе его сумрачные взгляды, брошенные исподлобья, все реже они вели непринужденные беседы и, главное, почти перестали заниматься любовью. Это-то и было для Насти самым обидным. Она готова была любить Дмитрия как угодно, где угодно и в какое угодно время. Но он как будто нарочно отстранял ее от себя.

После напряженных раздумий Настя пришла к выводу, что Митю раздражает то, что она такая молодая, талантливая, красивая, сумела за очень короткий срок добиться того, к чему он шел долгие годы.

«Но я же не виновата! — думала Настя. — Я все это сделала только для того, чтобы стать ближе к нему, а получилось, что мы, наоборот, стремительно отдаляемся друг от друга. Нет, — вдруг поняла девушка, — конечно же, я виновата. Он просто не доверяет мне и имеет для этого все основания. Какое-то время мы действительно сближались, шли навстречу друг к другу. Но дальнейшее наше сближение невозможно, пока я не расскажу ему, кто я, откуда и зачем приехала».

Это превратилось в настоящую пытку. Каждое утро Настя просыпалась с твердым намерением именно сегодня все рассказать Мите. Но очень скоро Настина решимость разбивалась вдребезги о его непроницаемый взгляд и мрачное выражение лица. Каждый раз Настя словно ставила вешки на пути к правде и доверию.

«Вот сейчас, — говорила она себе, — я выпью кофе или помою посуду, и тогда начну этот разговор».

Не раз случалось даже, что она уже делала глубокий вздох и, чувствуя дрожь во всем теле, собиралась заговорить, как всегда что-то случалось. Иногда Митя спрашивал ее о каком-то пустяке, иногда звонил телефон, но чаще всего у Насти просто не хватало пороху для признания.

«Да он мне просто не поверит! — в отчаянии думала она. — Моя правда в сто раз невероятней любой выдумки. И вообще иногда мне кажется, что он совсем не хочет знать всю правду про меня, что он ее боится».

Собственные сомнения и нерешительность ужасно вымотали Настю. Она почувствовала, что теперь не только не хочет уходить из дому на работу, но и возвращаться с работы домой, где ее встречал мрачный, молчаливый и как будто упрекающий в чем-то Дмитрий.

Настя почувствовала, что ей нужна какая-то отдушина, простые и незамысловатые человеческие отношения, в конце концов, она просто хотела отдохнуть и развлечься.

Собственно говоря, такая возможность у Насти уже давно была, только девушка все не решалась ею воспользоваться. Сережа Колосов, заменивший Дмитрия в составе ансамбля, кажется, был не прочь заменить его и в жизни Насти. Настя довольно долго держала Сережу на расстоянии и наконец сломалась.

«Ничего страшного не произойдет, — уговаривала она себя, — если я проведу с ним немножко больше времени, чем обычно».

Обычно Настя каждый день проводила с Сережей около часа в кафе после репетиций. На большее она не соглашалась, хотя Сережа уже не раз соблазнял ее разными заманчивыми предложениями. Настя выбрала самое, на ее взгляд, экзотическое.

— Слушай, — сказала она ему однажды, — помнишь, ты мне предлагал совершить велосипедную прогулку по ночному Питеру. Так вот, я согласна.

Сережа ничем не выразил своей радости, только его светлые брови многозначительно полезли вверх, а в глазах на мгновение вспыхнули яркие огоньки.

— Отлично, — сказал он, — давай сделаем это сегодня. Знаешь, вечерний концерт у нас отменяется, так что сразу после репетиции можно пойти ко мне и взять велосипеды.

Сережа жил недалеко от Московского вокзала, на улице Красной Связи. Это двусмысленное название страшно рассмешило Настю. Вслед за Сережей Настя поднималась по широченной лестнице на пятый этаж старого дома. Подъезд имел весьма обшарпанный вид, зато на потолке кое-где сохранилась роскошная лепнина.

Сереже принадлежала комната в большой коммунальной квартире.

— Соседи у меня уже старые, — пояснил он, — и совсем меня не беспокоят. Правда, считают сифилитиком, — непоследовательно добавил он.

— Это как? — спросила Настя.

— Да, — усмехнулся он, — ненормальная дочка одной моей соседки все время требовала, чтобы я принес справку из вендиспансера о том, что не состою там на учете. Конечно, я отказался. Очень мне это нужно. Я там скорее подцеплю какую-нибудь гадость. Так вот, эта баба мне в конце концов заявила, что я — сифилитик. Возражать я не стал. Ради Бога, теперь они от меня шарахаются и лишних проблем не создают.

Сережина комната Насте очень понравилась. Была она огромная, с высоченным потолком и двумя узкими окнами. Настю привел в восторг облицованный кафелем камин.

— Неужели настоящий? — спросила девушка.

— Еще какой, — не без гордости ответил Сережа, — знаешь, как удобно. У нас же зимой холодина в квартирах стоит страшная, зато мне всегда тепло.

— А откуда у тебя такая мебель? — продолжала спрашивать Настя, разглядывая шкаф, комод и стулья, старинные, с резными завитушками и блестящими латунными ручками, — это ваше семейное достояние?

— В каком-то смысле да, — ответил Сережа. — Мой старший брат, когда работал дворником, собирал по помойкам старинную мебель. Лет десять назад ее очень многие выкидывали. Он тогда столько всего набрал, что обставил не только родительскую квартиру, но и эту комнату. Здесь раньше жила моя бабушка, а теперь — твой покорный слуга.

Сережа специально держал дома два велосипеда, чтобы совершать прогулки с кем-нибудь вдвоем. Последний раз Настя сидела на велосипеде прошлым летом, когда ездила с братом в Голландию. Все Настины опасения, что она за этот год потеряла навык велосипедной езды, оказались напрасными. Она легко вскочила в седло, ноги сами нашли педали, и Настя помчалась вслед за Сережей.

Сережа следовал по своему излюбленному маршруту: по улице Некрасова, потом по Инженерной, дальше они пересекли Фонтанку, доехали до канала Грибоедова и поехали вдоль него по набережной.

Никогда бы раньше Настя не подумала, что ей так понравится ехать на велосипеде по старому Петербургу. Удовольствие не могло испортить даже ужасающее состояние дорог. Настя то и дело подпрыгивала на трещинах и вздутиях старого асфальта, но это только веселило девушку. Больше всего Насте понравилось то, как проносились мимо нее старинные дома, атланты и кариатиды. Это было гораздо лучше пешей прогулки, когда бредешь еле-еле, усталая, а памятники насмешливо следят за тобой своими холодными глазами.

У одного из мостов через канал Грибоедова Сережа затормозил.

— Обрати внимание, — сказал он, — это Львиный мост. Один из моих самых любимых, потому что я по гороскопу Лев и мне нравятся все львы, даже каменные. А у тебя какой знак?

— Я — Водолей, — ответила Настя.

— Отлично, — обрадовался Сережа, — это значит, что у тебя эксцентричная натура и ты любишь совершать всяческие безумства. Я это учту, — сказал он, и они поехали дальше.

Неожиданно Настя поймала себя на том, что все время безотчетно улыбается. Уже давно ей не было так весело и легко. Да, вот именно, больше всего в Сереже ей нравилось то, что с ним было очень легко. Он ни о чем ее не спрашивал, ни в чем не упрекал, в конце концов, их ничего не связывало. Их общение не было отягощено ни недоверием, ни страстью, ни любовью. Они были совершенно свободны, и им было хорошо вместе. Так хорошо, что Настя даже забыла обо всем, что не давало ей в последнее время покоя. На задний план отошли и Митя, подавленный и больной, и родители, тщетно ждущие беглянку. Для Насти сейчас существовали только свист ветра в ушах, мелькание красивых зданий и молодой человек, чья красная футболка мелькала перед ней.

Сережа опять остановился.

— Смотри, а это Кировский театр, — сказал он, — когда ты станешь знаменитой певицей, то будешь здесь выступать. Ну-ка, — он подъехал поближе, — что там сегодня идет? Ого, Стравинский, «Свадебка» и «Весна священная». Давай зайдем, послушаем.

— Так просто? — засмеялась Настя.

— А зачем делать сложно, если можно просто? Половина спектакля уже прошла, контролерши потеряли бдительность. Положись на меня, не прогадаешь.

Действительно, все оказалось очень просто. Сережа приковал цепью велосипеды к водосточной трубе. Потом они с Настей подошли к входу в театр. Как раз начался антракт, и многие зрители вышли покурить. Когда они заходили обратно, ничего не стоило смешаться с ними и проникнуть в зрительный зал. Настя думала, что они с Сережей скромно примостятся где-нибудь на балконе, но он уверенно взял Настю за руку и направился прямо в партер. Ладонь у Сережи была сухая и очень горячая. Насте это понравилось. За время болезни ладони у Мити сделались влажными и вялыми.

Найти в партере свободные места оказалось не так-то трудно. Они сели очень удачно, на седьмом ряду, почти в центре. «Весна священная» была в первом отделении, а теперь играли «Свадебку». Опера захватила Настю целиком. Она была в восторге и от экспрессии музыки Стравинского, и от ярких, почти маскарадных костюмов. Актеры пели и играли великолепно, акустика была прекрасной. А самым приятным было то, что эта радость свалилась на Настю легко, нежданно и безо всяких усилий с ее стороны.

«Этот Сережа — настоящий волшебник, — подумала Настя, — похоже, что, если я и дальше буду с ним общаться, меня ждет множество приятных сюрпризов».

Она незаметно взглянула на своего соседа. Казалось, Сережа был целиком поглощен происходящим на сцене и не обращал на Настю никакого внимания. В сумраке зрительного зала его профиль, обведенный золотой линией света, льющегося со сцены, казался идеально правильным.

«Да он красавец», — неожиданно подумала Настя, и в этот момент Сережа резко повернулся к ней. У него был такой странный взгляд, что Настя вздрогнула и почувствовала, что ей становится жарко.

Как только спектакль закончился, Сережа поспешил к выходу.

— Бурные аплодисменты, переходящие в овации, мы выслушивать не будем, — сказал он, — у нас обширная программа на сегодня.

Спектакль закончился поздно, уже стемнело. Молодые люди поехали вдоль трамвайных рельсов. Прогремевший мимо трамвай показался Насте похожим на огромный, светящийся изнутри аквариум, пассажиры, словно рыбы, прижимали лица к стеклу.

По Кировскому мосту Настя и Сережа пересекли Неву и оказались на Васильевском острове. Настя узнала это место, недалеко отсюда жил со своей суровой мамой Миша, а также здесь стояли сфинксы.

— Давай поедем к сфинксам! — на ходу крикнула Настя своему спутнику.

— Отлично, — отозвался Сережа, — я их тоже очень люблю, ведь они наполовину львы.

Через несколько минут велосипеды лежали на каменных плитах набережной, а Настя и Сережа сидели на ступеньках около самой воды. Насте было жарко, она опустила ладонь в воду. Из-за облака выплыла полная луна, и Неву пересекла сверкающая мятая дорожка.

— Что это мы тут сидим, как инвалиды детства? — нарушил молчание Сережа. — Или мы не повелители собственных судеб? — Настя с веселым удивлением смотрела на него. — Давай залезем на сфинкса, оседлаем это загадочное существо.

Настя с радостью согласилась. Залезть на сфинкса оказалось не так-то просто. Он возвышался серой неприступной громадиной. Но, похоже, Сережа считал, что для него препятствий вообще не существует нигде и никогда. Он присел на корточки, велел Насте поставить ноги ему на плечи и стал медленно выпрямляться.

— Ничего не бойся! — крикнул он. — Не забывай, что я окончил три курса циркового училища. Я бы мог даже станцевать с тобой на плечах.

— Не надо, — рассмеялась Настя, — пожалуйста, не смеши меня, а то я точно упаду.

Сережа выпрямился, и Настя перелезла на постамент сфинкса. Легко, как настоящий циркач, Сережа забрался туда же, а потом они уже одновременно оседлали широкую каменную спину сфинкса. Отсюда, с высоты, все выглядело настолько иначе, что Настя на самом деле почувствовала себя не только повелительницей своей судьбы, но и всего сонного города.

Сережа развернулся на спине сфинкса и сел лицом к Насте. Он заговорил, но не своими словами, а словами поэтов, живших когда-то в этом городе и любивших его странной, болезненной любовью. Через эти стихи Насте словно заново открылась душа Петербурга, и она новым взглядом окинула спящие дома и дворцы.

спрашивал Сережа словами Тютчева и вдруг замолчал.

— А дальше, — попросила Настя.

— А дальше, — загадочно произнес Сережа и поцеловал ее.

Его поцелуй произвел на Настю такое же странное впечатление, как и его взгляд. Этот поцелуй казался таким же неподвижным, и одновременно его невозможно было прекратить, от Сережиных губ невозможно было оторваться. Настя даже вдыхала свежий ночной воздух, не отнимая губ от Сережиного рта.

Когда наконец Сережа отпустил Настю, она увидела, что луна переместилась, и поняла, что они просидели на сфинксе не меньше полутора часов. Странно, это время промелькнуло для Насти слишком быстро, как любое счастливое мгновение.

Молча Сережа помог Насте спуститься на камни набережной. Разговаривать не хотелось, да, собственно, и не о чем им было сейчас говорить. Настя села на велосипед и, не оглядываясь, поехала к Дворцовому мосту. Сережа догнал ее.

— Ты куда сейчас? — спросил он.

— Домой.

— А велосипед? Я два не дотащу.

— Ах да, — опомнилась Настя, — тогда мы завезем к тебе велосипеды, а потом я поеду домой.

— Метро не ходит.

— Ничего, доберусь на такси.

Настя так и поступила. Сережа отнесся к этому достаточно спокойно, но, кажется, он не совсем понял, почему Настя не захотела остаться у него.

— Глупо, — сказал он на прощание, — тащиться куда-то среди ночи, тратить деньги на такси. Тем более, что твой, уж не знаю, как его назвать, все равно ничего не узнает. Ведь мы сегодня должны были работать.

Несмотря на то что Настя взяла такси, она вернулась домой только в четвертом часу ночи. Больше часа они с водителем продремали в машине, ожидая, пока сведут мосты.

Митя лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и у Насти не было никакого желания проверять, спит ли он на самом деле или только притворяется. Она бесшумно разделась и легла рядом с ним. У Насти до сих пор голова шла кругом от того безумного и долгого поцелуя. Она еще ощущала терпкий вкус Сережиных губ. Даже с закрытыми глазами Настя видела перед собой неподвижный взгляд его прозрачных глаз. Сережа ни разу не опустил веки. Он боялся пропустить самое интересное.

Дмитрий не спал, он слышал, как вошла Настя, и ничуть не удивился ее молчанию. Вопреки мнению Сережи, Дмитрий знал о том, где была Настя. Вероника, добрая душа, позвонила и сообщила, что намеченный концерт отменен, а его подружка вместо того, чтобы радостно поспешить домой, отправилась куда-то с новым солистом.

Дмитрий уже давно ждал чего-то подобного. Его не покидало ощущение, что удача повернулась к нему спиной. И каждый новый день только подтверждал этот печальный факт. Сначала его доканывала болезнь. И ладно бы его уложил в постель инфаркт, болезнь благородных и утонченных людей. Но радикулит, нелепое и стариковское заболевание! С этим Дмитрий никак не мог смириться.

Каждый день изнемогающий от боли, прикованный к постели, он чувствовал себя полным ничтожеством, отработанным, ни к чему не годным человеческим материалом. Настя пыталась ухаживать за ним, но сиделка из нее получилась никудышная. Она так и не научилась толком готовить, от ее неумелого массажа Дмитрию становилось только хуже. Но самое неприятное было в другом. Дмитрию было мучительно стыдно за свою беспомощность, и он многое бы отдал за то, чтобы его никто не видел в таком состоянии. Он сурово пресекал любые попытки друзей и знакомых навестить его. Даже своему сыну он не разрешил приехать.

Дмитрий страшно страдал оттого, что Настя видит его таким. Но вместе с тем он боялся, что однажды она соберет свои вещи и покинет его дом так же стремительно, как и появилась в нем.

«Ну, конечно, — предавался Дмитрий горьким размышлениям, — зачем я ей такой? Даже если в ее сказках про любовь есть хоть крупица истины, то ведь полюбила Настя не меня, а прекрасного принца из детской мечты, романтика, сладкоголосого певца. Конечно же, она никак не ожидала, что принц превратится в развалину, которая даже сексом толком заниматься не может.

А если она поселилась у меня, — продолжал терзать себя Дмитрий, — только ради того, чтобы найти себе пристанище, то я ей тем более сейчас уже не нужен. Кто бы мог подумать, что у оборванной зелено-волосой девчонки с улицы окажутся и талант, и музыкальное образование. Да она теперь зарабатывает больше, чем я в лучшие свои дни!»

Это обстоятельство лишало Дмитрия душевного покоя настолько, что он сам удивлялся. До сих пор его никогда не коробило, если женщина, с которой он заходил в кафе, платила не только за себя, но и за него. До того как Женя превратилась в преуспевающую бизнес-леди, она сильно нуждалась в его помощи, даже тогда Дмитрий всячески пытался уклониться от уплаты алиментов. Но сейчас мысль о том, что он фактически находится у Насти на содержании, просто доканывала его.

«Кошмар, — думал Дмитрий, — меня содержит девчонка, которая младше меня чуть ли не на пятнадцать лет. Я начинаю чувствовать себя кем-то вроде сутенера. И ведь теперь Настя мне ничем не обязана, — Дмитрий понял, что в этом есть нечто очень для него обидное, — кажется, только теперь я начинаю понимать, почему мужчина не должен связываться с женщиной, зарабатывающей больше, чем он сам. Я вообще не понимаю, — недоумевал Дмитрий, — зачем она продолжает жить у меня. Маленькая квартирка у черта на рогах, да еще и с мрачным и больным жильцом. И зачем ей это надо? Уже давно могла бы снять себе квартиру в центре. Надо ей это предложить».

Конечно, Дмитрий ни за что бы не предложил Насте уехать из его квартиры. Дмитрий не сомневался в том, что, если Настя уедет, он потеряет ее навсегда. Эта мысль пришла Дмитрию в голову днем, когда он был дома один. Но почему-то одиночество совсем не радовало его. Дмитрий впервые почувствовал, что у него вроде бы ничего не болит. Еще не веря своим ощущениям, он осторожно прошелся по квартире и сел за швейную машинку. Как раз накануне болезни Дмитрий собирался подшить недавно купленные джинсы.

Пока пальцы привычно орудовали иглой, Дмитрий продолжал размышлять о Насте и об их слишком сложных и непонятных отношениях. И вдруг он понял, как нужна ему эта девушка. Нужна со всеми ее нелепыми тайнами, волшебным голосом и бытовой непрактичностью. А потом он стал думать о том, что будет, если Настя уедет, исчезнет из его жизни. Мысль об этом была так невыносима, что Дмитрий сначала почувствовал, как сжалось сердце, а потом уже закололо в пальце. Дмитрий удивленно посмотрел на ладонь. Он так задумался, что не заметил, как вонзил в палец толстую иглу.

Дмитрий слизывал кровь и чувствовал, что ему хочется заплакать. Ему показалось, что он как пойманный зверь, который не знает, как выбраться из ловушки. А потом он вспомнил глупую шутку, которую любил повторять один его старый приятель, с которым он пел когда-то в хоре.

— Контральто гуляют с басами, а сопрано — с тенорами. Одни мы, баритоны, вечно не у дел, — говорил тот парень, сам большой бабник, не делающий разницу между поющими девушками и безголосыми.

Похоже, в этой шутке оказалось больше правды, чем Дмитрий мог предположить. Ревность мучила Дмитрия, как коварный яд, который постепенно накапливается в организме. Сначала он незаметен, зато потом причиняет своей жертве нечеловеческие муки.

Дмитрий сразу же невзлюбил молодого тенора, взятого в ансамбль на его место. Сначала он испытывал к этому мальчишке чисто профессиональную ревность. А потом, когда Дмитрий узнал о том, что Сергей, по выражению Вероники, подбивает Насте клинья, он вообще лишился покоя.

«Да скорее всего это вранье, — утешал себя Дмитрий, — просто бабьи сплетни, Вероника спит и видит, как поссорить меня с Настей. А если это правда? — холодея, спрашивал себя Дмитрий. — Если у нее на самом деле роман с этим мальчишкой? Ведь он подходит ей гораздо больше, чем я».

Стыдясь самого себя, Дмитрий навел справки. Музыкальный мир Петербурга был не так уж велик. Несколько телефонных звонков, и Дмитрий получил массу сведений о Сергее Колосове. Дмитрий узнал, что Сергей зарабатывает деньги в «Цыганском дворе», а для души поет в богемном джазовом ансамбле «Вавилон», что он любит авангардное кино, у него неплохая библиотека, а еще он может, не спускаясь на землю, пройти по городским крышам целый квартал. Словом, этот парень обладал именно теми качествами, которых был начисто лишен Дмитрий.

