© Измайлова К.А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

В лицо хлестал колкий снег, не было видно ни зги. Ветер продувал насквозь, теплая шаль давно потерялась в пурге, подол изорвался о ветки кустарника, в который я забрела, плутая почти что вслепую. Один башмак потерялся в сугробе, у второго оторвалась подошва, пришлось бросить и его. Чулки порвались, и ступни горели огнем, словно я ступала по раскаленным углям — странно, снег ведь такой холодный! А пальцев я уже не чувствовала вовсе. И к лучшему. Раз, упав и пытаясь подняться, я увидела свой кровавый след, быстро пропавший в поземке…

Я провалилась в овраг и чудом выбралась оттуда, не переломав ног, но теперь я была в снегу с ног до головы, и одежда уже не спасала от пронизывающего ветра. Но я шла вперед, спотыкаясь, падая и поднимаясь, потому что знала — если я не встану, то замерзну уже наверняка.

Кажется, мне удалось выйти или на дорогу, или на поле: снега по-прежнему было много, но под окоченевшими ногами ощущалась относительно ровная земля, а не бесконечные кочки и канавы, коварно выступающие узловатые корни и спрятавшиеся в сугробах кусты. Быть может, поблизости есть какое-нибудь жилье? Да пусть бы и стог сена — хоть немного обогреться, не чувствовать обжигающего ледяного ветра!

Впереди вдруг появилось что-то темное, и я, пытаясь разлепить обледеневшие ресницы — слезы замерзали на щеках, — в страхе подумала, что вьюга вновь закружила меня, и я опять свернула в лес и наткнулась на дерево…

Но чу!.. Сквозь посвист ветра я различила скрип снега, звяканье — и из снежной круговерти вдруг показалась лошадиная морда. Конь шумно всхрапнул, отпрянул и заржал, вскинувшись на задних ногах, а я, отшатнувшись, упала наземь.

Люди! Неужели это взаправду?

Если бы я могла, то позвала бы на помощь, но голоса не было. Сейчас они проедут мимо, не заметив меня, и тогда мне уж точно придет конец…

— Тише, тише! — услышала я. — Что с тобой?

— С вами все в порядке, господин? — окликнул кто-то еще, и я увидела еще несколько смутных теней — это были всадники.

— В полном, — отозвался тот, — только Шварц что-то заартачился.

— Позвольте, я поеду вперед, господин. Может, ему не по нраву пурга?

Второй конь едва не наступил на меня, но вовремя остановился, всхрапнув.

— Ого!..

— Что там, Ганс? — нетерпеливо спросил первый всадник.

— Человек, господин! — Второй тяжело спрыгнул наземь.

Мужчина наклонился надо мной, смахнул перчаткой снег с моего лица…

— Это женщина! — крикнул он через плечо. — Совсем молодая и… да, еще живая, господин! Во всяком случае, дышит и вроде бы в сознании!

— Вижу… И что же ты медлишь? — раздалось сверху. — Бери ее в седло!

— Как прикажете, господин.

— Да закутай хорошенько, возьми хоть мой плащ…

— Уж обойдусь своим… — буркнул тот. — Эй, Марк, ну-ка, снимай обмотки — девка босая, поморозится совсем! Давай, поживее, а то и я окоченею, ишь, ветер какой, будто ведьмы бесятся!

— Оставь, Ганс! — окликнул первый. — Давай ее сюда. Помоги, мне не справиться…

— Сударь, но…

— Делай, что я говорю! И давайте-ка, прибавьте ходу!

— А те трое?

— Небось не отстанут, — непонятно ответил мужчина. — Погоняйте!

Что делали со мной, я уже не чувствовала. Помню только, как меня подняли на руки и взгромоздили на лошадиную спину, а потом меня окутала тяжелая шелестящая ткань, еще хранившая тепло владельца. Ну а стоило мне немного отогреться, как я канула в беспамятство и не запомнила ни бешеной скачки («Погоняй, Ганс, погоняй!» — слышала я время от времени сквозь посвист ветра), ни того, что было потом.

Если я и приходила в себя, то ненадолго, и тогда в горло мне лились горькие настойки, бульон и терпкие травяные отвары. Все тело болело, будто меня избили палками, я горела и задыхалась, словно стояла у столба и под ногами у меня пылал костер…

— Не выживет, — слышала я иногда сквозь пелену беспамятства. — Куда там!

— Как знать, с виду-то хлипкая, а такие, бывает, крепче иных дородных…

Это были женские голоса, видно, говорили те служанки, что поворачивали меня, беспомощную, с боку на бок, обмывали меня и меняли белье.

— Ну что? — услышала я однажды мужской голос, тот самый, что принадлежал всаднику… как звали его коня? Шварц? Да, Шварц… А наездника называли господином, это я помнила. — Как она?

— Будем надеяться, пойдет на поправку, сударь, — ответил кто-то. Этот голос принадлежал человеку немолодому, должно быть, лекарю. — Видно, этой девушке пришлось немало пережить, но она отчаянно цепляется за жизнь, и мой долг — помочь ей удержаться на этом свете.

— Уж постарайтесь, мастер, — негромко произнес первый мужчина. — Я, признаюсь, хочу узнать, кто она такова и что делала в такую пургу вдали от дома.

— Будем надеяться, сударь, она сумеет поведать об этом, когда очнется, — сказал лекарь. — Но я могу сказать вам наверняка: она не простолюдинка. Она была разута, а ноги ее — изранены в кровь, но сразу видно — прежде этой девушке не приходилось ходить босиком иначе как по мягким коврам. А это? — Я почувствовала, как он взял меня за руку и повернул ее ладонью вверх. — Ногти обломаны, кожа исцарапана, но взгляните сами — эти руки никогда не знали работы!

— В самом деле. — Тот, другой осторожно провел пальцем по моей ладони. — У ребенка и то не такая нежная кожа…

— Одежда на ней была добротная, хоть и изорванная в клочья. И еще — ее волосы, сударь, — завершил лекарь. — Признаюсь, я велел служанкам остричь их, чтобы не развести заразы, но они воспротивились.

— И правильно сделали, — серьезно ответили ему. — С ума сойти, какая красота, а вы — сразу резать!

— А если бы вши? — занудно спросил тот.

— Если бы! Если бы — тогда бы и думали, что делать… Да, у простолюдинки не может быть таких волос. Вы взгляните, мастер, не у всякой придворной дамы увидишь такое богатство!

— Да уж вижу, сударь, — ворчливо ответил тот. — Служанки ваши постарались, несколько гребней изломали, пока расчесали ее гриву! Спасибо, дали хоть укоротить: снизу у нее волосы обгорели. Немудрено, небось по недомыслию опалила у очага… Ну, идемте! Она спит и будет спать еще долго, успеете насмотреться!

— Уж и посмотреть нельзя, — проговорил более молодой с каким-то странным выражением. — Мне только это и осталось.

— Не казните себя, сударь, — негромко произнес лекарь. — Это не ваша вина. Идемте…

У очага? Нет, это был не очаг, — вспомнила я, уже когда стихли шаги. — Кто-то швырнул факел, и если бы не сугробы, я бы сгорела заживо, а не просто опалила волосы.

Тогда, наверно, я стала бы похожа на комету, предвестницу несчастий: длинный огненный хвост стелился бы за мной — горящие волосы и платье… Спасибо, я догадалась броситься в снег, а добрая женщина помогла сбить пламя — запах оказался невыносимо мерзким, но я не могла сама обрезать обгоревшие пряди, нечем было…

Не помню даже, как покинула город. Кажется, та же женщина подняла меня на ноги, накинула мне на плечи свою потрепанную шаль и сказала, мол, иди скорей отсюда, иди, пока жива. Авось встретишь добрых людей, помогут, а нет, ну… храни тебя Создатель!

Так я и шла несколько дней, немного проехала на подводе какого-то крестьянина, потом прибилась к обозу — мне еще было чем заплатить и на что купить припасов, — ну а дальше, когда кончились деньги, пошла пешком. Я хотела добраться до побережья, но силы таяли, мороз крепчал, и ясно было, что я никогда уже не увижу моря… Я сбилась с пути в начавшемся снегопаде, и если бы не эти случайные всадники, должно быть, не встретила бы рассвет.

А солнце светило ярко, я чувствовала это сквозь сомкнутые веки, и когда приоткрыла глаза, поспешила зажмуриться — я совсем отвыкла от солнечного света и смотреть на него было больно.

Не сразу я решилась разомкнуть ресницы и взглянуть по сторонам.

Это была большая спальня, королевской впору — на такой кровати немудрено потеряться, я и терялась, как на огромном заснеженном поле. Балдахина не было, и я могла видеть расписной сводчатый потолок: в синем небе, в самом зените стояло ослепительное золотое солнце, а по восходящей спирали к нему поднимались белоснежные лебеди… Их было одиннадцать, я пересчитала.

В высокие окна лился солнечный свет, и, кажется, зима уже пошла на убыль — так звонко щебетали незнакомые птицы. Зимою они молчат, а раз так распелись — весна уже на пороге! Сколько же я пролежала без памяти?

Я с трудом подняла руку, и мне показалось, будто пальцы у меня сделались прозрачными, как лед по весне, — солнце едва ли не просвечивало сквозь них. Длинные волосы — чьи-то заботливые руки заплели их в косу, чтобы не путались, — не сияли, как прежде, а были цвета старой соломы. Какова я теперь на лицо, не хотелось даже представлять…

— Да вы очнулись, сударыня! — воскликнул кто-то, и, повернув голову, я увидела крепкую немолодую служанку в белоснежном накрахмаленном переднике. Она, с неожиданной для такого сложения резвостью, кинулась ко мне и деловито спросила, поправив мне подушки: — Может, изволите чего? Напиться? Сейчас…

Она поднесла к моим губам кружку с водой, и я пила, пока кружка не опустела, а после поблагодарила женщину улыбкой.

— Скажите хоть, как зовут вас, сударыня, — попросила служанка.

Я только вздохнула, приложила палец к губам и удрученно развела руками.

