Только-только в личной жизни Кати наметились приятные изменения: она встретила весьма привлекательного мужчину и решила наконец бросить своего нелюбимого мужа. Оставалась самая малость – прощальный ужин с Вадимом в день его рождения. Если бы она знала, чем это кончится!.. Тишину дачного поселка разорвал выстрел. Вадим пошатнулся и упал на засыпанную снегом дорожку… Приехавшие гости с ходу обвинили в убийстве Катю. А потом перед ними появился клоун в белом, с пистолетом в руке и кровавым пятном на груди… Вадим! Это был розыгрыш! Вернувшись домой, Катя надеялась утешиться в объятиях Михаила, но обнаружила… бездыханное тело любимого. Неужели снова дурная шутка? Или страшная правда?..
v 1.0 – создание fb2 Chernov Sergey май 2017 г.
© Зорина Н., Зорин Н., 2017
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Рвать так рвать! Чего уж тут расшаркиваться. С самого начала нужно было действовать более решительно. А теперь все, что от нее требовалось, – твердо и жестко отказать. Она не должна была соглашаться на этот прощальный ужин. Ни при каких обстоятельствах. Ни ему, ни ей это все равно бы уже ничего не дало, кроме новой порции мучений, взаимных обвинений и препирательств. Агония расставания и так растянулась почти на полгода. Но она опять не смогла отказать и согласилась. Если бы она знала, чем все закончится, если бы знала!
Вадима, своего бывшего мужа, Катя Васильева не любила никогда. Но так получилось, что именно он однажды оказался в нужном месте, в нужный час, когда Катя, обессиленная несчастьями, особенно нуждалась в чей-либо поддержке. А он, Вадим Злотник, не только поддержал тогда Катю, но и явился своего рода ее ангелом-спасителем. Спас от себя самой и от навалившихся на нее несчастий, чтобы потом сгрести в охапку и выдать за себя замуж. Тогда Кате было все равно. Но ведь всю жизнь «все равно» быть не может.
Наверное, она должна была испытывать к нему благодарность, ощущать себя осчастливленной им, возможно, она не имела права его не любить и приговорена была жить со своим спасителем всю оставшуюся жизнь и умереть с ним в один день. Но ни благодарности, ни любви Катя к Вадиму не испытывала, а два года, прожитые вместе, воспринимала как бесконечный кошмар. Но конец все-таки настал. Когда жить с Вадимом стало совсем невмоготу, она вдруг познакомилась с Мишей.
В тот вечер Вадим задержался на работе. Периодически он названивал из своей гостиницы, хозяином которой являлся, говорил, что через полчаса приедет домой, но по прошествии получаса так и не появлялся, а вместо этого снова раздавался звонок, и Вадим объяснял, что возникли новые непредвиденные дела и он задержится. К его приезду Катя всегда долго готовилась, собирала всю свою волю, чтобы ни на лице, ни в интонациях голоса не отражалось ее истинного к нему отношения – раздражения, переходящего то в отвращение, то в прямую ненависть. Раздражал он ее всегда, без всякой причины, а уж когда имелась хоть самая незначительная причина, раздражение в Кате просто клокотало, доводя ее до тихой истерики, до дрожи, до помешательства. Но Катя по возможности старалась не показывать этого. Наверное, Вадим все-таки догадывался о ее чувствах, и потому, чтобы не застать врасплох, всегда предупреждал звонком по телефону о своем появлении.
Когда Вадим позвонил в четвертый раз, Катя не выдержала. Ну сколько можно замораживаться и оттаивать, умирать и возрождаться? Не договорив с мужем, она бросила трубку и выбежала из квартиры.
В ларьке возле остановки Катя купила баночку пива и, чтобы немного успокоиться, решила посидеть где-нибудь в тишине и покое. Завернув в скверик, она присмотрела скамейку, свободную и хорошо освещенную. И тут появился он…
Михаил Анатольевич, Михаил, Миша, Мишенька – этапы их отношений: знакомство, сближение, близость, краткие порывистые встречи, робкое, стыдливое счастье, мечты о вечном блаженстве вдвоем, только вдвоем.
Но как же мешал Вадим!
Катя долго не могла решиться рассказать все мужу и одним ударом разрубить невыносимые отношения. А когда наконец рассказала и нашла в себе силы от него уйти, выяснилось, что Вадим – не единственное препятствие к их счастью. Михаил тоже оказался не свободен. И тоже был женат на женщине, которую никогда не любил, отношениями с которой тяготился, но бросить которую пока не мог.
«Я не могу ей пока об этом рассказать, Катенька, она просто умрет, понимаешь?» – оправдывался Миша.
Катя понимала, еще как понимала. Ведь Вадим ее шантажировал тем же. Он и после их окончательного разрыва бродил неприкаянной тенью, уговаривал вернуться, заламывал руки и грозил самоубийством. В самоубийство Катя не верила, но выносить постоянные его стенания было невозможно.
Господи! Как она их ненавидела. И боялась.
У Нинели Эдвиновны была какая-то похожая на Катину история в прошлом, а Миша повторил в свое время путь Вадима, оказавшись в том месте и в тот момент, когда Нинель, обессиленная какими-то своими несчастьями, бросилась к нему, а он не мог ее не спасти, не сгрести в охапку и не выдать за себя замуж. За одним исключением, что любить он ее не любил, а просто пожалел.
А может, и не было никакой истории, все эта стерва тогда выдумала, просто для того, чтобы охмурить Мишу, ее Мишу. Чтобы потом, через чертову прорву лет, встать препятствием на пути к их счастью, вползти гюрзой в их отношения, обвивая холодным скользким кольцом, и довести ее, Катю, до дикого, сумасшедшего отчаянья.
Впрочем, Екатерина Васильева, как взрослый, разумный человек, понимала, что все это не совсем справедливо. Бедная Нинель Эдвиновна никуда не вползала, ничего не разрушала, а занимала свое место по праву. Это Катя вторглась на чужую территорию, дезертировав со своей, с которой по всем моральным законам уходить не имела права. Это она во всем виновата, а вовсе не Нинель, и уж тем более не Вадим.
Но все это дела не меняло. Страх перед ветхозаветной Нинелью Эдвиновной не становился меньше, вина перед Вадимом не делалась меньше, кошмар их незримого присутствия не переставал быть кошмаром.
Полгода кошмара. Полгода отчаянья. Полгода невероятного счастья, надежд, полной безнадежности.
А потом Вадим исчез, перестал ее преследовать. Катя вздохнула с облегчением: хоть с одним решилось. Наверное, он в конце концов понял, что никакие уговоры и угрозы не помогут, и отступился. Она уже начала понемногу успокаиваться на его счет, как вдруг…
Если бы она знала, чем все это кончится, если бы знала!
Он появился однажды утром, подкараулив ее в подъезде. На этот раз выглядел он вполне нормально, рук не заламывал, говорил спокойно, пообещал, что даст развод, заверил, что больше не будет ее преследовать, и даже намекнул на какое-то свое новое увлечение, но просил о прощальном ужине на даче, 25 октября, в день его рождения.
Катя не смогла ему отказать, разве можно отказывать в последней просьбе кому бы то ни было: будь то приговоренный к казни преступник, будь то приговоренный к разводу муж.
Если бы она знала!
…Неожиданно и совершенно не по сезону выпал снег, обильный и липкий. Вадим заехал за ней днем, после обеда, на своем новом джипе, вылизанном, несмотря на слякотную погоду (дороги совершенно развезло), до неправдоподобного блеска, даже колеса сверкали идеальной чистотой.
В машине ее укачало. Катя пожаловалась Вадиму, но он обиженно сказал, что она просто капризничает: бензином не пахнет и не трясет, да и ехать не так долго, но, если она хочет, он может остановиться, они выйдут, немного прогуляются, подышат воздухом. Сам-то он был без ума от своего тарантаса, такого новенького, такого еще необжитого – необъезженного. «Ну что ж, – подумала Катя, – джип вполне заменит ему неверную жену, Вадим быстро утешится. Уж не это ли его новое увлечение?» Чтобы не оскорблять в лучших чувствах мужа, выходить из машины Катя не стала, только опустила до половины стекло и подставила лицо под воздушный поток.
Тошнота свернулась в желудке маленькой подлой змейкой и настороженно задремала, в любой момент готовая проснуться. Лишь бы не тряхнуло, лишь бы не было этих ужасных спусков, когда дорога идет под гору.
Катя сложила руки на животе, убаюкивая тошноту.
Нет, за тем поворотом точно пойдет под гору, и тогда…
Она хорошо помнила дорогу. Они столько раз приезжали сюда за те два года, что прожили вместе. Любой праздник – день рождения, именины, ее и Вадима, Новый год, годовщины свадьбы и знакомства – они справляли в этом загородном доме. А летом так и без всякого повода заваливались сюда шумными компаниями или просто вдвоем. Катя предпочитала приезжать с народом, хоть и терпеть не могла шума. Чем дальше, тем труднее ей было выдерживать Вадима наедине. Он был хорошим, заботливым, любящим мужем, пекся лишь о том, чтобы она, Катя, была счастлива, чтобы ни одно ее желание не осталось невыполненным. Но, черт его знает почему, Вадим не вызывал в ней никаких добрых чувств, а только глухое раздражение.
Машину тряхнуло. Змея недовольно заворочалась в желудке. Катя, зажав рот рукой, судорожно стала шарить по сиденью в поисках пакета.
Слава богу, ложная тревога. Змея улеглась, поворочалась немного, устраиваясь поудобней, и вновь задремала.
Вадим подбадривающе улыбнулся Кате в зеркальце, но не обернулся. Он был дисциплинированным водителем, никогда не отвлекался от дороги.
…Первый Новый год, который они праздновали на даче, был действительно счастливым. И Вадим совсем ее не раздражал. Прямо перед домом росла огромная старая ель. Каждый из приехавших гостей привез свой комплект елочных игрушек, но их все равно не хватило. Тогда принялись украшать елку чем придется, даже бутылки с шампанским подвесили, даже фрукты пошли в ход. Особенно красиво смотрелись апельсины.
– Ты знаешь, я пригласил народ, – сказал вдруг Вадим. – Все-таки у меня день рождения.
– Народ? Какой народ? Зачем?
– Ну какой? Всех наших: Ленчика с Ленкой, Тыча, Алика с Лилей, Риту.
Наших! Неужели Вадим все еще объединяет их в одно целое, неужели он так и не понял, что никаких «наших» больше не существует, есть «его» и «ее» – знакомые, вещи, жизнь.
– Ты же говорил, прощальный ужин. Зачем было всю эту кодлу сюда тащить?
– Ну да, прощальный ужин. Но с чего ты взяла, что он обязательно должен быть ужином на двоих?
– Мне казалось, это естественно. Почему ты не сказал мне, что будет еще кто-то? Я бы тогда…
– Все правильно, ты бы тогда не согласилась поехать.
– Конечно, не согласилась бы. Ты меня просто обманул.
– Да? – Вадим опять посмотрел на нее в зеркальце, не оборачиваясь. – По-моему, это ты меня обманула. Ты бросила меня, сбежала со своим этим…
– Ладно, не будем начинать все сначала. Давным-давно уже все выяснили. – Катя отвернулась к окну, чтобы не встречаться взглядом в зеркале с Вадимом.
– Ты всегда была ко мне несправедлива и никогда не любила меня.
Господи, ну чего он нудит? Сколько же можно талдычить одно и то же! Ну, конечно, он прав, а она во всем виновата. Но ведь Катя и не спорит, свою вину вполне признает. И на этот ужин его прощальный согласилась поехать.
Может, и хорошо, что Вадим позвал народ, оставаться с ним наедине сегодня совсем было бы невозможно.
Они въехали в дачный поселок. Этот недостроенный новорусский городок и летом-то был пустым и необжитым. Двух– и трехэтажные дома за высокими каменными заборами выстроились ровными рядами. Ни магазинов, ни даже коммерческих ларьков не было. Хозяева домов появлялись здесь наездами, постоянно не жил никто. Сейчас, поздней осенью, занесенный ранним снегом поселок выглядел и совсем неуютно. Ни одного человека им не попалось навстречу, на нетронутом снегу не было видно следов. Вполне возможно, что в данный момент они были единственными его обитателями. Кате стало даже жутковато, и она опять подумала, что приезд шумной компании не такая плохая идея.
Выгрузившись из машины, девушка немного потопталась, разминая ноги и затекшее тело, отдышалась от бензинового перегара и пошла к дому. Он тоже был, как и все строения вокруг, вычурно-новорусским: очень большой, с высоким крыльцом на восемь ступеней, с литыми чугунными перилами, массивной дубовой дверью, с зелено-красной крышей.
– Помнишь, как мы здесь елку украшали? – Вадим грустно посмотрел на Катю. Она ничего не ответила, дернула ель за лапу, стряхивая снег. – Катюша, милая, неужели тебе не жалко всего этого?
– Вадим, я прошу, не надо. Что было, то было. Сейчас уже ничего не изменишь.
– Думаешь? – Вадим как-то странно зло усмехнулся. – Как знать, как знать.
Он долго возился с замком. Нарочно долго, как показалось Кате. Наконец дверь поддалась, и они вошли в дом.
Судя по всему, сюда давно никто не приезжал. Дом выглядел нежилым и чужим. Здесь было так же холодно и сыро, как на улице, и полностью отсутствовали запахи.
– Сейчас я включу отопление, а потом выгружу из машины продукты. Приготовим что-нибудь на скорую руку, там в основном полуфабрикаты.
– А когда народ соберется?
– Через час-полтора. У нас будет время все приготовить и немного посидеть вдвоем. Я так по тебе соскучился! Если бы ты знала, Катюша. – Вадим до боли сжал ее руку.
Пожалуй, она не рассчитала своих сил: полтора часа таких истерических рыданий и рукопожатий она не выдержит. Ну что Вадим за нудный человек? Ведь все ясно, зачем в тысячный раз возвращаться к старому.
Полгода он ходит вокруг нее кругами, полгода выпрашивает то, чего дать она ему не может. Казалось бы, с лихвой хватило прощания, жуткого, душераздирающего прощания. На этом можно было бы и остановиться.
Ну вот, он опять улыбается своей жалкой улыбкой побитой дворняжки. Как и тогда, при прощании.
Он барабанил пальцами по стеклу, стараясь привлечь ее внимание, и все улыбался, улыбался. Катя сидела в машине, и таксист уже завел мотор, но Вадим не давал ей уехать. Он держался за ручку дверцы, барабанил по стеклу и ждал, когда она наконец повернется и посмотрит на него. Она повернулась и посмотрела. Только этого ему и надо было – Вадим впился, словно вампир в свою жертву, в глаза Кати взглядом обиженного юродивого. Может быть, он даже чуть-чуть преувеличил безумие, чтобы она запомнила его таким навсегда, чтобы его образ преследовал ее вечно… Он не мог понять, почему она уезжает, почему она разлюбила его, он не мог понять, что она его никогда не любила.
Наконец Вадим ушел.
Катя отправилась на кухню, включила плиту. Вряд ли что-то придется варить, наверняка закуски будут холодными, но на всякий случай – электроплита разогревается медленно.
Зашумела в батареях вода – это Вадим включил отопление. Ему еще нужно выгрузить сумки и расчистить на дорожке снег. Минут пятнадцать в ее полном распоряжении.
Катя прошлась по первому жилому этажу дома – второй вот уже три года, с тех пор как приобрели эту дачу, оставался недостроенным, даже электричество не было проведено. А здесь оказалось все так же, как тогда, когда Катя приезжала в последний раз, полгода назад, словно холод и пустота законсервировали и мебель, и все вещи в этом временном пристанище праздников и случайных наездов. Голые, без постелей, кровати, холодные влажные стулья и диваны, столы без скатертей и полы без ковров – все выглядело мертвым и неуютным, все это следовало отогреть, пробудить к жизни. Хотя надо ли? В любом случае они пробудут в доме каких-нибудь несколько часов, от силы – до утра. Стоит ли стараться? Временное пристанище так и останется временным, да и лично к ней все эти вещи никогда уже не будут иметь никакого отношения.
Катя вернулась на кухню и поставила чайник. Вадим еще не приходил, сумок с продуктами не наблюдалось. Наверное, сначала решил расчистить снег. Ну и ладно, чем дольше его не будет, тем лучше.
Катя открыла шкаф и долго перебирала разнокалиберные баночки и коробочки, но ни чаю, ни кофе так и не нашла. Чайник закипел, но толку от этого никакого. Придется все-таки пойти поторопить Вадима с сумками – там наверняка есть и кофе, и чай.
Катя сняла с плиты чайник и вышла на улицу. Как она и предполагала, Вадим расчищал снег перед домом. Он был в одном свитере, черном, своем любимом, дубленка висела на перилах.
– А я тебя жду с продуктами, – ворчливо начала Катя, – снег можно и потом расчистить.
Вадим обернулся, шутовским движением отер со лба «трудовой» пот и, нарочито тяжело вздохнув, сказал:
– Трудотерапией занимаюсь. Отличное средство от стрессов и жизненных невзгод. Очень рекомендую на будущее. Я вот помахал немного лопатой – и на душе почти праздник. И даже тебя уже почти не люблю. – Он зашелся в долгом, больном, мучительном смехе, как в приступе кашля.
Кате стало его очень жаль, ей вдруг захотелось прижать Вадима к себе, как маленького, жестоко и несправедливо обиженного ребенка, утешить, приласкать. Она подошла к мужу, тихонько дотронулась до его разгоряченной щеки, но он резко отстранился, отбросил ее жалеющую руку.
– Не надо, – зло проговорил он. – Не надо себя пересиливать. Тебе ведь всегда было неприятно прикасаться ко мне, а сейчас тем более. Сам справлюсь.
– Да я ничего…
– Вот ничего и не нужно. Пойду принесу сумки.
Вадим бросил лопату и направился к машине. Но дойти до нее не успел – абсолютную тишину безлюдного дачного поселка разорвал выстрел. Вадим вскрикнул, схватился за грудь, по инерции сделал шаг вперед, пошатнулся и рухнул на только что расчищенную дорожку.
Это было до такой степени нереально, невозможно, что Катя даже не сразу поняла, что произошло. Некоторое время она стояла с застывшей, бессмысленной улыбкой и смотрела на распростертое тело бывшего мужа. Потом нерешительно подошла к нему, позвала обиженно-испуганно:
– Вадик, ты чего?
Он ничего не ответил, не пошевелился и даже не застонал. Его неподвижность начинала пугать. Катя присела на корточки, дотронулась до плеча Вадима.
– Перестань, вставай, хватит дурачиться! – И в ужасе уставилась на свою руку – ладонь окрасилась липко-красным.
– Вадик! Вадик! – Катя обхватила плечи мужа и попробовала его приподнять. Голова Вадима безжизненно мотнулась в сторону. Снег под ним был таким же липко-красным, как и ее ладонь. Вадим был мертв. Убит.
Плохо соображая, что она делает, Катя принялась тереть ладонь о снег. Ей казалось, что, если смыть это красное, кошмар прекратится. Но он только начинался: неподвижное безжизненное тело мужа не оставляло в этом никаких сомнений.
Где-то вдалеке просигналила машина – наверное, приехали гости. Но имеет ли это теперь какое-то значение? Они тоже ничего не смогут исправить.
Катя села на снег рядом с телом Вадима и стала ждать. Чего? Она и сама не знала.
Машина приближалась. Надсадно ревел мотор, с трудом преодолевая снежную преграду. Катя повернула голову на этот звук, но из-за высокого забора ничего не увидела. Тогда она встала, открыла калитку и выглянула на улицу. Из-за угла выворачивала чужая серая «девятка». Нет, это не к ним, в какой-нибудь из соседних домов.
Машина подъехала к их даче и остановилась. Из нее вышел незнакомый мужчина лет тридцати довольно яркой внешности, в рыжей кожаной куртке. В руках он держал коробку, перевязанную ленточкой, – очевидно, подарок. Катя сделала шаг к незнакомцу, хотела что-то сказать, но не придумала что, и только судорожно всхлипнула. Мужчина улыбнулся ей и подошел к распахнутой настежь калитке.
– Здравствуйте, я Ренат, друг Вадима. Он ничего не рассказывал обо мне?
– Н-нет, – растерянно пробормотала Катя.
– А где же… – Взгляд его упал на распростертое на дорожке тело. Улыбка сползла с лица. Отшвырнув коробку, Ренат бросился к Вадиму.
Опустившись возле тела, мужчина попытался нащупать пульс, затем встал, стряхнул резким движением с коленей снег и, повернувшись к Кате, с ненавистью проговорил:
– Ты все-таки сделала это, стерва? Он ведь предупреждал меня, что так и будет. Убийца! Тварь! Опоздал! Ну надо же было так опоздать!
Катя в ужасе попятилась от него.
– Я не понимаю. Я… ничего не понимаю.
– Не понимаешь? – Ренат подскочил к ней, схватил за плечи, уставился ей в глаза пронзительным невыносимым взглядом.
Несколько секунд он смотрел на нее, сжимая плечи все сильнее, потом усмехнулся, отпустил ее и сказал:
– Говоришь, не понимаешь? Ну ладно, там будет видно.
Ренат снова присел над Вадимом.
– Нам нужно перенести его в дом.
– Он жив? – Катя с надеждой посмотрела на Рената.
– Жив? Какое там жив! Наповал уложила муженька. Прямо в сердце.
– Я? Вы думаете, что это я?
– Ну а кто же еще?
– Я не… Это не я!
– Как же не ты! А ведь он меня предупреждал.
– Как ты смеешь! – Отчаянье, дикая ярость поднялись в Кате, выливаясь в приступ ненависти к Ренату. Катя бросилась на парня. Но тот, словно ожидая нападения, увернулся, и девушка упала в снег. Вскочив, Катя снова бросилась на Рената, но тот снова увернулся, и она опять упала.
В бешенстве заколотив кулаками по снегу, Катя закричала:
– Я не убивала его! Не убивала! Слышишь ты, сволочь! Я не знаю, кто ты такой, я не знаю тебя. Но я не убивала Вадима.
– Кто я такой? – Ренат подошел к Кате и сел перед ней на корточки. – Я детектив. А нанял меня вот он, – Ренат кивнул на Вадима, – чтобы я предотвратил это убийство и вывел кое-кого на чистую воду. А знаешь, кто этот кое-кто? Нет? Это ты, моя дорогая.
– Нет! Не может быть! Я… Вадим считал?.. Нет!
– У меня есть доказательства.
Все происшедшее казалось Кате каким-то диким, невозможным бредом.
– Я ничего не понимаю. – Девушка жалобно посмотрела на Рената и вдруг заплакала. Судорожно всхлипывая и раскачиваясь всем телом, она пыталась рассказать всю историю их отношений, начиная от знакомства и кончая разрывом. Да, она никогда его не любила, он раздражал, временами приводил ее просто в бешенство, но убить…
Она говорила быстро и сбивчиво, плохо понимая сама, что хочет сказать. Ей казалось, что, если она все это выскажет, что-то изменится, кошмар рассеется. Ведь не может же он длиться вечно! Тело мужа, неподвижно лежащее на снегу, этот ужасный Ренат… Она хотела убить Вадима? Она убила Вадима?! Вадим думал, что она его убьет?!! Это какое-то наваждение. А наваждение должно рассеяться, уйти, убраться восвояси. Ему нет места в реальности. И потому Катя говорила и говорила, пытаясь словами изгнать этот ужас.
Выслушав ее сбивчивый монолог, Ренат смягчился. Он подал Кате руку, помогая подняться, и заговорил совсем другим тоном:
– Ну что вы, успокойтесь. Вас никто и не обвиняет. Пойдемте в дом и… Нужно все же перенести его, так нельзя оставлять.
Катя всхлипнула, махнула рукой и, не оборачиваясь, побежала к дому. Ренат поднял на руки тело Вадима и пошел следом за ней. Он отнес его в самую дальнюю комнату, положил на диван и прикрыл покрывалом, которое достал из стоявшего здесь же комода.
Катя сидела в гостиной на старом, расшатанном деревянном стуле. Голову она обхватила руками и, продолжая раскачиваться так же, как там, во дворе, что-то бормотала.
Ренат подошел к ней, положил руку ей на плечо. Катя вздрогнула. Подняв голову, она посмотрела на парня каким-то мутным, отсутствующим взглядом.
– Вам нужно выпить. У вас есть водка? – сказал Ренат.
– Что? – Его слова доходили до Кати словно сквозь какую-то преграду.
– Водка. Ну, или спирт, – повторил Ренат.
– А. Да. Там, в машине. Только ключи у… – Губы опять задрожали и искривились в гримасу плача, Катя не смогла выговорить имя мужа.
– Ладно, не надо. У меня в машине тоже есть водка. Подождите, я сейчас.
Ренат вышел. Катя некоторое время сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Затем встала и, как сомнамбула, не понимая, зачем она это делает, пошла в комнату, где лежал Вадим. Но у самой двери она вдруг резко повернулась и бросилась бежать. Катя выскочила из дому, пробежала двор и только у калитки остановилась. Из двух новоприбывших машин весело вываливались гости. Закрыв лицо руками, Катя бросилась назад, к дому.
Объясняться с ними, выслушивать их испуганно-горестные возгласы, терпеть их сочувствие? Нет, она этого не выдержит. Невыносимо, невыносимо!
Катя вбежала на второй, недостроенный этаж, спряталась в одной из пустых, без мебели, комнат. На улице уже начало смеркаться, минут через двадцать совсем стемнеет, и тогда ее здесь ни за что не найдут, во всяком случае не сразу, у нее есть время на то, чтобы гости переварили известие, перестали бы восклицать и поняли, что не стоит сегодня лезть к ней с расспросами.
Яркий луч света, пробившийся через окно, на секунду осветил комнату, поплыл, пересекая ее пополам, и замер в углу. Еще кто-то приехал. Наверное, Алик с Лилей, они всегда появляются позже остальных, а может, и Рита. Те, кто прибыл раньше, уже все знают, теперь узнают и эти. Ренат им расскажет, что Вадим убит, и сумеет их убедить, что убийца – Катя, приведет свои доказательства. Доказательства! Какие у него могут быть доказательства?
Луч света погас, мигнув на прощанье. Гости двинулись к дому, негромко переговариваясь.
Но кто в самом деле мог убить Вадима? Кто мог в него выстрелить в пустом, необитаемом поселке? Они были только вдвоем. Если бы кто-то приехал раньше и затаился где-нибудь в соседнем доме, остались бы на снегу следы от колес. Но никаких следов нигде не было, они ехали по совершенно ровному, нетронутому снегу, она обратила на это внимание. Да и кто знал, что они приедут сегодня на дачу? Вряд ли Вадим говорил об этом кому-нибудь, кроме тех, кого пригласил.
Ренат. Вот кто подозрителен. Кто он вообще такой? Сегодня Катя увидела его первый раз в жизни. Вадим никогда не рассказывал ни о каком Ренате. Хотя, если он не врет, если он действительно частный детектив, нанятый бывшим мужем для того, чтобы следить за ней, тогда, конечно, он и не стал бы ничего о нем говорить. Но почему Вадим решил, что Катя собирается его убить? Зачем ей его убивать? Ну да, она его не любила, ушла от него, хотела развестись, но убивать-то его зачем?
А может, Ренат только прикидывается частным детективом, а на самом деле он и есть убийца? Он появился сразу после того, как в Вадима выстрелили, и тут же стал обвинять ее. Наверняка так задумано было с самого начала. Кому-то нужно, чтобы Вадим был мертв, а Катю обвинили в убийстве. Кому это может быть выгодно? Ну, мало ли кому. Она об этом все равно скорее всего не узнает. Но исполнителем наверняка является Ренат.
Но тогда… Не прятаться здесь ей нужно, не сидеть в углу, а пойти все рассказать, и чем быстрее, тем лучше. Если Ренату удалось убедить народ, что Катя – убийца, то почему бы и ей не попытаться убедить их, что убийца – он. В конце концов, ее они знают давно, а этого Рената видят впервые.
Катя встала. От долгого сидения на корточках ноги затекли так, что она с трудом смогла сделать несколько шагов до двери. Но когда она взялась уже за ручку, дверь стала медленно открываться сама. Катя испуганно отступила назад.
Дверь открылась, и кто-то вошел. Катя замерла, вжавшись всем телом в стену. В комнате было уже совершенно темно, разглядеть, кто это, она не могла.
Вошедший плотно прикрыл за собой дверь. Стараясь двигаться бесшумно, Катя стала отступать в угол. Но тут под ногой у нее что-то хрустнуло. Вошедший повернул голову, прислушался и пошел на нее.
Катя хорошо знала эту комнату – ее размеры и расположение, точно такая же, этажом ниже, была когда-то ее спальней.
Темнота не мешала ей ориентироваться, скорее наоборот, была ее союзницей: он не видит ее, он не знает эту комнату. Вот только звук. Если бы можно было разуться и босиком прокрасться к двери… Но от сапог так быстро и бесшумно не избавишься.
Это Ренат. Без всякого сомнения, это Ренат. Он догадался о ее планах и пришел убить ее. Пока она не успела ничего рассказать остальным. Тихо в темноте перерезать ей горло, или размозжить голову, или… Стрелять он в любом случае не будет. Звук тоже его враг, хоть и помогает сейчас определить ее местоположение. Темнота тоже его союзница, хоть и мешает сейчас ему определить…
Щелкнув, вспыхнул свет. Он резанул по глазам, усыпленным темнотой, ослепил. Нет, она ошиблась, он не хочет брать темноту в свои союзницы. Наверное, потому, что это ее союзница. Она ошиблась, он убьет ее на свету, ошиблась…
Он наступал на нее, выставив вперед руку с зажженной зажигалкой. Катя сползла по стене, вжала голову в плечи, зажмурилась и приготовилась умирать. Ей даже не пришло в голову закричать, позвать на помощь. Все ее чувства сосредоточились на одном этом ожидании – ожидании смерти.
– Катюша, – он дотронулся до ее плеча, – вставай. Ты чего здесь сидишь? Пойдем к нам.
Нет, это не Ренат, это…
Катя открыла глаза. Перед ней на корточках сидел Тыч и светил зажигалкой.
Тыч. Старый, добрый Серега Тыч. Большой, надежный и сильный. Лучший из всех. Самый чуткий, самый понимающий.
Он подал ей руку, помогая подняться.
– Пойдем, Катюшка. Тебе нельзя здесь сидеть одной, в темноте. Мы тебя искали везде. Ты нас так напугала! И вот, оказывается, куда ты забилась. Там ребята, все наши, пойдем.
– Серега, Сереженька, – Катя уткнулась ему в плечо и заплакала. – Я… я не убивала Вадима. Поверь мне, пожалуйста, я не убивала. Ты мне веришь?
– Да, конечно, – голос Тыча стал вдруг отчужденным и фальшивым. – Ты успокойся.
– Как? И ты! – Катя вырвала у него руку и быстро пошла к двери.
– Подожди. Ты чего? – Тыч догнал ее, взял за плечо, но девушка сбросила его руку и решительно толкнула дверь.
Катя сбежала по лестнице на первый этаж и направилась к гостиной. Как она и думала, гости расположились именно здесь. За столом, на «председательском» месте, сидел Ренат и что-то втолковывал собравшимся. Вид у него был очень самоуверенный и важный. Но он сразу же замолчал, как только вошла Катя. Все повернулись и уставились на нее с каким-то жадным любопытством и нескрываемым восторгом ужаса. Ребята, ее друзья, их с Вадимом старые друзья. В их взглядах не было ни капли сочувствия, ни капли сомнения. Все в одну минуту поверили чужому человеку, все в одну минуту перескочили в чужой, враждебный лагерь. Все они считали ее убийцей. Разубедить их в этом будет невозможно. Любое ее слово будет для них лишь подтверждением ее вины. Ну да, убийца и должен оправдываться, убийца и должен валить все на кого-то другого.
Катя обвела взглядом их лица, когда-то родные, близкие, а теперь чужие и враждебные, повернулась и молча пошла из комнаты.
– Стой! – Ренат от возмущения даже вскочил со своего председательского места. – Тебя и так проискали целую вечность, а теперь ты опять собираешься уйти? Ты не имеешь права так уходить, ты вообще не имеешь права уходить. Теперь ты будешь под нашим присмотром. Мы обязаны следить за тобой, чтобы ты не вздумала что-нибудь выкинуть. Это во-первых. А во-вторых, ты обязана, слышишь, просто обязана объяснить всем нам, его друзьям. Ты должна рассказать, как и за что убила Вадима.
Катя повернулась к Ренату, устало посмотрела на него и сказала:
– Я не убивала его. И уж кому, как не тебе, это знать.
– Мне? – Ренат усмехнулся. – Ну что ж, тут ты совершенно права, – неожиданно легко согласился он. – Ладно, садись, чего уж там. Алик, помоги женщине, стул принеси.
Алик встал, уступил Кате свое место, но никуда не пошел, остался стоять, прислонившись спиной к стене.
– Ну вот, все устроились, теперь можно спокойно поговорить. Итак, вы, Катя, утверждаете, что не убивали своего мужа, – опять вдруг перескочив на «вы» и на официальный тон, начал Ренат. «Странная у него манера, – подумала Катя, – то хамски тыкает и грубо нападает, то вдруг без всякого перехода вежливо официальничает». – Вы не убивали. Так кто же тогда убил? Когда два человека остаются в замкнутом пространстве (а мы имеем дело как раз с таким случаем) и один из них вдруг падает замертво, какой напрашивается вывод? Что убил тот, второй. Да? Все со мной согласны? Ну, еще бы! Другого ведь вывода не сделаешь, как ни бейся. Или кому-нибудь из вас еще что-то приходит на ум? – Ренат обвел взглядом гостей. – Не приходит. А напрасно! Ведь можно же исходить и из другой посылки: если один из двоих падает мертвым, а другой его не убивал, значит, тот, первый, вовсе не мертв. Он попросту вас надул. Он просто хотел устроить веселенький спектакль для вас и для своих друзей. Ну что ж, он прекрасно справился со своей ролью. Он великий актер и постановщик. Давайте поприветствуем аплодисментами его талант и поблагодарим за доставленное удовольствие. Ну же.
Все в недоумении уставились на Рената. Тот, не давая никаких объяснений, сам начал аплодировать и так, аплодируя, подошел к двери, ведущей в коридор.
«Сумасшедший, – подумала Катя, – он просто сумасшедший и потому убил Вадима, и потому…»
Ренат перестал хлопать и прислушался, приложив ухо к двери. Из коридора послышалось какое-то неясное шебуршание, потом тихие, быстрые шаги, потом дверь открылась, и на пороге появился клоун в белоснежном одеянии с пистолетом в руке. Клоун засмеялся визгливым клоунским смехом, вышел на середину комнаты, приставил пистолет к груди и выстрелил. Сделав несколько неверных шагов, он рухнул на пол, раскинув руки. Пистолет отлетел в сторону. На груди, на белоснежной его груди расплылось большое ярко-красное пятно.
«Лучшее, что сейчас можно сделать, – подумала Катя, – это рухнуть в обморок». Но обморок не получился, наоборот, сознание вдруг обострилось до невыносимой ясности. Она подошла к распростертому клоуну, наклонилась, размахнулась и со всей силы своей ярости ударила его.
«Клоун», не ожидавший удара, вскрикнул и схватился за щеку.
Его тут же обступили гости, со всех сторон послышались удивленно-испуганно-радостные восклицания. Серега Тыч ухватил фальшивого новопреставленного за грудки, с силой тряхнул и потребовал объяснений. Вадим начал оправдываться, улыбаясь застывшей нарисованной клоунской улыбкой. Но Катя не стала дожидаться последней сцены спектакля и выбежала из комнаты.
Как все оказалось просто. А она-то, дура, столько месяцев мучилась из-за своего предательства по отношению к мужу. Да ведь это же настоящее чудовище! Ну что ж, он облегчил ей задачу, снял с души невыносимый груз. В чем-то даже и хорошо, что так все получилось. Теперь можно считать, что с Вадимом вопрос окончательно разрешился, совесть ее чиста, а развода она так или иначе добьется.
Жаль только, что все произошло на даче. Как отсюда выбираться? Попросить Тыча, чтобы подбросил до города? Он и сам возмущен поступком Вадима, поэтому не должен ей отказать. Надо только вернуться в комнату и вызвать Серегу. Хорошо бы поскорее оказаться дома. Позвонить Мише, попросить его приехать. Пусть наврет что-нибудь своей Нинели и останется у нее на ночь и на целое воскресенье.
Дверь хлопнула. Катя обернулась. Вадим стоял на крыльце и напряженно всматривался в темноту. Катя сидела на нижней ступеньке крыльца, привалившись спиной к стене дома, совсем близко от Вадима, но он ее не видел, потому что смотрел в другую сторону. Зато она видела его хорошо – над самой дверью горел фонарь, Вадим как раз стоял под ним. Он все еще был в своем шутовском наряде белого клоуна с безобразным кровавым пятном на груди.
– Катя, – позвал он робко, даже как-то заискивающе. – Катюша, ты где?
– Здесь. – Девушка поднялась и махнула ему рукой.
– Пойдем скорее в дом, ты же раздетая, простудишься. – Вадим сбежал по ступенькам вниз, обнял Катю за плечи и порывисто прижал к себе. Раздался резкий хлопок, Катя отпрянула, вскрикнула и в ужасе уставилась на него.
Вадим засмеялся.
– Смотри, как все просто. – Он легонько ткнул кулаком себя в грудь. Снова раздался хлопок, пятно на белом его костюме увеличилась, расплываясь уродливой кляксой. – Просто игрушка, киношный трюк.
Тошнота, которая так мучила ее в машине, а потом совершенно прошла, снова вернулась. У Кати закружилась голова.
– Зачем ты все это устроил?
– А разве ты сама не понимаешь? – Клоунские накрашенные губы Вадима искривились в жалкой улыбке. – Я был в полном отчаянье. Ты ушла, бросила меня, и я ничего не мог с этим поделать. Я готов был на все, на любую жестокость, лишь бы тебя вернуть. Этот спектакль… Прости меня, но…
– Так ты думаешь, что теперь я к тебе вернусь? Этот балаган ты устроил для того, чтобы вернуть меня?
– Ну… Ты все равно бы пришла назад, рано или поздно. Твой Миша – это же просто помешательство. Все пройдет, Катя, и, может быть, очень скоро пройдет. Но… я не мог ждать, когда это кончится, и потому… Мне нужно было тебя встряхнуть, излечить от сумасшествия.
– Я никогда к тебе не вернусь! Ты всегда изводил меня этой своей придуманной любовью. Да ты и не любил меня никогда! Ты любил свое состояние любви ко мне, тебе нравилось мучиться и страдать. Но я-то при чем? Я не вернусь к тебе, не надейся. – Катя повернулась и быстро пошла по дорожке.
– А знаешь, – крикнул ей вслед Вадим, – я и сейчас на все способен, чтобы тебя вернуть! Ты совершенно напрасно думаешь, что ушла от меня и на этом все кончено. Это ошибка, просто ошибка. Вернись ко мне, Катенька, я очень тебя прошу. А иначе…
Катя, не оглядываясь, шла к калитке. Казалось, она не слышала того, что так исступленно выкрикивал Вадим.
– Подожди! – Он догнал ее. – Давай я тебя хоть домой отвезу. И принесу одежду. Подожди немного, я сейчас. Скажу народу, пусть без меня пока развлекаются. Только не уходи, я быстро.
Вадим скрылся в доме. Катя прислонилась к забору и стала его дожидаться. Больше всего ей сейчас не хотелось ехать с мужем, терпеть его присутствие всю длинную дорогу. Но делать было нечего – не пешком же идти до города.
Вадим появился минут через десять с ворохом одежды – своей и ее. Он уже успел переодеться в черный свитер и джинсы и смыть с лица грим.
– Вот возьми, – муж протянул Кате куртку. – Я открою ворота и выведу машину.
Два месяца прошли в относительном покое. Вадим больше не появлялся, не звонил и вообще ничем не напоминал о себе. Нинель Эдвиновна хоть и присутствовала постоянно («Катюша, сегодня опять никак не удастся вырваться»… «Малыш, ты не сердишься? Этот грипп… Не знаю, где она его подхватила. Температура тридцать девять, я не могу ее так оставить»…), но такой опасности уже не представляла, стала чем-то почти незначимым, почти не стоящим внимания, как старая, отжившая свой век собака – неделя-другая, и она околеет, освободит угол от своего мешающего существования. Миша наконец пообещал, что расскажет ей все. После новогодних праздников.
А сейчас впереди большие каникулы. Огромные рождественские каникулы далеко-далеко от Нинели Эдвиновны и от всех, всех, всех. Семь дней вдвоем, только вдвоем, семь дней свободы и счастья. Можно будет спокойно дышать и жить, не боясь, что кто-то помешает, разрушит все каким-нибудь телефонным звонком или стуком в дверь.
Катя хотела на Канары. Но Миша предпочел Рим. Ну что ж, Рим так Рим, главное – подальше от этой крашеной лахудры и сумасшедшего клоуна. Осталось прожить сегодняшний день, а завтра утром они улетят в Вечный город, подальше от всех этих проблем.
Зазвонил телефон. Катя потянулась, встала и не спеша поплелась в прихожую – Миша с утра пораньше никогда не звонил, а бежать сломя голову, для того чтобы услышать голос Риты, Вадима или шефа их фирмы, Катя не собиралась. Но это оказался именно Михаил.
– Привет, Катенька, я не разбудил тебя?
– Нет, я уже проснулась. Да и все равно пора вставать.
– А у меня для тебя хорошая новость. Звоню из аэропорта. Только что посадил Нинель на самолет.
– Да? – Катя встревожилась. – Ты ей все рассказал?
– Нет пока. Мы же договаривались, после Нового года.
– Тогда почему ты в аэропорту? Я думала, Нинель…
– Нинель летит на какой-то очередной конкурс красоты в Новосибирск. Она там в жюри. Я рассказывал, моя жена обожает подобные мероприятия, ей всегда удается каким-то образом пролезть во всякие жюри и комиссии. Но это неважно. Главное – у нас с тобой этот вечер в полном распоряжении. И с работой сегодня я постараюсь разгрестись пораньше, так что часа в четыре буду у тебя. У вас ведь тоже короткий день?
– Да.
– Вот и прекрасно. Готовь свечи, будет ужин на двоих, об остальном я позабочусь сам. И еще… Ладно, это потом. Я приготовил тебе сюрприз, большой-большой новогодний сюрприз. Нет, нет, и не пытайся отгадать, все равно ничего не получится. Ну, до вечера, моя девочка, я так по тебе скучаю.
– До вечера, милый, до нашего с тобой вечера. Только нашего…
Вот если бы всегда так начиналось утро! Интересно, какой сюрприз приготовил Миша? Но в любом случае, что бы там Мишенька ни придумал, самый большой, просто огромный подарок преподнесла им Нинель Эдвиновна – увеличила их каникулы на целый вечер.
Катя сварила себе кофе, выкурила сигарету и пошла собираться на работу. Накраситься сегодня следовало тщательнее обычного и к одежде отнестись с большим вниманием, потому что, когда она вернется, вполне может быть, что Миша уже приедет. У него есть ключи от квартиры, и он обещал освободиться пораньше.
Девушка выгребла из шифоньера ворох платьев и костюмов и критически принялась их осматривать. Но скоро вся куча нарядов была отвергнута – ничто не удовлетворило ее требованиям: костюмы были слишком строгими, платья либо чересчур нарядными, либо чрезмерно простыми. Тогда она влезла в свои повседневные джинсы и розовый свитер. Подкрасившись, Катя обошла квартиру и так же придирчиво ее оглядела. Без сомнения, комнаты давно требовали ремонта, обои выгорели, а местами и вытерлись почти до дыр, потолки облупились. Странно, что раньше ей и в голову не приходило сделать ремонт, нисколько не смущала ветхость и запущенность ее жилища.
Квартира досталась им с сестрой после смерти родителей, они погибли десять лет назад. Сестра предлагала обменять эту трехкомнатную, ставшую для них двоих слишком большой, квартиру на меньшую с доплатой. Но Катя категорически воспротивилась. Вот тогда-то и делали последний раз ремонт. А три года назад погибла Саша. И Вадим думал квартиру продать – слишком много тяжелых воспоминаний с ней было связано. Но Катя и на этот раз отстояла ее. Ей невыносима была мысль о том, что по этим комнатам, их с Сашкой комнатам, станут ходить чужие люди, спать на их кроватях, есть за их столом, сидеть на их диване. Нет уж, пусть все остается как есть. Тем более, с самого начала их совместной жизни с Вадимом Катя не исключала возможности сюда вернуться, словно подсознательно чувствовала, что захочет от него уйти, а эта квартира давала ей путь к отступлению. Как же действительно она ей помогла! Вот только не мешало бы получше за ней ухаживать, хотя бы в благодарность за все сделать ремонт. А теперь и перед Мишей неудобно – отмечать начало их каникул, начало счастья и свободы в таком хлеву. Он, конечно, все это давно уже видел, но тогда было другое дело. А теперь их ждет новая жизнь, а новая жизнь требует чистоты.
Катя еще раз критически осмотрела большую комнату, где вечером предполагался ужин при свечах, и, вздохнув, пошла в прихожую одеваться.
…Тридцатое декабря их шеф, Валерий Петрович Баженов, бывший бандит, а ныне человек при статусе, сократил до 15.00, тридцать первое вообще сделал выходным днем. И все для того, чтобы переплюнуть своей заботой о подчиненных всех известных и неизвестных руководителей всех известных и неизвестных ему фирм и показать, какой он душка. Недавнее или давнее бандитское прошлое Валерий Петрович тщательно маскировал, прикрываясь строгими официальными костюмами (никаких полуспущенных спортивных штанов) и правильной речью (никаких блатных словечек, никаких матерных выражений), но все равно прошлое лезло изо всех дыр и было написано большими буквами у него на лбу.
Фирма, в которой работала Катя (по протекции Михаила), называлась «Медицина и экология». Собственно, их контора являлась филиалом огромного концерна по продаже – закупке экологически чистых продуктов, различных витаминизированных добавок и защитных средств труда: противогазов, респираторов и прочего.
Ровно в три Катя отключила компьютер и совсем уже собралась уходить, как вдруг на пороге нарисовался Валерий Петрович собственной персоной. Его преждевременно лысеющую голову украшал разрисованный бумажный колпак, лацканы и воротник пиджака были обсыпаны конфетти, как перхотью, на талии болталась золотая мишура, в руках он держал большой дед-морозовский мешок.
– Минуточку внимания! – Шеф широко улыбнулся и бухнул мешок на стул. Его лицо излучало радость и вселенскую любовь ко всем собравшимся.
Вот черт! Только этого не хватало. На сколько же все растянется? Надо было уйти на десять минут раньше или вообще не приходить сегодня на работу, взять отгул, заболеть, да что угодно сделать, только бы не присутствовать на этом мероприятии. А ведь могла бы предположить заранее, что так будет. Почему же ей не пришло это в голову? Теперь уже поздно что-либо предпринимать. Если уж Валерий Петрович так проникся Новым годом, что нацепил колпак и притащил мешок с подарками, то это всерьез и надолго, дезертировать с праздника не удастся. А Миша, наверное, уже подъезжает к ее дому. Может быть, в этот самый момент он как раз заворачивает во двор, вот сейчас он остановит машину у подъезда, поднимется на третий этаж… Сначала Мишенька обрадуется, что приехал первым, но через полчаса, через час…
– Наступает Новый год, он нам радость принесет! – продекламировал Валерий Петрович и тряхнул головой. Колпак упал на пол, из него посыпались конфеты. Присев на корточки, шеф принялся их собирать. Варя и Настя, конкурирующие между собой претендентки на звание миссис Баженова, бросились ему помогать. Но Валерий Петрович от помощи отказался, почти грубо отправил девушек за их рабочие столы, собрал конфеты сам и протянул колпак Кате:
– Екатерина, будьте добры, раздайте сотрудникам, по три штучки на брата.
Катя пошла по кабинету, оделяя коллег конфетами, под благосклонные взгляды шефа и злые – Вари и Насти.
– А теперь, – Валерий Петрович хлопнул в ладоши, дверь открылась, и на пороге возник курьер Вася, нагруженный коробками. – Даю на подготовку праздничного стола пять минут. Здесь, – он кивнул на коробки, – есть все, чтобы достойно отметить праздник в узком рабочем кругу: экологически чистые продукты, экологически чистые напитки.
Довольный своей неуклюжей шуткой, Баженов засмеялся и, как-то нелепо пятясь и гримасничая, вышел.
Началась суета. Сдвигали столы, пододвигали стулья, распечатывали коробки, расставляли одноразовую посуду.
«Может, сейчас потихоньку уйти?! – подумала Катя. – Пока все возятся с организацией закуски, не заметят побега, а потом и вообще будет не до нее».
– Что сидишь, как неродная? – Настя сунула Кате батон. – Режь хлеб, нечего отлынивать.
Господи! Ну почему она не ушла раньше? Катя смотрела на этих суетящихся людей, на их возбужденные лица и не могла себе простить, что не догадалась придумать какую-нибудь отговорку, чтобы не оставаться на этом дурацком празднестве. Сказала бы, голова болит или зуб ноет – и все. Теперь уж Миша точно приехал.
Наконец все было готово. Сотрудники чинно встали вдоль стен, ожидая вторичного появления шефа. Но он почему-то запаздывал. Катя нервно посматривала на часы, представляя, что теперь делает Миша, и думая, что надо бы ему позвонить, предупредить о задержке. Она отлепилась от стены и двинулась к телефону, но не успела даже набрать номер – дверь кабинета распахнулась, раздался грохот, и появился Валерий Петрович с дымящейся хлопушкой в руке.
– С наступающим Новым годом! – Шеф радостно улыбался. – Прошу всех к столу. – Валерий Петрович подошел к Кате, подхватил ее под руку и усадил рядом с собой. – Я никому не позволю игнорировать общественное мероприятие. А вы, я смотрю, прямо вся как на иголках. Сбежать решили? Не выйдет. Я арестовываю вас. Сегодня вы с нами, а завтра весь день ваш, празднуйте с кем угодно.
Разлили шампанское – сладкую красную пенящуюся бурду. Баженов встал и толкнул речь.
Растроганные сотрудники чокнулись одноразовыми стаканчиками.
– Угощайтесь, Екатерина, – Баженов с добродушной улыбкой сытого крокодила наклонился к Кате. – Вот, икорки попробуйте. Экологически чистая, вы уж мне поверьте. А шампанское почему не допили? Нельзя так, плохая примета: не допивать – оставлять на дне слезы. Полстакана слез оставили, весь Новый год будете плакать.
Катя вымученно улыбнулась шефу и залпом выпила шампанское. Он тут же услужливо поднес ей баночку икры и пластмассовую ложку.
– Закусывайте, можете прямо из банки, так вкуснее.
Катя с трудом проглотила икру и украдкой посмотрела на часы. Господи! Уже половина пятого, а праздник только в самом начале, раньше семи уйти не удастся, это уж точно. Да еще этот придурок Баженов навязался на ее голову. Ну чего ему от нее нужно? Ухаживал бы за Настей или Варей, те бы только рады были.
Между тем праздник набирал обороты. Принесли еще шампанского. Валерий Петрович вытащил свой дедморозовский мешок и приступил к раздаче подарков. Кате, видимо по ошибке, достался лосьон после бритья. Она сунула его поскорее в сумку и вышла покурить в коридор.
А может, все-таки взять и уйти? Просто внаглую? Баженов, конечно, обидится, но ведь с завтрашнего дня у нее отпуск, появится на работе только через десять дней, к тому времени все забудется. В конце концов, с какой стати ей торчать здесь, когда ее уже давно ждет Миша? Плохо, что дубленка в кабинете, но ничего, народ сейчас занят шампанским и рассматриванием подарков, своих и чужих, возможно, на нее и внимания не обратят.
– А, вот вы где спрятались, Екатерина. – Катя вздрогнула и обернулась. К ней приближался шеф. Он нес два стаканчика и большой кусок чего-то красноватого в салфетке. – Уединились, значит? Бросили коллектив? Грустите в одиночестве в такой замечательный праздник? А давайте-ка лучше выпьем на брудершафт. Возьмите бокал. – Он протянул ей одноразовый стаканчик с шампанским и нечто красное.
– Что это? – Катя брезгливо ткнула пальцем в салфетку.
– Чавыча! – с гордостью воскликнул Валерий Петрович. – Закуска. Ну, за здоровье?
– За здоровье. – Катя зажмурилась и хлебнула невыносимо приторной имитации вдовьего вина. Шеф притянул ее к себе и поцеловал в губы.
– Рыбки?
– Нет, спасибо.
– Обижаете, то есть обижаешь, мы ведь теперь на ты. Хорошая рыбка, попробуй, не пожалеешь. Сам выбирал. Отведай, не стесняйся.
Делать нечего, пришлось отведать. Все равно отвязаться от него не представлялось возможным. Лучше не спорить, любые возражения он воспримет как личное оскорбление.
Катя изобразила на лице удовольствие и принялась жевать чавычу. Рыба была хорошо просолена и требовала пива, а не сладкой шипучки.
– А пива нет? – робко начала Катя.
– Пива?! Да ты что?! – оскорбился шеф. – Пиво на праздник? За кого ты меня вообще принимаешь? Шампанское, только шампанское. И не говори мне про этот пошлый плебейский напиток. Еще принести или вот что, давай-ка отсюда слиняем, а? Пусть они тут сидят, веселятся, а мы с тобой уйдем. В ресторан хочешь? – Баженов обнял Катю за плечи.
– Я бы с удовольствием, – она решила не идти на конфликт. – Но понимаете… Валерий Петрович, пожалуйста, сделайте мне подарок.
– Подарок? Все, что хочешь.
– Мне очень надо домой. У меня… Понимаете, очень. Все было прекрасно, но мне надо… Можно я пойду?
– Ну… – шеф обиженно засопел, – иди, конечно, если так приспичило. Что там у тебя? Какая такая срочная надобность?
– Я… уезжаю, – выкрутилась Катя. – Сегодня вечером. Вещи еще не собраны, и вообще боюсь на самолет опоздать.
– А, – Баженов просветлел лицом, – тогда ладно. Я уж подумал…
– Нет, нет, все действительно было замечательно. Так я могу уйти?
– Иди, пакуй свои чемоданы. А куда отправляешься, если не секрет? По турпутевке?
– Что-то вроде этого. – Надо же, кажется, он на нее конкретно глаз положил и даже уже ревнует. Вот ведь дурак!
– Сделаем так, – Баженов заговорщически подмигнул Кате, – я потихоньку вынесу тебе одежду, чтобы не привлекать внимания общественности, и пойдешь. Но ресторан остается в силе. Когда вернешься. Лады?
– Хорошо. – Катя подхалимски улыбнулась и чмокнула шефа в шершавую, благоухающую дорогим одеколоном щеку. – Вы меня так выручили!
– Да ладно, чего уж там, – Валерий Петрович, довольный своей новой ролью благодетеля, с нежной снисходительностью посмотрел на нее. – Что у тебя: куртка, шуба?
– Дубленка. Короткая, коричневая, в шкафу справа, самая первая висит.
– Разберусь. Жди здесь. – Баженов поставил стаканчики на подоконник и пошел в кабинет за Катиной одеждой.
Ну слава богу! Наконец-то она свободна. И времени не так уж и катастрофически много – начало шестого. Если взять мотор, в шесть будет дома. Надо же, и крокодилы, оказывается, способны на снисхождение. Главное теперь, чтобы он не потащился ее провожать. Тогда от него трудно будет отделаться, придется рассказать, что никуда она сегодня не едет и не летит, а просто ее ждет дома самый любимый, самый лучший в мире человек, ее Миша, Мишенька. Нет, имени в любом случае называть нельзя, пока это тайна, страшная тайна. Тем более что Михаил является учредителем всего огромного концерна «Медицина и экология», Баженов у него в непосредственном подчинении. Он не только прекрасно знает Мишу, но, наверное, и с Нинелью Эдвиновной знаком. Интересно, как Валерий Петрович отреагирует, когда все откроется? Испугается, что подбивал клинья к будущей жене шефа? Или будет польщен? Во всяком случае, дальнейшие ухаживания с его стороны ей точно не грозят.
– Вот, кажется, твоя? – Баженов появился с дубленкой на плече.
Ну да, и «тыкать» перестанет, забудет про свой легкомысленный брудершафт.
– Моя. Спасибо. – Катя потянулась за дубленкой.
– Разреши за тобой поухаживать. – Он помог ей одеться, галантно приложился к ручке своими жирно-рыбными губами, подал сумку. – Позвони, как приедешь.
– Обязательно. До свидания.
– Вот-вот, до свидания, – Баженов засмеялся и причмокнул губами. – Не забудь, с тебя ресторан.
– Да, да, конечно.
Катя нетерпеливо кивнула шефу, повернулась и быстро пошла по коридору, за спиной у нее хлопнула дверь – это неудачливый ловелас скрылся в кабинете.
Катя сбежала по лестнице и выскочила на улицу. На всех парах, рискуя сломать каблук или растянуться посреди дороги, она полетела к остановке.
Родной десятый троллейбус подошел и услужливо распахнул двери. Но, немного поколебавшись, Катя не стала в него садиться, а решила поймать такси.
Но уж если не повезет с самого начала, так и будет всю дорогу! Кате долго не удавалось тормознуть ни одной машины, а когда наконец остановился раздолбанный, пропахший бензином и хозяйским потом «жигуленок», они тут же попали в «пробку».
Вот ведь дрянь какая! Миша там нервничает, ждет ее, а она торчит в этой проклятой машине и ничего не может поделать.
Шофер оказался на редкость навязчивым, трещал без умолку, отпуская плоские комплименты, шутил, не переставая, и по поводу пробки, из которой они никак не могли выбраться, и по поводу ее нервного состояния, и по поводу гаишников, которым прикатила лафа на все праздники – на дорогах сплошь пьяные, – рассказывал, что собирается на Новый год с друзьями отправиться на зимнюю рыбалку, приглашал Катю поехать с ними.
Катя откинулась на сиденье, прикрыла глаза, постаралась взять себя в руки и успокоиться. «Пробка» между тем рассосалась, и машина двинулась дальше. Минут через пятнадцать они въехали во двор Катиного дома. Расплатившись с водителем, она выскочила из машины.
У подъезда стоял Мишин «мерс». Любимый прибыл вовремя, это она безнадежно опоздала. А ведь еще нужно приготовить праздничный ужин, переодеться, привести себя в порядок. Хорошо, хоть вещи с вечера уложила для завтрашней поездки.
Катя влетела на третий этаж, открыла дверь и крикнула с порога:
– Мишенька, я пришла! Давно ждешь?
Но Михаил не откликнулся, не вышел ее встречать. В квартире было тихо. Сбросив дубленку и сапоги, Катя побежала в комнату. На пороге споткнулась о чемодан, чертыхнулась, толкнула застекленную дверь гостиной, включила свет, представляя, что Миша с комичным видом сидит на диване, сложив руки на коленях, как пай-мальчик – вполне в его духе подобная шутка. Но ни на диване, ни в кресле, ни на полу, ни даже в шкафу Миши не оказалось. Судя по абсолютной, мертвой тишине, его вообще не было в квартире.
Странно, в магазин он вышел, что ли? Зачем? Мог бы все купить по дороге. Обычно он так и делал. А может, в ванной? Вода не льется, но мало ли что?
Катя заглянула в ванную, потом в кухню, раздернув шторы, проверила, не притаился ли Михаил на балконе.
– Миша, ты где? Выходи! Пошутил и хватит.
Никакого ответа – квартира безмолвствовала.
Странно, странно, очень странно. А может, Миша сидел в машине во дворе, а она не заметила? Но почему тогда и он ее не заметил? Да и с чего бы ему ждать на улице, ключи у него есть.
Катя прошлась по комнате, недоумевая, куда это подевался любимый и почему, если он где-то притаился, не выходит, так затягивает шутку. Да уже и не смешно совсем.
– Миша! – Все это начало ее раздражать.
У журнального столика Катя остановилась. На глаза ей попались какие-то положенные стопкой бумажки. Это оказались билеты на самолет и загранпаспорта. Во всяком случае Миша здесь был. Но куда потом делся?
Катя уселась в кресло с билетами и документами в руках и стала их рассматривать. Прошло довольно много времени, а Михаил так и не появился. Часы на стене пробили семь.
Да что же это такое? Может, он обиделся и уехал домой? Но тогда оставил бы записку. Или уж до такой степени обиделся, что и писать не стал? Надо было все-таки позвонить ему с работы. Глупость какая! На редкость дурацкая ситуация.
Смешная, совершенно абсурдная мысль вдруг пришла ей в голову: Миша долго ждал ее, а потом, утомленный бесплодным ожиданием, отправился в спальню, прилег отдохнуть и незаметно для себя уснул – и так крепко, что не услышал, как она вошла и как ему кричала.
Мысль была абсурдной, прямо-таки идиотской, но все же Катя решила проверить. Верхний свет зажигать она не стала, чтобы резко не будить его, если он все же спит, включила торшер у кровати.
Ну так и есть! Миша действительно спал. Как был, в одежде, прямо на покрывале. Что ж, это даже хорошо: если он уснул давно, то и не заметил, что ее так долго дома не было, не волновался и не сердился. Но теперь в любом случае пора бы ему проснуться, не тратить же такой дорогой, единственный в своем роде вечер, так чудесно обретенный вечер на бездарный сон.
Катя подошла к кровати, наклонилась над Михаилом – и в ужасе застыла. Глаза его были широко раскрыты, но взгляд неподвижен и…
– Миша! – Она тронула его за плечо. – Миш…
На лбу, прямо посередине, темнела маленькая, аккуратная ранка.
– Мишенька! – Катя, подспудно понимая, что сейчас произойдет что-то ужасное, непоправимое и совершенно, совершенно невозможное, схватила его за руку. Рука была холодной и мертвой.
Когда наконец тошнотворный зеленый туман рассеялся, она поняла, что нужно делать. Главное – не впадать в панику. С чего она взяла, что Миша мертв, ранка на лбу и холодная рука еще ничего не значат, совсем недавно с ней проделывали похожий трюк – и все обошлось, смерть оказалась просто театральным представлением. Прежде всего нужно попытаться найти пульс и проверить дыхание. Кажется, пульс лучше всего прощупывается на шее возле сонной артерии.
Шея тоже холодная, но, может, Миша просто замерз. Где там эта чертова артерия?
Ничего! Ни пульса, ни дыхания. И глаза так неестественно раскрыты, и зрачки неподвижны. Глубокий обморок? Кома? Неизвестный ей, какой-то особый сердечный приступ?
Это могло быть чем угодно, если бы не ранка на лбу. Она-то к сердечному приступу уж точно не имеет никакого отношения. Она может иметь отношение только к…
Нет! Этого не может быть! Потому что… Потому что несправедливо, потому что слишком подло и жестоко, потому что просто не может быть. Это было бы предательством, гнусным, невозможным предательством, а Миша, ее Мишенька, так не мог с ней поступить. Зачем тогда все это? Зачем была нужна такая долгая прелюдия к их счастью, обещание счастья, надежда на счастье? И именно сегодня, когда оно уже почти наступило, с этого вечера должно было наступить?
Но пульса нет! Нет этого проклятого пульса! И нет дыхания, и рука холодная, и глаза странно неподвижны.
Миша, Мишенька. Он не мог с ней так поступить, не мог ее предать, не мог оставить один на один со своим мертвым телом. Но поступил, и предал, и оставил. Зачем он тогда выскочил со своей дурацкой собакой? Жила себе тихо-мирно, не особо счастливо, но все-таки. Максимум, о чем мечтала, – уйти от Вадима, избавиться от его невыносимо раздражающего присутствия, а о счастье и не помышляла. Ну и ушла бы, в конце концов, осталась бы одна, жила бы себе дальше в тишине и покое, скромненько, без особых претензий. Нет, выскочил, осчастливил, обнадежил. А все для чего? Для того, чтобы лежать теперь с простреленным лбом на ее кровати? Обольстил и бросил. Осчастливил и убил. И предал. Что же теперь делать?
Боль сменяла отчаянье, отчаянье сменяло ярость. Катя сидела на полу возле кровати, на которой лежало мертвое тело Михаила, и сжимала в ладонях холодную Мишину руку. Слезы, которые никак не могли пробиться сквозь отчаянье, ярость и невыносимую боль, вдруг прорвались, и Катя уткнулась лбом в холодную кисть Михаила и горько, безутешно заплакала.
Вот тебе и счастливый ужин на двоих, вот тебе и огромные рождественские каникулы. Маленькая, смехотворно ничтожная ранка на лбу – и нет ничего, конец всему. Как могло такое произойти? Как?!
Да ведь это убийство! Мишу убили.
Кто убил его и зачем?
Затем, чтобы перечеркнуть их счастье, чтобы поставить ее, Катю, в совершенно безвыходное положение.
Что ей делать теперь с его мертвым телом? И… что делать теперь ей без него, живого?
Слезы стекали по бесчувственной, холодной кисти Михаила и капали на пол, но от слез и Катиного дыхания мертвая его рука согрелась и стала казаться живой. Безумная, истерическая надежда вдруг завладела Катей. Ей даже показалось, что рука шевельнулась, пульс вернулся и жизнерадостно забился у запястья. Катя перестала плакать и медленно, боясь ошибиться, миллиметр за миллиметром двигаясь взглядом от кисти вверх по руке к неподвижному плечу, от плеча к шее, от шеи, стала выискивать пульс.
Наваждение прошло: глаза Миши все так же безучастно смотрели куда-то вверх, аккуратная ранка темнела на лбу – смерть не отступила. У нее, сколько ни плачь, ничего не выплачешь.
Нет, это не вадимовское шутовское представление, это настоящая смерть. Убийство. Настоящее убийство. Но кто мог убить Михаила? И почему это сделали здесь, у Кати в квартире?
Да Вадим же и убил! Он же говорил тогда, что ни перед чем не остановится. Сначала устроил спектакль – предупреждение, а потом… И ключи от ее квартиры у него есть. Выследил Мишу, вошел и убил. Чтобы вернуть ее.
Но ведь это же глупо. Неужели Вадим не понимает, что окажется в главных подозреваемых? Да нет, не в главных, в единственных. Следствию сразу же станет ясно, в чьих интересах была его смерть, а учитывая место преступления, и последние сомнения рассеются.
Хотя насчет места как сказать. Квартира-то ее, значит… Значит, главным подозреваемым может оказаться вовсе не Вадим, а Катя. На это, может быть, он и рассчитывал. Совсем не глупо получается, расчет вполне верный: он убивает Мишу, подставляет ее, а сам оказывается ни при чем. Доказать свою непричастность Вадиму не составит труда – наймет адвоката.
Белый клоун! Ну конечно! Он полностью повторяет сценарий, только теперь по-настоящему. Ее обвинят в убийстве Миши, и только Вадим сможет ее вытащить из этой ситуации, Катя в его руках.
Беспроигрышный вариант, ничего не скажешь! Наверное, он придумал его давно, может быть, план стал зарождаться в тот момент, когда он барабанил пальцами по стеклу такси, добиваясь ее взгляда, и улыбался своей жалкой собачьей улыбкой. Тогда зародился, а потом… Вадим продемонстрировал этот план в своем «Белом клоуне». И предупредил. Ну почему Катя тогда не восприняла всерьез его предупреждения, не приняла никаких мер? И Миша, когда Катя ему все рассказала, совершенно не насторожился.
Что же теперь делать?
Часы в соседней комнате пробили один раз. Половина… Которого часа? Катя не знала, но вдруг поняла, что совсем скоро наступит ночь. Нужно срочно что-то решать, через час – через два будет поздно и придется тогда отложить все до утра. Она поднялась, выключила торшер и вышла из спальни.
Ну и что дальше? Звонить в милицию? Так ведь Вадим на это и рассчитывал. Ее тут же арестуют, и она окончательно окажется в ловушке. Дня три он ее подождет, а потом придет к Кате с адвокатом и приступит к переговорам. И как знать, может, при таком раскладе он и добьется своего.
Нет, в милицию звонить нельзя.
Но и оставаться здесь тоже нельзя. В любом случае из квартиры нужно уходить, и чем скорее, тем лучше. Только как быть с Мишей? Бросить его здесь одного? Это подло и просто опасно. Если кто-нибудь войдет и увидит… Вадим мог подстроить так: если она не позвонит в милицию, то в скором времени милиция сама нагрянет.