Благодаря ярким черным глазам, черным кудрям, чувственным губам, мужественному облику и легкой походке Дмитрий выглядел достаточно необычно. Он был из тех, на кого оглядываются прохожие. Но в душе Дмитрий чувствовал себя самым заурядным и скучным человеком. Ему были неинтересны разговоры о переселении душ, новомодные психологические теории оставляли его равнодушным. Книг он почти не читал, из фильмов предпочитал только старые советские комедии. А его соперник был как раз из тех богемных личностей, в обществе которых Дмитрий совершенно терялся и казался себе в чем-то ущербным.

Дмитрий почувствовал, что своими мыслями скоро доведет себя до сердечного приступа. Он отложил так и не подшитые джинсы и снял с гвоздя гитару. Дмитрий уже и не помнил, когда в последний раз пел в одиночестве, для себя самого. Он делал это, пожалуй, только в минуты сильнейшего душевного подъема или сильнейшей тоски. Сейчас он тронул струны, проиграл несколько аккордов и попытался спеть старинную ирландскую балладу, очень грустную и красивую песню.

У него ничего не вышло. Голос не работал, не слушался его. Из горла вместо сильных звуков вырывался лишь омерзительный треск. Это было страшно и неожиданно. Дмитрий почувствовал, как на лбу у него выступили капли холодного пота. Если ко всем прочим ударам судьбы Дмитрий был хоть как-то готов, то этот застал его врасплох.

Раньше у Дмитрия бывали проблемы с голосом, если он не высыпался, когда у него падало давление. Но сегодня все вроде бы должно быть в порядке. Так в чем же дело? Дмитрий не знал, что и подумать. Он был в панике. Голос был его единственным рабочим инструментом, его кормильцем. Если голос откажет ему, то Дмитрий просто не представлял, что ему делать. Оказаться в тридцать шесть лет без работы, фактически без специальности, пойти, как Лева, в сторожа. Дмитрий в ужасе замотал головой.

«Эта девчонка принесла мне несчастье! — вдруг подумал он. — Она ворвалась в мою жизнь и взяла лучшее, что у меня было, — мое здоровье и мой голос. Да она самый настоящий вампир!»

Немного успокоившись, Дмитрий понял, что надо действовать. Он решил никому не говорить, что радикулит наконец отпустил его.

«Пусть уж лучше думают, что я страдаю от боли в пояснице, чем потерял голос, — подумал он, — в ансамбле никто не должен знать, какого рода у меня проблемы».

Даже Насте он не стал ничего рассказывать. Дмитрий объяснил ей, что он нашел наконец очень хорошего массажиста, который берется поставить его на ноги.

— Я буду через день ездить к нему на массаж, — сказал он Насте, — врач разрешил мне выходить из дома, но не велел пока работать. Он сказал, что, когда я пою стоя, позвоночник и ноги получают слишком сильную нагрузку.

Настя поверила.

— Здорово, — только и сказала она, — значит, ты скоро поправишься и мы будем работать вместе. — Дмитрий промолчал. — Может, тебе нужны деньги на врача? — спросила его девушка.

— Да, давай, — тут же согласился Дмитрий. Он понял, что в этой ситуации ломаться просто глупо, — я потом тебе верну.

— Да брось ты! — засмеялась Настя. — Я тебе больше должна.

За время непрерывных выступлений Настя скопила немалую сумму и часть ее без колебаний отдала Дмитрию. Таким образом, у него оказалось пятьсот долларов, которые он решил тратить только на лечение и только в крайнем случае.

Проблемами голоса и связок занимались врачи-фониаторы. Представители этой редкой медицинской специальности в Петербурге были наперечет. Дмитрий решил обратиться к пожилому доктору, у которого была самая лучшая репутация в среде питерских вокалистов.

Фониатор принимал в поликлинике Союза театральных работников. Дмитрий страшно боялся, что кто-нибудь из знакомых увидит его в очереди к врачу и тогда его позорная тайна сразу же станет всем известна. К счастью, все больные были настолько поглощены своими проблемами, что никому не было до Дмитрия дела. Похоже, не только Дмитрий хотел скрыть свои проблемы с голосом. В очереди Дмитрий заметил одного знакомого певца из ресторана «Тройка», но тот сделал вид, что не узнал его, и спрятался за газету.

Принявший его врач оказался очень похожим на Айболита из детского мультфильма. Такие же седые волосы, выбивающиеся из-под белой шапочки, круглые очки и добрый голос.

— Так, миленький, сейчас мы посмотрим, что у нас со связками, — это было сказано так хорошо, что Дмитрию сразу же стало легче. Он почувствовал себя маленьким мальчиком, который может доверить свои проблемы доброму и всемогущему взрослому.

Доктор велел пошире открыть рот и заглянул пациенту в горло. Дмитрий невольно поморщился от яркого лучика, блеснувшего в круглом зеркальце, прикрепленном ко лбу доктора. Фониатор довольно долго разглядывал горло Дмитрия, совал ему в рот длинные блестящие инструменты и при этом что-то непрерывно бормотал себе под нос. Дмитрий терпел уже из последних сил. Наконец его мучения закончились.

Доктор убрал инструменты, вымыл руки. Дмитрию показалось, что он прячет от него глаза.

— Ну что? — не выдержав, спросил Дмитрий.

— Вы много пели в последнее время? — спросил врач.

— Последние полтора месяца я болел, — ответил Дмитрий, — а до этого, да, приходилось петь очень много.

— И, наверное, на улице, — продолжал спрашивать доктор, — и при плохой акустике, когда приходилось надрывать связки?

— Ну да, — кивнул Дмитрий, ему становилось все тревожнее. — Доктор, не тяните, — взмолился он, — скажите, что со мной? Что-нибудь серьезное?

— Да, — серьезно произнес доктор, — у вас полипы на связках. Причем, как показал осмотр, уже давно. Я удивляюсь, как вы вообще пели. Скажите спасибо вашему радикулиту, потому что, если бы вы работали в последний месяц, все было бы еще хуже.

Дмитрий слушал доктора и чувствовал, как внутри у него зарождается страшная холодная пустота. Диагноз «полипы на связках» звучал для вокалиста почти как смертный приговор. Самое ужасное, что с этой болезнью сталкивались очень многие певцы. Но обычно она настигала мужчин старше пятидесяти лет. Так почему же эти проклятые полипы не пощадили его, еще относительно молодого мужчину?

Этот вопрос срывающимся от обиды голосом Дмитрий задал доктору.

— Дорогой мой, — ответил тот, — знаете, кто ко мне чаще всего приходит? Такие же, как вы, бедолаги, поющие в ресторанах, на дачах, на катерах. Вы же голос свой не бережете, не ухаживаете за ним. И вот результат.

— А что мне теперь делать? — упавшим голосом спросил Дмитрий.

— В вашем случае выход может быть только один — операция.

— И больше ничего?

— Лекарствами мы можем остановить рост полипов, но удалить их можно только оперативным путем, — ответил доктор, — хочу сразу вас предупредить. Если вы ляжете на операцию в обычную городскую больницу, полипы вам, конечно, удалят, но на связках могут остаться рубцы, и петь вы все равно не сможете. Придется вам обратиться в коммерческую клинику, к хирургу, специализирующемуся именно на вокалистах.

— И сколько это может стоить? — еле выговаривая слова, спросил Дмитрий.

— Дорого, — вздохнул доктор, — хорошая операция на связках стоит сейчас очень дорого. Точно я вам сказать не могу, цены меняются нынче очень быстро. Вот вам несколько телефонов клиник, где работают хорошие хирурги. Звоните. Если что, приходите. Я вас, по крайней мере, всегда приму бесплатно.

Вернувшись домой, Дмитрий сразу же начал обзванивать клиники. Суммы, которые он услышал, привели Дмитрия в ужас. Самая дешевая операция стоила три тысячи долларов. Сам еще не зная, где он возьмет такую сумму, Дмитрий записался на прием к специалисту.

Клиника выглядела просто шикарно. Дмитрий ждал приема на мягком кожаном диване в холле, его взгляд скользил по абстрактным картинам в белых рамах, висящих на белой же стене. Первичный осмотр стоил сто пятьдесят тысяч. Заплатив, Дмитрий второй раз услышал ужасный диагноз. Осматривающий его врач совсем не был похож на своего коллегу из бесплатной поликлиники. Со своей отличной стрижкой, ухоженным лицом и великолепными зубами он казался героем рекламных роликов. Он доходчиво объяснил Дмитрию, почему операция стоит так дорого и что его ждет в том случае, если Дмитрий все же от операции откажется.

— Думайте, — произнес он на прощание и лучезарно улыбнулся.

«Конечно, если нет другого выхода, — думал Дмитрий, — я лягу на эту чертову операцию. Придется влезть в долги. И еще неизвестно, как скоро я смогу запеть, если смогу вообще».

Он нервно закурил, потом испугался за свои несчастные связки. Дмитрий решил взять тайм-аут, несколько дней подумать, прежде чем на что-нибудь решиться. Дмитрий так никому и не рассказал о своей беде. Зато он составил мысленный список своих кредиторов. Это было нелегким делом. Поскольку сам Дмитрий никому не давал в долг, вряд ли кто-то захочет одолжить ему. Но все же было несколько человек, которые, как ему казалось, должны были помочь. Во-первых, Женя.

«У нее теперь новый иностранный жених, — рассуждал Дмитрий, — она счастлива и потому добра. Она мне не откажет».

В свой список он также включил еще двух знакомых, которым в жизни повезло больше, чем ему. Настя уже дала ему пятьсот долларов, которые он вернет в первую очередь, что бы с ним ни случилось.

Проблему с оплатой операции Дмитрий вроде бы решил, но легче от этого ему не стало. Дмитрий мучительно боялся операции. Черный провал наркоза казался ему преддверием смерти, и стоило ему представить, как в его горле копаются чужие резиновые пальцы, вооруженные ножами, как Дмитрию становилось физически плохо.

Эта кошмарная ситуация разрешилась совершенно чудесным и счастливым образом. Сам Дмитрий был абсолютно уверен в том, что дело не обошлось без вмешательства его ангела-хранителя.

В одно прекрасное утро мрачные раздумья Дмитрия прервал телефонный звонок. Дмитрий поднял трубку и услышал чуть дребезжащий голос, явно принадлежащий пожилому человеку. Ему звонил тот самый врач-фониатор, который первый обнаружил у Дмитрия полипы на связках.

— Дорогой мой, — волнуясь, произнес доктор, — я скажу вам совершенно невероятную вещь. Вчера ко мне пришел мой старый пациент, у него была та же болезнь, что и у вас, только гораздо в более тяжелой форме. Последний раз он был у меня месяц назад и ушел с направлением на операцию. Так вот, — продолжал доктор, — когда вчера я заглянул к нему в горло, то просто не поверил своим глазам. Полипов как будто и не было никогда. Представляете, ни шрамика, ни рубца. Оказывается, моему больному кто-то дал адрес одного старика-травника из глухой деревни. Тот съездил к нему, потом месяц пил отвары из трав, которые дал ему с собой старик, и вот пожалуйста… Связки как новенькие. Если бы я не видел этого своими глазами, я бы ни за что не поверил, что такое бывает. Я хочу дать вам адрес. Попытайтесь, вдруг и вам поможет.

Уже на следующий день Дмитрий смотрел из окна междугородного автобуса на проносящиеся мимо леса и деревни. Ему предстояло ехать шесть часов до Опочки, маленького городка в Псковской области. Никогда раньше в этом городе Дмитрий не был, но откуда-то знал, что местные жители произносят «т» как «ц» и помнил забавный стишок:

В Опочке Дмитрию пришлось три часа просидеть в обшарпанном здании автобусной станции. На улице вот уже второй день лил дождь, серые деревянные дома городка и его утопающие в грязи улицы выглядели не слишком привлекательно.

Маленький отчаянно дребезжащий автобус по ухабистой грунтовой дороге привез Дмитрия в деревню Красное, оттуда надо было пройти семь километров до крохотной деревеньки Сильняки. Именно там жил Иван Тимофеевич, знаменитый травник. Он был чуть ли не единственным жителем деревни, но ни за что не хотел покидать старый скрипучий дом, где всюду — на стенах, на чердаке, на разложенных листах бумаги — сушились травы и коренья.

Больше всего Дмитрия поразил запах, царивший в этом доме. Как только он, пригнувшись, вошел в низкую дверь, его сразу окутала странная, но очень приятная смесь запахов поля, леса, солнечного дня и влажной земли.

Иван Тимофеевич ничуть не удивился приезду очередного заболевшего горожанина.

— Проходите, — спокойно пригласил он Дмитрия и с улыбкой добавил: — если так и дальше пойдет, то скоро я со всеми питерскими певцами перезнакомлюсь.

Иван Тимофеевич совершенно не соответствовал представлению Дмитрия о деревенском лекаре. Дмитрий ожидал встретить дедушку с белоснежными волосами, в телогрейке и валенках на босу ногу. А перед ним сидел еще крепкий пожилой мужчина в потертых голубых джинсах, кроссовках и искусно связанном свитере.

Иван Тимофеевич внимательно выслушал Дмитрия, потом надел очки в тонкой оправе и изучил историю болезни, которую Дмитрий предусмотрительно захватил с собой.

— Ну да, все понятно, — бормотал он себе под нос, — ну что же, давайте посмотрим ваше горло, — обратился он к Дмитрию.

Осмотр длился недолго, Дмитрий перенес его неожиданно легко.

— Доктор Медведев был абсолютно прав, когда отправил вас ко мне. Надо отдать ему должное, мало кто из представителей традиционной медицины готов к сотрудничеству с нами, натуропатами. Обычно они считают нас шарлатанами и ожесточенно борются, не понимая, что от этой борьбы больше всего страдают пациенты.

— А сами вы кто по специальности? — спросил Дмитрий, он уже понял, что у его нового врача только имя и отчество были деревенскими. Сам он выглядел горожанином на отдыхе.

— Я физик-ядерщик, — ответил Иван Тимофеевич, — работал на атомной электростанции. Нет, не в Чернобыле, — улыбнулся он, предугадывая вопрос Дмитрия, — хотя мне тоже хватило. Я атомщик, можно сказать, первого поколения. Нас облучали так, что мало не покажется. Двадцать лет назад врачи честно сказали мне, что у меня есть полгода на устройство моих дел, больше я не протяну. У меня нашли целый букет болезней, и даже одной из них хватило бы, чтобы уморить человека. Но, как видите, я жив и вполне здоров.

— Обратились к народной медицине? — спросил Дмитрий.

— А мне ничего другого не оставалось, риск был невелик, все равно помирать. А когда я выздоровел, то понял, что к прежней жизни вернуться уже не могу. Раз я вылечил себя, значит, могу помочь вылечиться и другим. Чем я теперь и занимаюсь.

— А меня вы вылечите? — с надеждой спросил Дмитрий.

— Вы сами вылечитесь, — поправил его Иван Тимофеевич, — а я только укажу вашему организму путь к выздоровлению.

Травник прочитал Дмитрию настоящую лекцию о внутренних резервах организма и целительной силе природы. Дмитрий слушал вполуха, все эти философские рассуждения были не для него. Он просто хотел вылечиться, а каким путем, какие силы тут задействованы, это его не слишком интересовало.

В домике Ивана Тимофеевича Дмитрий провел два восхитительных дня. Несколько раз в день бывший ядерщик готовил Дмитрию горькие травяные отвары, которые тот, морщась, выпивал до последней капли. Еще ему приходилось полоскать горло и дышать, накрывшись простыней, душистым паром заваренных кореньев. Кроме того, Иван Тимофеевич, узнав о том, что Дмитрий долго мучился от радикулита, попарил его в бане, исхлестал веником и втер в тело едко пахнущую мазь.

Запах трав не оставлял Дмитрия даже ночью. Он спал на набитом сеном матрасе. В первую же ночь ему приснился чудесный сон. Он увидел себя сидящим на залитой солнцем палубе небольшой яхты. Вокруг неестественной голубизной сияло море, по небу мчались редкие белоснежные облака. Сам Дмитрий был в белых парусиновых брюках, без рубашки, сильный, загорелый, веселый. Хотя он не видел себя в зеркале, но почему-то знал, что в ухе у него серебряное кольцо серьги, точно такое же, какое он надевал во время выступлений. Соленый морской ветер ласково шевелил его черные кудри.

Но самым приятным во сне был голос. Чудесный женский голос, который доносился откуда-то издалека, может быть, с острова, чьи размытые очертания виднелись на горизонте. Этот голос пел что-то без слов, и от этого пения Дмитрию хотелось плакать и смеяться одновременно.

Проснулся он в большом смущении.

«Ну вот, дошел до ручки, — подумал он, — какие-то сирены снятся. Пора уезжать отсюда».

Иван Тимофеевич провожал Дмитрия, не скрывая своего сожаления.

— Зря, Митя, вы так спешно покидаете меня, — сказал он, — вернетесь в город, там вас опять суета засосет. Лечение пойдет медленнее, а пожили бы здесь еще, уже через неделю бы запели. И что вас так в Питер тянет?

Дмитрию не терпелось увидеть Настю. Ему казалось, что, оставив ее одну, он теряет тот минимум контроля над ситуацией, которым еще обладал.

Денег за лечение Иван Тимофеевич с Дмитрия не взял. Он сказал, что в свое время помог нескольким очень богатым людям, и теперь они ежемесячно платят ему своеобразную пенсию. Поэтому простых пациентов Иван Тимофеевич лечит бесплатно.

Дмитрий уходил, унося с собой целый рюкзак сухих трав и подробную инструкцию к их применению.

— Да куда же вы сейчас пойдете, — озабоченно воскликнул Иван Тимофеевич, — дождь же собирается. Переночуйте у меня еще одну ночь, а завтра с утра и отправитесь.

Дмитрий взглянул на небо. Откуда-то с запада надвигались тяжелые свинцовые тучи.

— Нет, пойду, — упрямо ответил он, — спасибо вам за все.

— Пишите, — произнес на прощание Иван Тимофеевич.

Когда Дмитрий дошел до покосившейся автобусной остановки в деревне Красное, было три часа дня. Дмитрий спокойно сел на скамейку и принялся ждать. Автобус должен был прийти без четверти четыре. Около половины четвертого к остановке подошли два мужика средних лет, одетые в спецовки из брезента. Они курили и мрачно смотрели на дорогу. Начал накрапывать дождь.

— Автобуса не будет, — уверенно произнес один из мужиков.

— Почему? — забеспокоился Дмитрий.

— Сломался, наверное, — ответил мужик, — или отменили. Последние рейсы часто отменяют, — пояснил он, — невыгодно машину гонять из-за пяти человек. Пассажиров-то нет. Еще по воскресеньям бабы ездят на рынок торговать, а по будням автобаза работает себе в убыток. Вчера вечернего рейса тоже не было. Ладно, Серега, пошли по домам, — обратился мужик к своему спутнику.

Они медленно двинулись в сторону деревни, но вдруг один из них оглянулся и крикнул Дмитрию.

— Эй, приятель, если хочешь, пошли с нами, а завтра с утра точно уедешь.

— Спасибо, — отозвался Дмитрий, — я попробую как-нибудь выбраться отсюда.

— Попутки вечером не ходят, — услышал он на прощание.

Наверное, Дмитрий мог бы вернуться и переночевать у Ивана Тимофеевича. Но Дмитрий чувствовал, что оставил в старом доме свою болезнь, и возвращаться назад ему не хотелось.

«Ладно, до сих пор мне везло, повезет и сейчас, не может быть, чтобы не было ни одной попутки», — подумал он и зашагал по дороге.

Он шел, наверное, уже полчаса, весь промок, а между тем его не обогнала ни одна машина. Дмитрий уговаривал себя не беспокоиться по этому поводу. В конце концов, двадцать километров до Опочки не такое уж большое расстояние. К вечеру он его одолеет. Плохо было только то, что он не догадался захватить с собой непромокаемый плащ. Ведь если он простудится, приступы радикулита могут повториться. Похоже, он совершил страшную глупость. Возвращаться уже поздно. Может, попроситься к кому-нибудь в деревню на ночлег? Или укрыться в лесу? Дмитрий огляделся. По обе стороны дороги чернел негостеприимный лес с таким густым подлеском, что заходить туда совершенно не хотелось.

Дмитрий остановился и прислушался. К монотонному шуму дождя примешивался еще какой-то звук. Через несколько минут стало ясно, что по дороге к нему приближается автомобиль. Первый за прошедший час. Дмитрий встал посредине дороги и сосредоточился. Он должен был во что бы то ни стало остановить машину. Дмитрий почувствовал себя гипнотизером. Не моргая, он уставился на приближающуюся красную точку. Потом отчаянным жестом он раскинул руки и замер в этой позе, словно распятый на фоне серого мокрого неба.

Машина затормозила. Это были красные «Жигули» девятой модели, точно такие же стояли в гараже у Белова. По Питеру он на них ездить боялся, а за город не ездил, потому что жалко было тратиться на бензин.

Дмитрий снял мокрую куртку и забрался в салон. После вынужденной прогулки под дождем здесь ему показалось очень уютно. Сухо, тепло, звучит тихая музыка. Водитель, мужчина лет сорока пяти, брюнет с резкими чертами лица и волевым подбородком, сочувственно поглядывал на Дмитрия.