— Не можете говорить, что ли? — поняла она, покачала головой и добавила негромко: — То-то мастер Йохан удивлялся: ни застонете, ни ахнете… Ох, бедняжка… Ну так хоть понимаете ведь, что люди говорят? Ой, да что это я, понимаете, видно же! Простите, сударыня!

Я улыбнулась.

— Поесть не желаете? — деловито осведомилась служанка, дождалась кивка и добавила: — Ох, да только мастер Йохан в отъезде, я и не знаю, чего вам можно давать, а чего нельзя… Бульончику, может?

Я решительно помотала головой — есть хотелось очень ощутимо, а что толку с той водички?

— А может, все же выпьете чашечку? Говорят, крепкий бульон самое оно для больных!

Мне представилось жирное варево, запах мяса, и к горлу подкатил ком, я даже зажала рот руками…

— Похоже, не пойдет, — констатировала служанка. — Чем же вас кормить-то, сударыня? Кашку сварю, пойдет? Тоже нет? Эх, знать бы, откуда вы родом, да что у вас принято стряпать! А как догадаешься?

Я огляделась в поисках хоть какой-нибудь картины или гобелена, чтобы можно было указать, но, как нарочно, в этой спальне шелковые обои были увиты виноградными лозами, и только расписной потолок… Ну конечно!

— Ну не с неба же вы упали, сударыня, — вздохнула служанка, проследив взглядом за моей рукой. — И не с солнца. Это только в сказках люди на солнце да на луне живут…

Я изо всех сил помотала головой, так что коса растрепалась (я снова поразилась, до чего же тусклыми стали мои волосы), и указала чуть вбок и ниже, туда, откуда поднимались к солнцу белые лебеди, на голубой туманный берег, почти неразличимый снизу.

На лице служанки отразилась усиленная работа мысли. Я снова огляделась, взяла кружку с подноса и указала внутрь.

— Еще напиться дать? — отреагировала та. — Нет? А… Ох, голова моя дурная! Вы с побережья? С речного? Нет? С морского, значит… Ага! Ну, тогда я знаю, чем вас порадовать, сейчас на кухню сбегаю, сегодня как раз камбалу готовили, объедение…

Уже в дверях она оглянулась и добавила:

— Это повезло вам, сударыня, мы ж на самом берегу, считай, живем! Самое оно для морской-то души! И рыба свежая что ни день, знай, выбирай…

«На самом берегу? — удивилась я. — Что же, я все-таки добралась до моря? Каким-то чудом, не иначе…»

Конечно, нужно было идти вдоль реки до самого ее устья, так мне не пришлось бы плутать, но и нашли бы меня мгновенно, если бы захотели. И это отняло бы слишком много времени, а я хотела взглянуть на море перед смертью, потому и рискнула пойти напрямик. Однако я все еще была жива, хотя времени, должно быть, прошло немало… Как странно!

Впрочем, тут служанка принесла уставленный тарелками поднос, и я позабыла обо всем, до того аппетитно пахли эти яства… Правда, я предпочла бы съесть мидий сырыми, но и суп из моллюсков оказался выше всяческих похвал, а уж камбала в горшочке и икра на льду…

— Я уж всего понемножку положила, сударыня, — сказала служанка, увидев, должно быть, как у меня разгорелись глаза, — с ходу-то много нельзя, дурно станет, вы, почитай, два месяца толком не ели!

Наверно, на лице у меня было написано изумление (что там, я даже ложку выронила!), потому что она поспешила пояснить:

— Подобрали-то вас в конце января, в самую стужу, а теперь уж апрель на носу, сады вот-вот распускаться начнут!

Два месяца?! Но как такое может быть? Неужели… нет, нет, чудес не бывает, мне ли не знать!

— Меня Анной звать, — продолжала тем временем словоохотливая служанка, раздергивая шторы пошире. В самом деле: небо сияло голубизной, доносилось веселое птичье чириканье, а в приоткрытое окно лился весенний аромат — так пахнет не просохшая еще земля и едва пробивающиеся первоцветы… Хотя о чем это я? Подснежники уже, должно быть, сошли, настало время других цветов! — Имя мое вам, правда, без надобности, коли у вас голоса нет, ну так я вам колокольчик принесла, позвоните, когда понадоблюсь. Он звонкий такой, издалека слыхать!

Анна забрала поднос, вздохнула и доверительно добавила:

— Мастер Йохан-то уже и не надеялся, что вы очнетесь. Сказал, после такой горячки если человек в себя и придет, будет бревно бревном, ничего не смыслить и не понимать. Ан поди ж ты! Экую вы ему дулю под нос… Верно Мари сказала: иные худые крепче дородных!

Я невольно улыбнулась.

— И его высочество рад будет, — продолжала она, — очень уж ему хочется узнать, откуда вы взялись да что с вами приключилось! Все ждал, когда же вы в себя придете и сможете рассказать, да вот только… А хотя он уж придумает что-нибудь! Даже я с вами столковалась худо-бедно, а ему ума не занимать…

Тут Анна хотела было всплеснуть полными руками, но вовремя вспомнила, что держит поднос.

— Вот голова моя садовая! Вы ж, поди, грамоте обучены? Сможете написать, кто вы, откуда да что стряслось?

Я молча покачала головой. Выучиться писать я не успела. Разбирала буквы, но читать почти не могла, с десяток слов, не больше. Даже имени своего записать не умела… Впрочем, его и выговорить бы смог не каждый.

— Как же так? — удивилась Анна и отставила поднос. — Благородная девица — а по всему видать, что благородная, и грамоте не обучена? Или у вас родители были из таких, что всякую науку дочерям запрещают, а те потом ни посчитать, где их управляющий обманул, ни письмо милому другу написать не могут?

Я снова отрицательно покачала головой.

— А может, вы иностранка? — придумала служанка и от волнения принялась поправлять чепец, но вместо того сбила его набок, сделавшись похожей на упитанную маргаритку с растрепанными лепестками. — А и точно, я слыхала: по-нашему чужеземцы и понимают, и говорят, а писать не сразу выучиваются! А что купцы сторговаться могут, так они с цифирью дружат, а цифры везде одинаковые… Так, сударыня?

Я кивнула. Мне очень нравилась Анна: она сама придумала для меня прекрасную историю, сама поверила в нее, а теперь, чего доброго, убедит всех остальных. Ну и славно…

— Ну вот, теперь хоть понятно кой-чего, — довольно сказала Анна и снова взяла поднос. — Видно, вы недавно в наших краях, не то б живо всему обучились! Даже я и то худо-бедно писать приспособилась — его высочество от нечего делать выучил, когда болел, а я с ним сидела. Я ж его совсем маленьким помню… Кормилица я его, — пояснила она. — Так при нем и осталась, и слава Создателю, что надоумил его отца меня обратно в деревню не прогонять, не то не было б уж моей кровиночки…

Я ничего не поняла из этой тирады, а Анна, кажется, сообразила, что сболтнула лишнее, потому что поспешила добавить:

— Его высочество маленьким болел много, а уж капризен был — только меня и терпел. Ну а лежать целыми днями поди-ка скучно, вот он и выдумал меня грамоте учить… А человек он упрямый, решил — значит, сделает. Так что теперь если кому из слуг что написать или прочитать надо — это меня зовут, не мастера же Йохана, это ему не по чину! Ну, — проговорила она, подумав, — буквы-то я вместе складывать умею, только не все слова понимаю. Как-то заглянула в господскую книжку — ох, и мудрёно же! Ну да мне того и не надо…

Анна осеклась, потом сказала виновато:

— Уж простите, сударыня, заболталась я. Целыми днями молчком да молчком: его высочество со свитой уехали, да, видно, надолго. От вас не отойдешь, разве что на кухне с товарками словечком перебросишься. А у меня язык на привязи не держится, сколько раз меня ее величество, покойница, за то бранила…

Она размашисто осенила себя знаком Создателя и тяжело вздохнула:

— Уж не сердитесь. Постараюсь помалкивать, а то будто вам охота мою болтовню слушать…

Я всем своим видом и жестами постаралась выразить, что мне вовсе не мешает ее монолог. Наоборот, пускай Анна говорит побольше: так, быть может, я узнаю, где очутилась и что происходит за этими стенами! Я бы расспросила, но как?

Конечно, Анна придумала, как нам с нею общаться: смекалки ей было не занимать. Она быстро приловчилась задавать мне вопросы, на которые нужно было отвечать только «да» или «нет», а еще приспособилась понимать мои жесты. Я решила: это потому, что Анна много нянчилась с маленькими детьми, которые еще толком не умеют объяснить, чего хотят, где у них болит, почему плачут… да и вовсе еще говорить не умеют! Должно быть, я теперь казалась ей таким вот ребенком…

Ну а рот у моей новоявленной нянюшки не закрывался ни на минуту, и если бы я не стосковалась по общению (пусть я и могла поддерживать беседу только жестами), то скоро утомилась бы от беспрерывной болтовни. Но мне так давно не встречались люди, которые смотрели на меня не как на диковину, не показывали исподтишка пальцами, не шипели за спиной гадости, что я готова была слушать ее часами. (Конечно, на кухне Анна наверняка сполна удовлетворяла любопытство других служанок, но от сплетен прислуги никуда не денешься, будь ты хоть королевой, хоть последней нищенкой! С этим можно было только смириться.)

Наконец что-то стало проясняться. Хозяин этой усадьбы — не замка даже, именно усадьбы, был самым младшим сыном в королевской семье, а потому и не помышлял о престоле. Король скончался не так давно, на престол вступил старший из братьев, а младшие разъехались по доставшимся им владениям. Вот и этот принц удалился в усадьбу у моря («У моря!» — с волнением подумала я, и сердце забилось чаще), где и живет спокойно не первый год.

Он еще достаточно молод, жениться не спешит, говорит, что успеет выбрать себе супругу по сердцу, а не по богатому приданому, какие его годы? Да и что достанется его детям в наследство? Скромные охотничья угодья, несколько деревень, и те в основном рыбацкие — море кормит всю округу.