Хорошо бы куда-нибудь уехать, спрятаться навсегда. Хоть в тот же Рим. Билет и загранпаспорт у нее есть, самолет улетает утром. Ночь можно перекантоваться где-нибудь на вокзале или в аэропорту.
Ерунда! Вычислят ее в два счета и улететь не дадут.
Как же тогда поступить?
Прежде всего выйти из квартиры, а там и решать.
Билеты и паспорта – свой и Михаила – Катя сунула в сумку на всякий случай, мало ли что, схватила с вешалки дубленку, подумала, брать ли чемодан с вещами, приготовленный для поездки, решила, что лучше уходить налегке, и принялась судорожно одеваться. «Молния» заела, руки слушались плохо. Наконец, кое-как справившись, она выскочила из квартиры. Но тут-то ей и стало по-настоящему страшно. Катя ярко представила, что Вадим дожидается ее в подъезде с нарядом милиции, где-нибудь между вторым и первым этажом, и стоит ей только немного спуститься вниз, на нее тут же навалится парочка громил, скрутят ее, закуют в наручники и затолкают в машину. А бывший муж при этом будет стоять рядом, наблюдать за сценой и улыбаться своей собачьей улыбкой: мол, я-то что могу поделать, сама довела меня до этого.
Катя перегнулась через перила и прислушалась. Вроде все спокойно – ни звука, ни шороха, ни запаха табачного дыма. Свет горит только на их этаже и на первом. Может, в темноте ей удастся проскочить незамеченной, ведь и соседей сейчас лучше не встречать. Как она всегда боялась возвращаться вечером домой, проходить по этому темному подъезду! А сейчас наоборот радуется, темнота стала ее сообщницей. Наверное, всю оставшуюся жизнь ей предстоит теперь прятаться в темноте. Как вору или убийце.
Но ведь она ни в чем не виновата!
Проскочив освещенный отрезок третьего этажа, Катя немного замедлила шаг. Здесь было спокойней и безопасней и никакой милицейский наряд не затаился, напрасно она боялась. Может, правда, ее ждут во дворе. Но это будет следующий этап, а сейчас стоит немного передохнуть.
Но расслабиться ей не удалось. Хлопнула дверь подъезда, и кто-то быстро стал подниматься по лестнице. Катя вжалась в стену, надеясь, что ее не заметят. Шаги приближались. Их было двое. Один из них часто и шумно дышал. Нет, это не человек, так люди не дышат, это собака. Милицейская овчарка? Ну вот, сейчас она ее просто разорвет.
– Вперед, Арто. Чего ты там застрял? Домой!
Арто? Слава богу, не овчарка-ищейка. Соседский пес, королевский пудель, вполне добродушное создание. Разорвать он ее уж точно не разорвет. Однако радоваться все равно особо нечему. Вот сейчас пес ее обнаружит, а потом и сосед, а потом, когда начнется следствие, сопоставят время, когда она выходила из дому, сопоставят другие факты…
Арто остановился возле Кати и радостно тявкнул.
– Ну, чего там еще? Домой, кому говорят! Кто там у тебя, кошка? Фу! Такой большой мальчик, не стыдно?
Наверно, Арто застыдился, а может, посчитал Катю не такой уж важной находкой. Во всяком случае, развивать тему встречи с соседкой не стал. Еще раз тявкнув, пес поплелся вверх по лестнице.
Катя перевела дыхание и, дождавшись, когда хлопнет наверху дверь квартиры, стала спускаться по лестнице.
На скамейке у подъезда, к счастью, никого не было, и вообще двор казался пустым и сонным, но на глаза ей тут же попался «Мерседес» Михаила. Он стоял как раз под фонарем, единственным на огромном пространстве, и был хорошо заметен. Как назло!
Катя с ненавистью посмотрела на предательский автомобиль. Хоть бы кто его за ночь спер, что ли? В другое время обязательно бы угнали, но сейчас ни за что не украдут, будет торчать тут до скончания века, как бельмо на глазу. Как указатель: здесь, в этом доме, в этом подъезде, произошло убийство, моего хозяина ищут повсюду, а он лежит с простреленной головой в спальне одной из квартир. Какой? А вы порасспрашивайте соседей, они-то уж точно знают, к кому и зачем он приезжал.
Катя прошла в темный угол двора и села на скамейку. Нужно было решить, что делать дальше, куда податься.
Когда-то в их общей с Вадимом жизни был человек, который мог реально помочь в такой ситуации. Игорь Гаврилов, подполковник милиции. Собственно, он был знакомым бывшего мужа, но на какой-то момент стал даже другом семьи, хотел жениться на Рите, Катиной подруге. А потом отношения с Ритой разладились, Игорь стал заходить к ним все реже, чтобы случайно с ней не встретиться, и так само собой получилось, что дружба между ними сошла на нет. Больше года Катя не видела Гаврилова. А за это время многое могло измениться. Захочет ли Игорь ей помочь? Наверняка не захочет. Зачем ему лишние проблемы? Опять же неизвестно, на чьей стороне он окажется: на ее или, из мужской солидарности, на Вадимовой.
Но делать-то что-то надо. Не сидеть же здесь, на скамейке, целую вечность. Пойти переночевать к Рите? Во-первых, основную проблему это не решит, во-вторых, у Риты ей при таких обстоятельствах вообще появляться нельзя: особа она заполошная, истеричная, первым делом завалится в обморок, а вторым – примется звонить в милицию.
Придется все-таки ехать к Гаврилову, другого выхода нет. Еще неизвестно, удастся ли его разыскать. Игорь за это время мог переехать, и даже если живет все еще там же, найти его дом проблематично – Катя была-то у него всего пару раз, обычно Игорь сам приезжал к ним в гости.
…На остановке оказалось народу немало – значит, не так еще поздно. Что ж, это хорошо, по разным причинам: в толпе легко затеряться, а потом, приезжать на ночь глядя к человеку, которого сто лет не видела, да еще обращаться с такой просьбой, уж совсем ни в какие ворота не лезет.
С такой просьбой. А с какой, собственно, просьбой? О чем она собирается его просить? Замять дело? Так ведь никакого дела пока и нет. Арестовать Вадима? Но за что его арестовывать? Все ее догадки не являются фактами, а факт лишь в том, что у нее, Екатерины Васильевой, в спальне на кровати труп ее любовника, а она, Екатерина Васильева, вместо того, чтобы позвонить в милицию, попросту сбежала. Опять же напрашивается вывод: сбежала – значит, виновата. Гаврилов сам первый возмутится ее поступком. И, конечно, откажется помочь. Зря она едет к Игорю, совершенно зря.
Дом Гаврилова Катя узнала сразу. С того времени, когда она в последний раз у него была, здесь ничего не изменилось: те же сломанные качели во дворе, та же зеленая подъездная дверь с выбитым стеклом. На лестнице все тот же запах: кошачьего помета, жареного лука, селедки, дешевого табака и чего-то еще, собственного, характерного.
Но Игоря дома не оказалось. Катя долго звонила в черно-лакированную железную дверь, потом немного подождала, соображая, не перепутала ли все-таки адрес, – дверь раньше стояла другая, довольно хлипкая, деревянная, вся в шрамах от неоднократного переставления замков, и снова позвонила – в квартире никого не было.
Может, это и к лучшему, но только что ей теперь делать?
Катя ткнулась лбом в холодное железо двери. На что она вообще надеялась, когда ехала к Гаврилову? Бессмысленно было приходить, бессмысленно было рассчитывать на его помощь. Ну с чего, в самом деле, ему ей помогать? Столько времени не виделись, и тут – «Здравствуй, Игорь, у меня в квартире труп любимого, нет, нет, не Вадима, другого, да ты его не знаешь, но это неважно, помоги по старой дружбе».
Катя со злости пнула дверь и пошла вниз.
Вот и все. Теперь единственное, что остается, это добровольно сдаться в ментовку, дойти до ближайшего отделения и все рассказать. Хоть переночевать будет где. И Вадиму будет приятно: события разворачиваются по его четко разработанному плану, никаких отклонений от задуманного сценария. Что ж, должна же она раз в жизни доставить ему удовольствие.
Ну уж нет! Перетопчется. Ни в какую ментовку она не пойдет, а если и пойдет когда-нибудь, то только для того, чтобы сдать его, своего ненавистного муженька, изгадившего ей всю жизнь.
Мишенька, Миша! Невозможно, невозможно представить, что его больше нет. Как теперь жить без него? Вадим, этот подонок, эта мразь, отнял у нее самого любимого человека только потому, что сам никогда не был любимым.
Адвоката она нанять не может, но зато… Теперь-то уж все равно терять нечего, и потому…
Нет, Гаврилова она дождется, только не для того, для чего хотела сначала. Ничего рассказывать ему не будет, сделает вид, что пришла в гости, отвлечет его и постарается выкрасть пистолет. Стрелять она не умеет, но, наверное, это нетрудно, разберется как-нибудь. Главное – достать пистолет.
Катя вернулась на гавриловский, пятый, этаж и села на верхнюю ступеньку. Во что бы то ни стало она дождется Игоря и раздобудет пистолет. Она убьет эту мразь. Позвонит к нему в дверь – Вадим откроет. На минуту растеряется. Вот этой-то минуты ей и хватит, чтобы выстрелить. Что будет потом? Неважно. А стрелять лучше в лицо, разнести к чертовой матери эту проклятую ненавистную рожу. Жаль, что нельзя растянуть удовольствие – убивать его долго, чтоб он помучился.
Да куда же подевался Гаврилов? Где его носит? Вдруг он сегодня вообще не придет? Ушел к своему другу Володьке пить пиво или остался ночевать у какой-нибудь женщины.
Пистолет раздобыть больше негде. В магазине не купишь, а других знакомых с оружием у нее нет.
Что ж, нет так нет. Пистолет не единственное орудие убийства, хоть и самое надежное. Зато нож раздобыть не составит труд.
Нужен большой, с заостренным концом, прочным лезвием и тяжелой ручкой. Кажется, так. Такой лежит у нее на кухне в столе, но возвращаться в квартиру опасно. Ничего, нож – не проблема, его-то как раз можно купить в любом хозяйственном магазине. Интересно, сколько времени? Дома она так и не узнала, половину которого часа пробили на стене часы. Сколько времени прошло с тех пор?
О господи! Дура! Да ведь у нее на руке часы. Странно, что она забыла, ведь весь вечер до этого, пока торчала на рабочем празднике, смотрела на них, боясь опоздать к Мише.
И опоздала. Что было бы, приди она вовремя? Может, Мишенька остался бы жив. Не подстроено ли все это специально, чтобы ее задержать? Вадим не знаком с Баженовым, но как знать. Познакомился, вступил с ним в сговор, заплатил.
Нет, слишком сложная и опасная схема. Хотя… Кто он, этот Валерий Петрович? Судя по виду, бывший бандит. С таким договориться нетрудно. С чего это шеф вдруг стал к ней клеиться? Раньше он и внимания на нее не обращал.
А вот это Гаврилову как раз и можно было бы рассказать. Написать ему, что ли, записку, всунуть в дверь? Написать-то можно, но вдруг он все-таки здесь уже не живет, неизвестно, кто тогда ее найдет и чем все это может кончиться.
Кончится в любом случае одним – она убьет своего бывшего мужа. Купит нож и убьет. Воткнет его по рукоятку под правое ребро. Печень – самое уязвимое место для колюще-режущих орудий.
Жаль, что нет пистолета.
Но, кажется, и нож она прохлопала. Уже почти девять. Все хозяйственные магазины закрылись. Разве что в переходе работает какой-нибудь ларек. Но что там можно купить? Тупую турецкую дрянь, выдаваемую за итальянское изделие?
Да хотя бы и так.
Катя поднялась со ступенек, совершенно не рассчитывая на результат, позвонила напоследок в квартиру Гаврилова и пошла вниз.
На улице похолодало и поднялся ветер. Катя подняла воротник дубленки, засунула руки в карманы и, сообразив, в какую сторону двигаться, направилась к ближайшему переходу.
Магазинчик, торгующий хозяйственными принадлежностями, она нашла быстро, но он уже закрывался. Сердитая девушка подсчитывала что-то на калькуляторе и всем своим видом показывала, что рабочий день у нее закончился.
– С наступающим Новым годом, – заискивающе подступила к ней Катя.
– Закрыто, – буркнула продавщица, не клюнув на ее заискивания.
– Простите, вы не могли бы… Мне очень нужно. Иду на день рождения к подруге, а подарок купить не успела. А у нее еще и новоселье, так сошлось вместе.
– Говорю же, закрыто.
– Ну, пожалуйста. Я давно присмотрела у вас этот набор, сначала себе хотела купить, да все не было денег, а сегодня… Моя подруга… Ей как раз такой нужен.
– Какой набор, о чем вы? Я уже кассу сдала.
– Итальянский. Ножи…
– Кто же дарит ножи? Купите коробку конфет. Ну, или, не знаю, духи.
– На духи у нее аллергия, а конфет и так будет много. Итальянский набор. Я ей даже почти обещала, намекнула, что… А если с наценкой? Чек вы могли бы завтра пробить. Мне очень-очень нужно.
– Ну, хорошо. Возьмите, – смягчилась продавщица. – Набор действительно отличный. У меня дома такой. Только он не итальянский, немецкий.
– Спасибо большое. – Катя сунула девушке деньги и спрятала ножи в сумку.
Ну что ж, первая часть плана прошла успешно – оружие она раздобыла. Тут ей повезло, а ведь могло все так глупо сорваться. Теперь из набора нужно выбрать подходящий нож и приступить к основной части. Вот только где выбрать, народу здесь тьма, почти как днем, идут сплошным потоком. А на улице темно.
Да что там! В Вадимовом подъезде и выберет.
Выйдя из перехода, Катя поймала такси (свидетели ей уже не страшны, все равно назад хода нет) и минут через двадцать была у дома, где прожили они с ненавистным мужем почти два года.
В подъезде было тепло, а главное, светло. Забившись под лестницу, Катя вытащила из сумки набор и распечатала упаковку. Пять ножей, единоутробных братьев, различающихся между собой ростом и телосложением, составляли набор. Выглядели они вполне внушительно, хоть и оказались не только не немецкими, но даже и не турецкими. «Made in China» стыдливо прикрывалось налепленным сверху ценником. Ну и ладно, China так China, для ее целей сгодится.
Катя осторожно потрогала пальцем лезвие самого большого из братьев-убийц и осталась довольна – острое, гладкое и достаточно мощное – мечта домохозяйки, мечта мясника, мечта потрошителя тел. Рукоятка тоже под стать: с металлической пластинкой внутри, довольно тяжелая.
Пожалуй, на этом большом брате она и остановится. Остальные оставит здесь, прямо на полу под лестницей (улики ей тоже уже не страшны, раз назад нет возврата).
Ну а теперь…
Катя сжала в руке нож, прикрыла его полой дубленки и пошла к лифту.
Минут через десять все будет закончено. Жаль, конечно, что не удалось раздобыть пистолет. А впрочем, неважно, справится и так. Главное – точно рассчитать удар. У Вадима под правым ребром родинка. Вот в нее-то и нужно целиться.
Нет, он ведь будет одетым. В чем Вадим теперь ходит? В зеленой рубашке? В ковбойке? Или в черном свитере, в котором он демонстрировал свою смерть?
Лифт долго бродил по этажам: то шел вверх, то, не доезжая до первого, раскрывался где-то в промежутке. Может, сломался? Катя уже собралась подниматься пешком, но тут он наконец распахнулся, и она нос к носу столкнулась с Вадимом. Следом за ним вышел Игорь Гаврилов.
От неожиданности Катя разжала руку, нож выпал и с громким стуком ударился о бетонный пол лестничной площадки.
– Катя?! Ты? – В полной растерянности Вадим смотрел на нее. – Никак не ожидал тебя увидеть.
– Привет, Катюш. Что это ты холодным оружием мусоришь? – Гаврилов нагнулся и поднял нож. – Ого! Неплохой тесачок. Таким и убить можно.
– Ты ко мне?
– Я… Н-нет… То есть… Я лучше завтра, потом. – Катя повернулась и быстро пошла из подъезда.
– Подожди, – Вадим нагнал ее у самой двери. – Давай поднимемся в квартиру. Зачем-то же ты пришла. Спокойно поговорим, Игорь подождет внизу, если не хочешь при нем.
– Игорь? Нет. Дело не в этом, – потерянно сказала Катя. Она вдруг почувствовала такую усталость, что еле удерживалась на ногах. Ей захотелось сесть прямо на этот грязный цементный пол, закрыть глаза, зажать ладонями уши, никого не видеть и не слышать. Все должно было произойти не так, совсем не так.
– Ты что, Катюша, тебе плохо?
Плохо? Да он издевается!
– На тебе лица нет. Что-нибудь случилось? Пойдем ко мне, а? – Вадим несмело тронул ее за рукав. – У тебя какое-то несчастье? Ты так расстроена. Может, я смогу помочь? Мы с Игорем…
Игорь! Странно, откуда здесь взялся Гаврилов? И… Интересно, когда он здесь взялся?
– Стой здесь! – приказала Катя Вадиму и побежала назад к лифту.
Гаврилов деликатно стоял у мусоропровода и всем своим видом показывал, что он глух и нем, разговора бывших супругов не слышит.
– Игорь! – позвала его Катя. Гаврилов оторвался от созерцания стенки, кивнул и спустился вниз. – Скажи, ты с Вадимом давно?
– Что давно?
– Сегодня во сколько ты встретился с ним?
– А, часа в четыре. Я заезжал в «Меридиан» по одному делу, заодно, раз уж попал в его гостиницу, заглянул к Вадику.
– А потом?
– Да что случилось? Что за допрос с пристрастием?
– Мне очень нужно знать. Так что вы делали потом?
– Посидели немного в баре и сюда поехали.
– Значит, с четырех вы все время были вместе?
– Ну да.
– О господи! – Катя в изнеможении опустилась на ступеньку, привалилась спиной к стене и замерла. Гаврилов бросился к ней, крикнул Вадиму:
– Скорее, ей плохо.
Вадим влетел наверх, в два прыжка преодолев восемь ступенек. Оба они засуетились вокруг нее, как-то по-бабьи причитая и вскрикивая. Но все это Катя воспринимала словно в тумане.
– Господи, господи, – раскачиваясь, бормотала она, – а ведь я его чуть не убила.
Они обхватили с двух сторон Катино обмякшее, безвольное тело, ввели в лифт и повезли в их бывшую с Вадимом квартиру. Вадим то и дело с беспокойством заглядывал ей в лицо, озабоченно спрашивал, как она, один раз даже зачем-то приложил ладонь к ее лбу, словно проверял температуру. Но странно, его забота и близкое присутствие совсем не раздражали Катю. Наоборот, может быть, первый раз в жизни она ощутила что-то похожее на нежность и радовалась тому, что он рядом. Было и еще что-то, какое-то неясное до конца ей самой чувство.
Благодарность. Да, наверное, назвать это можно так. Она была благодарна Вадиму за то, что он оказался не виноват в смерти Миши, и за то, что она сама не стала убийцей.
В квартиру они вошли втроем, одновременно, еле протиснувшись в дверь. Игорь усадил Катю в кресло, Вадим побежал на кухню за водой, но вместо этого принес три бутылки пива, открыл их и подал каждому. Сделав большой глоток прямо из горлышка, он сказал:
– Ну, Катюш, рассказывай, что с тобой случилось. Мы… В общем, сама знаешь: если сможем, обязательно поможем.
Катя тоже отхлебнула из бутылки, закурила сигарету и хотела начать свой печальный рассказ о том, как обнаружила Мишу в спальне с простреленной головой и холодной мертвой рукой, но вдруг почувствовала, что просто не может, не готова произнести этого вслух. И потому заговорила совсем о другом. Она расспросила Игоря, где он собирается отмечать Новый год, не думает ли жениться, не решил ли наконец бросить свою ментовскую деятельность (раньше Гаврилов часто жаловался на свою работу), с интересом выслушала его обстоятельные ответы.
Вадим нервничал. Он не мог себе объяснить столь неожиданный приход Кати, но понимал, что просто так, без какой-то веской причины она бы к нему не пришла, внимательно следил за ее лицом, за интонациями ее голоса и все больше начинал беспокоиться.
Гаврилов же разливался соловьем, не замечая нервозности Вадима и совершенно не верно истолковывая ситуацию. С Вадимом они тоже не виделись больше года, и Игорь был не в курсе их с Катей разлада, а сегодня узнал и очень расстроился. Теперь же он думал, что Катя вернулась и все у них наладится.
Они сидели уже около часа, болтали о том о сем, но Катя так и не могла приступить к главному. В конце концов Вадим не выдержал.
– Ладно, это все хорошо, – сказал он резко, перебив Гаврилова на полуслове. Тот рассказывал о каком-то лыжном походе, в который они собираются с Володькой на выходные. – Тяни не тяни, ничего не изменится. Тебе нужна моя помощь, пришла сюда ты за этим. Ну, так и давай, излагай. Я тебя внимательно слушаю.
Прозвучало это почти грубо, но Катя поняла, что Вадим просто за нее очень беспокоится, и опять почувствовала к нему благодарность.
– Ну, чего ты молчишь? Начинай! Боже мой, как ты меня мучаешь!
– Я… не за помощью к тебе шла, я…
– Не за помощью? За чем же тогда? – Вадим зло рассмеялся. – Ты никогда бы не пришла просто так, ты никогда не приходила ко мне просто так. Неужели сейчас могло что-то измениться? Внезапно почувствовала раскаянье, да? Решила вернуться? Зачем ты пришла? Я начал уже успокаиваться, а ты опять появилась. Зачем, зачем?
– Я пришла тебя убить.
– Что?! – Вадим резко затормозил, все это время он расхаживал по комнате взад-вперед. – Убить меня? Ты серьезно? С чего это вдруг?
– Я пришла тебя убить. И хотела украсть у Игоря пистолет, я ждала его дома. Откуда мне было знать, что он у тебя. А потом купила ножи в переходе.
– Господи, Катя, что ты несешь? Какие ножи?
– Обычный китайский набор, мне продали его за немецкий. Четыре остались под лестницей, а тот, который я выбрала, для того чтоб тебя зарезать, Игорь поднял у лифта.
– Подожди, я ничего не понимаю.
– Я думала, что ты… Миша… Его убили. Я думала, это ты.
– Убили? – Вадим растерянно посмотрел на Катю. – Как убили?
– В моей квартире, в спальне. Он лежал на кровати, я думала, спит и включила торшер. А потом… Вы не поверите, совсем крохотная ранка на лбу. – Катя истерически засмеялась. – Маленькая, аккуратная ранка – и смерть. Мы в Рим собирались. Самолет завтра утром. У меня и билеты с собой.
– Успокойся, Катюша, – Гаврилов взял ее за руку и легонько потряс. – Ну, приди в себя и расскажи все по порядку.
– Бред какой! – Вадим снова заходил по комнате, он и сам был почти в истерике. – Чего ты мучаешься и нас всех мучаешь?
До него не сразу дошел смысл ее слов. Кто убит? Почему? На кровати? В Катиной спальне? Наверное, он что-то пропустил в ее рассказе.
– …Миша, Мишенька. Кто, кто мог его убить? Я не знаю, что делать, Игорь.
Теперь до него дошло, но Вадим не поверил. Надо же, как по заказу. Так не бывает. Михаил, этот блестящий преуспевающий тип, лежит с простреленной головой у Кати в спальне? Но тогда… Счастье, счастье! Неужели все кончилось? Катя, его Катенька теперь вернется, навсегда вернется, а эту рыжую стерву он завтра же пошлет ко всем чертям собачьим.
Остановившись перед Катей с сумасшедшей, блуждающей улыбкой, Вадим вдруг заговорил, страстно, исступленно и совершенно не к месту:
– Ошибка! – Он схватил Катину руку и сильно, до боли сжал ее, не замечая этого. – Я всегда знал, что это ошибка. Ты просто на время сошла с ума, но теперь излечишься. Да и я чуть не совершил такую же ошибку. Я ведь тоже теперь… У меня тоже появилась… Мы познакомились… Нет, нет, не то! Не было никакого знакомства, все сделалось вдруг, как только я ее увидел. Она… Я, как и ты, совершенно свихнулся… Эта женщина… Прости меня, Катенька. – Он поднес Катину руку к губам и поцеловал.
– О чем ты? Я не понимаю. – Катя отняла руку и в испуге уставилась на него. – Какая женщина? И при чем здесь какая-то женщина? Миша… его убили, а я хотела убить тебя.
– Ошибка! – Казалось, он не услышал ее, не заметил, что она отняла руку. – Он мертв. Слава богу! А теперь и я смогу с ней расстаться. Это сложно, Катенька, но я найду в себе силы. Знаешь, чем она меня взяла? Тем же, чем тебя этот твой Михаил. Видишь ли, она взрослая, мудрая женщина, во всех отношениях уже состоялась. Ты ведь, в сущности, еще совсем ребенок и такой скорее всего останешься всегда. Да и я по сравнению с твоим Мишей сопливый мальчишка. Но знаешь, что я тебе скажу? Вся эта их убеленная сединами мудрость, вся их состоятельность, вся их гиацинтовая красота – полная туфта! Ничего в этом нет. Я это понял потом, а тогда… попросту сбрендил. Два месяца я прожил как в бреду. Она…
– Да кто она? О чем ты вообще говоришь?
– Кто такая она? – Вадим горько рассмеялся. – Твоя замена, Катенька. Но ее бы не было, если бы ты не бросила меня ради своего Миши. Если бы ты знала, как я его ненавидел. И тебя временами. А хочешь, я тебе открою одну страшную тайну? – Он наклонился к Кате и зловеще усмехнулся. – Его действительно убил я.
– Что ты говоришь?! – Катя в ужасе отпрянула от него. – Ты убил?! Да нет, ты не мог. Игорь ведь все это время был с тобой.
– Ну, – Вадим опять усмехнулся, – я очень хотел, чтобы он подох, понимаешь? Вот его и убили. Неужели непонятно? Да нет, я в него не стрелял, просто… Уж слишком сильно я его ненавидел. И… Я знал, знал, что ты вернешься. Эта моя жен… ну, в общем, тоже ошибка, не могла бы тебе помешать. Мешал только он. И потому он не мог не подо… Его должны были убить. Я ждал тебя, ждал так, что ты не могла не прийти, никогда не прийти. Я на стенки лез. Этот спектакль с клоуном… Прости меня, дурака.
– Хватит! – Игорь, до этого молча слушавший поочередный бред двух расставшихся супругов, решительно поднялся со своего кресла и заговорил: – Все это эмоции, выяснять отношения будете потом, и без меня. А сейчас нужно решить главное. Вы оба, насколько я могу судить, попали в очень и очень неприятную ситуацию. Мягко говоря. Вы понимаете, что вас подставили? Да-да, вас обоих. А тебя, Вадик, в первую очередь. Да перестань ты бродить туда-сюда! – прикрикнул он на Вадима. – Перестань психовать, успокойся. Все очень серьезно. Подозреваемым номер один являешься ты.
– Ну если на то пошло, у меня алиби. Этот вечер я коротал не с кем-нибудь, а с подполковником милиции. Или ты собираешься этот факт не предавать огласке?
– Перестань! Шутка твоя неуместна. Конечно, я подтвержу, что мы были вместе. С четырех часов дня. А до этого? Что ты делал до этого?
– Работал. Сидел в своем кабинете.
– Там еще кто-нибудь был?
– Нет, но… В три часа я выходил в… мне нужно было съездить в одно место, но… Так вот, в три меня видел швейцар, ну и, наверное, еще кто-нибудь.
– В три ты вышел, а во сколько вернулся?
– Да минут за пять до твоего прихода.
– Так. Понятно. Расскажи-ка мне все-таки поподробней, по какому делу ты ездил.
– Я бы не хотел сейчас, – Вадим покосился на Катю. – У меня была встреча. Она не состоялась, но…
– Значит, почти час тебя никто не видел?
– Не знаю. Наверное, нет.
– Плохо. Очень плохо. Вот это они и могут использовать. Я уверен, время смерти как раз совпадет, даже если его убили в пять вечера или в одиннадцать утра. Нельзя дать им возможность провести экспертизу. Труп нужно убрать. И спрятать.
– Куда убрать? – Катя в испуге посмотрела на Игоря. – Ты имеешь в виду… где-нибудь закопать в лесу?
– В лесу? Ну, нет! Я все-таки сотрудник милиции, допустить такого никак не могу. И потом, он нам еще понадобится.
– Кто понадобится? Что ты несешь?
– Труп. Пойми, убийство произошло в твоей квартире, значит, кто-то хотел не только убить Михаила, но и подставить тебя и Вадима, иначе бы его замочили где-нибудь в другом месте. Мы должны узнать, кто это сделал и зачем. Даже если мы уничтожим труп, они так просто от вас не отступятся, и вы не будете в безопасности. Если вас не смогут арестовать сейчас, то… либо снова подставят, либо отправят вслед за Михаилом. Я постараюсь раскрутить это дело, и тогда мне будут нужны доказательства. Вам долго объяснять все эти наши криминалистические заморочки. Вот тут-то мне и понадобится труп. Мы спрячем его, законсервируем, так сказать, до поры до времени.
– Где спрячем?
– Где? Надо подумать.
– В морге. У меня есть некоторые знакомства. – Вадим оживился. – Я могу это взять на себя. Только ты мне должен немного помочь. Поедем вместе.
– Там еще «Мерседес» у подъезда, – сказала вдруг Катя, – Мишина машина.
– Да? – Гаврилов задумался. – Машина не проблема, поставим к тебе в гараж, Вадик. Место найдется?
– Найдется.
– Хотя нет, к тебе ставить опасно. Ладно, пошли, времени у нас мало, боюсь, что и так могли опоздать. По ходу разберемся. – Игорь с Вадимом поднялись, почти синхронно затушили в пепельнице сигареты и направились в прихожую.
– А мне куда? – Катя тоже встала.
– Ты здесь оставайся. Дверь никому не открывай, на телефонные звонки не отвечай. Верхний свет выключи, оставь только настольную лампу. И шторы задерни. Ну все, пойдем, Вадим.
В прихожей вполголоса они переговорили о чем-то, оделись и вышли из квартиры. Хлопнула входная дверь. Катя осталась одна.
Она устало опустилась в кресло. Встреча с Вадимом, несостоявшееся покушение, разговор с Игорем, трагические события сегодняшнего дня настолько ее вымотали, что уже и сама Мишина смерть воспринималась словно сквозь какую-то преграду. Не было сил страдать, не было сил бояться, не было сил думать.
Катя долго сидела, уставившись в одну точку, без мыслей, без чувств. Плотные шторы на окнах скрадывали уличные звуки. Жуткая тишина стояла в комнате. Впрочем, уже давно наступила ночь.
«А ведь совсем не так должна была пройти эта ночь, – вяло подумала она, но не почувствовала боли, – в счастье и в радости, вдвоем с Мишей».
В какой-то момент Катя поняла, что засыпает, и, наверное, действительно на несколько минут задремала, во всяком случае, успела увидеть какой-то обрывок сна.
Чтобы не заснуть, она встала, прошлась по комнате. Скрипнувшая под ногой половица испугала Катю, и она опять уселась в кресло. И опять долго сидела, без чувств, без движений, без мыслей.
И тут зазвонил телефон. Катя вскрикнула и подскочила на месте. Этот, в общем-то, такой обычный, такой повседневный звук настолько испугал ее, что даже в глазах потемнело.
Немного придя в себя, Катя подумала, что неплохо бы сходить на кухню, взять бутылку пива, обычно у Вадима большой запас в холодильнике. Можно найти и на ощупь, не включая свет. Она приподнялась в кресле, чтобы пойти, но в этот момент отчетливо услышала, как кто-то вставляет ключ в замочную скважину.
Может, это уже вернулись Вадим с Игорем? Но нет, для них слишком рано.
Ключ повернулся в замке, дверь открылась, и кто-то тихонько вошел в квартиру.
Нет, это не они. Вадим не стал бы красться, заходя в свою собственную квартиру.
Дикий, непреодолимый страх овладел ею. Кате вдруг представилось, что это явился Миша, мертвый Миша, с простреленным лбом и холодной рукой. И он пришел сюда, чтобы обвинить ее, Катю, в своем убийстве. «Но ведь он же знает, что это не я его убила, ведь он же знает, – пронеслась у нее в голове истерическая мысль. – Зачем же тогда…»
Дверь в комнату стала медленно и бесшумно открываться.
Кате очень захотелось в обморок. Очень захотелось в смерть. Захотелось, чтобы дверь наконец открылась. Но дверь, приоткрывшись на четверть, остановилась. Тот, кто был по ту сторону, тоже замер.
Катя, не отрываясь, смотрела в образовавшуюся щель – чернота и ничего больше.
А может, там никого и нет? Просто ей показалось. И не было никакого шебуршания в замке, никто не входил в квартиру. Очень даже возможно. После того, что с ней сегодня произошло, небольшое нервное расстройство вполне закономерно. Но дверь… Сквозняк? С чего бы вдруг?
Наконец дверь окончательно решилась и отворилась полностью.
Никаких привиденческих трюков. В комнату вошла женщина. Вошла решительно и уже нисколько не таясь. Наверное, там, за полузакрытой дверью, она рассмотрела Катю, составила о ней свое мнение и поняла, как ей надо действовать. Верхний свет она включать не стала, ее тоже устраивал полумрак, недоразвитое освещение настольной лампы.
Женщина вошла и сразу заговорила, надменно и резко, словно Катя была ее провинившейся подчиненной.
– Вот, значит, как! Вадик у нас, оказывается, многостаночник. Только не говорите, что вы – его сестра, приехавшая из деревни Грушевки на новогодние праздники. Кто вы, мне и так понятно.
Катя ничего не ответила, но той ответ и не требовался, она говорила сама, делала выводы сама и явно хотела устроить скандал. «Какая неприятная особа! – подумала Катя. – Хотя внешне очень даже ничего себе: фигура, прическа, одежда – все более чем. Стильная, ухоженная и весьма недешевая женщина. Наверное, это и есть Вадимова гиацинтовая любовь, замена Кати, ее «заместительница», из-за которой у Вадима на какой-то момент съехала крыша, да так, что он даже от Кати на целых два месяца отступился. Что ж, его вполне можно понять. В такую можно влюбиться. И в качестве любовницы эта женщина любой даст сто очков вперед. Но жить постоянно с ней вместе невозможно. Слишком властная и, судя по всему, слишком стервозная».
– Ну, а где же он сам? За цветочками побежал? Или за водкой? – Она откровенно над ней издевалась, откровенно шла на конфликт, но Катя молчала, и скандала не получалось. – И как вы намерены действовать дальше, ввиду открывшихся фактов? Неужели смиритесь со мной, как с параллельной линией нашего общего романа? Смиритесь, смиритесь, куда же денетесь. Разве что ограничитесь пощечиной неверному. А впрочем, это не мое дело, лично я терпеть вас не намерена, да и Вадик не является таким уж сногсшибательным любовником, так что оставайтесь, дети мои, вместе, не буду разрушать вашей серенькой идиллии. Тут остались кое-какие мои вещи…
– Да, конечно, – Катя наконец разлепила губы и выдавила из себя хоть какой-то ответ. – Вы можете их забрать.
– Могу? – Женщина засмеялась. Смех был таким же надменным, резким и неприятным, как и ее голос. – Вот спасибо!
Она прошла в спальню. Скрипнула дверца шкафа, загремели металлические «плечики». На редкость идиотская ситуация. Катя чувствовала себя очень неловко, присутствие этой женщины тяготило и сковывало ее. Первый раз в жизни Катя испытывала ревность. Но, правда, раньше и не было никаких других женщин, кроме нее самой. А эта так свободно расхаживает по их с Вадимом квартире, так по-хозяйски роется в их шкафу, собирает с «плечиков» какие-то свои вещи. Как могут в их с Вадимом шифоньере храниться чьи-то чужие вещи?
Катя встала и пошла на кухню, чтобы не встречаться с женщиной, когда та закончит укладываться. Придерживаясь инструкций Игоря, свет зажигать она не стала. На верхней полке в первом от окна шкафчике когда-то стояла гелевая свечка в стеклянном бокальчике. Катя залезла на табуретку, на ощупь нашла ее, зажгла и, вытащив из холодильника баночку пива, устроилась на полу возле стола. Свечку тоже спустила вниз – занавески на кухне тонкие, с улицы пламя, отраженное в стекле, вполне может быть видно.
«А Вадим-то каков! – с ненавистью подумала Катя. – Строил из себя безутешного однолюба, а тут быстренько подсуетился, завел новую любовь. И как скоро! Но почему он не предупредил эту женщину, чтобы не приходила? Мог бы позвонить, придумать какую-нибудь отмазку. Раз она так по-хозяйски распоряжается в квартире, открывает дверь своим ключом, значит, может заявиться в любой момент. Должен же был Вадим предположить, что они встретятся. А может, специально не предупредил, рассчитывая, что новая пассия обидится и уйдет? Необязательная связь, от которой в любой момент можно избавиться?»
– Ну, вот что, милая. – Катя вздрогнула от неожиданности, она не слышала, как женщина вошла в кухню. – Дожидаться его я не буду. Честно говоря, удивлена. – Женщина зло рассмеялась. В темноте Катя не видела ее лица, но почувствовала, что та, тоже ее не видя, с ненавистью на нее смотрит. – Передай Вадиму от меня привет и скажи, что ключи я ему возвращаю, мне они больше не понадобятся. – Она швырнула связку на стол. – Ну, счастливо оставаться.
Женщина повернулась и вышла.
Катя открыла новую баночку пива и закурила сигарету. Ужасная обида на Вадима настолько овладела ею, что даже Мишина смерть отошла на второй план.
Сволочь он, изменник, дешевый любовничек. Как мог он предать ее, завести кого-то еще? Где он вообще подцепил эту стерву? Но почему она, эта женщина, так легко сдалась? Просто собрала вещички и ушла, даже и скандала толком не устроила? Может, она тоже никогда не любила Вадима, может, и ее Вадим раздражал? Бедный, бедный, никому-то он не нужен. Ну что ж, так ему и надо, предателю.
Затушив только что прикуренную сигарету, Катя взяла с собой банку пива и вышла из кухни.
Дверь хлопнула. В прихожей зажегся свет. Вернулся Вадим.
– Как все прошло? – Катя с тревогой посмотрела на бывшего мужа.
– Все нормально. Только машину, ну, его «Мерседес», пришлось поставить в мой гараж, у Игоря не вышло так, как он думал. А с трупом… прости, с телом… с Михаилом… В общем, все хорошо. Я смог договориться в морге, у меня там чуть ли не лучший друг.
– Лучший друг? Кто это?
– Да ты не знаешь. Лучший друг – это я так фигурально выразился. Я имел в виду, что удалось хорошо договориться. Правда, Игорь считает, что влипли мы капитально, и пока просто не представляет, кто бы мог его… ну, убить.
– А ты?
– Я? Что ты имеешь в виду?
– Да ничего, просто…
– Ты все еще меня подозреваешь?
– Не знаю… Наверное, нет.
– Я его не убивал, – твердо проговорил Вадим. – И ты должна мне поверить. Иначе…
– Что – иначе?
– Иначе тебе будет очень трудно. Жить теперь какое-то время придется тебе у меня.
– Думаешь, это самое безопасное место? Новое убежище?
– Не думаю. И Гаврилов так не считает. Но домой возвращаться тебе нельзя. И в бега подаваться тоже. Это не я решил, а Игорь.
– И сколько все продлится?
– Гаврилов говорит, что нужно распутать это за те семь дней, пока вы якобы в Риме. Неделю, по крайней мере, ни родственники, ни знакомые вас не хватятся и на работе не потеряют.
– А он успеет?
– Не знаю. Тебя очень тяготит, что придется жить со мной?
– Ну… в общем, не особенно радует такая перспектива. Кстати, тут к тебе приходили.
– Кто приходил? – Вадим встревожился. – И ты открыла? Мы же договаривались…
– Она сама открыла, своими ключами. – Катя с вызовом посмотрела на него.
– Раиса?
– Откуда мне знать. Она мне не представилась. А что, у тебя их несколько?
– Зачем ты так? Я… Ты сама виновата. Если бы… Это ты меня бросила, ради своего…
– Он умер. Его убили, – жестко сказала Катя. – И еще неизвестно, кто это сделал.
– А чего она хотела? – перевел разговор Вадим.
– Кажется, она от тебя ушла. Вещи свои забрала и ключи оставила, они на кухне. Увидела меня здесь и решила тебя бросить.
– Это плохо. – Вадим вытащил сигарету из пачки и долго в задумчивости разминал ее между пальцами. – Очень плохо.
– Бедный, все-то тебя бросают. – Катя зло засмеялась, но Вадим не обратил внимания ни на ее слова, ни на смех, он все разминал и разминал сигарету.
– Плохо, что она тебя здесь видела. Вообще плохо, что тебя кто-то видел, а она особенно.
– Мне кажется, она не очень-то меня разглядела. Было довольно темно. Лично я ее где-нибудь на улице так и не узнала бы. Разве что по голосу. Ну, или если бы она была в той же одежде и с той же прической. Черты лица я совершенно не рассмотрела, так, общий силуэт.
– А о чем вы разговаривали?
– Мы и не разговаривали, в основном она вещала. Эта женщина приняла меня за твою очередную любовницу, оскорбилась сему факту и тут же побежала вещички собирать. Ты, кстати, мог бы ей и позвонить, сказать, чтобы не приходила. Знал же, что у нее ключи и в любой момент может припереться. Не слишком-то приятно было с ней общаться.
– Прости, я не подумал. Сегодня она не должна была прийти.
– А, разгрузочный день? У вас все по графику? Она знает, что у тебя есть жена?
– Нет, наверное. Я ей об этом не говорил.
– Ага! Холостяка из себя строишь! – Катя схватила Вадима за руку и притянула к себе. – Кольцо снял. И чего это ты так переживал, что я от тебя ушла? Вон как быстро освоился со свободой и независимостью.
– Ты что, Катюш, ревнуешь, что ли? – Вадим довольно рассмеялся. – Вот уж никогда не думал, что ты станешь меня ревновать.
– Ничего я не ревную, просто противно.
– Да ладно, не сердись. Пойдем кофе, что ли, выпьем, утро уже. – Он посмотрел на часы. – Ого, полседьмого! Мне к восьми на работу.
– Ты уходишь опять?
– А ты бы не хотела?
– Да нет, просто… Одной как-то жутко. И эта твоя женщина… Знаешь, она мне очень не понравилась, удивительно неприятная особа, – злорадно сказала Катя. – Наверное, помыкает тобой как хочет.
– Что есть, то есть. – Вадим улыбнулся.
– А тебе и нравится.
– Ничего мне не нравится. Кроме… кроме того, что ты меня к ней ревнуешь. Знал бы раньше, давно бы себе любовницу завел.
– Дурак!
– Вовсе нет. Ладно. Вари пока кофе, а я ванну приму. Все на своих прежних местах. Как было при тебе. И не сердись ты так. Хотя… лучше сердись.
Катя неопределенно хмыкнула и отправилась на кухню. Вадим закрылся в ванной. Довольно долго, с полчаса, не меньше, он там плескался. Несколько раз принимался напевать что-то, но сам себя обрывал, соображая, что ситуация все-таки, несмотря ни на что, трагичная и пение его неуместно. Вышел из ванны он свежим и бодрым, никаких следов бессонной ночи на его лице больше не просматривалось. Вообще выглядел он очень счастливым и довольным жизнью.
Катя разлила по чашкам кофе, и они уселись за стол.
– С добрым утром, Катенька! – сказал Вадим, все так же светясь от счастья.
«А ведь он вполне мог убить, – снова подумала Катя. – Слишком уж ему выгодно».
– Ты, когда я уеду, ложись спать. Больше никто не должен тебя потревожить. Раиса, я думаю, никогда уже не придет. И… Все будет хорошо, Катюша, – проговорил он вдруг быстро и как-то виновато. – Я тебя в обиду не дам. И Игорь не даст, он защитит нас обоих.
Катя ничего не ответила. Они молча допили кофе, Вадим собрался и ушел на работу. Катя вымыла чашки, убрала в шкафчик коробку с кофе и отправилась спать.
«Мог он убить, еще как мог», – засыпая, подумала она.
Он не был убийцей. Он, Евгений Ильин, был поэтом. Плохим, бездарным поэтом, но не убийцей. То, что произошло потом… Во всем была виновата она, эта ужасная женщина.
О том, что стихи его так себе, Ильин узнал случайно. До шестнадцатилетнего возраста Женя пребывал в счастливой уверенности, что поэт он от бога и что вот-вот настанет утро, когда он проснется знаменитым. Невероятная слава ждала его впереди. Он засыпал и просыпался в ожидании этого прекрасного утра. Женя писал, писал, писал по нескольку стихотворений в день и ощущал свою гениальность.
Пока, правда, печатать его не спешили. Даже журналы ни разу не взяли, даже забитые газетенки. Но это ничего, все будет, очень скоро будет. Женя свято верил в то, что наступит его звездный час, и наконец дождался.
Откуда ж ему было знать, что все закончится полным провалом и… И полным провалом.
Но в тот день он, конечно, ни о чем таком не догадывался и был счастлив, безмерно счастлив.
Городское молодежное литобъединение «Дельтаплан» проводило конкурс юных дарований. Женя услышал об этом случайно: по местному каналу прошла реклама.
Он никогда не смотрел местный канал, да и телевизор-то включал редко. А тут не пошел в школу (легкая простуда, но вполне убедительная отмазка), решил сотворить очередной шедевр, но шедевр с третьей строчки вдруг закапризничал и рассыпался. Послонявшись бесцельно по квартире и не найдя никакого применения своим отупевшим от насморка мозгам, Женя набрел на телевизор. Что ж, в его состоянии вполне можно посмотреть какой-нибудь не слишком обременительный для интеллекта фильмец. Ничего подходящего не оказалось – везде шли новости и нудные политические передачи. И только на четвертом канале в виде исключения пустили нечто более-менее приемлемое. «Новые приключения неуловимых». Конечно, не фонтан, но за неимением лучшего…
Женя принес подушку и плед, с комфортом устроился на диване. Приключения мстителей его не захватили, и минут через двадцать он даже почти задремал, но тут фильм прервали рекламой. Той самой, о конкурсе.
Вот оно. Настало. Дождался. Стартовая линия, начерченная мелом на асфальте. Женя всегда знал, что такая линия существует, лично для него существует, но только не предполагал, где она находится, и потому ошибочно тыкался не в те инстанции. А теперь, стоит только разбежаться, и он помчится вперед с бешеной скоростью, обгоняя всех, устремляясь в объятия великой славы. Без сомнения, к финишу придет он первым. И это только самый начальный этап. В дальнейшем же…
Сон тут же слетел, и Женя бросился строчить автобиографию (по условиям конкурса без этого не принимали стихи на просмотр) и отбирать свои лучшие творения. Таковых оказалось гораздо больше, чем требовалось, и юный гений никак не мог определить, которые отсеять: «Я не успею вам подать манто»? «И отражает лунный свет»? «Я просто глупый, смешной графоман»? Нет, эти три должны быть обязательно. И «Доска. На ней фигуры» нельзя выбросить. А это?
Вот это, пожалуй, самое лучшее. Первым его и надо дать. Набрать чуть крупнее других, так, чтоб оно сразу бросалось в глаза. Может, картинку какую-нибудь к нему подобрать? Нет, картинка – лишнее. А вот название… Надо придумать название. Особенное название. Все остальные стихи не называются никак, идут по первым строчкам, а этому обязательно нужно дать имя. Но только какое? «Одиночество»? Избито до отвращения. «Поэт»? Почти штамп. «Сиротство»? Господи, ну и пошлость! А если…
Женя схватил со стола тетрадку, первую попавшуюся из стопки, и вывел маркером печатными буквами: «Непойманный дождь».
Лучше и не придумаешь. Кажется, ничего подобного в поэзии еще не было. И, наверное, никогда не будет.
Женя собрал рассыпавшиеся по полу листы со стихами, аккуратно сложил их и пошел досматривать фильм. Стихи он решил послать все, ничего не отсеивая, пусть сами там, в комиссии, разбираются, а он просто не может выбрать.
…Второе место! Нет, он, наверное, ослышался! Быть не может! Как? Почему второе? Десятое, пятидесятое, сотое – не поняли, не оценили, но второе? Как такое возможно?! И… кто же тогда занял первое?
– Награждение победителей в конференц-зале в Доме печати в десять утра пятнадцатого.
– Февраля? – Голос сорвался, задрожал, пальцы, сжимающие трубку, дурацкую телефонную трубку, сделались какими-то мокрыми, капли просочились между ними и затекли в ухо.
– Февраля, конечно. Белая рубашка, черные брюки. Просьба не опаздывать. Еще раз примите наши поздравления, Евгений. Всего доброго. – Официальный, равнодушный голос ушел из трубки, уступив место гудкам.
Награждение победителей. Каких победителей? Победитель мог быть только один – он, Евгений Ильин. И не просто победитель, а триумфатор. Даже первое место его не устроило бы, если бы оно было только первым и не принесло триумфа, но второе? Это какая-то ошибка, перепутали в списках.
Нет! Его перепутать не могли, он не просто лучший, он единственный, он гений.
Хлопнула дверь – мать пришла. Зачем она пришла раньше? Отпросилась с работы специально, чтобы поскорее узнать о его провале. Начнет сейчас утешать. Невыносимо!
Пока моет руки, попробовать проскользнуть в дверь? Не удастся. И потом, наступит же вечер, все равно придется возвращаться домой и выслушивать ее утешения.
Идет, идет. Толстая, примитивная дура, ходит, как бегемотиха, аж пол дрожит.
– Женечка? Ты дома? – А то она не знает, что он ждет звонка. – Ну как, еще не звонили?
– Звонили.
– И что, что? – Ладонь прижала к своей жирной груди, глаза выпучила, интересно ей узнать. Какая же она некрасивая!
– Ничего.
– Как? Совсем ничего? – Сейчас расплачется, а потом потащится в магазин покупать ему торт в утешение. Сама же половину и сожрет.
– Второе место.
– Второе? – не верит. Наверное, она считала, что ее сын победитель. Самомнение у нее, однако! – Господи! Женечка! Слава богу, а я так боялась! Умничка моя! Солнышко. – Сгребла ручищами, притянула к своим отвратительным пухлым подушкам, настоящее вымя, а не грудь. И какая толстая, красная у матери шея. – Мой маленький поэт! Это твоя первая серьезная победа. Надо же, второе место. Поверить не могу! Это такая радость, такая радость!
Она что, действительно радуется? Дура! Как может она радоваться, когда…
– Подожди, я позвоню Надежде Васильевне. Сейчас, Женюля.
– Кому?!
– Надежде Васильевне, твоей учительнице, она тоже переживала за тебя. Да мы с ней вообще часто перезваниваемся, Надежда Васильевна почти все твои стихи наизусть знает.
– Ты что, мама, давала ей мои стихи? – Да она совсем ничего не соображает? Дать литераторше его стихи! То-то Надежда так странно на него…
– Да, я даже сама перепечатала. А что, нельзя было? Тебе это неприятно? Напрасно. Для чего же писать, если держать это в тайне. Стыдиться нечего, стихи хорошие, вот видишь, второе место занял.
– Но Надежде-то зачем было давать?
– Надежда Васильевна – учительница литературы. Кстати, она предлагала тебе помочь, посоветовать, говорит, у тебя не всегда точная рифма и тавтологии много. Или… как же она сказала? Не помню. Надежда Васильевна согласна с тобой заниматься после уроков. Совершенно бесплатно, потому что считает тебя талантливым.
– Да что она может считать! Господи, мама! Ну что ты вечно лезешь, куда тебя не просят? Дать мои стихи этой идиотке!
– Женя, Женечка, как ты можешь так говорить? Надежда Васильевна…
– Дура она! И ты дура! Ты мучаешь меня, мучаешь!
– Женечка! Что ты, что ты, Женечка! – Опять эта душная грудь и толстая красная шея, ее руки у него на затылке, сжала плотным кольцом – не вырваться. – Ну что же ты плачешь? Такая радость у нас, а ты плачешь. Тише, тише, мой маленький. Ну куда ты, куда?
Умереть – единственный выход. Закрыться в своей комнате, придвинуть шкаф, кровать, стол и как-нибудь умереть. Второе место. Бездарный поэт, полный ноль, ничтожество. Нельзя жить таким никаким и при этом быть поэтом. Рождаться нельзя никаким поэтом. Таких, как он, нужно уничтожать при рождении. Либо гений, либо откровенное быдло – а иначе только мучиться.
Умереть, скорее умереть. Но сначала нужно уничтожить свои бездарные стихи. Творческий импотент, вот он кто.
Награждение победителей! Победитель может быть только один, остальные должны подохнуть.
Женя забаррикадировал дверь в свою комнату и набросился на рукописи. Плотная финская бумага не желала разрываться стопкой. Приходилось каждый лист уничтожать отдельно. Хорошо бы все это поджечь, разом избавиться, но нет спичек, а идти на кухню – значит снять баррикаду, мать вбежит в комнату, начнет вырывать рукописи, грудью встанет за компьютер. До компьютера он еще доберется. Уничтожать надо все, чтобы и следа не осталось от гадостных его стишков. Да с чего он вообще решил их писать? Когда это все началось?
– Женечка, впусти меня. Зачем ты рвешь бумагу? Я не буду звонить Надежде Васильевне. Впусти меня, Женечка.
Шесть лет. Да, ему тогда было шесть. Пошел снег, самый первый, осенний крупный снег. Он сидел на подоконнике и смотрел, как снежинки летят откуда-то сверху, долго-долго летят, но как только столкнутся со стеклом, сразу же умирают. Там еще фонарь горел. На фонаре они тоже умирали и на асфальте умирали. Вся их жизнь – это пока они летят. Он тогда вдруг понял, что тоже умрет, как эти снежинки, не так скоро, но все равно умрет. Он знал об этом раньше, но не понимал, а теперь понял. И хотел закричать от страха или заплакать от обиды и несправедливости, но вместо этого… Спасла его строчка, нет, две строчки. Они возникли ниоткуда, просто родились в голове:
Сразу стало легче. Кошмар кончился.
Тогда, как и сейчас, первой с работы вернулась мама. Он прочитал ей эти две дурацкие строчки, просто так прочитал. А она пришла в восторг, стала кричать, что он поэт, потом бросилась кому-то звонить.
Да, с этого все и началось.
Но больше не будет! Никогда он не напишет ни одной строчки! Никогда.
– Женя, открой! – Отец. Вот сейчас и нужно грохнуть компьютер. Папочкин подарок. «Твори, сынок, ты наша надежда, наша радость!» Сволочи! Что они с ним сделали! Он был ребенок и ничего не понимал, но они-то должны были увидеть, что стихи его – самая заурядная дрянь. Второе место. И на конкурсе мудаков…
– Женя, ты меня слышишь? Немедленно открой!
Выбросить компьютер в окно? А лучше вместе с ним выброситься. Да, да, самый простой способ – седьмой этаж – и все.
Женя подбежал к окну, дернул шпингалет, рванул на себя раму. Но тут под натиском отцовского грузного тела баррикада не выдержала и поехала в сторону, освобождая проход.
Успеть было можно, но в последний момент Женя испугался и отступил от окна. Отец бросился на него и повалил на пол, следом протиснулась в комнату мать.
– Илюша, он хотел выброситься из окна, хотел!
Отец схватил его за шиворот, тряхнул и поставил на ноги.
– Что это ты надумал? Мать довел чуть не до обморока.
– Это я, я виновата. Нужно вызвать «Скорую». Мальчик перенес нервный стресс.
– Обойдется, я сам приведу его в чувство. – Отец снова с силой встряхнул его и бросил на кровать. – Мебель поставишь на место. Придумал, сопляк! Да я тебя сам убью, если жить надоело. Пойдем, Тамара. – Отец повернулся к матери, легонько подтолкнул ее к двери. – Пойдем, пойдем.
– Нет, я побуду с Женей. Мало ли что? И все-таки надо вызвать «Скорую».
– Как хочешь. Разбирайся с ним сама! Черт с вами!
Отец вышел, в ярости пнув по дороге тумбочку. Мать села на кровать, наклонилась к Жене.
– Ну что ты, мой маленький? Успокойся, из-за чего ты так расстроился? Ведь все хорошо. – Она погладила Женю по голове и почти улеглась на него своей грудью. – Я думала, мы устроим праздник по случаю твоей победы, пригласим бабушку, и тетю Таню, и Надежду Ва…
– Оставь меня в покое, оставь! Чего ты пристала ко мне со своим конкурсом? Да я и не участвовал ни в каком конкурсе! Не нужен мне этот дурацкий конкурс!
– Зачем ты обманываешь? Я же сама отправляла. И я просто не понимаю, почему ты так реагируешь. Второе место…
– Замолчи! Ты убьешь меня, убьешь!
– Очень почетное место, большая победа. Когда награждение?
– Я не пойду, не пойду. И никогда, никогда, слышишь? Никогда больше не напишу ни строчки.
Белая рубашка и черные брюки – наряд покойника. Все правильно, все так и должно быть, он и есть покойник. А этот их конференц-зал (какой шутник назвал эту душную комнатенку, едва ли больше тридцати квадратных метров, гордым «конференц-зал»?) – крематорий: здесь будет сожжен самый бездарный на свете поэт – Евгений Ильин, здесь его бездарность приобретет официальный статус: через пару минут объявят во всеуслышанье о его втором месте, объявят и вручат документ – почетную грамоту придурка. Получить такую грамоту – все равно, что с медалью закончить дебильную школу. Интересно, у них бывают медалисты?
Но перед этим он увидит истинного победителя. Для того сюда и пришел.
Победителем может оказать кто угодно: и этот мальчик его возраста справа, и этот взрослый мужик, ему, наверное, лет двадцать пять, не меньше, слева, и любой из тех ребят на передних рядах.
А пока награждали прозаиков. Выходили один за другим пришибленные уроды мужского и женского пола, получали цветок, грамоту и что-то еще: то ли деньги, то ли какие-то билеты. Старая усатая тетка называла фамилии, жала руку вновь прибывшему на сцену, фальшиво улыбалась и всучивала всю эту дребедень. А они, награжденные, были безмерно счастливы, благодарили за что-то тетку и, повернувшись к залу, наверное, от избытка радости, зачитывали куски своих шедевров.
Неужели и ему придется читать свои стихи? Его не предупредили об этом. Так нечестно!
– Алексей Гринберг.
Мальчик справа поднялся. Он и есть победитель. А по виду и не скажешь: вполне заурядная внешность. Может, это ошибка? Может, просто пристрастность комиссии? Как мог этот серый мышонок, этот лопоухий недоделанный мальчишка написать что-то лучше, чем его, Женин, «Непойманный дождь»? Лыбится, рот до ушей, радуется. Ну конечно, это ошибка. А он-то чуть жизнь самоубийством не кончил, со стихами решил порвать. Посмотрим, посмотрим, что этот мозгляк накропал. Наверняка какую-нибудь муть.
– …ученик десятого класса пятьдесят четвертой школы. У Алексея вышло уже два сборника стихов в издательстве «Родник», готовится третий.
Два сборника? Вот как! Может, тогда не муть.
Мальчик повернулся к залу лицом. Сейчас начнет читать. Посмотрим, посмотрим.
…Стихотворение называлось «Дождь». Просто дождь, без всякого эпитета. Да никакой эпитет его дождю и не требовался, он и так был осязаемо живым и трагически-самодостаточным. Женя это понял с первой строки. А потом…
Удивительно, что он смог дослушать стихотворение до конца и не умереть. Удивительно, что зал смог дослушать стихотворение до конца и не умереть. Удивительно, что Алексей смог дочитать стихотворение до конца и не умереть.
Но все они выжили. И даже свет не погас в зале, бесполезный свет забытой люстры, и даже зимнее солнце продолжало светить за окном, и воздух не распался на атомы, и старое здание Дома печати устояло на своем фундаменте, а эта усатая тетка на сцене не сорвала с себя одежды и не упала под ноги прекрасному юному гению.
Это было неправильно, жестоко и несправедливо: чудо не смогло породить новое чудо. А еще более жестокими, неправильными и несправедливыми были аплодисменты, которые вдруг грянули после минутного замешательства и смяли чудо. Мальчик снова стал мальчиком, а его священнодейство на сцене оказалось низринутым до уровня обычного чтения конкурсного стихотворения.
Усатая старуха стерла платком слезу, улыбнулась Алексею и, похлопав его по плечу, проводила к спуску со сцены: иди, дорогой, не задерживай очередь, у нас еще целый список таких, как ты.
Алексей поклонился и сбежал по ступенькам.
Следующим номером программы был он, Евгений Ильин. Зал ждал продолжения чуда, ну или чего-то приближенного, на втором месте от чуда.
Женя встал, осмотрелся кругом. Участники конкурса, им сочувствующие, организаторы этого сборища – все ему улыбались, они готовы были принять его, даже если он не оправдает их ожиданий, а усатая подбадривающе кивнула, приглашая на сцену. Не подняться нельзя было, вот этого-то ему как раз не простили бы. Женя двинулся по ряду. Но в проходе у двери стоял Алексей. Он держался за ручку, будто раздумывая: уйти или остаться здесь.
Женя сделал шаг к сцене, но вдруг повернулся и бросился из зала, почти оттолкнув от двери Алексея.
В холле в кресле у столика сидела какая-то женщина в очках с толстыми стеклами и курила длинную черную сигарету. Чем-то она отдаленно напоминала Алексея Гринберга. Может, тоже гениальная поэтесса, тоже чудо, только взрослое.
Женщина внимательно посмотрела на Женю, положила сигарету в пепельницу, поднялась и спросила:
– Ты из конференц-зала? Неужели все кончилось? Так быстро?
– Н-нет. Не кончилось.
– Но тогда почему ты ушел? – Женщина усмехнулась и опять внимательно на него посмотрела. Взгляд ее был неприятным и каким-то пронизывающим. Кажется, она видела его насквозь и прекрасно понимала, почему он ушел раньше времени.
– Я… – Женя хотел придумать какую-нибудь нейтральную отговорку, но ничего не вышло. – У меня…
– Бедный мальчик! Садись, – она кивнула на другое кресло, напротив. – Будем ждать вместе. Скоро должно закончиться. Я пришла с братом. Сегодня его награждают. Да, впрочем, не только сегодня, его всегда награждают, – женщина почему-то зло засмеялась. – Алеша Гринберг. Ты о нем, наверное, слышал. И скорее всего читал. Алешка – поэт модный, на гребне, так сказать. А ты у нас кто? Тоже поэт?
– Я… Нет. Я просто так.
– Что же тогда ты делаешь здесь, мальчик Просто Так? – Женщина опять засмеялась.
Женя ничего не ответил. Он сидел, низко опустив голову, стараясь не встречаться взглядом с ней, и мучительно думал, как бы уйти. Ему хотелось поскорее остаться одному. Ему просто необходимо было остаться одному! Для того чтобы прокрутить в себе это новое, неизведанное, необъяснимое, но необыкновенно сладостное ощущение, наверное, в чем-то неприличное, запретное ощущение, пока оно не затерлось, пока оно свежо и ярко. Что это такое, Женя не смог бы объяснить, он не знал ему названия, он никогда раньше ничего подобного не испытывал и даже не до конца понимал, отчего именно это ощущение возникло: от стихотворения, которое прочитал Алексей, или от самого Алексея.
Женщина опять о чем-то спросила (он не понял, о чем) и опять засмеялась. Она все спрашивала и смеялась, смеялась и спрашивала, а Женя мучительно изыскивал предлог, но ничего подходящего не придумывалось.
Неизвестно, сколько бы они так просидели, но тут что-то изменилось: вдруг сделалось шумно (голоса, шарканье и топот ног, какой-то стук, какой-то шорох), женщина утратила к нему интерес, затушила сигарету в пепельнице, заулыбалась заискивающей улыбкой и поднялась навстречу кому-то. Кому-то? Совершенно ясно кому, ведь она же сказала, что ждет здесь…
Вот теперь можно было уходить спокойно, не придумывая предлога, но именно теперь он уйти и не смог. Ощущение, которое овладело им в зале, снова вернулось. В чем-то оно было даже острее и сладостней, потому что не застало врасплох, он был готов к нему, а значит, и мог распорядиться более разумно, до конца, не растрачивая ни капли впустую. Да и источник этого ощущения теперь был совсем близко, при желании его даже можно было потрогать, как следует рассмотреть, ощутить его запах.
Алеша разговаривал с сестрой. О чем, Женя не слышал. Та кивала не переставая, смеялась и почему-то оглядывалась по сторонам, словно кого-то ждала. Время от времени к ним подходили какие-то люди, здоровались, трепали мальчика по щеке или похлопывали по плечу, пожимали руку женщине и шли дальше по своим делам.
Как просто! Он тоже мог подойти к Алеше и… нет, не похлопать его по плечу, это выглядело бы с его стороны глупо и неестественно, но вот встать совсем рядом с ним, слегка толкнуть, извиниться, то есть так или иначе вступить в контакт, мог.
А если так и сделать?
Нет, нет! Во всяком случае не сегодня, потом когда-нибудь, в другой раз.
В другой раз! Разве будет еще этот «другой раз»? Да и возможен ли какой бы то ни было «другой раз»? Невозможен! Потому что он невозможен в принципе. И что бы ни думали все эти люди, так свободно с ним здоровающиеся и треплющие его по щеке, он-то, Женя, знает, что делать этого нельзя, грешно, кощунственно. Разве можно потрепать по щеке божество?
Да, да, правильно – божество. Теперь у чуда есть имя, теперь у его ощущения есть название: преклонение перед божеством и любовь к божеству.
Только жаль, что и это преклонение, и эта любовь будут существовать без самого объекта. Конечно же, он Его никогда больше не увидит, не услышит Его голоса и не прочитает ни одного стихотворения. Хотя со стихами проще: у Него вышло два сборника, готовится третий, наверное, где-нибудь их можно достать. Это было бы счастье, великое счастье. А на обложке, скорее всего, Его портрет. И…
И он знает, в какой школе учится божество. В пятьдесят четвертой, а значит… он сможет Его увидеть когда-нибудь снова. Тайком, не показываясь, из укрытия. А впрочем, с укрытием можно и не особенно стараться, вряд ли Алексей его узнает, вряд ли он вообще на него обратил внимание. И…
О господи! Он идет сюда, идет прямо на него. Нет, нет, не надо! Он не готов, не готов!..
– А ты почему ушел?
– Я…
– Хочешь схожу за твоей премией? Мне Серафима Сергеевна даст. Или пойдем вместе?
Вместе? Пойти с Ним вместе? Как просто, как просто! Да понимает ли Он сам, о чем говорит? Вместе? Разве может Он быть с кем-то вместе? Он и другой он, например, Женя Ильин?
– Давай скорее, а то она уйдет.
И они пошли. Пошли вместе. Вернее, побежали.
– Я тебя раньше здесь не видел. Ты в «Дельтаплан» не ходишь?
– В «Дельтаплан»?
– Ну да, заседания в литобъединении два раза в месяц по пятницам. Вообще-то, конечно, скука смертная, но иногда бывает интересно. Мне понравились твои стихи. – Алеша улыбнулся Жене.
– Мои стихи?! Но разве ты…
– Читал. Особенно понравился «Непойманный дождь».
– Но как? Как ты мог читать?
– У меня блат. – Алеша засмеялся. Его смех в отличие от смеха его сестры был легким и непринужденным. – Серафима дала почитать, ей тоже понравилось.
– Серафима? Это кто?
– Ну, та, которая вручала грамоты, мы сейчас к ней как раз и идем.
Они вошли в опустевший конференц-зал. Весь народ уже разошелся, только старая усатая дама, Серафима Сергеевна, и какая-то девушка лет двадцати разбирали бумаги у стола на сцене. Алексей подошел к усатой и что-то ей негромко сказал. Она заулыбалась и повернулась к Жене.
– Плохо стало? Понятно – духота, нервы. Но теперь-то, надеюсь, все хорошо? Как ты себя чувствуешь?
– Спасибо, нормально.