— До Опочки подкинете? — немного придя в себя, спросил Дмитрий.

— Хоть до Питера, — ответил мужчина.

— У меня таких денег нет, — печально произнес Дмитрий.

— Зато у меня есть, — загадочно ответил водитель и весело добавил: — При чем тут деньги? Все равно я туда еду, так неужели я человека под таким ливнем брошу, раз уж подобрал. Тем более что с попутчиком веселее.

— Спасибо, — сказал Дмитрий и назвал свое имя.

— Владимир, — представился мужчина.

Наверное, час они ехали молча, курили, слушали музыку. И вдруг с автомобилем что-то случилось. Даже Дмитрий, мало что смыслящий в моторах, услышал сначала нехороший треск, который усиливался до тех пор, пока мотор не заглох вообще.

Владимир выругался сквозь зубы и вышел наружу. Он открыл крышку капота, но очень скоро с силой захлопнул ее и вернулся в салон. В руках он держал небольшой продолговатый предмет.

— Что случилось? — спросил Дмитрий.

— Ничего хорошего, — мрачно ответил Владимир, — свеча отсырела. Искры нет. Надо ждать, пока закончится дождь. Вот что значит чужая машина. Если бы я на своей ехал, такой глупости никогда бы не случилось. Решил, называется, проехаться инкогнито, чтобы не мозолить селянам глаза своим белым «Мерседесом». Взял машину у приятеля в Питере.

Со всевозрастающим недоумением Дмитрий слушал этот монолог. Наконец решился и спросил:

— А вы кто такой? Какая-нибудь знаменитость?

— Вы будете смеяться, но я президент одного крупного банка. Конечно, здесь, в сломанной машине, посреди лесов, это звучит крайне нелепо.

— А как вас сюда занесло? — удивленно спросил Дмитрий. Почему-то он поверил Владимиру. От этого мужчины исходили удивительная сила и достоинство, словом, то, чего так не хватало самому Дмитрию.

— Я вырос когда-то в этих местах, — ответил Владимир, — вернее, тут недалеко, в одной деревеньке жила моя бабушка. И я в детстве каждое лето проводил у нее. Это самые лучшие мои воспоминания. Бабушка умерла, ее деревня стоит заброшенная, я вырос и, более того, разбогател, объездил полмира, отдыхал на лучших курортах. И все же меня тянет и тянет в эти места. Такое чувство, — задумчиво говорил Владимир, — что здесь моя экологическая ниша. Раз в год обязательно я выкраиваю несколько дней, чтобы побывать на развалинах своего детства. С каждым годом мне все труднее вырваться сюда. Но сейчас меня так припекло, что я не выдержал, отменил все деловые встречи, рванул в Питер, взял у приятеля машину, и вот…

— У вас неприятности в бизнесе? — спросил Дмитрий.

— Слушай, давай на «ты», — предложил Владимир, — мы с тобой все-таки не на переговорах. У меня даже есть кое-что, чтобы облегчить переход к неофициальным отношениям. Тем более, неизвестно сколько нам придется тут куковать.

Владимир потянулся к бардачку, открыл крышку и достал плоскую металлическую флягу.

— У меня тоже такая дома есть, — вставил Дмитрий.

— Давай, — Владимир предоставил гостю право первого глотка.

— За тебя, — поднял Дмитрий фляжку.

Отличный французский коньяк сделал атмосферу в машине еще более теплой.

— Так вот ты спрашиваешь, что у меня стряслось, — Владимир наконец ответил на вопрос Дмитрия, — нет, старик, ни одна проблема в бизнесе не способна выбить меня из седла. К ним я как раз всегда готов, как юный пионер. А вот когда все рушится у тебя в тылу, это вынести гораздо труднее.

«Наверное, проблемы с женой, — подумал Дмитрий, но не решился спросить, — я читал, что жены «новых русских» очень часто начинают лезть на стены и выкидывать своим мужьям разные неприятные штуки. Впрочем, почему только «новых русских»? Большинство жен так себя ведет».

— У тебя есть дети? — спросил Владимир после того, как они второй раз приложились к фляжке.

— Да, сын, только он со мной не живет.

— А сколько ему?

— Уже шестнадцать. Самый, на мой взгляд, кошмарный возраст, — сказал Дмитрий, — такие номера отмачивает, что просто волосы дыбом встают.

— А у меня двое, — сказал Владимир, — сын уже совсем взрослый, а дочка, — тут он на несколько мгновений замолчал, — когда ей было шестнадцать, мы вообще с ней никаких хлопот не знали. Мне даже казалось, что она слишком тихая.

— Говорят, с такими потом больше всего проблем и возникает, — вставил Дмитрий.

— Так оно и оказалось. Причем, ты знаешь, она не то что была тихоней. Нет, просто у нее была какая-то своя напряженная внутренняя жизнь, в которую она никого не пускала. Ну а мы только радовались, что у нас такая девочка, считали, что делаем для нее все возможное. Ну, конечно, лучшая частная школа, потом год она проучилась в Англии. Всюду одни пятерки, и в музыкальной школе она была одной из лучших учениц. Вот только друзей у нее почти не было. Больше всего она любила быть с братом. Закончила институт, получила международный диплом, — рассказывал Владимир, — я уже собирался отправить ее к своим партнерам в Англию на стажировку.

— И что случилось? — спросил Дмитрий, теряясь в догадках.

— Самое ужасное, что я и сам не знаю, — упавшим голосом произнес Владимир, — твоего парня как зовут? — спросил он.

— Миша, — ответил Дмитрий, — а твоих как?

— Антон и Ася. Вот Ася-то и пропала.

— Как пропала? — удивился Дмитрий. — Куда?

— Никому не известно, — печально ответил Владимир, — сначала мы думали, что ее похитили, что она влипла в какую-то мерзкую историю. Но потом мы поняли, что она просто уехала от нас. Понимаешь, просто уехала, и все. Время от времени она коротко сообщает, что у нее все в порядке, а потом от нее опять нет ни слуху ни духу. И вот я думаю, — продолжал Владимир, и в его низком голосе слышалась неподдельная горечь, — что мы сделали не так, чем обидели ее, что она так легко бросила нас? Ведь у нее было все, ты понимаешь, все, что она хотела. Правда, ты знаешь, не было у нее таких уже сильных и безумных желаний. Я предлагал ей автомобиль, но она сказала — не надо. От английского университета она тоже отказалась. Одевалась достаточно скромно. Мальчики ее, кажется, вообще не интересовали. Но ты не думай, — вдруг встрепенулся Владимир, — что она была предоставлена все время самой себе. Хоть я и очень занятой человек, но всегда находил для нее время. Мы вместе ездили в оперу, говорили о книгах. Я пытался передать ей свое понимание жизни. Не знаю, удачно ли?

Дмитрий молчал. Он не знал, что тут можно сказать. Обычно в ответ на исповедь собеседника люди тут же начинают рассказывать о своих проблемах. Дмитрию эта манера казалась возмутительной. Человеку и так плохо, а ты на него начинаешь перекладывать свои беды.

— Знаешь, — продолжал Владимир, — почему я тебе все это рассказываю?

— Нет, не знаю, — честно ответил Дмитрий, — почему?

— Это называется эффект купе. Люди, которые никогда раньше не встречались и знают, что больше никогда не встретятся, начинают откровенничать друг с другом. Вот так и я тебе рассказал то, что никому не рассказываю. Наши знакомые думают, что мы отправили Асю за границу. Знаешь, — сказал Владимир, — иногда мне кажется, что я начинаю понимать, в чем была моя ошибка. Я всегда внушал ей, что надо, не оглядываясь, идти к своей цели. Что нельзя ничего откладывать на потом, чтобы твоя жизнь не превратилась в кладбище упущенных возможностей. Может быть, таким образом я сам приготовил себе ловушку. Ася оказалась слишком хорошей ученицей и последовала моим советам, как только возникла в них необходимость. Хочешь я покажу тебе ее фотографию? — спросил Владимир.

— Конечно.

— Вот смотри, мы тут все вместе. Так называемая счастливая семья новых русских, — горько усмехнулся Владимир.

В машине было темно, поскольку Владимир боялся, что сядет аккумулятор. Горела лишь одна маленькая лампочка, Дмитрию трудно было разглядеть лица запечатленных на фотографии людей. Он узнал самого Владимира, высокого, широкоплечего, в светлом костюме. Рядом с ним невысокая женщина с короткой стрижкой и в мини-юбке, наверное, жена. Ее обнимал за плечи молодой человек в джинсах и футболке. А немного в стороне стояла, не глядя в объектив, девушка с распущенными длинными волосами.

— Ася очень симпатичная, — сказал Владимир, пряча фотографию. — Здесь не поймешь, она нечетко вышла. Ладно, кажется, дождь кончился, пойду посмотрю, что там со свечами. Ты тоже выходи, будешь светить мне фонариком.

Минут сорок, страшно чертыхаясь, Владимир копался в двигателе. Дождь кончился, поднялся сильный ветер, который разогнал тучи, и небо замигало холодными неяркими огоньками звезд.

— Ну все, — с облегчением произнес Владимир, — кажется, я продул эти чертовы свечи. Садись скорее, надо уезжать, пока опять что-нибудь не случилось.

Остаток дороги прошел в молчании. И хотя Владимир гнал машину так, что Дмитрию иногда становилось не по себе, в Петербург они приехали уже на рассвете. Владимир довез Дмитрия до самого дома. На предложение зайти он ответил:

— Спасибо, старик, но меня приятель ждет, у него квартира в центре. Он там, наверное, места себе не находит. Думает, куда я с его машиной пропал. Пока. Спасибо за компанию.

— Тебе спасибо, — Дмитрий пожал протянутую руку, — я думаю, она скоро вернется.

— Хотелось бы верить, — ответил Владимир и уехал.

К своему удивлению, Дмитрий застал Настю на кухне. Она сидела за столом одетая. У нее было очень усталое и взволнованное лицо. Дмитрию показалось, что Настя сама вернулась домой незадолго до его приезда.

— Ой, Митя, — радостно воскликнула девушка и бросилась к нему.

Дмитрий почувствовал, как ее руки обвивают его шею, волосы щекочат щеку, губы робко и нежно прикасаются к его лицу. В том, как Настя бросилась к нему, было что-то очень трогательное. Она вдруг показалась Дмитрию маленькой девочкой, которая безмерно соскучилась по своим близким. И голос у нее оказался тоненьким и жалобным.

— Митя, как хорошо, что ты вернулся, я так по тебе соскучилась! — произнесла она. — Ну как ты съездил? Этот травник помог тебе?

Уезжая, Дмитрий сказал Насте лишь половину правды, а именно, что он едет к знаменитому травнику долечить свой радикулит. Заболевание связок он хранил в тайне.

— Да вроде бы хорошо, — ответил Дмитрий, — недели через две уже должны быть какие-то результаты. А пока мне велено сидеть дома и пить травы. Вон, видишь, целый рюкзак привез. Лучше скажи мне, как ты? Почему ты не спишь, вы что, работали сегодня ночью?

— Ну да, — уклончиво ответила Настя, — меня попросили попеть с другим коллективом. Я решила попробовать. Но это неважно, расскажи лучше про этого чудо-травника. Ты, наверное, голодный? В холодильнике полно еды. Давай поужинаем, вернее, позавтракаем, я сама умираю от голода.

Только сейчас Дмитрий почувствовал, что сам страшно проголодался. Он яростно набросился на еду. С набитым ртом Дмитрий рассказывал Насте про удивительного физика-ядерщика, ставшего народным лекарем, и про еще более удивительного «нового русского», путешествующего инкогнито.

Настя слушала его крайне невнимательно. Она лишь старалась изобразить на лице живейший интерес и время от времени поддакивала Дмитрию. Ее мысли и чувства были заняты совсем другим.

Блюз следовал за блюзом, многие посетители «Пирамиды» уже не в силах были усидеть за своими столиками, они вскочили и принялись танцевать на свободной площадке перед сценой. Какой-то парень с бакенбардами подскочил к Насте и пригласил ее на танец. Танцевать под джаз оказалось даже приятней, чем слушать его. Танцуя, Настя взглянула на Сережу. Он скорчил ей зверскую и одновременно смешную рожу, и Настя захохотала так, что ее партнер вздрогнул от неожиданности.

— Я смотрю, ты весело проводишь время, — сказал ей Сережа во время небольшого перерыва.

Настя оставила его колкость без внимания.

— Слушай, ну как здорово! — сказала она. — Я даже не ожидала. Особенно мне понравилось, когда ты пел без слов, одним голосом, имитируя звуки трубы.

— Это называется петь скэтом, — ответил Сережа, Настин комплимент он воспринял как должное, — скэт — это очень распространенный прием в джазе. Хочешь тоже попробовать?

— Ты что, — испугалась Настя, — я же никогда не пела в джазе.

— Ну и что! Надо же когда-нибудь начинать.

Настя со смехом отказалась, но Сереже все-таки удалось устроить ей настоящий сюрприз. После перерыва он подошел к микрофону и объявил:

— А теперь мы исполним для вас знаменитый блюз Жестяной крыши, — послышались восторженные выкрики любителей джаза, — и поможет мне его спеть знаменитая исполнительница цыганских романсов Анастасия Лебедева.

Сначала Настя смутилась, потом страшно разозлилась на Сережу, который посмел так бесцеремонно подставить ее. Но Сережа смотрел на Настю так весело и открыто, что вся ее злость куда-то улетучилась, а на смену ей пришел безрассудный задор.

«А что? — подумала Настя. — Неужели мне слабо? Конечно, нет. Вот выйду и спою! Слов не знаю, ну и что, буду петь этим самым скэтом».

Настя выскочила на сцену.

— Не бойся, — шепнул ей Сережа, — слух у тебя отличный, улови тему, а потом импровизируй как хочешь, только держись заданной тональности.

Сережа пропел куплет и быстро протянул Насте микрофон. Действительно, это оказалось совсем несложно, наоборот, даже приятно. Насте было интересно испытать новые возможности своего голоса. Она пела нарочито хрипло, пыталась имитировать трубу, даже альт-саксофон, и, кажется, ей это удалось. Когда блюз закончился, ей аплодировали не только зрители, но и сами музыканты, а это что-нибудь да значило.

— Сережа, — спросила Настя, когда после выступления они с Сережей решили немного пройтись по ночному городу. Метро уже все равно закрылось, так что Настя могла не спешить. — Скажи мне, а почему ты не поешь только в джазе? Ведь я же вижу, что это тебе больше нравится, чем пение в «Цыганском дворе».

Сережа некоторое время молчал. Похоже, что ему не очень хотелось говорить на эту тему.

— Ну что значит «почему»? Потому что! — с вызовом ответил он. — Джазменам на постоянную работу в какой-нибудь клуб устроиться практически невозможно. Вот если бы я жил в Нью-Йорке или хотя бы Гамбурге. А тут? Питер для джаза глухое место. Хорошо если раз в две недели поработать удастся. Неужели ты думаешь, что на это можно прожить? Вот и приходится мусолить «Очи черные» изо дня в день. Ладно, — вздохнул он, — давай не будем о грустном. Слушай, а какие у тебя планы на ближайшую ночь? Да не пугайся ты, — засмеялся Сережа, заметив, как напряглась Настя, — я хочу предложить тебе нечто совершенно особенное. А именно прогулку по крышам.

— По крышам? — удивилась Настя.

— Ну да, — ответил Сережа, — это одно из самых любимых моих занятий. На сфинкс мы уже лазили, на велосипеде катались, пора и по крышам погулять. Пойдем, я проведу тебя своим любимым маршрутом.

Конечно же, Настя не смогла отказаться от столь фантастической прогулки. Тем более что Митя уехал, а значит, никому не нужно будет объяснять, почему она не ночевала дома.

— Обувь у тебя, конечно, неподходящая, — заметил Сережа, который был так уверен в Настином согласии, что даже не дождался ее ответа, — ну, ничего, дождя сейчас нет, крыши сухие, мы будем передвигаться осторожно.

Казалось, Сереже были известны все выходы на крыши этого города. Он привел Настю в ничем не примечательный подъезд старого дома, откуда можно было легко попасть на чердак. Держась за Сережину руку, Настя осторожно ступала в темноте между грудами всяческого хлама, в ее нос забилась годами копившаяся пыль.

— Кошмар, — воскликнула она, — как ты только тут ориентируешься? Ведь ничего же не видно.

— Ты забыла, что я Лев, — гордо ответил Сережа, — а значит, кошка. А мы, кошки, видим в темноте.

— И ходите сами по себе? — вставила Настя.

— Обычно да, но сегодня — с тобой. Вон, смотри, уже видны звезды.

Настя ничего пока не видела, зато почувствовала, как откуда-то справа на нее дохнуло ночной свежестью. Сережа подвел ее к узкому чердачному окну. Он вылез первым и протянул Насте руку. Она высунулась и тут же отпрянула — прямо перед ней скат крыши круто уходил вниз. Каким-то образом Сережа умудрялся непринужденно стоять и даже весело говорить ей:

— Ну не бойся же, давай, иди сюда. Не просидишь же ты всю ночь на этом чердаке?

Настя еще раз посмотрела на крышу, потом на свои модные туфли. Танцевать в них еще было можно, но лазить по крышам — никогда. Настя вздохнула и разулась, другого выхода у нее просто не было.

— Надеюсь, что на крышах нет битых бутылок, — сказала она.

— Твой путь будет усеян розами, — торжественно произнес Сережа, — нет, не розами, — поправился он, — звездами.

Звезды отсюда действительно казались удивительно близкими. Даже ближе, чем фонари, горящие внизу. Настя осторожно ступала по громыхающей жести, ощущая босыми ступнями холод гладкой поверхности.

Сережа вывел Настю на конек крыши, по которому они ступали друг за другом, ставя ноги по разные стороны конька. Сережа проделывал это виртуозно, видно было, что ходить так — вполне привычное для него занятие. Зато Настя умирала от страха и двигалась еле-еле. Но вот они прошли злополучное место и дошли до следующей крыши, которая вплотную примыкала к той, по которой Сережа вел Настю. Надо было только слегка подтянуться на руках, и вот наконец-то Настя почувствовала под ногами ровную поверхность.

— Ну все, самое трудное позади, — сказал Сережа, — дальше пойдем по плоским крышам.

— А как мы спустимся? — встревоженно спросила Настя, она не хотела второй раз изображать эквилибристку.

— Способов много, — ответил Сережа, — лучший из них — проникнуть в мою комнату через каминную трубу.

Настя промолчала, она опять не поняла, шутит Сережа или нет. Она подняла голову и едва сдержала возглас восторга. Над ней простиралось огромное бездонное небо, его не заслоняли ни дома, ни лица людей. Настя закружилась в бесшумном вальсе.

— Постой, — крикнул Сережа, — сейчас будет аккомпанемент.

Он достал из чехла трубу, направил ее прямо в небо и заиграл тягучую и нежную мелодию. Насте стало так хорошо, так странно на душе, эта музыка, небо, они вдвоем, она почувствовала, что должна сделать что-то необычное. Настя легла спиной на холодную жесть крыши, небо накрыло ее словно бархатный театральный занавес. Настя лежала, слушала и чувствовала, что в эти минуты ей открылась вся горечь и сладость жизни.

А потом Сережа закончил играть, неслышно ступая, подошел к Насте и сказал:

— Эта мелодия называется «Высокая, высокая Луна», вот только луны на небе нет, — добавил он, — одни звезды. — Потом он опустился на колени и поцеловал девушку.

И опять под его поцелуями Настя почувствовала себя заколдованной, оплетенной невидимыми сетями. Она не могла пошевелиться, не могла оторваться от его теплых и властных губ. А потом Настя услышала, что Сережино дыхание участилось, поцелуи сделались настойчивыми и страстными. Она почувствовала на себе его руки и уловила их легкую дрожь.

— Сережа, Сереженька, подожди, — тихо повторяла Настя, а в это же время где-то в глубине ее сознания находилась другая девушка, совершенно спокойная и рассудительная, которая насмешливо отмечала: «Ты говоришь совсем как девчонка из дешевых фильмов».

— Ну сколько же можно ждать, — задыхаясь, произнес Сережа, — ну что мы, дети, что ли? Зачем отказываться от самого лучшего из того, что мы можем дать друг другу. — Его рука уже забралась Насте под кофточку, он обвил ее ноги своими, а сам все никак не мог оторваться от Настиных губ. Может быть, чтобы не дать ей опять заговорить.

Настя чувствовала себя словно под наркозом. Она все видела и слышала, она даже хотела, чтобы все это прекратилось, но ничего не могла с собой поделать. Ее словно пригвоздили к этой крыше, а Сережа все теснее прижимал ее к жести. Насте казалось, что она задыхается под тяжестью его разгоряченного тела. Сережа оторвал губы от Настиного рта только для того, чтобы прижать их к ее соскам. Одна рука ожесточенно мяла ее грудь, в то время как другая пыталась справиться с молнией на джинсах. Молнию заело, Сереже пришлось привстать, чтобы разделаться с непослушной застежкой.