Но поди объясни кому, что побережье тут богатое! Для больших кораблей оно не годится, порт не построишь: отмель уходит далеко в море, а еще здесь очень коварные скалы. Рыбачьи баркасы и небольшие шхуны проходят легко, а корабль покрупнее мигом сядет на рифы, и лоцман не поможет: даже в самый высокий прилив верхушки скал едва прикрыты водой, а в отлив они кажутся островами. На скалах этих отдыхают перелетные птицы, к ним причаливают рыбаки, ставят ловушки на морских гадов, собирают моллюсков, которые облепляют камни, сказала Анна, чуть не в три слоя. Главное, не жадничать и оставлять молодь на развод, тогда морская жатва будет богатой из года в год.

Тут я кивнула: это понятно любому, кто кормится хоть с земли, хоть из моря. Выбери все до последнего малька — и на будущий год не увидишь прежних рыбьих косяков, оголодают акулы и дельфины, откочуют в другие воды, подадутся прочь морские птицы. Перебей маток и молодняк — и не увидишь уже оленей и диких коз, кабанов и зайцев, да и дикие лебеди уже не прокличут свое «гонг-го!» над твоими землями, если бить их ради забавы!

Такое уже бывало, и не раз, но, кажется, этому побережью достался рачительный хозяин.

Ну а тем памятным днем его высочество решил лично отправиться в леса — егеря сообщили, что какие-то заезжие браконьеры вовсе потеряли совесть. И пусть двоих поймали и вздернули на суку, другие продолжают бесчинствовать. Это не местные, сказала Анна, сразу понятно. Хозяин не запрещает охотиться в своих лесах, но только в сезон. Правда, если какой-нибудь бедняк хоть когда поймает в силки зайца или куропатку для детишек, скорее всего, ему простят это прегрешение, да только таких голодающих в округе и не сыщешь: кто не может кормиться от земли, идет в море, рыбы на всех хватит, а еще есть водоросли и моллюски, с голоду этак точно не умрешь!

Охотники — дело другое, но они больше по пушному зверю. За оленями да кабанами чаще ходят люди знатные и богатые, со сворами натасканных собак, загонщиками, егерями… И чаще не добычи ради, а ради одного только развлечения!

Правда, добавила Анна, его высочество охоту не слишком жалует, но придворным не запрещает. Тут она как-то странно примолкла, а я вспомнила ее слова о болезни хозяина и подумала: должно быть, покалечился на охоте или еще что случилось, с тех пор и не желает этим заниматься — я слыхала о таком.

Словом, хозяин поехал проверить, действительно ли браконьеры бесчинствуют: вырезают лакомые куски из туш, а прочее бросают… Анна сказала, у его высочества такой нрав, что он не успокоится, пока не покончит с делом так или иначе.

В этот раз охота удалась — браконьеров приволокли на веревках, привязав к лошадям, и, должно быть, тот единственный, кому удалось скрыться, благодарил Создателя: его товарищей и вешать не пришлось, они окоченели по дороге, такая стояла стужа! А его высочество еще приказал дать крюк да показать изловленных браконьеров в окрестных деревнях — вдруг за ними еще какое-нибудь злодеяние числится, грабеж или насилие? А ну как опознают их?

Признаюсь, мне это вовсе не понравилось: я знала, что люди бывают жестоки, да что там! Чаще всего они именно таковы, но эта жестокость мне показалась слишком уж расчетливой. Уж не мстил ли принц за свое увечье (я почти уверилась в том, что с ним приключилась какая-то беда) случайным людям? В самом деле, повесить их прямо в лесу было бы куда милосердней, чем волочить за собой по снегу…

Правда, тут же подумала я, не вздумайся его высочеству поступить именно так, он со свитой никогда не оказался бы на той дороге, не наткнулся бы на меня, и нашли бы мое тело, хорошо, если по весне… Может, и вовсе бы не нашли: тут зверья достаточно, сказала Анна, живо бы растащили косточки!

Повезло. Только к чему мне это везение? Что делать дальше, как жить? И долго ли мне осталось? Это заботило меня больше всего: я была в двух шагах от моря, но настолько ослабла, что не смогла бы добраться до него, даже знай, что умру на закате!

Несколько дней миновало прежде, чем я решилась встать.

— Да погодите вы, сударыня, сперва окрепнуть нужно! — отговаривала меня Анна. — Аппетит у вас хороший, вон уж и волосы заблестели, и пальцы напросвет не видать, так потерпите еще немножко!

Я, однако, решительно откинула одеяло и протянула Анне руки, чтобы помогла мне подняться. Она подчинилась, ворча, правда. Ну и, конечно, прежде накинула мне на плечи поверх ночной сорочки широкую теплую шаль, почти такую же, как дала мне та добрая женщина в городе, о котором я мечтала забыть навсегда.

Я знала, что сделать первый шаг будет тяжело, но все равно не удержала равновесия и пошатнулась. Спасибо, Анна успела меня поддержать.

— Говорила же, рано вам вставать, сударыня! Дождались бы хоть мастера Йохана… Я забыла вам сказать: давеча голубь прилетел — они уж обратно собираются!

«Пока доедут, меня уже может не стать», — сказала бы я, если бы сумела, но я могла только улыбнуться и шагнуть к окну. Первый шаг — самый трудный, дальше становится легче, это я знала давно, и если уж я когда-то не умерла на месте, когда боль, казалось, достала до самого сердца, то и теперь могла вытерпеть.

— Ну ведь вижу же, что больно вам, — не унималась Анна, поддерживая меня под локти, — не зажили еще ножки-то! Сказать страшно: и поморозились вы, сударыня, и в кровь всё стерли, как только шли! Мастер Йохан сказал, чудеса просто, бывало, и от меньшего люди ноги теряли, то есть отрезать приходилось. Повезло вам…

«Да, повезло, — усмехнулась я. — Остаться без ног я не сумею, даже если очень этого захочу!»

За окном видны были холмы, подернутые едва заметной нежной зеленой дымкой — видно, сюда весна еще только пришла. А за холмами… нет, это было не небо, вернее, и небо тоже — оно, синее-синее, весеннее, растворялось в море, бескрайнем, светлом и спокойном: зимние бури уже прошли, а весенним срок еще не настал.

Ветер донес соленый запах, и я улыбнулась. Все-таки удалось…

— Дышится-то как, а? — по-своему истолковала мою улыбку Анна. — Но вы лучше присядьте, сударыня, а я вам одеться принесу. Уж простите, платья простые, своих швей придворные дамы с собой увезли, так что мы с Мари уж сами, тяп да ляп, как умеем… Да и не обмерить вас было толком, так что не обессудьте! Не побрезгуете?

Я покачала головой и снова улыбнулась. Пожалуй, Анна прибеднялась: платья вышли очень недурными и сидели так, будто их пошил придворный портной.

— Вот и ладно, — довольно сказала она, поправив мне подол. — Покамест сойдут, а там уж наши мастерицы вернутся, оденут вас, как знатной даме полагается, а то мы с Мари и не знаем, как все эти финтифлюшки да сборочки делать…

Мне было очень интересно, что это за Мари такая — я еще ни разу ее не видела, — но спросить, конечно, я не могла.

— А башмачки вам пока не надеть, — добавила Анна, — с повязками-то. Ну да я вам войлочные туфли принесла, навроде ночных — под платьем все одно не видно, а зато тепло, не застудишься!

Я никак не могла поблагодарить ее, разве что улыбкой. Ну разве что еще взять ее руку в свои и искренне пожать… Казалось бы, малость, но добрая женщина растрогалась, суетливо собрала разбросанные вещи и выбежала прочь.

Я же снова посмотрела в даль, на сверкающие под солнцем волны. Присмотревшись, можно было различить далеко выдающийся в море скалистый мыс, на окончании которого высился старый маяк. Было время, его совсем забросили, сказала Анна, но когда его высочество переселился из отцовского дворца в эту усадьбу, он приказал снова зажигать огонь на маяке. Пусть большие корабли сюда не заходят, а рыбаки (и контрабандисты, услышала я) знают берег как свои пять пальцев, но маяк должен светить. Теперь там живет старик, добавила она, он в детстве носил прежнему смотрителю припасы и частенько оставался ночевать на маяке, чтобы встретить рассвет. И вот, на старости лет снова встречает его едва ли не самым первым…

Погода испортилась, как это бывает по весне на побережье: только что ласково пригревало солнце, и вот уже тучи закрыли небо, а свирепый ветер рвет нежную листву с деревьев…

Садам ничто не угрожает, объяснила Анна, предки знали, как строиться. Мыс и холмы закрывают угодья от особенно лютого ветра. Правда, от града не спасут, но для него еще рановато. Да и нет тут больших пашен, которые могут пострадать… Вот завязи с деревьев посбивает, это скверно, ну да уж несколько лет такого не случалось, хвала Создателю!

До усадьбы долетали лишь отголоски шторма, но все же стекла в оконном переплете часто вздрагивали от его порывов, а пламя в камине то вспыхивало, то угасало (приходилось разжигать огонь — стало холодно почти как зимой). В подножие маяка — его свет едва был виден даже среди дня — бились волны. Там, за рифами, после отмели, сразу начинается большая глубина, сказала Анна, поэтому тут такой страшенный прибой.

Бывают шторма и посильнее, но все равно не позавидуешь тем, кого непогода застигла в море, да и на суше путникам приходится несладко… Хорошо, если попадется по дороге гостеприимный дом, где можно отогреться и высушить вещи, а если нет? Каково ночевать под открытым небом, я помнила даже слишком хорошо!

А его высочество задерживается, сообщила Анна удрученно, прислал гонца — тот приехал совсем измученным. Но то человек, а почтовый голубь просто не долетит в этакий ураган! А хозяин не любит, чтобы о нем волновались понапрасну, вот и послал весточку…

«Задерживается», — повторила я про себя. С одной стороны, это и хорошо: я не знала, как объяснить незнакомцу, кто я такая и откуда взялась. С другой — чем дольше ждешь, тем тяжелее становится на сердце.

— Сударыня, — окликнула Анна, — а я вот что придумала, если вы возражать не станете… Чем в окошко глядеть… Да и на что там глядеть, небо свинцовое да дождь проливной! Словом, вдруг не побрезгуете?