– Вот твоя грамота и премия, триста рублей.
– Спасибо. – Женя взял грамоту, неловко сунул деньги в карман.
– А кроме того, победители конкурса, все без исключения, награждаются турпутевкой по Золотому кольцу. Выезжаем двадцатого.
Женя кивнул и посмотрел на Алешу: что ему теперь делать – уходить или еще нужно остаться?
– И приходи в «Дельтаплан». В эту пятницу. В пять. Кабинет 48. Придешь?
– Да.
– Ну, счастливо. Бегите.
Бегите. И она, эта усатая Серафима, объединяет их в одно целое. Неужели же это возможно? А в «Дельтаплан» он, конечно, придет, разве можно не прийти, когда там будет…
– Пошли. – Алеша спустился к нему, и они вышли.
В коридоре у двери ждала сестра Алексея.
– Сколько тебя ждать? – недовольно проворчала она. – Идем скорее.
И она увела божество. По коридору, через холл, вниз по лестнице на февральскую улицу к остановке троллейбуса. Пятьдесят четвертая школа, это где-то в районе телецентра. Наверное, божество живет в этом районе, пятьдесят четвертая школа – самая обычная, не стал бы Он в нее ездить с другого конца города.
Ну что ж, в пятницу он снова Его увидит.
Напрасно он столько надежд возлагал на этот конкурс. Напрасно потом мучился. С точки зрения потенциальных возможностей в поэтической карьере конкурс оказался сплошным надувательством. Никаким важным событием в жизни города он не являлся. Обычное рядовое мероприятие, из тех, что проводятся с определенной постоянностью различными союзами, объединениями и обществами. Не более чем соревнование бегунов или слет участников художественной самодеятельности, чуть значительнее КВН между школами или олимпиады по физике. Никаких фотографий крупным планом на первых страницах газет, никаких интервью, только маленькая информация в «молодежке».
Таким же надувательством оказались заседания в «Дельтаплане». Обычная тусовка, за одним исключением, что каждый приходил не для того, чтобы пообщаться, а для того, чтобы навязать свое общение другим.
Бездарные поэты завывали свои бездарные стихи бездарным слушателям. Правда, слушателей как-то особо не наблюдалось. Все они были поэтами, чужая бездарщина никого не интересовала, каждый упивался собой.
Сначала они выходили по одному вперед, как на уроке, а остальные сидели на своих местах и делали вид, что слушают. Но минут через двадцать исчезала даже внешняя пристойность заседания. Литераторы разбились на кружки, разбрелись по кабинету, выплеснулись в коридор, заполонили холл. Стало шумно, душно от сигаретного дыма и как-то грязно.
Женя бесцельно слонялся из угла в угол, но ни к кому не присоединялся. Ему вдруг сделалось ужасно скучно и противно. Противны все поэтишки, противен он сам. Разумнее всего было уйти отсюда, и поскорее. Но этого-то он как раз и не мог сделать. Из-за Алексея.
На заседание литобъединения он почему-то не пришел. Но Женя все ждал и ждал его, уговаривая себя раньше времени не расстраиваться: мало ли почему того нет, может, просто опаздывает, минуты через три придет и тогда… Но прошло уже полчаса, а Алексей так и не появился.
Ждать больше было нечего, Женя вздохнул и печально поплелся из комнаты, взял одежду в гардеробе и направился к остановке.
Оставалась последняя возможность приблизиться к Алексею – принять участие в этой дурацкой поездке по Золотому кольцу. А если его божество не соблазнится красотами древнерусского зодчества и никуда не поедет, что ж, есть и другие варианты. Телецентр, пятьдесят четвертая школа, изучить расписание, затаиться и ждать, наблюдать из укрытия, проследить путь Алексея до дома… Раз на четвертый можно отважиться на случайную встречу: привет, ты как здесь оказался? Живешь недалеко? А я заезжал к знакомому, не застал. Будешь в пятницу в «Дельтаплане»? Да? Я тоже, может, подъеду. Ну, давай, пока…
Нет, этого недостаточно. Теперь уже недостаточно. Ему нужно видеть его постоянно. Каждый день. Нужно стать его другом, лучшим другом лучшего на свете поэта, Его другом, со всеми вытекающими последствиями. Нет, не другом. Как можно дружить с гением? На него можно только молиться. Быть его ненавязчивой, но расторопной нянькой, преданной собакой, заботливым и самоотреченным телохранителем.
А стихи он писать будет. Ну и пусть он никогда не сможет даже приблизится к Его «Дождю», ну и пусть он бездарный поэт, его стихи послужат пропуском в жизнь Его божества.
Леха Грин. Да, теперь дела обстояли именно так. Целый год ему понадобился, чтобы добиться этого. Победитель – Алексей Гринберг – Божество – Алеша – и наконец это совсем уж свойское, даже внешне слегка пренебрежительное – Леха Грин. Целый год. А потом еще почти полгода, чтобы окончательно утвердиться на этих позициях. Сколько сил он потратил на это, сколько мучительных моментов пережил, сколько унижений перетерпел. Чего стоила только Лехина сестра, которая постоянно вмешивалась в их отношения и откровенно издевалась над Женей. А как пострадали его собственные стихи! Из просто плохого, бездарного поэта за это время он превратился в очень плохого и абсолютно бездарного. Но все это было уже неважно, главным был Леха и положение в Лехиной жизни, которого Женя в конце концов достиг.
Статус Его друга он ревниво оберегал и ни с кем делиться не собирался.
А Леха… Вряд ли у него что-то изменилось с появлением Жени. Он жил, радовался жизни, продолжал творить, совершенствовался и развивался по заданным ему природой законам, готовил к выпуску очередной, уже четвертый, сборник. Какая ему разница, кто обретается рядом с ним – Женя или кто-то другой. Осознавать это было горько, очень горько, но… Он наконец стал Леха Грин, а этим многое искупалось.
Выход последнего сборника совпал с Лехиным днем рождения. Алексей Гринберг. «Избранное». От этого можно было сойти с ума. Семнадцать лет и четвертый сборник. «Избранное». Хотя что там у него избирать? Каждое стихотворение, каждая строчка – абсолютное совершенство.
По поводу этих двух событий – дня рождения и «Избранного» – был устроен шумный праздник. Без всякого приглашения они закатились к Лехе домой всей своей вшивой литературной кодлой. С ведром водки, в которой одиноко плавала белая роза. Кто был автором этой идеи, неизвестно. А впрочем, мог быть кто угодно, все они были склонны к символам, пошлым и бездарным, как и их стихи.
С самого начала вечера Женя был ужасно раздражен: совсем не так он представлял себе этот праздник, он думал, что они тихонько посидят с Лехой вдвоем с бутылкой вина, а тут оказалось такое шумное сборище.
Розу вытащили, и она быстро завяла. Водку черпали из ведра поварешкой и передавали по кругу. Выкрикивали фальшиво-радостными голосами тосты за гениальность юного бойца от пера.
Господи! Это Леха-то боец? Нет, они еще пошлее и бездарнее, чем он, бездарнейший из поэтов, Евгений Ильин, вместе со своей розой в водке.
– Ну а теперь за красоту! – провозгласил Поль Хромой, престарелый поэт, почти дедушка, отличающийся на редкость уродливой внешностью. Он встал и церемонно чокнулся граненым стаканом с каждым (водку он пил исключительно из такой посуды, находя в этом особый шик, курил «Беломор», одежду собирал на помойках и совсем не из бедности, а тоже из своеобразного шика).
За красоту! Сильно сказано и… черт возьми, слишком много налито, почти по полстакана накатили. Ну да ладно, лишь бы этот придурок стихи не начал читать. Тогда точно водка назад попросится.
Ага, как же. Не станет он читать! Да он и с тостом-то вылез только для того, чтобы протащить свое новое идиотское творение.
– Красота! – выкрикнул Поль Хромой и картинно выбросил вперед руку.
Да что он, совсем ополоумел? За кого он себя принимает? Брат Пушкина! Певец Красоты! В зеркало бы посмотрел да стишочки свои дурацкие перечитал на досуге. Хотя, наверное, он только то и делает, что их перечитывает. Когда новые не пишет. Смакует каждую строчку, от каждого своего эпитета оргазм получает.
Кончил наконец. Кланяется, урод. И ведь как доволен, как доволен. Неужели он не понимает, что над ним все смеются? То есть раньше смеялись, теперь-то даже и смеяться не удосуживаются, приелся, шут гороховый, как старый бородатый анекдот.
И снова тост. На этот раз Клара Резвая выползла. А эта-то куда? Ей стихи читать ни за что не дадут. Ей никогда не дают, могла бы уж понять и не позориться лишний раз. И вечно бормочет что-то себе под нос, ничего не слышно. Патологическую скромницу строит.
Ага! А Кларочка-то всех надула: ждали тоста, а она решила вперед стишки протолкнуть. Теперь ее не прервут, дослушают до конца. Ай да Резвая!
Тоже мне, открыла Америку! Он до этого еще в шестилетнем возрасте допендрил. Интересно, надолго она завелась? Про могильный холод можно петь до бесконечности, тема-то какая благодатная. Минут десять, наверное, будет разливаться.
А, это у нее, оказывается, тост такой стихотворный. Ловко придумала! Но хорошо хоть быстро кончила.
Сколько вообще все это продлится? Пьют, как лошади, должны же наконец напиться и разойтись. Водки, правда, еще много – черпать не перечерпать. А Леха-то со своим днем рождения и сборником давно уже отошел на второй план, скоро и совсем забудут, по какому поводу гулянка.
Пора отсюда сваливать. Этих не перепить, не дождаться, когда сами уйдут. Лучше прийти к Лехе завтра.
А кстати, где Леха? Здесь его нет. Когда он вышел?
И вообще народу стало меньше. Неужели расходятся? Ну да, наверное, Леха пошел их провожать.
Зря он столько выпил. Ужасно тошнит, и двигаться почти невозможно. Надо бы встать, пойти и найти Леху, убедиться, что все в порядке, – и домой, общаться он сегодня не способен. Но сначала найти Грина и… дождаться, пока все оставшиеся уроды уберутся, все до одного, а то… Мало ли что? Займут его место, и все. Нельзя этого допустить, никак нельзя. Нужно быть с Лехой до конца.
Женя попытался встать, но ничего не вышло – ноги совершенно не держали, а тело не слушалось. Тогда он оперся руками о стол и снова попробовал приподняться. Это ему, хоть и с трудом, удалось, но, когда Женя стал выбираться, стол накренился, качнулся и пополз куда-то в сторону. Что-то грохнуло, звякнуло, упало и покатилось по полу, а сам Женя повалился на диван, прямо на поэтессу-юмористку Машу Гришкину. Та, тоже совершенно пьяная, восприняла это как ужасно смешную игру, громко расхохоталась, схватила со стола уцелевшую бутылку пива и принялась поливать Женю, приводя его якобы в чувство.
Странно, но пивной душ действительно ему помог. Во всяком случае, Женя нашел в себе силы подняться самостоятельно, без этой шаткой, предательски ненадежной опоры. Он дошел до двери и выбрался из комнаты.
В прихожей никого не оказалось, а он-то надеялся, что Леха там, провожает гостей. Держась за стены, Женя побрел по квартире, огромной, ужасно запутанной Лехиной квартире с множеством каких-то нелепых коридорчиков и предбанничков.
Долго, мучительно долго он шел до кухни (Леха непременно там, раз его нет в прихожей), но когда наконец достиг цели и открыл дверь, это оказалась вовсе не кухня, а какая-то комната. Наверное, спальня, во всяком случае, здесь стояла кровать.
Неудача настолько подкосила Женю, что он понял: дальше продолжать поиски он просто не в состоянии, нужно передохнуть хоть минут пять, просто посидеть на полу, а еще лучше прилечь на эту кровать и немного поспать. Совсем чуть-чуть, самую капельку. В конце концов, ничего страшного не произойдет за эти несчастные минутки. А там, глядишь, он придет в себя и сможет найти Леху. Или Леха сам отыщется…
Женя грузно бухнулся на кровать и тут же уснул.
…Пробуждение походило на сумасшествие. Проснулся он от резкой боли и от того, что ему совершенно нечем дышать. Что-то укусило его за плечо, а потом навалилось своим жарким, тяжелым телом. Это тяжелое и жаркое извивалось на нем и громко астматически дышало. Женя закричал от ужаса и хотел сбросить с себя это задыхающееся чудовище, но чудовище зажало ему рот рукой странно теплой, человеческой рукой и заговорило странно знакомым, человеческим голосом.
– Ну что ты, дурачок? Не кричи. Не надо пугаться, тише, тише.
Нина? Лехина сестра? Как она здесь оказалась? И… что она делает? Как может она…
– Пусти! – Женя попытался вывернуться из-под нее, но она крепко обхватила его руками и не выпустила.
– Ну, чего ты рвешься, дурачок? Не съем я тебя, я не питаюсь маленькими мальчиками.
– Пусти, пусти! – Женя отчаянно забился у нее в руках.
Нина скатилась с него, но рук не разжала.
– Глупый мальчик, маленький дурачок! Ты что, боишься меня?
– Ничего я не боюсь! Чего мне тебя бояться? Просто…
Вранье! Боялся он ее ужасно: в любую минуту в комнату мог войти Леха (Женя уже совсем проснулся и вспомнил, как и почему он оказался здесь), но главное… он еще никогда, никогда…
– Ты точно меня боишься!
Зачем, зачем она его так дразнит? Да она просто вынуждает его на…
– Или я тебе не нравлюсь?
– Нравишься, но…
– Что – но?
Она всегда его подавляла. Женя просто физически не мог выносить ее присутствия. И дело не только в том, что Нина была взрослой, старше их с Лехой на десять лет, и не только в том, что разговаривала всегда надменно и свысока. Дело было в ее лице, вернее, в ее глазах. Казалось, она знала что-то, чего никогда не узнает он, Женя, чего никогда не узнает даже ее гениальный брат Леха.
А может, и ничего такого она не знала. Пока. До поры до времени, но способна была узнать, когда это понадобится. Или сделать что-то, чего никто из них сделать не способен. Никогда.
– Так в чем же дело? – Нина с силой сжала его предплечье, близко-близко придвинулась к нему и зашептала, жарко и мокро, в самое ухо: – А может быть, у нашего мальчика есть маленькая тайна? Что-то уж очень он неравнодушен к другому маленькому мальчику, Лешеньке, носится с ним, как кошка с котенком, ходит за ним по пятам. Может быть, ты голубой? А? Минуты без своего сладенького прожить не можешь?
– Ты что?! – от возмущения Женя даже задохнулся.
– Тогда я твоих проблем не понимаю. – Нина отпустила его плечо и нежно провела ладонью по щеке. – В чем же дело?
Она над ним откровенно издевалась. Нужно как-то отшутиться, что-то ответить и уйти. Но в присутствии Нины Женя просто физически не мог шутить. Это в нормальной-то обстановке, а сейчас…
– Или все же ты голубой? – Нина продолжала над ним издеваться. Ну чего она пристала? Чего ей от него надо?
– Нет. – Женя совсем растерялся.
– Нет? – Она засмеялась, резко, неприятно. – Что значит «нет»?
– Я нормальный. – Он чуть не плакал.
– Нормальный? Что-то не похоже. Ну, это можно и проверить.
– Что ты имеешь в виду? Как проверить?
– А ты докажи, что нормальный. – Нина опять засмеялась. Смех ее был надменным и неприятным, как она сама.
– Леха может прийти.
– Не может. Спит без задних ног на диване в гостиной. Перебрал, как и ты, прямо за столом заснул, я его на диван уложила.
– Он может проснуться.
– Не проснется. А если и проснется, тебе-то что? Если между вами нет такого рода отношений, чего переживаешь? Или есть отношения?
– Нет ничего, что за гадости ты говоришь?
– Ну раз нет. – Нина обхватила его шею рукой, крепко и больно, так, что хрустнули позвонки, и впилась ужасным, каким-то вампирским поцелуем ему в губы.
…Сколько времени длился этот кошмар, Женя не знал. Ему казалось, что попал он в какую-то вневременную вечность, в ад, из которого нет возврата. «Оставь надежду навсегда», – отчаянно колотилось в его разбитом, расчлененном мозгу. Он плакал, он вырывался, но разве можно вырваться из ада?
Наконец все кончилось. Она, нажравшаяся крови волчица, оставила его в покое. Ее удовлетворенный вздох был похож на сытую отрыжку.
За окном противно серело утро. Ночь кончилась. Кончилось все, что было хорошего в его жизни.
Зачем он поддался на эту провокацию? Он бы мог ее грубо оттолкнуть. Неужели бы не справился с какой-то обезумевшей бабой? Но он не мог ее оттолкнуть, потому что…
Она его просто развела! Развела, как последнего лоха.
Но зачем ей все это понадобилось? Неужели не могла найти себе еще кого-то? Нина, конечно, старая, двадцать семь лет, и некрасивая в этих своих толстостенных очках, но ведь есть женщины и старые и некрасивые, но не набрасываются же они на людей, обходятся как-то.
Теперь спит. Насытилась и спит. Нужно валить отсюда, пока она дрыхнет. Неизвестно, что еще взбредет ей в голову. Сумасшедшая! Нимфоманка! Старая стерва!
Женя тихонько сполз с дивана и на цыпочках пошел к дверям.
Интересно, где Леха? Наверняка он входил в эту комнату, наверняка он все видел. Ужас! Ужас! Теперь он никогда не сможет появиться в этом доме. Она украла у него Леху, украла и изгадила всю его жизнь.
– Он изгадил всю мою жизнь, этот маленький ублюдок! – Женя вздрогнул. Это заговорила Нина. Она и не думала спать, голос был совсем не сонный, злой и резкий, как обычно. – Его вообще не должно было быть. Не должно! Он родился по недоразумению. Родился и изгадил мне жизнь. Родители не думали заводить второго ребенка. Мать была больна, очень больна, ей и меня-то рожать не разрешили, а тут прошло десять лет. Но он всех обманул и родился. Родился, а мама умерла. Не знаю, почему его не оставили в роддоме? Отец обожал мать, но ему, этому уродцу, даже ее смерть смог простить. А я не простила. И не только это не простила. Он родился для того, чтобы украсть у меня все. Это я была любимым ребенком, единственным и самым, самым любимым ребенком. Это я писала стихи, когда этого ублюдка еще и на свете не было. Я была талантлива, я была любима. Я была! А когда он родился, меня просто не стало. Первое стихотворение он сочинил в три года. Исключительно для того, чтобы поскорее украсть у меня и это. Сволочь! Ведь и писал-то в моем стиле. Только кому теперь был интересен мой стиль? Никто даже этого и не заметил. Отец и так-то надышаться не мог на своего выродка, теперь совсем обалдел. По редакциям потащился. Ради меня и пальцем не пошевелил. А тут… добился публикации, когда Лешке еще и пяти лет не было. А в восемь сборник выпустили. Ну и пошло-поехало, все вокруг закричали: чудо! гений! Одна статья про этого недоноска так и называлась – «Маленькое чудо».
Чудо! Хрен собачий, а не чудо. Ненавижу его! И знаешь, уверена, что не одна я. Все эти уроды, которые вчера здесь прославляли его гениальность, с каким бы удовольствием они придушили его. Ты один с ним возишься искренне. Неужели тебе не противно? Ты что, не понимаешь, что он самим своим существованием нас всех в грязь втаптывает? Тебе еще больше хочется в эту грязь закопаться? Дурак ты! И такие же дураки раздули его славу. Ничего особенного в его стишонках нет.
«Вот оно что! – Женя начал понимать ее ненависть. – Да она просто завистливая дрянь! И… это не у меня она хотела отнять Леху, а меня у Лехи. Хоть что-то урвать, хоть что-то изгадить. И зачем, зачем она говорит так громко? Может быть, Леха стоит за дверью и все слышит. Специально она это делает».
– Ты помнишь конкурс?
Конкурс? Какой еще конкурс? При чем здесь какой-то конкурс?
– Ну конечно, помнишь! Для тебя он был слишком важным событием. И не только потому, что ты впервые в чем-то таком участвовал. Там ты встретил его и понял, кто есть кто на самом деле. Думаешь, я не знаю, почему ты тогда сбежал из зала на вручении? Еще как знаю! Ну а представь: не будь там моего братца, что бы произошло? Да, да, ты занял бы первое место, ты был бы самым лучшим. Это он испортил тебе все, как когда-то испортил мне. Да он тебе тоже всю жизнь испоганил. Скажешь, нет?
– Нет. Я… люблю его. Но не так, как ты думаешь. Ну о чем ты говорила… то есть в чем меня подозревала, когда… Это совсем не то. Он… Таких больше нет, как он, и… Неужели тебя нисколько не радует, что у тебя такой брат? Я бы, наверное, умер от счастья. Он…
– А я? – перебила его Нина и горько усмехнулась. – Меня ты совсем не любишь?
– Люблю… наверное. Ты красивая и… ну в общем, умная.
– Не очень-то убедительно звучит! – Нина засмеялась. – Ну что ж, наверстаем. – Она улеглась на кровати, закинула руки за голову и томно прикрыла глаза. – Пойди сюда.
Нет, нет, только не это! Только не повторение кошмара! Бежать отсюда, бежать без оглядки, не подходить, не оглядываться…
И все-таки он оглянулся. И подошел. И ответил. Не так, как она хотела, но все же ответил.
– Перестань, Нина. Все, что ты говорила про Леху, неправда. Ты и сама знаешь, что неправда. А насчет того… ну, того, что ты хочешь… Видишь ли, я так сразу не могу, потому что… Потому что тебя совсем не знаю. И я вообще не думал как-то.
– Зато я думала. Все это время, пока ты к нам таскался, думала. Смотрела на тебя и думала. То, как ты относишься к этому недоноску, – это же извращение. Тебе нужна женщина, просто женщина, и вся твоя романтическая муть сразу пройдет.
– Тише, Нина, пожалуйста, тише.
– Иди ко мне, – она заговорила тише и снова томно прикрыла глаза. – Иди ко мне, мой маленький дурачок, я выгоню из тебя эту дурь. Ведь это же дурь, просто дурь и только. Я научу тебя любить по-настоящему. Иди ко мне.
– Перестань! Я не хочу! И… не кричи, пожалуйста, не кричи.
А она давно уже и не кричала, теперь же заговорила совсем тихо.
– Но ведь твои стихи не хуже. В чем-то даже лучше. Я до сих пор помню наизусть твой «Непойманный дождь». Но пока ты рядом с ним, никому твои стихи не интересны. Кроме меня, конечно. Уйди от него. Мы можем уйти вместе. Хочешь?
Ага, как же! Нет большей радости! Бежать куда-то с этой гюрзой? Да лучше повеситься.
– Я не могу больше так жить, не могу работать в этой «Звездочке», журнале для малолетних недоумков, не могу писать эту лабуду: девчонки-мальчишки, котята-зайчата-соплята. Еще год-два, и просто свихнусь. И в этом городе жить не могу, и в этой квартире. Да рядом с ним жить вообще невозможно, он убийца. Сначала мать убил, потом отца. Ты же был на папиных похоронах, ты видел его лицо. Рак желудка. Глупости, никогда не поверю, так от болезни не умирают. Это Лешенька наш рак, наш семейный рак, он разъедает нас изнутри, меня уже наполовину уничтожил, физически уничтожил, и тебя уничтожит. Нужно бежать, скорее бежать, спасаться.
Ну и бежала бы, ну и спасалась, он-то тут при чем? И потом, разве можно сбежать от смертельной болезни, если она уже в тебе? Куда бы Нина ни убежала, Лехины стихи все равно будут преследовать ее, и все равно зависть постепенно ее разъест. Пока Леха жив, так будет. Пока Нина жива, так будет. Выхода нет. Для нее нет.
– Послушай меня. Сядь и слушай. – Нина опять прикрыла глаза и нежно коснулась его щеки. – Ты хороший мальчик. Умный, талантливый и такой красивый! – Рука ее скользнула по его шее. Теперь прикосновения стали легкими и ласковыми. – Маленький мой, милый мальчик, какое гладкое, какое прекрасное у тебя тело, любимый мой мальчик. – Ее рука, ее ласковая рука опустилась ниже. – Женечка, Женечка. – Нет, он ошибался, никакая она не волчица, она… самая милая и прекрасная женщина на свете. И глаза у нее красивые, и голос, и… ее рука.
Ее губы нашли его губы. Но теперь Женя сам пошел навстречу поцелую. Что-то изменилось в нем, что-то изменилось в ней. Что-то изменилось. И поцелуй изменился. Теперь это был не тот страстный, какой-то вампирский поцелуй, а едва уловимое прикосновение губ.
– Милый мой маленький мальчик. Мы будем вместе, мы будем всегда вместе. – Нина опять заскользила рукой по его телу. – Только вместе, вдвоем.
– Да, да, да. – Он задыхался, тело вдруг сделалось тяжелым, голова непреодолимо клонилась на ее грудь. – Только вместе, вдвоем.
– Но… – Нина остановила свою руку.
Почему, почему она остановилась? Ну, продолжай, продолжай.
Женя открыл глаза и обиженно на нее посмотрел. Нина улыбнулась ему улыбкой доброй, но строгой мамочки, которая ласково, но настойчиво забирает у своего малыша-обжоры кулек с конфетами, чтобы запрятать его на самую верхнюю полку в шкафу.
– Но мы не можем быть вместе.
– Почему? – Нет, она не может с ним так поступить, это жестоко и несправедливо. Она должна вернуть свою руку, должна, должна. Или он что-то сделал не так? – Почему не можем?
– А разве ты сам не догадываешься?
– Нет.
– Он нам мешает. Понимаешь? Леша.
Леша? Какой Леша? Кто такой Леша? Ах, ну да!
– Мы уйдем, мы уедем. – Женя взял ее руку и положил себе на грудь. Она опять отняла ее. Он обиженно скривил губы. – Мы потом поговорим, потом все решим, Нина.
– Нет, ты послушай. – Губы ее коснулись его уха и задышали жаром, жаром слов, которые он сначала и не разобрал, а когда разобрал, не понял их смысла. – Мы не можем быть вместе, вдвоем, пока есть он, третий.
– Третий? Кто третий?
– Ну, как же ты не понимаешь, дурачок? Ведь это так просто. Пока существует он, Леша, нас всегда будет трое, вернее, даже не трое, а Он – великий и могучий – и две его обшарпанные подошвы – ты и я.
– Не надо, не надо так говорить, Ниночка. И… и вообще не надо ничего говорить. Зачем говорить?
– Нет, надо. Ты должен понять. У нас ничего не получится, пока… Лешка родился случайно, его вообще не должно было быть. Но ведь можно сделать так, чтобы его не стало. Ты понял?
– Что сделать? – Женя смотрел на нее с глупой, блуждающей улыбкой. Почему она сердится? И зачем отняла у него руку, свою прекрасную руку?
– Все очень просто и совершенно безопасно. Никто нас не заподозрит.
– О чем ты?
– Несчастный случай. Мы живем на восьмом этаже. Понимаешь? Вечеринка затянулась, все перепились. Он тоже выпил лишнее. Гости ушли, Леха почувствовал себя дурно, подошел к окну глотнуть свежего воздуха, ну и… Вот как все будет выглядеть. Просто несчастный случай и все.
– Несчастный случай? Ну да.
Теперь рука вернулась и… Он и не знал, что бывает такое сумасводящее блаженство. Он и представить себе не мог. А она шептала, безостановочно шептала:
– Это ты мой мальчик, ты мой самый любимый, самый лучший мальчик на свете, мой маленький поэт, самый талантливый поэт. Мы уедем вместе, мы будем писать. Нет, это ты будешь писать, а я… Я все устрою так, что ты станешь знаменитым, очень, очень знаменитым. У тебя выйдет сборник, много, много сборников. Тебя будут все любить, а главное – я. Ну понял, понял? Это так просто: восьмой этаж, только чуть-чуть подтолкнуть, он спит, крепко спит, а потом блаженство и счастье. Он мешает нам, он мешает тебе, первое место твое по праву, но он мешает… Ну, вставай, одевайся, пойдем.
– Да, да, пойдем. Ты права, он мешает. Но… ведь могут увидеть.
– Шесть утра, воскресенье, все спят. Не трусь, мой маленький дурачок, никто ничего не увидит. Шторы в гостиной задернуты, окно нараспашку открыто, я все приготовила. Давай, поторопись, потом будет поздно. И придется ждать долго-долго. Когда еще представится такой случай?
Да, да, она права, и это действительно просто. И безопасно. А Леха всегда ему мешал.
Женя встал, поднял с пола рубашку, измятую и залитую чем-то желтым (ах, ну да, пиво, Гришина поливала его пивом перед тем, как он отправился искать Леху, перед тем, как он попал сюда, в эту комнату, перед тем, как…). Руки с трудом нашли рукава, пуговицы никак не попадали в петли, брюки вывернулись, и непонятно было, как теперь их надевать. Нина помогла ему справиться с непослушной одеждой, накинула халат себе на плечи, перестелила сбившуюся в комок постель.
– Ну пойдем. – Голос ее был уверенным и властным, голос совсем не боялся. Все правильно, бояться и нечего, нужно действовать смело и решительно.
Они вышли из комнаты вместе, Нина взяла его за руку.
– Не бойся, не бойся, только не бойся. Ты сильный мальчик, у тебя все получится, я верю в тебя.
Женя открыл дверь гостиной. Неубранный стол с недоеденными закусками, грязной, в пятнах, скатертью, так и остался стоять посреди комнаты. Ведро с недопитой выдохшейся водкой возвышалось в центре. Леха спал на диване, одетый. Женя подошел к нему и тронул за плечо – Леха не проснулся, даже не пошевелился.
– Бери его под мышки и волоки к окну. Зайди с той стороны, будет удобнее.
– Ты мне поможешь? Поднять его поможешь?
– Нет. Ты все должен сделать сам. Ты же мужчина.
Женя подошел к изголовью, неловко подхватил своего бывшего друга под мышки, приподнял. Лехино тело оказалось на удивление тяжелым и неповоротливым, но, слава богу, он пока не просыпался.
– Ну что же ты остановился? Давай, тут всего метра два до окна.
– Отодвинь стол, мешает, я не могу его протащить. Ведро упадет, загремит, проснутся соседи.
– Хорошо. – Нина потянула на себя стол, осторожно, стараясь, чтобы ничего не звякнуло, не упало. – Теперь проход достаточный, потом все поставим на место. Ну давай, не тяни.
Женя стащил Лехино тело с дивана, пятки стукнулись об пол, голова свесилась на грудь. Вот сейчас он проснется и тогда…
Леха открыл глаза, удивленно посмотрел на Женю, улыбнулся.
– Женька? Ты куда меня тащишь? Пусти, я сам.
До окна оставалось всего ничего, полшага, только откинуть штору…
– Да пусти, я пойду сам. Смешно…
Одному не справиться. Где же Нина? Почему она совсем не помогает?
– Да ты что, с ума сошел? – Лехины пальцы впились в подоконник.
Ну вот, момент упущен, он окончательно проснулся. Но… и отступать нельзя. Нужно действовать быстро, напрячь все силы, нельзя отступать, нельзя.
– Нина, помоги, Нина! – Женя в отчаянии заметался взглядом по комнате. Сбежала, оставила его одного. У него ничего не получится. Нет, не сбежала, вот она. Бутылка? Да, то, что надо. Оглушить, и тогда будет проще справиться.
Удар пришелся в висок, пальцы разжались, тело обмякло, стало послушным. Теперь только чуть-чуть подтянуть. Голова, плечи, ноги…
Жуткий крик. Чей это крик? Страшный стук. Отчего этот стук? Сколько шуму. И как болит голова, как тошнит. Его, наверное, сейчас вырвет.
– Все. Быстро от окна. Бегом в мою комнату. Ложись, укройся одеялом. Раздеваться не надо. Молодец, ты все сделал как надо. Бутылку я спрячу. Ложись. Ты спал в другой комнате, когда все это произошло. И я спала. Мы спали. Я проснулась от крика, а ты нет. Иди.
А он действительно уснул. Сразу, как только лег. И проспал до приезда милиции. Женю подняли и повели по коридору в комнату – ту самую гостиную, где произошло убийство. Об убийстве он помнил, но смутно и как-то не так, как надо было бы помнить.
В комнате, как ни странно, оказалось много народу: какая-то незнакомая бабка все всхлипывала и сморкалась в платок, какой-то мужчина в спортивном костюме, с хмурым видом сидящий на стуле в углу, время от времени ударял кулаком о ладонь, Нина стояла у окна с отрешенным видом, двое милиционеров сидели за столом, как будто собирались продолжить вчерашний праздник. Один из них что-то писал, разложив свои бумаги на грязной, в пятнах, скатерти. Окно так и осталось распахнутым настежь, занавески колыхались на ветру (а тогда, на рассвете, было совершенно безветренно).
– Садитесь. – Милиционер, тот, что привел его сюда, указал на кресло. – Вы знаете, что произошло сегодня утром? – Взгляд, неприятный, холодный, недоверчивый, уставился на Женю.
– Нет. А что случилось? – Голос задрожал, не выдержал.
– Погиб Алексей Гринберг. Он ведь ваш друг?
Ну и как теперь реагировать? Надо сделать вид, что слышит об этом впервые. Наверное, стоит заплакать.
– Как погиб? Почему? – Мало, мало волнения. Выглядит неестественно.
– Это мы и пытаемся выяснить. Итак, ваше полное имя, фамилия, год рождения…
– Евгений. Евгений Ильич Ильин. Леха… Как же так, как же так…
Он сорвался, не смог выдержать свою роль и поэтому сыграл ее просто прекрасно. Больше по делу сказать Женя ничего не смог. Трясясь всем телом, всхлипывая и заламывая руки, он выдавал только обрывки каких-то совершенно неуместных восклицаний:
– Он был… Гений он… Я не… Просто «Дождь», без всякого эпитета… Вы представляете, представляете? Леха…
Его быстро оставили в покое, видя, что мальчик не в себе. Да, впрочем, он и свидетелем-то прямым не был: когда все случилось, спал в другой комнате, ничего не слышал, ничего не знает.
– Совсем молоденький. Надо же, какое несчастье! – непонятно кому сочувствуя, вздохнув, сказала бабка.
Подозвали к столу Нину. Наверное, ее уже допрашивали, а теперь попросили повторить для протокола. Четко, разумно и ясно она давала показания. Ее голос, полный сдержанного трагизма, производил хорошее впечатление и говорил о том, как велико ее горе и как же велика ее сила. Сухие глаза вызывали уважение и сочувствие. Следователь, что задавал вопросы, смотрел на нее с уважением и сочувствием. Мужчина в спортивном костюме побежал на кухню за водой (такая сдержанность всегда кончается обмороком). Сердобольная бабка подошла к Нине, обняла ее за плечи и проникновенным голосом сказала:
– Вы поплачьте, поплачьте. Станет легче. Нельзя в себе горе держать. Поплачьте. – И сама засморкалась в платок.
Жене сделалось дурно. Прикрыв рот рукой, он выбежал из комнаты.
Его долго, мучительно рвало. А потом он сидел на краю ванны, подставив лицо под струю холодной воды. Кто-то постучал в дверь и о чем-то спросил, он совсем невпопад ответил, но стучать перестали.
Пора было выходить, но видеть Нину… Видеть Нину он сейчас просто не мог. Наваждение кончилось. В том, что это было наваждение, Женя не сомневался: как же тогда? Ведь он, Евгений Ильин, не убийца, он поэт, плохой, бездарный поэт, но не убийца. Все дело в этой ужасной женщине, в Нине. Это она загипнотизировала его своей рукой и… ну, в общем, тем, от чего он всегда бежал, как от чумы, что считал грязью и мерзостью. Он любил Леху, любил его, как любят божество, преклонялся перед ним и совсем не хотел занять его место. Да и разве это возможно, занять место гения? Жив тот или нет, не имеет значения.
Женя вышел из ванной, но в гостиную не вернулся. На цыпочках, прокравшись по коридору, он тихонько открыл замок на входной двери и выскользнул из квартиры.
Во дворе, несмотря на раннее утро, собралась толпа. Машины, милицейские и еще одна, мутно-синяя, стояли у подъезда. Черный длинный мешок, похожий на туристический спальник, лежал на носилках возле дерева. Двое людей, в обычной одежде, не в форме, колдовали над этим мешком и вполголоса матерились. Но вот, видно, придя к какому-то единому решению, они наконец подняли носилки и понесли их к мутно-синей машине. Женя бросился к ним – на него закричали. Из соседней машины выскочил милиционер, совсем молодой, чуть ли не Жениного возраста, схватил его за плечо и оттащил от носилок.
– Куда тебя принесло! Проходи, нечего тут.
– Там Леха, мой друг. Леха…
– Садись и сиди. – Милиционер подтолкнул его к скамейке.
Леха. Нет, эта тряпичная кукла в мешке не Леха. Обескровленное мертвое тело, бескостное тело перестало быть Лехой. Под окнами асфальт, наверное, красный, а может, уже стал бурым. Это красное или бурое делало Леху живым, а теперь оно вытекло, и Лехи больше не будет. Он столкнулся с асфальтом и умер. Как снежинка, как…
Тело Алексея, мягкое и подвижное из-за раздробленных костей, погрузили в машину. Дворник, почему-то в белом халате, прошел с ведром песка и маленькой деревянной лопатой. Народ потихоньку начал расходиться. Из подъезда вышли следователь и двое его помощников в форме, сели в машину и уехали. На Женю никто внимания не обращал.
Дело возбуждать не стали. Все и так было предельно ясно: несчастный случай.
А это и был несчастный случай. В результате временного помешательства. Произошел сбой в программе, искажение действительности, вывих в мозгу. Слишком много неблагоприятных факторов сошлось вместе: невыносимо жаркая ночь, невыносимо жаркое тело, невыносимо жаркое желание, желание занять чужое место.
Утром наваждение прошло, но остался результат – несчастный случай. Жить, осознавая происшедшее, оказалось невозможно. Можно было только снова и снова возвращаться в угар той невыносимой ночи. Женя и жил в угаре, плохо понимая, что происходит. Нина, насколько могла, поддерживала в нем это состояние. Впрочем, почти постоянно она была занята: приходили какие-то люди – Нина с сухими глазами встречала их, провожала в гостиную и своим полным сдержанного трагизма голосом о чем-то долго с ними говорила, – они уходили, появлялись новые, или самой Нине нужно было куда-то уходить, заполнять какие-то бумаги. Подготовка к похоронам отнимала тоже много времени и сил. И только к вечеру она освобождалась окончательно. Но в одиннадцать Женя уходил домой – над ним еще довлели законы прошлой, детской жизни. Нину это очень беспокоило. Ее бы воля, она вообще не отпускала бы его от себя – в любой момент Женя мог сорваться.
И потому из города они уехали сразу после похорон. Куда и зачем они едут, Женя не знал, да его это и не интересовало. Он просто послушно сел в поезд, дал выкрасть себя из этого бесполезного теперь для него города. Лехи нет – и некому теперь служить, некому приносить свою ежедневную жертву. Какая разница, что теперь делать? Можно лежать у себя дома на кровати, тупо глядеть в потолок, а можно лежать на второй полке в поезде, тупо уставившись в окно. Он и лежал. Всю дорогу.
Женя никому не сказал, что уезжает. И совсем не потому, что хотел тайно сбежать, скрыться от всех и вся, а просто ему и в голову в том его затуманенном состоянии не пришло поставить в известность хотя бы родителей.
В Москву они приехали поздним вечером. Что это Москва, Женя понял только через неделю, когда хмурым, совсем не похожим на летнее, утром они вышли из гостиницы. Все это время они провели вдвоем, только вдвоем, как и было обещано когда-то.
Странное, сумасшедшее время. Безумство наслаждения и наслаждение безумством. Ужас и восторг, смерть и новое рождение, и… наслаждение, наслаждение, наслаждение. А в перерывах Нина рассказывала ему их общее будущее, как сказку. И будущее это виделось настолько прекрасным, что кружилась голова и хотелось умереть от счастья. Но смерть не наступала, а приходило новое блаженство.
Теперь Женя понимал, для чего нужно было умертвить Леху и бежать из их города, для чего нужна была эта гостиница и Москва. Теперь он многое понимал, и мертвый Леха больше не пугал его.
Перспективы для него, Жени Ильина, открывались самые радужные: огромная, сумасводящая слава, сборники, выпущенные огромными тиражами, огромные гонорары и огромное-огромное счастье. Да, еще любимая, самая замечательная на свете женщина. Она обещала ему все это и ничего не просила взамен.
Они шли по не до конца проснувшейся, холодной московской улице. Накрапывал дождь. Тогда-то, через неделю после своего бегства из родного города, Женя и пробудился окончательно, понял, что они в Москве и для чего все это нужно.
До площади Ильича они добрались на метро. Здесь у Нины жили какие-то старые университетские знакомые. Она ему не сказала, для чего они сюда приехали, но Женя и сам догадывался: устраиваться с жильем на первое время и, может быть, сразу же переговорить о его публикации.
Нина вошла в подъезд, а Женя остался ждать ее во дворе. Это был старый, типично московский дом. «Толстые стены, прекрасная звукоизоляция, – как-то отстраненно подумал Женя. – Неплохой был бы вариант. Интересно, сколько там комнат? Хорошо бы две, а лучше три: гостиная, спальня и кабинет».
Да, кабинет просто необходим! По ночам он будет писать стихи, а весь день… Нина. Странно, почему раньше он так боялся ее, почему она казалась старой и некрасивой? Может, из-за очков? Нет, наверное, дело в чем-то другом, хотя без них ей стало лучше. И одеваться Нина стала совсем по-другому, и прическу сменила, и купила косметику. Все это ради него, без сомнения…
Ждать пришлось долго. Женя успел замерзнуть и основательно промокнуть, а Нина все не появлялась. Вопрос с жильем за это время сто раз уже можно было решить. Значит, она договаривается о сборнике или публикации в каком-нибудь крупном журнале. Все свои стихи Женя привез с собой – это было единственное, что он взял из дому. В последние полтора года он писал гораздо меньше, но вместе со старыми работами хватило бы не на один сборник.
Наконец из подъезда вышел парень, года на три старше Жени, и пригласил войти. Они поднялись на второй этаж и остановились у облупившейся деревянной, покрашенной лет десять назад мутно-зеленой краской двери. Вместо номера на ней было процарапано гвоздем слово «лох». Женя усмехнулся, подумав, что лично к нему это слово уж точно никогда не будет иметь никакого отношения, и они вошли.
Квартира действительно оказалась трехкомнатной, очень большой, но ужасно запущенной. В ванной вместо двери висела ярко-желтая пластиковая занавеска. Огромная кухня была загажена до неприличия, а туалетом пахло даже в коридоре. Но ничего, все это можно исправить: нанять рабочих, сделать ремонт, прикупить приличной мебели, красивые шторы, ковры. Да и приодеться совсем не мешает.
Парень толкнул одну из массивных дверей, и они оказались в неожиданно маленькой, совершенно квадратной комнате. Нина сидела за круглым обшарпанным столом у окна и что-то писала.
– Располагайтесь, – парень кивнул Жене и повернулся к Нине. – Ну, все, Нинок. – Он фамильярно хлопнул ее по плечу, Женя внутренне возмутился, но ничего не сказал. – Я пошел. Объяснишь ему сама, что и как. У меня через два часа поезд, а нужно еще кое-куда заскочить. В общем, как договорились, на три месяца.
Парень подхватил исписанный Ниной листок, пробежал по нему глазами, хмыкнул и скрылся за дверью.
– Слушай, – Женя подошел к Нине и обнял ее за плечи. – Пойдем в другую комнату, здесь как-то… Этот диван, этот стол, стулья… такое ощущение, что мебель принесена с какой-то помойки. И вообще квартира мне не нравится. Жуткая занавеска в ванной. А кухня! Может, не стоило торопиться, нашли бы что-то получше, а пока пожили бы в гостинице.
– В гостинице? – Нина насмешливо на него посмотрела. – Нет, дорогой, жить мы будем здесь. И, кстати, ни в какую другую комнату пойти мы не можем.
– Почему?
– Потому что все остальные комнаты не наши.
– Не наши? Что ты имеешь в виду?
– Там живут другие люди. Сейчас никого нет, уехали в отпуск, но через две недели приедут.
– Ты хочешь сказать, что сняла коммуналку?
– Дворницкую, дружочек, дворницкую, – Нина засмеялась. – И не сняла, а устроила тебя на работу. С завтрашнего дня приступишь к своим обязанностям.
– Я не понимаю, – Женя обиженно насупился. – Хочешь сказать, что я буду работать дворником?
– Конечно, будешь, куда денешься? И скажи спасибо, что смогла пристроить тебя по чужим документам.
– Но зачем все это нужно?
– Что именно? – Нина надменно подняла бровь и передернула плечами. – Что тебя не устраивает?
– Всю жизнь мечтал мести улицы и жить в таком клоповнике!
– Тогда считай, что тебе повезло.
– Ну, разве для этого мы сюда приехали? Ты обещала…
– Хватит ныть! Что я тебе обещала? Что?
– Как – что? – Женя совсем растерялся. – Разве ты забыла? Сборник и…
– Славу, деньги и прочие блага жизни?
– Ну в общем, да.
– И как же ты думаешь всего этого добиться? – Она откровенно над ним издевалась.
– Я не знаю… Ты… Ты обманула меня! Обещала, а теперь отказываешься.
– От чего, интересно, я отказываюсь? Не отказываюсь я ни от чего, все будет. Со временем.
– Но какое отношение эта работа имеет?..
– Самое прямое! Мы не можем постоянно жить в гостинице. И снять квартиру пока не можем. Праздник кончился, пора приступать к работе, чтобы достичь всего, чего мы хотим. Ты хоть знаешь, во сколько нам обходилась каждая ночь в гостинице? А на какие деньги мы сюда приехали и оплачивали жизнь, знаешь?
– Не знаю. Я об этом не думал.
– Не думал он! Ха! А мог бы и подумать.
– Ты хочешь сказать…
– Да, дорогой мой. На Лешкин гонорар мы с тобой живем. А Лешка, как ты понимаешь, больше гонорарами обеспечивать нас не сможет. При всем желании.
– Не надо, Нина, зачем ты так?
– Как так?
– Ты говоришь, как тогда, – жестоко и несправедливо. Не надо становиться опять такой же.
– Хватит из себя младенца невинного строить! Чего ты слюни распустил? Смотреть противно. Лешика-то когда мочил, вполне расчетливо действовал. Да-да, и никакой невинностью это не пахло. Выкинул братца моего из окна, ручки отряхнул и со мной в Москву укатил. А все для чего? Для того чтобы в вечность вместо него впрыгнуть. – Нина зло расхохоталась. – Да ладно, рожу-то не криви. Я ведь понимаю. Вполне нормальное человеческое желание.
– Ты очень, очень жестока, Нина.
– Только в вечность-то так просто не прыгнешь, проталкивать надо. Лешика и то поначалу проталкивали, хотя он и был не в пример талантливее тебя. Сколько порогов папочка наш покойный обил, пока публикации добился. Да ему же сначала везде отказывали, даже в детских журналах. Но он был настойчивый, папа наш.
– Я не думал, что это так сложно, – грустно сказал Женя. – Значит, у нас ничего не получится?
– С чего ты взял? Получится. Обязательно получится. Я не менее настойчивая, чем мой покойный родитель. И рак желудка мне пока не грозит, скоро не загнусь.
– Господи, Ниночка, ну что ты говоришь?
– И кое-какие концы благодаря Лешкиной славе у меня имеются. Только пока я тебя в вечность проталкивать буду, ты, уж будь добр, поработай немного, на жилье и пропитание метлой расстарайся. Кстати, ничего такого оскорбительного я в этом не вижу. Многие великие с этого начинали. Продолжение традиций, можно сказать.
– Хорошо, я не против. – Женя чуть не плакал. Совсем не так он представлял себе жизнь в Москве.
– Ну не куксись, не куксись. – Нина снисходительно похлопала его по щеке. – Мы их сделаем, всех этих поэтов, вот увидишь. Будет у тебя сборник, Евгений Ильин.
– Дело не только в этом.
– Да? А в чем же тогда?
– Ты изменилась. И так внезапно. Когда мы еще шли сюда, ты была совсем не такой, не говорила со мной таким тоном. И в гостинице все было по-другому. Ты не любишь меня!
– Дурачок! Просто наступили будни, пора заниматься делом.
– Я боюсь.
– Чего ты боишься?
– Я боюсь, что однажды ты меня бросишь.
– Не брошу. – Нина погладила его по голове и ласково улыбнулась. – Совсем ты еще маленький дурачок. Ладно, разбирай вещи, и пойдем в магазин, купим что-нибудь на обед.
Нина вышла из комнаты. Женя поставил большую дорожную сумку под стол – кроме рукописей, других личных вещей у него и не было, а Нинины платья и прочие женские штучки он вытаскивать постеснялся. Тем более все равно складывать все это некуда – в маленькой восьмиметровой комнатенке даже шкафа никакого не предусматривалось, только стол, диван, два стула и этажерка – пустая, без книг – все старое, ободранное.
Женя брезгливо дотронулся до краешка дивана и тут же отдернул руку. Ну как на этом спать?
А в других комнатах живут чужие люди. Через две недели они приедут, и тогда их пребывание здесь вообще превратится в кошмар. Нина сказала, что это дворницкая, значит, все они дворники, наверняка пьяницы и дебоширы, некультурный народ.
Да ведь и он сам, Евгений Ильин, теперь станет дворником. Ужас, ужас! Зачем только он согласился на эту авантюру. Нет, совсем не так он себе представлял свою новую жизнь. Судя по всему, ничего хорошего эта жизнь ему не принесет: тяжелый, чернорабочий труд и весьма расплывчатые перспективы. А родители его, наверное, потеряли, волнуются, может быть, подали в розыск. Надо было им хоть записку оставить.
Женя подошел к окну. Дождь наконец кончился, выглянуло солнце. Во дворе появился народ, в основном дети и бабушки. На сломанных качелях пытался раскачиваться какой-то карапуз лет трех, но у него ничего не получалось, и он сердился. В песочнице без песка возились трое малышей неопределенного пола. Белая грязноватая болонка со свалявшейся шерстью радостно носилась по дорожке и визгливо тявкала. Чужой двор, чужая жизнь. Не лучше ли вернуться домой? Там все понятно, все заранее известно. И дворником никто не заставит работать.
Возвращаться нужно, возвращаться. Сейчас придет Нина, он ей так и скажет, пусть даст денег на дорогу, если хочет остаться здесь. А с него хватит, напутешествовался!
Бунт был задушен в самом зародыше. Женя еще не успел ничего сказать, а Нина уже все поняла и тут же накинулась на него с упреками.
– Ты собираешься уехать? Что ж, прекрасно, уезжай! Сборник, значит, ты уже выпустить не хочешь, да?
– Хочу, но… Совсем не обязательно, чтобы он вышел в центральном издательстве. Разве нельзя было начать с нашего города? У тебя ведь там знакомых больше. Продвигаться лучше постепенно, без всех этих жертв.
– Жертв? Что ты называешь жертвами?
– Не хочу жить здесь, не хочу работать дворником, не хочу этой неопределенности. Мне нужны нормальные условия. Я теряю слишком много притом, что еще неизвестно, добьемся ли мы успеха.
– Ты не веришь мне? – в голосе Нины послышалось что-то новое. Угроза – вот что это было. Она не спрашивала, а угрожала. – Не веришь?
– Верю, – тут же стушевался Женя, но было уже поздно.
– Тряпка ты, сопля двуногая, полное ничтожество! Как я в тебе ошиблась! Ради тебя бросилась в этот омут, ради тебя пошла на преступление. Но знаешь что? Отвечать за Лешу, в случае чего, придется тебе. Да, да, убийца ты, а не я. Мне ничего не стоит это доказать. Уезжай, если хочешь, но помни: ты у меня в руках.
– Нет! Ты не можешь так со мной поступить, не можешь!
– Еще как могу. – Нина посмотрела на него в упор и улыбнулась какой-то зловещей улыбкой. – Мальчик мой, ты себе и представить не можешь, что я могу. А уж утопить тебя мне не составит никакого труда. Но ведь мне этого делать и не придется, правда? Ты будешь умницей, послушным мальчиком, да? – Она положила руку ему на затылок и ласково провела по волосам. – И в таком случае мы всего добьемся. Славы и денег уж точно. Да, мой маленький?
– Не знаю… наверное, – голос дрожал и не слушался, руки тряслись.
– Да, конечно, да. Ты должен мне верить. – Рука Нины скользнула ниже, к шее.
– Я боюсь.
– Ну, вот ты опять! – Ее рука напряглась и чуть-чуть надавила на позвонки, испуганные до полусмерти, трусливые позвонки.
– Я верю, верю! – Ничего он не верил, но не согласиться сейчас было просто опасно для жизни.
– Вот и прекрасно, мой маленький, вот и прекрасно.
Рука ушла, совсем ушла, опасность отступила, и потому он осмелился на новую попытку.
– Я верю, только не понимаю, зачем тебе все это нужно. Какой тебе в этом интерес?
– Мой интерес – это ты. Я люблю тебя, маленький дурачок, и хочу, чтобы ты был счастлив.
Странный способ делать его счастливым. Она вообще странная женщина и очень, очень опасная. Он всегда это знал, еще тогда, до всего этого, знал. И потом знал, неделя праздника в гостинице не в счет, и когда они шли сюда, в этот ужасный дом, знал. Даже там, в коридоре Дома печати, уже знал, как она опасна, и опасна не вообще, а лично для него. Но почему же тогда он поддался, бросился в эту авантюру, решился на… тот несчастный случай, а потом уехал с ней, самой опасной для него женщиной на свете? Да именно потому и поддался, бросился, решился, что она опасна, он боялся ее, всегда боялся и противостоять ей не мог. Но что же делать теперь? Денег на дорогу она, конечно, не даст. Сбежать тайно? Заработать, черт с ним, дворницким трудом и сбежать? А ей ничего не говорить, сделать вид, что согласен с ней, что ей верит?
Ничего не получится. Она сдаст его ментам, расскажет об убийстве. Положение безвыходное, совершенно безвыходное. Он у нее в ловушке, и теперь Нина может делать с ним все, что ей захочется. И так на всю жизнь. Она подстроила это специально, заранее все продумала, поймала его и приковала к себе толстой цепью. Никогда ему не порвать эту цепь, никогда не уйти на свободу. Она его не выпустит, не выпустит.
Но зачем ей все это понадобилось? И почему именно он ей понадобился? Почему?
– Господи! Какой же ты красивый! – Нина уселась перед ним на корточки и прижалась подбородком к его коленям. – Я была так несчастна. Никакой цели в жизни, никакого интереса и никого, никого рядом. Только Лешка со своими стихами, только его слава, украденная у меня. А потом появился ты. Но и ты появился не у меня, а у него, все всегда доставалось ему. Ты приходил к нам домой каждый день, часами торчал в его комнате. Иногда мы встречались в коридоре, но меня ты просто не замечал. А я… Если бы ты знал, как это было мучительно! Видеть тебя мельком, слышать твой голос через стенку, ощущать твой запах издалека. Временами мне казалось, что тебя и нет вовсе, ты просто моя фантазия, развившаяся до галлюцинации. Мальчик мой маленький, как же я тебя люблю! И я сделаю все, все, чтобы ты был счастлив. Я сделаю все, но ты должен мне верить, – Нина заговорила медленно, тихо и монотонно, как будто хотела загипнотизировать его своим голосом. – Все будет хорошо, все будет очень хорошо. Ты будешь счастлив, мы будем счастливы вместе.
Нина поднялась, нежно коснулась губами его виска, провела рукой по волосам и принялась не спеша, осторожно, словно совершая какой-то ритуал, расстегивать на рубашке пуговицы. Женя закрыл глаза в ожидании наслаждения. Но она не торопилась. Закончив с пуговицами, Нина так же медленно и осторожно стала снимать с него одежду, тихонько касаясь губами обнаженного тела, доводя Женю до настоящего исступления.
Это было уже выше его сил. Почти грубо Женя повалил ее на этот грязный, ужасный помоечный диван, сорвал с нее платье, порвав его по вороту, и впился в ее тело, желанное, сумасводящее тело, когтями и зубами. Он рычал и кусался, он жаждал недозволенного и неприличного, буйного дьявольского шабаша плоти, и чем неприличнее, грязнее, тем лучше. Но Нина, не обращая внимания на Женину исступленную страсть, мягко выскользнула из его варварских объятий, перекатилась на край дивана и так же медленно, как раздевала его, стала освобождаться от остатков своей одежды. Он снова подступил к ней, но она опять его отстранила, ласково, но настойчиво. Тогда, подчиняясь ее воле, затих и он. Судорожно всхлипнув, словно ребенок, который долго плакал, Женя закрыл глаза и стал ждать.
Наконец он почувствовал ее дыхание, ее тепло. Не открывая глаз, протянул к ней руку. Нина нежно коснулась губами его лица…
Такого еще не было никогда: ни тогда, в ту первую ночь, ночь убийства, ни потом, после убийства, ни в праздничную неделю в гостинице.
– Глупый, глупый мальчишка, – заговорила она, когда все кончилось. – И ты хочешь сбежать от меня? Да разве ты сможешь сбежать?
Конечно, не сможет! И никогда не захочет. Разве можно бежать от такого блаженства? Разве можно бежать из рая? Какая разница, как и где жить, главное – жить с ней. Какая разница, чего он достигнет, главное – чтобы она его не бросила. И никакие стихи ему не нужны, когда есть она. И сборник, и слава не нужны, когда есть она…
– Но ведь при всем при том и это у тебя будет. – Она читала его мысли, она видела его насквозь. – И я тебя не брошу, не бойся.
…Теперь каждое утро Нина куда-то уходила и возвращалась только поздно вечером. До обеда Женя убирал свой участок, а потом валялся на грязном продавленном диване и ждал ее. Она приходила, и начиналось блаженство, повторяемое снова и снова.
Нина не рассказывала о результатах своих ежедневных отлучек, но уверяла, что все будет хорошо и что «хорошо» это настанет скоро.
К дворницкой работе Женя привык быстро. Поначалу немного болели руки, но на это он особого внимания не обращал. Того, что он боялся больше всего, – позора, унизительного положения, пренебрежительных взглядов коллег-алкоголиков – не случилось. Работал он на участке один, без напарника, а прохожие совсем его не замечали, и не из презрения, а потому что им и в голову это не приходило.
В этой квартире они с Ниной прожили уже две недели, а всего три – в Москве. Женя теперь совершенно успокоился. Его больше не пугала неизвестность, не пугала новая жизнь, не пугала Нина. Он наконец поверил ей безоговорочно. В конце концов, месяцем раньше, месяцем позже, они все равно победят, а победителей, как известно, ожидают все блага земные: слава, богатство, вечный праздник и вечное счастье. Так обещала Нина, и эти обещания не могли не сбыться.
Ни о каком побеге Женя давно уже не помышлял, он понимал, что назад пути нет, да теперь и не особенно по этому поводу расстраивался. Родителям он так и не написал и не позвонил. Сначала Нина убеждала его этого не делать, а то они бросятся сюда, заберут его, увезут домой, и о поэтической карьере тогда можно забыть. А потом Женя и сам не хотел ничего сообщать о себе. В самом деле, он человек взрослый, вправе жить, как ему нравится, и никто не может в этом ему воспрепятствовать.
Но вся его взрослость однажды разбилась в пух и в прах. Он снова превратился в маленького, беззащитного ребенка, запуганного и очень несчастного.
В этот день Женя получил аванс – первую в своей жизни зарплату. Событие следовало отпраздновать, он зашел по дороге с работы в магазин, купил бутылку вина и коробку конфет для Нины. Обычно она возвращалась часов в девять. Времени до ее прихода было полно, и Женя решил собственноручно приготовить ужин. Раньше он никогда этого не делал. Нарезав на тарелке помидоры и поджарив котлеты из полуфабрикатов, он отнес все это в комнату, расставил на столе, открыл вино и стал ждать.
Нина задерживалась. Женя бесцельно бродил по комнате, нетерпеливо посматривая на часы, пару раз вышел на кухню покурить.
В одиннадцать он съел котлету и налил себе немного вина. В двенадцать лег спать, обидевшись на нее окончательно.
Но и утром она не пришла. И в обед, когда он вернулся с работы, ее не было. Женя забеспокоился не на шутку, но сделать ничего не мог – он совершенно не знал, куда и к кому она ходила, устраивая его дела. Вот если бы найти ее записную книжку, позвонить куда-нибудь – бездействовать и ждать было просто невыносимо.
Женя бросился перерывать все ее бумаги, но ничего не нашел – ни маленького блокнотика, ни даже клочка бумаги.
Первый день он еще на что-то надеялся, продолжал ходить на работу и ждать. Но когда и через неделю Нина не появилась, он понял, что она его бросила. И тут он испугался по-настоящему.
Дворницкая все еще оставалась пустой – соседи почему-то не приехали из отпуска. Как бы он радовался этому обстоятельству, если бы Нина была с ним. Теперь же пустота огромной квартиры, неживая тишина и полное одиночество доводили его до отчаянья. Целыми днями Женя бродил неприкаянной тенью по длинному темному коридору (в комнате ему было почему-то еще страшней) и выкрикивал обвинения – то ли Нине, то ли своей вероломной судьбе.
Бросила, бросила, бросила! Завезла в чужой страшный город и бросила. Сделала убийцей, подсадила на себя, как на наркотик, и бросила. Сволочь, гадина, предательница! Обманула, наобещала с три короба и бросила. Делала вид, что любит его, делала вид, что ходит по его делам, а сама бросила. И как теперь быть? Непонятно. Возвращаться домой? Как, как он теперь вернется? Оставаться здесь? Как он теперь останется? Ужас, кошмар, кошмар. Что делать, что делать? Никакого выхода нет и быть не может. Разве что повеситься. Или перерезать вены в этой незакрывающейся ванной. Страшная квартира, страшный город. Или утопиться в Москве-реке. Или…
Делать действительно было нечего. Но Женя не стал ни вешаться, ни топиться. Вместо этого он выбежал на улицу, купил литровую бутылку водки в ближайшем гастрономе на оставшиеся от аванса деньги и вернулся в пустую их дворницкую. Поступок свой Женя расценивал как отчаянный, злой, даже дерзкий, и если бы мог, он бы сделал еще что-нибудь более злое, дерзкое, отчаянное, например, снял бы проститутку. Назло ей. Но где обитают проститутки, Женя не знал, а больше ничего в голову не приходило.
В дворницкой он раскупорил бутылку, налил полный стакан и выпил в три захода большими тошнотворно-обжигающими глотками. Ей назло.
Страх прошел. Но стало очень обидно и жаль себя, так обидно, что Женя заплакал, в голос, навзрыд. Раскачиваясь на шатком скрипучем стуле, всхлипывая и размазывая по лицу слезы и сопли, Женя кричал, что никогда, никогда не простит этой гадине, этой стерве, этой завистливой дряни ее предательства, она убила его, просто убила его. Сначала ее братец убил в нем поэта, а потом она уничтожила его, Женю, как честного, законопослушного человека, как сильную, свободную личность. А ведь он был хорошим поэтом, настоящим поэтом, талантливым. Поталантливее многих, да и ее брата, если уж на то пошло. У него тоже был «Дождь», его «Непойманный дождь», и этот «Дождь» лучше Лехиного «Дождя», теперь-то он это ясно видит.
Женя снова налил водки и попытался продекламировать. Но не смог вспомнить ни строчки и оттого еще горше заплакал.
Теперь понятно, почему Нина его бросила. Она тоже ему позавидовала, догадалась, что он станет как Леха, а она опять окажется на положении «при гении». Была сестрой гения, теперь стала любовницей гения, суть не меняется. У Жени будут выходить сборники, а ей-то что? Ни славы, ничего. В крайнем случае, когда-нибудь возьмут интервью, но интересовать их будет опять же он, только он, Евгений Ильин, или предложат лет через десять написать книгу воспоминаний, но опять-таки о нем, Евгении Ильине. Незавидное положение, ничего не скажешь. Он бы на такое не пошел никогда.
Вот и она не пошла.
Но что же все-таки теперь делать?
Что? Пробиваться самому, вот что нужно делать. Обойдется он без Нины. Он талантлив, а это главное. Ведь было же, было. Как же это?
Я никогда… не попаду в комнату…
Сил своих Женя явно не рассчитал. Ему не удалось даже ополовинить бутылку. Перевалившись со стула на диван (благо комнатка была крошечной), он тут же заснул тяжелым хмельным сном.
Женя проснулся среди ночи словно от какого-то толчка. Ему вдруг представилось, что сейчас откроется дверь и в комнату войдет Нина. Он лежал, прислушиваясь к тишине ночного дома, и ждал ее появления. Но прошло уже довольно много времени, а она все не приходила. Тогда он встал, включил свет и вышел в коридор, он оказался неправдоподобно длинным, просто нескончаемым. В растерянности Женя остановился. И тут ему показалось, что где-то играет музыка. Он послушал немного, определяя направление, и двинулся на эти странные, неуместные в пустой квартире и, возможно, обманчивые звуки.
Вот звуки стали громче и явственнее. Коридор повернул вправо, потом влево, потом еще несколько раз. За очередным поворотом Женя увидел свет, который пробивался сквозь щели двери. Музыка зазвучала совершенно отчетливо, и слышались чьи-то голоса. Откуда здесь взялись люди? Или это приехали наконец соседи-дворники?
Женя тихонько приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Это оказалась вовсе не комната, а огромный, богато убранный зал. Странная, совершенно пьяная компания отплясывала какой-то дикий танец. Пьяная оргия, судя по всему, продолжалась не первый час.
Женя открыл дверь пошире и стал пристально всматриваться в веселящихся.
Четыре девушки и пятеро мужчин, взявшись за руки, кружились в сумасшедшем хороводе, подпрыгивая, высоко поднимая ноги и нелепо взвизгивая.
В центре располагался помост, покрытый черным бархатом. Женщина в белом кружевном платье типа свадебного стояла на нем. Лица ее не было видно, она прикрывала его рукой, как будто не хотела, чтобы ее узнали, но он и так знал, что это Нина. Завороженный, Женя смотрел на нее и медленно-медленно продвигался к помосту. И тут произошло совершенно невозможное. Один из мужчин подбежал к женщине, вскочил на помост и изо всех сил ударил ее кулаком по голове. Женщина рухнула как подкошенная на пол, кровь залила ее белое платье. Женя закричал и бросился к ней. Но тут его окружили. Мужчины повалили его на пол и начали пинать ногами. Жуткая боль пронзила все его тело. Он попытался встать на ноги – мощный удар сшиб его и пригвоздил к полу. В глазах все поплыло. Он снова попытался встать.
Все происходящее казалось больным, фантастическим сном. Бред какой-то! Так не бывает. Откуда в совершенно пустой квартире могли взяться эти люди? И почему они напали на него? И этот зал… И…
Новый удар отбросил его в сторону. Рот наполнился кровью. Женя почувствовал, что теряет сознание, – и проснулся.
Но действительность оказалась еще кошмарнее, еще фантастичней, еще нереальней. В первую минуту ему показалось, что все это просто продолжение сна. Реальной, однако, оказалась боль во всем теле и вкус крови во рту. Шкафоподобный монстр с голым лоснящимся черепом, маленькими заплывшими глазками и кривым ярко-красным ртом нависал над Женей несокрушимой глыбой. Увидев, что тот проснулся, монстр ухмыльнулся и сказал:
– С добрым утром, дорогуля. Крепко спишь. Мы уж думали, окочурился.
– Кто вы? – Женя в ужасе смотрел на незваного визитера. Из-за его плеча вынырнул второй – поменьше, но жилистый и верткий, с глазами настоящего садиста-убийцы.
– Кто мы, – проговорил он каким-то визгливым голосом, – совершенно неважно. Суть не в этом.
– А в чем? Я вас не знаю. Что вы хотите?
– Чего мы хотим? – маленький засмеялся. – Бык, – повернулся он к шкафоподобному, – объясни ему, чего мы хотим.
– Это можно. – Одной рукой он ухватил Женю за волосы, другой размахнулся и ударил его под дых. От боли и ужаса тот задохнулся, слезы выступили на глаза.