— Черт возьми! — сквозь зубы выругался он, и вдруг именно эти слова привели Настю в чувство. Она поднялась неожиданно легко и так же легко сбросила с себя Сережу.

— Ты чего? — удивился он.

— Я не хочу, — просто ответила Настя.

— Почему? — в его вопросе звучало такое искреннее недоумение, что Настя пришла в замешательство.

— Я люблю другого, — сказала она.

— Кого? Радикулитного баритона, что ли?

— Если он радикулитный баритон, то ты… — Настя задумалась, — сексуально озабоченный тенор.

— Согласись, что это лучше, — насмешливо проговорил Сережа.

Настя быстро привела свою одежду в порядок. Она чувствовала терпкий вкус Сережиных губ, и у нее возникло желание прямо сейчас почистить зубы.

— Я пойду, — сказала она.

— Пожалуйста, — ответил Сережа.

— Скажи мне, как спуститься.

— Как хочешь, — жестко проговорил молодой человек, и Настя увидела, как в его глазах на миг вспыхнул злой огонек, — путей вниз много, это только наверх путь один.

— Кончай говорить притчами! — закричала Настя. — Раз привел меня сюда, будь добр проводить назад.

— Вот только давай без крика. Я отвечал за тебя, пока ты была со мной, а теперь выбирайся отсюда как хочешь. А будешь шуметь, я помогу это сделать тебе прямо сейчас.

Настя оцепенела. Только сейчас она заметила, что вокруг этой крыши нет никакого ограждения. Настя с ужасом поняла, что фактически находится во власти безжалостного юноши с нехорошим блеском в глазах.

— Послушай, так нечестно, — как можно спокойнее заговорила она, — в конце концов, я же тебе ничего не обещала. Мы просто пошли погулять. Или ты всех девушек таскаешь на эту крышу с одной-единственной целью?

— Если хочешь знать, ты первая девушка, которую я сюда привел, — обиженно проговорил Сережа. — Крыши — это только мой мир, и я никогда не допускал в него девиц. Я лишь для тебя сделал исключение, а ты… Ты же взрослый человек, а ведешь себя как пугливая восьмиклассница. Она другого любит! — с издевкой произнес он. — Да люби себе на здоровье кого хочешь! Как будто ко мне это имеет хоть какое-то отношение. Ладно, — в его голосе опять появились жесткие нотки, — я пошел. А ты можешь оставаться тут со своей любовью хоть до утра. Если что, покричи, надеюсь, сердобольные граждане вызовут пожарных. — И Сережа быстро и бесшумно ушел вдаль по крыше. Скоро он уже растворился в темноте.

Настя в отчаянии опустилась на холодную жесть. Ей вдруг стало ужасно страшно. Ей показалось, что если она будет стоять, то поднявшийся ветер точно сдует ее на землю.

«Но я же никогда не боялась высоты, — уговаривала она себя, — я же проделала этот путь в одну сторону, значит, смогу спокойно вернуться назад».

Со вздохом Настя поднялась и огляделась. Кругом было так темно, что она потеряла ориентацию. Осторожно Настя двинулась вперед. Она прошла метров двадцать и в ужасе отпрянула. Крыша обрывалась. Так куда же делся Сережа? Не улетел же? Настя легла на живот и посмотрела вниз. Там, на расстоянии метра от нее виднелась крыша другого дома. Значит, Сережа ушел этим путем. Но за ним Настя не пойдет. Еще неизвестно, где тут спуск вниз.

Настя развернулась и пошла назад, очень скоро она обнаружила знакомый конек крыши и облегченно вздохнула. Но потом ее облегчение сменилось новым приступом страха. Как она пойдет по нему одна?

«А вдруг этот безумец подкарауливает меня в темноте, — мелькнула у Насти совершенно сумасшедшая мысль, — чтобы сбросить вниз? Ведь никому не известно, с кем и куда я пошла. Более того, никто даже не знает, кто я такая! Меня просто-напросто не опознают! Все, спокойно! — приказала она себе. — Только без паники!»

Настя стиснула зубы и, стараясь усилием воли унять противную дрожь в руках и ногах, полезла вниз. Она благополучно добралась до конька крыши и двинулась по нему вперед. Теперь Настя могла только радоваться тому, что ее никто не видит, потому что она позорно ползла, чуть ли не прижавшись к крыше всем телом. Она ободрала ладони и, кажется, порвала брюки, зато такой способ передвижения был не слишком страшным. Несколько мгновений Настя размышляла, не выкинуть ли ей неудобные туфли, чтобы ползти было еще легче, но потом решила, что до такой степени малодушия она не дойдет. Она ползла, держа туфли за ремешки в левой руке и проклинала тот день, когда потратила на них двести долларов.

«Все, теперь всегда буду на всякий случай ходить в кроссовках», — решила Настя и увидела оконце чердака.

Только спрыгнув в его пыльное нутро, Настя поняла, что еще не раз увидит этот ужасный спуск в ночных кошмарах. Насте показалось, что она плутала по чердаку целую вечность. Она несколько раз падала, один раз пребольно стукнулась головой о какую-то балку, пару раз проваливалась по колено в мягкую и мерзкую на ощупь рухлядь. Настя уже готова была остаться тут до утра, как вдруг увидела слабый золотой лучик. Это был выход на лестницу. Настя не удержалась и всхлипнула. Плача и размазывая по лицу чердачную пыль, Настя спустилась на улицу.

Таксист, который вез Настю домой, скорее всего принял ее за труженицу ночи, которой достались сегодня не слишком вежливые клиенты.

«Нет, ну какая сволочь! — думала Настя. — Кто бы мог подумать, читал стихи, играл на трубе, катал на велосипеде, — она опять готова была расплакаться, — и вдруг… Да ты сама виновата, — вдруг зло сказала Настя себе, — развлечься, видите ли, ей захотелось, она устала. От чего, спрашивается, устала? От работы, на которую сама рвалась как ненормальная, от любимого, который перестал вдруг быть радостным и веселым?

А Сережа вел себя совершенно нормально, — немного успокоившись, подумала Настя, — на его месте так поступил бы любой. Ведь я, как говорится, сама дала ему повод, а потом поступила как самая настоящая динамистка. Самое смешное, что он мне даже нравится», — подумала Настя и поняла, что совсем запуталась.

Она вдруг ясно увидела, что уже давно за ней тянется цепь обманов, и почувствовала себя самой настоящей предательницей. Машина довезла ее до самого дома, но Настя поняла, что не может зайти в квартиру Дмитрия, пока не разберется в том, что же все-таки с ней происходит. И Настя начала в темноте бродить вокруг дома. Наверное, со стороны она выглядела путницей, которую заколдовал злой волшебник, и она заблудилась в двух шагах от цели своего пути.

Сережа действительно очень нравился Насте. В конечном счете, ей даже понравилось, как он с ней сегодня поступил. Она умудрилась разглядеть в его действиях проявление внутренней силы и нетрадиционного мышления. А еще ее пленяло в нем легкое отношение к жизни, его независимость и экстравагантность.

«В конце концов, у меня ведь никогда не было юноши моего возраста, — с запоздалой обидой подумала она, — мне всегда казалось, что со своими ровесниками я говорю на разных языках. А с Сережей мы чем-то похожи и могли бы прекрасно понимать друг друга. И любим мы почти одно и то же, и, кажется, даже чувствуем одинаково.

Если бы я стала его девушкой, как бы классно мы могли проводить время, — подумала Настя и улыбнулась. А потом она занялась тем, что всегда считала дурным тоном, принялась сравнивать своего нынешнего любимого с предполагаемым. — У Сережи дома нет пыли и много отличных книг, он любит веселиться, а Митя считает, что развлекаются только бездельники. К тому же Митя живет так, словно впереди его ничего уже не ждет, а Сережа, как и я, устремлен в будущее. — Настя наткнулась на лавочку и в изнеможении опустилась на нее. — Но ведь Митя — моя первая любовь, — с отчаянием подумала Настя и поняла, что сейчас опять заплачет, — до встречи с ним я вообще ничего не понимала ни в жизни, ни в людях. Не могу же я вот так вероломно предать его. Это будет ужасно подло. — Настя вспомнила, что ее папа часто повторял: «Подлость — это как камень, брошенный в воду, только круги от нее расходятся бесконечно»…

…«Ведь я же была абсолютно уверена в своей любви к Мите, — размышляла Настя, — а сейчас? Да, я и сейчас его люблю, но как же мне с ним тяжело! А кто тебе говорил, что любить — это легко, — спорил с ней внутренний голос. — Ох, ничего я не понимаю, — Настя ожесточенно затрясла головой, — нет, я знаю одно, если я и оставлю Митю когда-нибудь, то честно. Я никогда не опущусь до измены. Да и вообще, разве можно променять его на Сережу? Ведь Сережа такой же, как я, человек без тормозов, с ним я просто пропаду, влипну в какую-нибудь историю. Раз уж я оторвалась от своей семьи, надо мне держаться покрепче за Митю. Пусть он часто бывает мрачным и невыносимым, но в жизни он понимает гораздо больше, чем я или Сережа».

Настя поднялась и, чувствуя себя совершенно опустошенной, побрела к дому. Только она успела кое-как привести себя в порядок, как услышала звук отпираемой двери.

…— Да что с тобой, наконец, — спросил Дмитрий, после того как они с Настей поели, — на тебе лица нет, что-то случилось?

— Ну да, — жалобно ответила Настя, — только можно я тебе пока ничего не буду рассказывать, а то ты решишь, что у меня с головой совсем плохо. Но ты не думай, ничего страшного не случилось.

— А я и не думаю, — сказал Дмитрий и подумал:

«Я вообще у нее ничего теперь спрашивать не буду, пусть носит в себе свои проклятые тайны, пока они не сожрут ее изнутри. Конечно, вечно это продолжаться не может, или она сама мне все расскажет, или же правда каким-то образом выплывет наружу, или я не выдержу, — тут Дмитрий стиснул зубы, — и выгоню эту девчонку к очередному доверчивому придурку».

А Настя в это же время подумала:

«Все, решено, я расскажу ему обо всем сразу же, как только он попросит. Надоело врать, изворачиваться, придумывать все новые и новые оправдания своей лжи».

Некоторое время они молчали. Настя вздохнула, поднялась и пошла в ванную. Как только она вышла, туда же отправился Дмитрий. Они так и не обменялись ни единым словом.

Настя легла в постель. Собственное тело казалось ей чужим, оцарапанные ладони горели, мышцы рук и ног ныли, как при начинающемся гриппе. Стоило Насте закрыть глаза, как она опять видела себя ползущей по этой проклятой крыше. А когда она в ужасе открывала их, то сразу же морщилась от боли, как будто ей под веки попал колючий песок.

Уже начало светать. Утренний сумрак мешал заснуть, безмерно раздражал ее. Так Настя и проворочалась, пока не пришел Дмитрий. Стоило Насте почувствовать, что он рядом, ощутить горячий запах, присущий только его телу, как ей сразу же стало легче. Она прижалась к нему, Дмитрий не противился.

— Слушай, а ты выздоровел, — вдруг сказала Настя.

— Да? — встрепенулся Дмитрий. — Почему ты так решила.

— А раньше у тебя был другой запах, — ответила Настя, — вообще, когда люди болеют, они начинают пахнуть по-другому.

— Вонять, что ли? — усмехнулся Дмитрий.

— Да нет же! Может быть, это даже не запах в его обычном понимании, а просто иррациональное ощущение. Но я тебе точно говорю, сейчас от тебя исходят флюиды здорового человека. А вот я, кажется, заболеваю. Что со мной? Да ничего особенного, скорее всего просто устала, издергалась, — бормотала Настя, — надо мне просто выспаться. Обними меня, пожалуйста, покрепче. Только давай сегодня просто полежим, у меня совершенно нет сил.

Дмитрий крепко прижал Настю к себе, обвил ее хрупкое тело руками, а ноги оплел ногами, и девушке стало так спокойно, словно она спряталась в надежное и уютное убежище.

— Бедная маленькая девочка, — говорил Дмитрий, гладя Настю по коротким волосам, — она совсем запуталась, она замучилась, влипла в дурацкую историю. Ей, наверное, уже давно хочется домой, к маме и папе, а она продолжает тратить молодость на старого и мрачного неврастеника. Она была когда-то такой романтичной натурой, ей нравились медленные песни и далекие путешествия. А теперь бедная девочка поняла, что все это самая настоящая липа. — Дмитрий помолчал. — Впрочем, как и вся наша жизнь. Черт возьми! — вдруг воскликнул он. — Когда наконец у тебя отрастут волосы? — он посмотрел на девичью головку, приникшую к его плечу. Настя спала.

Она спала очень крепко и изредка еле слышно всхлипывала во сне. А вот к Дмитрию сон идти отказывался. Дмитрий лежал и чувствовал, как желание постепенно разгорается в нем. Ведь он так давно не был близок с Настей, и виной тому была его проклятая болезнь. А сейчас он впервые чувствовал себя абсолютно здоровым, полным молодых и яростных сил. И теперь, как знак окончательного выздоровления и возврата к полноценной жизни, ему нужен был хороший и полноценный секс. Потому что те жалкие телодвижения, на которые он был способен во время болезни, назвать сексом можно было лишь с горькой иронией.

Настя так тесно прижималась к нему, что Дмитрий распалялся все сильнее и сильнее. Ему мучительно, до боли в висках хотелось овладеть девушкой немедленно, проникнуть в ее горячее лоно, впиться ртом в маленькие твердые соски. Некоторое время Дмитрий боролся с собой. Ему было жалко Настю, она выглядела сегодня такой усталой и измученной. А потом он решил, что не произойдет ничего страшного, если он просто легонько погладит ее.

Дмитрий осторожно высвободил одну руку и забрался к Насте под коротенькую футболку. Он порадовался тому, что Настя с презрением относилась к ночным рубашкам и спала всегда в футболке и трусиках. Впрочем, если бы на ней не было ничего, Дмитрий только бы порадовался.

Дмитрий почувствовал, что Настя похудела, и это распалило его еще больше. Нежное тело, тонкая прозрачная кожа, хрупкие косточки. Дмитрий ощущал себя дикарем, к хижине которого океан выбросил нежную беззащитную девушку.

Ладонь Дмитрия легла на Настин впалый живот, потом забралась под трусики, и Дмитрий погрузил пальцы в курчавую шерстку. Нет, он так больше не может. Он накрыл ладонью ее левую грудь, почувствовал удары сердца, которое билось раза в два, наверное, медленнее, чем его бедное, готовое выскочить из груди.

Тяжело дыша, Дмитрий теснее прижался к Насте и потерся о ее бедро своим восставшим членом. Это было все равно что поманить голодного зверя куском мяса. И тогда Дмитрий понял, что он во что бы то ни стало должен взять Настю. А сонная она возбуждала его еще сильнее, поэтому он постарается действовать как можно тише, до тех пор, пока это вообще возможно.

Дмитрий высвободился из Настиных объятий и осторожно снял с девушки трусики.

«Как можно так крепко спать? — поразился он. — Ведь так ее может во сне изнасиловать любой! Или она притворяется? Да нет, дыхание по-прежнему ровное. А какая разница, все равно скоро проснется».

Дмитрий опустил лицо, приник губами к Настиному лону и лизнул нежную влажную щель. Его ноздри широко раздувались, дыхание с хрипом вырывалось изо рта. От природы смуглый, черноволосый, с горящими глазами, он действительно сейчас больше был похож на представителя дикого племени, чем на жителя европейского города.

Дмитрий не мог больше тянуть. Он чувствовал, что еще немного, и он взорвется от желания, как бомба. Он застонал и перешел в наступление.

Настя проснулась от ощущения, что ее душат, какая-то тяжесть сдавила ей грудь, легким не хватало воздуха. Сначала она решила, что ей просто приснился один из липких ночных кошмаров и стоит ей стряхнуть с себя его клочья, как все пройдет. Настя с трудом разлепила веки и вздрогнула от ужаса. Ей показалось, что что-то огромное, черное навалилось на нее и с жуткими звуками хочет не то сожрать, не то задушить ее.

Настя судорожно задергалась, пытаясь высвободиться, но все ее попытки были тщетны. А потом она проснулась окончательно и поняла, что происходит на самом деле.

— Митя, ты что, с ума сошел? — пискнула Настя, как затравленный зверек. — Пусти, ты слышишь, пусти меня.

Но он не хотел ее слушать и впился Насте в рот своими большими губами. Настя чувствовала, как его язык сходил с ума там внутри, дергался и метался, словно больной пляской святого Витта.

«Да он взбесился, — думала Настя, — он как будто хочет сожрать меня всю без остатка. Ой, что это? Похоже, травник превратил этого ненормального в настоящего полового гиганта».

У Насти были все основания считать именно так. Она чувствовала, как огромная, неестественно твердая восставшая плоть Дмитрия рвется в нее. Насте сначала стало обидно за такое бесцеремонное вторжение, потом она пришла в ярость. Да как он смеет набрасываться на нее спящую, вероломно, без предупреждения, даже не приласкав перед этим. Ведь он не сделал ничего, чтобы Настя тоже возжелала этой близости.

В ярости Настя стиснула зубы и попыталась свести ноги вместе. Но все было бесполезно. Дмитрий с неумолимой силой рвался в нее. И вот уже Настя почувствовала, как нечто могучее и горячее проникло в ее лоно и с бешеной скоростью задвигалось там. Она и рада была бы игнорировать эти движения, но их яростный ритм захватил ее. А тут еще быстрые пальцы Дмитрия раздвинули ей ягодицы и играли, и терзали, и ласкали ее там. Очень скоро Настя стонала почти так же громко, как и ее неистовый любовник, ее зубы впивались ему в плечо, а ногти царапали спину, но он не чувствовал ничего, кроме яростного наслаждения.

— А все-таки меня изнасиловали этой ночью, — забывшись, со смехом произнесла Настя, когда все кончилось.

Спохватившись, она испуганно посмотрела на Дмитрия. Он спал.

— Я оценил твои старания, — Сережа первым подошел к Насте на одной из репетиций, — все это время ты героически игнорировала мое существование. Твоя холодность так испугала меня, что я все никак не решался извиниться. Но лучше поздно, чем никогда. Настя, извини меня, пожалуйста! — с пафосом произнес он.

— Ты больше так не будешь? — мрачно спросила Настя.

— Не уверен, — честно ответил Сережа, — но постараюсь. Слушай, мне действительно стыдно. Я едва не лишил тебя свободы выбора, а этого нельзя делать ни в коем случае. Но я думаю, тебе не нужно меня избегать. Это просто глупо. Ты прикинь, — он понизил голос, — в этом ансамбле мы с тобой единственные нормальные люди, остальные — отпетые психи. Нам надо держаться друг друга. Кстати, по слухам, мы в конце сентября едем в средиземноморский круиз.

— Да? — обрадовалась Настя. — А Белов ничего еще не говорил.

— И не скажет, будет делать из этого секрет чуть ли не до самого отплытия. Но у меня одна знакомая работает в турфирме, которая организует круизы. Она мне рассказала, что Белов уже вовсю суетится.

— Здорово!

— Может быть, и здорово, а может быть, и нет, — скептически произнес Сережа, — представь, что мы на этом пароходе будем как пауки в банке. В ансамбле все и так постоянно ругаются между собой, а если еще и ты со мной разговаривать не будешь! Сжалься надо мной! К тому же с кем нам общаться, как не друг с другом.

— Это твои проблемы, — с вызовом ответила Настя, — я буду общаться со своим Митей, он уже почти поправился.

— Ну что ж, — произнес Сережа, — значит, посмотрим на Митю.

— Ну ладно, — Настя неожиданно улыбнулась, — мне надоело на тебя дуться. Предлагаю заключить если не мир, то хотя бы перемирие. В конце концов, в твоем поведении тогда было гораздо больше логики, чем в моем.

— Вот именно, — многозначительно сказал Сережа, — внимание, — он вдруг заговорил театральным шепотом, — к нам приближается начальство.

Белов с озабоченным видом подозвал Настю.

— Ну как там Дмитрий, — спросил он, — поправляется?

— Николай Владимирович! — удивленно воскликнула Настя. — Вы же только вчера нам звонили и разговаривали с ним. По-моему, Митя очень подробно вам доложил о состоянии своего здоровья. Я же все слышала. Он сказал вам, что дней через десять выйдет на работу.

— Одно дело мой разговор с Дмитрием, — вполголоса произнес Белов, под локоток уводя Настю в сторонку, — и совсем другое — с тобой. Может, я хочу спросить у тебя совета?

— Спрашивайте, — настороженно ответила Настя, этот разговор ей нравился все меньше и меньше.

— Я, конечно, обещал Петровичу, что возьму его обратно. Но сейчас я спрашиваю себя, нужно ли это коллективу? Ведь у нас есть уже один солист и к тому же гитаристы на подпевках. Учти, что чем меньше человек в коллективе, тем больше получает каждый, поэтому нам нужно очень хорошо подумать.

— О чем? — зло спросила Настя.