И она положила передо мной грифельную доску.

— Я же говорю, грамоте худо-бедно обучена, — серьезно сказала служанка, — и детишек учила. А у вас разумения всяко побольше будет! Глядишь, хоть имя свое напишете… Что скажете? Вы только уж не серчайте, я вас обидеть не желаю, просто скучно ж так просто сидеть… Попробуете?

Я невольно засмеялась, а потом кивнула несколько раз. И как мне самой это не пришло в голову?

Учительница из Анны вышла строгая. По утрам после завтрака она задавала мне «урок» — списать от сих вот до сих из толстой книги. Это были предания о подвигах великих героев древности: сперва Анна несколько раз читала вслух те строки, которые мне надлежало переписывать, и говорилось в этих отрывках то о спасении дев, то о сокрушении врагов, то о победах над чудовищами… Признаюсь, принеси она что-нибудь из душеспасительных сочинений или назидательных романов, которые, помнится, дамы читали друг другу по очереди вслух, я быстро бы утомилась от таких занятий. Тут же хоть интересно было узнать, сокрушил ли рыцарь Эльрих дракона или пал смертью храбрых, умерла ли прекрасная Ленора от горя и страданий по потерянному возлюбленному или же вышла замуж за его друга и прожила счастливо до скончания дней своих?

Буквы я уже знала, отдельные слова, повторюсь, разбирала, а метод Анны, судя по всему, мог принести определенные плоды в будущем. Правда, боюсь, в очень отдаленном будущем: как она сама призналась, буквы-то она в слова складывать умела, а смысл написанного понимала далеко не всегда и втолковать его мне не могла. Наверно, обычный учитель управился бы быстрее, но где было его взять? Должно быть, этот мастер Йохан был человеком ученым, но он сопровождал хозяина в дальнем странствии, да и вряд ли бы стал возиться с невежественной немой девицей!

Так я думала, то глядя на свинцово-серые тучи за окном, то бездумно рисуя на грифельной доске. Положенное я уже давно переписала и даже, кажется, уловила, почему одно и то же слово оканчивается по-разному, и мне было скучно. Анна все не шла, и я уж решила поискать дальше по тексту знакомые слова, но сперва дорисовать в уголке доски то, что начала: полураскрывшуюся розу в обрамлении вьюнка — похожая была на одной миниатюре в книге, но мне она показалась недостаточно живой… И увлеклась.

— Ой… — прошептала Анна у меня над ухом, и я чуть было не выронила грифель от неожиданности. — Это вы сами, сударыня? Ох, что я глупости говорю, голова моя дурная! Кому ж, кроме вас…

Она отступила на шаг и полюбовалась рисунком.

— Сразу видно даму благородную, — сказала Анна наконец. — Их всех рисовать учат и музицировать… ну, кому медведь на ухо не наступил! Вы, может, тоже умеете?

Я кивнула.

— А танцевать?

Это я тоже умела, успела выучиться даже самым сложным танцам, долго ли, так что снова кивнула.

— Ну вот, — снова кивнула Анна и повернула доску. — Эх, такой бы узор да вышить, вот красота бы получилась? А вы, сударыня, вышивать-то как… можете?

Я снова покачала головой:

— Не умеете? Или не любите?

Я показала на пальцах — второе. Не люблю… Хотя в самом деле — не умею. Но лучше об этом не упоминать: тут девушки, если родились в знатной семье, обучены этому искусству, а вдобавок умеют кроить и шить — если они чуть похуже происхождением, ну а крестьянке не уметь этого всего, да еще прясть и ткать вовсе зазорно!

— Ну что ж, дело хозяйское, — вздохнула Анна и добавила: — Сударыня, а можно, я эту доску возьму, а вам другую принесу? Внучке Мари покажу, пускай вышьет! А то так-то она мастерица, если по готовому узору, своей-то выдумки никакой. А так, глядишь…

Я подумала, потом взяла грифель, изобразила, будто рисую, и выразительно взглянула на служанку. Она нахмурилась, потом сообразила:

— Вы еще нарисовать можете? Ага… Тоже дело! Замучаешься целый день буквы выводить, а тут какая-никакая радость, верно, сударыня? Только я досок не напасусь: сразу-то не сотрешь, пока еще Мия сообразит, как это лучше вышить…

Анна снова задумалась, потом вдруг сказала:

— Вот что! Точно знаю, у его высочества в кабинете бумаги сколько угодно, да и у мастера Йохана тоже. Только к нему лучше не ходить, очень уж он сердит, а его высочество не осердится, если у него несколько листочков взять!

Я подняла руки, мол, не надо! Попадет-то Анне, не мне, с меня что возьмешь?

— Да не бойтесь, сударыня! — махнула она рукой.

Иногда мне казалось, будто служанка — моя ровесница, но если она говорит, что помнит хозяина маленьким ребенком, что была его кормилицей, то ей уже под сорок, а может, и больше! Ну, если принцу, конечно, не пятнадцать лет… Впрочем, по разговорам выходило, что он все-таки постарше.

— Я сбегаю сейчас, — добавила Анна, а я решительно встала. — Тоже пойдете?

Я кивнула и улыбнулась. Дескать, если проказничать, так уж вместе! А если поймают, сделаю вид, будто это я приказала… Хотя кто мог нас поймать, если хозяина не было дома?

В коридорах и впрямь было пустынно: должно быть, слуги грелись у очага на кухне.

— Отпереть двери я могу, — негромко сказала Анна и отцепила с внушительной связки кольцо с двумя ключами. — Его высочество только мне доверяет у себя прибираться. Другие, говорит, непременно все по-своему разложат, потом не найдешь ничего! Ну да увидите…

Я увидела, о да! В хозяйских покоях царил вдохновенный беспорядок: книги, бумаги, какие-то вещи были раскиданы повсюду, но владелец, должно быть, легко находил нужное.

— Что правда, то правда, прибираться замучаешься. — Анна словно прочла мои мысли. — Ничего с места на место переложить нельзя! Ну, я уж приловчилась за столько-то лет: подыму какую-нибудь книжку, пыль протру и на место кладу. Если чуть-чуть сдвинуть, его высочество не замечает… Сам, может, задел невзначай! Погодите-ка, сударыня, сейчас найду…

Она открыла какой-то шкаф и принялась перебирать содержимое, бормоча себе под нос, а я огляделась. Внимание мое привлек массивный письменный стол — по нему тоже были разбросаны бумаги, а чернильница наклонилась так, что грозила залить своим содержимым всё вокруг. Я подошла, поправила ее, немного запачкав пальцы, нечаянно смахнула рукавом какой-то листок и поспешила поднять его, чтобы вернуть на место.

«Здравствуй, Элиза!» — успела я прочитать (первое слово я выучила давно, а второе узнала — так звали героиню легенды из книги для переписывания) и тут же положила листок на стол. Кто была эта Элиза? Возлюбленная, подруга, сестра? Как знать…

— Вот, нашла! — Анна вынырнула из глубин шкафа и водрузила на край стола большой пыльный ящик. — А вот и альбомы… Не сочтите за труд, сударыня, возьмите их, они легкие. А не то мне всё разом не ухватить, а еще дверь закрыть надо…

Я взяла большие альбомы — в одиночку со всем этим хозяйством и впрямь было не совладать, подождала, пока Анна запрет дверь, и вслед за нею вернулась в свои покои.

— Вот, стало быть, — сказала она, поставив ящик на стул и обмахнув пыль краем передника. — Глядите-ка, сударыня, тут вот много чего. Его высочество в детстве учился рисовать, ну, как полагается. Музицировать-то его едва заставили, а вот это дело он любил. Теперь-то уж, ясно, ему недосуг…

Анна почему-то отвела взгляд и поправила выбившиеся из-под чепца темные кудряшки.

— Разберетесь? — спросила она чуточку поспешно и открыла крышку. — Тут вот карандаши разные, он мне пытался объяснить, да я запамятовала, какой для чего… Вот кисти, а тут краски, только их как-то растирать да водой разводить надо, тут уж я вовсе ничего не понимаю! А альбомы его…

Анна взяла один и перелистала — он был изрисован едва наполовину.

— Хватит уж покамест, — сказала она извиняющимся тоном. — Его высочество не обидится, поди.

Анна протянула альбом мне, я взяла его и открыла наугад.

Тут было много набросков — видно, сделанных неопытной рукой, лишь бы учитель отвязался: вот берег, вот маяк, вот деревья — узнать можно и ладно! Попадались среди них, однако, и зарисовки, пусть и небрежные, но исполненные с душой: старый рыбак показывает, какую громадную рыбу выловил; прачка несет корзину с бельем; придворная дама в пышном платье сплетничает с подругой, прикрываясь веером… Тут примечательны были лица — живые, настоящие, а фигуры и фон не были прорисованы вовсе. Если же были, то рисунки казались, скорее, карикатурами. Видно, его высочество был весьма наблюдателен и умел схватить суть вещей!

А вот и Анна на рисунке — этакая деловитая тетушка, наставляющая беспутного отпрыска…

Я тронула ее за рукав и указала на рисунок.

— Ох… да это ж я! — засмеялась она, присмотревшись. — Ну точно, всегда руки в бока этак вот упру да давай распекать кого-нибудь! Глядите, а это Мари. Тоже похожа, вечно брюзжит…

На этом листе изображена была сурового вида сухопарая старуха в громадном чепце. Взгляд у нее, однако, был откровенно плутовской, и кислое лицо и чопорное строгое платье откровенно с ним не вязались.

Была там и внучка этой Мари — симпатичная пухленькая Мия с застенчивым взглядом, кудрявая, как молодой барашек. И мастер Йохан, изображенный в виде ученого аиста с моноклем, и многие, многие другие…

— Его высочество людей насквозь видит, — любовно произнесла Анна, разглядывая рисунки.