Но это было только начало. Страшный сумасшедший сон породил такую же страшную сумасшедшую явь. Шкаф вытащил из кармана резиновые перчатки, натянул их на огромные лопатообразные свои ручищи и подступил к Жене.
Они били его с какой-то изощренной, пугающей аккуратностью, причиняя невыносимую боль и стараясь при этом не оставлять следов на теле. Лицо они вообще не трогали. Удары были расчетливыми и точными, а главное, сыпались без всякого перерыва. «Если бы хоть маленький перерыв, хоть коротенькая передышка, на минуту, на несколько секунд, – разбитыми остатками сознания подумал Женя, – можно было бы спастись, можно было бы выдержать». Но перерыва не было, и он почувствовал, что проваливается в смерть.
Но ему не позволили «сбежать». Шкафоподобный сгреб его за шиворот, тряхнув, как мешок с картошкой, выудил из смерти. Привалив Женю онемевшим от ужаса позвоночником к стене, он отошел в сторону.
Теперь наступила очередь маленького. Этот вызывал еще больший страх, чем его товарищ. Маленький сел перед Женей на корточки и уставился на него своими прозрачными садистскими глазами убийцы.
– Ну что, твареныш, очухался? Теперь поговорим.
Словно фокусник, он выхватил откуда-то из воздуха нож и приставил его к Жениной щеке.
– Он ужасно острый. Если я чуть-чуть нажму, а потом слегка потяну вниз или верх, раскроит до кости.
– Что вам от меня нужно? – Женя сглотнул кровавую слюну и затравленно посмотрел на своих мучителей.
– Тише, тише, не дергайся. Твой фасад нам еще пригодится, а нож действительно очень острый.
– Вы меня с кем-то перепутали. Я вас не знаю… Я здесь недавно, я вообще не из Москвы, мы приехали… Наверное, вам нужен тот парень, который жил здесь до нас. Я не знаю, где он, я его вообще не знаю.
– Нам нужен ты. – Шкафоподобный тоже подсел рядом с маленьким на корточки.
– Вы путаете. Я не могу быть вам нужен. Я… просто дворник, – Женя всхлипнул.
– Дерьмовник ты, вот кто. – Шкаф ухватил его за ворот рубашки. Маленький спрятал нож. – Дрожащая сопливая куча дерьма.
– Твоя девка сшутила с нами очень несмешную шутку, – вступил маленький. – Сейчас наша очередь отшучиваться.
Нина? Это точно какая-то ошибка! Что могла она такого им сделать? Да она даже нигде пересечься с такими не могла.
– Твоя сучка у нас. С ней уже разбираются. А теперь и ты у нас. Въезжаешь в дело?
– Я не понимаю. Это какое-то недоразумение.
– Слышь, Бык, он не понимает, – маленький рассмеялся.
«Какой противный у него смех, – подумал Женя, – такой же жилистый и верткий, как он сам, и водянистый, как его глаза».
– А мы ему поможем. – Шкаф придвинулся к Жене. – Понималку поправим. – Он замахнулся своим пудовым кулаком.
Женя втянул голову в плечи и сполз по стене. Шкаф снова встряхнул его и ударил.
– Сидеть у меня! Кувыркаться со своей бабой будешь.
– Я не знаю, о чем вы говорите. Что вы от меня хотите?
– Да уж не любви, не мечтай, – маленький захохотал. – Ты бы, наверное, не был против, правда? Что ж, как знать, может, тебе еще посчастливится. Только придется немного подождать. Любовью с тобой займутся в другом месте.
– Отпустите меня. Пожалуйста. Я точно не тот, кто вам нужен. Это ошибка.
– Нет, дорогуша, в нашем деле ошибок не бывает. Приехали мы именно к тебе, то есть за тобой, и никуда мы тебя не отпустим.
– За мной? Вы хотите куда-то меня увезти?
– Да, именно так, мыслишь верно.
– Я никуда не поеду! – Женя в отчаянье ухватился руками за ножку дивана.
– Да кто тебя спрашивает. – Маленький наклонился к нему и снова вытащил нож. – Ладно, грузим его, пусть сами с ним дорабатывают. Наше дело маленькое – доставить эту падаль, а там как хотят. Давай, Бык, работай.
Шкаф аккуратно и точно ударил Женю ребром ладони по шее.
Он даже не почувствовал боли и не успел испугаться. Он вообще больше ничего не чувствовал. Руки разжались, выпуская на свободу ножку дивана – ненадежную защиту, голова безвольно свесилась на грудь, глаза закрылись. Спасительная смерть наконец пришла за ним и, обняв, увела его в свою тихую черную обитель.
Он не видел и не слышал, как его выволокли из квартиры, как тащили по лестнице, безлюдной и темной (лампочки бандиты предусмотрительно выкрутили), как везли в машине, как доставили в этот загородный дом и сдали с рук на руки в другую преступную инстанцию.
Очнулся Женя от пронзительного, яркого света. Наверное, этот свет и прогнал смерть, добрую, но робкую старушку смерть, бросившуюся бежать от первого же луча фонарика. Женя и сам убежал бы. Он так же, как и она, ненавидел, когда ему светили в глаза. Если бы мог.
Но как только глаза привыкли к свету, как только он смог соображать и вернулась боль во всем теле, он понял, что убежать ему никак не удастся. Обе руки его были прикованы наручниками к батарее.
«Хорошо еще, что лето, – промелькнуло у него в голове, – отопление не работает».
Перед ним стоял и светил фонариком невысокого роста человек в чем-то черном и длинном – то ли плаще, то ли халате. Лица разглядеть он не мог: в помещении, где он оказался, было совершенно темно, все освещение – этот фонарик, свет от которого падал лучом, направленно, на определенный предмет. Сейчас таким предметом был он, Женя.
– Я вижу, вы пришли в себя, – заговорил мужчина в черной одежде (то ли плаще, то ли халате). – Наручники не беспокоят? Нам пришлось доставить вам некоторые неудобства. Но это временно. Я надеюсь, мы с вами поладим.
Голос был спокойный, интеллигентный. Наверное, и сам говоривший оказался бы под стать своему голосу, если бы Женя мог его рассмотреть. Что ж, это хорошо, с таким человеком есть шанс договориться. Нужно только объяснить ему, что вышла ошибка, недоразумение, его приняли за кого-то другого. Пусть его только отпустят, он не побежит жаловаться в милицию, не станет поднимать шум.
– Простите, – начал Женя и понял, как нелепо звучит его «простите» здесь, в этих обстоятельствах. – Я… Ваши ребята… Вам, наверное, нужен другой человек. Вышла ошибка.
– Ошибка? Не думаю. Да вы сейчас сами поймете.
Луч фонарика, прочертив дугу на потолке, перелетел и уперся в противоположный угол. Там, скрученная по рукам и ногам веревками, сидела Нина. В отличие от него, тело ее нисколько не щадили: лицо было обезображено страшными кровоподтеками, с распухших губ стекала тонкая струйка крови. Она посмотрела на него замутненным взглядом, но, кажется, не узнала.
– Нина? Господи! Как же так? Как же такое возможно? Что вы с ней сделали?
– Узнали? Прекрасно. Теперь вы видите, что никакой ошибки нет.
– Но как? Как? Почему?
– Почему – это уже другой вопрос. Речь пойдет не о том.
– Что же вы от нас хотите? У нас нет денег и… и ничего нет. Я не знаю, что вам надо.
– Вот. Об этом и поговорим. Нина перед нами очень виновата. Наивно полагая, что поступок ее останется безнаказанным, она использовала имя и положение нашей организации. Мы могли бы ее сразу уничтожить, в чем-то это было бы проще, на этом настаивали многие. Но я даю вам шанс искупить ее нелицеприятный поступок, даю вам шанс выжить.
– Да что, что она могла такого совершить? Она… Это, наверное, из-за меня! Она хотела… Я виноват.
– Виноваты действительно вы. А за все, как известно, нужно платить. Да, она не добилась своей цели, но страдает-то из-за вас. Вот вы и отработаете, выкупите ее.
– А… что нужно делать? – Надежда на то, что все еще можно исправить, вернулась. Женя заговорил спокойнее и увереннее. – Я сделаю, я постараюсь.
– Прекрасно. Я знал, что вы разумный молодой человек, Женя.
Женя? Он знает его имя? Интересно, откуда? Хотя, если он… если Нина… тогда конечно.
– Работа, которую вам необходимо провести, несложная. Но требует некоторой решительности, смелости и… небрезгливости, что ли. В общем, специфическая работа.
– Я сделаю все, только отпустите нас, пожалуйста.
– Мне нравится ваша готовность. Думаю, нам легко будет договориться.
– Да, да! Я могу прямо сейчас приступить.
– Нет, сейчас не получится. Через пару дней, может быть, послезавтра. Все зависит от… вашей понятливости, способностей, ну и других факторов. Понадобится небольшая подготовка. Но сначала… вы должны проникнуться нашей общей задачей, хорошо понять, зачем и почему вы это делаете, что другого пути нет и быть не может. И не только потому, что иначе ни вам, ни вашей женщине не выжить, вы должны быть абсолютно убеждены, что совершаете хороший поступок. Как бы дико он ни выглядел.
Вот послушайте. В одном городе много лет назад родился мальчик. С самого начала, чуть ли не с шестимесячного возраста, стало ясно: вырастет мальчик негодяем. Но несмотря на это мама с папой его очень любили, и бабушка с дедушкой тоже любили, и все родные и просто знакомые тети и дяди не чаяли в мальчике души, совершенно не замечая дурных его наклонностей. Но когда ребенку минуло семь лет, дурные наклонности полезли изо всех дыр, и не замечать их стало уже невозможно.
Мальчик рос, и пороки росли вместе с ним. В двенадцать лет он перерезал горло соседской собаке. Милый был песик, мохнатый такой, веселый, Бусиком звали. А в шестнадцать убил человека. Он и еще двое таких же забили насмерть своего одноклассника. Завели к гаражам и забили. Причем наш молодой человек отделался легким испугом, ему за это ничего не было. Совсем ничего. Ну, такое часто случается, правда ведь?
– Что вы хотите сказать?
– Да нет, ничего особенного. А вы на свой счет приняли? Напрасно, я не имел в виду вас, – он засмеялся. – Ну вот, а потом мальчик стал взрослым дядей и превратился в такую сволочь, какой свет не видывал. И, кроме того, лично нам, нашей организации, он мешает, очень мешает. Понимаете, куда я клоню?
– Не… совсем.
– Такие люди, как он, не имеют права жить. Природа должна была бы сама позаботиться о том, чтобы не дать ему вырасти, по справедливости он во младенчестве должен был загнуться от какого-нибудь коклюша. Но он вырос, повзрослел и даже стал довольно респектабельным человеком. Ваша задача – исправить ошибку природы.
– Я все равно не понимаю.
– Убить. Вы должны его уничтожить.
– Убить? Но… я не смогу.
– Да? А Нина нам рассказывала, что у вас уже имеется некоторый опыт. Первый раз убить человека действительно трудно. Трудно, знаете ли, переступить эту грань. Но ведь вы грань уже переступили.
– Я не умею стрелять.
– А вам и не придется. Та же схема, что и в вашем первом случае. Вы с ним будете в квартире вдвоем. Он живет на двенадцатом этаже. Теплая летняя ночь. Окна широко распахнуты…
– Но как я попаду к нему в квартиру?
– Значит, согласны в целом? Молодец! А теперь детали. Наш подопечный, назовем его так, ко всему прочему еще и ужасный сладострастник, причем сладострастник нетрадиционный. Любит предаваться содомскому греху. До молоденьких мальчиков большой охотник. И этих мальчиков поставляем ему мы. Понятно теперь, как вы попадете к нему в квартиру? Да, да, он позвонит в наше агентство, ну а дальше…
– Но я никогда с мужчиной… Я не знаю… Он догадается, что я не…
– Чего ему догадываться? Да и зачем? А если догадается, что ж, только обрадуется: совсем свеженький, невинный мальчик… Так вот, мы отвлеклись. Летняя ночь, ночь любви, немного вина, вернее водки, а еще вернее, очень много водки (наш друг не дурак выпить, совсем не дурак). Ну а дальше можете импровизировать. Например: «Душно, милый, я глотну воздуха… Ах, какая волшебная ночь, посмотри, посмотри!» Милый подходит, а дальше – дело техники, заметьте, отработанной вами уже техники: голова, руки, ноги – и лети, моя птичка, лети.
– Не надо! Я… Это все не так, не так.
– Ну, вам виднее как. Вы лучше в этих делах разбираетесь.
– Я не это имел в виду. Вы не знаете! Это был несчастный случай! Слышите? Просто несчастный случай! Я не убивал! Несчастный случай…
– Да не волнуйтесь вы так. Несчастный случай, согласен. Но почему бы и в нашем с вами варианте не произойти несчастному случаю. Такому же точно несчастному случаю.
– Я не хочу! Я не могу!
– Да поймите же, Евгений, другого выхода у вас нет. – Он снова направил луч фонарика на Нину. Она сидела в углу, закрыв глаза, – то ли в больной дремоте, то ли в обмороке, то ли…
– Она умерла! – Женя дернулся, наручники врезались ему в запястье – от резкой боли он сам чуть не потерял сознание.
– Нет, пока еще нет. Но… У вас действительно нет другого выхода. Либо вы выполняете наше поручение, либо… Ну, вы сами понимаете. Господи! Ну почему я должен вас уговаривать? Ваш интерес вполне очевиден: вы спасаете свою жизнь и жизнь небезразличной вам Нины. Красивая женщина! У вас хороший вкус. А я ведь могу и другого мальчика найти, более сговорчивого, более жизнелюбивого. В мальчиках недостатка нет.
– А если он, этот ваш человек, позвонит не в ваше, а в другое агентство?
– Не позвонит. Во-первых, он наш постоянный клиент, с чего ему изменять своим привычкам? К тому же консерватор, он и водку-то всегда в одном магазине покупает. Во-вторых, наши мальчики – лучшие в Москве, самые свеженькие, самые хорошенькие. Вы, кстати, вполне могли бы у нас остаться. После дела, разумеется. Не хотите? Напрасно. Платим только в валюте. И работа не пыльная, со своими нюансами, конечно. В общем так, – голос его вдруг резко изменился, вся интеллигентность разом улетучилась, – слушай, сопляк, и запоминай: либо ты нам это дерьмо убираешь, либо мы тебя сами как дерьмо спускаем. А твою бабу… На твоих глазах. Хочешь? Что, звать Быка? Ты с ним уже имел честь познакомиться.
– Нет! Не надо. Я согласен.
– Ну, вот и умница. Я знал, что у нас получится договориться. Сейчас вас освободят и отведут наверх. Вы нужны нам в хорошей форме. Завтра предстоит трудная и ответственная работа – генеральная репетиция спектакля. До свидания. Желаю успеха.
Он повернулся и пошел к двери, освещая себе фонариком путь. Загремели запоры, дверь с тревожным скрипом отворилась. Фонарик мигнул на прощание, и комната погрузилась в кромешную темноту.
Когда все стихло, Женя позвал Нину, но она не откликнулась.
Может быть, она уже умерла, и тогда все будет напрасно. Они, конечно, ему не скажут сразу, чтобы не отказался. Потом, после того как все закончится, выпустят где-нибудь за городом, в поле, в лесу или возле каких-нибудь гаражей.
Выпустят ли? Или используют и все равно убьют? Его и Нину, если она еще жива.
Зачем он согласился? Боже мой, да можно ли было не соглашаться? Любой на его месте согласился бы. Все-таки хоть какой-то шанс выжить. Или отсрочить смерть на несколько часов, на несколько дней. И избавиться от мучений. Если их и убьют потом, то быстро – выстрел в голову или нож под сердце – и конец. А так…
Можно попытаться сбежать. После того как… после дела. Наверное, это возможно. Но только если Нина уже умерла, если все равно ее не спасти.
– Нина! – снова позвал Женя. – Нина, ты жива?
Комната была большой, с высоким потолком, судя по всему, подвальной. Отчаянный вопль Жени породил эхо, скомканное, урезанное, но вполне отчетливое.
– Нина! Ты слышишь меня, Нина?
Нет, она его не слышала. Иначе все равно бы откликнулась.
Женя закрыл глаза и попытался устроиться поудобнее. Невыносимо болели руки и плечи, ломило шею. Сколько времени ему придется так просидеть? До утра? Настанет ли вообще для него утро? Нет, утро-то настанет, и еще день, и, может, еще один. Он нужен им, и они оставят его жить, пока не сделает свою работу.
В том углу, где сидела Нина, раздался тихий, еле слышный стон. И сразу вслед за этим заскрежетали замки – дверь открывали.
В комнату вошел знакомый уже Жене шкафоподобный тип с керосиновой лампой в руке. Шкафоподобный приблизился, поставил лампу на пол и присел перед ним на корточки, как тогда, в дворницкой. Женя зажмурился, ожидая, что его опять будут бить, несмотря на то, что он согласился работать, просто так, для удовольствия. Но прошла минута, две, а ничего не произошло. Тогда Женя осмелился и приоткрыл один глаз. Тип сидел на корточках и смотрел на него.
– Что, хреново тебе, пацан? – участливо поинтересовался бандит. – Ничего, потерпи немного, сейчас я тебя освобожу.
Он отковал Женю от батареи и, бережно поддерживая, повел из подвала наверх. Они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли по длинному коридору, который упирался в низкую, неказистую, выбивающуюся из общего дизайна дверь. Парень открыл ее ключом, и они оказались в небольшой, довольно уютной комнатке.
– Здесь пока поживешь. Ванная справа, ужин сейчас принесут. Я буду неподалеку, если что понадобится, обращайся. Меня Толиком зовут.
Слева была еще одна дверь. В эту дверь и вышел Толик – то ли Женина обслуга, то ли сторож. Судя по всему, там находилась вторая комната, смежная с этой.
– Да, – Толик вернулся, – бежать не советую. И дело не только во мне. Тут везде охрана и камеры к тому же.
А Женя и не собирался бежать сейчас. Разве же он не понимал, что это бессмысленно? Потом, после дела, на чужой, не на их, территории. Там так охранять его не смогут. А Нина все равно не выживет.
Операция называлась «Мальчик». Женя узнал об этом на следующее утро, когда приступили к генеральной репетиции кровавого действа. Часов в восемь его разбудили, отправили в ванную приводить себя в порядок, накормили завтраком, а потом под конвоем Толика снова спустили в подвал. На экскурсию. Всего на пять минут. Но этих пяти минут хватило, чтобы понять: надежды на спасение нет, бежать не стоит и пытаться, любое самовольное действие наказуемо, наказание одно – долгая, мучительная смерть.
Сначала Женя не мог ничего разглядеть – после яркого дневного света глаза не сразу привыкли к темноте. Но вот Толик, его слуга-тюремщик, подкрутил что-то в своей керосиновой лампе, и Женя увидел Нину.
Он не готов был к такому зрелищу, несмотря на вчерашний кошмар. Она лежала, скорчившись, в углу, на какой-то грязной подстилке. Сквозь разорванную в клочья одежду проглядывало истерзанное, в ужасных кровоподтеках тело, вместо правого глаза зияла страшная кровавая рана.
– Да, это она, твоя нежная любовница, – заговорил вчерашний интеллигентный голос из темноты. Женя вздрогнул – он не знал, что этот человек снова здесь, его Женя боялся больше всех, понимая, что он главный и именно от него зависит его собственная жизнь. – Красивая женщина была, ничего не скажешь. Сейчас, конечно, уже не то. Хрупкая вещь – красота, очень хрупкая. Как легко ее разбить и превратить в нечто совершенно противоположное. Грустно это, – говоривший горестно вздохнул. – А еще грустнее, когда ты чувствуешь себя виновником этого разрушения. Не правда ли, Женечка? – Он немного помолчал, а потом заговорил снова: – Но еще не все потеряно, то есть главное не потеряно, и ты можешь выправить положение. Нет, красоту Нине уже не вернуть, что да то да, но можно избавить ее от дальнейших мучений, можно спасти ей жизнь.
– Я же сказал, что сделаю все, я же сказал!
– Сказал. Вчера. А сегодня мог и засомневаться. Ведь были сомнения, ну признайся? И, наверное, даже в голову забредали крамольные мысли: сбежать, бросить свою нежную любовь, пусть разбирается сама. Но дело ведь вот в чем. Сама она ни в чем не разберется. Это во-первых. А во-вторых, ты в любой момент можешь занять ее место на этой самой подстилке, в этом самом углу. И твоя красота точно так же разобьется вдребезги. А потом… Ну, о том, что будет потом, лучше и не говорить. Мне трудно говорить о таких вещах, просто язык не поворачивается. Даже помыслить страшно – мурашки бегают по коже, и к горлу подступает ком. Ты ведь тоже очень красивый мальчик. Я люблю и ценю красоту, и мне очень, очень тяжело ее разрушать.
– Но я же не отказываюсь. Пожалуйста, отпустите Нину, я все сделаю.
– Отпустить? Как же можем мы ее отпустить? Ниночка – наша заложница.
– Я имел в виду, переведите ее отсюда куда-нибудь наверх, в комнату, в нормальные условия. Ей нужна медицинская помощь, ей нужно что-нибудь поесть и… Да она здесь просто умрет.
– Нет, она останется в подвале. Медицинскую помощь мы ей окажем, а насчет всего остального… Видишь ли, мне очень жаль, но нормальные условия мы ей создать не можем. Иначе мы лишим тебя стимула к работе.
А теперь приступим к занятиям. Планы несколько изменились. Вполне вероятно, что уже сегодня ночью ты понадобишься. Во всяком случае, ты должен быть подготовлен. Иди, мой мальчик, и будь прилежен в обучении.
Толик подхватил фонарь и повел его из подвала. Как и вчера, они поднялись по лестнице на второй этаж и прошли по коридору, но до комнаты, где Женя ночевал, не дошли, свернули в узкий проход между двумя массивными дверями, обитыми черной кожей. Толик открыл одну из них, втолкнул вовнутрь Женю, а сам остался снаружи.
Женя огляделся. Это была большая комната, сплошь заставленная мебелью. Она поразила его какой-то изысканной старомодностью, несколько вычурной и претенциозной, но обустроенной с большим вкусом и знанием дела: все здесь было подобрано одно к одному, ничто не выбивалось из общего стиля – ни тяжелые бархатные портьеры, ни дубовая мебель, ни огромная кровать под кружевным балдахином.
Растерявшись, Женя сделал несколько шагов вглубь комнаты и остановился, не зная, для чего его сюда привели и что он будет делать дальше. Он еще раз огляделся – комната казалась необитаемой, но готовой по первому требованию принять своих странных жильцов, для того чтобы они могли сразу же с комфортом здесь расположиться – поужинать при свечах за этим старинным необъятным столом, провести ночь любви на этой кровати за вызывающе роскошными занавесками, хорошо, со вкусом отдохнуть или решить какие-то свои тайные дела, ведущие от жизни к смерти и от смерти к жизни. Нет, не решить, а пока просто прорепетировать. Ну конечно, комната эта – только сцена, малая ученическая сцена, репетиционный зал.
Занавески дрогнули и поползли в сторону. На кровати показался мужчина лет сорока в синем махровом халате, надетом, судя по всему, на голое тело.
От неожиданности Женя вскрикнул и подскочил на месте. Мужчина улыбнулся и заговорил, противно сюсюкая:
– Пойди сюда, солнышко, не бойся. Дядя Боря тебя не обидит. Не в его привычках обижать таких хорошеньких мальчиков. Иди ко мне, садись.
Женя приблизился к кровати и осторожно сел на край, боясь и дрожа всем телом.
– Умничка моя, красавчик. Ну что ты дрожишь, дурачок? Все будет хорошо и совсем не страшно. Думаю, тебе даже понравится.
Он обхватил Женю за шею и поцеловал в губы.
– Расслабься и не бойся. Ничего такого ужасного в этом нет, глупые предрассудки. Не страшнее, чем с женщиной, не предосудительней и не стыднее, чем с самим собой.
Мужчина распахнул халат и принялся раздевать Женю, осторожно и аккуратно, почти нежно. Женя не сопротивлялся, он даже помогал Борису освобождать себя от одежды – картина, которую он увидел в подвале, действительно оказалась хорошим стимулом.
– Вот и умница, послушный мальчик. А теперь закрой глазки и ни о чем не думай, доверься дяде Боре, он уж свое дело знает.
Ничего другого и не оставалось. Все равно избавиться от этого нового кошмара не представлялось возможным. Лучше всего было сразу умереть, просто и безболезненно. Но просто и безболезненно никто бы ему умереть не дал. В случае отказа умирать его заставят долго и мучительно.
– Вот так, вот так, только расслабься.
Долго и мучительно. Мучительно и долго. Он, как сейчас Нина, скорчившись, будет лежать на грязной подстилке, с кровавой раной вместо правого глаза. А может, они придумают и еще что-нибудь пострашнее.
– Так, так, хорошо, мой мальчик.
Египетскую казнь с дверной ручкой. Или гестаповские пытки. Или… Но ведь и то, что с ним сейчас делают…
– Нет! Не надо! Пустите!
– Тише, тише… чуть… чуть… еще…
Все кончилось. Его больше нет. И теперь неважно…
– Ну вот, – заговорил Борис, все еще одышливо дыша. – Считай, что посвящение пройдено. А теперь приступим к главному. Одевайся. – Он бросил ему одежду и натянул на себя халат. – Выглядеть это будет примерно так. Дай-ка мне сигаретку, вон там, на столике, и зажигалку. Ага, спасибо. – Борис закурил и протянул пачку Жене. – Угощайся. – Женя покорно взял сигарету. – Мы разыграем небольшой спектакль. Проведем первую репетицию. Прежде всего тебе нужно войти в роль. Ты у нас кто? Поэт Женя Ильин? Да, да, я знаю, кто на самом деле мой славный мальчуган. Только теперь мой мальчик должен несколько изменить свою социальную суть. И стать Жоржиком, мальчиком из агентства, мальчиком по вызову, сладеньким зайчиком, рыбонькой, пусиком. Мой новый мальчик знает, что он красив, у него прекрасное свежее тело, длинные ноги, тонкая талия, гладкая, безволосая кожа и совершенные бедра. А еще он знает, что ценнее этих качеств нет ничего на свете. Он – тело и только тело, желанное, восхитительное тело. Ну, представил себя таким пусиком? Представляй быстрее, времени у нас немного. Твой клиент – мужчина моего возраста и примерно моего телосложения. Комната – что-то вроде этой, во всяком случае, от кровати до окна, от кресла до окна, от стола до окна расстояние такое же. Итак, тебя вызвали. Ты звонишь в дверь, так, для приличия, она, конечно, открыта, ведь тебя ждут, с нетерпением ждут. Потом заходишь. Клиент может быть на кровати, а может оказаться за столом. Ты подсядешь к нему – на кровать или на ручку кресла. Он предложит тебе бокал вина, а себе нальет водки – пьет наш друг только водку, даже коньяк на дух не выносит. Ты должен обязательно выпить с ним, но только чуть-чуть, чтобы не потерять форму. Вы немного поговорите. Вполне возможно, что и о поэзии, он любит под водку и под мальчиков поговорить о высоком. Потом, вероятно, будет постель. И снова водка. И еще водка. Выпить он не дурак, очень даже не дурак. Это тебе облегчит задачу. Но смотри, постарайся его к себе приручить, заинтересовать, влюбить. Что хочешь делай, только чтобы он не выпроводил тебя сразу же после постели. И вот когда он дойдет до кондиции, ты выманишь его к окну. Свет в комнате будет приглушенным, скорее всего свечи, с улицы ничего не увидят. Ну а дальше сделаешь то, что сделал тогда. Я имею в виду твой первый случай. Все понятно? Вопросов нет?
– Нет.
– Тогда приступим. Я – это он, ты – это ты. Выйди из комнаты и снова зайди, уже по сценарию.
Альберт Иосифович. Странное сочетание! А впрочем, называть себя он попросил Аликом. Комната, где они сидели почти уже час, была действительно очень похожа на ту, где проходила «репетиция», только еще богаче, пышнее и претенциозней. Хозяин тоже чем-то напоминал Бориса – манекен для примерки костюма, – но был не в пример внушительнее и интеллигентнее: породистое, холеное лицо, породистое холеное тело, породистый голос, умный глубокий голос, и его жесты, и его руки. Трудно было представить, что этот человек мучил в детстве животных, забил до смерти своего одноклассника. Он казался добрым и мудрым, и хотелось называть его отцом. Быть Аликом ему совершенно не шло. А быть жертвой мальчишки и тем более.
Но ему очень подходила эта комната – пышная, претенциозная, и музыка, которую они слушали, – пышный и претенциозный Корелли, и, конечно же, очень подходил он, Женя, но в качестве сына, в качестве собеседника, ученика, но не в качестве мальчика, которого он купил на этот вечер для любви.
А вообще о любви пока речи не было. Разговаривали они о шумерских богах. И вовсе не надо было ему превращаться в Жоржика и пусика, Борис ошибался. Альберта Иосифовича вполне устраивал Женя Ильин, поэт.
Однако не следовало забывать, для чего он здесь находится, не следовало расслабляться. Альберт Иосифович подлежал истреблению, и он, Женя Ильин, поэт, должен был выполнить свою миссию до конца, чего бы это ни стоило.
Вот только как, как это сделать?
Водки Алик выпил немало, но, кажется, на него она совершенно не действовала: язык не заплетался, разговор оставался таким же связным и разумным.
– Ну, Женечка, еще немного вина?
– Да, спасибо.
– А я еще водочки, и пора.
Пора? Что значит пора? Он его выпроводит за дверь? Но как же тогда…
Альберт Иосифович допил водку, закусил ломтиком арбуза, поднялся и пошел из комнаты.
Куда он пошел?
Не было его довольно долго, минут пятнадцать. Женя побродил по комнате, постоял у окна (высота головокружительная, дух захватывает, двенадцатый этаж – это серьезно, никаких шансов, главное – самому не вывалиться), выглянул в коридор (где-то там, в глубине квартиры, шумела вода, значит, он в душе, значит… кошмар приближается).
А может, взять и все ему рассказать? И попросить помощи. Судя по всему, Альберт Иосифович человек влиятельный и сможет помочь. Ведь Женя спасет ему жизнь. Женя ему, а он Жене и Нине. Попробовать?
Нет, рисковать не стоит. Он просто сдаст его ментам или сам прикончит. Зачем ему кого-то спасать, когда можно проще.
Алик (теперь это имя ему вполне подходило) вошел в комнату в красно-синем, похожем на Борисов, махровом халате на голое тело. Сразу же направился к кровати и кивнул Жене.
– Раздевайся. Чего же ты до сих пор не готов?
Никакой интеллигентности больше в его голосе не было, просто голое, грубое желание и больше ничего.
…Ад длился долго, но ад принес желанный результат – Алик совершенно обессилел, ослабел и раскис. Стопка водки, услужливо поднесенная Женей, довершила свое дело, и теперь совсем не сложно было осуществить план.
Женя откинул шторы, открыл окно и приготовился…
Операция прошла успешно. На все про все не было потрачено и трех часов. Тело Альберта Иосифовича в распахнувшемся красно-синем полосатом халате кровавым месивом раскинулось на асфальте. Однако окончательных плодов своего труда Женя не увидел.
Неприметная серая «Лада» унесла его прочь и от этого дома, и от этого обезображенного смертью тела. О том, что кровавый кошмар, в котором он был главным участником, палачом, убийцей, не занял и трех часов, Женя узнал в машине, когда его вежливо и снисходительно похвалили за профессионально выполненную работу.
Профессионально. Упор делался на профессионализм.
В машине было темно. Как и тогда, в подвале, Женя плохо видел того, кто с ним говорил. Но, чтобы отвлечься от кровавого кошмара, стал мысленно составлять его портрет. Вероятнее всего, бывший партработник, лет сорока – сорока пяти, среднего роста, немного полноватый, но пропорционально сложенный, лицо ухоженное, наверное, в прошлом красивое, стрижка короткая, черные, с проседью волосы, аккуратный, отутюженный, чуть устаревшего покроя костюм – облагороженный вариант Бориса, не дотянувший слегка до Альберта Иосифовича, убиенного.
– Меня зовут Семен Алексеевич, – решил вдруг представиться говоривший. – Работать теперь будете непосредственно со мной. Надеюсь, мы с вами поладим.
– Работать? Но я не думал…
– А вам и не нужно думать. Испытание вы прошли, я бы сказал, блестяще. Ваша кандидатура нам вполне подходит. Этого достаточно. Для нас… ну а ваше дело – выполнять то, что понадобится нам. Впрочем, в накладе не останетесь. Условия мы обговорим чуть позже.
– Я не хочу!
– Зачем начинать все сначала?
– Мы же так не договаривались.
– А мы вообще никак не договаривались.
– Но как же…
Женя замолчал, отвернувшись к окну. Здесь, в машине, на ходу, доказывать что-либо ему показалось неудобным и бессмысленным. Он сможет его убедить, когда они приедут, когда освободят Нину, а сейчас лучше не начинать ненужную торговлю. Семен Алексеевич тоже больше ничего объяснять не стал. Остаток пути они ехали молча.
Машина остановилась у подъезда обычного московского дома со старым двориком, похожим на тот, на площади Ильича. Женя был уверен, что его привезут во вчерашний загородный особняк, но ошибся. С одной стороны, это его обрадовало – здесь нет подвала, как там, кругом соседи, а значит, убивать его не собираются. С другой – он забеспокоился из-за Нины. В том состоянии, в каком она была, перевозить ее куда-то опасно. Значит, либо Нина все-таки умерла, либо ее просто сбросили со счетов – сыграла свою роль стимулятора и все, не нужна больше.
Шофер, молчаливая тень, остался в машине, а Женя с Семеном Алексеевичем поднялись на третий этаж.
В квартире оказалось две комнаты. В первой, большой, был накрыт стол на троих (три тарелки, три прибора – ножи-вилки, три бокала и три стопки). Батарея разнообразных бутылок возвышалась в центре.
Охраны не наблюдалось. Но, возможно, мордовороты залегли в той, другой, комнате.
Семен Алексеевич достал из кармана пачку «Парламента», закурил, но Жене не предложил. Он вообще больше ничего не предлагал и не объяснял. Минут десять они сидели молча. Семен Алексеевич время от времени смотрел на часы, затем бросал взгляд на дверь, словно оттуда кто-то должен появиться, причем появление его задерживается.
– Та комната – проходная, соединена с другой квартирой, – зачем-то стал он объяснять. – И… сейчас ты увидишь, увидишь. – Тон его изменился, стал каким-то мальчишеским, веселым и озорным. Он даже подмигнул Жене.
Но вот где-то в отдалении хлопнула входная железная дверь, немного погодя раздались шаги, и из той, второй комнаты вышла Нина.
Это было настолько неожиданно, что Женя не сразу поверил, что это действительно она, а не какая-то другая, просто очень похожая на нее женщина. Нина была в длинном черном вечернем платье с открытой спиной. Никаких следов побоев ни на теле, ни на лице не было. Вообще она выглядела так, словно только что вышла из салона красоты: умело сделанный неброский макияж, хорошо уложенные волосы, маникюр.
Нина, смеясь, подошла к Жене и протянула ему руку.
– Ну, здравствуй, мой мальчик, здравствуй. Давно не виделись.
Женя в недоумении и даже с каким-то мистическим ужасом, словно на привидение, смотрел на нее.
– Ну что ты так на меня уставился? – Нина опять засмеялась. – Я тебе не нравлюсь? Жаль, а я так старалась, чтобы тебе угодить. А мое платье? Неужели тоже не понравилось?
– Я не…
– А! Ты, наоборот, остолбенел от моей неземной красоты. Что ж, польщена, очень, очень рада, что не напрасно труды мои пропали. – Нина засмеялась и села к нему на колени. – Я ужасно рада, что мы опять вместе.
Обняв Женю одной рукой, она перегнулась через маленький столик, разделяющий диван и кресло, и выхватила шаловливым движением сигарету из пальцев Семена Алексеевича.
– А как же… там, вчера? – Женя в растерянности смотрел на Нину, он никак не мог понять, как возможна такая быстрая и полная перемена. Он же сам видел и тело ее в страшных ссадинах, и эту ужасную кровавую рану на месте правого глаза. Она лежала в подвале, на грязной подстилке, без сознания, и было совершенно не ясно, доживет ли она до сегодняшней ночи. А теперь вдруг такое. – Или это была не ты?
– Она, она, – Семен Алексеевич засмеялся. – Ниночка у нас – женщина многоликая. Сегодня королева, завтра – обиженная, оборванная бомжиха, послезавтра вообще неизвестно кем может оказаться. И все роли ей удаются одинаково великолепно. Не женщина – клад.
– Но я не понимаю. Разве тебя не били, не мучили там, в подвале?
– Видишь ли, мой мальчик, – Нина затянулась и выпустила дым Жене в лицо, но он даже не обратил на это внимания, так был поражен. – Мне пришлось устроить для тебя маленький спектакль. Ну, наподобие того, как ты устроил своему Альберту. А все для чего? Ты ведь у нас такой несговорчивый, такой упрямый мальчишка. С тобой действовать напрямую нельзя, сразу начинаешь ножками сучить, ручками колотить, кричать: не буду, не хочу, не могу. Я нашла для нас прекрасную работу. Ну да, в ней имеются некоторые нюансы, не очень приятные, надо сказать. Но ведь в любой работе есть свои нюансы, если платят в валюте, и немало платят, а в нашем случае дела обстоят именно так. Ты этого пока не понимаешь, и потому, объясни я прямо, в чем состоит наша работа, ты бы, конечно, отказался, стал бы из себя невинность строить, рожу воротить. А теперь, сам понимаешь, ходу назад нет. Можно сказать, помогла тебе избавиться от ненужных сомнений. Ты не мог поступить по-другому как благородный человек. Ты ведь у нас благородный? Теперь совесть твоя чиста, поступить иначе ты просто не имел права. Всю жизнь перед собой сможешь отмазываться. Ну да, ты убил этого несчастного голубого развратника, но почему? Иначе бы в расход пустили твою любимую женщину, да и тебя самого в придачу.
– Я не хотел его убивать, не хотел!
– Конечно, не хотел, кто спорит. Не изверг же ты, в самом деле. Обстоятельства, что поделаешь!
– Я не хотел, не хотел! Это ты из меня убийцу сделала, ты!
– Нет, дорогой мой, ты уже был убийцей. – Нина обняла Женю за шею и прижалась к его груди. – Да ты всегда был убийцей. Потенциальным. Только не знал об этом, не хотел знать. И я тут совершенно ни при чем. Раз смог все-таки убить, значит, и вообще был к этому способен.
– Я не способен! Я… Это все ты! – Женя попытался высвободиться, но Нина сильнее сжала руки у него на шее.
– Я никого не убивала. Ни Лешика, ни этого борова Алика я и пальцем не тронула. Это все сделал ты, мой мальчик, – говорила она спокойно, словно объясняла неразумному ребенку, как он не прав.
– Но как же так! Если бы не ты, я бы никогда, никогда…
– Хватит! Все это уже неинтересно. Что было, то было, что будет, то нам еще предстоит сделать.
– Что, что предстоит? Я не собираюсь больше…
– Назад хода нет, я же говорила. Не знаю, почему ты сам этого не понимаешь.
– Ты притворщица! И убийца, убийца! Ты, а не я.
– Прекрати!
– И в самом деле, хватит! Сколько можно толочь воду в ступе? – Семен Алексеевич подошел к столу, остановился, рассматривая этикетки на бутылках. – Не приступить ли нам к торжественной части? Все-таки повод у нас какой!
– Да, да, – Нина поцеловала Женю. – Поздравляю тебя. Я знала, что ты справишься. Молодец!
– Справился, не подвел. Действовал хладнокровно и вполне профессионально. У него явный талант. Со временем из нашего Женечки выйдет киллер суперас. И я нисколько не преувеличиваю.
– А он у нас вообще талантливый мальчик. Стихи вот пишет. Поэт!
– Ну да, стихи. Я в детстве тоже баловался стишками. Даже пару раз напечатали. В «Пионерской правде». Была такая газета для юных, Женечка уже не застал.
– И Женечка напечатается. Да еще и сборник выпустит. Для того сюда и приехали. Правда, малыш?
– Так он что же, и дальше творить думает? – Семен Алексеевич засмеялся. – А как же гений и злодейство?
– Одно другому не мешает.
– Вообще да. Я тоже страшный злодей, а в чем-то и гений.
– Ладно, гении. – Нина легко спрыгнула с коленей Жени и тоже подошла к столу.
– Прошу к столу. Хорошо поработали, можно с честью отдохнуть.
Семен Алексеевич и Нина уселись за стол. Женя остался на диване. Отвернувшись от них, он молча курил, без спросу вытащив сигарету из пачки «Парламента».
– А что же вы, мой юный поэт? Присоединяйтесь. Все-таки именно вы главный виновник торжества.
Женя ничего не ответил. Комната плыла у него перед глазами.
Семен Алексеевич открыл шампанское и разлил его по бокалам.
– Чего ты там нахохлился? – Нина подошла к Жене и протянула ему бокал. – Давай. За наш успех!
Шампанского он не принял. Не отрываясь, Женя смотрел на руку, протягивающую бокал, ее руку, любимую, ласковую руку, ужасную, ненавистную руку убийцы.
– Нет! – Женя выбил у нее бокал. Он упал и разбился на тысячу хрустальных осколков, шампанское растеклось по ковру, вспениваясь пузырьками. – Нет! Я ненавижу тебя! Ненавижу вас! И… я убью, убью вас. Я не буду работать на вас!
Женя вскочил и, оттолкнув Нину, бросился к двери. Страшный удар сбил его с ног. Комната взорвалась красным. Ненавистное лицо Семена Алексеевича нависло над ним. Последнее, что запомнил Женя, это пронзительный, срывающийся на визг, смех Нины.
Ну конечно, он согласился. Опять согласился. Ему просто не оставили выбора.
Разумеется, Женя мог сбежать. Теперь его не приковывали наручниками, не держали в подвале, не подстраивали фальшивых ловушек и даже не охраняли. Они с Ниной остались в этой квартире вдвоем, жить и готовиться к новой операции. Женя совершенно свободно мог выйти из дому, передвигаться по городу, при желании ничто не помешало бы ему сесть в поезд и уехать. Об этом он часто думал. Вернее, мечтал. Потому что прекрасно понимал, что план этот совершенно неосуществим. Два убийства сковывали его похлеще всяких наручников и делали побег невозможным. И Нина, и люди, с которыми Женя сейчас был связан, его и искать бы не стали, а просто сообщили бы в милицию о его подвигах и предоставили бы доказательства. На следующий день после убийства Альберта Иосифовича и банкета в честь Жениного посвящения в киллеры Нина ему все это доходчиво объяснила, а также рассказала, чем и как они теперь будут заниматься.
– Гениальная идея. Жаль, не могу похвастаться, что принадлежит она мне. Задолго до нашего с тобой появления все уже было придумано, организовано и работает не первый месяц. Это настоящая фирма, занимающаяся заказными убийствами, я бы даже сказала, концерн. У них несколько агентств, вроде того, от которого ты вчера работал, функционируют они и сами по себе, действуют по основному назначению, но при случае могут использоваться и так, как в твоем варианте.
– В чем же гениальность? Киллеров сейчас и так полно. Организовывать фирму в данном случае просто глупо и опасно.
– Ты не понимаешь. Их фишка состоит в том, чтобы выглядело все не как заказное убийство, а как несчастный случай. Просто выпустить пулю может любой безмозглый снайпер. Здесь же задача состоит в том, чтобы каждый заказ превратить в целое сценическое действие, в бессмертную драму.
– Зачем?
– Чтобы все выглядело естественно. Если убийство заказное, всегда легко вычислить заказчика. Ну а что вычислишь из несчастного случая? Например, твой Алик. Вывалился по пьяни из окна, кто же в этом виноват?
– Да что, по-твоему, в милиции совсем придурки сидят? Они проследят, кто к нему приходил, кому он звонил, и узнают, что Альберт за три часа до своего «несчастного случая» вызвал меня из такой-то фирмы.
– В том-то и дело, что нет. Звонок его перехватили. Во-первых. Во-вторых, официально эта фирма вообще занимается компьютерами. В-третьих, лично ты, Евгений Ильин, в Москве нигде не значишься. Нет тебя и все. Ни в этой фирме, ни в какой другой. Ничего никто не раскопает.
– Меня мог кто-нибудь видеть. Соседи или… ну не знаю. И слышать тоже кто-нибудь что-нибудь мог.
– Это твое первое дело не является показательным. Оно и нужно-то было больше для того, чтобы тебя заарканить, уж прости за откровенность. В дальнейшем, конечно, действовать нужно более осторожно. Все прорабатывать до деталей, продумывать до мелочей. Ну да, риск, что все равно кто-нибудь окажется не в том месте не в тот час и останутся свидетели, всегда будет. Но такова уж специфика нашей новой профессии. Кстати, все это и оплачивается.
– Как же они, эти люди, на тебя вышли?
– Ну, – Нина засмеялась, – это я на них вышла. Уж как, не скажу, секрет. И даже не мой, чужой.
– Я-то тебе зачем понадобился? Ты меня в Москву притащила для этого?
– Не именно для этого. Откуда мне было знать, что такая организация существует? Ну, в общем, думала посмотреть по обстоятельствам. А на такую удачу я даже не рассчитывала. Счастливая случайность для нас с тобой. Говорю же, я и не знала, что такое существует.
– А сборник? Ты меня просто обманула?
– Не обманула. Вот заработаешь денег и выпустишь за свой счет.
– Но ты все не так, совершенно не так представляла. Ты обещала… говорила, что у тебя связи, что…
– Господи, ну какая разница, каким путем идти к своей цели? Таких поэтов, как ты, что собак нерезаных. А будут деньги – выпускай. Считай, что отправился на заработки, чтобы обеспечить себе счастливое будущее, как другие вербуются на Север. И кстати, работа наша тоже творческая. Мы же с тобой не обычные киллеры, пиф-паф-ой-ой-ой. Мы люди искусства и работать будем почти по специальности. Разработать сценарий убийства, поставить спектакль, сыграть в своей пьесе роли – это тебе не стишок накропать. И ума, и таланта, и усердия куда больше потребуется. А стихи, если хочешь, пиши, никто мешать не станет. В свободное от основной работы время, разумеется. Ну, там по выходным, что ли, или на сон грядущий после дела, чтобы крепче уснуть, вместо книжки.
Нина откровенно над ним издевалась и совершенно не чувствовала вины. Какой смысл было напоминать о ее обещаниях, упрекать в том, что она его попросту обманула, загнала в ловушку, сделала убийцей, а теперь собирается эту его новую суть превратить в профессию? Холодная, расчетливая стерва, она бы только посмеялась над его упреками. А просить отпустить его на свободу и вовсе бессмысленно. Оставалось только смириться. И с ней, и со своей ролью. Стиснуть зубы и делать все, что они от него хотят. В конце концов, лучше работать на них, чем сидеть в тюрьме за двойное убийство, лучше убивать других, чем умереть самому.
…Новый клиент подвернулся через месяц. И еще месяц ушел на подготовку. Семен Алексеевич, непосредственный их начальник, на скорости и не настаивал. Главным для него было, чтобы все сделали аккуратно, чисто и без подозрения на заказное убийство. Часть денег он выплатил вперед, это оказалась огромная сумма. Нина не обманула – платили действительно хорошо.
Обманула она его в другом. Всю творческую часть процесса разработки убийства она взяла на себя, а Женю и близко к этому не подпустила. Она сама придумала сценарий, сама распределила роли, с ним даже не посоветовалась. Это было обидно. И не потому, что он так уж хотел быть соавтором кровавой пьесы, но получалось, что таким отстранением от творческого процесса его низводят до уровня простого исполнителя. А еще дело было в Семене Алексеевиче. Нине он доверял и давал полную свободу действий, к ней относился с уважением и даже почтением. Женю же, казалось, вовсе не замечал, совершенно с ним не считался и ни во что не ставил. Ну конечно, исполнитель он и есть исполнитель, рядовой, солдат, обязанный только выполнять приказ, не обсуждая его, не высказывая своего мнения. Семен Алексеевич приходил по вечерам, после одиннадцати, и они с Ниной запирались на кухне. Разговаривали тихо, вполголоса. Сначала Женя пробовал подслушать, но потом понял, что это бесполезно.
Знал он об их новом клиенте совсем мало, только в общих чертах, насколько его удосужились посвятить. Человек, которого им в этот раз предстояло убрать, был не столько влиятельный сам, сколько просто путающийся под ногами у очень влиятельных людей. Эти влиятельные, вернее, один из них, его и заказали. Главная сложность заключалась в том, что этот подлежащий ликвидации человечек был очень осторожен и ужасно боялся за свою жизнь, тем более что на него уже покушались. В дом к нему могли попасть только люди его круга, близкие родственники или знакомые. Услугами проституток ни того, ни другого пола он не пользовался, знакомств на стороне не заводил, и попасть в его круг было нелегко.
В конце концов эту проблему решили. На составление нового, усовершенствованного, с поправками, сценария у Нины ушла неделя. И только тогда она посвятила Женю в детали и рассказала, что и как будет происходить. Теперь они выходили на сцену вдвоем, действовали в паре. Так ей казалось безопаснее и надежнее. Еще две недели понадобилось на внедрение их с Ниной в дом жертвы. Теперь все было готово. Казнь назначили на субботу.
– А ты повзрослел, мой мальчик, – Нина печально улыбнулась и отхлебнула вина из своего бокала. – Вышел из пеленок, встал на ножки, и, кажется, твоя престарелая мама тебе уже не так и нужна.
– Ну что ты говоришь, Ниночка! – Женя ласково дотронулся до ее щеки губами. – Как можешь ты мне быть не нужна?
– А престарелую ты не опроверг? Значит, так оно и есть? – Нина пьяно рассмеялась. – Я старая для тебя, да?
– Ты самая лучшая, самая красивая женщина на свете! И самая молодая.
– Знаешь, мне показалось…
– Что я тебя не люблю? Глупости, Ниночка.
– Нет. Мне показалось другое. Ты… У тебя ведь кроме меня кто-то есть?
– Конечно, нет. Зачем мне кто-то, когда есть ты? Я не знаю, почему тебе так показалось, но, честное слово, другой женщины у меня нет. – Женя попытался ее обнять, но Нина отстранилась.
– Ладно, будем считать, что поверила.
– Ну, зачем ты так? И в такой день, в наш с тобой день – лучший праздник в году.
– Да, ты прав, – Нина взяла себя в руки и заулыбалась прежней улыбкой. – Выпьем.
Женя разлил вино по бокалам.
– За нас?
– Сначала еще раз за Леху, а потом за нас. Двадцать лет мальчику все-таки, юбилей.
– Давай. За Леху.
Лехин день рождения они праздновали каждый год, всегда вдвоем и всегда дома. Никаких ресторанов, никаких баров, никаких гостей. Этот день был их интимным семейным праздником, как у счастливых супругов годовщины свадьбы. Значил он для них действительно много. Это был своеобразный рубеж. День рождения Алексея – день его смерти – можно было считать и помолвкой, и свадебным пиром, и первой брачной ночью, и вступлением в новую, счастливую жизнь.
А жизнь эта после небольшого подготовительного этапа, своего рода чистилища, оказалась действительно счастливой. Теперь Женя это хорошо понимал, радовался, наслаждался ею и был благодарен Нине за то, что та насильно втолкнула его, неразумного, в счастье. И хотя бы только из благодарности никогда бы ее не разлюбил, не бросил, не предпочел ей какую-то другую женщину. И тем не менее, она была права. У него действительно, кроме нее, был кто-то, вернее, было что-то. И это что-то попахивало самой настоящей изменой.
Он любил их, свои жертвы. И больше всего за час до смерти, за то, что они, по сути уже покойники, вели себя так, будто собирались жить вечно, будто смерть никакого отношения к ним лично не имела. Они, его жертвы, приговоренные, стоящие уже на первой ступеньке эшафота, преспокойно пили шампанское или коньяк, в зависимости от пола, возраста и вкусовых предпочтений, смеялись, жаждали его юного тела и даже не догадывались, что смерть, их собственная старушка смерть, в образе этого самого юного тела сидит, фривольно развалившись в кресле, и ждет истечения часа. Они пили на брудершафт со смертью и не подозревали об этом.
Господи, как он их любил! В сущности, все они были отъявленными подонками и скотами – мужчины, и самыми порочными суками – женщины, но он их любил. За этот час незнания.
Жертвы, жертвочки, жертвищи. Самодовольные, уверенные в себе идиоты и идиотки. Ни разу ни у кого из них не возникло никаких предчувствий, ни разу никто из них не засомневался. Все они вели себя одинаково. Все они ужасно удивлялись по истечении назначенного им часа.
Это их удивление он тоже любил. Потом, когда прошла пора ученичества и Женя набил руку, окончание спектакля он по возможности растягивал. Он давал им время удивиться в полной мере, удивиться от души и только потом умереть.
Сама их смерть удовольствия не доставляла, только удовлетворение от хорошо, профессионально выполненной работы. Мертвые его не интересовали. Свои жертвы, как только они превращались в лишенные жизни тела, он больше не любил.
Вообще, последний этап проходил смазанно, он торопился к Нине. Теперь наступала ее очередь. Женя спешил к ее телу, полному жизни.
Больше всего он любил ее через час после их смерти. Она ошибалась. Как она ошибалась! Он любил, любил ее и никогда не смог бы разлюбить.
Она была права. Как она была права! Он приходил к ней, к ее телу, после свидания с другим объектом своей любви. Наверное, он еще пах тем, другим, объектом, был им возбужден, наверное, сама его кожа источала похоть, направленную не на нее, а на другой, неизвестный ей, объект.
Она знала, откуда он возвращался, ведь они все эти три года работали в одной связке. Но… Разве могла она, эта, в сущности недалекая, Ниночка понять, что его состояние вызвано этим странным флиртом со смертью?
– Ну а теперь за нас с тобой, моя маленькая девочка.
– Маленькая? – Нина пьяно хихикнула. – Вот так-то лучше. Хотя не зарывайся особо-то. Эти наши с тобой три года стали возможны только благодаря мне.
– Я помню, помню.
– Да, и насчет «вышел из пеленок» я несколько преувеличила. Без меня ты никто. Я – автор великих пьес, а ты теперь даже не поэт. – Она совсем опьянела. Ревность и обида поднялись в ней с новой силой, и потому Нина уже не церемонилась, шла напролом, желая обидеть и его, своего обидчика. – Кажется, за эти три года ты не написал ни строчки?
– Дурочка моя, смешная моя девочка. О чем ты говоришь? Какие строчки? За эти три года я убил пятнадцать человек.
– Ты что, ведешь учет? Может, у тебя и конторская книга имеется? Бухгалтер ты наш. Лучше бы оставался поэтом. С тобой тогда было приятнее иметь дело. Ты многое потерял. А я, по крайней мере, не перестала быть творческой личностью.
Да, она его так и не подпустила к творческому процессу. Все сценарии смертей составляла сама. Но теперь его и не интересовал этот самый процесс. Как не интересовала организация убийств, поиск клиентов и прочие детали. Все это не имело никакого отношения к главной цели его дела – часу ожидания смерти.
– Все правильно, Ниночка. Каждый должен заниматься своим делом. Распределение труда. Это еще наши далекие предки придумали, и совершенно правильно придумали. В хозяйство я ведь тоже не лезу. Потому что я не смогу так хорошо и рационально распределить деньги, обустроить наш быт, как ты.
– Ты бы вообще ничего не смог, молокосос, сопляк.
Ерунда! Все бы он смог. Просто так ему было удобней. Деньги Женю заботили мало. Собственно говоря, своих, личных, денег у него за все эти три года и не было. Их общими финансами ведала Нина. Она получала плату за операции, она распоряжалась тратами и накоплениями, о которых Женя имел весьма смутное представление. Нина обустраивала их быт с комфортом и даже ненавязчивым шиком. Ну, зачем ему было вмешиваться? Это опять же никакого отношения к главной цели его дела, к смыслу жизни не имело, а только отвлекало.
– Да, Ниночка, да. Молокосос, сопляк, твой нежный мальчик ничего бы без тебя не смог. Да я и шагу ступить без тебя не сумею.
Если бы он знал, как был прав. Если бы он знал, что очень скоро, через каких-нибудь пару недель истина эта предстанет перед ним во всей своей жестокой действительности.
…К тому, что все так трагически закончится, Женя оказался совершенно не готов. За три года, что они прожили в Москве, он успел привыкнуть к счастливой стабильности – и в работе, и в отношениях с Ниной.
Конечно, бывали размолвки, вроде той, на годовщине рождения – смерти Лехи, но они быстро проходили. Ссора заканчивалась обычно ночью любви, которая примиряла его ревнивицу с ним.
И в работе имелись некоторые неудобства. Им приходилось часто переезжать с квартиры на квартиру, менять документы, а с ними имена, привычки, имидж. Но все квартиры походили одна на другую, как близнецы, а к новым своим образам Женя в конце концов научился привыкать, как привыкает путешественник-профессионал к часовым поясам. Все эти мелкие неудобства были настолько незначительными, настолько сглаживались безусловными, установившимися раз и навсегда преимуществами, что он их просто не замечал. Любимая женщина, самая лучшая в мире женщина, и работа, дающая такое могущество, такую силу и власть над жертвой, что соперничать с ними могли лишь сила, власть и могущество бога. И все это закреплено за ним навсегда, на всю жизнь. Женя в это верил свято.
И потому был совершенно не подготовлен, когда все вдруг закончилось. И удивлен. Удивлен не меньше своих жертв, застигнутых смертью врасплох. И растерян. Растерян, как тогда, на площади Ильича, когда понял, что Нина его бросила. Он вдруг снова превратился в маленького, беззащитного ребенка.
Женя знал, что поступил новый заказ (приезжал Семен Алексеевич), знал, что Нина уже почти обдумала свой сценарий, и ждал, когда наступит его очередь. Бесцельно слоняясь по огромной, прекрасно обставленной квартире, Женя пытался представить свою новую жертву. Его еще не посвящали в детали, не показывали фотографии, но по всему чувствовалось, что подготовка идет полным ходом.
В такие периоды они с Ниной виделись редко. Она либо запиралась в своей комнате, либо пропадала целыми днями где-то. Знакомство с жертвой происходило только за несколько дней до убийства. То ли в целях конспирации, то ли по Нининой прихоти. Да, в общем, времени войти в новый образ Жене хватало.
В этот раз Нина вдруг пропала на неделю. Но это Женю не особенно встревожило. При их работе могли возникнуть любые непредвиденные обстоятельства. Встревожил Женю звонок.
Телефон зазвонил, когда Женя был в ванной. Он плескался в огромной джакузи, по-мальчишески ныряя и выбивая в воздух хлопья пены. Чертыхнувшись и сетуя, что не захватил с собой трубку, он вылез из ванны. У самой двери он поскользнулся и, падая, больно ударился плечом о косяк. Окончательно разозлившись и ругаясь уже в полный голос, Женя подошел к телефону в прихожей.
Сначала из трубки доносилось только неясное шебуршение, потом он услышал сдавленный, какой-то неестественный голос Нины. «Как под дулом пистолета», – пронеслось у него в голове.
– Все провалилось. Тебе нужно срочно уходить. Деньги в ящике. Я найду тебя сама. Когда будет можно.
В трубке послышались гудки. Женя растерянно стоял в прихожей с бесполезно гудящей трубкой. Капли воды стекали с его волос и падали на пол.
Нет, это какая-то шутка.
Нина решила его просто разыграть. Как могло провалиться то, что еще, по сути, не начиналось? Засыпаться Нина не могла никак, она только подготавливала почву. Или открылось что-то старое? Маловероятно. За три года не было ни одного прокола, все проходило гладко, действовали они четко и слаженно. Ну, конечно, это розыгрыш. И если так, Нина не станет затягивать шутку, а скоро придет сама. Может даже, она уже стоит за дверью и сейчас раздастся звонок.
Женя прислушался. На лестничной площадке все было тихо. Минут пять он стоял, прижавшись ухом к двери.
Торчать в прихожей голым и мокрым было холодно и неприятно. Вернувшись в ванную, Женя вытерся и накинул халат. Нина не появилась.
А может, все-таки действительно что-то случилось? Она говорила про какие-то деньги в ящике.
В каком ящике? Нет у них никакого ящика.
Женя обошел квартиру, внимательно присматриваясь к мебели. Остановился возле Нининой комнаты. Обычно она запирала ее, когда уходила, а ключ уносила с собой. Только на двери ее комнаты был замок. И это было понятно: Нина держала в секрете от него до последнего момента все свои разработки убийств.
Дверь оказалась не запертой. Женя вошел в комнату. Верхний ящик стола был немного выдвинут. Незапертая дверь, выдвинутый ящик. Все это выглядело совершенно неестественно. Словно подстроено специально. Не могла она знать, когда уходила из дому, что что-то там провалится.
Ящик был забит исписанными листами с планами, схемами и комментариями к ним, блокнотами, старыми и новыми, фотографиями. На одной из них Женя на минуту задержал взгляд. Сфотографирован был мужчина лет 35–40, явно бизнесмен средневысокого уровня. Смутная мысль промелькнула у него в голове, что это и есть их новая жертва, но, не додумав до конца, Женя переключился на поиски денег. Если они действительно здесь, значит… Что «значит», он тоже не додумал, потому что нашел то, что искал. Под стопкой чистой бумаги лежала аккуратная, перетянутая красной резинкой пачка долларов. Всего оказалось тысяча.
А может, она решила его просто кинуть? Вывести из дела и кинуть с этой несчастной штукой баксов в руках? Нашла себе нового мальчика. «В мальчиках недостатка нет», – вспомнилась почему-то фраза Семена Алексеевича, которую он сказал при первой их встрече. Тогда ему действительно нужно отсюда убираться. И как можно скорее. Иначе его уберут сами.
Или все же это розыгрыш?
Просто так, ради шутки, Нина никогда его не разыгрывала. Устроить кровавый спектакль – это другой вопрос, это в ее духе. Но розыгрыш, шутка? И почему она решила от него избавиться? Все у них шло хорошо, не считая мелких сцен ревности. На общем деле это не отражалось. Вводить нового мальчика глупо и опасно. Еще неизвестно, что из него получится, а засыпаться с новичком очень просто. Хотя, с другой стороны, кто ее знает. Могла и влюбиться в какого-нибудь желторотика, как в свое время влюбилась в него.
Или все же действительно что-то произошло?
В любом случае из квартиры лучше уйти. Но недалеко. Притаиться где-нибудь и понаблюдать. Вот только где?
Женя подошел к окну и окинул взглядом двор.
Жаль, что нигде поблизости нет стройки, кругом одни жилые дома, спрятаться невозможно.
Да как же невозможно! Очень даже возможно. Чердак в доме напротив – вполне подходящее место. Если что пойдет не так, легко убежать. Не придет же им в голову все окрестные чердаки обшаривать.
Уходить ужасно не хотелось, но делать было нечего. В квартире оставаться скорее всего опасно. Женя оделся, собрал в сумку необходимые на первое время вещи, сунул деньги в карман и вышел из дому со всевозможными предосторожностями.
Чердак встретил его распахнутым люком, словно ждал. Женя легко поднялся по железной лестнице, подтянулся на руках и запрыгнул на чердачный цементный замусоренный пол.
Здесь было пыльно и очень душно. За день крыша раскалилась и теперь отдавала чердаку весь свой жар. Женя перелез через трубы, обмотанные стекловатой и каким-то черным, неприятным на ощупь материалом. Прикинул, на какой стороне дома находится, и пробрался к маленькому незастекленному окошку. Их подъезд просматривался отсюда прекрасно. Женя снял куртку, расстелил ее на трубе и, устроившись по возможности удобней, стал наблюдать.
Часа через два он пожалел, что не захватил с собой хоть бутылку пива. А еще через час затея с наблюдением показалась глупой и бессмысленной. Он захотел есть, еще больше пить, шея затекла, ноги от долгого сидения на трубе задеревенели.
Наверное, если бы что-то было не так, уже бы прояснилось. Кто-нибудь да должен был появиться за это время. Зря он ушел из квартиры. Лежал бы сейчас на диване, смотрел телевизор, поужинал, выпил чаю, а так торчит здесь как идиот.
Начало смеркаться, а к девяти и совсем стемнело. Подъездный фонарь и горящие окна квартир освещали крыльцо плохо. Теперь Женя с трудом мог различить входящих и выходящих из подъезда людей. Но окна их квартиры так и не зажглись, значит, Нина домой не вернулась.
Наблюдать больше не имело смысла. Но и возвращаться в квартиру он не решился – вдруг там устроили засаду, прошли через другой подъезд, а он и не увидел, и теперь сидят, ждут. Что же делать, куда идти? Если Нина действительно запалилась, их разыскивают. Причем неизвестно кто. Могут менты, а могут и бандиты. В гостиницу нельзя, пойти на вокзал, чтобы попытаться снять квартиру, тоже опасно. Оставалось ночевать на чердаке. Приятного мало, но другого выхода нет.
Днем, когда было светло, Женя видел в углу брошенное одеяло и пласты стекловаты. Наверное, постель какого-то бомжа. Никогда еще ему не приходилось ночевать в таких диких условиях. Глупо было устраивать это наблюдение.
Женя на ощупь добрался до бомжовской подстилки. Сложил один на другой куски стекловаты, сверху положил одеяло. Ложиться на это сооружение, наверняка вшивое или блохастое, было до невозможности противно. Он вытащил из сумки свитер, надел его на себя, а куртку расстелил на одеяло. Так, по крайней мере, хоть тело непосредственно не соприкасалось с этим сомнительным ложем.
На чердаке стало холодно и очень жутко. Погода испортилась, пошел дождь. Тяжелые капли забарабанили по шиферу крыши. В незастекленное окошко задувал ветер. Но кое-как Женя все же заснул.
Проснулся он оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Женя открыл глаза и увидел Нину. Она сидела перед ним на корточках и сердито говорила:
– Вставай, вставай скорее. Мы сейчас уезжаем.
Он не сразу сообразил, где находится, а когда вспомнил вчерашние события, очень удивился, как могла Нина найти его здесь. Все еще не до конца проснувшись, Женя ошарашенно смотрел на нее.
– Который час? – В данный момент его гораздо больше интересовали другие вещи, но почему-то он спросил про время, как будто, узнав, который час, он многое бы для себя прояснил.
– Да какая тебе разница! – Нина нетерпеливо поднялась. – Утро. Шесть часов. Давай быстрее. Нас ждут.
– Кто ждет?
– Узнаешь. Не здесь же начинать разговор. Да и некогда.
– Ты на меня за что-то сердишься?
– Нет, не сержусь, просто не до разговоров сейчас. Времени в обрез.
– А что произошло? Я имею в виду…
– Потом, все потом. Быстрее.
Женя встал, отряхнул куртку, надел ее на себя. Все тело его затекло, закоченело от ночевки на холодном, твердом полу и неимоверно чесалось – стекловата, видимо, все же прошла сквозь одеяло и куртку.
– Ну что ты там застрял? Идем.
Осторожно, стараясь не греметь железной лестницей, они спустились с чердака. Немного постояли на лестничной площадке, прислушиваясь. В подъезде было тихо. Еще все спали. Только в одной из квартир на третьем этаже громко работало радио.
– За нами может быть слежка? – шепотом спросил Женя.
– Нет, – тоже шепотом ответила Нина.
– Зачем же тогда…
– Дурак, нас не должны здесь видеть.
Они спустились вниз, и Нина снова прислушалась и огляделась. И когда вышли из подъезда, она внимательно осмотрела двор.
На улице все еще шел дождь. Лужи пузырились и всхлипывали. Мокрые скамейки, мокрые качели уныло темнели в жидком сероватом свете пасмурного летнего утра.
– Слушай, а как ты меня нашла? – Женя взял Нину под руку.
– Я же сказала, что найду, когда будет можно.
– Это ясно. Но как ты догадалась, что я на чердаке? И именно на этом чердаке?
– Ну, это нетрудно. Слава богу, за три года у меня была возможность тебя изучить.
– Да я и сам не знал, что мне взбредет в голову туда забраться. А уж ночевать я остался на чердаке совершенно случайно. А если бы я уехал?
– Никуда бы ты не уехал! – Нина зло на него посмотрела.