— О том, брать назад Дмитрия или не брать, — ответил Белов. — Кстати, во многом это решение зависит от тебя. Не секрет, что в тебе я заинтересован больше, чем в других солистах. Я смотрю, у тебя с Сережей сложились неплохие отношения. И дуэтом вы хорошо поете. Понимаешь, — Белов оплетал Настю шепелявыми звуками своего голоса, как паутиной, — приход Дмитрия ничего, в сущности, не изменит. Все равно публика в основном ходит теперь на тебя.

— Зачем вы мне все это говорите? — возмутилась Настя. — Вы что, думаете, я скажу: «Да, конечно, зачем нам лишний рот в ансамбле, мы прекрасно обойдемся без солиста Зайцева?» Да, вы этого от меня ждете?

— Ну да, ты меня правильно поняла, — ответил Белов, — у других я бы и спрашивать не стал, но поскольку у вас с ним, так сказать, отношения, короче, я не хочу лишних сложностей.

— Ну так они у вас будут, — с вызовом произнесла Настя, — вы верно заметили, что публика ходит в основном на меня. Так вот, знайте, что если вы не возьмете назад Митю, то можете со мной проститься. Я думаю, мы не пропадем. Организуем свой ансамбль, более того, я уверена, что гитаристы с радостью присоединятся к нам.

— Тихо, тихо, — испугался Белов, — нет так нет, я же только хотел посоветоваться, — заискивающий тон его голоса совершенно не вязался со злым взглядом маленьких серых глазок, — можешь передать своему возлюбленному, чтобы он готовился к работе.

Именно это Настя и передала Мите. Но все подробности возмутительной беседы она предпочла от него скрыть. Настя не хотела омрачать Мите радость возвращения к нормальной жизни.

Настя уже давно не видела Митю таким бодрым и веселым. Иногда ей казалось, что травник из далекой деревни вдохнул в тело Дмитрия новую душу, которая вернула его глазам блеск, а движениям — быстроту и точность.

Однажды Настя вернулась после репетиции домой и уже на лестничной площадке услышала мощные и необычные звуки. А потом она поняла, что это поет Митя. Он пел без слов, выпевал какие-то немыслимые и очень красивые рулады.

«Что это с ним? — удивилась девушка. — Ведь дома он никогда раньше не пел, — она все не решалась войти, стояла, приникнув к двери, и слушала. — Как красиво, — думала она, — может, нам и правда уйти от Белова? Этот человек кого угодно доведет до белого каления своими закулисными интригами. Интересно, почему он отдал предпочтение Сереже? Ведь Митя поет гораздо лучше. Может быть, потому, что Сережа более покладистый, никогда не высказывает своего мнения. Наверное, чем меньше настоящих личностей в ансамбле, тем для Белова лучше. В самом деле, почему бы нам не уйти из ансамбля? Не всю же жизнь я буду петь цыганские романсы? Можно попробовать себя и в чем-нибудь другом. А Митя все поет и поет, — удивлялась Настя, — а ведь при мне он никогда этого не делал. Пойти, что ли, погулять немного, чтобы его не смущать».

Настя так и поступила, и Дмитрий так и не узнал, что она слышала, как он пробует голос. Дмитрий занимался этим теперь ежедневно, когда Насти не было дома. После возвращения от травника он десять дней даже не пробовал петь, берег связки, и только усердно заваривал себе травы и коренья. Все это время Дмитрий напряженно прислушивался к себе, и ему казалось, что внутри у него происходит невидимое, но упорное очищение.

На одиннадцатый день Дмитрий решился. Дождавшись Настиного ухода, он попробовал пропеть несколько нот. У него получилось! Еще не веря своей удаче, он вспомнил упражнения для голоса, которым учился когда-то в юности. Все получалось у него безупречно. Более того, Дмитрию показалось, что голос его словно обновился, стал мощнее, чище.

На радостях Дмитрий помчался в Дом книги, накупил там книг по списку, который дал ему Иван Тимофеевич, и, прибавив к ним восторженное и благодарственное письмо, отослал все это в Псковскую область.

Теперь ему предстояло пройти еще одно испытание. Необходимо было показаться представителю традиционной медицины, и Дмитрий записался на прием к своему первому врачу-фониатору.

Доктор Медведев осматривал Дмитрия так же долго, как и в прошлый раз. Разница была в том, что время от времени доктор отрывался от горла своего пациента и с недоумением всматривался в его глаза. Дмитрий чувствовал, как торжество горячей волной поднимается в нем.

— Конечно, я сам вас туда отправил, — сказал Медведев, закончив осмотр, — но все это совершенно невероятно. За такой короткий срок! Спрашивается, чему я столько лет учился и вообще зачем занимаю этот кабинет и морочу голову своим пациентам. Пора на пенсию и в деревню. Я вас поздравляю, молодой человек, диагноз снят.

Дмитрий был совершенно здоров.

В середине сентября Дмитрий вышел на работу, и между ним и Сережей сразу же установились отношения холодного приятельства. Оба были взаимно очень вежливы и предупредительны. Настя не могла без смеха смотреть, как они пропускают друг друга в дверь и уступают место в гримерной. Один словно не уставал повторять другому: «Старик, мы же взрослые, благородные люди. Что с того, что ты занял мое место в ансамбле и претендуешь на место в сердце девушки, которая нравится мне. На наших отношениях и тем более на работе это никак не может отразиться».

Белов, в свою очередь, изо всех сил демонстрировал Дмитрию радость по поводу его возвращения в ансамбль. Белов то и дело подходил к нему, дружески хлопал по плечу, предлагал выпить пива. Дмитрий, опасаясь за голос, отказывался.

— Слушай, нам так тебя недоставало! — говорил Белов Дмитрию. — Когда ты вернулся, мы вышли совсем на другой уровень.

Настя слушала эти излияния и тихо злилась. Белов и ее не оставил своим вниманием. Как-то он подошел и тихо сказал:

— Знаешь, а ты была права насчет Мити. Если бы я не взял его обратно, я бы здорово пролетел. Все-таки у него и голос, и фактура.

— Идите в ж!.. — оборвала его Настя. Белов изумленно уставился на Настю. Он был не столько обижен, сколько поражен. Маша и Вероника могли выругаться так, что покраснел был любой работяга с завода. Одна Настя хранила до сих пор чистоту речи. Но тут и она не выдержала.

— Не нервничай, — посоветовал ей Белов и покровительственно похлопал по плечу.

…— 5 октября мы вылетаем в Одессу, а оттуда отправляемся в круиз по Средиземному морю, — в один прекрасный день объявил он.

— Тоже мне, открыл тайну, — сквозь зубы процедила Вероника. О готовящейся поездке в ансамбле уже знали давно, но Белов скрывал свои планы до последнего.

— Заходим в Стамбул, в Афины, на Кипр, на Мальту, в Римини, Венецию, в Марсель и опять в Одессу, — невозмутимо продолжал Белов, — все путешествие займет две недели, прошу сдать мне загранпаспорта. Сережа, у тебя есть загранпаспорт? Очень хорошо. А у тебя, Настя? Если нету, надо срочно делать.

— У меня он давно есть, — сказала Настя, стараясь не смотреть на Дмитрия, и все же она заметила, как его брови удивленно полезли вверх.

Только дома Дмитрий позволили себе полюбопытствовать.

— Может, покажешь мне свой паспорт? Мне очень интересно узнать, наконец, с кем я жил все это время.

С виноватой улыбкой Настя залезла в свою дорожную сумку, где в тайном кармашке она хранила документы. Она достала паспорт и протянула его Дмитрию.

— Так, посмотрим, — он принялся листать документ, — ого, да ты и не Лебедева вовсе. Азарова Анастасия Владимировна. Счастлив с вами познакомиться! — Настя молчала. — А почему же ты назвалась Лебедевой? Чем Азарова хуже?

— Лебедева — это девичья фамилия моей мамы. Я решила взять ее в качестве псевдонима.

— Логично, хотя, когда ты назвалась Лебедевой, об артистической карьере и речи еще не было. Хорошо, хоть зовут тебя действительно Анастасией. Представляешь, оказалась бы ты какой-нибудь Марианной. Пришлось бы мне заново привыкать. Так, посмотрим дальше. Мамочка! — вскричал Дмитрий. — Так тебе уже почти двадцать два года! Вот это приятное известие, а то меня совесть мучила за то, что связался с малолеткой. Слушай, я все-таки не понимаю, зачем надо было уменьшать свой возраст. Тебе же не пятьдесят лет. Двадцать два в твоем случае даже лучше, чем семнадцать. Молчишь? — Дмитрий в упор посмотрел на Настю. — Ну молчи, молчи. Знаешь, я решил ни о чем тебя не спрашивать. Правду ты все равно мне не скажешь, зато она рано или поздно обнаруживается сама. Подожди, пройдет еще месяца два, и я буду знать всю твою подноготную. И не смотри на меня так мрачно, — засмеялся Дмитрий, — у меня последнее время такое хорошее настроение, что мне все это даже нравится. Иногда у меня возникает чувство, что я живу внутри детективного романа. Так что не говори мне, чем все кончится. Я сам хочу дочитать до конца. А сейчас поговорим лучше о круизе. Ты рада, что едешь? Ты ведь не была ни в Италии, ни в Греции.

«Была и там, и там, и еще много где, — подумала Настя, — просто срок действия моего старого паспорта закончился как раз незадолго до нашей встречи. Я сделала себе новый, но не успела никуда по нему съездить».

— У нас такой заманчивый маршрут, — продолжал говорить Дмитрий, — только ты не обольщайся. Знаешь, как это будет выглядеть? Мы ведь уже были в точно таком же круизе и год назад, и два года назад. Так что все наши считают, что они уже видели и Рим и Венецию, поэтому в этих городах они даже с корабля не сойдут. Зато будут в Стамбуле покупать кожаные куртки, а в Афинах меховые шубы. Так сказать, совершать шопинг, чтобы здесь продать с выгодой для себя. Все в лучших традициях нашей страны. Музыканты на гастролях отказывают себе во всем, только чтобы побольше наварить в России.

Все оказалось так, как и предсказывал Дмитрий. В Стамбуле, первом же порту, весь ансамбль, за исключением трех человек, отправился на рынок кожаных изделий. А Настя, Дмитрий и Сережа поехали осматривать то, что осталось от великого Константинополя. Собор святой Софии, превращенный в мечеть, Насте не понравился. Он показался ей серым, мрачным зданием, скорбящим о своей былой славе. Сам Стамбул понравился ей еще меньше. Пыльный, прокаленный солнцем город поражал отсутствием зелени и невообразимым гамом на улице. Не прошло и трех часов их прогулки, как у Насти нестерпимо разболелась голова, и она только и мечтала о том, чтобы вернуться на корабль.

А еще ее настроение страшно портило присутствие Сережи, который с самого начала увязался за ними, и ни она, ни Дмитрий не решились сказать ему, что хотели бы прогуляться вдвоем. Собственно говоря, Настя не отказалась бы и от прогулки с Сережей, при условии, что их никто не будет сопровождать. Но общество двух мужчин, с каждым из которых ее что-то связывало, совершенно вымотало Настю. Втроем они даже не могли спокойно разговаривать, напряжение окутывало их, словно плотное облако, еще более утомительное, чем жара.

Единственное, что хоть немного примирило Настю со Стамбулом — это кофейня, куда они зашли перед возвращением на корабль. Крепчайший турецкий кофе с ледяной водой вернул Насте бодрость и хорошее настроение. Правда, на корабле его почти тут же испортил Дмитрий.

— Что ты думаешь об этом парне? — спросил он у Насти. — Я говорю о Сергее. — И, не дожидаясь ответа, заговорил сам. — Какой-то он скользкий, тебе не кажется?

— Я не понимаю, — Насте был неприятен этот разговор.

— Не прикидывайся. Он производит впечатление человека, который очень хорошо знает, что ему нужно.

— Ну и что, разве это плохо?

— Это нормально, но только он из тех, кто для достижения своей цели не останавливается ни перед чем и ни перед кем. Впрочем, — Дмитрий внимательно взглянул на Настю, — кажется, ты и сама такая. Ладно, не обижайся. В конце концов, этот парень не сделал мне ничего плохого. Я только хотел сказать, что не хотел бы зависеть от таких, как он.

«Да что же он мне голову морочит! — чуть ли не плача думала Настя. — Говорил бы сразу, что ему нужно!»

Подобного рода разговоры оставляли тяжелый и крайне неприятный осадок в Настиной душе. Если бы не это, круиз мог бы стать для нее отличным отдыхом. Выступления на корабле утомляли Настю гораздо меньше, чем в городе. Может быть, потому, что не надо было никуда ездить, да и времени на сон оставалось предостаточно. Люди, перед которыми они здесь выступали, тоже казались Насте гораздо более симпатичными, чем те, перед кем приходилось петь в городе. Публика была мирная, благодушно настроенная на отдых, в основном семейные пары с детьми и несколько пожилых мужчин с юными спутницами. Пристальный взгляд одного из таких лысых и страдающих одышкой сердцеедов Настя ловила на себе уже три выступления подряд. Его одутловатое лицо с обвисшими щекам и заплывшими глазками тоже казалось Насте смутно знакомым.

«Где же я могла его видеть? — несколько раз спрашивала она себя. — Да нет, мне просто кажется, у людей его возраста очень часто встречается такой тип лица. А то, что он на меня таращится, так это неудивительно, я же все-таки артистка», — и Настя решила не забивать себе голову бесполезными раздумьями.

Поздними вечерами Настя полюбила бродить по кораблю. Дмитрий редко составлял ей компанию, он предпочитал проводить время в бильярдной, где они с Андреем на пару оттачивали какой-то редкий и очень сложный удар. Собственно говоря, Настю это не слишком огорчало. Сейчас одиночество больше соответствовало состоянию ее души.

Корабль, на котором они плыли, был пятипалубным белоснежным исполином. Он казался Насте огромным плавучим островом, копирующим земные государства. Здесь была своя элита, представленная капитаном и приближенными к нему лицами, которые сидели за отдельным столом, недосягаемые и величественные, как члены королевской фамилии. Здесь были обычные граждане, которые даже среди моря не могли забыть о своих земных проблемах, была и незаметная, бесшумная обслуга, матросы, официантки, горничные, артисты и среди них она, Анастасия Азарова.

Им с Дмитрием в этом плавучем государстве было отведено скромное, но вполне уютное местечко. Их маленькая двухместная каюта находилась в самом дешевом, третьем, классе. Здесь с трудом умещались две жесткие койки и небольшой столик между ними. Зато был свой крохотный душ и мерно гудящий кондиционер.

— Смотри, мы тут как в аквариуме, — сказал Дмитрий и показал Насте на круглое окошко иллюминатора. Оно выходило прямо в зеленую толщу воды, их каюта располагалась ниже уровня моря.

Настя прижалась лицом к стеклу, силясь разглядеть там что-нибудь, например, какую-нибудь рыбу или другого обитателя моря, но не видела ничего, только глубокую изумрудную зелень. Насте на миг стало неуютно, она почувствовала себя пленницей, заточенной в водяной тюрьме.

Море мерно дышало, огромное, равнодушное к людским заботам и страстям. Настя до поздней ночи бродила по кораблю, отыскивая самые укромные и безлюдные его уголки. Она садилась прямо на белую, идеально вымытую палубу, вдыхала теплый ночной воздух, поднимала лицо к небу. Яркие звезды ласково подмигивали Насте, и девушка думала, что все в ее жизни не так уж плохо.

«В конце концов, за эти полгода я добилась большего, чем за всю свою прошлую жизнь. Если учесть, что начинала я практически с нуля, то темп у меня просто гоночный. А что, если в Сережиных словах про потолок есть свой резон, — задумалась Настя, — не могу же я останавливаться на достигнутом. А что будет дальше?» Если бы Настя была более честной с собой, этот вопрос она задала бы иначе: «А что будет дальше?» — но об этом она предпочитала не думать.

Судьба не собиралась давать девушке передышку и заставляла прямо сейчас искать и находить ответы на все вопросы.

— Привет, красавица, — кто-то негромко сказал совсем рядом с ней, и Настя вздрогнула от неожиданности. А потом из темноты выступил знакомый силуэт. Оказывается, это Сережа, по своему обыкновению, бесшумно подкрался к ней.

— Слушай, ради Бога, оставь свои шпионские штучки. Ты так меня заикой сделаешь, — разозлилась Настя.

— Спокойно, без нервов, — остановил ее Сережа, — у меня к тебе серьезный разговор.

— Что случилось? — почему-то сразу же испугалась Настя.

— Я хочу сделать тебе одно предложение.

— Ты решил жениться на мне? — со смехом воскликнула девушка.

— Лучше, — с достоинством ответил Сережа, — жениться на тебе может любой дурак, а я предлагаю тебе смыться.

— Что значит смыться? Куда, откуда? — Настя смотрела на Сережу во все глаза. Она не видела его лица, только темный надвигающийся на нее силуэт.

— Слушай меня внимательно. Я не собираюсь всю жизнь прозябать в цыганском ансамбле или на задворках джаза. Я полагаю, что заслуживаю чего-то большего. У нас в стране, к сожалению, очень трудно пробиться, каким бы талантливым ты ни был. Поэтому я решил попробовать свои силы в Италии. У меня в Риме есть приятель-джазмен, он обещал мне помочь устроиться. Короче, — тихо говорил Сережа, — как только наш корабль причалит в Римини, я схожу за борт, и прощайте, родная страна и ансамбль…

— А документы, а жилье? — спросила Настя.

— Без проблем, — ответил Сережа, — жилье у Игоря есть. Он, кстати, наш, питерский, женился три года назад на итальянке. Остановлюсь пока у него, а проблема с документами, я уверен, тоже как-нибудь решится, и довольно скоро. Но ты разве не поняла, — Сережа взял Настю за плечо, — что я зову тебя с собой? У тебя классный голос, да и вообще мы с тобой можем составить отличный тандем для совместной работы. Не волнуйся, я не имею в виду ничего такого, только дружеские и деловые отношения. Мне, конечно, хотелось бы чего-то большего, но настаивать я не смею.

— А Митя? — неуверенно спросила Настя.

— Что Митя? — воскликнул Сережа.

— А если и его взять с собой?

— Никогда, — жестко ответил молодой человек. — Боливар не вывезет двоих. Митя исключен, с такими, как он, очень трудно иметь дело, никогда не знаешь, чего ждать от таких людей. Да и зачем он тебе? Разве ты не понимаешь, что ваши отношения уже стремительно приближаются к концу? Да, на каком-то этапе он был тебе нужен, но теперь он только тормозит тебя, висит как камень на твоей шее, — Сережа говорил все быстрее. — Даже если ты сейчас и не захочешь уйти со мной, все равно, вот увидишь, ты оставишь Митю, потому что поймешь, что эти отношения уже ничего тебе не дают. Настя, ну что ты стоишь с таким глупым лицом? — почти закричал Сережа. — Прямо зло берет! Ты только подумай, что тебя ждет в России и что в Италии. Ну будешь ты петь в «Цыганском дворе», потом, когда тебе окончательно осточертеют эти песни, уйдешь. И куда? В другой ансамбль такого же дешевого пошиба? А если захочешь проникнуть в мир шоу-бизнеса, то тебе, пока ты не раскрутишься, придется ложиться под каждую шестерку с телевидения. Ты этого хочешь? Ну, допустим, ты даже поступишь в консерваторию. А дальше что? Ничего! — ответил Сережа. — В лучшем случае будешь сидеть на третьих ролях в оперном театре, потому что престарелые примадонны будут загораживать тебе дорогу на сцену своими толстыми задами. Разве я не прав?

— Прав, — тихо ответила Настя, она подумала, что всегда может прибегнуть к мощной поддержке своего отца, но это будет уже совсем не то. Она всего хотела добиться сама. — Ну хорошо, — спросила она, — а что, по-твоему, ждет меня в Италии?

— Да весь мир будет у наших ног! Конечно, сначала придется победствовать, но очень скоро, поверь мне, нас заметит какой-нибудь продюсер, мы запишем диск, мы будем выступать в модных клубах. Да ты знаешь, сколько музыкантов из России нашли признание именно на Западе. Да сколько ни кричат у нас о демократии, все равно настоящая свобода только там! Ладно, — уже тише произнес Сережа, — я ухожу в любом случае. Такую возможность я упускать не собираюсь. А ты как хочешь, мое дело предложить, а решать, конечно, тебе. Только не вздумай рассказать что-нибудь своему кавалеру. Спокойной ночи, — и Сережа удалился так же бесшумно, как и возник на палубе.

— Подожди, — крикнула Настя, но молодой человек уже растворился в черноте ночи.

Конечно же, эта ночь не могла быть для Насти спокойной. Спотыкаясь чуть ли не на каждой ступеньке, девушка спустилась в каюту. Мити не было. Небрежно брошенные, на его кровати лежали синяя футболка, алая концертная рубашка и маленький бубен. Сейчас они казались Насте обломками их прежней жизни, единственным, что уцелело после крушения. Она взяла рубашку и поднесла ее к лицу. Алый шелк впитал в себя запах ее любимого, такой до боли родной и знакомый, что у Насти защемило сердце.