Я тем временем открыла другой альбом — этот был предназначен для акварелей — и чуть не задохнулась от изумления: здесь было море… Живое, дышащее море, которое едва не выплеснулось с немного измятых страниц альбома и не захлестнуло комнату… Зеленое и голубое, серое и черное, и белое от ледяного крошева и пены, прозрачное и непроглядно-свинцовое, а над ним — такое же небо… И везде — почти везде — на этих небрежных акварелях сияла путеводная звезда: маяком ли, настоящей звездой, огнями далекого города…

— Жалко, забросил он это дело, — серьезно сказала Анна и снова отвела взгляд. — Ну да понятно, забот хватает… Так подойдет вам это, сударыня?

Я кивнула и осторожно погладила резную крышку ящика. Я видела, как разводят краски, и полагала, что повторить это не сложно. Но сперва я хотела нарисовать побольше цветов для Анны и вышивальщицы Мии — это совсем легко! А заодно приспособиться к малознакомым свинцовым карандашам и прочему…

Время летело незаметно. Анна пеняла мне на то, что я вовсе забросила занятия и не выпускаю карандаша и кисти из рук. Правда, всякий раз радовалась, как ребенок, получив очередной рисунок с замысловатыми цветами, орнаментами, пестрыми птицами на ветвях рябины или рыбками среди кораллов. Помню, я решила подшутить над своею доброй служанкой и нарисовала летучих рыб среди цветущей сирени и разноцветных птиц с длинными хвостами в зарослях морских лилий. Анна не сразу заметила подвох, а потом долго смеялась…

А я, когда она не видела, пыталась нарисовать Клауса, пока его черты не истерлись из моей памяти, пока я видела его лицо, как наяву… Выходило скверно, и я изорвала и сожгла не один лист, прежде чем у меня получился, наконец, достойный портрет — на нем Клаус улыбался, как в тот день, когда я впервые увидела его: искренней, но в то же время немного грустной улыбкой. Теперь я могла время от времени посмотреть на него, стараясь не думать о том, сколько переврала в своем не слишком-то умелом рисунке…

— Сударыня! Сударыня! — вихрем ворвалась ко мне Анна, и я не успела спрятать портрет. Впрочем, служанка его и не заметила. — Радость-то какая! Его высочество вернулся раньше, чем думали! Его и ждать не ждали, не готово ничего, а он… Ох, побегу!..

Она испарилась, а я застыла в своем кресле.

Сколько времени прошло? Не меньше месяца с тех пор, как я встала на ноги. Буря отгремела, умытые дождем сады буйно расцвели — из своего окна я видела белоснежные, розовые, лиловые, желтые и алые кроны цветущих деревьев, а ветер доносил волшебные ароматы. Немудрено, что принц торопился вернуться в это дивное место у самого синего моря…

— …вот это славная новость! — услышала я знакомый уже голос. Видимо, хозяин дома поднимался по лестнице. — Хоть что-то хорошее, право слово. Но, ты говоришь, она так и молчит?

— Ни словечка не промолвила, ваше высочество, — ответила чуть запыхавшаяся Анна.

— А я говорил, что это медицинский феномен, — произнес мастер Йохан (его я тоже узнала по голосу). — Ни гортань, ни голосовые связки не повреждены, но девушка нема, как рыба! Даже немые от рождения могут мычать, издавать иные звуки, а она — нет. Если предположить, что говорить она просто не желает, то в беспамятстве все равно не сумела бы контролировать себя, но — Анна с товарками свидетели — даже в забытьи ваша гостья не проронила ни звука!

— Мастер, я слышал это уже много раз, — нетерпеливо отозвался принц. — Анна, надеюсь, наша гостья одета?

— Конечно, господин, только позвольте, я хотя бы предупре…

Дверь распахнулась, и на пороге появилось сразу несколько человек — я едва успела сунуть рисунок в альбом и встала при их появлении.

Высокого сухопарого старика в черном я узнала сразу — он в самом деле походил на ученого аиста. Весь вид его, одежда и манеры, а в особенности пенсне в золотой оправе (которое вовсе не было ему нужно, уж я ли не видела!) выдавали в нем почтенного лекаря, состоящего при важной особе: только они держатся так надменно и уверенно.

Рослый небритый мужчина в дорожном костюме — должно быть, Ганс. Видимо, телохранитель и доверенный слуга.

А это…

— Создатель, до чего же она изменилась! — воскликнул принц и порывисто шагнул ко мне.

Если бы я могла, я бы вскрикнула, а так мне удалось лишь отшатнуться да вскинуть руки. Должно быть, на лице моем был написан если не ужас, так потрясение точно, потому что принц остановился.

— Что случилось? — спросил он недоуменно. — Я напугал тебя, дитя мое?

«Он говорит так же… — Спазм душил меня, я тщетно пыталась вдохнуть и не дать прорваться слезам. — Что это за наваждение?»

— Анна, в чем дело? Ты же сказала, что научилась понимать ее? — обернулся он к служанке, но та только молча развела руками, с испугом глядя на меня. — Да объяснит мне кто-нибудь, что здесь происходит?!

Я объяснила бы, если бы могла говорить. Да и то, должно быть, не сумела бы промолвить и слова, потому что… Потому что передо мной стоял Клаус.

Нет, все же не он, поняла я, чуть оправившись от потрясения.

Того же роста и сложения, но, должно быть, немного легче в кости. Или просто моложе, сложно сказать… Волосы чуть темнее, длиннее и причесаны иначе, а вот глаза те же, только взгляд другой — настороженный, тревожный и отчего-то недоверчивый. А еще у Клауса не было такой вот тревожной морщинки между густых бровей. Складку у рта помню, отчего-то горестную — у этого почти такая же, — а морщинки не было, точно… И глаза Клаус так не щурил даже на солнце. Вернее, щурил не так… Мне показалось, будто этот мужчина способен смотреть на солнце, не мигая, а прищур этот — вовсе не от яркого света.

И еще — почему-то я заметила это в последнюю очередь — он не скинул тяжелого дорожного плаща. Тот полностью закрывал его от правого плеча до пят, и я удивилась — отчего так, неужто принц левша? Ну а потом взгляд мой выхватил еще одну деталь, и все стало на свои места.

Правое плечо этого мужчины было заметно выше левого, а спина… Он был горбат и, должно быть, сухорук, иначе к чему прятать половину тела? Однако двигался он так быстро и легко, что невозможно было заподозрить в нем калеку до тех пор, пока взгляд не падал на уродливый горб.

Мне, однако, удалось взять себя в руки и даже сделать реверанс.

— Это, должно быть, от неожиданности, — скрипучим голосом выговорил лекарь. — Я же предупреждал, ваше высочество, что не следует врываться к гостье, кем бы она ни была, без предупреждения. Вдобавок девушка перенесла тяжелую болезнь, а до того — какое-то сильное потрясение, а это не могло не сказаться на ее нервах…

— Да, я сглупил, — негромко ответил принц и взглянул на меня в упор глазами Клауса, но чужим взглядом, холодным и острым, как осколок льда. — Надеюсь, гостья простит мне мою бесцеремонность. Мне не терпелось удостовериться, что с нею в самом деле все в порядке. Увы! В этой глуши я растерял все манеры, что прививали мне с детства, а потому повел себя непозволительно.

Я опустила глаза и склонила голову — дескать, в своем доме хозяин волен поступать как угодно.

— Вы, ваше высочество, довольно долго пробыли при дворе, — напомнил мастер Йохан, — и у вас было время освежить манеры.

— Мне было несколько не до них, — бросил тот через плечо и, обойдя меня, будто статую, подошел к столику у окна. — Анна сказала, ты рисуешь днями напролет, так?

Он не поворачивался, но краем глаза, должно быть, уловил мой кивок.

— Узнаю эти альбомы… — проговорил принц и поднял руку. — Молчи, Анна, я ничуть не сержусь за разбойничий налет на мой кабинет. Мне это все равно ни к чему… Однако у нашей гостьи талант!

— Да, господин, я сама как увидела, так обомлела! — зачастила Анна, пропустив мимо ушей приказ помолчать и успокаивающе пожав мне руку. — Красота какая, вы сами взгляните! Не хуже ваших картин, а то и получше, уж простите…

Мастер Йохан поправил пенсне и подошел поближе.

— Да, у вашей гостьи, ваше высочество, несомненно, отменные способности рисовальщицы, — заметил он.

Я же только молила про себя: «Только не трогай второй альбом, не смотри на него, не открывай, ну пожалуйста!»

Но, конечно же, мольба моя пропала втуне…

Принц открыл этот альбом — ему неудобно было действовать одной рукой, я это видела, — перелистнул… и замер.

— Это же Клаус, — сказал он негромко. — Верно, Клаус…

Он резко повернулся ко мне — только плащ взметнулся, и мне показалось, будто под ним мелькнуло что-то светлое. Подкладка, быть может? Создатель, о какой ерунде я думаю!..

— Откуда ты знаешь Клауса? — негромко спросил принц, делая ко мне шаг. Еще один. И еще — до тех пор, пока я не вжалась спиной в стену, а он не навис надо мной. — Почему ты молчишь? Куда ты шла в такую пургу и почему совсем одна? Что связывает тебя с моим старшим братом? С моим покойным братом!..

«Покойным?» — успела я подумать перед тем, как провалиться в беспамятство.

В себя я пришла от резкого запаха нюхательной соли, беззвучно чихнула и открыла глаза.

— Сударыня, — проговорила Анна, словно бы осунувшаяся за прошедшие несколько минут (ну не час ведь я лежала без чувств!), — как вы? Всегда так веселы были, на поправку пошли, а тут вдруг сомлели! Или его высочество впрямь вас напугал? Я и забыла предупредить, сама-то привычная… А он нетерпеливый — страсть, просила же — дайте, хоть предупрежу, нет, полетел вперед всех… — Она всхлипнула и добавила: — Вы на него не серчайте, он сейчас сам не свой. Бодрится, как может, а на сердце камень, уж мне ли не знать — я его высочество вынянчила…

Я взяла ее большую натруженную руку в свою и прижала к груди, а другой рукой погладила по щеке. Анна снова всхлипнула и без спросу присела на край моей кровати.