– Почему ты так уверена? Вполне мог взять и уехать.
– Ну да, как же! Все бросить? Вот так, с ходу? Ты же трус и ничтожество!
– Да что произошло? Я не понимаю, на что ты рассердилась? Кажется, я ничего такого… – стал оправдываться Женя, но Нина, казалось, его не слушала.
– Сначала ты должен был убедиться, что тебя не разыграли и не кинули.
– Откуда ты… То есть… Я совсем не думал, что ты…
– Думал! Еще как думал. А я знала, что думать ты будешь именно так. Поэтому и не сомневалась, что искать нужно на чердаке, в доме напротив, из него лучше всего просматривается наш подъезд. Долго сидел на наблюдательном пункте? Наверное, жалел, что бинокля нет. Извини, я как-то не догадалась тебе оставить. И ящик с провиантом тоже. Только одеялом и помогла страждущему.
– Так это ты?..
– Ну а кто же еще о тебе позаботится?
– Ты все знала заранее. Это опять инсценировка, как тогда?
– Не совсем. Скажем, это была перестраховка. На всякий случай. Скорее всего ничего сегодня бы страшного не произошло, останься ты дома, но мало ли. Береженого бог бережет.
– Так что же все-таки случилось?
Нина проигнорировала его вопрос. Женя тоже замолчал. Тон, каким она с ним разговаривала, не нравился ему. Что-то в нем было чужое и даже враждебное. Да и вся ситуация выглядела какой-то ненормальной.
За углом одиноко стоял темно-вишневый «Форд» с тонированными стеклами. Нина подошла к нему, по-хозяйски распахнула дверцу и кивнула Жене:
– Садись.
Женя забрался в машину. За рулем, на водительском месте, оказался незнакомый мужчина. На появление Жени он никак не отреагировал: ничего не спросил и даже головы не повернул. Нина обошла «Форд» и села на переднее сиденье рядом с мужчиной. В зеркало Женя пытался его рассмотреть. Кого-то он ему смутно напоминал. Где-то он его явно видел. И совсем недавно. Нина не стала их представлять друг другу и ничего не объяснила. Куда и зачем они едут, Женя не знал. Только когда выехали из города, он догадался, что движутся они в сторону Домодедова. Все это было очень странно. Может, Нина опять подстроила какую-нибудь каверзу? Завезут в загородный дом, вроде того, с подвалом, и убьют.
Женя посмотрел на Нину. Выглядела она спокойной, но это ничего не значило. По лицу водителя тоже ничего нельзя было определить.
Наконец показалось здание аэропорта. Слава богу, не загородный дом. В аэропорту убивать не станут. Мужчина припарковал машину, и они вышли.
Дождь кончился, но было все еще сыро, холодно и неуютно. Женя, втянув голову в плечи, растерянно топтался на мокром асфальте, дожидаясь, когда мужчина закроет «Форд» и ему дадут наконец хоть какие-то объяснения. Но и сейчас ему ничего не сказали. Все молча прошли в здание.
Знакомство состоялось в небольшом уютном баре аэропорта. Обстановка здесь была вполне подходящей для объяснений и прочих задушевных разговоров. Им подали кофе и маленький графинчик коньяка. Кофе оказался на уровне, а коньяк подкачал.
– Познакомься, Сереженька, – обратилась Нина к Жене. – Это Михаил Анатольевич, мой муж.
Женя внимательно посмотрел на Михаила Анатольевича (где же он его все-таки видел?), тот ему улыбнулся и протянул руку.
– Ну а это, – она похлопала Женю по плечу, – и есть мой племянник Сережа, который…
– Да, да, конечно. Я понял. – Мужчина с каким-то непонятным состраданием стал рассматривать Женю. – Бедный мальчик! Досталось вам обоим. Но теперь все будет хорошо. – Он снисходительно улыбнулся.
Женя вопросительно взглянул на Нину, она ему еле заметно мигнула.
Вот оно что! Новый клиент, новый Нинин сценарий.
Женя тут же включился в игру. И этого типа сразу вспомнил: тот самый средней руки бизнесмен с фотографии из ящика письменного стола, значит, новая их жертва. Только странно, почему Нина не посвятила его в свой план заранее, как обычно. Почему решила импровизировать? Зачем было устраивать комедию со звонком, и для чего они приехали в аэропорт?
Нина открыла сумочку и, немного порывшись в ней, вытащила два совершенно новых, словно только отпечатанных, паспорта. Один из них она протянула Жене. Он раскрыл его и прочитал: «Юрьев Сергей Александрович». Перевернув страницу, он посмотрел на фотографию. Да, это был он, таких фотографий у него было много. Им часто приходилось менять документы. Но почему Нина отдала ему этот новый фальшивый паспорт при Михаиле Анатольевиче? Или это тоже часть какого-то неизвестного ему плана?
– Да, Сереженька, теперь у нас с тобой есть документы. И мы свободны. Михаил Анатольевич помог сделать паспорта. Взамен тех, которые у нас отобрали эти люди. – Она снова едва заметно мигнула Жене.
– Я Ниночке обязан жизнью. – Михаил Анатольевич наклонился к Жене и взял его за руку. – Я все знаю. Она рассказала мне, как вас заставили работать на себя эти люди. Что вы пережили! Не могу себе представить. Но теперь все кончено. Ниночка спасла меня, а я спасу вас обоих.
Чтобы как-то переварить информацию и без помех войти в новый образ, образ несчастного обманутого племянника несчастной обманутой Ниночки, жертвы каких-то таинственных «этих людей», Женя решил отлучиться на пару минут из бара. Он извинился и направился к выходу. Чтобы не вызвать ненужных подозрений, он пошел в сторону туалета. На полдороге его нагнала Нина.
– Слушай, он действительно мой муж. И сейчас мы улетаем в его родной город. У него там свое дело, фирма. Он возьмет тебя к себе. Станешь нормальным честным бизнесменом.
Женя невидящими глазами посмотрел на нее. До него вдруг дошло.
– Зачем, зачем ты это сделала?
– Что именно? – Нина надменно повела плечом. – Тебя что-то не устраивает?
– Не устраивает? Ты еще спрашиваешь? Да, не устраивает, все не устраивает! Ты опять обманула меня!
– Как, интересно?
– Я… Ты говорила, что любишь меня. Еще совсем недавно. И ни о каком замужестве вообще речи не шло. Могла бы хоть заранее предупредить, что бросаешь меня, а не устраивать очередной спектакль.
– Разве я тебя бросаю? Мы летим вместе, втроем.
– Я не это имел в виду, и ты это прекрасно понимаешь. Сука! Продажная тварь! – Женя повернулся и быстро пошел прочь. Нина догнала его и, схватив за руку, развернула к себе лицом.
– Прекрати устраивать истерику! Слышишь? Я не позволю тебе уродовать мою жизнь.
– Мою-то ты давно изуродовала!
– Изуродовала? Что-то не похоже. Выглядел ты все эти три года вполне счастливым. Это во-первых. А во-вторых, там и уродовать-то было нечего. Очень уж быстро ты освоился с ролью палача и, кажется, даже вошел во вкус. Не знаю, что больше тебя в теперешней ситуации злит: мое замужество или невозможность продолжать убивать. Но пойми, мы не могли так работать вечно. Нас самих бы в конце концов замочили. Не заказанные, так заказчики, когда бы сильно примелькались. А мы уже примелькались. Киллеры долго не живут, даже такие первоклассные. Выходить из дела пора, неужели не ясно? Благодаря Михаилу мы можем легализоваться, спокойно жить, без этих вечных переездов, без этой крови. Если честно, лично мне надоело убивать. Пора бы уж остепениться. А тут такая возможность. Господи, Женечка, да самому-то тебе разве не прискучило мочить этих уродов?
– Не прискучило! – Женя зло усмехнулся.
– Кровожадный ты мой мальчик. – Нина насмешливо-ласково погладила его по щеке. – В любом случае, детка, пора прикрывать лавочку.
– Почему ты все решила за меня?
– Я решила за нас двоих.
– За нас? Разве все еще есть это «за нас»?
– Ну конечно, глупенький. Как же иначе?
– А как же Михаил, твой новоявленный муж?
– Господи, ну не устраивай ты сцен ревности. Тебе это совершенно не идет.
– Но я не хочу ехать с вами. Как ты себе вообще представляешь нашу семейную жизнь на троих? Может, заведем трехместную кровать?
– Дурачок! Кровать теперь нужна для нас с Мишей. Ты-то к кровати каким боком? Ты мой племянник. Не больше. Но и не меньше.
– Сволочь! Неужели ты думаешь, что я соглашусь на это?
– Да куда же денешься? У тебя опять нет другого выхода. Здесь, после того, как узнают, что я натворила, тебя просто убьют. – Нина насмешливо усмехнулась, но потом поняла, что перегибает палку и вообще ведет себя некрасиво: вместо того чтобы смягчить удар, сделать его менее болезненным, еще больше усугубляет положение. Причем необходимости в этом нет, а Женя может и сорваться, все-таки никуда не поехать. И потому она вдруг совершенно переменила тактику, заговорила ласково, даже заискивающе: – Ну не сердись, маленький мой, я люблю только тебя, пойми ты это. Миша – просто выход, единственно возможный для нас выход. Я не могла посвятить тебя в свои планы заранее, потому что ты бы не согласился. Прости меня, если считаешь, что я перед тобой виновата. И не сердись. Так надо. Для нас двоих. Да, да, именно для нас двоих, любимый мой малыш.
Это сработало. Женя немного успокоился, стал покладистей и в конце концов дал себя уговорить.
– Ну, хорошо. Если хочешь, я поеду с вами. Буду жить, где ты скажешь, работать, где тебе будет угодно. Но имей в виду! Не знаю, через год, через два, через три, но я все равно убью эту сволочь.
– Это ты про Мишеньку? – Нина засмеялась. – Да ради бога! Только не торопись. Сейчас нам нужно встать на ноги, закрепить свое положение. Ну, а потом посмотрим.
Катя проснулась, когда за окном уже сгустились сумерки. Она протянула руку, чтобы зажечь торшер, но его на обычном своем месте не оказалось, рука ощутила пустоту и, не найдя опоры, упала, стукнувшись о спинку кровати. И тогда Катя сообразила, что находится не у себя, на Садовой, а в их бывшей с Вадимом квартире, вспомнила, как и почему здесь оказалась, и ей стало так плохо, так тоскливо, так больно, что вынести этого она не смогла. Катя закричала, страшно, отчаянно и изо всех сил ударила по стене.
Миши больше нет. Мишу убили. А она сама вчера чуть не стала убийцей. Если бы Игорь оказался дома, если бы ей удалось выкрасть пистолет, если бы Вадим оказался дома, открыл ей дверь… Господи, господи, господи! Она бы тогда успела выстрелить. И стать убийцей.
А впрочем, выстрелить и стать убийцей она успела. Убийцей Миши. Его убили в ее квартире, чтобы подставить их с Вадимом. Если бы тогда она не ушла от мужа к Мише, скорее всего он остался бы жив.
Но кому, кому они могли понадобиться, чтобы их так подставлять? Вадим еще ладно, все-таки довольно крупный бизнесмен, не такой крупный, как Миша, но все-таки, а она-то, Катя, кому нужна?
Нет, все не так. Нелогично убивать более крупную рыбу, чтобы убрать с дороги мелкую, хоть и из другого ведомства.
Мишу убили самого по себе, их подставили самих по себе. Соединили одно с другим, застрелили двух зайцев одним выстрелом.
Но как странно повел себя Гаврилов. Он ведь фактически пошел на преступление. И непонятно зачем. Прятать труп, заметать следы – ну можно ли было ожидать такого от честного, преданного своей работе подполковника милиции? Причем сам все решил, никто его об этом не просил. Не проще ли было вызвать бригаду, самому все объяснить им, присутствовать на месте досмотра, на экспертизе? Зачем все так усложнять и рисковать? Да и как он потом объяснит, что пришлось спрятать труп? Даже если ему удастся раскрыть преступление, найти истинного убийцу и представить доказательства, оправданием его поступку это не послужит. Как минимум, Гаврилова снимут с работы. Неужели он этого не понимает? Да, наверное, понимает и все-таки идет на должностное преступление. Почему? Чтобы спасти их с Вадимом? Кто они ему? Просто старые знакомые, странно ради них так самому подставляться. Или у него есть какой-то свой план, в который до поры до времени он их не хочет посвящать?
Или Гаврилов сам замешан в этом убийстве?
Нет, вот это вряд ли. Не такой он человек, да и какой интерес у него может быть в этом деле?
Ну, интерес-то может быть какой угодно. Откуда ей знать? Она и не виделась с Игорем больше года. Как он сейчас живет, чем занимается помимо своей милицейской работы, каким человеком стал за это время, с кем связан, совершенно неизвестно. Оказался же он как-то в этот день вместе с Вадимом. Не встречались, не встречались, а тут на тебе. И все его объяснения, что был по делам в «Меридиане», зашел, раз уж здесь оказался, к старому другу, могут ничего не значить, отговорки, отмазки, не более.
А если они действовали вместе? Гаврилов и Вадим? Вадим убил Мишу, Гаврилов обеспечил ему алиби?
Но почему тогда не на весь день, а только с четырех часов? А с трех до четырех Вадима вообще никто не видел. Он куда-то ходил, по каким-то своим делам, о которых не захотел распространяться. За час многое можно успеть. От «Меридиана» до ее дома на Садовой езды на машине всего каких-нибудь минут двадцать.
Двадцать туда, двадцать обратно. И двадцать минут там. Получается впритык.
Нет, маловероятно, что за это время можно успеть убить, да еще такого осторожного человека, как Миша.
И почему, если действовали Гаврилов с Вадимом вместе, Игорь не обеспечил ему полное алиби?
Нет, все не так, все не так. Не может Гаврилов иметь отношения к этому убийству.
Но почему тогда он так озаботился, зачем решил спрятать труп? И куда они шли с Вадимом, когда она встретила их у лифта?
Может, они ждали, что Катя позвонит в милицию, поняли, что не позвонила, и у них возник какой-то новый план? Оба удивились, увидев ее, и растерялись. С чего бы вдруг? Ладно Вадим, а Гаврилову-то что теряться?
Ну и что они сделают теперь, когда их план затрещал по всем швам? Натравят на нее милицию? Зачем тогда было прятать труп?
Ничего ей не решить, ничего не вычислить. Остается только ждать, что будет дальше.
Скорей бы уж что-нибудь было!
Ждать бодрствуя невыносимо, и поэтому лучше спать, спать и не просыпаться до тех пор, пока не начнет что-то происходить – хорошее для нее или плохое. Или хотя бы пока не вернется Вадим.
Катя снова легла, но уснуть не смогла. Тревога нарастала с каждой минутой. Полежав без сна некоторое время, она поняла, что так, без действия, без движения, просто сойдет с ума. Надо хоть чем-нибудь занять себя. К тому же очень захотелось курить, а сигареты остались на кухне.
Катя встала и, крадучись, стараясь двигаться бесшумно, прошла на кухню. Ей все казалось, что за дверью, на лестничной площадке кто-то стоит и прислушивается к звукам в квартире. Как и вчера, свет включать она не стала, зажгла свечу. Она и сама понимала, что предосторожность эта глупая – навести на ее теперешнее место обитания могли только Вадим или Игорь, а раз так, то им и так известно, что она здесь, виден свет с улицы или нет, но без света ей было почему-то спокойней.
Катя поставила чайник и заглянула в холодильник, почувствовав, что очень хочет есть, и сообразив, что не ела она больше суток. В холодильнике нашлись нарезанные колбаса и сыр. Остатки от холостяцких посиделок Вадима с Игорем. Колбаса подсохла и потемнела, сыр загнулся, как высохший лист, и прилип к тарелке. Выглядело все неаппетитно.
Катя сделала бутерброд – хлеб тоже совершенно зачерствел – и налила чаю. Но поесть не успела. Хлопнула входная дверь, в прихожей вспыхнул свет, и через минуту, нагруженные пакетами, на пороге кухни появились Вадим и Игорь.
– Привет, Катюш. А ты так все и сидишь в потемках? – Вадим поставил пакеты на пол и кивнул Игорю, чтобы тот тоже разгрузился. – Вообще правильно. На всякий случай. Знаешь, с улицы свечу совсем и не видно, я думал, что ты все еще спишь.
– Ну, теперь-то можно включить. – Игорь зажег свет.
Оба выглядели какими-то взбудораженными. Катя с подозрением на них смотрела и ждала объяснений.
– Наш новогодний ужин. – Вадим стал выкладывать из пакетов продукты.
– Новогодний ужин? Да ты что, издеваешься?
– Ну, Катюша, не надо так нервничать. Мы понимаем, что тебе сейчас тяжело и… страшно, но надо успокоиться, взять себя в руки.
– И что? Праздновать Новый год? Вы хоть что-нибудь соображаете? Я не могу, не могу!
– Катюша! – Вадим подошел к ней, в руках у него был большой ярко-оранжевый апельсин. – Хочешь? – Он протянул его Кате.
– Убери! – Она оттолкнула его руку, апельсин выпал и покатился по полу. – Я все знаю. Это вы убили Мишу. Вместе. Вернее, пока один убивал, другой его прикрывал. Я поняла это. Вы все подстроили так, чтобы подозрение пало на меня. И у вас все бы получилось, но я несколько нарушила ваши планы тем, что не позвонила в милицию. А теперь вы придумали новый план. Мы сидим, спокойно празднуем Новый год, а тут приходят менты, хватают меня, арестовывают. Да? Так по вашему сценарию?
– Катенька, успокойся. – Игорь налил в стакан воды. – Вот выпей и успокойся.
– Отстань! Отстаньте от меня вообще! Вы убили Мишу, а теперь…
– Ну что нам с ней делать? – Вадим растерянно посмотрел на Игоря. – Катя, ты совершенно не права. Мы наоборот сегодня весь день…
– Придумывали новый план вместо провалившегося?
– Ну что ты говоришь? Выпей воды, сядь, и поговорим спокойно. Ты должна нас выслушать.
– Что выслушать? Как вы мне на уши лапшу вешать будете? Да не поверю я ни одному вашему слову.
– Подумай сама, – снова вступил Игорь, – зачем нам тебя подставлять?
– Зачем? Это как раз очень даже понятно. Вадим хотел меня таким образом вернуть. Поставить в отчаянное, совершенно безвыходное положение, а потом вытащить. Из омута, из кошмара, из ужаса. Благодетелем очередной раз предстать.
– Ты ошибаешься, я… Ты ужасно жестокая, Катя. И всегда такой была. По крайней мере, по отношению ко мне.
– Ладно, ребята, давайте переместимся в комнату и спокойно поговорим. Пойдем, Катюш. – Игорь взял Катю за руку, как маленького ребенка, и повел из кухни. – А ты, Вадим, захвати бутылку коньячку и рюмки. Да, злосчастный апельсин тоже захвати, даме потребуется закусь.
– Слушаюсь, товарищ подполковник! – Вадим шутливо отдал честь.
– Садись, Катенька. – Игорь усадил ее в кресло, перенес из другого конца комнаты журнальный стеклянный столик и поставил рядом два стула – для себя и Вадима. – Сейчас выпьем коньячку – прекрасное средство при нервных стрессах, – и ты сможешь воспринимать все разумно. Поверь, мы совершенно не причастны к тому, что случилось. Честное слово. Никаких преступных планов разрабатывать мы совместно не могли, потому что до вчерашнего дня долгое время не виделись. Это просто факт, голый факт, его легко проверить.
– Это, между прочим, первая странность. Не виделись, не виделись, а тут, как специально, именно в этот день, именно в это время.
– Чистая случайность, Катенька, чистая случайность.
– Не очень-то в это верится.
– Ничего не поделаешь, придется поверить.
– Ну, а куда вы шли, когда я вас встретила у лифта?
– Когда?
– Вчера. Ну, тогда у меня еще нож…
– А, за водкой. Видишь ли, мы… В общем, пиво у нас еще оставалось, а водка кончилась. Мы так душевно сидели…
– Душевно? Вадим на меня жаловался, плакался тебе в жилетку, а ты его утешал?
– Ну, что-то в этом роде. – Игорь засмеялся.
В комнату вошел Вадим. К груди он прижимал бутылку коньяка, рюмки, апельсин и тарелку с вчерашней нарезанной колбасой.
– Хоть кто-нибудь бы помог! – возмущенно воскликнул он. – Еле-еле донес.
Игорь взял у него тарелку и рюмки. Расставили выпивку и закуски. Вадим открыл коньяк, очистил апельсин, разломил его на дольки и положил на тарелку к колбасе. Игорь разлил коньяк, подал рюмку Кате.
– Ну, за то, чтобы все плохое осталось в старом году, – торжественно провозгласил Гаврилов.
Игорь и Вадим выпили, Катя отставила свою рюмку в сторону, даже не пригубив.
– Нет, Катюш, так не пойдет. Выпей. – Гаврилов снова подал ей коньяк. – Тебе нужно хоть немного успокоиться. Давай, давай, моя хорошая. – Он почти насильно влил в нее коньяк. – Вот так, умница. Сейчас тебе станет легче.
– Закуси апельсином. – Вадим протянул ей дольку.
Коньяк действительно помог. Приятный, успокаивающий хмель почти тут же ударил ей в голову. И снова вернулось вчерашнее странное состояние какой-то необъяснимой благодарности к Вадиму. Катя посмотрела чуть затуманенным взглядом на него, потом на Игоря и смущенно улыбнулась.
– Простите меня, ребята. Я на вас так напустилась.
– Да ладно, чего уж там, – сказал примиряюще Игорь.
– Нам не привыкать, – поддакнул Вадим.
– Просто я вдруг подумала… Мне показалось…
– Можешь не оправдываться.
– Да ясно, ясно. Мы на тебя не в обиде.
Вадим снова налил всем коньяку.
– Ну, давайте для закрепления эффекта. И пора приступать к делу.
Все выпили. Игорь взял с тарелки засохший кусок колбасы, сунул его себе в рот и принялся сосредоточенно жевать. Он довольно долго молчал, словно не решался начать разговор. Катя выжидающе на него смотрела, но Игорь сидел с задумчивым видом, жевал и ничего не говорил.
– Вы что-то узнали? – не выдержала она.
– Узнали, – Гаврилов перестал наконец жевать. – И даже больше, гораздо больше, чем рассчитывали, – проговорил он медленно и как-то печально.
– Все очень плохо?
– Не знаю. – Игорь взял дольку апельсина и опять принялся жевать в какой-то задумчивой рассеянности. – И плохо, и хорошо. С какой стороны посмотреть.
– Да прекрати ты жевать! Ну, чего ты жилы тянешь? Рассказывай.
– Видишь ли, Катенька, – Гаврилов грустно на нее посмотрел и вздохнул. – Мне удалось узнать, узнать почти наверняка, кто убил Михаила. Но… – он вдруг замолчал и вздохнул.
– Кто? – Катя нетерпеливо потрясла его за рукав. – Ты сказал, что знаешь, кто его убил.
– То есть я знаю, кому понадобилась его смерть, а насчет исполнителя пока не до конца понятно. В чем-то все оказалось хуже, чем я предполагал. Выяснились дополнительные факты, которые… Вадим… Ладно, об этом пусть он сам расскажет.
– О чем? – Катя с тревогой посмотрела на сразу сникшего Вадима. – О чем ты расскажешь? Ты все-таки замешан в этом?..
– Нет. В смерти Михаила я не виноват, но… Я уже рассказал Игорю… Придется, видимо, теперь и тебе… Не думал, что когда-нибудь хоть кому-нибудь я вынужден буду о таком рассказывать. Но к Мише твоему это не имеет отношения.
– А к чему тогда имеет?
– В целом к ситуации. Одно с другим оказалось связано и…
– Давайте по порядку, – перебил Игорь. – Так будет проще и понятней. И нечего тут трагедию разводить, все разрешимо. Вадим, ну-ка возьми себя в руки. Что, мне теперь и тебя еще нянчить и коньяком отпаивать? Катюше простительно, а тебе даже и неприлично. Вовремя отказаться от злого дела – это что-то вроде подвига. Ты отказался? Отказался. Злодейства не совершил, ну и радуйся.
– Да что он совершил – не совершил? Ходите вокруг да около, все нервы вымотали. Что ты сделал, Вадим? Ну, или не сделал? От чего отказался?
– Она, эта моя Раиса… В общем, та самая, которая…
– Я в курсе, ты меня уже просветил. Раиса – это моя заместительница, которая от тебя, кстати сказать, этой ночью ушла, – проговорила Катя мстительно и зло рассмеялась.
– Она страшная женщина, Раиса, просто чудовищная женщина.
– А на вид ничего, даже, кажется, симпатичная. Я, правда, плохо рассмотрела.
– Дело не в этом. Она… Ты не можешь себе представить!
– Только не надо опять пускаться в пространственные описания вдруг разгоревшейся страсти к этой роковой красавице. Знаешь, это даже нехорошо, неэтично по отношению ко мне, я все-таки твоя жена, хоть и бывшая.
– Да ведь все дело именно в этом. Я не знаю, как могло такое случиться, наверное, она обладает какими-то гипнотическими способностями. Я просто как с ума сошел. И только этим можно объяснить то, что я почти согласился. Даже на какой-то момент согласился… Это потом уже, утром… Она хотела… Она просила… об одном… э … деликатном деле. И ночью я не мог отказать. Это было какое-то безумие! Я еще никогда, никогда ничего подобного не испытывал!
– Хватит! Не хватало мне еще твои постельные признания выслушивать. Мне с Мишей тоже было совсем неплохо, не то что с тобой!
– Ребята, ребята! – Игорь постучал ладонью по столу. – Не время сейчас сцены ревности друг другу закатывать.
– Да, Катюша, пойми, дело совсем не в том. Я не хотел тебя обидеть. И… я не сравниваю вас, я…
– Спасибо и на этом.
– Ты не понимаешь. Это все было не так, как… Это совершенно ненормально было! Я не могу тебе этого объяснить, но… Я бы сказал, она применяла какие-то запрещенные приемы. Я в тот момент только не смог отказать, а утром… Сразу же отказался! Ночью я был не властен над собой, над своими словами и поступками. Как наркоман под дозой. Да, да, самое лучшее сравнение! А знаешь, что она от меня хотела? Чтобы я убил, понимаешь? Убил!
– Кого убил? – Катя в ужасе смотрела на Вадима. – Мишу? Разве она его знает?
– Нет, не Мишу. Но знает она его очень даже хорошо. Это мы с Игорем сегодня выяснили. Но это потом.
– Откуда она его может знать?
– Давай, Катюш, по порядку, а то так ничего не будет понятно. Так вот, Раиса… Она сказала, что один человек узнал о наших с ней отношениях. И не только узнал, но и сумел состряпать кое-какой компромат: фотографии, записи телефонных разговоров и прочую ерунду. Ну и стал ее шантажировать, что передаст все это мужу. Требует денег, огромную сумму, а у нее нету. Положение совершенно безвыходное, один способ решить проблему – его убить, шантажиста то есть. Утром я отказался. Мы с ней ужасно поссорились. А на следующий день Раиса пришла как ни в чем не бывало и разговоров об убийстве больше никогда не вела. Тогда я так и не узнал, как у нее с ним и с мужем разрешилось, но раз она не заговаривала об этом, то и я молчал. Просто постарался забыть, убедил себя, что это был лишь безумный ночной бред. Я не знал, кого должен убить, а сегодня понял. Но это не Михаил, не Михаил.
– А кто? И… при чем здесь Миша?
– Катенька, – заговорил Игорь, – ты когда-нибудь видела жену Михаила?
– Да, дважды. Но один раз издалека, а второй – со спины.
– А близко никогда не видела?
– Нет.
– А описать ты бы ее смогла?
– Ну, в общих чертах. Лет тридцать пять – тридцать семь, среднего роста, фигура приличная для ее возраста, волосы, по-моему, красит, маскирует седину.
– И все? А цвет какой?
– Тогда был платиновый, но раз она красит волосы, в любой момент может оказаться какой угодно.
– Точное замечание, – Игорь усмехнулся. – Или парик надеть при случае может, правда?
– Ну, да, только к чему тут парик?
– В общем, ты ее как следует не рассмотрела. Почти любая женщина плюс-минус такого возраста под такое описание подойдет. Теперь понятно, почему ты ее не узнала.
– Кого не узнала?
– Нинель Эдвиновну, жену Михаила. Вчера ведь это с ней ты здесь разговаривала, когда мы уезжали… ну вот.
– Нинель Эдвиновна? Ничего не понимаю. Она вообще улетела в Новосибирск и… Ерунда какая-то! Ты же говорил, – Катя повернулась к Вадиму, – что это твоя Раиса.
– Раиса. А сегодня мы узнали, что твоя Нинель и моя Раиса – одно и то же лицо.
– Как?! Не может быть!
– Можешь мне поверить, я был точно так же ошарашен, когда узнал.
– Ну, а у меня такие подозрения закрались еще вчера, – сказал Игорь. – Потому и решил сначала в квартире Михаила пошебуршиться и его, – он кивнул на Вадима, – с собой для этого дела прихватить.
– Мы договорились встретиться сегодня утром и пойти к твоему Михаилу домой. Адрес, номер телефона, ключи у нас были. Ты сама говорила, что жена его в Новосибирск улетела. По идее, квартира должна была оказаться пустой. На всякий случай мы еще ее прозвонили по телефону. Пообщались мило с автоответчиком и пошли вторгаться в чужое жилище. Игорю не привыкать подобные финты проделывать, а мне, знаешь ли, жутко не по себе было. Но не зря мы туда влезли, ох как не зря. Ее действительно шантажировали, мы письма нашли. А потом самое главное – фотографию, где… Это она, точно, Раиса. Покажи ей, Игорь.
Гаврилов поднялся, вышел из комнаты в прихожую и через минуту вернулся с зеленой прозрачной папкой в руках. Он достал оттуда довольно большого формата снимок и протянул Кате. Катя с удивлением стала рассматривать. На фотографии были засняты трое: Михаил, женщина и молодой человек, показавшийся Кате смутно знакомым.
– Это она, – Вадим ткнул в женщину, – моя Раиса или, как выяснилось, Нинель Эдвиновна. А это… – Он указал на молодого человека. – Узнаешь?
– Мне кажется, я где-то его видела, вот только не помню…
– Я тебе помогу. Напомню безобразнейшую страницу из своей биографии. Поздняя осень. Двадцать пятое октября. Белый клоун.
– Это Ренат? Тот якобы детектив?
– Он самый. Только все они здесь лет на пять моложе.
Катя перевернула фотографию и прочитала: «Мы с Ниночкой и Сережей. Первый отпуск вместе».
– Не понимаю. Почему с Сережей? Может, это не Ренат, просто похож?
– Ну, Ренатом-то он мне представился, на самом деле он Юрьев Сергей Александрович. Игорь по своим каналам пробил и много чего интересного узнал.
– Да уж. – Игорь взял у Кати из рук фотографию. – Этот молодой человек – темная лошадка. Да и Нинель не лучше. По официальным данным, он ее племянник, приехали они в наш город пять лет назад из Москвы. Но, судя по всему, прописка последняя у них липовая. Я связался с их отделением, в базе данных таких нет. То есть, откуда они взялись на самом деле и чем занимались раньше, неизвестно. Да и то, что этот Сергей-Ренат ее племянник, видится мне весьма сомнительным. Уж больно странные у них отношения. Он и есть тот самый шантажист. Когда мы совсем уже собирались уходить, зазвонил телефон, и вот что я записал с автоответчика на диктофон.
Игорь вытащил из зеленой папки кассету и вставил ее в магнитофон.
– Послушай, это интересно.
Сначала Катя услышала какие-то неясные шебуршания, потом звонок телефона, женский голос, сообщающий, что никого нет дома, а после длинного гудка мужской голос – Рената – она вспомнила его – проговорил: «Что, грохнула муженька и довольна? Одна в рай собралась? Без сопровождающих? Ну, от меня тебе так просто не отделаться».
– Судя по всему, он действительно ее шантажировал. Убить его не удалось. А может, у нее возникли другие планы. И тогда она избавилась от мужа, – прокомментировал запись Игорь.
– Но Миша мне говорил, что Нинель улетела в Новосибирск, он и звонил из аэропорта. Как же тогда…
– Улетела. Действительно улетела. Я пробил агентство. Улетела, чтобы обеспечить себе алиби. И в жюри она на самом деле. Засветилась там, а вечером, видимо, назад. Уже под другой фамилией, потому что такая зарегистрирована не была. Я звонил в Новосибирск. Часть членов жюри, ну и там прочий причастный к конкурсу народ вчера улетел, но сам конкурс будет проходить со второго января. Так что ей только и нужно было там показаться, зарегистрироваться в аэропорту, снять номер в гостинице. Ну и все, алиби обеспечено.
– Но она бы не успела. Я домой пришла около шести, значит, Мишу убили…
– Михаила убили между двумя и четырьмя часами дня. Потому и Вадима отозвали в это время, чтобы лишить алиби его. И отозвала его именно Нинель, Раиса, как он думал. На свидание она не пришла, да и не могла прийти, потому что в это время находилась в Новосибирске. Она звонила ему из Новосибирска на мобильный, он и не понял, что не из нашего города.
– Но как же… Я не понимаю. Значит, это не она убила?
– А я и не говорил, что она убила своими руками.
– Кто же тогда?
– До конца не знаю. Но очень подозреваю все того же симпатичного молодого человека. Рената.
– Теперь я вообще ничего не понимаю. Во-первых, зачем, если он шантажист, ему убивать Мишу? Он же сам себя лишал цели шантажа.
– Ну, как знать. Неизвестно же, чего он добивался на самом деле. Может, вовсе и не денег. Может, он никакой не племянник, а на это очень похоже. Может, он ее бывший любовник. Ну, или нынешний. Это все, правда, пока мои личные предположения, фактов с этой стороны очень мало. Но ведь я только начал работать.
– Ну, хорошо. Допустим, Ренат убивает Мишу. Но зачем же тогда он звонит Нинели?
– Не знаю. Может, у них что-то там разладилось или пошло в процессе не так, как они думали, и Ренат решил Нинель подставить. Позвонил, зная, что ее нет дома, чтобы записалось на пленку. Но опять же, я не утверждаю, что убийца – Ренат. Это лишь мои предположения. Но что Нинель кого-то наняла – это факт. Хотя и тут может оказаться перевертыш. Все наоборот: убил Ренат, и убил по своей инициативе, а подставить хочет ее… Нет, не знаю. Если бы она совсем не причастна была, не стала бы из Новосибирска возвращаться. Без нее дело явно не обошлось.
– Не думаю, что все так, как ты говоришь.
– Почему?
– Да потому что не сходится.
– Что не сходится? – Игорь обиженно засопел. – По-моему, все логично: причина для убийства вполне очевидна.
– Ты так считаешь? А теперь посмотри сам. Мишу убили в моей квартире. Зачем? Затем, чтобы подставить меня или Вадима, как ты сначала и предположил. Значит, Нинель знала о том, что Миша… что у Миши есть я. Чего ж тогда ей бояться разоблачения? Он не верен ей, ну а она не верна ему. В конце концов можно даже как месть представить. И потом, Миша все равно собирался с ней развестись. Пока он ей об этом не говорил, но отношения у них были натянутые. При таком раскладе не могла Нинель…
– Может, в этом все и дело. Боялась потерять богатого мужа.
– И убила?
– И убила. Денежки-то теперь ей по наследству достанутся.
– Так при чем же тогда шантажист?
– При чем? – Игорь задумался. – Параллельная линия? Натолкнувшая ее на мысль?
– Что ты имеешь в виду?
– Смотри: ее кто-то шантажирует, допустим, тот же Ренат. Сначала Нинель пугается разоблачения, думает убить шантажиста – не получается. Тогда ей приходит на ум убить мужа, чтобы он ни о чем не узнал и с ней не развелся. Точно! Развода она боялась! Другими словами, деньги потерять не хотела. И с Ренатом могла договориться, пообещав ему денег, если он убьет мужа. Вполне логичная картина. Он ее шантажирует, требует большую сумму, Нинель объясняет, что и рада бы, да суммы нет. И предлагает такой план: он убивает мужа, появляются деньги (наследство), и она ему платит. Разве такое невозможно?
– Возможно. Но совсем не обязательно, что все было именно так.
– Не обязательно, согласен. Будем работать дальше. Время еще есть. До седьмого вас не хватятся. Следы мы замели, концы подчистили. Так что никаких неожиданностей опасаться не стоит. Главное тебе, Катя, на улицу не высовываться.
– Я уж об этом позабочусь, – проговорил Вадим с каким-то непонятным самовольством. – Никуда я ее отсюда не выпущу.
Катя вспыхнула – такое собственническое отношение со стороны бывшего мужа ее возмутило, но ничего не сказала.
– Ну, раз так, я, пожалуй, пойду. Со спокойной душой и чистой совестью.
– Слушай, Гаврилов, – начала Катя неожиданно враждебно. – Я все не могу понять, что это ты так обо мне печешься? Я ведь даже помощи у тебя не просила, а ты влез в это дерьмо с головой, на преступление пошел. Ведь это преступление – затирать следы, да? Ради чего ты так из-за меня подставляешься? Кто я тебе?
– Дура ты, дура. Так и не поумнела за эти три с чем-то там года, что я тебя знаю. Глупая, взбалмошная, жестокая девчонка. – Игорь печально покачал головой. – А пекусь я сейчас больше о Вадиме, чем о тебе. Твои любовные шашни с этим мешком золота для него могут обернуться знаешь чем? Если его арестуют, не уверен, смогу ли я его вытащить. И наверняка не смогу. Нельзя, ни в коем случае нельзя доводить до этого. Его же подставили и теперь постараются все на него свалить. Я-то очень хорошо знаю, как такие дела обделываются. Легко! Ни за что человека можно посадить на черт знает какой срок. Да и у тебя еще неизвестно, как все обернется.
– А сам-то как думаешь выпутаться потом? За друзей пойдешь на плаху? Какое благородство!
– Это уж моя забота. Не беспокойся! – Игорь поднялся и направился к двери.
– Катя, Катя, прекрати! – Вадим тряхнул ее за плечо и побежал за Гавриловым. – Останься, Игорь, не обращай ты на нее внимания. Не обижайся. Всегда она такой была.
– Я не обижаюсь. – Гаврилов прошел в прихожую, снял с вешалки куртку и начал одеваться. – Мне действительно пора, я и так собирался.
– Ну, куда ты пойдешь? – Вадим взял его за рукав. – Раздевайся. Посидим, Новый год вместе встретим.
– Нет, я Володьке обещал. И так задержался. Ладно, давай. Завтра забегу. С наступающим.
– Спасибо. Тебя тоже. – Вадим грустно улыбнулся. – Не обижайся, хорошо?
– Конечно, о чем разговор! – Игорь кивнул и вышел.
Вадим вернулся в комнату.
– Ну что ты за человек? – напустился он на Катю. – Вечно всем настроение портишь. Игорь сегодня весь день… Да что с тобой говорить!
Вадим налил себе коньяку и выпил в одиночку, Кате даже не предложил. Вытащил сигарету, закурил. Некоторое время они сидели молча – Вадим злился на Катю, Катя была ужасно раздосадована своей выходкой и тем, что Гаврилов всерьез обиделся.
– Я не хотела его обижать, – заговорила Катя. – Просто действительно подозрительно такое участие.
– Тебе всегда всё и все подозрительны. Гаврилов – классный мужик, его поступки исходят исключительно из его порядочности. И нет никакой другой стороны. Понятно? Ты что думала, Игорь сам его замочил и потому стал… На хрена ему нужен этот твой… Ладно, прости.
– Слушай, а откуда ты знаешь Рената? – перевела разговор Катя.
– Случайно познакомились. В «Меридиане». В баре.
– Давно?
– Где-то через месяц после того, как ты… ушла. Я ведь тогда запил по-черному. Не просыхал почти. Представь, даже в своей гостинице, в баре, надирался до невменяемости. Меня швейцар наш выводил. Пару раз в кабинете моем на диване укладывал. Стыдно вспомнить.
– Прости меня. – Катя положила руку Вадиму на колено и чуть-чуть сжала. – Я не думала, что ты так.
– Не думала! Конечно, не думала, не до того тебе было. – Вадим сердито покосился на ее руку. – Ну и вот. Там, в баре, мы и познакомились. Не помню, как он оказался за моим столиком, – у меня столик отдельный, свой собственный, в углу около окна, если помнишь. Может, я его пригласил, а может, он сам ко мне подсел. К тому моменту я был уже готов, ну, в смысле этого, – Вадим выразительно щелкнул себя по горлу. – Впрочем, как почти каждый вечер. Вот я ему все и выложил, рыдая и сморкаясь в плечо. И про тебя, и про себя, и про твоего… в общем, про все. А он… Это Ренат предложил мне разыграть белого клоуна.
– Вот оно что! В таком случае, может, Игорь и прав.
– Насчет шантажа?
– И шантажа тоже. Если он племянник или якобы племянник Нинели и в курсе всех наших дел… Да, это точно подстроено. А сейчас вы с Ренатом в каких отношениях?
– Как тебе сказать? Виделись после этого пару раз, здоровались, ну и все.
– Это точно! Он тогда к тебе потому и подсел в баре… Хотя… Нет, не знаю. Как-то должен он быть связан. Может, и прав Игорь.
– А твой Михаил, извини за нескромный вопрос, действительно так богат?
– Не знаю, наверное. У него большая, процветающая фирма. Я ведь работаю в одном из ее филиалов. А что?
– Ничего, просто спросил. Он хотел развестись с Нинелью и жениться на тебе?
– Хотел – не хотел. Какое тебе дело? Никакого значения это теперь не имеет. И вообще, я не могу это обсуждать! Мне неприятен этот разговор.
– Извини. – Вадим взял рюмку и рассеянно повертел ее в руке. – Ну что, еще коньячку или открыть шампанское? До Нового года осталось всего ничего. Пять часов. А по-московскому – семь. Давай на эти несколько часов все забудем и просто отпразднуем. Я понимаю, что тебе тяжело. Но знаешь, мне в чем-то еще тяжелее. Еще позавчера я и мечтать не мог, что встречу этот Новый год с тобой. С тобой вдвоем. Мне так плохо было без тебя, Катенька!
– У тебя же была неплохая замена.
– Раиса? Нет, это все не то! То есть по принципу не то. Это было отчаянье, омут отчаянья, как и мое запойное пьянство, чтобы не сдохнуть без тебя. Одно сменило другое. Я не предлагаю тебе вернуться, я просто прошу подарить мне еще несколько часов. Ну что тебе стоит. – Вадим схватил ее руку и прижал к своей груди. – Пожалуйста, Катенька.
Вид у него был такой отчаянно-несчастный, что отказать ему Катя не смогла.
– Хорошо. Только без спектаклей в стиле белого клоуна. Я однажды уже поддалась на твои уговоры, а ты все так испортил.
– Никаких представлений. – Вадим радостно улыбнулся. – Но праздник будет настоящим, с закусками и шампанским. Договорились?
– Да, конечно.
– Ну тогда приготовь что-нибудь на скорую руку. Продукты в мешке, а я… Я сегодня даже побриться не успел. Я сейчас, только немного приведу себя… – Вадим почти бегом направился в ванную.
Катя достала из пакетов продукты: сыр, колбасу, банку крабов. Обычный холостяцкий набор. Яйца Вадим с Гавриловым умудрились где-то купить уже вареными. Нарезав колбасу и сыр, Катя сделала салат и перенесла все в комнату. К этому времени Вадим как раз закончил «наводить марафет» и вышел из ванной чистый, гладковыбритый, в свежей белой рубашке. В руке он держал букет каких-то странных нежно-голубых цветов. Цветы были так неожиданны, что Катя засмеялась.
– У тебя что, в ванной цветочный магазин?
– Что-то вроде этого. – Вадим улыбнулся и подал ей букет. – А разве праздновать мы будем здесь? – Он перевел взгляд на столик.
– А где ты хотел? На кухне?
– Нет. Подожди.
Вадим бросился к шкафу, распахнул его и вытащил скатерть.
– Ты обещала мне праздник. Я хочу, чтобы все было, как тогда. Помнишь, как мы с тобой познакомились и ты пригласила меня к себе? Мы тогда расстелили скатерть прямо на полу, а сидели на диванных подушках. Ты не против?
– Делай как хочешь, мне все равно.
Вадим расстелил скатерть на ковре, Катя перенесла закуски и рюмки.
– Нам нужны еще бокалы. Я все-таки открою шампанское. Праздновать так праздновать.
– Хорошо. – Катя достала бокалы и поставила на скатерть. Вадим открыл шампанское.
– Ну, за нашу встречу?
– Кощунственно звучит. Ты мог бы так явно не показывать свою радость.
– Не могу удержаться, – Вадим засмеялся.
– Ты опять что-то задумал? – Катя с тревогой посмотрела на него.
– Ничего не задумал, не бойся. Клоун был моей единственной постановкой. Неудачной, надо признать. За что тогда выпьем?
– Не знаю. За то, чтобы все как-то закончилось.
Вадим выпил и положил себе салата, предложил Кате, но она отказалась. Она вообще чувствовала себя очень неуютно. Шампанского только чуть-чуть отпила, на закуски смотрела с отвращением.
– Чего же ты не пьешь? – Вадим оторвался от своей тарелки и перестал жевать. – Шампанское очень ничего, даром что крымское.
– Боюсь опьянеть, – призналась Катя. – Мне кажется, что сейчас необходимо сохранять трезвую голову. У меня такое ощущение, что вот-вот произойдет что-то жуткое.
– Не бойся. Все самое жуткое уже произошло. Не думай ни о чем. Мы же договорились от всего отвлечься. И потом, положись на меня. У меня всегда голова трезвая, сколько бы я ни выпил, ты же знаешь. За исключением того периода запойного, я всегда могу себя контролировать. А одной трезвой головы на двоих вполне хватит. Так что пей, не волнуйся. Расслабиться тебе просто необходимо. Можно было бы и водки дернуть, но я не догадался купить. Сбегать, что ли?
– Не надо. Я не хочу водки. Шампанское с коньяком тоже еще та гремучая смесь.
Катя допила шампанское.
– И кагора тоже я не догадался купить, – сказал Вадим грустно.
– А кагор-то при чем?
– Разве ты забыла? Мы тогда пили кагор. Помнишь, я купил в «Сказке»? У тебя еще не нашлось штопора и пробку пришлось вбивать внутрь ножницами. Она раскрошилась, и крошки потом попадали в рот, – Вадим вздохнул. – У тебя кошка была рыжая. Она ходила по скатерти и обнюхивала бутылки. Кошка сдохла, а ты ушла от меня.
– Ну вот, – Катя погладила Вадима по плечу, – а говорил, что всегда сохраняешь трезвую голову. Не надо, Вадик. Какой смысл возвращаться к одному и тому же?
– Ты ушла от меня! Ушла, ушла! – Вадим стукнул кулаком по скатерти. Но толстый ковер совершенно заглушил удар, вышло комично. Это рассердило его. Схватив рюмку, он швырнул ее в стену. – Я ненавижу его! Как я его ненавижу!
– Его больше нет.
– И слава богу! Ты ушла к нему, оставила меня подыхать. И теперь хочешь, чтобы я тебе сочувствовал? Может, мне разорвать на себе одежды, на голову высыпать пепельницу, обмазаться дерьмом и завыть?
Вадим схватил уцелевшую рюмку, налил доверху коньяком и торжественно поднял на уровне глаз.
– С освобождением, Вадичка! Старый козел сдох! – И опрокинул коньяк в рот.
– Ты… ты просто… – Катя задохнулась от возмущения. – Как ты можешь так…
– Нет! Как ты могла? Как могла ты уйти от меня? И к кому? Чем, чем он лучше меня? Ну скажи. Старый, потасканный павиан. Что в нем было такого? Денег больше? Ты из-за этого? Из-за этого? Что ты молчишь? Говори!
– Да пошел ты!
– Я пошел? Интересно, куда? Мне теперь идти некуда, и тебе, кстати, тоже. Из-за твоего павиана. Так и будем жить бок о бок. Вынужденная мера. Мой дом – наша крепость, за ее пределами нас подстерегают страшные, ужасные опасности. – Вадим засмеялся. – Ты ушла к нему, а он, как благородный человек, вернул мне тебя. Понял, наверное, что вышло нехорошо, и восстановил справедливость – устранился с дороги. Спасибо тебе, наш дорогой товарищ, спи спокойно, век тебя не забудем, тонну воска в церкви сожжем за упокой, панихиду закажем, завалим цветами могилу. – Вадим снова наполнил рюмку коньяком. – Царствие тебе небесное и всех благ на том свете! – Он влил в себя коньяк, сморщился и закусил апельсином. – Ну, а ты чего не пьешь? За любовь свою мертвую могла бы и выпить. Все еще хочешь оставить голову трезвой? Не выйдет, Катюша. Голова твоя никогда трезвой и не была. А в последнее время совсем занесло ее невесть куда, съехала головка твоя неразумная. Не пей или пей – результат один, так что лучше выпить. Будешь?
Катя ничего не ответила, поднялась с пола и перешла в кресло.
– Ушла и говорить не желаешь. Ну и черт с тобой. А я еще выпью.
Вадим выпил опять, закурил сигарету.
– Пепельницу дай-ка. – Катя протянула ему пепельницу. – Спасибо, милая. – Он ухватил ее за руку и поцеловал. – Это я специально попросил, – хитро прищурился Вадим. – Чтобы ты протянула мне руку. Ты ведь не дала бы мне свою руку, да? Если бы я руку твою попросил, а не пепельницу? Не дала бы, конечно. – Вадим выпустил Катину руку, как-то сгорбился и замолчал. Он был уже совсем пьян, даже язык заплетался.
Минут десять Вадим сидел, закрыв глаза и покачиваясь. Сигарета дотлела в пепельнице и потухла, он и сделал-то всего две-три затяжки вначале, а потом как будто совсем забыл о ней. Создавалось впечатление, что он уснул. Катя встала, чтобы убрать со «стола», – вид пиршества ужасно раздражал ее. Но тут Вадим открыл глаза, посмотрел на нее неожиданно осмысленно и совершенно трезвым голосом заговорил:
– Прости меня, Катенька. Опять свалял дурака. Мне так плохо, так плохо, ты себе и представить не можешь. Ты так меня мучаешь! Я хотел тебя забыть, совсем забыть, а ты пришла и все разбередила. Что же мне делать, что же делать?
– Вадим, может, ты ляжешь поспишь? – Катя просительно на него посмотрела.
– С какой это стати? – возмутился Вадим. – Ты думаешь, я пьяный? Нет. Я даже и рад был бы быть еще пьянее, да не могу. И коньяк меня не берет. Ничего меня не берет! – Он схватил пустую рюмку и с силой сжал ее в ладони. Тонкое стекло не выдержало – по руке потекла струйка крови.
– Ну вот, порезался. Надо промыть, пойдем в ванную, могут в рану попасть стекла. – Катя потянула его за другую, здоровую руку.
– Оставь. – Вадим задумчиво смотрел на свою кровь.
– Надо хотя бы завязать чем-нибудь, – снова приступила Катя.
– Не надо, – он приподнял руку – кровь потекла по кисти и дальше к локтю. – Знаешь, – сказал он, немного помолчав, – я, когда тебя проводил тогда, хотел вены резать. И все уже приготовил. Даже «Спутник» заржавленный у меня оказался, не знаю, с каких времен остался. Ванну набрал, влез, а вода ледяная. Горячую воду отключили. Представляешь, именно в этот момент. Часа два не было, а потом пошла. Но через два-то часа мне уже она и без надобности оказалась – надрался к тому времени, как свинья. Вот с тех пор так и поехало. Весь месяц пил не просыхая. А лучше бы… Отмучился раз, и все. А теперь ты опять пришла, чтобы опять уйти.
– Я пришла, чтобы тебя убить, ты забыл. Я ведь думала…
– Да, я помню: пришла убить меня, потому что думала, что я убил его, – Вадим усмехнулся. – Ты действительно могла бы меня убить? Вот так взять и прирезать?
– Не знаю. Наверное, нет. Сложно убить человека.
– Да? – Вадим зловеще улыбнулся. – Не так, как кажется. На самом деле все намного проще. Особенно из пистолета. Главное – хорошо прицелиться. Вот так, смотри, – Вадим сделал вид, что целится из воображаемого пистолета. – Нажимаешь на курок – и все, он мертв. – Вадим повалился на пол, раскинул руки. – Аккуратная, маленькая дырочка во лбу и холодная, мертвая рука. Да, Катенька?
– Откуда тебе знать? Легко – не легко?
– Откуда? – Вадим поднялся и сел на подушку. – У меня тоже есть пистолет. Целился, приходилось.
– Что ты несешь? В кого ты целился?
– Угадай!
– Мне надоел этот бред! Прекрати!
– Хочешь, покажу, как все было?
– Что было? Ты хочешь сказать, что ты…
– Да. Я хотел истребить одну гадину, лишнюю особь на этой земле. Это была уже вторая попытка. Но сейчас ты увидишь, увидишь. Покажу тебе в лицах. – Вадим встал, пошатываясь, пошел из комнаты. Катя в испуге следила за ним.
Не возвращался он долго. Слышно было, как в их бывшем кабинете – библиотеке (третья комната, самая маленькая, метров десять всего, совмещала в себе эти две функции) хлопают выдвижные ящики стола, дверцы книжных шкафов, летят на пол книги и шлепаются о паркет папки.
Катя, совсем испугавшись, думала пойти посмотреть, что Вадим там делает, но тут на пороге комнаты появился он сам. Вид у него был потерянный и почему-то утомленный.
– Его нет, – произнес он в каком-то непонятном отчаянии. – Я везде искал, а его нет. Пропал.
– Кто пропал? – Катя в ужасе уставилась на него. Ей вдруг представилось, что Вадим искал в той, третьей, маленькой комнате убитого Михаила. Выглядел он совершенно сумасшедшим, да и она чувствовала, что еще минута-другая – и сама сойдет с ума. – Почему ты его искал в той комнате?
– Да потому что я его там спрятал. После того, как… – Вадим приставил палец ко лбу. – После того, как мне в очередной раз не удалось себя истребить, я и спрятал там пистолет. В книжном шкафу. Между Кафкой и Манном.
– Между собакой и волком, – Катя нервно рассмеялась. – Так ты о пистолете? А я-то подумала! Так ты прятал в шкафу пистолет? Почему ты его прятал? От кого? Раньше он просто лежал у тебя в ящике стола, ты и не думал его прятать. Что же…
Резкий, настойчивый звонок в дверь перебил ее на полуслове. Катя вскрикнула и невольно прижалась к Вадиму. Он, тоже невольно, ее обнял и, слегка побледнев, зашептал на ухо:
– Будем сидеть тихо и никому не откроем.
– Да, да! – выдохнула Катя.
В дверь снова позвонили.
Катя с Вадимом, все так же обнявшись, на цыпочках прокрались в глубь комнаты, сели на корточки возле дивана и замерли.
В дверь постучали – не резко и грубо, как стучат официальные лица или раздосадованные бандиты, а как-то фигурно, выбивая ритм неизвестной, но часто употребляемой для условных стуков мелодии: тук-тук, тук-тук-тук. Как будто тот, кто пришел, хотел подать знак, что свои и опасаться нечего.
– Может, это вернулся Игорь? – шепнула Катя и с надеждой посмотрела на мужа, как будто от его ответа что-то зависело.
– Похоже. Наверное, стоит открыть.
– А если это не он?
– Скорее всего он. Кто бы еще стал так стучать? Пойду посмотрю в «глазок». Ты оставайся здесь.
Вадим поднялся и вышел в прихожую. Катя, закусив губу и ухватившись за край дивана, стала ждать, изо всех сил убеждая себя, что это действительно всего лишь Гаврилов. Не застал дома своего Володьку и вернулся к ним. Вот сейчас они с Вадимом войдут в комнату – Игорь, немного смущенный тем, что обиделся и так поспешно ретировался, а сейчас решил возвратиться, Вадим в истерической веселости после пережитого стресса. Чтобы скрыть неловкость, все в первую минуту будут много и глупо шутить, много и глупо смеяться. Вадим нальет шампанского, чтобы «залакировать» ссору, Игорь нарочито грозно потребует коньяку: шампанское – дамское баловство, в напитке настоящих мужчин должно быть не меньше сорока градусов.
Щелкнул замок – Вадим открыл дверь. Ну, точно – Гаврилов. Вот сейчас он войдет и скажет…
Но вместо этого Катя услышала официальные мужские голоса (так могут разговаривать только люди в форме) и топот ног (так могут топать только ноги в сапогах).
Вот и все. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.
Катя закрыла лицо руками, голову втянула в плечи. Растерянный голос Вадима что-то, оправдываясь, объяснял. Официальные голоса возражали, они ему нисколько не верили. Но среди официальных затесался еще один, совсем штатский, голос, и этот штатский голос был Кате хорошо знаком. Не далее, как каких-нибудь два часа назад она его слышала – короткое сообщение – угроза на автоответчике. А за два месяца до этого…
Первым в комнату вошел Ренат. За ним просочились трое милиционеров, сзади, ужасно бледный и какой-то вдруг похудевший и постаревший лет на десять, плелся Вадим.
– Ах, вот оно что, и ты здесь, Катя, – фамильярно обратился Ренат к ней и без всякого приглашения устроился в кресле.
– Позвать понятых? – Один из милиционеров, самый молодой и, наверное, самого незначительного чина, а потому привыкший быть на побегушках, дернулся к двери.
– Успеется. – Самый старший и самый значительный устроился в другом кресле, напротив Рената. – Обыск проведем чуть позже. Куда торопиться? Гражданину Злотнику наверняка интересно узнать, в чем его подозревают и по какому поводу все мы здесь сегодня собрались. Безусловно, гражданин Злотник, Вадим… э…
– Аркадьевич, – подсказал Ренат.
– Да, Вадим Аркадьевич догадывается о цели нашего предновогоднего визита. Правда, Вадим Аркадьевич?
– Я… Н-нет, я не понимаю.
– Ну, не скромничайте, прекрасно вы понимаете. По лицу вашему, готовому к чистосердечному признанию, вижу. Но все же я, так и быть, пойду на уступки и разъясню ситуацию до конца. А подозреваетесь вы – ни больше ни меньше – в убийстве.
– Господи! Я так и знала! – воскликнула Катя.
Все повернулись к ней.
– Так и знали? – обрадованно переспросил старший в кресле. – Знали, что Злотник – убийца? Ну тогда с вас и начнем. Рассказывайте.
– Я не то хотела сказать. Я просто боялась, что в подозреваемые может попасть Вадим и…
– Значит, у вас были на то основания?
– Нет, никаких оснований не было. Он не убивал! Но… да его же просто подставили!
– У Вадима Аркадьевича были враги? Такие злостные, что убили человека, чтобы его подставить? Интересно, очень интересно. Вы, как я понимаю, жена Вадима Аркадьевича, Екатерина Васильева. Не ошибаюсь?
– Не ошибаетесь.
– Но живете с мужем раздельно? Видите, мы тоже неплохо осведомлены. Нам известны даже такие детали. Это ведь в вашей квартире был убит господин Курилов? Выстрелом в голову? Ваш любовник, к которому вы сбежали от мужа? Что же вы делаете сейчас в его доме?
– Я… пришла…
– Отпраздновать успех предприятия? – Старший кивнул на «стол». – Неплохая скатерть-самобранка! – Он нагнулся и поднял за горлышко бутылку с остатками коньяка. – «Арарат»? – Поднес к носу, понюхал. – И кажется, настоящий продукт, не паленка? Н-да, не скоро теперь, Вадим Аркадьевич, вам придется испить коньячку в следующий раз.
– Я не понимаю, – заговорил вдруг Вадим, словно очнулся. До этого он все молчал, стоял с потерянным видом в стороне, возле зеркала, и даже не пытался возражать против предъявляемых обвинений, как будто вовсе не его они касались. – По какому праву вы тут… так себя ведете?
– По праву защитника закона от таких, как вы, – насмешливо улыбнувшись, спокойно, не повышая голоса, проговорил Старший. – По праву защитника граждан России от таких, как вы. По праву честного человека с не запятнанной преступлениями совестью и не запачканными кровью руками. В отличие от таких, как вы, – размеренно, не торопясь, упиваясь спокойствием, закончил Старший. Его подчиненные – самый молодой у двери и средний по возрасту и, вероятно, по званию – возле окна – с уважением посмотрели на своего начальника.
– Ну что, Вадим Аркадьевич, я убедил вас? Доходчиво объяснил разницу между мною и вами? – решил закрепить он эффект.
Вадим ничего не ответил.
– Предлагаю явку с повинной. Пока не поздно. Потому что через полчаса – через час, после обыска, я уверен, что будет поздно. Главная улика окажется у нас. Да ведь вы же почти уже признались. Во всяком случае, не сделали вид, что об убийстве слышите впервые и знать не знаете никакого господина Курилова. И ваша жена не сделала вид. Наоборот, своим непроизвольным, а потому особенно драгоценным восклицанием признала, что об убийстве знает. Вам и осталось-то сделать только маленький шажок. Ну же, ну. Ваша выгода очевидна.
– Я не убивал.
– А вот это напрасно. Идти в тупой отказ – худшая тактика. Ничего не выиграете, у нас слишком много фактов. По чистой случайности, Ренат Юрьевич дежурил весь день – с двух часов – у подъезда дома № 35 по улице Садовой. Знаком адресок? Вот-вот. И следил он как раз, по чистой опять же случайности, за господином Куриловым. Ренат Юрьевич – частный детектив, нанятый госпожой Куриловой Нинелью Эдвиновной, женой ныне покойного Михаила Анатольевича.
– А разве он, – с возмущением начала Катя, – детектив? Он ведь только играл роль, представлялся.
Ренат достал из кармана и протянул Кате какое-то удостоверение.
– Я действительно детектив, – с достоинством произнес он. – И начиная с двадцать девятого декабря, по договору, моим работодателем является Нинель Эдвиновна.
– Документы у него в порядке. Все чин чинарем, – вступился за Рената Старший. – Ну, так что, будем сознаваться?
– Я не собираюсь сознаваться в том, чего я не совершал. К чему вы клоните, понимаю, но дела это не меняет. Я никого не убивал и брать на себя чужую вину не буду.
– Тем хуже для вас. Ренат Юрьевич, расскажите-ка с самого начала, подробно, невольным свидетелем чего вы стали. Может, тогда Злотник станет сговорчивей. О его же выгоде пекусь. И, заметьте, пока разговариваю без всякого протокола, по-домашнему, так сказать.
– Нинель Эдвиновна заподозрила своего мужа в измене, – начал детектив. – То есть в том, что у него имеется любовница, она не сомневалась, но для того, чтобы подать на развод, ей необходимы были неопровержимые факты его неверности: фотографии, пленки и тому подобные доказательства. Тридцатого утром моя клиентка улетала на неделю в Новосибирск. Ситуация для того, чтобы собрать компромат, складывалась самая благоприятная. Конечно же, неверный муж в отсутствие жены пустится во все тяжкие. Михаил Анатольевич поехал провожать Нинель Эдвиновну на самолет. И вот с самого аэропорта я стал следить за ним неотступно. До двух часов он занимался делами в своем офисе и ни в чем предосудительном замечен не был. Потом он отправился на Садовую. Я, как вы понимаете, последовал за ним. У дома тридцать пять Михаил Анатольевич оставил свой «Мерседес» и вошел в подъезд. Я проследил, в какую квартиру он направляется. Мой объект наблюдения поднялся на третий этаж и позвонил в тридцатую квартиру. Дверь не открыли, он позвонил еще раз, более настойчиво, а затем открыл дверь своим ключом. Из чего я сделал два вывода: во-первых, дома пока никого нет, во-вторых, то, что в этой квартире мой объект – свой человек.
Затем я спустился вниз и узнал у бабушек на лавочке, кто проживает в тридцатой квартире. К моему удивлению, оказалось, что хозяйку я знаю. Она жена моего знакомого, Вадима Злотника, от которого ушла примерно полгода назад. Знал я также, что разлуку с Катей Злотник очень тяжело переживал, даже предпринял несколько попыток суицида. И кроме того, я однажды стал свидетелем семейной сцены, когда Вадим грозил убить Катиного любовника. Тогда я не знал, кто ее любовник, но теперь, сопоставив факты, понял, что это не кто иной, как мой уважаемый объект – муж Нинели Эдвиновны.
Я остался в машине ждать, что будет дальше, в надежде, что мне может повезти уже сегодня и я сделаю необходимые фотографии, если, к примеру, они вдвоем решат куда-нибудь пойти – в ресторан или еще куда.
Но в самом начале четвертого меня поджидал новый сюрприз. Возле подъезда появился Вадим Злотник и прошел в ту же тридцатую квартиру. В отличие от Михаила Анатольевича, Вадим звонить не стал, а сразу открыл дверь своим ключом.
Пробыл в квартире он минут десять, а потом вышел, сел в машину и уехал. Интересно, что Катя так и не появилась. То есть какой-то разговор (тогда я так думал) состоялся между мужем и любовником в ее отсутствие. Это мне показалось несколько странным, но в тот момент большого значения я сему факту не придал. Как оказалось, зря.
Екатерина пришла домой в начале седьмого. Я видел, как она входила в подъезд, а через пару минут в одной из комнат квартиры зажегся свет. Катя не задернула шторы, на улице уже совершенно стемнело, и я мог отлично ее видеть. Но тут мне пришло в голову: странно, почему Михаил все это время сидел без света? Я точно знал, что из квартиры он не выходил. Я стал наблюдать за Катей.
Некоторое время она просто бродила по комнате взад-вперед, потом минуты две сидела (кажется, в кресле, с улицы я до конца не мог разглядеть), потом встала и пошла в другую комнату, зажгла настольную лампу или торшер (свет был неяркий). Пробыла она там довольно долго, около часа: то ли сидела на полу, то ли на низкой скамеечке – мне было не видно, во всяком случае, находилась она ниже уровня подоконника, и созерцать я мог только ее макушку. Что Катя делала в такой позе так долго, не знаю. Тогда мне пришло в голову, что она читает.
Больше всего меня в тот момент интересовало, куда подевался Михаил. «Мерседес» его все так же стоял у подъезда, значит, он был еще у Кати. Да я и так пропустить бы его не смог.
В полвосьмого Катя вдруг поднялась, выключила свет и вскоре выбежала из дома в крайне взволнованном состоянии. Это было совсем странно. Тем более что Михаил за все время так ни разу и не мелькнул в окне. Катя села во дворе на скамейку, выкурила сигарету и куда-то ушла.
Больше в своей квартире она не появилась. Зато в начале двенадцатого ночи (я продолжал наблюдать) к подъезду подъехала машина Вадима Злотника. Он вышел с каким-то мужчиной средних лет, и оба поднялись в квартиру к Васильевой. В отличие от Екатерины, Вадим первым делом задернул шторы, только потом включил свет. Поэтому, что происходило в квартире, я не видел, но буквально через несколько минут они вышли из подъезда уже втроем – Вадим, этот незнакомый мужчина, а между ними, не переставляя ног, волочился бесчувственно пьяный Михаил. То есть я тогда подумал, что он пьян. Михаила погрузили в «Мерс», за руль сел незнакомый мужчина, а Вадим поехал на своей машине.
Я двинулся за ними. Мы пересекли весь город и оказались в районе восьмой горбольницы. Возле ворот они остановились. Вадим пересел в «Мерседес», мужчина перешел в джип Вадима и остался у проходной сторожки. «Мерс» въехал на территорию больницы. Мне пришлось оставить свою машину и пойти в обход, чтобы не быть замеченным. Поэтому на какой-то момент я потерял из виду «Мерседес».
Каково же было мое удивление, когда снова увидел его у здания морга. Подоспел как раз вовремя: мертвое тело Михаила (теперь я не сомневался в том, что он мертв), уже нисколько не церемонясь, выносили из машины – Вадим и какой-то парень – работник морга, как выяснилось позже.
Вмешиваться в ситуацию тут же было не в моих интересах. Поэтому я предпочел следить дальше за Вадимом. Не буду останавливаться на подробностях, скажу только, что я видел, как «Мерседес» Михаила Анатольевича Вадим спрятал в своем собственном гараже. Мы все в этом можем убедиться, потому что он, насколько мне известно, до сих пор там. Единственно, что мне не удалось выяснить, – кто этот неизвестный мужчина, который помогал Злотнику избавиться от тела. Но, думаю, вам, милиционерам, не составит труда узнать это. Ну вот, собственно, и все. Остальное вы сами знаете.