«Конечно же, он никуда не поедет, — поняла она, — даже если я предложу ему сбежать с корабля независимо от Сережи, — а у Насти возникла было и такая шальная мысль, — он никогда в жизни не сможет расстаться со своей квартирой, со своими растениями, с вещами, накопленными за долгие годы. А я смогу? — спросила она себя и тут же ответила: — Да, смогу».

Ведь однажды Настя уже проделала нечто подобное, когда, ничего никому не сказав, сбежала из дома. А теперь ей надо будет просто повторить то же самое. И вдруг ей стало страшно. А что, если она привыкнет с чудовищной легкостью каждый раз расставаться со своим прошлым? Не приведет ли это к тому, что, оглядываясь, она будет видеть за собой лишь руины?

— Вот ты где, оказывается! — услышала Настя веселый голос Дмитрия. — А я тебя нигде найти не могу! Представляешь, я таки сделал Андрюху! Обыграл его вчистую на бильярде.

Настя слушала Дмитрия, видела совершенно детскую радость в его глазах, и ей становилось все грустнее и грустнее.

«Он выиграл партию в бильярд и теперь абсолютно счастлив, — думала она, — как мало ему теперь надо. А ведь Сережа, наверное, прав, как правы и Женя, и Миша. У Мити нет будущего, одно прошлое, состоящее из несбывшихся надежд. Поэтому он так не любит о нем вспоминать, равно как и говорить о будущем, в котором его ничего не ждет».

— Почему у тебя такое лицо? — спросил Дмитрий, внимательно глядя на Настю. — Что-нибудь случилось? Пойдем погуляем, посидим в баре на палубе. Пойдем, сегодня звезды совершенно невероятной величины.

— Пойди один, мне что-то не хочется, — сонным голосом протянула Настя, — наверное, я перегрелась на солнце. Я хочу пораньше лечь спать, ладно?

— Как хочешь, солнышко, — беззаботно ответил Дмитрий, — а я еще немного погуляю. — Он поцеловал Настю в щеку и вышел.

Очень скоро Настя поняла, что тоже не может оставаться в тесноте каюты. Ей казалось, что стены и потолок надвигаются на нее, делают и без того крошечное пространство еще меньше. Мысль о том, что она сейчас находится под водой, стучащей в мрачно чернеющий иллюминатор, страшно угнетала Настю. Она поднялась и, стараясь остаться незамеченной, пробралась на верхнюю палубу. Там она забралась в спасательную шлюпку, решив, что здесь-то ее уж точно никто не найдет. Насте нужно было очень о многом подумать.

Наверное, целый час Настя терзала себя, а потом неожиданно поняла, что, в сущности, решила все с самого начала. Да, она хочет сойти с Сережей на берег в Италии, оказаться в Риме, раствориться в этом вечном городе так, чтобы никто не отыскал ее следов. Она не может долго оставаться на одном месте, а жизнь в Италии будет следующим отрезком ее стремительного пути. В конце концов, она же не сжигает за собой мосты, она всегда сможет вернуться.

Из Рима она напишет родителям, решила Настя, и в письме честно или почти честно расскажет им обо всем. Они поймут, по крайней мере, папа и Антон. Папа, наверное, даже зауважает ее за такую самостоятельность и решительность. А мама? С мамой они встретятся где-нибудь на итальянском курорте, куда мама ездит каждый год.

«В конце концов, я ведь не сделала ничего страшного, — убеждала себя Настя, — не совершила никакого преступления, наоборот, я сама, без посторонней помощи, пробиваю себе дорогу в искусстве. В Италии великая оперная школа, — вдруг вспомнила Настя, и ей сразу же стало весело, — театр Ла Скала. Маша же говорила, что у меня оперный голос. А вдруг я стану великой певицей?» — при этой мысли у Насти перехватило дыхание. Она представила, как вернется в Петербург молодой, но уже прославленной певицей и будет петь, как и предсказывал Сережа, на сцене Мариинского театра. И весь «Цыганский двор» в полном составе пройдет по контрамаркам на ее премьеру, и Дмитрий, грустный и постаревший, преподнесет ей букет белых хризантем.

«А ведь он никогда не дарил мне цветы, — вдруг подумала Настя, и это оказалось решающим доводом в защиту побега. — Нет, я еще подумаю, — сказала себе Настя, — у меня в запасе пять дней. А пока мне надо возвращаться в каюту. Как бы Митя не заподозрил неладное».

В эту ночь Настя впервые была вместе с Дмитрием и при этом совсем ничего не чувствовала. Мысли о собственном предательстве, об их предстоящей разлуке и несостоявшейся любви сковывали Настю настолько, что Митя сразу же забеспокоился.

— Да что с тобой сегодня? — спросил он.

— Ну я же сказала тебе, что плохо себя чувствую.

— Ах да, — сказал Митя, — опять я вел себя как законченный эгоист, — от этих слов у Насти сразу закололо сердце, — прости меня, солнышко. Спи, не буду тебе мешать. Какой идиот сделал эти корабельные койки такими узкими, что на них нельзя спать вдвоем, — пробормотал Дмитрий и перебрался на свое ложе.

Очень скоро Настя услышала его ровное дыхание. Сама она еще долго не могла заснуть.

«О, Господи, — думала она, — а я-то рассчитывала отдохнуть в этом круизе. Не тут-то было. Вместо морского путешествия прямо вестерн какой-то получается».

На следующий день этот вестерн превратился в настоящий триллер. Настя проснулась со страшной головной болью. Она отказалась от завтрака и все утро просидела в шезлонге в самой тенистой и продуваемой части корабля.

Только-только свежему морскому ветерку удалось успокоить ее, как над самым ухом девушки раздался вкрадчивый мужской голос.

— Доброе утро, красавица. Я смотрю, ты не узнаешь старых знакомых.

Настя вздрогнула, открыла глаза и увидела прямо перед собой того самого пожилого мужчину с лысиной, который уже несколько дней сверлил ее взглядом.

— Да я и сам не сразу тебя узнал, — продолжал незнакомец, — ты это здорово придумала замаскироваться под цыганку. То у тебя черный парик, то стрижка, но лицо-то прежнее, вот чего ты не предусмотрела, — мужчина тоненько захохотал, и Настю передернуло от звуков этого мерзкого хохота. — Ну, посмотри же на меня внимательней, — не отставал от нее лысый. — Конечно, на таких, как я, дочка великого Азарова никогда не обращала внимания. Мы для нее просто мелкие рыбешки, которых на ходу пожирает акула большого бизнеса — ее папочка.

И тут Настя вспомнила. Мерзко ухмыляясь, перед ней стоял Липницкий. Кажется, его звали Валерий Борисович. Еще пару лет назад он возглавлял один мелкий коммерческий банк, который сначала перестал выполнять обязательства, данные вкладчикам, а потом и вовсе разорился. Тогда-то, пока акции банка не обесценились окончательно, их скупил Азаров и превратил банк Липницкого в один из филиалов своего стремительно богатеющего банка. Год назад банк, который возглавлял Азаров, вошел в пятерку самых крупных коммерческих банков страны. А Липницкий все никак не мог успокоиться и распространял в деловых кругах столицы слухи о том, что Азаров разорил его и обогатился за его, Липницкого, счет. Этому никто не верил, сам Азаров вообще забыл о существовании этого надоедливого человечка. Зато для самого Липницкого желание расквитаться с Азаровым приобрело характер маниакальной страсти. К величайшему сожалению Липницкого, Азарова нельзя было сфотографировать в бане с голыми девочками, а тем более с мальчиками, да и дела свои он вел предельно честно. Зато теперь сама судьба предлагала Липницкому прекрасную возможность отомстить заклятому врагу.

Когда Липницкий понял, что юная цыганочка, поющая по вечерам в корабельном ресторане, — дочка того самого неприступного и безупречного Азарова, он пришел в невероятное возбуждение. То и дело потирая липкие ручки, он бегал взад и вперед по палубе и что-то бормотал себе под нос.

— Валерик, да что с тобой случилось? — томно спрашивала Липницкого секретарша, которая настояла на том, чтобы он взял ее в круиз.

— Ничего, не мешай, я думаю, — отмахивался Липницкий. Он на самом деле обдумывал, как получше использовать обстоятельства этой невероятной встречи.

Липницкий знал, что около полугода тому назад дочка Азарова таинственно исчезла, а сам Азаров тщательно скрывает этот факт.

«С ума сойти, — не веря в свою удачу, повторял Липницкий, — дочка Азарова поет в цыганском ансамбле. Интересно, как дошла она до жизни такой? Неужели сбежала из дома с кем-нибудь из этих цыган? Или уже потом ее нужда запеть заставила? А что папаша? — спрашивал себя Липницкий. — Знает или не знает? Скорее всего ни о чем и не подозревает, иначе он бы этого безобразия не допустил. А ведь это можно с толком использовать».

Заранее торжествуя, Липницкий представил себе сенсационные заголовки, которыми запестреют первые полосы бульварных газетенок: «Цыгане похитили дочку крупнейшего банкира страны!» и другие, в таком же духе.

«А ведь Азаров много отдаст за то, чтобы не всплыла эта история! — думал Липницкий. — А может быть, лучше потрясти его дочурку?»

— Придется сообщить папочке о дурном поведении его дорогой девочки, — сладким голосом сказал Насте Липницкий, — то-то он обрадуется.

— Нет, пожалуйста, не делайте этого! — испугалась Настя. Ее отец ни в коем случае не должен был узнать эту новость от чужого человека, тем более от своего недоброжелателя. — Зачем вам это? — Настя решила, что попробует договориться с этим мерзким Липницким. — Вы хотите денег? Я попробую достать.

— Да где ты их достанешь? Будь у тебя деньги, не ты бы пела, а тебе бы пели. И, кстати, твоим цыганским коллегам будет очень интересно узнать некоторые подробности из жизни их солистки. Я знаю, у тебя тут есть дружок. Я с тебя уже несколько дней глаз не спускаю и видел, что ты гуляешь то с блондином, то с брюнетом. Интересно, который из них твой? Или ты с обоими сразу? Вот они обрадуются, когда узнают, какая ты выгодная невеста.

— Прекратите! — Настя не могла больше это выслушивать. — Что вам от меня надо? Не просто так же вы все мне это говорите?

— Конечно, не просто так, — сладким голосом произнес Липницкий. — Ты умная девочка, попробуй догадаться сама, что от юной и беззащитной красавицы может потребовать мужчина в самом соку, скажем, такой, как я?

Настя молчала. Она вся сжалась в шезлонге и старалась не смотреть на мерзкую глумливую морду своего мучителя. Вдруг она почувствовала, как липкая и холодная ладонь, словно жаба, запрыгнула к ней на колено. Настю передернуло от отвращения, она вскочила и заговорила отчаянным шепотом:

— Да как вы смеете! Да если мой отец узнает!

— А он узнает, — ухмыльнулся Липницкий, — можешь в этом не сомневаться, причем узнает не только он. Ладно, пока мы на корабле, ты от меня никуда не денешься. Можешь пару дней подумать, собраться с силами. Но знай, ни жалостью, ни обещаниями ты меня не проймешь, — голос Липницкого сделался злым, — твой же папочка не жалел меня, когда сжирал с потрохами. Конечно, он и предположить тогда не мог, что его обожаемая доченька окажется у меня в руках.

— Ну это мы еще посмотрим, кто у кого в руках, — сквозь зубы процедила Настя и стремительно удалилась.

Следующие два дня превратились для нее в самый настоящий кошмар.

«Что же делать? — мучительно размышляла она. — Похоже, действительно, придется принять предложение Сережи. Нет, ну какая сволочь! — зло думала она о Липницком. — И откуда он только взялся? Полгода мне удавалось скрываться так, что никто и не подозревал, где я и кто я. И вот так влипнуть! Ну, конечно, рано или поздно это должно было случиться. Нашу семью знает столько людей, даже удивительно, что меня узнали только сейчас. Как же обидно, — чуть не плача думала Настя, — что все это случилось на корабле, откуда даже сбежать невозможно. Не в воду же прыгать! А ведь этот гад будет следить за мной, — поняла девушка, — и не даст сойти на берег. Но все равно, надо что-то предпринять, ни в коем случае нельзя, чтобы он рассказал обо всем отцу и тем более Мите».

Настя промучилась еще целый день, теперь она уже повсюду натыкалась на колючий взгляд маленьких бесцветных глазок своего мучителя. Он следил за ней в ресторане, на палубе, во время выступлений. Только в каюте Настя могла обрести относительное одиночество, но там с ней был Митя, которому она теперь боялась смотреть в глаза.

Наконец Настя решилась.

«Все, надо скорее сбежать отсюда, смыться, забыть обо всем, даже о своей фамилии. Похоже, что она еще долго не будет давать мне покоя. Там, в Италии, никому не будет дела ни до меня, ни до моей семьи. Там я наконец смогу спокойно все обдумать и найду способ объяснить все родным. А сейчас, — Настя стиснула зубы, — я все расскажу Сереже. Раз он приглашает меня и хочет быть моим спутником, то пусть поможет мне выбраться из этого кошмара».

Сережа слушал Настю, и лицо его становилось все более непроницаемым. Когда Настя закончила свой монолог, он молчал так долго, что девушка уже начала беспокоиться.

— Ну и ну! — наконец выдавил из себя молодой человек. — Слушай, а зачем тебе все это было нужно? Если ты дочь банкира и у тебя было все — деньги, путешествия и папаша, как ты говоришь, у тебя такой замечательный, зачем ты сбежала из дома, зачем начала работать в ансамбле?

— Это неважно, — резко ответила Настя, именно Сереже ей не хотелось рассказывать, что ее побудило сделать все это, — не думай, никакого темного прошлого у меня нет. Просто так получилось и все.

— Нет, что-то ты, мать, темнишь, — нехорошим голосом произнес молодой человек, — знаешь что? Ты, конечно, можешь на меня обижаться, но только я в эту историю впутываться не буду. Ты сама заварила кашу, накрутила дел, сама и выбирайся.

Настя смотрела на Сережу, что-то необычное происходило с его лицом. Наконец она поняла, что впервые он старательно прячет от нее глаза.

— Пойми, — продолжал он, глядя куда-то в море, — мне это не нужно. Какие-то дочки банкиров, шантажисты, с ума сойти, настоящий детектив. Ты хочешь навесить на меня все эти безумные расклады, чтобы потом твой папочка гонялся за мной по всей Европе на вертолете.

— Но он никогда не станет этого делать! — вставила Настя.

— Он не станет, так его недруги начнут, какая разница. Я хочу тихо, спокойно слинять, чтобы никто меня не трогал, хочу жить в Италии и спокойно заниматься музыкой. Я позвал тебя с собой, потому что думал, что ты обычная, никому не известная девчонка. А раз пошли такие дела, извини, я уж как-нибудь сам, — криво улыбнулся Сережа. — Хорошо, кстати, что ты мне все это рассказала. Не будь этого шантажиста, я так бы и не узнал, кто ты такая на самом деле. Я бы в любом случае с тобой связываться не стал. И еще, последняя просьба, — Сережа наконец взглянул Насте в глаза, — до Римини постарайся держаться от меня подальше. Я не хочу, чтобы твое имя связывали потом с моим. А тебе я могу посоветовать только одно — позвони папочке, он все уладит. Пока, счастливо выпутаться.

«Какая свинья, — злобно думала Настя, — самый настоящий подлец, хочет всегда оставаться чистеньким! Вот возьму и заложу его Белову, да и капитану заодно. Нет, — вздохнула она, — я никогда этого не сделаю. Ну как так можно? — спрашивала она себя. — Сначала звал, уговаривал, сулил чуть ли не златые горы, а как только узнал о моем отце, чуть в штаны от страха не наложил. Да ведь ему не я была нужна, — с ошеломляющей ясностью вдруг поняла она, — конечно, ему нужен был только мой голос. У самого-то тенорок так себе, таких и в Италии, наверное, хватает. А у меня, как все говорят, талант, редкой красоты сопрано. А что толку, — зло подумала Настя, — лучше бы у меня сейчас был автомат, я бы пристрелила Липницкого, а заодно и этого гада, который хотел повыгодней продать мой хваленый голос. Ну и ладно, катись в свою Италию, — усмехнулась она, — скоро ты со своим жалким тенорком будешь петь в римском метро и клянчить гроши, а я…»

Что делать ей, Настя не знала. Словно затравленный зверек она металась по кораблю и неизменно наталкивалась либо на пристальный взгляд Липницкого, либо на Сережу, который старательно показывал ей свой затылок. А потом Настя нос к носу столкнулась с Дмитрием.

— Настя! Да что с тобой происходит, на тебе лица нет! Черт, кажется я уже третий раз говорю тебе эту фразу. Что случилось? Ты на самом деле заболела?

— Хуже, — ответила Настя и заметила испуг в Митиных глазах, — пойдем в каюту, мне надо с тобой поговорить.

— Ну пойдем, — неуверенно произнес Дмитрий.

— Ты что, беременна? — спросил Настю Митя, когда они оказались в каюте.

— Ах, у тебя одно на уме, — жалобно произнесла девушка, — сядь. У меня проблемы. Я хочу тебе все рассказать.

— Что все? — испуганно спросил Митя.

— Вообще все, все с самого начала, кто я, откуда взялась. Ты же хотел это узнать. Даже пытался проводить самостоятельное расследование, думаешь, я ничего не замечала? Так вот, теперь я все расскажу тебе сама.

— Ну давай, — мрачно согласился Митя. Его лицо не выражало никакой радости, — а что это ты вдруг решилась?

— Потом узнаешь, а сейчас выслушай меня. Ты помнишь, — начала Настя, — что было двадцать восьмого апреля этого года?

— Нет, — ответил Митя, — а что было? Что-то особенное?

— Да, я впервые увидела тебя. «Цыганский двор» был тогда на гастролях в Москве.

— Ах, да, — вставил Митя, — я и забыл. И ты там была?!

— Не перебивай, — попросила Настя, — мне и так тяжело говорить. Вас пригласили выступить на одном фуршете. В честь юбилея фирмы «Колорд», и на этом фуршете была я. Я совершенно не хотела туда идти, брат с трудом меня уговорил. Как всегда, было ужасно скучно, пышный стол и убогие разговоры. А потом появился ты. Вернее, весь ваш ансамбль. У меня до сих пор этот момент стоит перед глазами, даже ярче, чем то, что происходит со мной сейчас. Сначала заиграла музыка, скрипки, и вы вошли в зал. Первые несколько песен я скучала, как и в начале фуршета, но вдруг со мной что-то произошло. Я как будто очнулась. Помнишь, когда мы только познакомились, я говорила тебе, как на меня действовали цыганские песни. А тогда это случилось со мной впервые.

А потом, — продолжала Настя, — ты запел «Очи черные» и пригласил меня на танец. Ты не помнишь? Ну, конечно, для тебя это был один из обычных рабочих вечеров, а для меня… Это я теперь знаю, что все артисты нашего жанра приглашают зрителей на танец, чтобы заработать побольше. Но тогда я подумала, что ты пригласил меня, потому что я понравилась тебе.

Мы танцевали, — говорила Настя, и голос ее звенел, — ты не сводил с меня своих чудесных черных глаз, и я чувствовала, как все во мне поет и плачет одновременно. Ах, я знаю, что сейчас это звучит так по-детски смешно, но тогда я была словно околдована и тобой, и твоим голосом. Потом вы ушли на перерыв, и мне показалось, что мир вокруг меня потускнел, стал черно-белым. Я сидела, ничего не замечая вокруг, брат пытался говорить со мной, но я ничего не слышала. А потом я поднялась и, словно зачарованная, отправилась тебя искать. Я думала, что, когда увижу тебя, мы поговорим, познакомимся поближе и ты опять улыбнешься мне. Я бродила по зданию, пока не нашла комнату, в которой вы переодевались. Я заглянула и увидела весь ваш ансамбль, весь наш ансамбль, — поправила себя Настя, — все были заняты своими делами: Белов разгадывал кроссворд, Санек с Андреем играли в шахматы, девушки смотрели журнал мод, а ты пришивал что-то к рубашке. Я стояла и смотрела на тебя, а ты меня не видел. Потом кто-то, кажется Андрей, позвал тебя. «Петрович, твоя пришла», — сказал он с дурацким смехом. Ты поднял на меня глаза, улыбнулся, но я поняла, что тебе нет никакого дела до меня. Я что-то пробормотала и ушла. А после перерыва ты опять танцевал со мной, а потом вы уехали так быстро, что я даже не успела поговорить с тобой. Да и о чем бы мы говорили? Ведь ты был приглашенный певец, а я дочка президента банка, и меня внизу ждал «Мерседес», шофер и телохранитель.

— Постой, постой, — перебил Настю Дмитрий. Все это время он слушал ее, совершенно по-детски открыв рот и округлив глаза. — Что ты сказала? Ты — дочка президента банка?!

— Ну да, и я влюбилась в певца цыганского ансамбля. Скажешь, так не бывает? Так вот, оказывается, бывает. Я пришла домой совершенно как помешанная. Да, больше всего это было похоже на помешательство. Ты снился мне, я непрестанно думала о тебе, а я ведь даже не знала твоего имени. Один из наших знакомых записал на видео, как мы с тобой танцевали, я смотрела эту запись с утра до вечера. Сначала мне казалось, что я просто заболела, а потом я поняла, что это любовь, и поехала тебя искать.