— Он и сам перепугался, — сказала она. — Еле успел вас подхватить, чтобы не ушиблись, ну тут уж мы с Гансом подоспели… Просил, как очнетесь, идти к нему в кабинет, ну, где мы с вами уж бывали. Он еще и рисунки ваши забрал, уж не знаю зачем. Вроде спросить о чем-то хочет.

Я со страхом взглянула на верную служанку, и Анна поспешила заверить:

— Не бойтесь, ради Создателя! Его высочество никогда на беззащитного руку не поднимет! А если вы тех браконьеров вспомнили, о которых я вам рассказывала, ну так… Их над еще теплыми тушами матки с олененком поймали.

Я кивнула и крепче сжала ее руку.

— Его высочество тоже понять можно, — негромко добавила она. — Уезжал он к старшему брату на свадьбу, а вернулся с похорон…

Меня будто по голове ударили — в ушах зазвенело, в глазах помутилось…

Значит, я не ослышалась? Клаус мертв — а я жива? Как же так? Почему?

— Не бойтесь его, сударыня, и лучше идите поскорей. — Анна помогла мне сесть, а потом и встать.

Я в панике развела руками, мол, как же я стану с ним объясняться?

— Если я, простая служанка, вас понимаю, неужто его высочество не сообразит? — ворчливо сказала она. — Идите, сударыня, не укусит он вас. Он скорей сам себя поедом съест…

Что мне оставалось? Незваная гостья в чужом доме, не способная даже сказать, кто я и откуда родом, я могла лишь послушаться.

Уже у дверей я взглянула на большие часы (помню, они изрядно напугали меня среди ночи, но вскоре я привыкла к их громкому тиканью и глухому металлическому бою). Как, уже вечер? В самом деле, солнце клонится к закату, обеденный час давно миновал…

— Может, сперва изволите отобедать? — спросила Анна, заметив мой взгляд.

Я покачала головой: что зря время тянуть?

— Ну, тогда сразу поужинаете, — решила она. — Вряд ли его высочество станет долго вас томить! Идемте, сударыня…

Уже когда она постучала в дверь, а из кабинета раздалось нетерпеливое: «Войдите!» — я поняла, что у меня дрожат руки, и сцепила пальцы, чтобы это было не так заметно.

Дверь распахнулась, и мне вновь показалось, будто я вижу Клауса — так падал свет на знакомое и в то же время чужое лицо.

— Ты можешь идти, Анна, — сказал принц и, взяв меня за руку, заставил войти. — И будь любезна не подслушивать под дверью. Если понадобится твоя помощь, я позову.

— Как прикажете, господин, — кивнула она и прежде, чем уйти, бросила на меня ободряющий взгляд и осенила знаком Создателя. И снова другой рукой, что ж ты будешь делать…

Принц дождался, пока она скроется за поворотом коридора (хотя Анна всегда могла вернуться), закрыл тяжелые двери и задвинул засов. Потом в замочной скважине дважды провернулся массивный ключ, и его высочество повернулся ко мне.

— Так нам никто не помешает, — серьезно сказал он. — Проходи, прошу. Будь моей гостьей.

Я, повинуясь его жесту, пересекла уже знакомую комнату и оказалась в другой, видимо, служившей библиотекой. В усадьбе была еще другая, большая, а здесь, должно быть, хозяин хранил те книги, которые желал постоянно иметь под рукой.

Присев на краешек узкого жесткого дивана с прямой спинкой, я сложила руки на коленях и осторожно взглянула на его высочество.

Он переоделся, сменил дорожный плащ на другой, легкий, но тот все равно окутывал его до пят и, я заметила, был не просто накинут на плечи, а закреплен тонкими ремешками с застежками на шее, на груди и на поясе, должно быть, чтобы не распахнулся случайно и не сполз.

«Что же такого ужасного кроется под этой тканью? — подумала я. — Вряд ли принц искалечен настолько, что этого нельзя показать даже приближенным, — подумала я. — Должно быть, ему самому не хочется видеть своего увечья. И, наверно, получил он его уже будучи взрослым — Анна ведь говорила, что прежде он и рисовал, и…»

Тут я припомнила подписи к рисункам, сделанные твердым красивым почерком, и те каракули, адресованные Элизе, что мне удалось разобрать на листке. Наверно, теперь ему приходилось писать левой рукой, а разве переучишься с ходу?

— Еще раз прости, если напугал тебя, — промолвил принц, придвинув поближе кресло с гнутыми ножками и усевшись напротив меня. — Признаюсь, я устал и с дороги, и… от всего. Думал порадоваться тому, что ты очнулась наконец-то, но увидел это…

Он протянул руку и взял со стола портрет Клауса.

— Это ведь в самом деле он? Мой брат?

Я не знала, как объяснить ему, что представления не имела, что у Клауса есть братья, поэтому просто развела руками, покачала головой, постаравшись взглядом дать понять, что я в растерянности.

— Это Клаус? — повторил он, и на этот раз я смогла кивнуть. — Ты знала его?

Снова кивок.

— И он никогда не упоминал при тебе о младшем брате? Ах ты, я даже не представился! Ну да, должно быть, ты слышала мое имя — Эрвин.

Анна никогда при мне не называла его по имени, но что за дело? Эрвин… Я попробовала имя на вкус: оно напоминало легкий прибой на галечном пляже, когда цветные, окатанные морем камушки перекатываются и сталкиваются с легким перестуком под тихий рокот волн — Эр-р-вин…

Создатель, как же с ним общаться? Но, может, Анна права: если даже она сумела понять, вдруг и принцу Эрвину хватит терпения и разумения распознать мои неуклюжие жесты?

Я вдохнула поглубже, потом указала на портрет, на Эрвина, и еще раз, и еще, посмотрела выжидательно.

— Не понимаю, — удрученно произнес он. — Я и Клаус? Да? Мы братья, я самый младший, повторяю.

Я снова указала на портрет, потом на свои уши, и на пальцах сосчитала — один, два, три… десять!

Эрвин молчал, и морщина между его бровей делалась все глубже. Он не понимал, и я решила попробовать снова: коснулась его руки, затем портрета, показала на пальцах — двое! Двое братьев! И еще восемь. И опять — портрет, мои уши, Эрвин — и отрицающий жест. Никогда я не слышала о нем, ни разу!

— Он обо мне не упоминал? — догадался, наконец, принц. — Да? И верно, нас было одиннадцать братьев… Погоди, я перечислю их, а ты кивай, если слышала эти имена! Михаэль… Андреас… Клаус…

Я кивала, как заведенная механическая игрушка, и только на его имени — Эрвин — помотала головой.

— А сестра? У нас есть еще сестра, — произнес он, нахмурившись. — О ней Клаус тоже не говорил?

Я снова покачала головой.

— Как странно, — проговорил он, потерев лоб. — Я — понятно, не удивляюсь, что обо мне стараются вспоминать пореже, но Элиза…

«Элиза, — вспомнила я, — значит, он писал сестре. Почему же не отправил письмо? Или это был черновик?»

— У меня голова идет кругом, — признался Эрвин, — и я не знаю, с чего начать. Анна сказала, что пыталась научить тебя писать, но толку не вышло. Ты бы назвалась, если бы сумела?

Я согласно кивнула. Увы, написать свое настоящее имя я бы не смогла, а называться так, как звал меня Клаус, не желала.

— Я вижу, ты хочешь о чем-то рассказать мне, — произнес он наконец. — И, наверно, у меня получилось бы задавать тебе вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет», как делает Анна, если бы я мог их придумать! Если тебя тяготит немота, то меня мучит собственная глупость!

Эрвин в сердцах ударил кулаком по колену, но тут же разжал пальцы и криво усмехнулся — мол, что за несдержанность?

Воцарилось молчание, потом он сказал:

— Что ж, попробую узнать хоть что-то… Ты немая от рождения? Нет? Я так и думал… Ты лишилась голоса из-за болезни? Тоже нет? Ладно, пока оставим это… Ты не из наших краев, Анна верно поняла?

Тут я могла кивнуть — я в самом деле появилась на свет очень далеко отсюда.

— Ты, видно, благородного происхождения, — произнес Эрвин серьезно. — Ты красива, грациозна, обучена живописи и… кстати, умеешь ли ты музицировать?

Я кивнула. Еще там, во дворце Клауса, я слышала оркестр и заинтересовалась. Старый музыкант показал мне ноты, но мне они показались всего лишь закорючками. А вот арфа… арфа звучала почти так, как у меня на родине, и, немного позанимавшись, я научилась извлекать красивые созвучия из этого инструмента. Вряд ли это можно было назвать настоящей игрой, но придворным — и особенно Клаусу — моя музыка нравилась.

— И на чем же ты играешь? На клавесине? На флейте? — напряженно спросил Эрвин, будто подслушав мои мысли.

Я изобразила пальцами струнный перебор, и он снова нахмурился.

— И танцуешь ты тоже прекрасно, ведь так?

Тут уж я могла честно ответить «да» — ни у одной девушки при дворе не было такой легкой походки, никто не умел танцевать так легко и грациозно, как это делала я.

— Вот, значит, как… — Он откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Плащ стелился по полу, но по-прежнему невозможно было разобрать, что скрывается под складками материи.

Я смирно сидела, пока, наконец, Эрвин не открыл глаза и не взглянул на меня в упор.

— Должно быть, ты не понимаешь, что происходит, а узнать об этом тебе неоткуда, — произнес он негромко.

Солнечный луч, проникший в окно, осветил его лицо, и глаза сделались похожи на стекло, которое рождается в недрах огненных гор, — оно черно, как ночь, прозрачно, как вода, и твердо, как камень, а ножи из него режут лучше стальных. На моей родине до сей поры пользуются ими — они, бывает, оказываются надежнее металлических. У меня тоже был такой, но с ним пришлось расстаться…

Я ждала продолжения, и оно не замедлило воспоследовать.

— Родня не слишком-то жаждет общения со мной, — сказал Эрвин и выразительно шевельнул правым плечом, так что плащ зашелестел. — Да и я не люблю показываться на глаза посторонним. Однако не принять приглашение на свадьбу Клауса я не мог. — Он помолчал. — О помолвке было объявлено заранее, приглашения разосланы вовремя, и я выехал с таким расчетом, чтобы наверняка успеть к церемонии… И я успел. Только не на свадьбу, а на похороны.