– Да, спасибо. Видите, Вадим Аркадьевич, запираться не имеет никакого смысла. Нам все известно. Можно сказать, знаем почти по минутам каждый ваш шаг в день убийства. Труп мы изъяли, идентифицировали, провели экспертизу. Может, все же признаетесь?
Вадим ничего не ответил.
– Ну что ж. Видит бог, я хотел как лучше. Василий, найдите понятых, приступим к обыску.
Создавалось ощущение, что они не только заранее знали, что искать, но и располагали точными сведениями, где находится то, что было нужно.
Как только в квартиру вошли понятые – седая чета пенсионеров из девяносто восьмой квартиры, Захар Петрович и Клавдия Сергеевна, добропорядочные граждане, в прошлом передовики производства и победители всех соцсоревнований, – Старший поднялся из кресла и прямиком направил почетную делегацию в спальню.
– Вы, гражданин Злотник, тоже пройдите сюда, – обратился он к Вадиму и затормозил возле шифоньера.
Пенсионеры, вдруг засмущавшись, остановились у порога, не решаясь пройти дальше.
– Подойдите ближе, – позвал Старший. – Вот сюда, пожалуйста.
Они встали, куда им указали, и снова замерли.
Тогда он, торжествуя, распахнул шифоньер, засунул руку в его недра и, немного повозившись, осторожно вытащил оттуда пистолет. Положив его в прозрачный полиэтиленовый пакет, который был у него наготове, милиционер громко провозгласил:
– Вы присутствуете при изъятии оружия. Из этого пистолета, судя по всему, вчера был убит господин Курилов. Пуля, извлеченная из черепа жертвы, соответствует калибру пистолета. Отпечатки пальцев, взятые в квартире Васильевой и с металлических заклепок на одежде Курилова, я уверен, тоже совпадут. А теперь пройдемте в ту комнату. Нужно составить протокол.
Пенсионеры посеменили в гостиную. Вадим, страшно бледный, сполз по стене на пол. Казалось, он вот-вот потеряет сознание. Старший подошел к нему и тряхнул за плечо.
– Я вас предупреждал. Теперь поздно, явка с повинной уже не получится. Но вы еще можете написать чистосердечное признание. Пойдемте. – Вадим не пошевелился и вообще никак не отреагировал на его слова. Прикрыв глаза, он сидел на полу, привалившись спиной к стене. – Эй, – Старший снова тряхнул его за плечо, – нечего из себя кисейную барышню строить и в обморок заваливаться. Слышишь меня? – перешел он вдруг на «ты». – Да вставай, черт тебя подери! – Он легонько пнул его носком ботинка. – Вставай!
Вадим открыл глаза, посмотрел на него мутным взглядом, поднялся и на негнущихся ногах поплелся в гостиную.
Вот теперь Катя больше не сомневалась в том, что Вадим ни в чем не виноват. Слишком явно его подставили, слишком грубо, нисколько даже не заботясь о правдоподобности. Но почему так нагло и бесцеремонно вели себя менты? Могли бы хоть для приличия разыграть спектакль с обвинениями и обыском получше. Все их обвинения основаны исключительно на словах этого Рената, детектива или лжедетектива. Разве этого достаточно? Мало ли кто какую историю может рассказать? Всем, что ли, верить и на этом лишь основании обвинять в чем-то человека? Очень уж сомнительная получается картина: приходит некий частный детектив в милицию, рассказывает совершенно невероятную историю, и менты тут же, задрав штаны, бегут разбираться, выбивают ордер на обыск и идут прямиком арестовывать. И пистолет находят сразу. Они точно знали, что он в шифоньере, и в каком именно месте. Вадим об этом не знал, а они знали. Он искал в библиотеке, когда хотел что-то там ей продемонстрировать, весь книжный шкаф разворошил, а пистолет-то совсем в другой комнате оказался. Забыть, куда положил оружие, он не мог и уж точно никогда не сунул бы его в шифоньер под белье, хотя бы из чисто гигиенических соображений. Значит, кто-то не только сначала выкрал у него пистолет, чтобы убить из него Мишу, но и подбросил именно в такое место, где бы Вадим искать не стал и не смог переложить. Впрочем, кто подбросил пистолет, совершенно ясно – Нинель. Вчера ночью она за тем и приходила. И понятно, почему именно она взяла на себя эту миссию. Если бы в квартире застали Рената, Вадим бы сразу насторожился, а Нинель-Раиса в любой момент могла отговориться тем, что просто пришла к любимому в гости. Как, в общем, и отговорилась.
Непонятно другое: почему, когда они уже знали, кто такая Раиса на самом деле, никому – ни Вадиму, ни Гаврилову, ни Кате – не пришло в голову задуматься о том, что ее ночной визит в такой момент и при таких обстоятельствах выглядел крайне подозрительно. Совсем не трудно было догадаться, что явилась она не просто так, и проверить, не оставляла ли чего Нинель или, наоборот, не взяла ли чего. Ладно, они с Вадимом, но Гаврилов-то, опытный мент, должен был подумать. А вместо этого он все развивал свои теории, выстраивал версии, анализировал те события, которые прямого отношения к убийству не имели, ораторствовал, упивался своими выкладками, доказывал, спорил. И не подумал о самой главной опасности.
Или все же он как-то замешан? Странно, что милиция пришла вскоре после его ухода. Если так, то Вадиму никогда не выбраться из этой передряги. Сейчас одна надежда осталась на Гаврилова. И у Вадима, видимо, тоже. Потому что сам он даже не попытался оправдаться, ни словом не упомянул об Игоре, а когда его уводили, обернулся к Кате и шепнул ей, чтобы и она ни о чем не говорила и связалась как можно скорее с Гавриловым.
Она и пыталась связаться, но пока совершенно безуспешно: домашний гавриловский телефон не отзывался, а Володькиного номера Катя не знала. И адреса не знала, и что делать дальше, просто не представляла.
Квартиру Вадима почему-то опечатали, поэтому Кате пришлось возвращаться к себе на Садовую. Наступил уже поздний вечер, время близилось к одиннадцати. Меньше всего ей хотелось сейчас оказаться одной в пустой квартире, где вчера произошло убийство. Она бесцельно бродила по улице, не решаясь зайти в свой подъезд. Время от времени Катя останавливалась возле какого-нибудь автомата, набирала гавриловский номер, слушала долгие, безнадежные гудки, вешала трубку и шла дальше. Судя по всему, Игорь остался на весь вечер, на всю ночь, до утра, у Володьки, а ей все-таки придется возвращаться домой.
Катя завернула во двор, посмотрела на темные, мертвые окна своей квартиры и, вздохнув, вошла в подъезд. По лестнице она шла медленно, останавливаясь на каждой площадке, нарочно тянула время, хоть и понимала, что это бессмысленно. Потом долго стояла у двери, не решаясь открыть. Детский, безотчетный страх овладел ею настолько, что возникло непреодолимое желание броситься со всех ног отсюда как можно дальше. Картины, одна кошмарнее другой, вставали перед глазами. Вот она заходит в квартиру, а в прихожей на тумбочке сидит, сгорбившись, Миша и пытается своими мертвыми, холодными, непослушными руками завязать ботинок. У него это плохо получается, он сердится… Она заходит в квартиру, садится на тумбочку, помертвевшими от страха, холодными, непослушными руками пытается развязать ботинок, а из спальни появляется Михаил с простреленным лбом и широко открытыми глазами, смотрит на нее и не видит, хотя знает, что она здесь, и сердится…
Нет, она ни за что не сможет войти! Лучше всю ночь просидеть на ступеньках. Или уехать в аэропорт, на вокзал, все равно куда, лишь бы не оставаться одной, лишь бы не входить в квартиру, где…
У соседей, за дверью послышались громкие, жизнерадостные голоса. Катя представила, как сейчас вывалится на площадку веселая компания, как начнут ее поздравлять с наступающим, как придется ей им что-то отвечать, поздравлять в ответ и всем своим видом показывать, что все у нее хорошо, нет никаких проблем и одна забота – веселее и интереснее отпраздновать Новый год. Наверное, еще и к себе приглашать станут.
Нет, пожалуй, общаться с народом сейчас еще более невыносимо, чем войти в свою страшную квартиру.
Катя поскорее вставила ключ в замок и открыла дверь. В прихожей она тут же включила свет. Трусливо озираясь, боясь натолкнуться на какой-нибудь кошмар, Катя быстро прошла на кухню. Кухня почему-то казалась ей самым безопасным местом во всей квартире. То ли из-за своей прозаичности, то ли из-за удаленности от спальни.
Чтобы было не так жутко, девушка включила радио, хотя раньше терпеть его не могла. Веселым, немного пьяным голосом радио сообщило о том, что до Нового года осталось полтора часа, и запело какую-то дурацкую жизнеутверждающую песню.
Да, так Новый год она еще никогда не встречала: в одиночестве, трясясь от страха в пустой квартире, где в каждом углу, в каждой щелке, в каждой складке шторы притаилась смерть. Смерть витала повсюду, Катя просто физически ощущала ее присутствие. Миша, мертвый Миша, не желал уходить отсюда. Наверное, он останется здесь навсегда в качестве духа мщения, так и не смирившись со своим преждевременно простреленным лбом. Миша будет вечно лежать в спальне на ее кровати, несмотря на то, что тело его увезли, что из квартиры его беспардонно попытались выдворить. Он не сможет смириться и не сможет ее простить. Ведь если бы тогда она не встретилась ему в парке, если бы потом не перевернула вверх ногами всю его жизнь, не лежал бы он сейчас в холодильнике неизвестного морга с простреленным лбом и удивленно распахнутыми глазами. Ну да, Миша до встречи с ней не был счастлив, не любил Нинель, жил с ней по каким-то давно данным обязательствам (он так и не успел рассказать, по каким), но зато мог так прожить всю жизнь, лет до ста, а теперь…
И Вадим не сможет смириться и не сможет простить. Он-то уж точно не сможет. Катя ушла от него к другому, и его же еще и подставили. А что подставили Вадима – совершенно ясно, причем сделали это целенаправленно.
Вероятнее всего, Нинель узнала, что Миша встречается с Катей. Выяснила, кто такая Катя, и таким образом вышла на Вадима. Подослала к нему Рената. Тот, воспользовавшись тем, что Вадим пребывает в состоянии невменяемости, сумел с ним сдружиться и выпытал остальное. Зачем Ренат предложил Вадиму разыграть спектакль с белым клоуном? Наверняка была у него какая-то цель. Да хотя бы для того, чтобы показать знакомым его и Кати, что такой человек способен на все, опорочить его в глазах общественности. Почему Вадим на это согласился, тоже понятно: тогда он на все был готов, лишь бы вернуть Катю. Потом Нинель, вскоре после клоуна, знакомится с Вадимом, узнает, что у того есть пистолет, что пистолет этот зарегистрирован, влюбляет его в себя, завладевает ключами от квартиры и правом в любое время там появляться. Вместе с Ренатом или одна разрабатывает план убийства, летит в Новосибирск, чтобы обеспечить себе алиби. Звонит Вадиму, вызывает его на свидание, чтобы обеспечить отсутствие алиби ему. На это время и назначают убийство, понимая, что Миша будет у нее дома. Застрелил Мишу, вероятнее всего, Ренат, потому что Нинель в этот момент была еще в Новосибирске. С девяти до десяти вечера она прилетела, Ренат передал ей Вадимов пистолет, Нинель около одиннадцати появляется у Вадима и пистолет подкладывает в шифоньер. Ну конечно, как это она могла забыть! Нинель прошла в спальню, тогда же загремели металлические «плечики».
Ренат тем временем следит за Катиной квартирой, во избежание неожиданных поворотов. Может быть, он предполагал, что труп попытаются спрятать, и решил выследить куда. Ну, а потом пошел в милицию, рассказал свою байку о неверном муже и частном детективе, привел доводы, главным из которых, безусловно, оказалась внушительная сумма. Уж наверняка Нинель ради такого дела не поскупилась. Менты рьяно берутся за хорошо оплаченную операцию, закрывая глаза на некоторые странности, например, зачем преступнику, если он действительно преступник, прятать пистолет в своей квартире, когда проще от него избавиться, а потом, в случае чего, объяснить, что пропал он у него давно. Или опять же другая странность: откуда этому детективу-наводчику знать, где именно убийца его прячет. Ну, можно ли при обычном раскладе представить, что убийца так глуп, а детектив столь проницателен, ну прямо ясновидящий какой-то? Невозможно. Но если захотеть, можно поверить во что угодно. А менты очевидно захотели.
Совсем не вписываются, правда, в эту картину шантаж и угрозы на автоответчике. Но тут тоже, наверное, был какой-то свой расчет. Ясно одно: Мишу убили Нинель с Ренатом и подставили Вадима. Почти весь их расклад понятен. Просчитывается ясно и просто. До примитивности просто. Но совершенно непонятно, что делать со всеми этими выкладками. Вадим делает ставку на Гаврилова, он уверен, что именно Игорь сможет ему помочь. Непонятно, откуда такая уверенность, может, Вадим что-то знает, что-то конкретное имеет в виду, раз так думает. В любом случае одной Кате не справиться с этой задачей, а кроме Игоря, надеяться больше не на кого.
Как не вовремя он ушел! И в этом тоже была виновата она. Не стала бы к нему придираться и со своими глупыми подозрениями вылезать, он бы не обиделся и скорее всего остался с ними праздновать Новый год. Игорь хоть и говорил, что его ждет Володька, что он договорился к нему поехать, но по всему чувствовалось, что с большим удовольствием он бы никуда не пошел.
Хотя, кто его знает, лучше ли бы это было. А вдруг и Гаврилова бы арестовали? Как соучастника. Тогда вообще непонятно, что нужно делать. Вадим прав, не следует ничего ментам говорить про Игоря. Тем более что алиби все равно ему по новому рассказу не обеспечат: с трех до четырех Гаврилов Вадима не видел.
Катя крадучись пробралась в коридор, взяла телефон и отнесла его на кухню. На эту вылазку решалась она долго, уговаривая себя, что бояться мертвого Миши глупо, а позвонить нужно как можно скорее, и тут же опровергая саму себя, что звонить все равно бессмысленно – Гаврилов до утра у себя не появится.
Ну конечно, его не оказалось. Телефон нудил гудками, нагоняя тоску и безысходность. Если бы она осталась в Вадимовой квартире, может, уже связалась бы с Игорем. За это время он, вероятно, и сам бы позвонил, а если нет, в двенадцать позвонит точно, чтобы поздравить их с Новым годом. Странно, зачем менты опечатали квартиру, а ее фактически выставили за дверь? Кажется, этого они не должны были делать, ведь она все еще Вадимова жена, официально они не развелись, и хоть прописана на Садовой, зачем было выдворять ее из квартиры мужа?
Ну конечно, это неправильно! Если что и опечатать должны были они, так именно ее квартиру, ведь в ней произошло убийство. Вообще все у них проведено не по правилам. И, наверное, специально. Почему-то Ренату или Нинели было выгодно, чтобы в квартире у Вадима она не осталась.
Катя снова набрала номер Игоря – гудки и никакого ответа. Не вернется он сегодня домой, и рассчитывать нечего. Сидят сейчас они с Володькой, празднуют, радуются жизни. Зачем ему тащиться в свою холостяцкую одиночную камеру?
За окном оглушительно громыхнуло, кухня осветилась разноцветными яркими вспышками фейерверка. Одновременно с этим по радио забили куранты. Двенадцать часов. Наступил Новый год. Катя раздернула занавеску и выглянула в окно. Теперь на улице грохотало не переставая, во двор высыпал народ, раздались громкие восторженные крики. Кто-то, не в силах сдержать счастья, во всю мощь своих легких заорал с пьяным ликованием: «С Новым годом, люди! Я люблю вас всех!» Ему ответили такие же восторженные голоса взаимными признаниями.
Катя грустно улыбнулась, задернула занавески, потом, немного подумав, и шторы, отгораживая себя напрочь от этой праздничной ночи, в которой ей не было места. Ей стало ужасно тоскливо, и снова вернулся страх. Она забралась в щель между холодильником и раковиной, села на пол и, обхватив руками колени, замерла, прислушиваясь. Грохот на улице стих, только изредка взрывалась одиночная петарда – люди разошлись по домам за накрытые столы, к оставленным на время выпивке и закускам. У соседей на четвертом этаже заиграла музыка, у соседей за стенкой хлопнули шампанским.
Ну неужели Гаврилов не чувствует, что с Катей и Вадимом случилась беда? Неужели не может ни на минуту отвлечься от своего Володьки и позвонить? Если бы он не смог дозвониться до Вадима ни по домашнему, ни по мобильному (дура, дура! Как могла она забыть взять его мобильник!), наверняка догадался бы позвонить сюда, на Садовую.
Ну догадайся, Игорь, пожалуйста, просто на всякий случай прозвони телефоны, ты ведь страж порядка и покоя – нашего покоя, Игорь!
У соседей за стенкой запели – ну да, шампанское весьма способствует хоровому пению. У соседей на четвертом выключили музыку, вероятно, предпочли живое общение в стиле: мы все уважаемые люди.
Господи, господи! Как пережить эту ночь, самую страшную в жизни новогоднюю ночь?
Переживет ли Вадим эту ночь, самую страшную в жизни новогоднюю ночь? Уж лучше бы ему умереть. Быстро и безболезненно. Но этого-то как раз они не дадут, мертвый он им не нужен. Им нужно признание и… Добиться признания – только повод для этого «и», законное основание для того, чтобы длить и длить свое безумное наслаждение. Гаврилов рассказывал… Потому-то он и боялся больше всего, что Вадима арестуют, даже пошел на преступление, только бы этого не произошло.
ИВС – изолятор временного содержания. Кажется, так называется эта комната страха глубоко в подвале. Гаврилов рассказывал… Почему он не спас, он же знал, как бывает, он же видел, что бывает… Сбежал к своему Володьке, празднует и не чувствует, что теперь это «бывает» не просто абстрактное понятие, отнесенное к кому-то вообще, а происходит в данный момент с Вадимом.
Они не сказали, куда именно увозят его, но, конечно уж, в тот самый ИВС, не в другой, а в тот самый. Где не проигрывают, где успех гарантирован, где любой «преступник» со слезами умиления на глазах в конце концов чистосердечно признается во всем, в чем был и не был виноват, потому что балом в этом самом ИВС правит мастер своего дела, знаток человеческих душ, человеческих тел, чудесный доктор – доктор Страх.
Игорь рассказывал… Он приехал однажды к ним в гости (тогда еще они жили с Вадимом). Приехал внезапно. С литровой бутылкой водки. Без звонка, без предупреждения. И как-то жалобно, не похоже на себя, попросил: «Ребята, я сегодня у вас посижу, хорошо? Гадостно мне, не могу». Налил почти полный стакан и выпил залпом, не чокнувшись с протянутыми к нему рюмками – ее и Вадима. И тут же налил еще.
В тот вечер он остался у них, домой не поехал. Пил водку стаканами и рассказывал, захлебываясь, рассказывал. Когда кончилась водка, позвонили в ночную доставку – оставлять Игоря было нельзя, чтобы сходить за добавкой, и прерывать нельзя. Казалось, не выговорись он до конца – умрет, не выдержит сердце, лопнет душа.
Поверить в то, что он говорил, было невозможно. Больше всего это напоминало бред, безумный бред душевнобольного. Катя тогда и не поверила. И, наверное, Вадим не поверил. Доктор Страх – доктор Смерть – надо же такое выдумать!
– Я знал, что он не виновен. С самого начала знал, – говорил Гаврилов, сжимая в ладони стакан с такой яростью, что, казалось, его раздавит. – Его задержали случайно. Просто схватили на улице. Поступило заявление об изнасиловании, а этот парень подходил по описанию. Описание! Да под такое описание полгорода подходило. Среднего роста, шатен, в черных джинсах и белой футболке. Их и похватали тогда – человек сорок, не меньше. Но всех отпустили, а он… Совпала группа крови. Ну и все – в изолятор, в подвал, ИВС называется. Он там пробыл три дня, на четвертый с утра написал чистосердечное, со всеми подробностями, сладострастно смакуя детали. Я не мог ничего понять, я ведь знал, что он не виноват, ну и… Я не строю из себя невинность, про подвалы слышал и раньше и про то, как выбиваются признания, но… Смущали детали и это странное сладострастие, не его сладострастие, взятое напрокат у кого-то другого.
Гаврилов рассказывал. А потому он так боялся, что Вадима закроют. Он ведь знал, он ведь знал! Они ему тогда не поверили. Доктор Смерть – доктор Страх – просто бред! Пьяный бред издерганного грязной работой пожилого мента.
ИВС. Вадиму не выжить! Почему не звонит Гаврилов? Почему он не чувствует, что с ними беда?
Соседи за стеной совсем раздухарились, хоровое пенье превратилось в мощный рев растревоженного зоопарка, соседи на четвертом, кажется, легли спать.
Катя подтянула к себе телефон, набрала номер Игоря – гудки, надеяться не на что, Вадиму конец. До утра ему не дожить. Доктор Смерть констатирует смерть.
За окном вдруг снова оглушительно грохнуло, кухня окрасилась в красный. И тотчас же раздался длинный, настойчивый звонок в дверь. Катя вскрикнула и вжалась спиной в стену.
Кто бы это мог быть? Точно так же звонила милиция в дверь Вадимовой квартиры. Теперь пришли за ней? Доктору Страху нужно пополнение? Вадим не выдержал и перекинул стрелки на нее? Нет, не такое признание им нужно. Если бы так, арестовали бы сразу вместе. И то странно, что ее не тронули, даже подписку о невыезде не взяли. Значит, указания были такие, что все на Вадима валить.
Вряд ли это милиция. Может, соседи, а может, и Игорь. Во всяком случае нужно проверить.
Катя на цыпочках прокралась к двери и осторожно заглянула в «глазок». На лестничной площадке, широко улыбаясь, стоял Дед Мороз.
Что за идиотские шутки! Или квартирой ошиблись? Или Гаврилов решил сделать сюрприз? Не дозвонился и сюда приехал в костюме… Нет, Гаврилов бы понял, что просто так сюда бы они не вернулись, и он не стал бы так неуместно шутить.
Все равно, Дед Мороз – не опасно.
Катя открыла дверь и тут же узнала в Деде Морозе Рената – фальшивого детектива, этого шантажиста, вероятного убийцу и наводчика. Ренат шагнул в квартиру.
– Здравствуйте, Катя. С Новым годом вас.
– С Новым годом, – машинально повторила Катя, растерявшись.
Ренат захлопнул дверь и повернул нижний, второй, замок на три оборота. Катя испуганно посмотрела на гостя, понимая, что попала в ловушку. Ренат пришел ее убить, это точно. Как Мишу. Сейчас он затащит ее в спальню и… Что делать? Закричать, громко-громко, пока они в коридоре? Или броситься бегом на кухню и попробовать позвонить? Но кому позвонить? Гаврилова нет, а в милицию… Не успеть все равно. И пытаться не стоит.
– Может быть, пройдем в комнату? – Ну вот, начинается. Так и есть, так и есть. Закричать? Позвонить? – Нам нужно поговорить. Вы одна?
Ну зачем он спрашивает? Как будто сам не знает, что одна. Или не знает? Думает, что…
– Нет. Я не одна! Я… У меня… Мне не совсем удобно, было бы лучше, если бы мы поговорили на площадке. Я…
– Да бросьте! Вам сейчас совсем не до гостей. Это я так спросил, чтобы хоть как-то начать разговор, простая неловкость. – Ренат улыбнулся. Улыбка выглядела какой-то зловещей. – Знаете, я всегда немного теряюсь перед красивыми женщинами. Так что, неужели мы будем стоять на пороге, и вы меня даже кофе не угостите? Я с улицы, замерз. Это даже невежливо. Пойдемте.
Вот и все. Сейчас он втолкнет ее в комнату, и конец. И сделать ничего нельзя.
– Вы как будто боитесь? – он опять улыбнулся. Думал – приветливо, вышло – зловеще.
– Нет. Чего мне бояться?
– Мне так показалось. – Ренат протянул к Кате руку с растопыренными пальцами, словно хотел ухватить ее, словно боялся, что она убежит. Девушка в ужасе попятилась – Ренат двинулся за ней. Так дошли они до застекленной двери гостиной. Не отворачиваясь от наступающего на нее парня, Катя быстро протянула руку к выключателю и зажгла свет.
Ренат будто опомнился, улыбнулся ей уже более естественной улыбкой и заговорил совсем другим тоном:
– Успокойтесь. Меня вам не стоит бояться. Вот как раз меня-то и не стоит. Мы с вами, Катя, из одной команды, в одной связке, на одной сцене играем один спектакль.
– Какой спектакль? – Катя попятилась к окну. Ренат снова стал наступать.
– Давайте же сядем и поговорим спокойно. Разговор у нас долгий. На ходу не получится. Ну куда вы опять? Говорю же, вам меня бояться не стоит. Честное слово.
Они дошли до окна. Здесь Катя почувствовала себя немного увереннее.
– Не подходите ко мне! Я буду кричать и стучать по стеклу кулаками. Кто-нибудь да услышит.
– Зачем? К чему поднимать шум? Это невыгодно ни вам, ни мне. Да и никто не услышит. Новый год. Все шумят, все кричат. А кто не шумит, те пьяны. Отойдите от окна…
– Отойдите от меня!
– Ну хорошо, хорошо. Только сядьте. Вот в это кресло сядьте, а я на диван, если вам так будет спокойней.
– Мне не будет спокойней. Зачем вы пришли?
– Не очень-то гостеприимно. Это вместо чашечки кофе усталому, продрогшему путнику? Я ваш друг.
– Вы… убийца.
– Да? У вас есть основания так полагать? – Ренат усмехнулся.
– Вы убили Мишу и подставили Вадима.
– Михаила я не убивал. Можете мне не верить, но это так. А насчет Вадима… Знаете, а ведь отчасти это было в ваших интересах.
– В моих интересах?
– Конечно. Сами же говорили, что надоел он вам своей любовью, не знаете, как от него отделаться, жить мешает и все в таком духе.
– Когда это я говорила? То есть… разве я вам это говорила? И потом… вам-то какое дело?
– Ну, допустим, есть дело. Я лично заинтересован в вашем спокойствии и счастье.
– Оно и видно.
– Это потому, что вы не с той стороны смотрели. И вообще с самого начала повели себя совсем не так, как мы ожидали, чем несколько подгадили наш план.
– Кто это мы? И почему вообще…
– Об этом узнаете. В свое время, не сейчас.
– Я не понимаю. – Катя растерянно смотрела на Рената.
– Потом поймете. Нам пришлось использовать вас вслепую, не предупредив. Возможно, этого делать не следовало. Возникло столько осложнений. Но, правда, кто мог подумать, что вы себя так по-дурацки поведете? Вы производили впечатление вполне нормального, законопослушного человека. Да и остальные «слепые» участники игры показали себя не лучшим образом. Ну, скажите, что должен был сделать разумный человек, обнаружив у себя в квартире труп? Первым делом позвонить в милицию, вот что он должен был сделать. А вы? Поперлись неизвестно куда, взбаламутили других двух полоумных, себя чуть под монастырь не подвели. Я, между прочим, еле уговорил ментов, чтобы вас не брали. Да, да, в пятьсот баксов вы мне обошлись. И этого вашего знакомого подполковника могли запросто подставить. Конечно, и он хорош, тоже мне Бонивур Горячее Сердце. Это кому же в голову пришла такая гениальная идея труп в морге прятать? Нет, все хороши, что верно, то верно. Ну вот, хлопот вы мне доставили немало, и потому теперь попрошу без самодеятельности.
– Я не понимаю, чего вы от меня хотите?
– Послушайте, дорогая моя, только послушайте. – Ренат поднялся с дивана, подошел к Кате и дотронулся ладонью до ее лица. Катя ударом отбросила его руку. – Вот вы как! – Он засмеялся нарочитым, неприятным смехом. – Никак вы не можете понять, что нам нужно держаться друг друга, быть вместе. Мы – друзья, соратники, можно сказать. И я даже совсем не сержусь, хотя многое пришлось из-за вас корректировать. Такой стройный был план и чуть было не развалился. Если бы менты не были настолько жадными, за лишний доллар готовы себя с потрохами продать, все могло бы обернуться катастрофой. Я и то уже испугался. Но, слава богу, пока еще на мента нашего всегда понадеяться можно – сунул денег, и на все глаза закроют. А что касается вашего бывшего мужа, он ведь материал отработанный, не жалейте, чего уж там? Для всех будет лучше. Вы наконец избавились от его занудных домогательств, а мы… Даже ментам от него польза. Вот преступление – вот сразу и преступник пойман со всеми уликами, к утру чистосердечное напишет, даю гарантию. Он сейчас в надежных руках.
– Он не убивал. Вы, вы убийца.
– Какая разница кто? Главное – все остаются при своих интересах. Вы в том числе. Кстати, я приехал за вами. Собирайтесь. Здесь оставаться вам теперь неудобно, ну и…
– Я никуда не поеду!
– Сказала как отрезала. – Ренат засмеялся. – Конечно, вы поедете. Я для того и здесь, чтобы вас увезти.
– Нет, я никуда с вами не поеду! Я… вызову милицию!
– Ну, это-то уж совершенно ни к чему.
– Это вы убили Мишу! А теперь хотите и меня заманить.
– Никуда я вас не собираюсь заманивать. И Мишу я не убивал, – устало проговорил Ренат и притворно зевнул. – Я же объяснил вам, что меня совершенно нечего бояться. Не понимаете? Собирайтесь скорее, у нас мало времени.
– Я не поеду…
– Хватит! У нас действительно нет времени на эти препирательства. В любом случае я должен доставить вас на место, и я это сделаю, даже если придется применить силу. Вы же понимаете, что я справлюсь с вами без труда. Но зачем доходить до крайностей, не лучше ли довериться мне? Клянусь, ничего плохого с вами не произойдет. Поднимайтесь, пойдемте. – Ренат протянул Кате руку. Она вскочила с кресла, оттолкнула Рената и бросилась к балконной двери. Рванула защелку, но дверь, заклеенная на зиму, не поддалась.
– Глупо, как глупо! – Он обхватил ее двумя руками, оттащил от балкона, толкнул назад в кресло. – Мне что, тебя связать? Видимо, придется. Не понимаю, чего вообще ты добиваешься? Тебе все равно придется со мной поехать, хочешь ты этого или нет. Вот смотри, – Ренат вытащил из кармана своей дедморозовой шубы носовой платок и какую-то бутылочку. – Это эфир. – Он тряхнул бутылочкой. – Будешь сопротивляться, придется тебя усыпить. Не советую доводить до этого, отход от эфира жутко хреновый. Из личного опыта знаю. Голова потом трещит, а рвота! Просто наизнанку выворачивает. Давай-ка лучше пойдем добровольно. Не забывай святую истину: если изнасилования избежать нельзя… Ну ты в курсе. Так что расслабься, тем более что насиловать тебя никто не собирается. Да и там, куда я тебя привезу, никакого вреда тебе не сделают. Утомила ты меня не знаю как! Давай в темпе, собирайся. – Он выхватил ее за руку из кресла и легко подтолкнул к двери.
Катя решила больше не сопротивляться, у нее возник новый план: когда они будут спускаться по лестнице, резко броситься в сторону и позвонить к соседям, в любую квартиру. Или когда в прихожей одеваться будет, выскочить за дверь. Или на худой конец уже на улице позвать на помощь.
– Пожалуйста, проходите. Нет смысла терять время, – перешел Ренат опять на официальный тон. – Нас давно ждут.
В прихожей, пока Катя одевалась, парень ни на минуту не выпускал ее из виду. Он встал к двери и заслонил выход. Выбежать из квартиры и позвать на помощь соседей не было никакой возможности. Катя долго завязывала ботинки, медленно-медленно застегивала дубленку, надеясь выгадать момент, когда Ренат хоть немного ослабит бдительность. Дом, в котором она жила, был обычной хрущевкой, со счетчиком в квартире. Если открыть дверцу и закричать прямо в счетчик, соседи обязательно услышат. Вот только бы Ренат на секунду от нее оторвался, ей хватило бы этой секунды.
– Вы готовы? – Ренат в нетерпении забарабанил пальцами по стене. – Сколько можно поправлять этот шарф? Он и так идеально намотан. Пойдемте скорее.
Они вышли. На лестнице Ренат взял ее под руку.
– Не забывайте про эфир, – шепнул он ей на ухо. – Он у меня под рукой. Хватит секунды.
Катя ничего не ответила. Он крепче сжал ее руку. Так они спустились вниз, благоприятный момент, чтобы вырваться и позвонить соседям, не представился.
У подъезда стоял черный джип с тонированными стеклами. Катя представила, что он битком набит мордоворотами, но в машине никого не оказалось. Ренат усадил ее, захлопнул дверцу, и они поехали.
Народ праздновал Новый год, поэтому дороги были совсем пусты, и гаишники куда-то подевались – последняя надежда на спасение. Джип развил бешеную скорость, и скоро Ренат и Катя, миновав знакомые улицы, выехали за город.
– Куда вы меня везете? – Катя встретилась в зеркале взглядом с Ренатом. Он ей улыбнулся.
– Здесь недалеко. Скоро приедем. Кстати, вас там ожидает приятный сюрприз. Напрасно вы не хотели ехать.
«Сюрприз», – грустно подумала Катя. Миша тоже обещал ей сюрприз. Мертвое его тело в спальне с простреленным лбом стало сюрпризом. Что же теперь ее ожидает? Миша убит, Вадима забрали, ему тоже не жить. ИВС – место мучительной смерти, не физической, физическая им ни к чему.
Минут через пятнадцать они свернули с основной дороги, проехали еще метров пятьдесят и остановились. Фары осветили двухэтажный особняк за высоким забором, очень похожий на вадимовскую дачу в Заречном, только больше.
Ренат помог Кате выбраться из машины, открыл ключом калитку, и они оказались в просторном заасфальтированном дворе. Дом был темным, только на втором этаже слабо светились окна, занавешенные шторами.
Ренат подвел ее к крыльцу и подхватил под руку.
– Осторожно, тут ступеньки обледенели. Некогда было почистить, – зачем-то стал оправдываться он.
Они вошли в дом. По лестнице, в кромешной темноте, поднялись на второй этаж. Здесь было посветлее. В коридоре горело несколько настенных светильников, стилизованных под средневековые канделябры. Пол, обитый светлым покрытием, и белые стены и двери тоже как бы добавляли света.
Ренат подвел девушку к одной из дверей, открыл ее и втолкнул внутрь. Сам не вошел, остался почему-то в коридоре.
Катя осмотрелась. Комната, в которой она оказалась, была просто огромной. Такой огромной, что она даже не сразу заметила человека, сидящего в дальнем углу в кресле.
Он сидел, низко опустив голову, и, казалось, дремал. Катя нерешительно опустилась на краешек стула возле двери, наблюдая за спящим.
Что-то знакомое, неуловимо знакомое было и в его осанке, и в том, как он сложил руки на коленях… Что-то знакомое, пугающе знакомое, было в том, как он…
Человек поднял голову и посмотрел на Катю. Словно завороженная этим взглядом, она встала и медленно начала приближаться к нему.
Человек улыбнулся. Никаких сомнений не осталось.
– Миша… – Катя вскрикнула и потеряла сознание.
Испугавшееся сознание спряталось в черную бездну обморока и не желало выбираться на поверхность. Оно цеплялось изо всех сил за эту покойную первозданную пустоту. Но там, откуда оно сбежало, с подобными желаниями не считались. Словно кролика за уши, выудили они удивленное сознание из этой благостной бездны.
Сначала вернулись звуки: резкие и неприятно громкие голоса то ли ссорились, то ли просто спорили. Потом стало холодно и запахло чем-то знакомым, но совершенно сейчас неуместным.
Катя открыла глаза. Белое растерянное лицо Михаила нависало над ней. Что-то холодное и неприятно шипящее стекало с онемевшего Катиного лба по волосам за шиворот, и пахло удивительно знакомо, но абсолютно не отгадываемо.
– Ну вот, ну вот. Я же говорил: никакая не эпилепсия, обычный обморок, только более глубокий и продолжительный. – Мишины побледневшие губы растянулись в улыбку, вымученную и такую же бледную.
– Да сталкивался я с подобными обмороками. – Ренат с бутылкой шампанского в руке вышел из-за изголовья дивана, на котором она лежала. – Очень похоже на начальную стадию. – Он приложился к бутылке, сделал из горлышка глоток, сморщился и выдохнул воздух. Наверное, из этой бутылки он и поливал ее шампанским, чтобы привести в чувство. Вот откуда эти шипящие капли и этот знакомый запах. Не нашлось под рукой воды, потому шампанским…
– Не говори ерунды! – Михаил нетерпеливо махнул на Рената рукой. – Катенька, как ты? – Он взял ее за руку. Катя слабо улыбнулась.
Да, это действительно он, ее Миша. Его голос, его ладонь, мягкая и теплая. И звуки реальны, реальны ощущения, его прикосновения реальны – обморок кончился, ушел в небытие до следующего раза. Это реальный Миша, ее Миша. Но как же тогда тот, на кровати, с простреленным лбом? Как же тогда…
Катя не отрываясь смотрела на Михаила, боясь отвести взгляд хоть на секунду, боясь моргнуть, словно от этого он тут же мог исчезнуть, снова перестать быть.
Но как же так, как же так? Как может такое быть?
Миша легонько сжал ее руку, поднес к губам и осторожно поцеловал.
– Ну что ты, моя маленькая? Видишь, все хорошо, я здесь, я с тобой.
Нет, не может быть, не может! Так не бывает.
И все же как… там, на кровати, с простреленным лбом и с холодной мертвой рукой? Миша здесь. Кто же там?
– А там… – Катя с трудом разлепила губы, голос не слушался, липкий, противный ком стоял в горле.
– Что, Катенька, что? – Михаил ласково улыбнулся ей и шутливо приставил ладонь к уху. – Я не слышу, что ты сказала.
– А там тогда кто? – голос наконец прорвался сквозь ком. – Там, в спальне?
– Ясно – не я, – Михаил засмеялся. – Я тебе все объясню. Тебе получше?
– Кто там, Миша? Кто? – Снова подступил ком, и что-то случилось с глазами – комната поплыла, Мишино лицо исказилось, словно Катя смотрела на него сквозь стеклянный стакан с водой.
– Я потом тебе все объясню, когда придешь в себя окончательно. А сейчас еще полежи…
– Кто там, Миша, скажи! Сейчас скажи. – Катя резко села на диване, схватила Михаила за руку и впилась в него умоляющим, нетерпеливым взглядом, как будто вся жизнь ее теперь зависела от его ответа.
– Ну что ты так реагируешь? Успокойся. Там – подлец и убийца. Он не только меня хотел убить, но и… Так что… – Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку. Катя слегка отстранилась и снова пристально на него посмотрела.
– Но это-то ты? Действительно ты? Не могу поверить! – Она несмело дотронулась кончиками пальцев до его плеча.
– Я, малыш, я, можешь не сомневаться. Живой и здоровый. – Михаил улыбнулся и погладил Катю по щеке. – Как я соскучился по тебе! Такое ощущение, что мы долго-долго были в разлуке, много лет, а не несколько дней.
Он помолчал, с умилением глядя на Катю, лицо у него сделалось грустным и задумчивым.
– Но почему же ты мне ничего не сказал, не предупредил, что ты… Ты не можешь представить, как я…
– Могу, Катюша. Я вполне представляю, что ты пережила. Но… я боялся, что ты не согласишься. Я объясню тебе, все объясню, и ты увидишь, что по-другому поступить я не мог. Ты поймешь меня, я уверен. И все у нас будет хорошо, очень, очень хорошо. Вот так-то, Катенька, вот так-то… Но не думай, не думай пока ни о чем. Сейчас мы будем праздновать, просто праздновать.
– Праздновать? Что?
– Ну, что ты? Мое возвращение, мое воскрешение из мертвых разве не достаточное основание для празднования?
– А! Конечно, достаточное. Прости, я не совсем еще хорошо соображаю.
– Да и Новый год, как-никак. А для нас он будет новее нового, новый-преновый, самый новый. Все будет теперь совсем по-другому, по-новому.
Михаил повернулся к Ренату, тот сидел у двери на стуле, все с той же бутылкой шампанского, к которой то и дело прикладывался.
– Давай, – сказал Михаил и выразительно щелкнул пальцами.
Ренат поднялся, открыл дверь и вкатил в комнату из коридора столик-тележку, уставленную разнообразными бутылками и закусками. Наверное, он вез тележку сюда, когда с ней приключился обморок. Потому-то и шампанское оказалось у него под рукой.
Ренат подкатил столик к дивану и, подобострастно улыбаясь Михаилу, остановился, словно в ожидании новых приказаний.
– Садись пока, – небрежно кивнул Михаил Ренату и указал на кресло напротив дивана. Тот послушно сел. – Ну, Катенька, – обратился к ней Михаил. – Что будешь пить? Шампанское? Вино? Виски?
– Не знаю. В общем, мне все равно. Можно вина немного. Сухого, красного, если есть.
– Есть, есть, все, что твоей душеньке угодно. И мы тогда для начала вина. – Миша опять выразительно посмотрел на Рената. Тот с ловкостью и услужливостью хорошо обученного официанта открыл бутылку и разлил вино.
– За мое возвращение из мира мертвых в мир живых, – Михаил поднял бокал, слегка привстал, поклонился.
Все выпили. Катя оторвала виноградину от огромной, тяжелой кисти, сунула себе в рот и сморщилась. Ренат протянул ей какой-то сложный многоярусный бутерброд. Она приняла его, но есть не стала. Михаил засмеялся и обнял ее за плечи, потом перегнулся через столик к Ренату и что-то шепнул ему на ухо.
Все происходящее казалось Кате чем-то нереальным, ненастоящим. Живой Миша, этот дом, так похожий на их дачу в Заречном, увеличенный ее вариант, прислуживающий им Ренат. А они, оказывается, знакомы – Миша и Ренат. И не просто знакомы, между ними какая-то особая связь, особые отношения, позволяющие участвовать этому лжедетективу в Мишиной смерти и в его воскрешении. И как Ренат заискивает перед ним! Да он просто у него на побегушках. Такой расторопный, такой исполнительный слуга. Кто бы мог подумать! Да ему эта роль идет куда больше, чем роль детектива.
– Что ты, Катенька, опять загрустила? – Михаил погладил ее по руке. – Понравилось тебе мое вино?
– Да, очень понравилось. Мне кажется, мы уже пили когда-то такое. Или я ошибаюсь?
– Та же партия, верно.
– Я забыла, как оно называется. – Катя прищурилась на бутылку, из которой наливали вино. – Вязь сплошная, ни буквы человеческой. Ты тогда говорил, как называется. Как?
– Ты опять не запомнишь, глупенькая, – Михаил рассмеялся. – Просто пей и наслаждайся.
Снисходительная нежность – обычная его манера по отношению к ней. Как трудно снова привыкнуть к нему, живому. Но как же так, как же так? Маленькая, аккуратная ранка на лбу и холодная рука, и неподвижные, широко раскрытые глаза – и снисходительная нежность, чистый, абсолютно нетронутый лоб, его мягкие теплые руки и живые глаза. Он вернулся.
Катя подняла руку и осторожно провела по его лбу – чистому-чистому, живому. Михаил засмеялся, перехватил ее руку и сжал в своих ладонях – теплых, подвижных, живых.
– Катюшка, любимая моя Катенька, – он прижал ее к себе, – ну не смотри ты на меня так. Еще чуть-чуть посидим, просто, беззаботно, ни о чем не думая, и я все-все тебе расскажу. Потерпи немного. Мы, кстати, еще за Новый год не выпили. Откроем шампанское?
– Нет, шампанского я не хочу.
Шампанское. Все в последние дни предлагают шампанское, настойчиво предлагают, и обижаются, когда она отказывается. Вот и Миша обиделся. И Баженов обиделся. И Вадим…
Вадим. В нем все и дело. Это Миша подставил Вадима, попросту его уничтожил. Для того и умер…
Нет, вряд ли для того. Тут что-то другое. И потом, ведь был тот, на кровати, действительно мертвый, убитый. Кто он был? И для чего все это разыграно?
И повторение. С белым клоуном. Смерть – воскрешенье.
А ведь автором сценария был Ренат. И здесь, вероятно, он же. Только зачем, зачем?
– Не хочешь шампанского, можно еще вина. Налить? За Новый год? Неужели откажешься?
– Вина можно. – Катя пересилила себя и улыбнулась. – За Новый год.
В конце концов, она ведь ничего не знает. Может, все совсем не так, как она себе представляет. Миша расскажет, и все станет на свои места. И Ренат. И клоун. Все объяснится. И это новое превращение.
Но тот, на кровати, с простреленным лбом… Как его-то можно объяснить?
– Ты не выпила, Катенька. – Михаил протянул ей бокал. – С Новым годом!
– С Новым годом. – Катя выпила залпом вино и надкусила бутерброд.
– Ты все еще себя плохо чувствуешь?
– Нет, уже нормально. Спасибо.
– Какая-то ты сама не своя.
– Не могу поверить, что это ты. И живой.
– Это я, я, не сомневайся, – Михаил притянул ее к себе и поцеловал в губы. – Я это? Я?
Он. Но тот, на кровати, тоже был он. Не могло же ей тогда все привидеться!
– Я не понимаю, как…
– Да, да, ты права. Пора все объяснить. Плесни-ка нам еще немного, – обратился он к Ренату. – И начнем.
Они снова выпили.
– Видишь ли, Катенька, наверное, с самого начала нужно было посвятить тебя в наш план, а не использовать вслепую. Ведь в нем ты была не последней участницей. Но я не знал тогда, как ты ко всему этому отнесешься, боялся, что просто откажешься участвовать, а главное, откажешься от меня. А этого я не мог допустить. Я не хотел тебя потерять. Ни за что! Думал, что потом, уже когда ничего изменить будет невозможно, мы с тобой как-нибудь разберемся, ты поймешь меня и простишь. Ты простишь меня, да? В любом случае? Обещай, что простишь.
– Я не знаю, – Катя растерянно посмотрела на Михаила. – Я люблю тебя, но…
– Все, что мне пришлось сделать, было вызвано одной лишь невозможностью поступить иначе. Я свою жизнь спасал и свое, да, да, именно свое, состояние. И не я затевал эту игру. Я просто переиграл тех, кто меня в нее вовлек.
– Да рассказывай же наконец! Не тяни!
– Бедненькая моя, ты так измучилась! – Он погладил Катю по голове. – Но теперь все будет хорошо. Вот увидишь. Через пару дней мы с тобой уже будем далеко-далеко отсюда, где круглый год жаркое солнце и теплое-теплое море. У нас с тобой будет дом вроде этого и огромный сад. Это маленький рай, рай на двоих и…
Михаил вдруг оборвал себя на полуслове и замолчал. Открыл бутылку с виски, сам налил себе, выпил, никому не предлагая, закурил. Ренат было дернулся помочь, поднес зажигалку, но Миша прикурил от своей, не замечая его вовсе. Казалось, он внезапно впал в какую-то прострацию. Неизвестно, видел ли он и Катю, хотя смотрел на нее в упор, и помнил ли, кто она такая и что здесь делает.
– Ну, рассказывай, – нетерпеливо перебила его задумчивость Катя.
Михаил посмотрел на нее более внимательным взглядом и грустно улыбнулся.
– Рай на двоих, – повторил он рассеянно. – Рай на двоих. Но ты не думай, не только ради этого рая я сделал то, что сделал. Никогда бы я не пошел на такое, если бы… Знаешь, это была своего рода самозащита. Выхода другого у меня не было.
Миша затушил недокуренную сигарету в пепельнице и налил себе еще виски. Опять надолго повисла пауза. Михаил молча пил маленькими глоточками, то ли впав в задумчивость, то ли нарочно оттягивая объяснение.
– Черт возьми! – не выдержала Катя. – Ты будешь говорить или нет?
– Да, да, конечно, все верно. Сколько ни медли, – засмеялся он вдруг каким-то неестественным смехом, – все равно рассказать придется. Ладно. Слушай. Но если уж рассказывать, то с самого начала, иначе многое будет непонятным и покажется неправильным, несправедливым, ну не знаю, жестоким, что ли… В общем, так, – Михаил закурил новую сигарету. – Было у отца три сына… Кажется, так начинаются сказки со счастливым концом? Ну, у нас-то все было совсем по-другому. Что сначала, что в конце. Сыновей было два, а отец вообще остался за кадром. Зато имелась матушка, женщина во всех отношениях неправедная и вечно пьяная. Жили мы в Москве, в жуткой коммуналке на восемь семей, в нищете и смраде. Когда нам с Пашкой, братом, моим близнецом, исполнилось пять лет, матушка наша спилась окончательно. Забросила деток своих совсем, кашки не варила, сказок не читала, одежек не покупала, воспитанием себя не затрудняла. И вот однажды пришли злые дяди и тети и забрали деток, безнадзорных и сирых при непотребной матери, в детский дом. Что стало с матушкой, не знаю, думаю, вскоре и померла она под каким-нибудь забором. Детки же, то бишь мы с Пашкой, друг друга на дух не переносили, даром что провели девять месяцев в одной утробе, а потом еще немало лет вместе. Считается, что между близнецами существует какая-то необыкновенная любовь, что друг без друга они и минуты прожить не могут. Не знаю, не знаю. Это явно не наш случай. Если что у нас и было необыкновенного, так это ненависть. Ненависть и вечное соперничество. Пашка считал себя старшим, потому что родился на целых двадцать минут раньше. Впрочем, он действительно был старшим, по сути. И всегда в нашем соперничестве побеждал. Наверное, мы еще в утробе матери толкаться локтями начали. Прямо-таки библейская история. Он и тогда победил, раз первым прорвался на свет. Да он всегда оказывался первым, даже учился лучше, хотя это тогда для нас не имело значения. Но все равно ненавидел он меня до самозабвения.
Вот так мы и жили, а как только выросли, тут же разошлись в разные стороны. Я сюда уехал, в этот город, а брат остался в Москве. Связи мы не поддерживали, много лет вообще друг о друге ничего не знали и знать не хотели. Уж Пашка-то точно. А я… Мне все-таки иногда его не хватало и как-то грустно становилось, что живем порознь.
А потом, когда настали девяностые и прочая хренотень, я ушел в бизнес, потихоньку раскрутился и тогда о нем и думать забыл. То есть совершенно. Как будто и брата никакого у меня не было. Мне и так стало хорошо, да, в общем, и некогда о пустяках думать. А он как раз обо мне вспомнил и даже как-то ему удалось разузнать обо мне всю подноготную: где живу, чем занимаюсь, каковы мои доходы-расходы и прочее.
Я ужасно удивился, когда Пашка вдруг позвонил. Как он мог раскопать мой телефон, когда я, уехав из Москвы, адресов десять сменил, не меньше? Потом у него спрашивал, но он не объяснил, так, отшутился.
В общем, позвонил мне Пашка из Москвы и пригласил вместе поработать. Я тогда компьютерами занимался. Ну, он и предложил толкнуть большую партию. Деньги сразу в наличке получали. Не буду, Катюша, заморачивать тебя подробностями, скажу только, что дело было весьма и весьма выгодное и верное. Я согласился. Приехал в Москву. Пашка даже встретил меня. Сделку мы провернули легко и быстро. Потом еще одну. Остались друг другом довольны. Пашка предложил и дальше работать вместе, общее дело организовать, сложить все деньги, его и мои, и открыть в Москве фирму по продаже компьютеров.
Немного подумав, я согласился. Глупость, конечно, но я был ужасно рад, что у нас отношения наладились. Риск, безусловно, был большой, но я решил, а чем черт не шутит?..
Мы еще с Пашкой в тот мой приезд пару раз встречались, уже не по делу, а так. И все было хорошо, очень хорошо, но тут…
Михаил налил себе полстакана виски и выпил залпом. Выбил из пачки сигарету, закурил. Минут пять он молчал, уставившись в одну точку и задумчиво-размеренно выпуская дым. Катя с состраданием смотрела на него. Ренат смотрел выжидательно, как будто и для него этот рассказ являлся новостью.
– Не знаю, почему она выбрала именно меня, – заговорил он вдруг снова. – Скорее всего случайно. Она ведь работала вслепую, о Пашке, конечно, и знать не могла, тем более о том, что у главного шефа их «фирмы» есть брат, и брат этот я. Но она выбрала меня, захотела спасти именно меня.
– Кто она и от кого спасти? Я не понимаю. Ты так перескочил.
– От кого спасти? – Михаил зло усмехнулся. – От брата спасти, от Пашеньки, от братишки родного, который меня заказал. Он ведь и был главой этой их киллеровской «фирмы». Потом я об этом совершенно точно узнал.
Она сидела на скамейке во дворе, где я снимал квартиру. Потерянная, одинокая и такая несчастная. Я никогда не видел столько горя, столько безысходного отчаянья. Не пожалеть, не утешить ее, пройти мимо я просто не мог. Откуда же мне было знать тогда, что это всего лишь игра?
Я подсел к ней на скамейку. Она посмотрела на меня безумным, невидящим взглядом и отвернулась. Я не знал, как с ней заговорить, сидел рядом и мучился. Кроме нас, во дворе больше никого не было. Мне почему-то до щемящей, невыносимой боли захотелось приласкать ее, утешить, как утешают ребенка, сиротливого и обиженного. Она…
– Да кто она, кто? Я совсем не понимаю, о ком ты говоришь.
– Она? А, ну да, я тебе не сказал. Она – моя жена Нинель. То есть тогда-то женой она мне еще не была, я ее в этот день вообще первый раз в жизни увидел. Если бы не ее сиротливый вид, так и прошел мимо. Знаешь, я и потом, всю нашу совместную жизнь, воспринимал Нинель все тем же несчастным ребенком-сиротой. Да, да. Пока мне глаза на нее не открыли, пока не узнал, какая на самом деле она дрянь.
Ну вот, а тогда… Мы сидели и молчали, долго, мучительно долго. И вдруг… это был какой-то сумасшедший порыв, никогда раньше ничего подобного со мной не происходило. Я вдруг схватил ее руку и поцеловал. А она, она заплакала. Я все целовал, целовал ее руку, а она смотрела на меня и тихо плакала.
И тут я понес какую-то околесицу, что спасу ее, что увезу из этого города, что… Я был как в бреду, уже и не соображал ничего. Она слушала, молчала и плакала. Мне трудно объяснить, но почему-то в тот момент я был необыкновенно счастлив, странно даже, уж для счастья-то вроде и оснований никаких не было. Непонятно, совсем непонятно.
– Но почему? Очень даже понятно. Ты просто влюбился и понял, может быть, подсознательно, что сможешь добиться ответного чувства – она в несчастии, ты ей поможешь. В чем-то очень спекулятивная политика. Но, конечно, скорее всего ты до конца не осознавал этого.
– Ты думаешь? Не знаю, не знаю. Вообще, вряд ли. Я никогда не был в нее влюблен.
– Это тебе только так казалось. Если бы ты ее совсем не любил, не смог бы столько лет прожить с ней вместе.
– Может быть, может быть. Впрочем, я не мог так просто от нее уйти. Нас связывало нечто вроде двустороннего договора. Бросить Нинель было бы непорядочно, нечестно, я был обязан ей жизнью. То есть думал, что обязан. Ведь не знал же я, как на самом деле обстоят дела.
Но ты меня перебила. Я начал рассказывать… Ах, ну да! Я пригласил ее к себе. Не помню как, в какой форме это выразил и что она мне ответила. Во всяком случае, как-то, видимо, выразил, она согласилась.
Мы сидели у меня и пили вино. Всю ночь. Нина… Нинель рассказала, что они с племянником приехали в Москву год назад (даже в этом меня обманула, но откуда же мне знать?), что родителей у мальчика нет, погибли, когда ему было десять лет, и она заменила ему мать, что Сережа (и в имени обманула) очень талантливый мальчик, поэт, в семнадцать лет у него уже вышло три сборника стихов (вранье, вранье, но не знал я и предположить не мог, что вранье), что привезла она его поступать. Он прошел творческий конкурс и уже готовился к экзаменам, но вдруг… Это место в ее рассказе было туманно и расплывчато: какие-то люди отобрали у них документы и заставили на себя работать. Они не знали, в чем именно заключается работа, и согласились – делать-то все равно было нечего. А когда поняли, им конкретно объяснили: назад ходу нет. Эта организация – нечто вроде киллерской «фирмы», живыми их не оставят. А теперь им снова поручили убить человека.
Нина достала из кармана фотографию и протянула мне.
Я не мог в это поверить. Долго, в каком-то отупении, смотрел на снимок и не мог поверить. Их новый клиент – человек на фотографии – это был я. Да, да, им заказали меня. А когда наконец поверил, сразу понял, кто меня заказал. Братец Пашенька, вот кто. И тогда я поклялся самому себе, что убью его, рано или поздно.
Нине про брата я ничего не рассказал. Ни тогда, ни потом. Да она и до сих пор бы не знала, что у меня есть брат, если бы не вышла одна хохма. Случайно. А может, и не случайно. Я так и не смог пока выяснить.
В общем, мы уехали из Москвы, сюда, в этот город. Попросту сбежали. О Пашке я больше не слышал. Глупо, наверное, было возвращаться сюда, он мог меня разыскать. И убить – он, конечно, не мог не понять, что со мной вышел прокол и я теперь все про его «фирму» знаю. Но как-то обошлось.
Компьютерами я больше не занимался, вообще изменил направление. Но и в новой сфере раскрутился быстро. Единственное, в чем мне в жизни везло, – это бизнес. А Нинель… С самого начала наши отношения строились на деловой основе: она спасла меня, и я был обязан ей жизнью, я спас ее и Сережу, и они были обязаны мне жизнью и благополучием. Мы были друг другу благодарны и старались сосуществовать в мире и согласии. Во всяком случае, я так думал и так жил. Я ведь не знал, как все было на самом деле. О любви, конечно же, и речи не шло ни с той, ни с другой стороны, но…
А потом я встретил тебя, Катенька. И… вся моя жизнь изменилась. Ты мое счастье, мой свет. Ты и представить себе не можешь, как я тебя люблю. Ты самое дорогое, что у меня есть. Все, что было до этого, и жизнью-то назвать нельзя, так, какое-то бледненькое существование. С каким удовольствием я бы просто взял и все прошлое вычеркнул. Но я не мог, не имел права так поступить. Обязательства… да и ты была не свободна.
– Я? А что я? Я нашла в себе силы и ушла от Вадима.
– Но он продолжал тебя преследовать, и еще неизвестно, чем в конце концов все могло закончиться. Твой муж изо всех сил пытался тебя вернуть – может быть, и сумел бы. Или повесился бы с горя, а ты не смогла бы себе простить и ушла бы от меня. Во всяком случае, он мешал, очень мешал. А я не мог, не хотел тебя потерять.
– И потому ты надумал его подставить?
– Ну, не мне эта идея первому пришла в голову. Тогда я просто решил поговорить с Ниной и объяснить ей все. Я надеялся, она поймет меня и отпустит к тебе. Я бы ее не обидел. Материально. А тебя от твоего Вадима я бы просто увез. Далеко-далеко. Лично к нему я не испытываю никакой неприязни и не желал ему зла, хотел лишь оградить тебя. Я не злодей, Катюша, честное слово. Разве же я виноват, что все вышло совсем не так, как я полагал сначала.
С Нинелью поговорить я не успел. Да, как оказалось, это и не имело смысла. Она уже знала о тебе, и у нее уже был свой план.
О том, что Нина собирается меня убить, я узнал два с половиной месяца назад. Мне рассказал об этом Женя.
– Женя? Кто такой Женя?
– Да вот он, – Михаил кивнул на Рената, – Сережа.
Парень натянуто улыбнулся, привстал и шутовски раскланялся.
– Но почему Женя? Я не понимаю.
– Долгая история, я потом тебе как-нибудь расскажу. А в двух словах так: Женя… Сережа то есть, вовсе никакой не племянник Нинель, просто мальчик, которого она влюбила в себя, втянула в это ужасное дело. Сначала подсадила на себя, потом точно так же подсадила на убийства. Он мне рассказывал, что в конце концов так втянулся, что не убивать просто не мог. Своего рода наркомания. Они работали вместе там, в Москве. Нина разрабатывала сценарии убийств, Женя исполнял роль актера-палача. Им за это хорошо платили.
А потом Нинель решила отойти от дел, выйти на пенсию по киллерству. Устала, надоело рисковать, захотелось покоя. Все же работенка, хоть и хорошо оплачивалась, тоже была не сахар. Постоянно скрываться, менять документы, имена, даже возраст, внешность. Вон Евгений, прежде чем Сергеем стать, кем только не назывался. Месяца три даже таджиком Рустамом. А сама Нинель? В общем, надоело ей все это, и решила она одного из своих клиентов спасти и замуж за него выйти, в другой город уехать, в другую жизнь. Почему она выбрала именно меня? Не знаю. Скорее всего случайно. А может, время как раз подошло. Да я и подходил ей по всем параметрам: немелкий бизнесмен, иногородний. Но главное, думаю, дело во времени.
Ну вот. А пару месяцев назад, видно, снова время подошло. Теперь уже меня в расход пустить. И опять целый сценарий сочинила, и с этой пьеской новой по старой памяти к племяннику своему названому, Жене то есть, подкатила. Он и должен был это дельце обстряпать. План ее состоял в том, чтобы меня завалить в твоей квартире, а пистолет подбросить Вадиму, твоему бывшему. С ним она любовь закрутила, чтобы потом было удобнее действовать. О том, что она моя жена, то есть жена того человека, к которому ты ушла, Вадим не знал и, конечно, не насторожился. Да с ним вообще можно было в тот момент сделать все что угодно, – выбила ты его из колеи совершенно, очень уж переживал.
В общем, по ее плану выходило так: бывший муж убивает любовника жены. Из ревности. Приходит к тебе, застает его там и убивает. То есть менты должны были так подумать – на их взгляд вполне логично выходило. Ну, а если бы почему-то сами они не докумекали, Нинель бы им этот вариант ненавязчиво подсказала, приплатила, если бы понадобилось. С этим планом подкатила Нинель к Жене, убить-то меня должен был он. Женя сделал вид, что согласен участвовать в ее новом сценарии, а сам ко мне пришел и все рассказал. Тогда мы и придумали свой ответ Чемберлену.
– Но подождите, – Катя пристально посмотрела на Женю-Рената, – Вадим рассказывал, что вы шантажировали Раису, то есть Нинель, и что…
– Это Нинель ему лапшу на уши вешала, чтобы его, в свою очередь, на убийство подбить. Это мы потом выяснили. Видишь ли, как она хотела: Женя убивает меня, Вадим убивает после этого Женю, все вешают на твоего бывшего мужа – и концы в воду. Но Вадим отказался, и тогда, я думаю, она придумала, как потом от Женечки по-другому избавиться.
– Я уверен, что меня она тоже в расход пустить решила, – Ренат усмехнулся.
– Но почему? Я не понимаю.
– Что тут непонятного? Делиться не надо, и свидетелей нет.
– Но ведь раньше они работали вместе и…
– Раньше Женя ей нужен был, а теперь, убив меня, все дела земные он, по ее мнению, завершал и становился только в тягость. А наследство после меня оставалось хоть и немалое, но все же не резиновое.
– Ну, хорошо, по задумке Нинели получалось, что если Вадим убьет тебя, выглядеть это будет вполне логично. Менты поверят, его арестуют, навесят срок и так далее. Но даже если бы он и успел после этого убить Женю, почему в милиции точно на него должны были подумать? Это уже нелогично. Зачем Вадиму убивать его?
– За шантаж. Вадим ведь не знал, что его любимая – это моя жена. Нет, грубо, конечно, грубо, я согласен. Сплошная мочиловка получается, а скромный тихий Вадим превращается в этакого душегуба-экстремиста. Но при хорошей взятке любая грубость утонченностью покажется.
– Но почему именно сейчас ей все это понадобилось? Из-за меня? Вернее, из-за того, что ты…
– А вот тут-то самое интересное получается. Я сначала тоже подумал, что из-за тебя, ну, или из-за меня. Оказалось, нет. То есть это тоже сыграло свою роль, но далеко не главную. Представь, Катюша, на сцену снова выходит братец мой незабвенный.
– Павел? Тот, который…
– Пашка. Тот, который. Оказывается, уже что-то с полгода или больше он отирается здесь, в нашем городе. Меня он захотел выследить и добить или по каким-то своим нуждам сюда наезжал, не знаю. Да это сейчас и неважно. А важно то, что они каким-то непостижимым образом сошлись.
– Сошлись? Кто?
– Нинель и Пашка. Мало того, она за него замуж собралась. – Михаил налил себе виски, закурил. – Знаешь, я даже начинаю склоняться к мысли, что и тогда они были знакомы, и выбрала она именно меня, а не кого-то другого, не случайно. Хотя… Ну, не знаю. В общем, собралась Нинель замуж, и я стал мешать.
– Не проще ли было развестись?
– Я тоже думаю, что проще. Но капиталец-то тогда пополам делить пришлось бы. А Нинель женщина корыстная, на половину никак согласиться не захотела. Несмотря на то, что Пашка сам человек очень, очень не бедный.
– Она знает, что он твой брат?
– Вероятно. Все же мы близнецы, похожи. Внешне, я имею в виду. Я про брата ей никогда не рассказывал, но… Думаю, Пашка сам на нее вышел, и вместе они этот план разработали. Хотя как на самом деле было, до конца сказать не могу. В любом случае мы их переиграли. Часа за два до «смерти» я позвонил ей, Пашкой прикинувшись, и сказал, что срочно дня на три в Москву по неотложным делам отправляюсь. Ну вот. А дальше все просто. Негодяя-братца заманили, замочили и на кроватку тебе положили. Это пока ты на рабочем банкете о римских каникулах мечтала.
– Баженов тоже участвовал в…
– Нет, ни в чем он не участвовал. Вернее, не знал, что участвует. Ну да, на мысль о банкете для сотрудников натолкнул его я, и тридцать первое сотрудникам нашей фирмы тоже я подарил.
– Он за мной пытался ухаживать, чтобы меня удержать. Это ты ему поручил?
– Ничего я ему не поручал. Просто намекнул, что… Прости, Катюша, мне пришлось пойти на одну маленькую, не очень красивую ложь. Я сказал ему, так, в разговоре, невзначай, что ты моя бывшая любовница, от которой я не прочь бы избавиться, и если он примет эстафету… Ну, прости, прости, я понимаю… Это было необходимо. На один только этот вечер. Вот представь, если бы ты пришла раньше… Не сердись, хорошо? – Михаил обнял Катю и поцеловал в висок. – На этот день Нинель назначила мою казнь. С утра я проводил ее на самолет – она улетела в Новосибирск, чтобы обеспечить себе алиби. В гостиницу устроилась, покрутилась на виду, а вечером назад под другим именем прилетела – пистолет Вадиму подкинуть удобнее всего было именно ей. За это время Женя должен был меня убить.
Все сработалось четко, по плану. За исключением того, что я жив-здоров, а любовничек ее, братец мой Пашенька, с дыркой в голове отдыхает.
Правда, дальше ты нам карты несколько спутала. Никто не ожидал, что ты к Вадиму бросишься. И уж совсем никто не ожидал, что там ваш Гаврилов окажется и вы покойника прятать надумаете. Предполагалось, что, увидев «мой» хладный труп, ты в милицию позвонишь. А там все прошло бы без затруднений. О том, что у меня есть брат, никто не знал, решили бы, что это я. Тут бы Женя вылез со своими свидетельскими показаниями – мол, частный детектив он, случайно видел, как… Ну, текст его выступления ты сегодня слышала, несколько подправленный из-за твоего непредсказуемого поведения. Произвели бы обыск, нашли пистолет… В конце концов все так и вышло, с небольшими поправками. Ну, а раз так, все ясно: убийство на почве ревности. Кто бы стал особо копаться? Эту часть Нининого плана мы тоже использовали. Мы вообще ей во многом подыгрывали, а она, не зная того, подыгрывала нам. Только финал ее пьески трагически не в ее пользу выходил. Ведь капитал давно уже за границу переправлен. И знаешь на чье имя? На твое, Катенька. Я ведь покойник. Да, да, ты теперь у нас одна из самых богатых женщин… по крайней мере, в нашем городе. Но я пока тебе не скажу, в каком банке какой страны твой счет находится. Не потому, что не доверяю, а так… Просто это будет… в общем, пока тебе знать не надо. Но скажу только, что сумма там очень-очень приятная. Это весь мой капитал. Я ведь и фирму с рук сбыл, об этом еще никто не знает, кроме Жени.