— О, Господи, — выдохнул Дмитрий, — так вот, значит, как все было? Ты влюбилась в меня во время нашего выступления и влюбилась настолько, что поехала в другой город, не зная ни моего имени, ни что я за человек.

— Да, — ответила Настя, — я просто поняла, что не могу оставаться на месте. Я ведь никогда не влюблялась раньше, я боялась, что со мной это вообще никогда не случится. И я не хотела, чтобы моя любовь к тебе умерла, так и не родившись. Я решила рискнуть.

— А зачем ты устроила весь этот маскарад, зачем сказала, что тебе семнадцать?

— Пойми, между дочерью банкира, богатой девушкой с высшим образованием, и бедным певцом в принципе ничего не могло бы получиться. Слишком велика была социальная пропасть между нами, понимаешь, — сказала Настя, — а так я пришла к тебе бездомной и глуповатой девчонкой, и ты принял меня. Правда, я не слишком хорошо справилась со своей ролью, она оказалась мне маловата.

— А родители?

— Они ничего не знают, я просто уехала, и все. Я не могла им сказать правду, они устроили бы дикий скандал, они все бы испортили. Я должна была проделать путь к тебе сама, не позволяя никому вмешиваться.

— Ну и как, ты довольна результатом? — спросил Дмитрий, он все еще не мог поверить услышанному, эта история казалась ему совершенно невероятной.

— Ну да, я добилась, чего хотела, — грустно ответила Настя. Она подумала о невероятном количестве лжи, которой она опутала себя как паутиной, и о том, что она в результате получила.

— А почему ты вдруг решила все это мне рассказать? — спросил Дмитрий.

— А потому что, — тут Настя горько вздохнула, и Дмитрий узнал о встрече Насти с Липницким и о его гнусном предложении.

Несколько минут в каюте царило напряженное молчание, а потом Дмитрий сказал:

— А ну пойдем, покажи мне эту тварь.

Найти Липницкого не составило никакого труда. Он как всегда подкарауливал Настю у выхода на палубу. С совершенно каменным лицом Дмитрий подскочил к Липницкому и схватил его за ворот пестрой, типично курортной рубашки.

— Слушай, ты, сволочь, — сквозь зубы процедил Дмитрий, — да как ты смел мою девушку…

Липницкий не дал ему договорить.

— Да кто ты такой? Да знаешь, кто она такая, — в запальчивости тонким голоском выкрикивал он, — отец этой потаскушки меня разорил, и я этого так не оставлю! — Липницкий продолжал бы еще долго выкрикивать бессвязные оскорбления, но Дмитрий ему не дал.

Он размахнулся, и тяжелый кулак обрушился на физиономию Липницкого. Раздался мерзкий чавкающий звук. Липницкий охнул, опустился на палубу, а потом пронзительно заверещал. Дмитрий с побелевшим лицом накинулся на поверженного врага.

— Митя, перестань, — закричала Настя, ей показалось, что Дмитрий сейчас задушит Липницкого, — отпусти его, он же старый, ты убьешь его.

— Вот и хорошо, — страшным голосом ответил Дмитрий.

— Но ты же сядешь, — чуть не плача кричала Настя.

К ним уже бежали матрос и два представителя службы безопасности. Через десять минут все было кончено. Липницкий, под руку со своей долговязой секретаршей, скуля и потирая шею, ушел зализывать раны в корабельную клинику. Дмитрия, тоже под руки, но гораздо менее заботливо, охранники увели в корабельный трюм.

На палубе осталась лишь горстка зевак.

— Расходитесь, пожалуйста, расходитесь, — уговаривал их младший помощник капитана, — ничего не случилось, обычная пьяная драка. Виновный будет строго наказан.

— Настя, что произошло? Что ты стоишь, как каменная? — со всех сторон дергали девушку артисты «Цыганского двора». — Из-за чего была драка? Петрович совсем спятил, что ли?

Настя молчала. Ей казалось, что по ее вине откуда-то с опасной высоты сорвалась и несется на страшной скорости убийственная лавина. И только она, Настя, может остановить ее.

— Пустите меня, — закричала девушка, — я потом все объясню, — и побежала в капитанскую рубку.

Настя отчаянно колотила в дверь рубки, пока оттуда не вышел удивленный молодой человек в белоснежной рубашке с погонами.

— Девушка, в чем дело?

— Мне нужно срочно позвонить по спутниковой связи! Это очень важно, — быстро заговорила Настя.

— Что за срочность? — удивился моряк. — Мы используем эту связь только в исключительных случаях.

— Сейчас именно такой случай. Мне нужно позвонить господину Азарову, президенту Аргобанка, я его дочь, хотите, покажу документы. Не волнуйтесь, отец оплатит звонок.

— Что вы, я вам верю, — смешался молодой человек, — пожалуйста, — и он пропустил Настю в рубку.

Страшно волнуясь, Настя набрала номер сотового телефона своего отца. Три длинных гудка, и она услышала знакомый низкий голос.

— Азаров у телефона.

— Папа, — закричала Настя, — это я! Послушай, мне так много надо тебе рассказать. У тебя есть полчаса?

— Никого ко мне не пускать, — распорядился Азаров, — тридцать минут никаких звонков и бумаг. Да, дочка, я тебя слушаю.

Огромный корабль медленно подплывал к причалу Одесского порта. Настя и Дмитрий в молчании стояли рядом на палубе. После того как Настя поговорила с отцом, Азаров пригласил к телефону капитана. Через несколько минут Дмитрий был выпущен из-под ареста. Но по Венеции они с Настей так и не погуляли. Капитан, вероятно, чтобы хоть как-то показать свою власть, распорядился не выпускать подозрительного пассажира на берег. Зато каково же было изумление и негодование капитана, когда один из цыган все же сбежал в Италии.

Впрочем, ни Настю, ни Дмитрия исчезновение Сережи ничуть не взволновало. Оба они чувствовали, что их странное и в чем-то очень романтичное приключение подходит к концу. Они не говорили о том, что скоро расстанутся, это было понятно без слов. Зато Настя постаралась использовать оставшиеся им дни для того, чтобы как можно больше рассказать Мите о себе, о своем детстве, о родителях.

Дмитрий слушал Настю и чувствовал себя все хуже и хуже. Эти новые знания ложились на него, словно тяжелые камни, которые скоро совсем задавят его. Он физически ощущал, что ему становится тяжело дышать, он сидел в каюте, сжав ладонями виски, а Настя все говорила и говорила. Она словно пыталась своей нынешней правдой прикрыть ложь и недомолвки последних месяцев. Наконец она замолчала.

— А что было дальше, тебе известно, — такими словами закончила она свой рассказ.

— А тебе известно, что будет дальше? — спросил Дмитрий.

— Что ты имеешь в виду? — испугалась Настя. Она подумала, что Дмитрия волнуют их будущие отношения, о которых Настя сейчас просто не могла думать.

— Настя, я спрашиваю тебя, что ты будешь делать дальше? Вернешься словно после бурного отдыха к своей прежней жизни богатой наследницы или твоя жизнь как-то изменится?

— Меня зовут Ася, — неожиданно сказала девушка, — Ася — уменьшительное от Анастасии.

— Ася? — тихо переспросил Дмитрий. Он попробовал это новое имя на вкус. Вкус оказался необычным, но довольно приятным.

— Но если хочешь, продолжай звать меня Настей.

— Нет, — сказал Дмитрий, — Настя осталась на окраине Питера, в моей маленькой захламленной квартирке. А в Одессу прибывает Ася, ее встретит «Мерседес», потом она полетит в первом классе в Москву, где будет разыграна сцена торжественной встречи блудной дочери. Не спорь со мной, так все оно и будет. Я хочу тебе сказать на прощание только одно, — Дмитрий пристально посмотрел на Асю, его взгляд был очень спокойным и усталым, — Ася, я оставляю на твоей совести все твои безумные приключения, в которые оказался втянутым не один человек. Возможно, это и есть настоящая жизнь, я не знаю, мне никогда не дано было этого понять. Когда-нибудь, когда все успокоится, мы обязательно встретимся и обо всем поговорим. А пока я осмелюсь дать тебе только один совет, вернее, это даже просьба. Ася, пожалуйста, береги свой голос, не забывай о нем, пой, ты должна петь! Это самое лучшее, что у тебя есть. За твой голос тебе многое простится — и эгоизм, и желание манипулировать людьми, и твой бессмысленный авантюризм. А сейчас, — изменившимся голосом произнес Дмитрий, — прости, я очень устал. Вся эта история совершенно вымотала меня. Я хочу спать.

Ася послушно вышла из каюты. Ей было невыносимо грустно. Эти дни навсегда останутся в ее памяти как бесконечно долгое прощание, от которого болело серне и заливалась слезами душа. Сама Ася держалась преувеличенно спокойно. Она знала, что перед встречей с родными должна взять себя в руки.

«Скорей бы мы приплыли, — вдруг подумала Ася, — я больше так не могу. Этот переход из одной роли в другую мучителен для меня, словно я испытываю колоссальные перегрузки».

Как потерянная бродила Ася по палубе. Артисты «Цыганского двора», узнав, кто пел с ними все это время, стали держаться с Асей преувеличенно почтительно, Белов даже пытался перейти с ней на «вы». Но самое неприятное было то, что их непринужденные, приятельские отношения сразу же куда-то исчезли, словно Ася действительно стала другим человеком.

«Да я все такая же! — хотелось Асе крикнуть этим людям. — Что с того, что мой отец президент банка, я ведь осталась прежней! Ведь мы столько времени пели вместе, переодевались в тесных гримерках, ругались из-за гонораров, так что же вы теперь шарахаетесь от меня, словно я больна дурной болезнью! Ах, скорее бы закончилось это невыносимое плавание!» — опять и опять думала Ася.

И наконец все закончилось. Корабль причалил к пристани, на берег были спущены трапы. Страшно волнуясь, спускалась Ася по лестнице. Она больше не звонила домой, но была совершенно уверена, что отец приехал встречать ее. Ася шла в одиночестве, словно вокруг нее образовался вакуум, пустое, но опасное пространство, куда не решался ступить ни один из прежних ее знакомых.

Ася спускалась и чувствовала, что то ли трап дрожит у нее под ногами, то ли это ноги дрожат от волнения. Ася видела перед глазами белесую пелену, сквозь которую смутно различала лица встречающих. И вдруг она увидела отца. Он стоял немного в стороне от всех, широко расставив ноги и держа руки в карманах. Сначала Асе показалось, что он ничуть не изменился. А потом она подошла совсем близко и даже своими близорукими глазами разглядела, что у отца стало больше седых волос, а морщины на лбу сделались резче. Отец напряженно всматривался в лица спускающихся с трапа пассажиров. Асю он не узнавал.

— Папа, — тихо позвала она.

Азаров вздрогнул, его лицо на миг стало несчастным, а потом он сжал дочь в своих объятиях. Ася прижималась лицом к незнакомому пиджаку и вдыхала до боли знакомый запах, смесь дорогого мужского одеколона и дома. Да, слово «дом» всегда ассоциировалось для нее с запахом отца. Азаров разжал объятия и внимательно всмотрелся в лицо дочери.

— Ты выросла, изменилась, загорела, похорошела, словно вернулась с дорогого курорта, — сказал он.

— А ты что ждал? — улыбнулась Ася. — Что я появлюсь вся в лохмотьях, облезлая и несчастная?

— Да нет, все правильно, — улыбнулся Азаров, — так о многом хотел тебе сказать, а сейчас все слова из головы вылетели. Ладно, еще успеем. Теперь я никуда тебя не отпущу. Ну где он, твой похититель? Я хочу на него посмотреть.

— Папа, я же говорила тебе, что он никакой не похититель, я сама все это устроила. Митя сам узнал всю правду только неделю назад.

— Ну ладно, ладно, не бойся, ничего я ему не сделаю. Я просто хочу взглянуть на твоего прекрасного принца. Имею я право или нет?

Ася огляделась и увидела, как Митя в обществе своих товарищей идет в сторону автобусной остановки. Он даже не смотрел на нее. Зато все остальные то и дело оглядывались на нее с отцом.

— Митя! — перекрикивая портовый шум, позвала Ася.

Первой ее услышала Вероника. Ася видела, как женщина толкнула Митю, потом стала что-то быстро говорить ему. Митя крутил головой, отказываясь даже смотреть на Асю. Наконец Вероника не выдержала, схватила Митю за руку и силой потащила к Асе и ее отцу. На середине пути Митя вырвался, сделал каменное лицо и дальше пошел сам.

— Знакомьтесь, — Ася представила их друг другу. Она старалась непринужденно улыбаться, но от волнения ее улыбка получилась совершенно мертвой.

— Да мы же знакомы! — вдруг воскликнул Азаров. — Узнаешь меня? Помнишь шоссе Псков — Петербург, дождь, как я не мог машину завести?

Дмитрий с чувством абсолютной нереальности происходящего узнал водителя, который когда-то ночью привез его в Питер. Он вспомнил, что Владимир рассказывал ему о пропавшей дочери, о том, как едва не зашел к нему домой. Дмитрий слышал, что в жизни бывают совершенно невероятные совпадения, но сам сталкивался с подобным впервые.

— Здравствуй, — сказал Дмитрий, огромным усилием воли он заставил себя говорить «ты» своему старому знакомому. — Да, видишь, как бывает. А ведь ты мне даже фотографию показывал. Будь она почетче, ты бы уже тогда смог получить назад свою дочку.

— А что, ты так легко бы мне ее отдал? — серьезно спросил Азаров.

— А я вообще насильно никого не держу, — ответил Дмитрий.

— Я смотрю, тебе тоже от нее досталось, — вглядываясь в усталое лицо Дмитрия, произнес Азаров. — Ну как тебе с моей Асей жилось? Весело? — серьезно и печально спросил Азаров.

Мужчины внимательно посмотрели друг другу в глаза, кажется, они поняли что-то такое, что было пока скрыто от Аси.

— Твоя Ася, — медленно произнес Дмитрий, — настоящий ураган, с такими, как она, год за два идет.

— Ладно, мы еще поговорим об этом, не держи на нее зла. А я тебе обязательно позвоню, — сказал Азаров, — а сейчас нам надо ехать. Самолет через сорок минут. Прощайтесь, я отойду, не буду вам мешать.

— Не надо, — остановил его Дмитрий, — мы, собственно, уже попрощались, — грустно сказал он и, не оглядываясь, удалился.

Дорога от Одесского порта до дома заняла три с половиной часа. Машина, самолет, потом опять машина. Ася и не подозревала, что сможет так быстро вернуться из такого долгого путешествия. В течение всего пути Ася говорила не переставая, она рассказала отцу обо всем. Нет, единственное, о чем она утаила, это о своих отношениях с Сережей и о едва не состоявшемся побеге в Италии. Асе было просто стыдно рассказывать об этом.

Зато Азаров узнал о сцене переодевания, о сквотерах, о Фариде, о том, как Ася переселилась к Дмитрию, научилась покупать дешевые продукты и готовить. О том, как она начала петь, о своем дебюте в подземном переходе, о том, как стала звездой цыганского романса и зарабатывала больше всех в ансамбле.

— Послушай, — сказал Азаров, когда их «Мерседес» свернул на улицу Щусева, — этот парень сделал из тебя взрослого человека. Все это время он фактически заменял тебе и родителей, и учителей. Ему памятник надо за это поставить.

— Что же, по-твоему, всему хорошему, что со мной произошло за это время, я обязана Мите? — обиженно спросила Ася.

— Думаю, что да, — ответил Азаров. — Если бы твой избранник не оказался по-настоящему достойным человеком, еще неизвестно, что бы с тобой стало, куда бы тебя занесло. Так что поблагодари его при случае.

«Если только этот случай представится, — грустно подумала Ася. — Ой, мы уже подъехали к дому, как страшно. Господи, что же я скажу маме?»

Когда после радостных возгласов, слез, объятий, смеха и опять слез мама наконец сказала:

— Ну, Ася, рассказывай же, что с тобой было. То, что я услышала от папы, мне кажется совершенно невероятным. Я хочу услышать все это от тебя.

— Я не могу, — жалобно протянула Ася, — я устала, мы всю дорогу проговорили.

— Ладно, пусть выспится, — вступился за сестру Антон. Он все смотрел на Асю и никак не мог узнать в этой худенькой коротко стриженной девушке свою прежнюю Гульку.

«Что же в ней так изменилось, — пытался понять Антон, — глаза? Ну да, глаза, — вдруг осознал он, — у нее стали совершенно другие глаза. Они сделались ярче, чище, такие глаза, — вспомнил он, — у Аси были в раннем детстве, еще до того, как она пошла в школу. — Антон почувствовал, что разочарован. — А чего ты, собственно, ждал? — спросил он себя. — Что она вернется пришибленная и виноватая, словно побитая собака? Нет, кажется, у нее все очень хорошо, и это-то самое удивительное».

В это время Ася заново знакомилась со своей комнатой. Здесь ничего не изменилось, ее встретили те же вещи, тот же идеальный порядок, ноты, книги, даже детские игрушки, по которым Ася скучала. Но тогда почему все это кажется ей бесконечно чужим, словно в эту комнату вернулась не она, прежняя Ася Азарова, а другая девушка?

«Наверное, вместо меня сюда приехала Настя Лебедева, — подумала Ася, — девчонка из Твери, нищая и бедно одетая авантюристка, — и тут Ася почувствовала самое настоящее раздвоение личности. — Все, нет никакой Насти Лебедевой, — чуть ли не закричала она на себя, — это лишь плод моего воображения, если я и дальше буду себя сравнивать с ней, я точно с ума сойду. А сейчас мне надо заснуть», — приказала себе Ася и закрыла глаза.

Внешне Ася вернулась к прежней жизни, как будто не было этих безумных месяцев, как будто она так всегда и жила в шикарной квартире в центре Москвы.

Но Ася ни о чем и ни о ком не забыла. Конечно, было приятно возвращаться в убранную комнату, к накрытому столу и находить свою одежду всегда чистой и отглаженной. Но, может быть, если бы Ася тратила время и силы на бытовые хлопоты, она бы не так быстро заметила, что внутри ее поселилась зловещая пустота. А еще Ася обратила внимание на то, что родители обходят настойчивым молчанием все, что было связано с ее любовным приключением. Имя Дмитрия в их доме не упоминалось никогда, словно оно влекло за собой опасность.

Возможно, если бы Ася могла с кем-нибудь поговорить о Мите, ей стало бы легче, а так… В какой-то момент она поняла, что непрестанно думает о нем. Стоило Асе закрыть глаза, как она видела себя в Питере и совершала мысленное путешествие по этому городу. Она шла по набережной, спускалась в метро, ехала на автобусе и открывала своим ключом дверь Митиной квартиры. Ключ этот у Аси, кстати, сохранился, иногда она доставала его из кошелька и с грустью смотрела на этот бесполезный предмет.

«Ключ есть, зато нету двери», — думала девушка.

Несколько раз она собиралась позвонить Мите, но всегда ее что-то останавливало. Неужели после всего, что они пережили вместе, они начнут вести обычный и ничего не значащий разговор типа «как дела»? Нет, уж лучше молчание.

А однажды Ася достала ту самую старую видеозапись, включила видеомагнитофон и опять увидела Дмитрия, уверенно и вместе с тем немного отстраненно танцующего с ней, хорошо одетой и взволнованной девушкой с длинными волосами.

«Надо послать ему эту кассету, — поняла Ася, — а что еще? Написать? Но что я ему напишу?»

Ася чувствовала, что должна найти какие-то необыкновенные слова для Мити, но она уже столько всего ему сказала, что теперь ей казалось, что любые слова потеряли свою цену. И незаметно для себя самой Ася вернулась к тому, с чего все началось. Ежедневно она с щемящим чувством грусти и навсегда утраченной любви смотрела на экран телевизора и видела мужчину и девушку, у которых все еще было впереди.

В один из дней за этим занятием Асю застала мама. Не говоря ни слова, она присела рядом с дочерью на диван и внимательно просмотрела всю видеозапись.

— Так вот, оказывается, какой он, — протянула она, и у Аси возникло очень странное ощущение. Она почувствовала, что сейчас, в ее комнате, разговаривают не мать и дочь, а две женщины, которые могли бы стать подругами. — Знаешь, Ася, а я тебя начинаю понимать. Почему ты сразу не показала мне это? — Татьяна кивнула на экран телевизора. — Может быть, все сложилось бы не так драматично. Какая у него выразительная внешность, какие яркие глаза. И часто ты этим занимаешься? — неожиданно спросила Татьяна.

— Чем?

— Смотришь эту запись? Молчишь? — она испытующе посмотрела на дочь. — Я догадываюсь, что часто. Так ты просто все еще любишь его!

— Что? — изумилась Ася. — Как ты сказала?