Я уже слышала об этом от Анны, но… что же произошло?!

— Клаус занемог незадолго до женитьбы. Думали сперва, он простыл на охоте… — медленно проговорил Эрвин. — Он всегда был беспечен и не придал этому значения. Однако накануне свадьбы брат слег с жестокой горячкой… Церемонию отложили — потому я так и задержался, что ждал, когда Клаус пойдет на поправку. Он был сильным, самым сильным из нас… Если бы не он, мы, должно быть, не выдержали бы испытания! Он всегда умел подбодрить и направить, даже самые старшие — Михаэль, Андреас — так не умели…

Эрвин помолчал.

— Но Клаус сгорел за несколько дней, так и не придя в сознание, — произнес он наконец. — Цинично прозвучит, но даже хорошо, что гости еще не разъехались: свадебный пир стал поминальным… Ну а невеста Клауса овдовела, не успев выйти замуж.

Я медленно выдохнула. Вот, выходит, в чем дело! Клаус умер, не взяв в жены ту девушку, и только поэтому я все еще жива…

— Но пока я жил во дворце брата, — Эрвин вдруг резко подался вперед, так что мне пришлось отшатнуться, — я слышал много любопытного. Например, о том, что почти два года Клаус держал при себе девушку редкостной красоты, неведомо откуда взявшуюся, неизвестного происхождения. Говорили, он был очень привязан к ней, всюду брал ее с собою, а она следовала за ним, как верная собака…

Я вздрогнула от такого сравнения, и, кажется, это не укрылось от острого взгляда принца.

— А потом Клаус нашел себе прекрасную невесту, юную красавицу-принцессу, — продолжал он, не отрываясь от моего лица. — Придворные сплетничали, будто эта принцесса похожа лицом на ту безымянную девушку, а еще за ней давали хорошее приданое, да и союз с ее отцом лишним не будет… Что ты так смотришь? Должно быть, хочешь спросить, зачем я рассказываю тебе об этом?

Я кивнула, и Эрвин улыбнулся краем рта.

— Невеста Клауса в самом деле очень красива, — сказал он. — У нее голубые глаза и прекрасные белокурые волосы, а еще она премило поет и великолепно танцует. Правда, говорят, та безымянная возлюбленная принца танцевала куда как лучше, а вдобавок знала какие-то неведомые волшебные мелодии, которыми и околдовала Клауса. Да, все уверены, что она была колдуньей… — Принц чуть прикрыл глаза и закончил: — И еще — все уверены, что это именно она убила моего брата, когда он решил жениться на другой. Колдуньи мстительны и жестоки, и странно, что уцелела невеста! Должно быть, ведьме не хватило времени на то, чтобы проклясть и ее: к принцессе ее не допускали, а при Клаусе она была день и ночь напролет и наслать порчу могла когда угодно…

Я старалась только покрепче сжимать губы, чтобы они не слишком заметно дрожали, но, боюсь, тщетно.

— Брат мой, хоть и был околдован, не вовсе потерял разум, — добавил Эрвин. — Он приказал отослать колдунью в загородное имение, когда принцесса сказала, что боится ее. Должно быть, ее надоумили придворные, заподозрившие опасность! Да только колдунья пропала по дороге, и с тех пор никто больше не видел ее… Говорят, ведьмы умеют рассыпаться пылью и улетать с попутным ветром, вот, видно, так сделала и эта. А заодно отравленный ветер принес лихорадку, от которой умер Клаус…

Я не выдержала и закрыла глаза. Я слишком хорошо помнила, как это было… Противиться не было смысла; Клаус даже не вышел попрощаться со мной, а камердинер сказал, что его высочество скверно себя чувствует. Тогда я переоделась в дорожное платье, покорно села в простую карету, и незнакомый молчаливый возница принялся погонять лошадей. Только мы недалеко уехали: он остановился где-то в предместьях, сказав, что лошадь расковалась, и предложил обождать в тепле, пока он найдет кузнеца. Я согласилась и прождала довольно долго — на меня уж начали коситься, хотя я заплатила за кружку теплого молока с хлебом.

Когда на улице начало смеркаться — а зимой темнеет рано! — я заподозрила неладное, вышла на двор, но там не было ни кареты, ни моего возницы. Я не могла даже расспросить, куда подевался этот человек, объяснить, в чем дело; от меня отмахивались, стоило взять кого-нибудь за руку или потянуть за рукав, всем было недосуг.

«Блаженная, — слышалось со всех сторон. — Умом, поди, тронулась…»

Когда какие-то возчики пригласили меня к себе на подводу, я бросилась бежать прочь с постоялого двора, но этак стало только хуже. Мне оборачивались вслед, показывали пальцами — девушка в дорогой одежде выглядела нелепо посреди узкой улочки. Я металась там, пытаясь найти хоть кого-то, кто не прогнал бы меня прочь, пока вдруг кто-то не крикнул: «Ведьма!»

Я не знала, почему они сочли меня ведьмой, хотя теперь, после рассказа Эрвина, кое-что встало на свои места. Клаус не мог хотя бы не попрощаться со мной, и болезнь не стала бы препятствием: я, бывало, сиживала с ним ночами напролет, когда его мучила бессонница или головная боль… И он всегда говорил, что не бросит меня, что сделает меня фрейлиной своей супруги, спрашивал, рада ли я его счастью — ведь я люблю его, правда? Что мне оставалось? Я улыбалась и кивала, чтобы не омрачать его радости — ведь я в самом деле любила его!

А раз приказ отдал не Клаус, значит, постарался кто-то другой. Возможно, приближенные принцессы, а может быть, и его придворные, те, кто опасался и недолюбливал меня. Принц занедужил, самое время избавиться от обузы… Думаю, ему после сказали бы, что я ушла сама, не в силах видеть его с другой. Не сразу, нет, он ведь мог сорваться на поиски и вовсе больным…

Только он никого бы не нашел: меня спасло чудо! Должно быть, возница шепнул кому-то пару слов, а то и заплатил, чтобы меня ославили ведьмой. Либо же меня просто узнали — я ведь не раз проезжала здесь вместе с Клаусом, как верный паж, у меня даже было мужское платье!

И вот крик подхватили, засвистели мальчишки, в меня полетели комья грязного снега, а я медленно отступала, понимая, что бежать нельзя — толпа нагонит и хорошо, если просто затопчет, а ведь могут и сжечь… Поразительно, я еще могла думать!

И тогда-то, словно отвечая на мои мысли, кто-то швырнул в меня горящий факел…

Спасибо снегу, я смогла сбить огонь — не одна, меня выручила немолодая женщина. Та самая, которая потом дала мне шаль — шубка-то моя обгорела, вдобавок была совсем легкой, я ведь не думала, что мне придется идти пешком!

Так я и убежала прочь, слыша, как моя спасительница — кажется, кузнечиха — честит соседей на все лады.

Старушка из домика на окраине пустила меня на ночлег, польстившись на теплые рукавички, которые я чудом не потеряла, а еще велела мне натаскать дров… Ну а дальше я шла куда глаза глядят…

— И такой же страшный ветер принес тебя сюда, — негромко произнес Эрвин, молчавший все это время. Должно быть, он наблюдал за мной, а я владела лицом не так хорошо, как хотелось бы. — И надо ли мне говорить о том, какое имя Клаус дал пропавшей девушке? Хочешь знать? Придворные сказали, он называл ее — «мой маленький немой найденыш с говорящими глазами».

Я замерла. Казалось, будто сердце сейчас разорвется на части, и для этого вовсе не нужно, чтобы Клаус женился на другой…

— Это была ты? — спокойно спросил он. — Ты погубила моего брата?

Если бы я сумела, я закричала бы — нет, я не могла убить Клауса, никогда, ни за что, даже ради спасения собственной жизни! Но Эрвин не поверил бы мне.

Я видела по его взгляду, холодному и острому, как обсидиановый клинок, — он уже всё решил, и не сегодня завтра ведьма будет гореть на костре, и запах горелого мяса смешается с ароматом цветущей сирени…

Я заставила себя отнять руки от лица и встретиться взглядом с Эрвином.

«Нет», — покачала я головой.

Он молча смотрел мне в глаза, потом резко отвернулся.

— Если ты ведьма, то что тебе стоит околдовать и меня? Или ты не настолько сильна, раз твоим чарам сумели противиться простые люди?

«Я не ведьма, не ведьма, как же ты не видишь?!» — пыталась я сказать ему взглядом, но это был не Клаус, который, казалось, часто понимал меня без слов. Создатель, как же быть?! Еще немного, и принц позовет стражу, и…

Создатель! Ну конечно!

— Что ты делаешь? — нахмурился Эрвин, когда я вскочила. Я видела, он потянулся рукой к кинжалу, но мне было уже все равно.

Я указала на портрет Клауса, на себя, снова на портрет, потом выпростала из-за ворота цепочку со знаком Создателя на ней — это принцесса мне подарила, увидев, что у меня есть украшения, но нет такой мелочи: Клаус о ней просто не подумал…

— Ты хочешь убедить меня, что ты не ведьма, раз носишь этот знак? — сощурился Эрвин. — Не трудись. Знавал я ведьму, которая с виду была набожней иных служительниц храма! Или ты имеешь в виду, что Клаус подарил тебе эту безделушку?

«Да нет же…» — ах, как мучила меня немота!

Я огляделась в поисках хоть чего-нибудь подходящего, снова поймала взгляд принца и попыталась изобразить, будто пишу.

— Тебе нужно перо? Ты же не умеешь писать, разве нет?

Да он надо мной просто издевался! Я похлопала ладонью по альбомам, которые он небрежно бросил на столе, снова сделала вид, что в руках у меня кисть, и на этот раз, кажется, получилось.

— Возьми вон там грифельную доску, — кивнул Эрвин. — Ты хочешь нарисовать что-то?

Я кивнула, пристроила доску на коленях и несколькими штрихами изобразила женскую фигурку в пышном платье, с маленькой короной в высокой прическе. Указала на нее, потом на портрет Клауса и выжидательно уставилась на принца.