Ну, вот. Нинель потом, конечно, догадается, что ее надули, крупно надули, но что же она сможет сделать? Ничего. Сережка, Женя то бишь, следом за нами дернет из страны. У него свой рай намечается, по соседству с нашим.
– А Вадим? – Катя хмуро посмотрела на Мишу.
– Что Вадим?
– Ты подставил его. Он не виноват ни в чем, а ты его…
– Ну, во-первых, не я, а моя жена, я только соединил ее план со своим, меня он во многих пунктах не устраивал. А во-вторых…
– Ты подставил его, – упрямо повторила Катя.
– Катюша, ты пойми, у меня не было выбора.
– Ему там не выжить. Ты…
– И потом, он бы все равно от тебя не отстал. И… да он два раза пытался убить себя. Господи, это даже гуманно, помочь ему. Без тебя ему все равно не жизнь. А так еще послужит нашему общему делу. Ну не расстраивайся ты так. Все хорошо, что хорошо кончается, – Михаил неожиданно засмеялся. – А знаешь, Нинель-то не догадывается ни о чем. К свадьбе готовится, а женишок-то ее в аду на сковородке зад согревает. Мы с ней по нескольку раз на дню перезваниваемся, я у Пашки мобилу конфисковал. Она думает, что с ним разговаривает. Ну, Сереженька, открывай шампанское. Выпьем за счастливый конец.
Шампанское Катя только пригубила и тут же отставила от себя.
– Нет, нет, – Михаил вернул ей фужер. – Так не пойдет. За это нужно выпить до дна. А то удачи не будет. А нам сейчас ох как нужна удача, Катенька.
Катя через силу сделала еще несколько глотков.
– Ну, вот и умница. Ну, а теперь можно и в постельку. День у нас сегодня был трудный. Вот уже и утро. Скоро пять. Пойдем-ка спать. Нам всем нужно отдохнуть перед дорогой. Пойдем, моя маленькая.
Спать? Ну, конечно, спать! Он подсказывает ей выход, единственно возможный выход из ловушки, в которую сам же и заманил, как последнюю дуру.
Да она и есть дура. В его представлении точно. Может, и полюбил-то он в ней именно дуру, наивную, доверчивую идиотку, податливую, как пластилин, – лепи что угодно, придавай любую форму.
Теперь главное – его не разочаровать. Не показывать виду, что податливая пластилиновая дура, способная по своей дурьей сути на любую подлость, на любое преступление только потому, что дура, осталась там, за порогом этой комнаты, за пределами этих двух последних часов.
Только бы не сорваться, не показать раньше времени виду, выдержать пытку его ненавистной лаской, изобразить наслаждение, быть благодарной, а главное – оставаться в его глазах дурой. И тогда, через час, через два он уснет, спокойно, не ожидая подвоха, а она начнет действовать.
– Пойдем, Катюш. – Михаил обнял Катю за плечи, толкнул ногой столик – он откатился, освобождая проход, звякнули, ударившись друг о друга, бутылки.
Да, сейчас мы пойдем. Пять секунд на то, чтобы собраться, расслабить тело, улыбку сделать естественно-глупо-счастливой, набрать в грудь воздуха, чтобы выдержать, выдержать.
Наклоняется, обнимает, обжигает ухо дыханием.
– Я хочу наконец остаться вдвоем. Я так по тебе соскучился. Сережа… Женя… Я очень ему благодарен, он спас нас, он… но я хочу… он мешает, ужасно мешает.
– Да, я тоже хочу. Миша, Мишенька, я так… Ты не можешь себе представить.
– Я, пожалуй, пойду. – Ренат отставил бокал, потянулся, зевнул. – В самом деле, пора и на боковую, спать осталось всего ничего. – Он поднялся, кивнул Михаилу и пошел к двери. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Сергей-Женя-Ренат ушел.
– Наконец-то. Мог бы сообразить и раньше. Впрочем, я сам виноват. Нужно было услать его сразу или хотя бы час назад. Ты устала, совсем измучилась. Хочешь выпить еще?
– Нет, спасибо.
– Ну, тогда пойдем. – Миша подал ей руку, помогая подняться. Потревоженный столик опять дзинькнул бутылками.
Как же выдержать? Не закричать? Не ударить по столику наотмашь рукой? Не ударить наотмашь белого клоуна, воскресшего подлецом? Он и был подлецом изначально, только она, дура, дура, дура, не видела этого.
Вадим говорил, Михаил в ее жизни – болезнь, временное помутнение рассудка, а главное – заблуждение, он считал, что все пройдет, как только Катя поймет это. Вот теперь она поняла, вот теперь излечилась.
Но слишком поздно, катастрофически поздно. Уже не спастись. И Вадима не спасти.
Да Вадим сам был белым клоуном.
Ради того, чтобы ее вернуть. И потом, он никого не подставлял, никого не убивал. Это был просто психологический трюк, не более. На большее Вадим никогда бы и не пошел. В этом вся разница. Если кого и мог он убить, то только себя. А этот…
– Катенька, Катенька! Не могу больше! Ты сводишь меня с ума. Твои волосы, твой запах… Я и не знал, что так может пахнуть женщина, взрослая женщина, прекрасная, созданная для любви женщина. Твой запах – запах младенческой плоти, даже пот твой пахнет парным молоком. А волосы, волосы… Ну, пойдем же, пойдем. Нет, я сам отнесу тебя, сам раздену. Моего младенчика, сладкого молочного малыша.
Ну и пусть, ну и пусть. Вадиму сейчас приходится хуже. Как выдержать, как не закричать? Смешно об этом и думать, когда Вадим…
Вся бутылочная баррикада обрушилась на пол – задел-таки ее Михаил, когда проносил над столиком Катю. Шуму, звону! Только бы не прибежал Ренат-Женя, все и так затягивается, скоро наступит утро, можно и не успеть…
– Катюшечка, миленькая.
Качнулась дверь, поплыл коридор. Тускло горят фальшивые канделябры. Света вполне хватит, чтобы сориентироваться потом…
Дверь в конце коридора. Черная дыра проема. Миша прижал Катю боком к стене – вспыхнул яркий, навязчивый свет.
Катя зажмурилась. Михаил, засмеявшись, с веселой похотливостью впился губами в ее зажмуренные глаза.
– Это временно, временно.
Положил ее на кровать, зажег бра, верхний свет выключил.
Вот сейчас, вот сейчас выдержать – самый сложный этап.
Катя закрыла глаза, приготовилась…
Михаил закрыл дверь, приготовился…
Вадиму хуже, Вадиму еще хуже!
– Катенька, Катюшка моя! Наконец-то мы одни.
Михаил решил распалить себя тягучей, медлительной лаской. Тронул у Катиного горла пуговицу – ледяные руки убийцы. Не смотреть на него, не открывать глаза, иначе ни за что, ни за что!.. Брюки, свитер, рубашка – все медленно, медленно. Снимает медленно, но бросает в беспорядке на пол.
Последняя оболочка сползает, руки на груди – ледяные руки мертвеца, воскресшего некстати.
– Господи, Катенька, как я тебя люблю!
Запах похоти, дешевой смерти.
Вадиму хуже, куда хуже!
Губы, губы, губы. Сладко-соленое, железистое во рту. Губы-вампиры и руки.
Ужас, безумие, бездна кошмара, бездонный кошмар… Конца не будет, не будет, не будет.
– Катенька, Катенька, Катенька. Счастье мое…
Нет, не выдержать.
И Вадиму тоже не выдержать. Они выбьют из него признание, уже, может быть, выбили.
– Твой запах, Катюша, с ума сойти!
Не успеть, все равно не успеть. Не спасти, все равно не спасти. И не выдержать.
Все бессмысленно. Вадим тоже не выдержит. Погибнет. А может, уже погиб. Некого больше спасать…
Что же делать? Сбросить это потное, тяжелое, подлое, ненавистное тело – признаться в ненависти и кончить все разом. Нет смысла спасать, нет смысла спасаться. И бить, бить, бить эту рожу, красную похотливую рожу подлеца, пока не начнут болеть пальцы, пока упругое не станет склизким и мягким – грудой мертвой плоти.
– Я люблю… Катя…
– Я… тоже… тебя…
Минута, две, от силы пять – и все кончится. Нельзя раскисать. Осталось всего ничего. Зажмуриться и сказать, повторять, повторять:
– Я люблю тебя, Мишенька, очень, очень люблю!
Нет, не кончилось. Нужно и ей… Только чуть-чуть притвориться, сделать вид… Вместе, вместе должно все закончиться. В унисон застонать, в унисон завибрировать – наслаждение не будет полным, если он в одиночестве… Дать ему насладиться сполна, чтобы выиграть… чтобы спасти.
– Катя…
– Мишенька…
Секунда, две, от силы пять – и все кончится. Нет, еще и еще…
Кончилось. Откатился. Насытился. И, кажется, счастлив. Придет в норму дыхание, высохнет пот – он уснет, спокойно и крепко. Лишь бы не вздумалось ему повторить.
– Катенька, родная моя, – обнял, прижал к себе и затих.
Слава богу. А она, оказывается, сильная девочка. Выдержала.
Задышал ровно и тихо.
Миссия выполнена.
Больше всего Катя боялась уснуть. О том, как она выберется из этого дома, как доберется до города, она пока не думала. Это будут уже следующие этапы, и думать о них сейчас не имело смысла. На данный момент перед ней стояла другая задача, сложная, почти невыполнимая, – не уснуть, выждать хотя бы час и не уснуть, ни в коем случае не уснуть.
Глаза закрывались сами собой, приглашая скованное, изо всех сил сопротивляющееся сну тело расслабиться, отдаться на волю этих нежных, убаюкивающих волн сладкой дремы. Они обещали, что ничего страшного не случится, что это будет только короткий отдых, маленькая передышка, из которой легко и просто можно выйти, которая ни к чему не обязывает. Вадим, наверное, в своей камере-клетке тоже сейчас спит, и спят его палачи. Все спят, все сейчас спят. А она спать не будет. Просто закроет глаза и немного полежит, просто закроет глаза…
– Как я по тебе соскучился, Катенька! – Михаил, сонный и теплый, ткнулся в ее плечо.
Катя открыла глаза. Господи! Она все-таки уснула. Интересно, сколько она проспала? За окном все так же совершенно темно, и в доме тихо. Может, можно уже уходить?
Михаил заворочался и снова забормотал.
Нет, уходить рано. Нужно еще немного подождать. Только больше не спать. Не закрывать глаз, не поддаваться обману, не верить, не верить. Ни за что, ни за что! Иначе… Иначе наступит утро – конец.
Но глаза закрывались. И опять волны укачивали ее, словно ребенка в колыбели. И рай на двоих с убийцей уже не казался адом, а был желанным, потому что обещал сон и покой сейчас.
Не спать, не спать!
Катя широко-широко открыла глаза, до боли в веках. Задержала дыхание, ухватила себя крепко-крепко двумя пальцами за кожу на боку, напрягла мышцы.
Сколько длилась эта отчаянная борьба со сном, Катя не знала. Ей казалось, что время замерло на одной точке и не сдвигается ни на шаг. За окном висела все та же непроницаемая темнота, а дыхание спящего Михаила совершенно не внушало доверия. Он то и дело ворочался и что-то бормотал.
Наконец серый зимний сумеречный рассвет забрезжил за неплотно задернутой шторой. Михаил крепко спал, обняв ее рукой за плечи. Катя осторожно освободилась от этой руки, послушала его дыхание и тихонько отодвинулась на край постели.
Немного полежав и убедившись, что первый, крошечный этапик прошел благополучно, Катя спустила с кровати ноги. Михаил спал. Катя поднялась и, подобрав с пола разбросанную одежду и обувь, на цыпочках вышла из комнаты. Прислонив ухо к двери, она прислушалась – Михаил крепко спал и ухода ее не заметил.
В коридоре все так же тускло горели светильники и было тихо. С ворохом одежды в руках она побежала к лестнице.
Только на первом этаже, вступив в относительно безопасную зону темноты, Катя оделась.
Теперь предстоял самый опасный и сложный этап – выбраться из дому. Если ее застукают здесь, в верхней одежде, отговориться тем, что, например, одолела жажда, она пошла попить водички и заблудилась, не удастся. Не удастся и объяснить свой внезапный уход простым женским капризом – теперь она свидетель, и очень опасный свидетель, а значит – если не с нами, то против нас. Да и счет в неведомом банке на ней, даже если отбросить эмоции, она просто Мише нужна, без нее – он нищий.
Катя подошла к двери и нащупала рукой замки. Их было три. Массивные замки совершенно незнакомой конструкции – как они открываются, неизвестно.
Довольно долго она возилась, прежде чем сообразила, что к чему. Наконец дверь поддалась ее отчаянным усилиям, и девушка выскочила из дому.
Пробежав по двору к калитке, Катя остановилась. Вчера Ренат, или как там его, открыл ее ключом. Если и с внутренней стороны дверь запирается на ключ, ей ни за что не выбраться – двухметровый каменный забор, совершенно отвесный, без всяких выступов, преодолеть не удастся.
Слава богу, замок оказался обычным, примерно такой же врезан в дверь ее квартиры – простой, «английский», захлопывающийся замок.
Катя выскользнула за ворота и побежала к дороге. Первый большой и сложный этап благополучно пройден – из дому выбралась и, кажется, никого не разбудила. Но она совсем не представляла, в какую сторону двигаться и далеко ли до города. Вчера на джипе они добрались минут за двадцать. Сколько же это километров? Тридцать? Сорок? Во всяком случае ехали они на большой скорости и по пустынной дороге. И в какую сторону идти? Направо или налево?
Сориентировавшись по следу от колес, Катя пошла направо.
Вдоль дороги тянулся лес. Безопаснее, конечно, пробираться лесом. Если обнаружат, что она сбежала, и пустятся в погоню, здесь ее будет найти сложней. Но с другой стороны, на дороге может повезти с попуткой, да и идти по глубокому следу, сквозь деревья, очень трудно, и заблудиться недолго. Что же выбрать?
Спрятавшись между деревьями, Катя оглянулась на дом. Ни звука, ни движения – дом крепко спал и не догадывался, что его предали. Ну что ж, прекрасно. Самое главное сделано, а до города так или иначе она доберется.
Немного подумав, Катя выбрала промежуточный вариант: идти лесом, но у самой дороги. Если появится попутка, она сможет быстро добежать, если увидит джип Рената – спрячется в глубине леса.
Уже совсем рассвело. Дорога просматривалась прекрасно. Правда, и ее с дороги легко можно было заметить, и следы, которые тянулись за ней неровной бороздой.
Сначала Катя почти бежала, утопая по колено в снегу. Но минут через двадцать настолько выбилась из сил, что пошла очень медленно, еле-еле переставляя ноги. А еще через час в изнеможении свалилась на снег. Если так пойдет и дальше, до города она доберется не раньше вечера, а это будет уже слишком поздно, непоправимо поздно.
За все это время не проехало ни одной машины. Оно и понятно – утро первого января, кому взбредет в голову куда-то ехать после бурной праздничной ночи? Все отсыпаются, раньше обеда и на улицу-то никто носа не высунет.
Интересно, как там Вадим? Чем для него оказалась эта ночь? Может, ей и торопиться уже никуда не надо.
Сколько еще осталось? Наверное, много, очень много. Не дойти, не успеть в любом случае. Она и прошла-то всего ничего, километров десять, не больше, а уже совершенно устала. Безумная идея – отправляться пешком в такую даль по глубокому снегу.
Опять накатилась сонливость. Глаза закрываются сами собой, и звуки «плывут».
Звуки? Какие здесь могут быть звуки, кругом только лес и тишина, тишина. Даже ворон почему-то не слышно. Видно, снова она начала засыпать. Но вот это уже последнее дело – спать на снегу.
Катя приподнялась на локте – звук не ушел, наоборот усилился. Ровное гудение. Гудение мотора! Ну конечно! Надо же было так отупеть от усталости, что совсем забыть об опасности. Это может быть погоня за ней.
Но может быть и спасение.
Спрятавшись за дерево, Катя изо всех сил стала всматриваться в далекую чернеющую точку на дороге. Машина приближалась. И это был не джип Рената. Неужели попутка?
Обрадовавшись, Катя побежала к дороге и замахала руками. Машина была уже метрах в десяти от нее. Такси. На такую удачу она и не рассчитывала.
– Здравствуй ж… Новый год! – таксист распахнул переднюю дверь. – Как это ты, милая моя, здесь оказалась, в такой глухомани?
– Да так получилось, – Катя забралась в машину. – До города подбросите?
– До города это понятно. А там-то тебе далеко?
– На Садовую, если можно.
– Можно.
Нет! Вот черт! Домой-то как раз нельзя. Если где ее и будут прежде всего искать, так это там. Но как же тогда?
До сих пор Катя не думала, что делать дальше. У нее не было никакого определенного плана – просто добраться до города и спасти Вадима. Как спасти? Она не знала.
А в самом деле, как? Пойти в милицию и все рассказать? Глупо и совершенно бесперспективно. В лучшем случае ей не поверят, в худшем – обвинят в соучастии и тоже закроют. На время закроют, пока ее не разыщет Ренат, а потом передадут ему с рук на руки. Даже если это окажутся не те менты, с которыми он договаривался, все равно, заплатит, и любые менты станут теми.
Нужно найти Игоря. Наверное, он уже вернулся от своего Володьки, отсыпается дома, у него сегодня выходной, как и у всех. Если только и его не забрали, Миша знал, что с Вадимом был Игорь, значит, и Ренат знал. Тогда он ментам почему-то не сказал, но мог сказать позже.
Что в таком случае делать? Искать Володю? Где его искать? Все, что она о нем знает, это то, что он друг и непосредственный начальник Гаврилова, даже фамилии его не знает, даже отчества. И не видела его никогда. На работе его не найти – выходные, адреса его не дадут.
Одна надежда, что с Игорем ничего не случилось и он дома. Надо и ехать прямо к нему, он разберется, что делать. Все-таки кое-какие доказательства у Игоря уже есть, да и в ментовке он свой человек, такому проще объясниться.
Да и не нужны какие-то особые доказательства, раз Михаил жив. Нужно только его задержать и представить в наличии. Убит его брат, который никакого отношения не имеет ни к ней, ни к Вадиму. Сразу отпадает главный аргумент, что убийство совершено из ревности. Какая может быть ревность к человеку, абсолютно постороннему? Наличие Миши и есть доказательство. Даже если из Вадима уже выбили «признание», оно становится недействительным. В чем он признался? В том, что убил Михаила? Но ведь вот он, Михаил, жив-здоров и довольно упитан.
Жив-здоров. Это конечно. Но если Гаврилова нет? Пока она разыскивает Володю, сто лет пройдет, Михаил вместе с Ренатом уже уедут из страны, под другими фамилиями, в другом обличье. И тогда ищи-свищи их. Никаких свидетелей, никаких доказательств.
Между тем они проехали пост ГАИ, замелькали знакомые улицы. Катя вдруг сообразила, что у нее нет с собой ни копейки денег. Домой, на Садовую, возвращаться было опасно, но другого выхода она не видела.
– Ну вот, Садовая. – Таксист кивнул на гастроном, мимо которого они проезжали. – Куда теперь?
Катя назвала адрес.
– Последний рейс, и домой. Кончился мой рабочий день. Приеду сейчас домой и к жене под теплый бок и спать, спать.
Они въехали во двор.
– Который подъезд?
– Второй.
Таксист остановился у самой подъездной скамейки под фонарем, на том месте, где позавчера стоял «Мерседес» Михаила. Фонарь горел и сейчас почему-то, совершенно не нужный, забытый.
– Вы не могли бы меня подождать? Я деньги забыла.
Таксист хмуро на нее посмотрел и ничего не ответил.
– А в залог я оставлю дубленку.
– Ладно, только быстро.
Катя сняла дубленку, положила ее на сиденье и поднялась в квартиру за деньгами.
В двери торчала записка. Сразу же чего-то испугавшись, она развернула ее и прямо на лестничной площадке стала читать: «Срочно позвони. Игорь».
Слава богу, с ним ничего не случилось! Он дома и беспокоится. И наверное, уже что-то знает, раз оставил записку здесь.
Совершенно забыв про таксиста, Катя влетела в квартиру и бросилась к телефону.
Гаврилов взял трубку сразу, как будто сидел рядом и ждал звонка.
– Игорь?
– Да. Это Катя? Куда ты пропала? С тобой все в порядке? Я звонил все утро, думал, может, что с телефоном. Заехал к тебе…
– Со мной все в порядке. Вадим… его вчера…
– Знаю. Нам нужно срочно встретиться. Будь дома, никуда не уходи. Я сейчас приеду.
– Я не знаю… – Катя судорожно соображала, что безопаснее: сидеть в своей квартире или бродить по улицам? – Видишь ли, тут… Честно говоря, я боюсь оставаться дома. Может, лучше я к тебе приеду.
– Это долго…
– У меня такси у подъезда. Я даже еще не расплатилась, – вспомнила она вдруг.
– Ну хорошо. Я тебя встречу. У дома. Давай, жду. Не пропадай больше.
Катя повесила трубку и на секунду задумалась. Хорошо бы переодеться. В снегу она так вымокла, сухой нитки не осталось. Но, с другой стороны, таксист и так уже ее заждался. Наверное, думает, что она его обманула, деньги зажала. Хотя дубленка, оставленная в залог…
Немного поколебавшись, Катя все же решила переодеться.
На всякий случай она взяла с собой все деньги, какие у нее были, собрала в сумку немного вещей. Где сегодня ей придется ночевать, неизвестно, но уж точно не дома.
…Таксист сначала наотрез отказался везти ее по новому адресу. Ругался, кричал, что и так всю ночь возил всякую пьянь, что он тоже человек и имеет право на нормальный отдых. Но в конце концов Кате удалось его уломать, пообещав двойную оплату.
Всю дорогу он хмурился и молчал. Но это было даже на руку. Поддерживать разговор она сейчас все равно была не в состоянии.
Гаврилов уже ждал ее у подъезда. Катя расплатилась с таксистом, накинула дубленку и, подхватив сумку, вышла из машины.
– Привет, Игорь! С Новым годом!
– С Новым годом! Не очень-то он весело начинается. – Гаврилов улыбнулся Кате и взял у нее из рук сумку. – Что у тебя произошло? Куда это ты с утра пораньше укатила?
– Не с утра, с ночи. Можно сказать, что меня выкрали, а я сбежала.
– Выкрали? Ты серьезно? – Игорь остановился и озабоченно на нее посмотрел.
– Но дело не в этом. Тут такое! Знаешь, – она наклонилась к Гаврилову и шепотом сказала: – Миша-то жив.
– Что? Как жив? Не может быть! Я же… Как же тогда…
– Долго рассказывать, да и здесь неудобно. Пойдем к тебе.
– Да, конечно, ты права. Здесь, в подъезде… Но ты ничего не путаешь? Может, тебе показалось?
– Ничего не показалось. Я же с ним разговаривала. Всю ночь. И…
– Ладно, пойдем скорее, расскажешь.
Они поднялись на пятый этаж. Игорь позвонил в дверь своей квартиры.
– Как, ты разве не один? – Катя занервничала и отпрянула от двери. – Я думала… Может быть, тогда лучше здесь поговорить?
– Нет, не лучше. Да ты не бойся. – Он обнял ее за плечи свободной рукой. – Это Володька.
– А-а.
– Он в курсе всего. Да не бойся, не бойся, – повторил Гаврилов. – Володька – нормальный мужик. И без него нам не справиться.
Дверь открыл представительный мужчина примерно гавриловского возраста, в костюме и при галстуке. Утром первого января такая официальность в одежде выглядела по меньшей мере странно. Катя совсем растерялась. Но мужчина ей приветливо улыбнулся и заговорил доброжелательным, правда, немного ироничным тоном.
– Вы и есть та самая Катя, из-за которой разгорелся весь сыр-бор? А я Владимир Семенович, можно просто Володя.
И его тон, и его голос, и его манеры невероятно были похожи на Игоревы. Катя присмотрелась к нему внимательно. Да ведь и сам он ужасно похож на Гаврилова, только посолиднее.
– Почти друзья детства. Вернее, с юности. Ты на костюм не смотри, это так. Володька уже с утра ездил по нашему общему делу. – Игорь поставил сумку на тумбочку. – Ну, пойдем в комнату, что тут под порогом торчать? Давай, Катюш, свою шубу, повешу. – Он принял у Кати дубленку. – А разуваться не обязательно, у меня тут бардак такой. Думал перед Новым годом убраться, да как-то… то, се, не получилось.
– Берлога холостяка, – Володя засмеялся.
– Свою бы берлогу вспомнил. Ты, Катюш, по костюмчику его не суди. Это он на работе такой представительный, весь из себя. А посмотрела бы, что у него на кухне творится.
– То же, что и у тебя, – Володя опять засмеялся.
Они прошли в комнату, в самом деле ужасно запущенную. На диване грязным комом лежали футболка и домашне-спортивные штаны Гаврилова, в кресле прикорнул одинокий нечистый носок, разлученный с ним брат-близнец сиротливо ютился под батареей. На столе возвышалась пустая кастрюля с засохшими остатками чего-то когда-то, возможно, съедобного.
– Присаживайся, Катюш, – Гаврилов сгреб одежду с дивана и пихнул ее в шкаф. Затем устроился в кресле напротив Кати, усевшись прямо на одинокий носок, – рассказывай.
– Вадима арестовали, – начала Катя. – Вчера, вскоре после твоего ухода.
– Это я уже знаю. Володя даже разговаривал сегодня с Вадимом.
– Да?! Он видел его? Вы его видели? – повернулась она к Володе. – И как он?
– Ничего, нормально.
– Я имею в виду… На лице и вообще следов нет?
– Каких следов?
– Каких, каких! Как будто вы не знаете, что у вас, в вашем подвале делается.
– А, вот вы о чем. Ничего такого у нас не делается. Обывательские сплетни, – недовольно проворчал он.
– Никакие не сплетни! Я очень боюсь за Вадима.
– С ним все в порядке, уверяю вас. Но влип он основательно. Очень трудно будет…
– Ну что ты пугаешь девушку, – возмутился Игорь. – Все будет хорошо, Катюш.
– Я бы на твоем месте так не обнадеживал. Но, конечно, мы сделаем все, чтобы его вытащить. Хоть и сложно это. Все факты против него, а как доказать, что Нинель организовала убийство? У нее железное алиби – то, что она была на момент убийства в Новосибирске, человек тридцать подтвердить могут. И вчера весь день она там обреталась – свидетелей тому – тьма.
– Зато я могу свидетельствовать, что Нинель подбросила пистолет Вадиму.
– Вы видели, как она это сделала?
– Нет, но… Я слышала, как она открывала шифоньер и… Зачем еще ей тогда было приходить? Мы почему-то упустили это из виду, не подумали, но… Это она подбросила, точно она.
– Это все только домыслы, никаким доказательством служить они не могут.
– Да никакие не домыслы. Я же в соседней комнате была, слышала. И потом, Вадим никогда не держал пистолет в шифоньере. В тот вечер, перед самым его арестом, он хотел мне что-то показать, стал искать пистолет и не нашел. Он сказал мне, что положил его в книжный шкаф, он это точно помнил… Мне просто тогда в голову не пришло сопоставить и…
– Все это полуфакты. Уж не говоря о том, что вы лицо, заинтересованное в оправдании Вадима, его жена, в конце концов. Все ваши показания, Катя, любой адвокат обратит в пустые фантазии, никакого значения не имеющие. Ну, а кроме того, что еще у нас есть? Запись с автоответчика? Письма шантажиста? Тоже улики слабые.
– Кроме этого, у нас есть самая главная улика, – с вызовом сказала Катя. – Я уже говорила Игорю, Миша жив.
– Жив? Она тебе говорила? Чего ж ты молчишь? – Володя повернулся к Игорю, тот развел руками и ничего не ответил. – Но как такое может быть? – Он с недоверием посмотрел на Катю.
– Вы мне не верите, и Игорь, судя по всему, не поверил. Да и сама я сначала… Но это он, действительно он, и он жив. В этом все и дело. И нужно очень спешить, иначе… Они сбегут, оба, и тогда…
– Подождите, я ничего не понимаю. Расскажите спокойно, по порядку.
– Да, Катюша, давай поспокойней.
– Хорошо. Только… я очень прошу вас, поверьте мне. Все, что я вам сейчас расскажу, наверное, покажется странным, но это правда. Я не сумасшедшая, мне ничего не показалось. Да как могло показаться, когда… И знаете, у нас мало времени, действительно очень мало. С тех пор, как я оттуда сбежала, прошло больше двух часов, нет, больше трех… я не знаю сколько, но… нужно спешить. Поэтому с самого начала я не буду рассказывать, плюс-минус, вы и так все знаете, Вадима арестовали и все такое, я ушла к себе на Садовую. А начну я лучше с того момента, как ко мне явился Ренат.
– Ладно, давайте с этого момента. Только попрошу не перескакивать с одного на другое, рассказывать четко, ясно и, по возможности, подробно.
– Да, да, я постараюсь. Так вот. Ренат… на самом деле он вовсе не Ренат и даже не Сергей, а Женя, страшный человек, профессиональный убийца… Но об этом потом, я расскажу, обязательно расскажу, только позже. Нужно ехать, срочно ехать туда, в этот дом. Мы можем опоздать.
– Нет, Катенька, так не пойдет. Ты опять перескакиваешь. Мы с Володей хотим услышать четкий, разумный, логичный рассказ. Из твоих восклицаний понять ничего невозможно. Успокойся, пожалуйста, не волнуйся. Хочешь кофе? Я сейчас приготовлю.
– Некогда кофе, Игорь. Неужели ты не понимаешь?
– Я все понимаю, но прежде всего ты должна успокоиться. Я пойду заварю, а ты соберись.
– Не надо, Игорь.
– Надо.
Он ей не верит. Или специально затягивает время. Может, они в одной связке с теми, другими ментами, которые закрыли Вадима. А Миша наверняка уже проснулся и понял, что она сбежала. Если они опоздают, он скроется, и найти его будет невозможно. И Ренат скроется. И тогда Вадима уже не спасти. Кто такой этот Володя, черт его знает. Но Гаврилов, Гаврилов! Неужели он мог продаться?
Нет, он был на их стороне. Но тогда… Он просто не поверил ей. А время идет. Ну чего он там возится? Кому нужен его кофе?! Они опоздают, Миша сбежит, а Вадим…
– Игорь! – Катя вскочила и бросилась на кухню. Гаврилов от неожиданности выронил чашку и чуть не ошпарился кипятком. – Ты не веришь, что Миша жив? Ты считаешь, что я сошла с ума?
– Ничего я не считаю, Катюша. – Он достал новую чашку из шкафа, затер кофейную лужицу кухонным полотенцем, и без того ужасно засаленным. – Ты так забежала, я уж думал, что-то случилось.
– Ты не веришь, потому что сам видел его мертвым, сам помогал его… У него есть брат. То есть был, теперь уже нет. Брат-близнец. Это его ты видел мертвым, его помогал прятать. А изначально все Нинель затеяла.
– С братом-близнецом?
– Нет, у нее был свой план. Да оставь ты этот кофе! У нас совсем нет времени. Пойдем в комнату. Я расскажу. Пусть и Володя сразу… Чтобы дважды не повторять, не тратить время. Я постараюсь логично. И… ты должен мне поверить.
– Ладно, пойдем.
Они вошли в комнату.
– А где же кофе? – Володя привстал навстречу. – Сбежал, как в какой-нибудь банальной лирической комедии?
– Не сбежал, не сбежал. Он на кухне. Если хочешь, возьми.
– А прочая общественность?
– Прочая воздерживается. Катюша нервничает, ей не терпится поведать о своих приключениях.
– Что ж, и я тогда воздержусь. Только сигареты возьму, если не возражаете. У меня они там, в коридоре, в кармане пальто.
– Ну, сигареты – святое. Будешь? – Игорь достал свою пачку и протянул Кате.
– Да, спасибо. Свои я забыла. – Катя вытащила сигарету, Игорь поднес ей зажигалку.
– Не крепковато для тебя?
Катя затянулась, сморщилась.
– Что, горчит? – Игорь озабоченно покачал головой.
«Вонит», – хотелось ей ответить – дешевая гавриловская «Балканка» оставляла во рту вкус «Примы», – но она пересилила себя, улыбнулась и сказала:
– Да нет, все хорошо. Покрепче сейчас даже лучше.
Вернулся Володя и тоже закурил.
– Ну, а теперь излагай. – Гаврилов подбадривающе похлопал ее по плечу.
– Да, мы внимательно слушаем. – Володя подпер кулаком подбородок и сделал внимательное лицо.
Их несерьезный тон и шутливые жесты очень сбивали Катю и ужасно злили. Они с самого начала настроены были на то, чтобы ей не поверить. Есть ли смысл вообще что-то рассказывать, если так? Заранее можно сказать, чем все кончится. Они выслушают, не перебивая, ни о чем не расспрашивая больше. А потом начнут успокаивать, принесут кофе, нальют валерианки, если она имеется в арсенале утешительных средств Гаврилова. И ничего не станут предпринимать. Потому что не поверят, ни за что не поверят. А Миша уже проснулся. И Ренат проснулся. А Вадим… Не поверят они ей.
Но другого выхода нет. Главное, рассказать четко и ясно, разумно и логично.
– Ну, давай, Катюш, рассказывай, не молчи.
– Он пришел, когда наступил Новый год…
Никакой четкости и ясности, разумности и логичности не получилось. Рассказ Кати вышел сумбурным, обрывчатым и слишком эмоциональным, но главной цели он все же достиг – они ей поверили и начали действовать. Четко, ясно, разумно и логично действовать. Сделав несколько звонков, в течение часа Володя спланировал операцию. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что они не опоздали.
– Ну все, Катюш, успокойся. – Гаврилов участливо погладил ее по плечу. – Считай, для тебя все эти неприятности закончились.
– А для Вадима?
– Будем надеяться, тоже.
– А мы успеем? Столько времени прошло. Я боюсь, они…
– Не бойся. Ребята уже собираются. Володь, сколько ты им дал на сборы?
– Час.
– Господи! – Катя обхватила голову руками. – Еще час! Ну, мы точно опоздаем. Да они тысячу раз успеют сбежать, пока ваша группа готовится.
– Ну, Катя, – Володя укоризненно на нее посмотрел. – Это ведь только в сериалах показывают, что милиционер наш и в будни, и в праздники остается во всеоружии на боевом посту. А на самом деле работают у нас те же люди, обычные смертные, и первого января собрать группу захвата достаточно проблематично. В отделе вообще сегодня, судя по всему, ни одного мало-мальски трезвого не осталось. Все, кто дежурит, до сих пор на рогах. Всю ночь праздновали, а с утра… Я и то боюсь, как бы они во время операции спьяну друг дружку не перестреляли. Так что час – это тот минимум, чтобы в себя прийти.
– Час, – Игорь усмехнулся. – Ну, для наших ребят час, что для обычного человека сутки. Сейчас рассольчику попьют, зубы «Орбитом» отмоют и прибудут. А без тебя, Катюша, Михаилу не с руки уезжать, раз весь капитал на твой счет положен. Не волнуйся, успеем.
– Может, и нам по кофейку? Я, честно говоря, спать хочу, умираю. – Володя зевнул во весь рот, откровенно, не прикрываясь. – Ты же вроде сварганил что-то кофеподобное.
– Да, только он давно остыл. Пойдемте на кухню. Я сейчас снова вскипячу.
Игорь с Володей поднялись. Катя осталась. Она сидела, поджав под себя ноги в ботинках, уставившись в одну точку, и мерно раскачивалась.
– Пойдем, Катюш.
Катя никак не прореагировала, казалось, даже не услышала. Гаврилов с Володей вышли.
Час, час и еще три-пять часов. Они безнадежно опоздали. Теперь совершенно бессмысленно куда-то ехать. Бессмысленно спешить, бессмысленно вообще что-то делать. Бессмысленно было бежать через снег, бороться со сном, выбираться из дому. Гаврилов подвел, Гаврилову все равно.
Нет, он сам рисковал, помогал, боялся, что Вадима арестуют. Главное – помочь хотел он искренне. И рисковал. И все эти промедления вовсе не из-за него, просто так сложились обстоятельства. Новый год, чертов Новый год. Кто виноват в том, что все это случилось на Новый год? Никто не виноват, но от этого не легче. Они опоздали, безнадежно опоздали, а теперь все бессмысленно.
Игорь гремит на кухне ложкой о чашку – размешивает сахар в кофе. Володин голос нудно бубнит без остановки невнятное что-то, словно радио на стене с привернутым звуком.
– Ну, – Игорь выглянул из кухни, посмотрел на часы, – пора выходить. Ребята скоро прибудут. Зря ты отказалась от кофе.
Катя поднялась, они прошли в прихожую. Володя подал ей дубленку, помог одеться.
– Значит, адреса вы не знаете? И что это за поселок – тоже?
– Дом стоит на отшибе, не знаю, есть ли там вообще какой-то поселок. Но мы же договорились, что я покажу. Я дорогу запомнила, когда возвращалась в город.
– Не хотелось бы, чтобы вы туда ехали. Мало ли что? Но нет так нет, придется вас взять с собой в качестве проводника.
– Ладно, выходим.
Гаврилов закрыл дверь, и они спустились вниз. Минут через пять к подъезду подъехала милицейская машина.
– Садитесь, Катя, – Володя распахнул дверцу. – Знакомьтесь, наши ребята: Анатолий, Юра, Сергей…
…Третий раз за какие-то неполные сутки Катя ехала по этой дороге. Короткий маршрут неизвестности и страха, надежды и отчаяния. Успеют ли? Не успеют? Конечно, теперь уже не успеют. Она вдруг почувствовала невероятную усталость. И пустоту. И снова накатилась сонливость. Глаза просто сами собой закрывались. Машина мерно гудела, гудели голоса Анатолия, Юры, Сергея… И глаза закрывались.
Что ж, теперь-то сну можно не сопротивляться. Пока едут по городу, ее помощь не нужна, а как понадобится, разбудят. Больше всего ей хотелось отключиться от всего, не беспокоиться о том, успеют или нет, не страдать из-за Вадима, а главное – не думать.
Не думать? Вот она и поймала себя, вот и призналась. С самого начала, еще когда только решила сбежать от Михаила, возникло это неясное, но невыносимо мучительное ощущение, что поступает она не так, неправильно, но Катя подавляла его в себе, не давала оформиться, не позволяла себе думать, умышленно сосредоточившись на выполнении поставленной перед собой задачи – спасти Вадима, переходя от этапа к этапу, заботясь о том, как бы до конца довести дело. Но вот все от нее зависящее выполнено, больше нечем отговариваться, больше нечем себя занять, чтобы не думать. И неясное ощущение сразу же оформилось в мысль, словно только и ждало, когда она освободится, чтобы вынырнуть из глубины сознания, сформироваться и замучить.
Предательство – вот что это такое. Самое обыкновенное предательство. Чем бы оно ни было оправдано, в какую бы форму ни облекалось. Ведь она же попросту предает Мишу ради того, чтобы спасти Вадима. Да, он оказался подлецом и убийцей. Но ведь она любила его. Думала, что любила. Любимый человек не может оказаться подлецом и убийцей, он может быть только любимым человеком. Значит, прав был Вадим: Михаил – это просто ошибка, болезнь в острой форме и только.
Но ошибка он или нет, он ей верил, он ее любил, а она предала его как последняя гадина, натравила ментов, да еще все боялась, успеет его продать или не успеет. Сбежала от спящего, он ей доверился, спокойно спал и не ждал такой подлости. А она сбежала, предала, чтобы спасти того, кого предала раньше, кого убила и растоптала раньше.
Ну конечно, они успеют, можно и не сомневаться, что успеют, – подлость всегда успевает совершиться.
Наверное, Миша все еще спит и ни о чем не догадывается.
Катя открыла глаза – пост ГАИ. Выехали из города. Теперь начинается ее работа проводника – поводыря подлости, нужно смотреть в оба, чтобы не пропустить, не проехать мимо, точно указать цель – это здесь, ату его, ребята. А ребята, пока сидящие в таком обманчиво-расслабленном состоянии, безусловно, с радостью, с азартом охотников воспримут ее призыв. Словно свора гончих, бросятся они на зверя. Забыв про похмелье, про бессонную ночь, жадно вдыхая запах охоты. Им все равно, что зверь этот спокойно спит, не бежит, не прячется, не сопротивляется, они подстегнут свое воображение, сделают в сознании своем зверя опасным, а вторжение в тихий, никем и ничем не охраняемый, не ждущий подвоха дом – захватом объекта. Пока они едут и ждут, но вот им будет дана команда: вперед! – и тела их, такие расслабленно-ленивые, сожмутся в комок ярости и злобы. Осталось совсем немного, десять-пятнадцать минут – и конец ожиданию, томительному безделью: спящий станет зверем, задача для смельчаков-охотников – выхватить его из норы, выхватить из постели, сбить с ног, опрокинуть лицом на пол заученным движением палачей, с силой и яростью, чтобы лицо окрасилось красным, превратилось в кровавую маску. Жалкая кровавая маска разбитыми губами запросит пощады и снисхождения у черных их масок, победительных безжалостных масок.
Анатолий, Юра, Сергей… Пока еще у них есть имена. Есть лица. Пока. До того, как не дан приказ: взять! Десять-пятнадцать минут – и эти симпатичные ребята превратятся в страшный силовой механизм. Без имен, без лиц. Все, как один, они выскочат из машины и двинутся к дому – объекту, и начнется охота на человека, на самого любимого ее человека. А организовала эту охоту она сама, Катя. И именно на нее, а не на них ляжет вина за разбитое лицо Михаила, за его унижение, за его разбитую жизнь. Игорь, Володя, эти ребята – просто составные части железной машины, разбивающей цель.
– Да не волнуйтесь вы так, – один из бойцов, кажется Юра, обратился к Кате, улыбаясь. – Все пройдет как надо. У нас осечек не бывает.
По-детски добрая, наивная улыбка, автомат на коленях, камуфляжная форма, тяжелые ботинки – действительно волноваться не стоит, осечки не будет. У таких не бывает осечек. Нужно только чуть-чуть потерпеть и дождаться.
Пять-десять минут. Даже воздух в машине совсем раскалился от ожидания. Казалось, он весь состоял из молекул азарта, погони, предвкушения наслаждения страхом и кровью. Чем ближе они подъезжали, чем меньше оставалось ждать, тем напряженней становилась атмосфера в машине, тем явственней проступал на лицах ребят звериный оскал. Им уже не хватало места, в нетерпении и некотором раздражении смотрели они в окно. «Сколько можно ехать, где этот чертов дом? Где этот чертов зверь? Быстрее бы». Руки, сжимающие оружие, слегка дрожат от нетерпения. В глазах, следящих за дорогой, слегка рябит от напряжения. Нервное дыхание, нервное покашливание, удушающий запах нарастающей ярости. Еще немного – и машина просто взорвется.
Пять минут или меньше. За тем пригорком надо сворачивать, а там какая-то сотня метров – и дом.
Катя закрыла глаза.
Пять минут или меньше – и конец. Сейчас уже ничего невозможно исправить, они на огромной скорости приближаются к развязке.
Или можно исправить? Не свернуть за тем пригорком, проехать мимо, по прямой?
Просто ошибиться, чуть-чуть подзабыть дорогу. Это ведь так просто, так естественно, забыть. Свернуть в другом месте. Машина поплутает-поплутает, напряжение спадет, боевики-охотники опять превратятся в обыкновенных симпатичных ребят с наивными детскими улыбками… И не будет никакой охоты, ничего не будет. Кате, конечно, придется долго извиняться перед Игорем и Володей, смущенно потупив взор, объяснять, что она и сама не может понять, где этот чертов дом. Выдержит (это не сложно, совсем не сложно) насмешливо-разочарованно-недовольные взгляды ребят из группы захвата – и все. И спасет Михаила. И спасет себя от предательства. Но погубит Вадима. И повесит на себя новое предательство. Вадим не виноват в том, что она… Михаил не виноват в том, что она…
– Катюш, – Гаврилов наклонился к ней. – Куда дальше ехать? Здесь поворачивать?
Вадим? Михаил? Орел или решка? Предавать так или так?
– Ты забыла, Катюш? Не волнуйся, вспомни. Здесь поворот и там, дальше, тоже. Сосредоточься и вспомни.
Михаил? Вадим? Простите меня, простите, я больше не могу!
– Так что, Катюш?
– Да, поворачивать здесь.
Вот и все, вот и все. Машина медленно тронулась навстречу ее предательству.
Кончено все, все кончено. Катя безучастно смотрела, как ребята надевают маски, передергивают затворы автоматов, слушала, как отдаются последние указания вполголоса. Сейчас машина остановится – и конец. Она выбрала, привела охотников к логову зверя. Ату его, ребята, ату!
Машина остановилась метрах в пятидесяти от особняка. Деревья совершенно скрывали их от тех, кто находился в доме. Группа захвата направилась к лесу.
– Ну вот и все, Катенька, если не опоздали, через пару минут все закончится. Будем надеяться, что не опоздали. – Игорь открыл дверцу машины. – Ты сиди здесь, не высовывайся, хорошо?
– Хорошо.
Катя осталась одна. Водитель тоже вышел и курил в стороне.
Охота началась. Теперь действительно все, и исправить ничего невозможно. Через минуту-другую бойцы ворвутся в дом, поднимутся на второй этаж, войдут в спальню…
Минута-другая прошла – они уже в доме. И ничего, ничего…
Катя выскочила из машины и бросилась к лесу. Следы – борозды от множества ног, ног охотников. Как легко по ним бежать, не то что по нетронутому глубокому снегу, как утром.
Забор. Калитка. Они оставили открытой калитку! Какое упущение, какая небрежность! И как же ей повезло! И никого ни во дворе, ни на крыльце. Ей дают возможность исправить ошибку, подлую, страшную ошибку… Пьяная ночь, пьяное ожидание. Горе-охотники! Но как же ей повезло!
Катя вбежала на второй этаж. Где-то внизу, на противоположной стороне дома, слышался шум. Странно все же, что они не оцепили дом. Из рук вон работают, надо посетовать Игорю. Выговор, выговор вам, ребята, за плохую работу! Спасибо вам, мальчики, за плохую работу.
Катя бросилась к двери спальни. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как она ушла. Только стало светлее, намного светлее. Это шторы раздвинуты. Кто же раздвинул шторы?..
Миша спал все в той же позе – на спине, чуть раскинув руки.
– Миша! – Катя бросилась к нему. – Вставай скорее, Мишенька. – Она наклонилась над ним. – Миша!
Он не пошевелился. На лбу, прямо посередине, темнела маленькая, аккуратная ранка.
– Миша! – Катя дико закричала. – Нет! Нет! Так не бывает! Так… Мишенька! – Она упала на колени и схватила его руку. Рука была холодной и мертвой.
Он убил его просто, без всякого сценария. Потому что проспал. Нужно было теперь торопиться, и настроение совершенно опаскудилось. Не до разыгрывания спектаклей, замочил, и дело с концом. Девчонка сбежала – ну кто ожидал от нее такой прыти? Вероятнее всего, прямиком направилась к своему менту-подполковнику, через час-другой их будет здесь целая кодла. Вот дура, в самом деле, чего ей бежать? Еще забота – разыскивай ее. Все было так хорошо продумано – и на тебе.
Впрочем, сам виноват – заснул в такой неподходящий момент. И вообще неизвестно, когда бы проснулся, если бы не Нина. Слава богу, догадалась позвонить ему сразу же, как только прилетела, иначе, может, спал бы до пришествия милиции; сонным, тепленьким и взяли бы. Хотя как знать, возможно, Катя и не к Гаврилову помчалась, просто с перепугу забилась куда-нибудь, в свою квартиру на Садовой, например. К бывшему мужу она так и так теперь броситься не может – повязали муженька, а то бы обязательно бросилась – подлое бабское отродье, только и знают выкаблучиваются, а чуть что – спаси, милый, без тебя хоть вешайся. Одна Нина счастливое исключение, и то лишь потому, что бабой никогда не была.
Нина. Через три часа они встретятся, к десяти ей в морг на опознание. Хорошо, что к десяти. Если Катя все же к Гаврилову поехала, все равно в милиции узнают о том, что Михаил вовсе не Михаил, не раньше двенадцати, самое раннее в пол-одиннадцатого. Нина успеет разыграть безутешную вдову без препятствий и подозрений, а потом уже будет без разницы.
Нина? Как-то они встретятся? Она-то ведь, дурочка, думает, что едет его убить. Ну что ж, пусть думает. Главное – чтобы ничего не заподозрила. Если домой заезжать не будет, а времени у нее в обрез, то ничего не заподозрит. Письма «шантажиста» довольно нахально подброшены, чуть ли не на самом виду, да и запись «грозно-обличительная» на автоответчике. Хотя наверняка Гаврилов все подчистил. Для него, собственно, все и делалось. Надо помогать родной милиции выводить на чистую воду злодеев. А Ниночка у нас – главная злодейка и есть.
Однако нужно поскорее отсюда смываться, вероятнее всего, скоро нагрянут. И ехать лучше по другой дороге, в объезд, чтобы нос к носу с ними не столкнуться.
Женя вывел машину за ворота, оглядел в последний раз дом.
Поджечь его, что ли? Нет, тогда приедут еще раньше – огонь на фоне этой снежной пустыни виден далеко. Труп до неузнаваемости обгореть все равно не успеет, а раз так, лучше не терять времени.
Интересно, какой на этот раз спектакль представит Нина? Перед тем, как убить его? Или тоже обойдется без спектакля, по-быстрому?
Нет, это вряд ли. Своей возможности она не упустит. Тем более предназначаться кровавая пьеса будет ему, ее любимому кровавому мальчику. Да она просто посчитает своим долгом напоследок побаловать его высоким искусством.
В этом домике, на окраине, где они договорились встретиться, две комнаты, одна за другой, совсем как в той, московской, квартире, в которую его привезли после первой пробы. Может быть, она, как тогда, выбежит из второй комнаты, вообще захочет восстановить события, проиграть пьесу прошлого. Нет, ничего не получится. Тогда она восстала, как Феникс из пепла, – полутруп на грязной подстилке превратился в прекрасную женщину. Омерзительно, кощунственно прекрасную. Именно тем омерзительно, что вылупилась она из полутрупа…
Дорога была совершенно пустынной – оно и понятно, утро первого января, и на основной-то трассе скорее всего никого не встретишь, а уж на этой, почти проселочной, окружной, тем более. Как же Кате удалось сбежать? Пешком она пошла, что ли? Вряд ли посчастливилось ей поймать попутку. С этой дурочки станется и пешком. Но тогда времени хоть отбавляй, добредет до города она только к вечеру, и то если не заблудится, не сгинет в лесу.
Вот это будет совсем нехорошо, можно сказать, катастрофа. Она нужна целой и невредимой, дурочка-то теперь своего рода сейф, живой сейф. Лучше бы уж повезло ей с попуткой. Даже если к Гаврилову полетит. Менты – придурки, соображают медленно и туго, пока прикинут, что к чему, его уже здесь не будет, в этой стране уродской. А Катюшка побегает, побегает и все равно домой к себе вернется. Там-то ее и взять, сейфик глупенький. Открыть его будет не сложно. Она только рада сейчас к кому-нибудь прилепиться: один в расход пошел, другой – в тюрьме, откуда ей, дурочке, знать, что его скоро выпустят, Гаврилов наверняка заглотил наживку с шантажистом, будет рыть против Ниночки, да и трупик второй доказательством невиновности отчасти станет. Через пару дней и выпустят. Но ведь пара дней – это срок. Через пару дней сейфик увезут далеко-далеко, не узнает она о счастливом исходе нелюбимого бывшего. Только бы в лесу не сгинула, не замерзла. И надо было ей убегать! От своего счастья, можно сказать, убежала. Но ничего, догоним, догоним. И счастье вручим. В качестве компенсации за пережитое. Рай на двоих – ведь это не выдумка, не обман. Он действительно предполагался. И никто не отменял его до сих пор. А в раю не все ли равно с кем жить? Она, конечно, представляла себе все несколько иначе. Что ж, представит и так, есть время перестроиться.
Зателенькал мобильник. Женя поднес его к уху.
– Женечка, мальчик мой, все прошло хорошо. Я уже освободилась. Подъехала к ним пораньше, прямо из аэропорта.
– Опознала Мишеньку?
– Опознала, – Нина хихикнула. – Даже играть почти не пришлось, так я была взволнована – от радости, милый, от радости. Но ведь волнение – штука такая: кто со стороны разберет, в чем причина волнения – радость или горе. Симптомы одни и те же. Я почти натурально в обморок опрокинулась – голова закружилась. От успеха, что все получилось.
– Никаких осложнений, значит, не вышло?
– Ну о чем ты? Какие могут быть осложнения? Все прошло гладко.
– Я рад.
– А я-то как рада!
– Ты теперь домой?
– Да, на минутку заеду. Все же с дороги. В порядок себя привести, душ принять. На свидание с любимым еду, не просто так. – Нинель засмеялась.
– Ну-ну, марафеться. Черное платье с открытой спиной?
– Ты помнишь? Надо же, я думала, забыл. У меня есть очень похожее на то. Если хочешь, надену. Ты хочешь?
– Пожалуй, не стоит. В доме этом может быть холодно. Простудишься. И потом, черный цвет… Тебе, конечно, есть по ком носить траур…
– Ну, не ревнуй, не ревнуй. Его больше нет и не будет. Мой мальчик его убил – выполнил свою детскую клятву. Помнишь, как ты в аэропорту поклялся «убить эту сволочь»? Через год, через два, через три? Прошло пять.
– Сама же не хотела торопиться.
– Кто знал, что он так полезет в гору? Если бы не эта идиотка, которую он черт знает где подцепил, можно было еще с полгодика подождать, дать ему поработать на общее благо. Ну да ладно, всех денег не заработаешь. И на том Мишуле спасибо. Кстати, ты знаешь, я ее чуть не убила, эту Катю.
– Когда? – Женя встревожился.
– Да тогда, у Вадима. Никак не ожидала ее там увидеть. Она очень рисковала. Сначала-то я и не поняла, что это она, удивилась, кто это у Вадима, что за девушка. Это ее и спасло. Я уже потом докумекала. Что она там делала, ты не знаешь?
– Там вообще вышла жуткая лажа. Но потом все исправилось. То есть я все исправил. Расскажу при встрече. А тебе менты ничего не говорили?
– Нет, мне вчера ночью позвонили в гостиницу – два часа разницы, – мы праздновали уже Новый год. Просто сообщили, что мужа моего, Мишеньки, среди радующихся жизни больше нет. А сегодня мне ведь было так дурно. Допрос отложили до завтра. А что случилось? Пошло не по плану? Почему ты мне не позвонил?
– Не хотел тебя волновать. Да все и исправилось. Ты улетела сразу, как договаривались?
– Ну да, в ту же ночь. Чартерным. Если бы ты знал, на каком раздолбанном самолете пришлось лететь. Кукурузник какой-то. Думала, разобьемся к чертовой матери.
– Это хорошо, что сразу улетела.
– Все же зря ты не позвонил. Нужно было держать меня в курсе любых изменений.
– Какой смысл? Все прошло.
– Ну ты даешь, какой смысл! Вместе работали. И вообще, план-то мой, а ты тут принялся импровизировать.
– Не я, пришлось пристраиваться к событиям.
– Ладно, встретимся, поговорим.
– Ты рассердилась?
– Нет.
– Мне показалось, что сердишься. Не сердись.
– Смешной маленький мальчик. Ты так и остался таким же маленьким.
– Я люблю тебя, Ниночка.
– Я тебя тоже. До встречи в маленьком домике.
– Может, за тобой заехать? Ты говорила, машина сломалась.
– Не стоит. Сама доберусь.
Нинель отключилась. Женя вздохнул с облегчением.
Значит, она совершенно не в курсе последних событий. Не в курсе того, что теперь она просто бедная, даже нищая вдова без всяких перспектив на новое замужество. Менты ничего не сказали, а может, еще и сами не знают, что фирма «разорена», после новогодних праздников объявит себя банкротом. Прекрасно, прекрасно. И звонки Мишины – лже-Мишины – прошли. Она не догадалась о подмене. Отлично, отлично. Легко и просто работать с клиентом, который ни о чем не догадывается.
А Нина-то думает, что это он, Женя, ее клиент, который ни о чем не догадывается. Готовит для него спектакль, наверное, лучший свой спектакль в жизни, репетирует роль. Не подвел бы Гаврилов. Если он просмотрел какую-нибудь «улику» и если она найдет…
Маловероятно. Да у Нины и не будет времени шарить по ящикам, прослушивать автоответчик – подготовка к убийству требует сил и настроя, тем более к такому убийству. Что изобретет она на сей раз? Этот домик на окраине выбран удачно. Нина специально его сняла – конечно, для этой цели. Тогда она объяснила, что нужен он им на случай, если придется некоторое время отсиживаться после операции «Миша» – ему или ей. Он сделал вид, что поверил. А Нина действительно поверила, что он поверил. Потому что все еще считает его маленьким, глупым мальчиком, который любит ее беззаветно и преданно. Слишком уж она самоуверенна. Убийце нельзя быть столь самоуверенным – притупляется бдительность, и тогда убийца и жертва могут поменяться местами. Никогда Нина этого не понимала. Даже странно, что жива до сих пор. Видно, с такими же самоуверенными и несомневающимися всю жизнь имела дело. Только это ее и спасало.
Как она удивится, должно быть, когда поймет… Нет, нет, удивиться он ей не даст – слишком большой риск, успеет опомниться, сообразить, и тогда неизвестно, чем все закончится. Все-таки Нина очень-очень опытна в подобных сценических постановках. Жаль, конечно, что нельзя позволить ей хоть что-то понять. Пусть до самого конца пребывает в неведении.
До начала спектакля всего полтора часа. Что сейчас она делает? Вероятнее всего, подбирает костюм. Черное платье он отверг, что же она выберет? Что на этот раз будет соответствовать ее роли? Вот она подходит к шифоньеру… Перебрасывает «плечики» – ни на чем остановиться не может, все не то, все не то, кроме черного платья. Он испортил ей праздник – надеть-то и нечего! Разделась, стоит перед зеркалом, голая, – почти совершенная талия, почти совершенная грудь. Так она думает, потому что слишком самоуверенна, слишком любит себя. А еще она думает, что самый лучший наряд в ее случае, даже лучше черного платья, – тот, в котором она сейчас, – наряд Евы. Может, переделать сюжет? И пусть убийство произойдет в постели? Да, да, напоследок она подарит ему свое тело.
Но все-таки что же она выберет? Бежевый свитер и юбку? Нет, плохой выбор, бежевый цвет ей не идет…
Сколько там до начала осталось? Час. Пора ехать. Нужно прибыть раньше. На всякий случай. Как знать, может, он и не все угадал, не нарваться бы на сюрприз.
Снова зазвонил телефон. Нина. Почему она звонит, ведь обо всем договорились. Неужели нашла письма или… Неужели Гаврилов не…
– Знаешь, милый, лучше заедь за мной. Думала взять такси, но это неудобно.
Ты права, неудобно. Зачем нам свидетель? Как же ты с самого начала не сообразила? Растеряла весь свой профессионализм, пока под теплым Мишенькиным боком отлеживалась.
– Где мы встретимся?
– У «Балтики». От моего дома недалеко, и народу там всегда много. Да и надо же что-нибудь купить. Ни продуктов, ни выпивки в нашем маленьком домике нет.
– Хорошо. Минут через двадцать буду.
– Нет, через двадцать рано, я еще не готова. Подъезжай через сорок.
Не готова. Ну да. Последняя репетиция. Нужно наложить грим, смазать оружие.
– Ладно, жду. Через сорок минут у «Балтики».
– Я люблю тебя, милый, очень люблю.
Любит, любит, конечно. Но это нисколько не помешает ей…
– Я тоже тебя люблю.
Положила трубку. Только бы теперь ей не пришло в голову позвонить Павлу – отвечать-то больше некому: нет ни первого, ни второго.
Все-таки она ужасная дрянь! Никогда он не мог простить ей измены. С Мишей. Ну, а когда появился Павел… Все решило появление Павла. Тогда и возник его план. Даже если она не предложила бы свой, его план не мог не возникнуть. Он убил бы ее все равно. Она виновата в том, что он – это он без нее.
Обманщица, изменница, убийца! И дрянь, дрянь, дрянь. Всегда, всегда она его обманывала и бросала. На нее никогда нельзя было положиться. Да ее с самого начала нужно было убить. Вместо Лехи. Пожалуй, в этом и заключалась его главная ошибка. Вся жизнь бы пошла по-другому.
Ну что ж, пора ошибку исправить.
Телефон. Что еще не слава богу? Обнаружила-таки?
– Я люблю тебя, Женечка, – Нина всхлипнула.
Плачет? С чего бы это?
– Я тебя так люблю, – всхлипывает и всхлипывает. И говорит в нос – совсем расклеилась. – Мальчик мой, самый любимый мой мальчик. Я хотела сказать… Нет, потом. Подъезжай прямо сейчас к «Балтике», я не могу ждать. Я очень, очень тебя люблю.
– Случилось что-нибудь, Ниночка?
Черт возьми! Конечно, случилось. Позвонила на мобильник Павла, поняла, что больше его нет и надеяться не на что.
– Ничего не случилось.
– Ты плачешь?
– Нет. Я нашла…
Господи! Неужели письма? Придурок Гаврилов! Да что с него взять – мент он и есть мент.
– Я нашла письмо. Ты, наверное, не помнишь, ты мне написал письмо.
– Какое письмо?
– Я так и думала, что не помнишь. Мы только приехали в этот город, ты тогда все дулся, никак не мог мне простить… А потом мы с тобой поругались, дело чуть не дошло до разрыва, ты сбежал и недели две не показывался. Я начала беспокоиться, даже Мишу подключила на твои поиски. И тут вдруг письмо. Помнишь?
– Что-то припоминаю. Смутно. Кажется, я просил прощения?
– Да. Но дело не в том. Сколько нежности, сколько любви! Ты действительно так тогда меня любил? Мальчик мой нежный, любимый мой мальчик. Хочешь, я тебе зачитаю?
– Нет, не стоит.
– Только несколько строчек. Про дождь.
– Про дождь? Я что, и тогда писал про дождь? Однако детство мое затянулось.
– Ты всегда был поэтом, Женечка, самым лучшим поэтом. Я была не права, когда говорила… Я вообще была не права. Прости меня, Женечка, за все прости.
– Ну что ты.
– Я должна была тебе сказать… Одну вещь. Не знаю, как я могла не сказать.
– Мы же встретимся сейчас, вот и расскажешь.
– Встретимся? Ах, да! Приезжай поскорее. Ты далеко?
– Почти доехал, пока мы разговаривали.
– Хорошо. Я сейчас выйду. Только знай, я люблю тебя, очень люблю. Это единственная правда, а все остальное не важно. Только знай и верь, что я тебя люблю.
Ну что за истерика? Совсем ей это не свойственно. Неужели почувствовала что-то? Или просчитала его план и истерику только разыгрывает? В любом случае с ней нужно быть осторожней, не расслабляться, не верить ее игре.
Хорошо, что на такси Нина решила не ехать. Но плохо, что нельзя теперь приехать на место раньше ее и все проверить, подготовить. Ну да ладно, придется смотреть по ходу, все равно ее игры он пока не знает.
Женя остановил машину у магазина «Балтика».
Не самое удачное место Нина выбрала для встречи – здесь довольно опасно находиться, если его уже ищут, если Катя…
Женя посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Нет, пока не опасно. Если и успела Катя уже добраться до города, что маловероятно, с Гавриловым точно еще не состыковалась, а если и состыковалась, что уж почти невероятно, в городе его не ищут, спешат на дачу. Да нет, не спешат, только собираются спешить. В общем, пока не опасно.
Опасна сейчас Нина. Очень, очень опасна. Пантера, готовая к прыжку, но делающая вид, что спит. Вот на ней и нужно сосредоточиться. Переиграть ее трудно. Еще никому не удавалось. Но, кажется, он раскусил…
Интересно, в чем она придет? Если в бежевом свитере, значит, весь ее план – полная хрень, каждый шаг ее просчитывается как два пальца об асфальт. Ну а если все-таки в черном платье, похожем на то, другое? Ну, тогда старушка еще полна жизни и силы, справиться с ней будет трудно.
Снова зазвонит телефон – она придет в бежевом. Больше звонить не будет – значит, все-таки в черном. Или нет?
Телефон.
Слава богу!
Барабанит в стекло машины.
Как же это понять?
Женя взял трубку.
– Милый, я пришла. Открывай скорее.
Женя распахнул дверцу, Нинель забралась в машину. На ней была длинная шуба, почти до полу.
– Ну, поехали, чего ты стоишь?
– Ты же хотела зайти в магазин, продуктов купить, ну и там все остальное.
Что там у нее под шубой – бежевое или черное?
– Действительно хотела. Забыла, – Нина хлопнула себя по лбу рукой в перчатке и нервно засмеялась. – Вместе пойдем. Или ты?
– Иди ты одна.
– Да. Я думала, ты… Но как хочешь.
– Ты же знаешь, я не люблю магазины. Никогда не любил.
– Не любил, – она грустно покачала головой. – Что купить?
– Мои предпочтения ты знаешь. А вообще ориентируйся на себя. Твой послушный мальчик будет есть все, что ты выберешь.
– Послушный мальчик? – Нина задумчиво на него посмотрела и опять нервно рассмеялась. – Да, да, будь послушным мальчиком, и тогда все будет хорошо.
– А иначе не будет? Что за трагизм в голосе, Ниночка? У нас ведь сегодня праздник. Мы к этому шли пять лет.
Так себе пьеска, и роль, которую она себе выбрала, совершенно ей не идет. Но, может быть, второе действие будет получше?
– Праздник? Ну да. День любви и согласия. Ты ведь любишь меня и со всем согласишься? – Нина печально улыбнулась. – Не правда ли?
– Все зависит от того, что именно ты хочешь мне предложить.
Смерть, разумеется, уж в этом сомневаться не приходится, все равно, в чем она будет – в бежевом или в черном. И изумрудная капля ни на что повлиять не сможет. Результат предопределен.
Результат предопределен, Ниночка. Ты уже проиграла. Даже если ты в черном платье, наперекор в черном.
– Хорошо, – она улыбнулась бледной, болезненной, желтовато-зеленой улыбкой. – Я постараюсь быстро. Значит, беру на свой вкус. – Нина выбралась из машины.
– Твой вкус и есть мой. – Анемичная лесть, но не стоишь ты, милая, ей-богу не стоишь полнокровного комплимента.
– Ошибаешься, дружочек. Вкусы у нас всегда были разные.
Ну да, например, ему никогда не нравился Миша. Да и Павел совсем не в его вкусе.
– Однако нам это не мешало ладить.
Еще как мешало. И сейчас мешает, очень мешает. Но об этом потом. Нужно сначала доехать, здесь, в машине, несподручно обсуждать разницу во вкусах. Здесь вообще несподручно выяснять отношения.
– Жди. – Хлопнула дверцей, ушла.
Плохо, очень плохо проиграна сцена, а сценарий вообще ниже всякой критики. Эта рассеянная грусть не вытекает из страстных объяснений в любви, спонтанных, истеричных объяснений первого, телефонного, акта. Нелогична она и ничем не оправдана. Или это уже не игра? Печаль искренняя, оттого, что придется убить своего драгоценного мальчика? Не печалься, родная, тебе не придется этого делать. Мальчик спасет тебя от тягостной миссии. Неужели ты этого не чувствуешь? Мы ведь так хорошо научились понимать друг друга. Ты должна была догадаться, что твой маленький мальчик давно уже вырос, что он просчитал твой план и, конечно, придумал свой. Или ты догадалась? И грустишь о себе?..