— Любишь, девочка моя, любишь! Неужели ты думала, что все закончится так легко и быстро? Если ты хочешь знать, первая любовь вообще никогда не проходит. Она может просто заснуть в тебе, а потом проснуться в самый неподходящий момент. Уж поверь мне.

Татьяна произнесла это с такой силой и пониманием жизни, что Ася сразу же поверила матери.

«Неужели я все еще люблю Митю?» — потерянно спрашивала себя Ася.

Ну конечно, она любит его. Ведь это его имя повторяло ее сердце с каждым новым ударом, его глаза все время смотрели на нее, а его губы… Асе так их не хватало!

— Что же мне делать? — чуть ли не первый раз в жизни спросила она у матери. — Поехать к нему, позвонить?

— Напиши, — ответила Татьяна, — это лучше всего, это так традиционно и серьезно, тысячи девушек писали своим возлюбленным, а те потом всю жизнь хранили их письма.

— Я была уверена, — сказала Ася, — что ты никогда не одобришь мой выбор и что, наоборот, сделаешь все, чтобы помешать нашей встрече.

— Ах, брось, Ася, — сказала Татьяна, — я даже на тебя не обижаюсь, но ты рассуждаешь так примитивно! Ведь я же понимаю, что деньги — это всего лишь фон, и если нет главного, то в богатстве вообще нет никакого смысла. И вообще, почему ты у меня спрашиваешь совета? Раньше ты действовала гораздо решительнее.

Дмитрий столько раз перечитывал это письмо, что в конце концов почти выучил его наизусть. Он читал его, вздыхал, нервно ходил по кухне, пил воду, а потом вновь брал измятый листок в руки.

— Я скоро так совсем рехнусь, — страдальчески поморщившись, подумал он, — не хватало только, чтобы на этом письме появились разводы от моих слез.

Незадолго до расставания Дмитрий сказал Асе, что Настя Лебедева осталась в его квартире. Кажется, этими словами он сам накликал на себя беду.

Дмитрий вернулся из круиза, и его встретила пустая и пыльная квартира. Дмитрий никогда бы раньше не подумал, что она хранит столько мелочей, напоминающих о Насте. Или об Асе? Дмитрий сам не знал, как называть девушку, с которой провел полгода. Он чувствовал, как медленно сходит с ума. Он перебирал ее вещи, ее книги, которые он так и не сможет никогда прочесть, разве что совсем обезумеет от тоски. В морозильнике, покрытые толстым налетом инея, тщетно дожидались Асю ее любимые креветки, а на леске в ванной сушились ее джинсы, которые она постирала перед отъездом. Все это слишком сильно смахивало на бегство, а еще напомнило Дмитрию последний приезд Марины. Кажется, тогда он собирался открыть музей своих потерь. С каждым прожитым годом экспонатов в нем все прибавляется.

Дмитрий позвонил Белову и сказал, что некоторое время работать не будет, сперва он должен прийти в себя после всех этих безумных событий.

— Да ладно тебе, старик, — сказал Дмитрию Белов, — что ты так распереживался. Да, наш коллектив пережил безумный период. Сначала твоя Настя, потом этот изменник родины. Между прочим, я с самого начала не хотел брать этого мальчишку. Я всегда говорил себе: «Коля, Петровича не заменит никто». А сейчас, — продолжал Белов, — все вернулось к тому, что было. Прежний состав, прежние песни. Мы старый, дружный, хорошо сработавшийся коллектив. Конечно, я понимаю, тебе надо оклематься. Но ты особенно не расслабляйся и выходи на работу. Все будет хорошо, по-старому, сам увидишь.

«Да, все будет по-старому, — с горечью думал Дмитрий, — интриги Белова, постоянная перебранка, приставания Вероники. Как мне все это надоело!»

— А как, кстати, твоя Настя? — полюбопытствовал Белов. — Вот девчонка, устроила нам всем веселую жизнь! Но пела она действительно классно. Наверное, вспоминает сейчас все это как невероятный сон. Знаешь, Петрович, тебе еще повезло, что ее папаша на тебя в суд не подал. Что ты молчишь? Скажи, пишет она тебе?

Дмитрий молчал. Он чувствовал, что так больше продолжаться не может. Он должен был с кем-то поговорить. Левы, к сожалению, в Питере не было. Заработав денег, он наконец-то исполнил многолетнее желание жены и повез ее отдыхать к морю.

Неожиданно для себя Дмитрий понял, что хочет посоветоваться со своей бывшей женой. Пришедшая к Жене любовь настолько изменила ее, что Дмитрий до сих пор не переставал удивляться. Женя стала улыбчивой, щедрой, начала слушать рок-музыку и даже, что было самым невероятным, забывала убираться в квартире. Ее избранник произвел на Дмитрия странное, но в общем-то приятное впечатление. Правда, этот Юрик, как его теперь называла Женя, казался Дмитрию чересчур глубокомысленным. Дмитрий все время ждал от него лекции на философские темы. А еще он боялся, что Юрик в разговоре с ним упомянет какого-нибудь мифологического персонажа, о существовании которого Дмитрий, к своему стыду, и не подозревал.

Когда Дмитрий пришел на Васильевский, вся семья была в сборе. Из Мишиной комнаты раздавалась оглушительная музыка, Женя пила кофе, а Юрик в смешном передничке возился у плиты. Постепенно вся готовка перешла к нему в руки, а Женя была этому только рада.

— Ну что! — с ходу спросила Женя у Мити. — Что случилось? У тебя такое лицо, что я даже испугалась. Получил что-нибудь от Насти?

Женя была в курсе всех невероятных событий, которые произошли с ее бывшим мужем. Она с нетерпением ждала продолжения и страшно злилась на Митю за пассивность.

— Вот, — только и сказал Дмитрий и протянул Жене письмо.

В двери показалась Мишина голова. Юноша выглядел очень заинтересованным.

— Иди к себе! — не глядя на сына, приказала ему Женя. — У нас тут важный разговор.

— Тоже мне, секрет, — недовольно протянул Миша, — как будто я не знаю, что у папы несчастная любовь. Я, между прочим, тоже мог бы что-нибудь посоветовать.

— Иди, иди, — прикрикнула на него Женя и взяла смятый листок, исписанный ровными рядами букв, — почерк не женский, — сказала она и начала читать.

Пока она читала, Дмитрий нервно ходил по кухне. В конце концов Юра не выдержал и вручил Дмитрию морковку.

— Держи, — сказал он. Митя недоуменно вертел овощ в руке. — Почисть, — прибавил Юра, — тебе надо чем-нибудь заняться, а то у меня уже голова от тебя начинает кружиться.

Дмитрий чистил морковку и краем глаза наблюдал за Женей. Наконец она отложила письмо.

— Ну что ты скажешь? — нервно спросил Дмитрий.

— Дурак, — ответила Женя. Это было так неожиданно, что Юра расхохотался. Дмитрий обиженно надулся и стал похож на мальчишку, который когда-то покорил сердце Жени.

— Ты самый настоящий дурак, — повторила Женя, — чего ты ждешь? Девушка тебя любит, пишет такое потрясающее письмо, а он ходит по Питеру с потерянным видом и не знает, что ему делать. Почему ты вообще еще здесь? Ты уже давно должен быть в Москве рядом с Настей.

— Рядом с Асей, — поправил ее Дмитрий.

— Тем более. Юра, ну хоть ты скажи ему!

Юра отложил недочищенную картофелину, внимательно посмотрел на Дмитрия и сказал:

— Когда-то она сама приехала в этот город, нашла тебя, сумела понравиться тебе, она стала работать вместе с тобой. Потом она сама же уехала и сама же написала тебе. Да сделай же ты хоть что-нибудь! Или ты ждешь, что она опять преподнесет тебе себя, как дорогой подарок?

— Да, хорошо, — решительно произнес Дмитрий, — сейчас пойду на вокзал за билетом.

— Какой вокзал, — выкрикнул Миша из-за двери. Оказывается, все это время он подслушивал. — Самолет! Лети самолетом, нельзя терять ни минуты.

— Конечно, — согласилась Женя, — у меня есть расписание рейсов и блат в авиакассах. Сейчас мы это устроим.

— Мама, давай я поеду с ним! — закричал Миша. — А то он там опять растеряется и не скажет ей самого главного. А я Насте все объясню за папу.

— Нет уж, спасибо, сынок, я как-нибудь сам, — сказал Дмитрий.

«Черт возьми! — думал он. — Они словно сговорились, из кожи вон лезут, чтобы сделать меня счастливым. Кажется, мы все тут сошли с ума».

На самом деле он был растроган чуть ли не до слез.

Татьяна и Владимир Азаровы расположились в гостиной. Она — в кресле, с зеленым яблоком в руках, а он — с журналом, на диване. Яблоко было таким красивым и блестящим, что Татьяна все никак не решалась надкусить его. Взгляд Владимира скользил по глянцевым страницам журнала, не останавливаясь надолго ни на одной.

Сначала неожиданное исчезновение дочери, а потом ее еще более неожиданное возвращение удивительным образом сблизило супругов Азаровых. Уже очень давно им просто не о чем было говорить, а теперь у них появилась одна, но очень волнующая тема.

— Ну что, Таня, как ты думаешь, — спросил Владимир, — пришла Ася в себя? Она все же очень странная в последнее время.

— Да она скучает по своему цыгану, — ответила Татьяна, — как ты сам не видишь! А ведь раньше ты лучше меня понимал дочь.

— Раньше она была подростком, а теперь стала настоящей женщиной. А вам, женщинам, всегда легче договориться друг с другом, — произнес Азаров. — Ты говоришь, она скучает? И ты думаешь, она захочет вернуться к нему?

— Не знаю, кажется, она ждет каких-то действий с его стороны. Но ты не заметил разве, что Ася с каждым днем становится все рассеяннее и печальнее. Боюсь, что она жалеет о своем возвращении.

— Да, — ответил Владимир, — девочка выросла, одной родительской любви ей теперь мало. Знаешь, Таня, я опять боюсь ее потерять. Может быть, мне стоит связаться с Дмитрием, привести его сюда, в конце концов!

В это время зазвонил телефон внутренней связи. Владимир взял трубку.

— Алло, господин Азаров, — сказал охранник, — к вам рвется какой-то мужчина, зовут Дмитрий Зайцев, говорит, приехал из Петербурга, одет бедно. Я его обыскал, оружия нет, одни личные вещи. Какие будут распоряжения?

— Давайте его сюда, — сказал Владимир и добавил: — Только вы полегче с ним, это мой старый приятель.

Смущенный охранник проводил Дмитрия до лифта.

— Таня, — с торжественным лицом сказал Азаров жене, — встань, к нам сейчас поднимается наш жених.

— О, Господи, — сказала Татьяна и действительно поднялась с кресла.

В цыганском наряде и на экране телевизора Дмитрий ей понравился больше, тогда он выглядел мужественным и романтичным одновременно. А сейчас перед ней стоял усталый, уже немолодой мужчина с выражением тоски и испуга в глазах.

«И это с ним моя Ася так долго делила ложе? — подумала Татьяна. — Интересно, как он…, — подумала было она, но сразу же устыдилась своих мыслей, — а ведь и у меня вполне мог бы быть роман с мужчиной его лет».

— Таня, нам с Дмитрием надо поговорить, — сказал Владимир, и Татьяна, бросив последний испытующий взгляд на гостя, ушла в спальню додумывать свои нехорошие мысли.

Владимир пригласил Дмитрия в свой кабинет. Дмитрий неловко чувствовал себя в этой идеально обставленной комнате с добротной темного дерева мебелью, скромными обоями и множеством книг. Единственное, что ему безусловно понравилось здесь, это очень хороший фотопортрет Чарли Паркера на стене. Дмитрий незаметно подмигнул знаменитому саксофонисту и опустился в глубокое кресло.

Владимир наполнил его рюмку коньяком.

— Этот тот самый, помнишь? — спросил он. Дмитрий кивнул. — Давай, с приездом. Ася на даче с Антоном, не переживай, я ей уже позвонил, она едет. А пока поговорим.

Мужчины проговорили долго, больше часа, и к концу беседы так понравились друг другу, что, наверное, могли бы стать друзьями, если бы не…

— Если бы пропасть между нами не была так велика, — печально произнес Дмитрий, — я бы…

— Что было бы тогда? — спросил Азаров.

— Я бы, как это раньше было принято, просил у тебя руки твоей дочери, а так…

— А так ты опять умыкнешь ее тайком. Да ладно, успокойся, — Азаров остановил Дмитрия, который вскочил и принялся что-то доказывать ему.

— Никуда я ее не умыкну. Да и вообще, я, можно сказать, приехал попрощаться. Сам говоришь, она в Италию учиться уезжает. Я ей уже дал все, что мог. А теперь она будет расти, петь, станет знаменитой, я в этом не сомневаюсь, а я так и останусь лабухом из цыганского ансамбля.

— А что тебе мешает поехать учиться вместе с ней? Если нужны деньги, то я готов оплатить. Ты мне нравишься, прости за откровенность, — сказал Азаров, — а потом, когда станешь знаменитым, отдашь. Ася считает, что у тебя огромный, но не реализованный потенциал.

— У меня эти слова про потенциал вот уже где сидят, — с силой произнес Дмитрий и ребром ладони стукнул себя по горлу, — надоело. Нет у меня никакого потенциала. Был, да весь вышел. И потом, я уже не в том возрасте и мы с тобой не в тех отношениях, чтобы я позволил тебе оплатить мою учебу.

— Гордость не лучшее качество, — сказал Азаров, — дело твое, конечно. Но она же тебя любит, — почти закричал он, — и ты любишь ее, так что же ты придумываешь всякие препятствия. И деньги тебя смущают, и то, что она будет знаменитой певицей, а ты нет. В конце концов, это только у Галины Вишневской муж Мстислав Ростропович. Черт возьми, это я его должен уговаривать жениться на моей же дочери! Кому-нибудь сказать, так не поверят. Ладно, скоро она приедет, разбирайтесь сами. Кстати, — Азаров резко поднялся и достал из ящика стола сложенный вчетверо газетный лист, — вот, смотри, через две недели в Москве состоится конкурс вокалистов. Организует гуманитарный фонд совместно с Министерством культуры. Победитель получает стипендию в той же школе, куда я отправляю Асю. Попытай счастья, а?

В глазах Дмитрия на миг вспыхнула безумная надежда, он взял газету, быстро просмотрел объявление, а потом глаза его потухли, он прикрыл их и сказал:

— Бесполезно. Во-первых, там будут одни блатные, а, во-вторых, я уже стар.

— Что значит стар, — не выдержал и взорвался Азаров, — ты стар для балета, а для оперы в самый раз. Что ты за тормоз такой, хватит корчить из себя неудачника! Попробовать-то можно? Это же твой шанс, как ты не понимаешь? Если победишь, поедешь вместе с Асей учиться, разве это не стимул? Подумай, потом жалеть будешь! О, слышишь, Ася пришла. Ну, желаю удачи, — и Азаров вышел из кабинета.

Дмитрий прислушивался к знакомым легким шагам в коридоре и чувствовал себя страшно юным, испуганным и счастливым. Точно такой же выглядела Ася, когда, распахнув дверь кабинета, появилась в комнате. Дмитрий стоял и ничего не мог поделать со своими губами, которые раздвигались в широкую и глупую улыбку.

— Ася, Митя, мы с мамой решили прогуляться, — крикнул из прихожей Азаров, — не будем вам мешать.

— Привет, — тихо сказала Ася, — я не верила, что ты приедешь, что вообще когда-нибудь увижу тебя.

— Ну как же так, — пробормотал Дмитрий, — куда бы я делся? Разве я мог не приехать? — Ася молча улыбалась. Дмитрий чувствовал, что он должен наконец решиться и сказать ей. — Ася, — начал он, — я хочу тебе сообщить, нет, то есть я вдруг понял, ах, это все не то. Черт возьми! — воскликнул Дмитрий. — Я люблю тебя! Ох, никогда не думал, что сделать это будет так трудно. Ты знаешь, я никому раньше не признавался в любви. Ты первая, кто довел меня до этого безумия.

Ася улыбалась.

— Вас ни в коем случае не должно быть в зале во время моего выступления, — такое условие поставил Дмитрий Асе и ее родителям.

Целую неделю Азаровы то по очереди, то все вместе уговаривали Дмитрия принять участие в конкурсе вокалистов. В конце концов, он сдался. Тогда за него взялась Татьяна Азарова.

— В ваш фрак, Митя, я вложила душу, — заявила она, поправляя напоследок ему галстук-бабочку, — вы будете самым элегантным конкурсантом, попробуйте только не занять первое место.

— Можно второе, — вмешалась Ася, — этого тоже достаточно для поездки в Милан.

Если Татьяна занималась внешностью Дмитрия, а Владимир заряжал его своей энергией, то Ася постоянно вмешивалась в выбор репертуара.

— Слушай, кому выступать, мне или тебе? — наконец не выдержал Дмитрий. — Я уже решил, что спою «О, sole mio» и «Назад в Сорренто». Поэтому, пожалуйста, не дергай меня перед выступлением.

От волнения Дмитрий похудел и, как ни странно, помолодел. Его глаза приобрели лихорадочный блеск, а черты лица некоторый аристократизм. В ослепительно белой рубашке и идеально сидящем черном фраке он казался Асе представителем старинного дворянского рода, вернувшимся в свои владения после долгого изгнания. Собственно, так оно и было. Дмитрий возвращался в мир настоящей музыки.

Именно таким увидел Дмитрия Антон, Асин брат. Сестра чуть ли не силой притащила его к зданию консерватории. Дмитрий ждал их около памятника Чайковскому. Сидящий в кресле каменный композитор внимательно следил за этой встречей.

Несколько минут Антон смотрел на похитителя своей сестры. Постепенно выражение его лица из неприязненного и напряженного стало почти добродушным. Наконец он протянул Дмитрию руку и сказал:

— Ну, здравствуй. Знаешь, почему-то я представлял тебя этаким шутом в красной рубахе и с серьгой в ухе. А ты мне даже нравишься.

— Ладно, — вмешалась Ася, — вы потом будете объясняться друг другу в любви, Мите надо готовиться к выступлению.

Ася не смогла выполнить обещание, данное Мите. Она все-таки прокралась в зал и, вооружившись полевым биноклем, ждала, когда ее любимый появится на сцене.

Митя вышел, и Ася почувствовала, как волнение сковало ее по рукам и ногам. Отсюда, с последнего ряда, Митя выглядел таким маленьким на пустой сцене. Но стоило ему запеть, как его голос заполнил все пространство зала, и Асе казалось, что Митя рос вместе со своим голосом. А еще она изо всех сил помогала любимому и беззвучно пела вместе с ним. И когда раздался шквал аплодисментов, Ася почувствовала, что они предназначены и ей тоже.

Счастливая, с букетом белых хризантем, она бросилась за кулисы. Митя стоял бледный, с сигаретой в дрожащих пальцах. Ася бросилась к нему на шею с криком:

— А я слышала, я была в зале. Это было потрясающе! Ты пел лучше всех!

— Ох, не знаю, — тихо произнес Дмитрий, — пойдем отсюда, а то я с ума сойду от волнения…

… — Можешь учить итальянский язык, — весело заявил Дмитрию Азаров, когда вечером приехал домой.

— Как! — воскликнул Дмитрий. — Ведь результаты конкурса объявят только послезавтра.

— Это все неважно, я только что беседовал с председателем жюри. Они там никак не могут решить, присуждать тебе первое место или второе. Но в Италию ты поедешь точно.

Азаров ждал, что Дмитрий обрадуется, но тот, напротив, помрачнел.

— Так, получается, я — блатной? — разочарованно произнес он.

— По блату я мог бы устроить тебя только управляющим в свой банк, — снисходительно улыбнулся Азаров, — но в оперные певцы? Извини, старик, так далеко мое могущество не распространяется. Ну, Ася, — Азаров повернулся к сияющей дочери, — ну и женишок у тебя, гордый, подозрительный, во всем сомневающийся. Ничего, через год я буду у тебя контрамарки просить. Не забудешь старую дружбу? Вот только фамилия у тебя для звезды неподходящая. Что это такое — Зайцев? Несолидно. Предлагаю взять сценический псевдоним.

— Например, Лебедев, — со смехом произнес Дмитрий.

— А что, — вмешалась Татьяна, в девичестве Лебедева, — мой папа был очень достойным человеком.

— Господи, о чем мы говорим, — вскричала Ася, — Митя, мы же вместе едем в Италию, ты понимаешь? Ну что ты стоишь, как столб. Мы будет вместе в Риме, в Венеции, да при чем тут все эти города, просто мы будем вместе.

И тут Дмитрий, наконец, очнулся, метнулся к Асе, подхватил ее на руки и закружился с ней по комнате. Татьяна испуганно отшатнулась, а Владимир почувствовал легкую зависть.

Жизнь богатой наследницы наскучила Анастасии. Девушка предпочла стать Золушкой. И все ради того, чтобы обрести любовь Дмитрия, который в ее глазах выглядит прекрасным принцем.

Но "принц" напуган и обескуражен, любовь загадочной незнакомки кажется ему игрой.

Однако ради счастья с любимым Анастасия готова совершить невозможное…