А что, интересно, поделывает сейчас дурочка Катя? Все еще идет сквозь снега? Рассказывает страсти Гаврилову о чудесном воскрешении с последующим разоблачением? Заламывает руки у себя на Садовой, оплакивая несовершенство мироздания?
Не плачь, Катюша, мироздание мы поправим и даже уже сегодня вечером, вот только немного разберемся с текучкой. А к Гаврилову идти не стоит – глупый, преждевременный шаг, нам с тобой он может серьезно повредить. Ты и так вела себя не лучшим образом, только и делала, что куда-то мчалась, заполошная, глупая девочка, портила план, прибавляла забот и себе и другим. Но и это ничего, и Гаврилов, черт с ним, пускай, только бы дошла, не пропала в лесу.
Дверца всхлипнула, качнулась – вернулась Нинель. Печальнее прежнего.
– Поехали, милый. – Она положила пакет на заднее сиденье. Зачем-то посмотрела на часы. – Десять минут первого уже.
– Ну и что? Нам разве не все равно? Весь день, весь вечер, вся ночь теперь наши. Никак не могу в это поверить. Наконец-то мы снова вместе.
А ведь так и было бы, так вполне могло быть. Если б не оказалась она такой алчной дрянью. Грохнули бы Мишеньку, и дело с концом. Стали бы жить-поживать и добра наживать, вернее, добро проживать.
– Я люблю тебя, мальчик мой, очень, очень люблю.
Повторяетесь, сударыня, повторяетесь. Не хватает фантазии выдумать новую реплику?
Замолчала, отвернулась к окну и опять загрустила.
Все идет по кругу. Списывать тебя, дорогая, пора, по всем параметрам – и как морально устаревшую модель, и потому, что другого выбора нет: завела часовой механизм в бомбе – вот сама на ней и подорвешься.
Выехали из центра, проехали мост, миновали Заводскую. Осталось всего ничего, маленький домик – дом свиданий, свидания со смертью, снятый специально для этого случая, скоро покажется.
– Останови здесь машину.
– Зачем? Тебе плохо?
– Нет. Я хочу… Пройдемся пешком. На всякий случай лучше не подъезжать прямо туда.
– Как хочешь. – Женя заехал в простенок между двумя полуразвалившимися сараями в конце грязной, какой-то закопченной, даже сейчас, зимой, улицы. – Прошу.
Нина выбралась из машины, опасливо поозиралась по сторонам.
– Чего ты боишься? Муженька твоего мы угрохали, следить за нами больше некому.
– Да Миша никогда и не следил. – Нинель наконец рассмеялась. – Я должна тебе кое-что рассказать. Но придем, расскажу.
Маленький ветхий домишко на самой окраине города был отделен от других домов редким, замусоренным леском. Они прошли сквозь него, открыли калитку, пересекли заснеженный дворик, поднялись на крыльцо.
– Ключ где-то там, под крышей «предбанника».
Женя пошарил рукой, нащупал холодный железный стержень огромного, сантиметров в пятнадцать, ключа от «амбарного» висячего замка, на который и был закрыт дом.
Замок никак не хотел открываться. Замерз, что ли? Или заржавел? Нет, заржаветь не должен, три дня назад Женя сам его открывал. А до этого Нина.
– Ну чего ты там копаешься? – Нинель нетерпеливо прикрикнула на Женю и выхватила ключ. – Давай я.
В замке что-то щелкнуло – дужка отъехала вверх.
Они вошли в дом. Здесь было так же холодно, как на улице, и ужасно запущенно.
Из «предбанника», заставленного какими-то ржавыми ведрами, лейками, железной садовой бочкой и прочей дребеденью, вела дверь прямо в комнату, самую большую, служившую чем-то средним между гостиной и столовой. Справа помещалась кухня с огромной печкой, бутафорской плитой (газа здесь никогда и не было) и старым, страшно ободранным столом, когда-то, лет двадцать назад, выкрашенным темно-синей масляной краской, а еще за двадцать лет до этого коричневой. Вторая комната (их всего две и было) выходила из первой, гостиной-столовой.
– Надо бы печь затопить, очень холодно. – Женя поежился.
– Тоже мне, истопник. Ты хоть знаешь, как это делается?
– Заложить в печку дрова и поджечь. Что тут сложного? – Он открыл дверцу, заглянул в печь.
– Нет, это долго. Не нужно ничего топить. Здесь есть два масляных обогревателя, я купила. Один включим в этой комнате, другой – в той, маленькой, в спальне. Нагреется быстро. Они там, в коробках, в «предбаннике», принеси, а я пока разберусь с нашим праздничным обедом.
Женя вышел в «предбанник». Нинель стала выгружать продукты из пакетов.
Строгий английский костюм темно-коричневого цвета. Наконец-то она сняла шубу и разрешила загадку. Нет, не разрешила, загадала новую. В этом костюме он никогда ее раньше не видел, да, наверное, это новый костюм, она первый раз его надела. Может быть, припасла специально для этого случая. Идет ли он ей? Пожалуй.
– Я должна тебе рассказать одну вещь. Но давай-ка сначала выпьем.
На коричневом кровь не будет видна. Блузка тоже коричневая – в тон.
– Налей мне шнапса. Я сегодня буду пить шнапс.
Алкоголь усилит кровоизлияние. Не очень-то ты будешь выглядеть, моя девочка. Станешь похожа на ту, что лежала, скорчившись, на подстилке в подвале.
– Ну, за нас.
– За тебя, Женечка.
Усмехнулась. Издевательски? Выпила залпом. За упокой его души? Не забыть потом выключить обогреватели. Пожар ни к чему. Все должно выглядеть как самоубийство. Просто и ясно. Убила мужа, убила любовника – брата-близнеца мужа. Любовник ее шантажировал, заплатил продажному детективу Ренату, чтобы тот писал под его диктовку письма и звонил по телефону. Сначала думала убить только мужа – этого Пашенька, сребролюб, братец-любовник, требовал. А потом поняла, что если убить обоих и все капиталы прибрать к рукам, выйдет лучше. И вышло бы, вышло. Да только фирме – главной ставке – пришел конец. Ради чего столько крови? Кровь невинных проливалась впустую. Стоит ли жить теперь? Зачем, зачем? Пулю в лоб – и конец мучениям.
Гаврилов должен выстроить именно такую версию и закрыть дело за смертью действующих лиц. Во всяком случае, наживку он заглотил.
– Ну что, мой милый, – Нинель поставила локти на синий с коричневыми проплешинами стол (они принесли его из кухни, в столовой стола не было), обхватила лицо руками и, выглядывая сквозь щелку ладоней на Женю, заговорила с какой-то печальной расслабленностью, – пора мне тебе все рассказать. Вот только никак не могу решить, с чего начать. Видишь ли, это так сложно… ты сам поймешь, как это сложно, когда… Я люблю тебя, действительно люблю, и мне очень больно от того, что я должна тебе рассказать, и от того, что я должна… сделать.
– Сделать? – Женя настороженно смотрел на нее, не понимая, зачем она открывает свои карты. То есть, что это так задумано по ее сценарию, ему было ясно, но вот в чем он состоит? Странный сценарий и, может быть, очень опасный. – И что же ты должна сделать?
– Тебе предложение.
– Ты хочешь предложить мне выйти за тебя замуж? – Женя засмеялся. – Так в чем же сложность? Я давно согласен. Бери меня, я буду верной женой.
– Женечка, Женечка, – Нинель грустно покачала головой, совершенно не поддерживая его шутку, – в том-то и дело, что все как раз наоборот.
Зачем, зачем она раскрывает ему карты? Или это уже не игра? Или она совсем отупела за пять лет бездействия?
– Все наоборот, все наоборот, – рассеянно повторила она. – Я должна, любимый мой мальчик, тебя…
Ну, договаривай, договаривай. Неужели страшно? Неужели так страшно сказать слово, которое каких-нибудь пять лет назад ты произносила, может быть, чаще других.
– Убить? – Женя криво улыбнулся.
– Нет! – Нина дернулась, как от удара. – То есть… Почему ты так думаешь? Ты что-то знаешь?
– Я знаю тебя.
– Нет, не знаешь. Теперь уже не знаешь. Я действительно…
– Меня любишь? Так ведь это не помешает…
– Я действительно должна была тебя убить. И я даже думала, что хочу и смогу тебя убить. Еще сегодня утром так думала, еще в самолете. И когда звонила тебе первый раз, думала и хотела. Но потом… Больше я для тебя не опасна.
– Ну, Ниночка, ты себе льстишь. Ты всегда была для меня опасна.
– Нет, теперь уже нет. Я решила. Окончательно решила. Я тебя не убью, я его убью… Но не сразу, не сразу. Не получится сразу. Нужно время. Год, может, больше.
– О чем ты? Кто он?
– Он?
– Да, кто он, тот, которого ты хочешь убить вместо меня? Ты нашла себе нового мальчика? – ревниво вскинулся Женя.
Все правильно, верная тактика – ревность, чистая, ни о чем не подозревающая, а потому не опасная, просто ревность без всякой подоплеки.
– Нет, мой маленький. Ты мой единственный мальчик, единственный любимый мальчик. На всю жизнь, на всю жизнь. А он… Я расскажу тебе, все расскажу, но сначала… Да, да, с этого и нужно было начать. – Нина сняла сумку, висевшую на спинке стула, немного покопалась в ней и вытащила маленький полотняный мешочек, стянутый красной тесемкой. – Я надеюсь, тебя это хоть немного утешит. – Она положила мешочек на стол перед Женей.
– Что это? – Женя развязал тесемку, заглянул внутрь. – Откуда у тебя… Это изумруды? – Он высыпал из мешочка на ладонь несколько камешков.
– Тридцать два изумруда. Все третьей-четвертой степени. А обработка какая! Ты посмотри, посмотри.
– Откуда у тебя они? Это Михаила?
– Нет, мои. Миша о них ничего не знал.
– Но откуда?
– Разве это важно?
– И все же…
– Господи, какой ты нудный! Позаимствовала у одного из клиентов, тех, московских.
– Украла?
– Что, аморальный поступок? Красть нехорошо? Да ему уже они были без надобности.
– Мы могли из-за них засыпаться.
– Не могли. Я все рассчитала.
– Но ты ничего мне не говорила…
– Я многое тебе не говорила.
– Это у того, первого? То есть у второго? Ну, в общем, когда мы единственный раз «работали» в паре.
– Ты ужасно догадлив, мой мальчик. На удивление прозорлив. Ну вот, теперь эти камешки твои. Все до единого. Тут ведь целое состояние. И я даже подскажу, куда с ними обратиться. Лет на пять вполне безбедной жизни хватит. Только, думаю, пяти лет и не понадобится.
– Но почему ты мне их оставляешь?
– Потому, дорогой, что безбедную жизнь, не знаю, год или два, тебе придется вести без меня.
– Что это, раздел имущества? Ты меня прогоняешь? Но почему, почему, Ниночка?
– Не прогоняю, спасаю. Я должна была тебя убить, понимаешь? И этот дом я сняла для этого, и… Это был его план и отчасти мой, давний, очень давний план. Он возник еще в Москве, пять лет назад. Я любила тебя всегда, и тогда, пять лет назад, тоже. Но ведь пять лет – черт знает какой долгий срок, необозримо долгий. Разве можно бояться того, что будет через пять лет? Я была согласна и думала, что сама захочу от тебя избавиться. Но вот, оказывается, не захотела. Я лучше его убью. Изумруды твои, а его я убью.
– Да кого, его?
– Ах, мальчик мой, Женечка, ты ревнуешь меня, – Нинель нервно рассмеялась. – Это хорошо. Господи, как же это хорошо! – Она вскочила со своего стула, подошла к нему и обняла его сзади за шею. – Ты любишь меня? Любишь?
– Я хочу знать, кто он, – Женя повел головой, пытаясь высвободиться, но она сжала руки кольцом, не позволяя ему вырваться, и припала губами к его затылку.
– Боже мой, боже мой, как я люблю твой запах. Твои волосы, твоя кожа… А к нему не ревнуй, он больше ничего не значит. То есть значит лишь как временное препятствие к нашему окончательному счастью.
– Когда-то ты говорила, что Михаил ничего не значит. И целых пять лет…
– Тогда я тебя обманула. Прости меня, Женечка. Нет, не в смысле Миши обманула, он действительно был только этапом. Обманула в другом. Этап этот был не к нашему с тобой счастью, а…
Я познакомилась с ним в Москве. Но не тогда, когда мы с тобой туда приехали, а много раньше. Я училась тогда на третьем курсе в МГУ на журфаке. Был конец июня. В тот день мы сдали последний экзамен. На следующее утро я должна была уехать домой. Но не уехала, потому что… встретила его, Павла.
Он шел со связкой бананов – ужасной редкостью в те времена. Нес их, прижимая к груди двумя руками, как маленький ребенок, который держит что-то слишком большое и боится выронить. Так трогательно и наивно он их нес. Я засмеялась, а он посмотрел на меня и остановился. Мне стало ужасно неловко, и, чтобы как-то сгладить ситуацию, я спросила, где он купил бананы, просто так, чтобы что-то спросить, обыденное и оправдывающее то, что я на него обратила внимание. «Вы хотите банан?» Он поставил ногу на какую-то тумбу, положил связку на согнутое колено, отломил один из связки и протянул мне. Мне стало еще неудобнее, я начала отказываться, глупо объяснять, что завтра еду домой, что у меня есть маленький брат, что хотела ему привезти из Москвы что-нибудь такое, необычное, чего никогда не купишь в нашем городе, и что, увидев его с бананами, подумала… Он вручил мне всю связку и смеялся, ужасно смеялся, но совсем не обидно, так же детски трогательно, как нес, прижимая к себе, бананы. А потом…
«Ничто нам не помешает погулять по городу вместе, если вы, конечно, не против и никуда не спешите». Ну разве могла я быть против? Он мне очень, очень понравился, да что там понравился, я влюбилась в него, вот так идиотски банально влюбилась с первого взгляда. И спешить, разумеется, мне было некуда. И ничто нам не помешало… Нет, бананы мешали, их так неловко было нести. Тогда мы сели на скамейку в каком-то парке, он стал их чистить и скармливать мне. На третьем меня затошнило… А потом…
«Ничто не помешает нам провести этот вечер вместе». Ничто не помешало. Он привел меня в какую-то странную, грязноватую, совершенно пустую квартиру (комната и маленькая кухонька). Очень мрачное, неприятное место. Но тогда мне даже эта его квартира понравилась, как понравилось все, что было его: улыбка, руки, голубая рубашка, легкая испарина на лбу и у носа… Мы сидели на полу, на какой-то совершенно замызганной подстилке, пили коллекционное шампанское из грубых глиняных кружек, закусывали бананами… А потом…
Я не знаю, в какой момент это произошло. Наверное, на несколько секунд я потеряла сознание и потому что-то тут пропустила, воспринимала события с опозданием на эти несколько секунд. Он нависал, нависал надо мной со своей детской, наивной улыбкой на детски наивных чуть припухших губах и с огромным тесаком в руке, мягкой, нежной, наивно-детской руке.
Не знаю почему, но я не испугалась. Не знаю почему, но это меня спасло.
Нет, потом я узнала, почему спасло. Он мне все объяснил. Больше всего на свете он ненавидел страх – страх в глазах, чьих бы то ни было глазах. Я уже пятая девушка, которую он заманивал в свое логово, логово истребителя страха. Этот страх в глазах преследовал его всю жизнь, с самого рождения. Он появился на свет с его двойником – у Павла был брат-близнец. Только двойник этот, его зеркальное отражение, – отчаянный трус, гнусный слабак, взгляд его – ненавистный взгляд овцы, преданной на заклание. Господи, господи, как он его ненавидел, этого своего братца! Он готов был его убить, чтобы навсегда истребить этот страх в глазах, изжить его навек. А пока… Он тренировался на кошках, то бишь на девушках. Но я первая не испугалась, у меня первой в глазах он не увидел этого страха.
На каникулы домой я не уехала. Все лето мы были вместе. И еще два года. А знаешь, чем мы занимались эти два года?
– Понятно, чем. Любили друг друга, – мрачно произнес Женя.
– Дурачок! Ревнивый дурачок! Никакой любви между нами не было.
– Сама же сказала, что влюбилась в него с первого взгляда.
– Именно что влюбилась – влюбленность и любовь вещи разные – и именно с первого взгляда. Дальше этого взгляда дело не пошло. А Павел даже и мимолетной влюбленности ко мне не испытал. Но мы были… как бы это лучше выразиться? Духовными близнецами, что ли? Да, наверное, так. Мы понимали друг друга даже лучше, чем самих себя, и хотели одного и того же.
– Чего же вы хотели?
– Чего? Выхода за черту. К тому моменту, как мы с Пашей познакомились, он только нащупывал свою колею, это его убийство страха не что иное, как просто поиск себя, своей сути, слепой, неопределившийся поиск. Я вообще еще и не начинала искать, только постоянно ощущала какое-то неудовлетворение. Меня бесила и я сама, и окружающие – и жизнь в целом. Друг без друга, возможно, мы бы себя вообще никогда не нашли. Хотя, как знать? Паша, может, и нашел бы. Во всяком случае, потом, без меня, он прекрасно развился, создал эту киллерскую «фирму», в которой мы с тобой и работали. Помнишь наши золотые денечки? – Нинель улыбнулась и похлопала Женю по щеке. – Ну вот. А тогда…
Не могу сказать сейчас, кому принадлежала первоначальная идея – может, Павлу, может, мне. Скорее всего ему, хотя идея-то чисто женская. План оформился в первый же вечер. Суть состояла вот в чем: работать теперь мы будем в паре и не просто изгонять какой-то там страх, а убивать ради денег. Я знакомлюсь с каким-нибудь холостым богатеньким Буратино, закручиваю с ним любовь, довожу его до того, что он от страсти уже на стенки лезет, без меня даже в сортир не ходит, готов душу дьяволу отдать, лишь бы поцеловать родинку у меня на плече. А тем временем узнаю, где у него тумбочка, из которой он берет на свою богатенькую буратинскую жизнь, и чем эта тумбочка располагает, делаю слепок золотого ключика от его квартирки и вообще подготавливаю плацдарм. И однажды ночью, когда влюбленные, то бишь я и Буратино, насытившись друг другом, крепко спят в своей постельке, в дом пробирается вор и душегуб, то бишь Пашенька, мочит спящего ловеласа своим верным стальным товарищем, обчищает несчастного до нитки, так чтобы наследники, если таковые имеются, не слишком радовались, и уводит в ночь очаровательную свою партнершу.
Жидковата сценка, хочешь сказать? Ну конечно, по сравнению с тем, что мы с тобой отчебучивали, – это младенчество. Но ведь мы тогда и были младенцами, только-только начинали. Кстати сказать, все проходило успешно. Один только раз за два года чуть было не залетели – бывшая буратинина жена не вовремя решила вернуться, но в конце концов все обошлось.
Ну, а потом я закончила университет и уехала домой. Отношения между нами как-то сами собой закончились. Мы просто расстались и все. Без прощального поцелуя, без слез, без заламывания рук, без обещаний: «Мы еще обязательно встретимся, мы еще провернем с тобой не одно дельце». Он остался в Москве, а я уехала в наш город, включилась в обычную жизнь, без выхода за черту. Да в общем я устала, пресытилась, захотелось пожить спокойно.
Не знаю, на сколько бы меня хватило. Может быть, даже на всю жизнь, если бы не братец мой Лешенька. Вот уж кого я всегда ненавидела. Он мне всю жизнь испоганил, этот маленький выродок. Я терпела, терпела, терпела, а однажды не выдержала. Дальше ты знаешь, сам принимал участие в истреблении тирана.
– Ты тогда меня просто использовала. Обманула и использовала.
– В чем же я тебя обманула?
– Ты говорила, что любишь меня, обещала сборник… Я был маленьким и глупым, я же не знал…
– Я тебя действительно любила и люблю до сих пор.
– Ты ведь собиралась меня убить. Еще сегодня утром хотела…
– Я же сказала, что… все изменилось, больше я для тебя не опасна. Завтра утром ты уедешь. А когда станет можно, я тебя разыщу.
– Интересно, как?
– Я слишком знаю тебя, мой мальчик. Разыскала же тогда на чердаке, – Нина засмеялась. – Дай-ка мне сигаретку. Живую, пожалуйста.
Женя вытащил из пачки сигарету, прикурил и протянул ей.
– Спасибо. – Нина глубоко затянулась и выпустила клуб дыма через нос. «Как дракон, – подумал Женя. – Впрочем, она уже действительно не опасна».
– Ну, а зачем ты меня повезла в Москву, если у тебя был этот Павел? Ты ведь к нему ехала?
– Я надеялась его найти и в конце концов нашла. Но в общем я не ехала именно к нему.
– Ну, все равно, я-то тебе зачем был нужен?
– Дурачок! Говорю же, любила тебя. Ты не веришь?
– Почему, верю. Только слишком уж оригинально проявлялась твоя любовь.
– Возможно. Я вообще большая оригиналка, – Нина опять засмеялась. – Ну, не сердись, не сердись.
– Я не сержусь.
– Неправда, сердишься. Потому что остался все таким же маленьким и глупым. А по-моему, обижаться тебе совершенно не на что. Разве плохо мы жили в Москве? Это ты сначала кочевряжился, а потом вошел во вкус и даже, кажется, получал удовольствие. Да так оно и должно было быть – ты по натуре своей убийца.
– Убийцей меня сделала ты.
– Глупости, глупости. Ты готов был им стать, когда занял свое второе место – законное, между прочим, Лешик тут не виноват, не было бы Лешки, оказался бы кто-то другой. Твое место по жизни – второе. Вот с этим-то ты и не мог смириться, потому что любишь себя до самозабвения. Тебе нужна была компенсация. Московская жизнь и стала такой компенсацией. Там наконец ты почувствовал себя победителем. Но ты заблуждался, никаким победителем ты, по сути, быть не мог.
– И ты поняла это и предпочла мне Мишу? Он, что ли, победитель?
– Я это не тогда поняла, а раньше. Ну, а насчет Мишеньки, что я тебе могу сказать? Его мне вообще подсунул Павел.
– То есть как подсунул? Ты же говорила, что…
– Ну, я много чего говорила. Ты же чуть что впадал в истерику, мой маленький. С тобой никогда нельзя было договориться, приходилось тебя немного вводить в заблуждение. В определенный момент Павел понял, что нам с тобой дальше работать опасно – слишком долго мы искушали судьбу, у него вообще так долго никто не работал. Вот и решил он меня замуж выдать. За своего братца. Он его, представь себе, и тогда ненавидел лютой ненавистью, хоть они лет десять, если не больше, не виделись. Братец его стал довольно крупным бизнесменом. Вот он и подумал выдать меня за него замуж, через год-другой его убрать, а наследство… Убить его знаешь кто должен был по плану? Ты, мой мальчик. А я потом – тебя, потому как свое ты к тому времени отработал бы и нашему с Пашенькой счастью совместному помешал бы. Видишь ли, план до сих пор в силе, то есть Паша так думает. Зато я думаю по-другому. Потому что не люблю я Пашеньку, я тебя люблю.
– И что ты думаешь делать?
– Павел человек опасный, с ним нужно быть очень, очень осторожным. Я не могу его убить ни сегодня, ни завтра. И ты тоже не сможешь. Завтра утром уедешь. И не будем мы с тобой видеться и вообще сообщаться какое-то время. Может быть, даже довольно долго. А потом… Когда я его все-таки убью, я тебя разыщу, и мы будем вместе.
– И куда же мне ехать?
– В Питер. Я все обдумала.
– Но почему именно в Питер?
– По разным причинам. Во-первых, в Москву тебе нельзя, сам понимаешь. А город нужен большой, чтобы легче было затеряться. Во-вторых, в Питере у меня есть человек, который поможет тебе с камнями. Там тебя не кинут, дадут реальную цену. Ну, а в-третьих… считай, что это моя прихоть. Я должна быть уверена, что ты в Питере, чтобы потом найти.
– А как ты собираешься объяснить Павлу, куда я делся?
– Объясню, не беспокойся.
– Ты всегда меня обманывала, обманешь и сейчас.
– Я спасаю тебя, глупенький.
– Я так ждал, так надеялся, что наконец мы будем вместе. Сделал все, как ты хотела, а ты опять…
– Мы будем вместе, обязательно будем. Ну, потерпи еще немного. Всего какой-нибудь год или чуть больше – и мы вместе.
– Ну, зачем же нам ждать год?
– Глупый, глупый! Говорю же, что от Павла так просто не избавишься. И потом… Мишенькино наследство, конечно, дело хорошее, но представь, когда оно соединится с Пашенькиным, и все это будет наше… Разве не стоит только ради этого немного подождать? Ну, Женечка, будь разумным мальчиком, – Нина потрясла его за плечи. – Рассуди сам, глупый, глупый мой дурачок.
– Может, ты и права, – проговорил он медленно, словно раздумывая. – Да, конечно, права.
– Права, права, – Нина засмеялась и крепко-крепко обняла Женю. – Я люблю тебя, очень люблю. И я знала, что ты согласишься. Наливай скорее вина, выпьем за наше соглашение.
– Вина или шнапсу?
– Наливай что хочешь.
Женя разлил шнапс. Нинель встала, торжественно приподняла стакан.
– Ты тоже встань. Момент торжественный, можно сказать, исторический.
Женя поднялся.
– За твое спасение. За наше соглашение. За будущее счастье.
Нинель выпила и бросила стакан с символической торжественностью, но толстостенный граненый стакан (единственная посуда, которая нашлась в этом доме) не разбился, а покатился, звеня и чуть подпрыгивая, по полу.
– Ну вот, я сказала все, что должна была сказать. Торжественная часть закончилась. А теперь… Я думаю, наша спаленка уже нагрелась, – Нинель посмотрела на Женю, улыбнулась, кокетливо повела плечами. – Не пора ли нам удалиться в ту, маленькую, комнатку? Там уютный диванчик, и там должно быть гораздо теплее, чем здесь.
Не пора ли? Конечно, пора. Давно пора, моя девочка. Мы и так с тобой подзадержались, разговоры отняли много времени, и выпито немало, а это может помешать – голова должна быть трезвой, и движения четкими. Надеюсь, ты ничего не подсыпала в шнапс? С тебя станется.
– Давно пора, Ниночка. Я в нетерпении.
– Как фальшиво ты это сказал! – Нина засмеялась. – Ты просто забыл меня, совсем забыл, ты забыл, как было, когда… Но я тебе напомню! Иди ложись, я сейчас к тебе приду.
Женя встал и послушно направился в ту, другую, смежную комнату. Это был один из самых опасных моментов. Вот сейчас Нина запросто может выстрелить ему в спину. У двери он обернулся – Нина сидела за столом, обхватив голову руками, и, кажется, стрелять не собиралась. Она посмотрела на него каким-то мутным, отрешенным взглядом, нетерпеливо махнула рукой. Кто-то спрятался в спальне? И теперь ждет, чтобы он… Женя взялся за ручку, резко открыл дверь и вошел в комнату. Огляделся – никого, второй опасный момент миновал. Оставался третий, последний – дождаться Нину. Почему она не пошла с ним вместе, а осталась в комнате? Хочет застать его врасплох, голым и незащищенным? Что она там сейчас делает? Не слышно ни звука. Все так же сидит или крадется, вытянув руку с зажатым в ней пистолетом? Скорее всего, скорее всего… Ну что ж, врасплох она его не застанет. Но раздеться и лечь на диван придется. Потому что, если у нее другой план и она действительно сейчас решила его не убивать, заподозрит неладное. Пусть думает, что он ей верит.
Женя разделся, положил пистолет под диванную подушку, лег и приготовился к появлению Нины.
Ждать пришлось долго. Женя совершенно замерз – в комнате все же было довольно холодно, – рука под диванной подушкой затекла, глаза заболели от напряжения: он не отрываясь смотрел на дверь, боясь пропустить, когда она начнет открываться.
Может быть, Нина точно так же ждет его появления, напряженно всматриваясь в дверь, держит палец на спусковом крючке и боится? Господи, до чего они дошли! Раньше хоть друг друга бояться им не приходило в голову.
Кто из них выйдет победителем? Коричневый строгий костюм, коричневая в тон блузка. Пятна крови не будут видны. Чьей крови? Его или ее?
Что она делает там? Боится и ждет, когда появится он? Или готовится и ждет, когда он окончательно расслабится?
Звякнула бутылка о край стакана. Неужели еще решила выпить? Неужели не ждет, не боится? Первый раз не играет и не думает, что ее включили в эту игру, навязали роль, хочет она того или нет?
Снова затишье. Ожидание становится просто невыносимым. Пойти посмотреть, что она там делает? Но, может, она на то и рассчитывает, может, это и есть ее игра. Нет, нужно ждать. Жаль, что нечем прикрыться, – холодно и неприятно ждать голым.
Идет наконец. Шаги. Странные шаги. Босиком она, что ли? Не может этого быть. Дверь дрогнула. Все. Кто кого?
Вошла в комнату. Голая и действительно босиком. Нет, она не играет, видно, действительно пока убивать его не собирается. В руке полотняный мешочек. Зачем она его принесла?
– Заждался, милый? – Нина чуть пошатнулась и засмеялась пьяно. – А я все сидела и думала. О нас. И знаешь, что я решила? Я Пашку уберу раньше, не нужно ждать долго. Только Мишенькино наследство получу – и того в расход. Мы и так слишком долго ждали. Так и жизнь пройдет.
– Ты права, ты права. Иди ко мне, моя девочка. Я так замерз без тебя. И в прямом, и в переносном смысле.
Нинель засмеялась, тряхнула мешочком и подбежала к нему.
– Ну, здравствуй, мой маленький. Как давно мы не виделись с тобой так. – Она села рядом, развязала мешочек и высыпала изумруды ему на живот.
– Мой откупной? – Женя рассмеялся и тронул пальцем изумрудную горку.
– Нет, маленькое утешение, способ прожить без меня и не печалиться. Но сейчас… Господи, как хорошо смотрятся изумруды на твоей коже. Тебе они очень идут. – Она разворошила камешки, распределяя их ровным слоем на его животе и груди.
– Ты хочешь включить их в игру? Ну тогда все не так, все должно быть совсем по-другому. – Женя ссыпал камешки себе в ладони. – Тебе они пойдут больше.
Зеленые драгоценные звездочки на белом бархате кожи. Пять, шесть, семь. Ты сама затеяла эту игру. Ты всегда затевала все игры. И неизменно побеждала. Потому что заранее знала, чем закончится игра, затеянная тобой. Что же случилось сейчас? Почему конец этой игры, самой опасной в твоей жизни игры, ты не предусмотрела? Ты, наверное, очень удивишься, хоть и не склонна удивляться вообще, предпочитаешь удивлять сама. Ах, если бы ты могла просчитать всю партию, начатую тобой еще до Москвы, не на три шага вперед, а хотя бы на пять, ты бы поняла, что другой конец и невозможен. Ты доверилась и расслабилась. Разве можно в такой игре доверяться партнеру?
– Восемь. – Маленький камешек лег на левую грудь. – Девять. – Камешек лег на правую.
Нинель чуть выгнулась и прикрыла глаза.
Да ты, моя девочка, просто постарела. Твоя, даже потвердевшая в предвкушении наслаждения, грудь уже слегка морщит. Да и шея подернулась морщинками, а веки совсем обветшали. Может быть, этим-то все и объясняется.
– Десять. – Камешек лег на левую ключицу. – Одиннадцать. – Камешек лег на правую.
Маленькие изумрудные звездочки на пожелтевшем от времени бархате. Тридцать два изумруда. Откупной, что бы ты ни говорила, все равно своего рода взятка. Дала на лапу своему бывшему любимому мальчику? Нет, разложила на его теле изумруды для того, чтобы он потом разложил их на твоем – обездвижил тебя, доверчивую, не способную больше вести никакую игру, дурочку и…
– Тринадцать. – Камешек лег на левое предплечье.
Раскладывать дальше? Или остановиться на чертовой дюжине? Она куда больше подходит к обстановке, чем аморфное число «тридцать два».
– Мальчик мой, как же я тебя…
– Четырнадцать. – Камешек лег на правое предплечье.
Нинель застонала, потянулась к нему приоткрытыми влажными губами.
– Пятнадцать. – Камешек лег на левое веко. – Шестнадцать. – Камешек лег на правое.
Ты всегда любила такие игры. И меня, своего партнера по играм, ты тоже любила. Ты любила своего кровавого мальчика, лучшего исполнителя твоих черных пьес, послушную игрушку, несущую смерть.
Смерть. Ну вот и все. Мы больше не вместе. Твоя игра закончилась.
– Женя, Женечка… – Нинель приподняла руку, камешки соскользнули с ее плеча. – Мальчик мой, – рука потянулась к нему.
Ловко, одним движением, он выхватил из-под диванной подушки пистолет, приставил к ее лбу и выстрелил.
Вот теперь действительно все. Игру мы закончили.
Тело задергалось в конвульсиях. Зеленые драгоценные звездочки пришли в движение, скатились со своих мест, посыпались на диван и пол.
Ну хватит, хватит, успокойся. Пора уже угомониться, затихнуть. Тише, тише, тише, тс-с. Как долго длится твой смертный экстаз. Твой любовный экстаз всегда длился долго. Ну все, ну все, хватит наконец!
Затихла.
Женя сгреб изумруды. Пересчитал, ссыпал в мешочек. Оделся. Принес Нинины вещи из той, другой, комнаты – коричневый строгий английский костюм, коричневую, в тон, блузку, белье.
Одеть труп оказалось очень трудно, особенно намучился он с колготками, которые все перекручивались и никак не хотели натягиваться ровно. К тому же Женя боялся их порвать – рваные колготки у жены богатого бизнесмена сразу же вызовут подозрение. Было неприятно прикасаться к ее коже, все еще теплой, но ставшей вдруг какой-то фальшивой, тошнотворно рыхлой и шершавой.
Но в конце концов с одеждой он справился. Положил Нинель снова на диван, придал ее телу естественную позу. Протер рукоятку пистолета и вложил его в мертвую Нинину руку. Выключил обогреватель и вышел из спальни, предварительно протерев и ручку двери и вилку обогревателя.
В большой комнате, столовой-гостиной, Женя оставил только початую бутылку шнапса, один стакан и немного фруктов, все остальное сгреб в большой полиэтиленовый пакет. Отключил и здесь обогреватель и все, к чему прикасался, протер платком. Затем осмотрел, не осталось ли еще каких-нибудь следов его пребывания, и вышел из дому.
На улице было все так же пусто и тихо. Маленький ветхий домишко стоял совершенно на отшибе – Нина умела выбрать идеальное место для убийства.
Женя открыл калитку и оглянулся на дом.
Прощай, Ниночка, моя любимая, моя старая, потрепанная девочка, проигравшая в этой последней игре. В этой избушке на курьих ножках тебя не скоро найдут. Ты успеешь еще больше состариться. Но что поделаешь, таковы правила игры. Ты сама ее затеяла – ты проиграла.
Женя прошел сквозь лесок, перешел улицу, завернул за угол, где стоял его джип. В машине было холодно, совсем как в доме, когда они только туда вошли. Он включил печку, подышал на замерзшие руки, согревая их дыханием, и поехал в центр города.
Они никогда его не найдут. Даже искать бессмысленно. Что толку задавать ей дурацкие вопросы, тыкать под нос фотографию, если они все равно его не найдут? Нинель, Миша и его убийца. Да, это та самая фотография, которую ей показывал Игорь у Вадима. Да, это тот самый человек, который… Частный детектив Ренат? Племянник Мишиной жены Сергей? Подневольный киллер Женя? Как легко и просто он меняет свои облики. Они не смогут его найти.
– Успокойтесь, Катя, и постарайтесь сосредоточиться. – Володя положил ей руку на плечо, слегка сжал. – Мы найдем его обязательно, только вы вспомните.
Господи, какой он наивный. Наивный и глупый. Как будто от того, вспомнит ли она какую-то никому не нужную деталь, может все измениться. Они опоздали, и теперь совершенно бессмысленно что-либо предпринимать.
– Ну не надо, не надо плакать. Мы отвезем вас домой. Пойдемте.
А она и не плачет. Что толку плакать, если они все равно не смогут его найти? Что толку куда-то ехать, если Миши больше нет, действительно, окончательно нет. Они опоздали. Нет, дело не в том. Она сбежала, предала Мишу, а он, этот то ли Ренат, то ли Женя, его убил. Если бы она осталась… Тогда он убил бы их вместе. Скорее всего так.
Лучше бы он убил их вместе. Это было бы справедливо и правильно. И… не было бы ей никакого дела, найдут его или нет. И до Вадима не было бы дела. И до Миши. Зачем, зачем она сбежала?
– Ну пойдемте, пойдемте. Не надо сидеть на снегу, простудитесь.
Они никогда его не найдут. Кем на этот раз он прикинется? Когда-то, во времена своей киллерской молодости, он был даже таджиком Рустамом. На фотографии, где они втроем и где он Сергей, волосы у него почти светлые, и ему лет двадцать, не больше. У Рената волосы черные, выглядит на все тридцать, хоть и прошло пять лет. Узнать его можно, очень даже можно, но ведь сейчас он почти и не маскировался. А если решит изменить внешность кардинально? У него это так хорошо получается. Предстанет в образе какого-нибудь сорокалетнего негра Джонни, и… И они его никогда не найдут.
– Вот опять вы сели на снег. Совсем же немного осталось. Ну, вставайте, пойдемте.
– Правда, Катюша, возьми себя в руки.
Гаврилов. Когда он подошел? Или все время был с ней? Нет, его не было. А впрочем, это совершенно не важно.
– Ну что же ты так расклеилась? Садись в машину. Скоро поедем. Эксперты должны уже вот-вот прибыть. Володя останется здесь, а я тебя отвезу.
Что толку? Что толку? Нет смысла ее куда-то везти, нет смысла им здесь оставаться. Дурацкая у них, у ментов, работа, всегда-то они опаздывают. И потом, уже после того, как исправить ничего невозможно, развивают деятельность, бессмысленную и никому не нужную. Ну кому и для чего нужны сейчас эти их эксперты? Зачем они нужны? Констатировать смерть? Да она и сама им может сказать, что смерть…
– Едут. Наконец-то. Посиди здесь, я их встречу.
Побежал. Машет руками. Ну чего он так суетится? Был бы толк от его суеты. Эксперты выгружаются или кто там еще? На двух машинах приехали. Констатировать смерть. Стервятники. Налетели.
Что ж, это их работа. Не было бы смерти, не было бы у них дела.
А Гаврилов-то как доволен. Разливается соловьем. Не слышно слов, одни жесты, но и так понятно, о чем идет речь. Смеется. Чему он смеется? Потирает руки. Хлопнул по плечу толстого усатого милиционера. Чем это он его так обрадовал?
Назад возвращается с толстым, усатым.
– Ну вот, Катюша, все очень хорошо разрешилось. Геннадий приехал на своей легковушке и готов любезно нам с тобой ее предоставить. А то я уж и не знал, что делать. Пойдем, я тебя отвезу.
Открыл дверь, помог выбраться из машины. Под руку подхватил и повел. Через гущу экспертов или как их там?
– Минут через сорок приеду. Только ее отвезу и вернусь.
– Да уж, смотри не задерживайся.
Смеются. Полное непочтение к смерти, которая их кормит. Полное неуважение к пострадавшим от смерти, которые им дают работу.
– А я бы задержался на твоем месте. С та-кой девушкой, – смеется усатый, толстый. – Я бы с ней у-ух как задержался.
– Не обращай внимания, Катенька. – Гаврилов наклонился к самому ее уху. – Менты, все равно что солдатня из казармы. Вообще они ребята хорошие. Просто неотесанные. Ну давай, забирайся в машину. Где тебе удобней? На переднем? На заднем? – Гаврилов распахнул обе дверцы, предлагая выбрать. Зачем он мучает ее выбором? Откуда ей знать, что лучше? Все равно, все равно. Но только теперь непонятно, в какую дверь входить.
А они стоят и курят, все разом, как один многотрубный паровоз, и смеются, смеются. Нет, вряд ли все они эксперты. Наверное, часть из них группа поддержки. Нет, группа поддержки бывает у участников конкурса. Да, кажется, так. Она никогда не выступала ни в одном конкурсе. Даже в школе. Да и смешно было бы ей в них выступать. Что там делать? Стихи читать, что ли? Глупо, глупо. И бессмысленно.
– Ну, давай, Катюша, чего ты топчешься? Заходи.
Захлопнул заднюю дверцу, догадался, что выбрать она не может. Что ж, значит, в переднюю.
Катя забралась на переднее сиденье, отвернулась к окну. Гаврилов переговорил о чем-то вполголоса с усатым и толстым, и они поехали. Усатый помахал им рукой.
Снова лес с двух сторон – сосны, сосны, голые высоченные стволы, как столбы. Как глупо было думать, что в лесу ее не найдут, если устроят погоню. Весь лес просматривается насквозь, как тут можно не найти?
Это его не найдут. Потому что… просто потому что найти такого, как он, в принципе невозможно.
Его не найдут и Вадима не выпустят. Он, наверное, уже дал показания, что убийца он. Да его и искать не будут. Зачем кого-то искать, если убийца пойман?
Хотя… Даже менты должны догадаться, что Мишу Вадим убить не мог, а Павел лично к Вадиму никакого отношения не имел. Тут уж, как ни крути, а искать Рената придется.
Вот здесь она лежала на снегу. Даже следы остались. Надо же, как далеко прошла. Если бы такси не попалось, до сих пор, наверное, шла бы. Повезло, повезло.
Впрочем, какая разница? Они все равно опоздали.
Гаврилов-то какой озабоченный вид на себя напустил. Хмурится, бормочет что-то себе под нос. Но, кажется, рад, что все так получилось. Рад, что Мишу уже окончательно… Думает, что, раз так, ничто теперь не помешает ей с Вадимом вновь соединиться. А еще думает: бедная ты девочка, бедная глупая дурочка. Может быть, это-то и бормочет. Или что-нибудь в этом роде. Искренне жалеет, но рад, ужасно рад. И за нее, и за Вадима. Что его выпустят, Гаврилов не сомневается, это друг его Володька сомневается, потому что хоть немного поумнее, хотя тоже наивный и глупый.
Пост ГАИ. Сколько же можно проезжать этот чертов пост?
Улицы, улицы. Грязный снег на дорогах, голые, бесснежные деревья, как метлы дворников.
Скорей бы доехать. А народ-то вон, повылезал, проспался к вечеру. Теперь друг к другу в гости потянутся. Как же, праздник! Новый год, черт его подери!
А Гаврилова-то с Володей чуть не из-за праздничного стола вытянули. И их ребят тоже. И экспертов этих многочисленных. Вот, наверное, они проклинают ее. Вместе с Мишенькой – трупом и пропащим его убийцей, которого и найти-то не представляется возможным.
Въезжают во двор. Надо же, уже и приехали. Интересно, где Гаврилов остановит машину? Наверняка на том же месте, где стоял Мишин «мерс», а потом джип Рената. Притягивает их всех это место, словно медом помазано. И чем, собственно, притягивает? Место как место, весь двор состоит из подобных.
Не вышло. Опередили Игоря, поставили туда серый, какого-то чахоточного цвета «Запорожец». А Гаврилов-то уже намылился туда, раздосадован, что не вышло.
– Ну все, Катенька, приехали. – Игорь ласково дотронулся до Катиной руки.
– Я вижу. Спасибо. – Катя открыла дверцу и вышла из машины.
– Вечером заеду. Если что, звони. Во сколько сегодня буду дома, не знаю. Володька дал мне свой мобильник. Я тут записал тебе номер, возьми. – Он протянул ей обрывок бумаги.
– Хорошо, позвоню, если что. Спасибо.
– Будь осторожна. Опасаться тебе особо нечего, но все же… Никому не открывай без звонка по телефону. Да и то в «глазок» сначала смотри, а так и к двери не подходи.
– Конечно. Не беспокойся. Спасибо.
– Ну вот, ты снова плачешь.
– Нет, я не плачу. До свиданья, Игорь. Спасибо за все.
– Придешь домой, выпей валерианки и спать ложись. А вечером я обязательно заеду. Сейчас сколько? – Гаврилов посмотрел на часы. – Ого, уже пять! Часов в девять заеду, может быть, раньше.
– Да, да.
Катя кивнула Гаврилову, захлопнула дверцу машины и медленно пошла к дому. Гаврилов нажал на газ, тронулся с места, проехал пару метров и вдруг остановился.
– Подожди! – Он выскочил из машины. Катя не обернулась, она сразу же забыла о нем. – Да постой ты! – Гаврилов нагнал ее на крыльце у подъездной двери. – Я тебя провожу. На всякий случай.
– Да не стоит. – Катя рассеянно улыбнулась. – Я сама.
– Провожу, провожу. Мне самому так спокойнее будет.
Они поднялись на третий этаж. Игорь довел ее до самой двери.
– Ну, Катюш, давай. Я пойду. Пей валерианку и ложись.
– Да не беспокойся ты так. Я в порядке. До свиданья.
Катя вошла в квартиру. Сняла дубленку, сбросила ботинки, прошла в комнату, в ту, где они разговаривали с Ренатом. Или Женей. Или Сергеем.
Наконец-то она одна. Как же замучил Гаврилов своими заботами. Чего это он так беспокоится? Теперь с ней уже ничего не случится. Что может еще случиться? Миша мертв, Вадим дает показания, а настоящий убийца сбежал, скрылся навсегда, навсегда. Его не найдут.
Как странно! В комнате все еще остался запах его одеколона. С ночи, что ли, не выветрился? Надо же, какой стойкий запах! Прокол, прокол с его стороны: если хочешь остаться незаметным, заведи себе незаметный запах. Как одежду и внешность, любовницу и место проживания.
Но все равно, несмотря на его стойкий запах, милиция его не найдет. И несмотря на внешность, яркую его внешность, не найдет, тем более что в любой момент он легко сможет ее изменить. Не найдет, не найдет! И надеяться нечего.
Катя забралась с ногами на диван, голову положила на подлокотник.
Как же она устала! Да не все ли равно, найдут, не найдут? Что от этого изменится?
Изменится, изменится. Для Вадима изменится все. Она опять забыла про Вадима. Всегда-то про него забывала. Бедный, бедный сиротливый зануда. Всегда забывала, никогда не любила. Забывала и не любила…
Но какой все-таки стойкий, раздражающий запах. А глаза опять закрываются, и ничего невозможно с ними сделать. Спать нельзя… Да нет, почему же? Теперь-то как раз можно. Теперь уже можно все, потому что ничего изменить нельзя, потому что глаза закрываются… потому что… сколько можно не спать? И Гаврилов советовал. Они его будут искать без нее, это их работа. И Вадима будут освобождать без нее, это забота Гаврилова. А Мишу уже увезли без нее. Кто его похоронит? Наверное, Нинель тоже арестуют и Мишу хоронить будет некому. Бедный, бедный сиротливый подлец.
А его не найдут, не найдут…
Проснулась Катя оттого, что кто-то нежно гладил ее по лицу. Она улыбнулась, открыла глаза, но ничего не увидела – в комнате было совершенно темно.
Да кто же это? Кто может ее гладить? Наверное, она не проснулась, а наоборот, заснула. Ну конечно, это просто сон. Ведь Миша мертв, окончательно, непоправимо мертв, а Вадим…
Да, это сон. Ну и пусть себе снится. Просыпаться будет печально, но зато хоть сейчас…
Рука того, кто ей снился, скользнула от лица к волосам, губы коснулись щеки. Катя пошевелилась, привстала.
Нет, в комнате явно кто-то был. Реальный. Она слышала дыхание и… запах. Запах одеколона, его одеколона, усилился, теперь он просто бил в нос.
– Кто здесь? – Катя испуганно вскочила с дивана.
– Тс-с… Тише, тише, моя хорошая. Не бойся.
Он, убийца, был здесь. А она так боялась, что его не найдут. Да его и не нашли, это он нашел ее. Чтобы… Зачем он ее нашел? Ясно зачем. Да ведь так и должно было быть. Да и не мог ее оставить, после того, как…
Ренат обнял ее, прижал к себе. Катя вскрикнула и забилась в его крепких, железных объятиях.
– Тише, тише, Катюша. Все хорошо. Успокойся. Нам нужно поговорить. Сядь и не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого.
Он толкнул ее на диван и сел рядом, снова крепко-крепко обхватив руками.
– Пустите, – Катя рванулась, но он сжал сильнее – не вырваться, не продохнуть, и еще этот запах. – Пустите меня.
– Послушай, Катюша. Ничего не говори и не дергайся, просто послушай. Мне трудно с тобой разговаривать, когда ты так рвешься. Ты опять меня боишься, как тогда. Но я же пытался тебе объяснить, что для тебя я не опасен. Зачем ты сбежала? Ведь все это затевалось ради тебя, а ты взяла и сбежала. Ты пешком шла? Глупая! А если бы ты замерзла?
– Пустите меня, я не могу, мне нечем дышать!
– Ну как же я тебя отпущу? А вдруг ты опять убежишь? – Ренат засмеялся вполголоса, почти шепотом. – Да я пошутил. Отсюда сбежать ты не сможешь, я рядом. Но вот кричать не надо. Соседи, знаешь ли, и вообще. Разговор наш строго конфиденциальный, не для чужих ушей. А то, как знать, не околачивается ли где-нибудь поблизости твой Гаврилов, не стоит ли за дверью. Нам нужно вести себя тихо.
– Пусти, пусти меня! Ты убил его, убил…
– Ну так я и знал! А ты, нехорошая девочка, успела меня заложить? Вернулась на дачу и ментов привела? Это, конечно, плохо. Но ничего не поделаешь. Зря ты так поторопилась. В этом доме его бы не скоро нашли, да никому бы и в голову не пришло искать – трупик-то в морге. Опознанный законной женой. У нас бы было время спокойно уехать, а теперь придется… Но и такой вариант я предусмотрел.
– Ты убил его, убил!
– Ну да, убил. И не нужно так кричать. А знаешь почему я его убил? Потому, моя девочка, что я давно мучительно тебя люблю. Я его из-за тебя убил. Ты не можешь представить, Катенька, маленькая моя девочка, как я тебя люблю. – Он снова крепко-крепко сжал ее в своих объятиях. – Я увезу тебя отсюда. Этот рай на двоих, это ведь я придумал. Для нас с тобой. Потому что люблю тебя, очень, очень люблю.
– Пусти меня наконец! Я не хочу, не хочу!
– Ты не веришь? Не веришь, что я тебя люблю?
– Ну, пожалуйста, отпустите меня.
– Вообще-то ты права. Что не веришь мне, права. Да, я тебя не люблю. Ну и что из этого? Мы с тобой вместе – сказочно богатые люди. Причем заметь, не по отдельности, а только вместе. Ты – сейф, я – ключ. На твое имя положено все состояние Михаила. Я получить без тебя эти деньги не смогу. Но и ты не сможешь, потому что не знаешь, ни в каком банке они лежат, ни в какой стране, ни номер счета, ничего. Мы нужны друг другу, понимаешь? Ну чего ты опять рвешься? Успокойся, дурочка. Я тебя все равно не выпущу. Я пришел за тобой. Ну и пусть я тебя не люблю, и ты тоже меня пока не любишь. У нас есть деньги, много, много денег, и мы уезжаем в рай. А в раю не все ли равно, с кем жить? Думаешь, не все равно? Это пока. Потому что ты еще не жила в раю, не знаешь.
– Пусти меня, пусти! Я тебя ненавижу! Убийца!
– О, какие громкие слова! Какие глупые громкие слова! «Ненавижу, убийца». Да что ж из того, что убийца? Ведь дело совсем не в этом. В раю и с убийцей хорошо. Тем более терять тебе нечего. Твой Миша убит, а Вадима ты никогда не любила. Сама же и ушла от него. Кстати, его скоро выпустят. Между прочим, я постарался. Если Гаврилов не совсем дурак, раскрутит это дельце очень скоро. Так что можешь быть спокойной за бывшего своего.
– А разве Гаврилов с тобой заодно?
– Гаврилов? Нет. То есть получается, конечно, заодно, но он об этом не знает. Подбросил ему пару приманок, чтобы на след навести, и парочку стрелок поставил, чтобы с пути не сбился. Надо же помогать следствию. Как ты считаешь? Особенно если интересы следствия совпадают с моими. А они как раз совпадают. Вот как наши с тобой интересы сейчас.
– Наши интересы совпасть не могут.
– Ну как же не могут, они уже совпали. Будем действовать вместе. То, что ты ментов на дачку навела и Мишу мертвого продемонстрировала, это плохо. Теперь ты должна ошибочку свою исправить, успокоить ментов и в первую очередь Гаврилова. Если он позвонит, а он обязательно должен позвонить, я в этом уверен, ты подойдешь к телефону, спокойно с ним поговоришь. Он не должен ничего заподозрить. Если приедет к тебе, подойдешь к двери, также спокойно объяснишь, что легла уже спать, что у тебя все нормально, но не откроешь. Но это, конечно, крайний вариант. Надеюсь, что он все-таки не приедет. Во всяком случае, без предварительного звонка. А ночью, вернее, под утро, часа в четыре, мы уйдем отсюда. У меня внизу машина – серый «Запорожец», может, ты видела. Да, да, «Запорожец». В нашем деле главное – не выпендриваться, конспирация прежде всего.
– Я никуда не поеду.
– Поедешь, куда денешься. Только ты должна уяснить, что выхода другого у тебя нет, а раз нет, то что же кочевряжиться? Расслабься. Нас ждет новая жизнь, очень даже неплохая жизнь. Я хочу, чтобы ты это поняла и перестала бы выкаблучиваться.
– Я не…
– Хватит! Мне надоело тебя уламывать! Или ты едешь со мной добровольно, или… Да пойми же, у тебя действительно нет другого выхода. Оставить тебя я не могу. По разным причинам. Во-первых, ты мне нужна, а во-вторых, ты уже играешь в моей игре, знаешь весь расклад: сценарий и роли. Как же я могу тебя оставить? Никак не могу. Ты должна поехать и поедешь.
– А если нет? Как ты можешь меня заставить?
– Как? А ты не догадываешься? Сама же меня убийцей называла. Вот-вот, по своей специальности и заставлю. Ты ведь не хочешь умереть, правда? И прямо сейчас. Не вообще когда-нибудь, а сейчас. Представь, через десять минут, через полчаса, через час ты вдруг перестанешь жить. Я предполагал, что ты можешь заартачиться, и к такому варианту тоже подготовился. Даже смерть тебе выбрал. Выглядеть это будет как самоубийство. Причин для него у тебя сейчас хоть отбавляй: любовник убит, причем дважды убит, бывший муж в КПЗ – нервный стресс и полное разочарование в жизни. Тут и Гаврилов не заподозрит ничего, тем более тебя знает. Ты же вообще истеричка. И притом дура. Такие-то и кончают жизнь самоубийством по поводу и без повода. Ну, а у тебя причина уважительная – все несчастья разом свалились на бедную глупенькую головку. Вполне естественный шаг. Нет, ты только вообрази: кровавая ванна и белое-белое тело. Ты ведь и сама бы выбрала себе именно такую смерть. Из окна выбрасываться не с руки – третий этаж, слишком ненадежно, а вдруг только искалечишься? Вешаться? Это уж вообще некрасиво. Застрелиться тебе не из чего. Отравиться? Дозу можно не рассчитать, да и таблетки где-то взять нужно, а ты не в том состоянии, чтобы куда-то идти, что-то где-то искать. А вены перерезать – милое дело: надежно и просто, все под рукой. Сделать укольчик, чтобы не было мучительно больно и страшно, набрать теплую ванну – и чирк по запястьям.
– Нет! Я не хочу! Нет!
– Тише, тише. Нет так нет. Я тоже думаю, что можно обойтись без крайних мер. Зачем нам все эти неприятности? Мы и так договоримся, правда?
– Ты не станешь меня убивать! Какой интерес тебе меня убивать, если я сейф?
– Так ведь я и не хочу. Но, согласись, если уж ты ни в какую не захочешь со мной ехать, что мне еще останется?
– Ты потеряешь все, если меня убьешь. Вся твоя комбинация, весь твой чертов сценарий полетит к дьяволу.
– Ну, во-первых, потеряю я не все. Кое-что у меня все-таки есть и без тебя. А во-вторых, если сейф не открывается, лучше его уничтожить. Не оставлять же недругу. И потом, ты ведь не только сейф, Катенька, ты еще и свидетель, очень много знающий свидетель.
– Я уже и так все рассказала.
– Напрасно, напрасно.
– А нового я ничего не знаю, значит, уже не свидетель. Я больше для тебя не опасна с этой стороны.
– Ты опасна для меня со всех сторон. И опять же повторяю: если ты заартачишься, я тебя уничтожу – не достанется мне ничего, так хоть удовольствие получу.
– Удовольствие?
– Ты себе и не представляешь какое.
– Ты… ты просто маньяк!
– Маньяк? Глупости! Никакой я не маньяк. Маньяк! Словечко-то какое пошлое, обывательское. Ко мне оно совершенно не подходит. Я, Катенька, поэт.
– Ты убийца.
– Как будто поэт не может быть убийцей. Да, по существу, убийцей может стать всякий.
– Ты сумасшедший! Ты просто псих!
– Да нет же, нет. Я поэт. Поэт по рождению, поэт по сути своей. Я убиваю как поэт, наслаждаюсь как поэт и люблю я тоже как поэт. Я полюблю тебя, Катенька, если мы будем вместе. И ты меня тоже полюбишь. Убивать, любить и наслаждаться мы будем вместе, мы сольемся в едином экстазе, мы станем единым целым. Нет, я не прав был, когда говорил, что не люблю тебя. Я люблю тебя, уже и теперь люблю. Да ты же красавица, Катенька. Она, та, другая, которой тоже уже больше нет, тебе и в подметки не годится. Ты… самая прекрасная женщина на свете. Ты… самая лучшая. И ты научишься убивать, наслаждаться и любить. Иди ко мне. Ты никогда еще по-настоящему не любила, ты не умеешь еще любить. Ну что было в твоей жизни? Кто в ней был? Этот твой Вадим? Ну это даже не смешно. Такого любить невозможно. Или этот старый боров Михаил? Это же не любовь, извращение. Старое, дряблое тело, отвисший живот, реденькие волосики. Ну можно ли такого любить? У любви должно быть прекрасное тело. Твое тело – прекрасно, мое тело – прекрасно, они созданы друг для друга. – Ренат нежно коснулся Катиной щеки. Девушка дернулась, как от удара током. – Ты хорошая. Умная и такая красивая! – Рука Рената скользнула по Катиной шее. Катя вскочила, Ренат обхватил ее руками и опрокинул на диван. Девушка забилась, замотала из стороны в сторону головой. – Что ты, что ты, моя маленькая? Все будет хорошо, все будет очень хорошо.
– Пусти! – Ей наконец удалось вывернуться из-под его жаркого, сумасшедше дышащего тела. Но он снова навалился, подмял ее под себя. – Пусти меня, сволочь! Помогите! Помогите! – Катя закричала, снова рванулась и изо всех сил ударила его по лицу кулаком. Удар пришелся по носу и получился очень болезненным. Ренат выпустил Катю, вскрикнул и схватился за разбитое лицо.
– Помогите! На помощь! Помогите!
Катя была уже у двери комнаты, но он настиг ее, схватил за плечи, отбросил на диван и прижал коленом.
– Вот, значит, как? По-человечески ты, я вижу, не понимаешь. Ну что ж. Ладно.
На секунду Ренат отпустил Катю, а потом что-то острое впилось ей в руку. В ушах зашумело, Катя обмякла, как тряпичная кукла, ей сделалось нестрашно.
– Раз ты так, значит, и я с тобой так. Я хотел по-хорошему. Я думал…
Тело, невесомое ее тело, подняли, и оно поплыло куда-то, тихо покачиваясь, в темноте. Но вот вспыхнул свет. Зашумела вода. С ее безвольного тела снимали одежду. Ее безвольное тело положили в почти пустую еще ванну. Вода была слишком горячей, а ванна слишком холодной. Но это ничего, скоро все уравновесится…
Резкая боль полоснула ее по запястьям. Катя вскрикнула и отдернула руку. Она открыла глаза. Эта мгновенная боль вернула сознание, вывела тело из умиротворенного состояния.
В дверь позвонили. Нет, наверное, не в дверь, звон в ушах, в голове.
– Вот черт!
Опять позвонили. Да, наверное, в дверь. Они думают, что она может открыть, как смешно! Разве можно открыть, когда тело почти растворилось, слилось с водой в экстазе блаженства?
– Черт! Черт! Черт! Не успеть!
В дверь звонить перестали. Теперь ее просто выламывали.
Жуткий грохот, невыносимый грохот. От этого грохота взорвется голова. И голос кричит, не кричит, а вопит, странно воет. Чей это голос? Ну да, Рената, Жени, Сергея. Зачем он так странно воет? И грохот, грохот. Этот грохот никогда не кончится. Грохот…
Горло свело от боли, страшной, невыносимой боли. Грохот ушел.
– Его никогда не найдут.
– Катенька! Господи! Катенька. А они сказали… Они уже не надеялись. Но я знал, знал, что ты не могла меня оставить, не могла умереть.
Катя открыла глаза. Яркий свет ослепил. Он исходил отовсюду: от огромного незанавешенного окна, от белых стен, от блестящего металлического шкафчика.
Вадим, бледный, небритый, совершенно сумасшедший Вадим навис над ней жизнерадостной глыбой. Но вот лицо его исказилось, он судорожно всхлипнул и отвернулся.
Плачет? Почему он плачет? Надо сказать ему что-нибудь, утешить.
Катя попробовала встать, но не смогла даже приподнять свое неожиданно тяжелое, непослушное тело. Какая-то дурацкая трубка болталась у нее перед глазами. И свет, свет со всех сторон.
Что же с ней такое было? Что же такое с ней стало?
Ванная и резкая боль в горле. И грохот.
Ах, вот оно что! Он, которого никогда не найдут, зарезал ее, и она умерла. Перерезал ей горло, потому что был грохот и нужно было торопиться. А сначала просто хотел вскрыть ей вены, инсценировать самоубийство.
Она умерла. Этот свет – свет оттуда.
Но что здесь делает Вадим?
Его тоже убили. Доктор Страх – доктор Смерть.
Теперь они вместе и больше никогда не расстанутся. Наверное, это и есть рай на двоих.
Все правильно: рай – это то, что бывает за смертью. Их рай на двоих – рай с Вадимом. Так и должно быть. Михаил – это только ошибка. Смерть ошибку исправила.
Но почему Вадим отвернулся и плачет? Не может простить ей измены? Пусть он скажет, все скажет…
– Вадик?
Вадим повернулся к Кате. Лицо его снова улыбалось.
– Катенька, маленькая моя. Ты жива, жива. Ты со мной. Спасибо тебе, я думал, сойду с ума.
Скрипнула дверь. Вадим опять отвернулся. Кто-то вошел, заговорил, сначала тихо, осторожно, потом радостно и громко.
– Катенька! Ну как я рад.
Гаврилов. Навис, улыбается. Нужно ему что-то сказать, о чем-то спросить. О чем?
– Здравствуй, Игорь. Как дела?
Нет, не об этом спросить. О чем же, о чем? Ах, ну да.
– Его не нашли?
– Кого? – Игорь улыбнулся растроганно, потянулся рукой к Катиному лицу, хотел погладить, но вдруг испуганно отдернул руку. – Кого нашли, Катюша?
– Убийцу. Он был там, у меня. Ренат. Он сбежал?
– Ну что ты! Его прямо там и взяли. – Гаврилов оживился. – Видишь ли, Катенька, мы ведь знали, что он к тебе придет, – все деньги положены на твое имя, он не мог без тебя уехать. Ну и караулили. Я ведь не уехал тогда, остался ждать, а вскоре и ребята подъехали. Мы думали взять его, когда он будет входить в подъезд, но он нас опередил, прошел раньше, дождался твоего возвращения. Надо было мне проверить квартиру, но я никак не думал, что он уже там.
– Он пытался меня убить.
– Вот этого-то я и предположить не мог. Ты нужна была ему живой-невредимой, чтобы снять деньги.
– Он совсем сумасшедший. Псих. Маньяк.
– Да уж. Знаешь, чем он сейчас занимается? Стихи пишет. Всю стенку в камере исписал. Да нет, никакой он не сумасшедший и от вышки не отмажется, не выйдет. Грозит-то ему пожизненное за все его художества. А уж я добьюсь, чтобы он получил все сполна.
– Он все рассказал?
– Рассказал. На следующий же день и начал колоться. Чистосердечным думает грехи замолить. О, ему было что следствию поведать. На целый том признание потянет. Поэт хренов! Он ведь и Нинель убил. Застрелил. В одном полузаброшенном доме. Если бы сам не рассказал, ее бы не скоро нашли. И знаешь, что он еще рассказал? Помнишь, мы никак не могли понять, при чем тут шантаж? Ну не вписывался он в общую схему и все. Так вот, вся эта история с шантажом – просто липа. И знаешь, на кого рассчитанная липа? На меня. Ренат письма Нинель подбросил рано утром тридцать первого, зная, что в квартиру она не вернется, сразу в Новосибирск полетит. И рассчитал, что я в квартиру-то с нелегальным обыском нагряну, письма изыму, фотографию найду, ну и пойму, что Нинель это все затеяла. Ему это было нужно: на нее все свалить. Как мы входили к Михаилу, Ренат тоже видел, потому что следил. И позвонил – помнишь звоночек-то на автоответчике? – как раз когда мы в квартире шарили. Все теперь рассказал, все. Очень уж боится. Единственное, в чем ни за что признаваться не хочет, – это в какой стране и в каком банке Михаиловы деньги. Вот тут молчит, и ничего сделать с ним нельзя.
– Деньги? Ну да.
– Это ведь теперь законное твое состояние, Катюша. Только ты их и можешь получить. Если узнаем номер счета, ну и все прочее.
– Ну уж нет! Они мне не нужны! Я ни за что, ни за что!..
– Успокойся, Катенька, тебе нельзя волноваться. Ни за что так ни за что. В общем-то, это правильно. Я бы тоже таких кровавых денег не захотел.
– Никаких нам денег не надо, – вклинился Вадим. – А эти… Я… никогда! Никогда!
– Да что вы, ребята. Их еще и выцарапать невозможно – молчит ведь подлец, хоть ты тресни. Ну, а если банк Катюшу сам найдет, вы ведь можете от денежек-то и отказаться, в какой-нибудь фонд нацменьшинств определить. – Игорь засмеялся, довольный шуткой. – Ну ладно, ребята. Я, пожалуй, пойду. Катюше покой нужен. Ты, Вадим, тоже ее не слишком-то утомляй. – Гаврилов пошел к двери, обернулся. – Выздоравливай, Катенька.
Игорь вышел.
– Повезло тебе, Катюша, нам повезло. Спасибо Гаврилову. Господи, я бы не пережил, если бы ты…
– Повезло. – Катя прикрыла глаза. Она вдруг почувствовала страшную усталость. Вадим заметил это и забеспокоился.
– Какой же я дурак! Тебе и разговаривать-то нельзя, а я… Прости меня, я сейчас уйду. Ты отдохни, поспи.
– Нет, не уходи. Посиди со мной рядом. Я так по тебе соскучилась. Мы так давно не виделись. Ты был прав, Вадик, Михаил – это только ошибка. Прости меня, пожалуйста.
– Ну что ты, Катенька.
– Простишь?
– Да не за что мне тебя прощать. Я люблю тебя, очень, очень люблю. Ты мой самый любимый человек, а любимый человек не может быть ни в чем виноват.
– Спасибо.
– Ты поспи, поспи, моя хорошая, и ни о чем не думай. Катенька…
– Да, я посплю, только ты не уходи.
– Я не уйду. Никогда никуда я от тебя не уйду.
– Я очень устала… Но мне так хорошо…
Сон, легкий, спокойный сон уже уносил ее в свое тихое царство, где не было места кошмарам и где высоко-высоко в светлой, чуть подрагивающей дымке парило счастливое, улыбающееся лицо Вадима – самого надежного человека на свете.