— Корона… — чуть прищурился он. — Принцесса? Ты имеешь в виду невесту Клауса?

«Ну наконец-то!» — подумала я с облегчением и нарисовала рядом с принцессой еще одну фигурку в платье попроще, с длинными волосами. Потом взяла свою подвеску, положила ее на рисунок принцессы и подвинула к тому, который обозначал меня.

Эрвин застыл на мгновение, потом взглянул на меня:

— Принцесса подарила тебе этот кулон? Верно?

«Зачем мне лгать?» — спросила я одними глазами, но тут же вернулась к рисунку: указав на принцессу, потом на себя, я расправила подол платья, а потом подрисовала своей фигурке юбки попышнее и модные рукава фонариками. Так и было, принцесса милостиво подарила мне платье со своего плеча, чтобы я надела его на свадьбу: портные не успевали обшивать придворных дам, обо мне в спешке позабыли, а не могла же я выглядеть оборванкой? Платье было совсем новым, принцесса надела его, хорошо, если один раз, и его даже перешивать не пришлось — фигуры у нас были похожи.

Теперь меня уже было не остановить: я стерла нарисованное, изобразила на этот раз мужскую фигуру, показала на портрет, на нее, а чтобы не было сомнений, вывела букву «К» — уж с какой литеры начинается имя Клауса, я помнила. Рядом оказалась принцесса в длинной фате, которую придерживала я — это я показала жестом.

— Ты должна была нести шлейф невесты на свадьбе? — уточнил Эрвин. Он придвинул кресло еще ближе и склонился над доской, будто хотел различить что-то, чего я не нарисовала. — Интересно… А мой брат? Что тебя связывало с ним?

Я отложила грифель и молча приложила обе руки к сердцу, потом отняла и протянула в горстях то невидимое, что приковало меня к Клаусу…

— Вот как! Значит, ты его любила? — произнес принц с какой-то непонятной злостью. — И понимала, что он никогда не женится на девице, которая даже имени своего назвать не может?

«Конечно, понимала», — ответила я взглядом, и Эрвин впервые отвел глаза.

— Неужто даже не ревновала его к знатной невесте? — негромко спросил он.

«Еще как, — невесело усмехнулась я в ответ. — Но я слишком любила его, чтобы пожелать ему смерти».

— У тебя в самом деле говорящие глаза, — сказал вдруг Эрвин. — Или просто колдовские… Так и тянет поверить тебе! Почему-то мне кажется, что ты скорее убила бы невесту Клауса, чем его самого, ведь так?

Я серьезно кивнула.

— Но не сделала бы этого, чтобы не причинить ему боль?

Я кивнула снова.

— Ясно… — Принц снова откинулся на спинку кресла, но тут же выпрямился. — Ну нет, только не вздумай плакать, слышишь?! Что ты киваешь? Перестань, умоляю, у меня даже платка нет…

Я отняла руки от лица — слез у меня не было. Даже этого мне не было дано…

Эрвин встал, отошел к окну — плащ волочился за ним, как крыло подбитой птицы. Я услышала звяканье стекла и плеск.

— Выпей воды, — сказал он и подал мне мокрый стакан. — Извини, опять пролил. Не с руки.

Он задумался о чем-то, а я, сделав несколько глотков, поставила стакан на край стола и принялась стирать с доски свои художества. Осталась только принцесса, и я несмело тронула Эрвина за рукав.

— Что? — очнулся он. Я указала на рисунок и постаралась придать лицу вопросительное выражение. Должно быть, получилось, потому что принц произнес: — Хочешь узнать, что сталось с принцессой, да? Ничего особенного. Ее возьмет в жены Герхард, другой мой старший брат, он как раз недавно овдовел. На лицо мы все очень похожи, а узнать Клауса как следует бедная девушка не успела, так что разница для нее невелика. Герхард немного моложе Клауса, но это, право, не имеет значения…

«Ну хоть у нее, быть может, жизнь сложится удачно», — подумала я с превеликим облегчением. Принцесса была добра ко мне, а то, что Клаус выбрал не меня, а ее… Кто бы в здравом уме предпочел принцессе с приданым немую нищенку, как бы ни была та красива? Я не могла судить его за это.

Эрвин неотрывно смотрел на меня, и по лицу видно было, что он очень устал. И верно…

— Довольно на сегодня, — произнес он и снова поднялся. — Будем считать, я поверил, что ты не ведьма. Впрочем, если ты владеешь колдовским искусством, то я и не пойму, что ты меня зачаровала. А если нет… ты никуда не денешься отсюда. Я хочу узнать, кто ты такая на самом деле, и ты расскажешь мне об этом… — Эрвин с силой потер глаза. — Нарисуешь, я хочу сказать. Я понял, как с тобой сговориться, только нужно придумать вопросы… Но — не сегодня. Иди.

Он отпер дверь, я отодвинула засов и приоткрыла уже тяжелую створку, как Эрвин вдруг окликнул:

— Постой! Скажи… тьфу ты! Дай понять: неужели почти за два года мой брат не додумался до того, как дознаться правды о тебе?

Я только улыбнулась и покачала головой. Клаус всегда играл со мною в «да» и «нет», но, кажется, и в мыслях не держал расспрашивать меня о чем-то.

— Как похоже на него, — вымолвил Эрвин. — Брат был силен духом и умен, но, право, иногда мне казалось, что воображения у него немногим больше, чем у сучковатого полена! Что сверкаешь глазами? Обиделась за него? Перестань… Я любил его сильнее, чем других братьев, но правда есть правда. Что ж… — Он коснулся моего плеча: — Раз он не стал расспрашивать тебя, это сделаю я. Иди, отдохни. Завтра продолжим. И не пытайся сбежать — у меня хорошие сторожевые псы. И они тебя не знают…

С этими словами он захлопнул дверь. Снова лязгнул засов и провернулся ключ в замке — видно, принц никого не желал видеть, а без слуг мог и обойтись.

Я же поплелась к себе, где поджидала Анна. Спасибо, она ни о чем не стала расспрашивать: увидев выражение моего лица, молча подала мне умыться, потом принесла ужин и не уходила, пока я не съела все до крошки.

— Его высочество вас чем-то обидел? — спросила она наконец, помогая мне переодеться на ночь. Я покачала головой. — Если резко говорил, то не переживайте, он со всеми этак, сударыня. Он с детства таким был, а в последние годы норов и вовсе сделался будьте-нате… Наговорит такого, что и в страшном сне не приснится, и, главное, глазами как вопьется — будто без ножа режет, поди соври ему! Киваете? Ну вот, значит, тоже заметили…

Я обернулась, тронула ее за руку, потом показала на дверь и провела ладонью по своему правому плечу сверху вниз, постаравшись выразить взглядом вопрос.

— А, вы про его руку… — Анна привычно уже отвела взгляд. — Лучше не спрашивайте, сударыня. У него самого так особенно. Я уж скажу… не выдавайте только!

Я несколько раз кивнула, заверяя, что не выдам верную служанку.

— Калека он, ну да это вы и сами, поди, догадались, — негромко сказала она, откинула одеяло, и я забралась в постель. — Родился да вырос обычным, а после… не повезло ему, сударыня, ох как не повезло! Потому еще раз предупрежу: даже не вздумайте намекнуть или как-то дать понять, мол, вам интересно, что с ним приключилось.

Я улыбнулась и коснулась губ — мол, как я намекну-то, если говорить не могу?

— У вас взгляд больно уж выразительный, — ответила Анна. — А его высочество очень не любит, когда на него таращатся. Он потому и злее обычного, что во дворце у брата на нем, поди, дыру протерли, глядючи! Кому такое по нраву будет?

Я вынужденно согласилась, что никому. На меня тоже смотрели, конечно, но мне было чуть проще, без видимых-то увечий…

— Ну вот, отдыхайте, сударыня, — вздохнула служанка и взяла свечу. — Да не беспокойтесь. Его высочество отсыпаться будет весь день, хорошо, если к вечеру проснется. А дел накопилось порядочно, вдругорядь до вас у него не сразу руки дойдут!

Утешив меня таким незамысловатым образом, она вышла, плотно притворив за собой дверь, а я долго еще лежала без сна, прислушиваясь. У меня очень тонкий слух, как у всей моей родни, и я различала множество звуков…

Должно быть, придворных у принца было не так уж много, и большинство он брал с собой в поездку: прежде в усадьбе царила благословенная тишина. Теперь же где-то смеялись, где-то звенели бокалами, разговаривали шепотом и в полный голос, хлопали дверьми, звали слуг, стучали каблуками… Любопытно, знают ли обо мне эти люди? Слуги не могли не насплетничать, это уж как пить дать, но что именно они рассказали? Впрочем, какая разница! Эрвин — не Клаус, он не будет держать меня при себе, да и зачем ему? Скорее уж он запрет меня на маяке, с него станется. Впрочем, это не худшая участь для меня: море видно как на ладони, а если станет невтерпеж, всегда можно броситься на камни с высоты!

С этими мыслями я лежала в полудреме, улавливая еще краем сознания перезвон струн где-то в саду и предназначенную неизвестной прелестнице томную песню… Потом певец, судя по звукам, забрался к своей красавице через окно, и ненадолго воцарилась тишина.

Ну а затем негромко, неуверенно, едва лишь пробуя свои силы, в зарослях черемухи засвистел, защелкал первый соловей. Ему начал вторить другой, третий…

Так я и уснула под соловьиный хор, вдыхая аромат цветущей черемухи и сирени, и мне не снилось ровным счетом ничего…

— Говорю же вам, сударыня, его высочество хорошо, если к завтрему от забот освободится, — говорила утром Анна, расчесывая мне волосы. Я и сама могла причесаться, но ей нравилось это занятие, да и поговорить, видимо, хотелось, так что я не возражала. — И отдохнуть надо, и с самыми спешными делами разобраться… Он управляющим-то не шибко доверяет. Вернее, доверяет, но проверяет, а на это тоже время нужно!

Она оказалась права — ну так, наверно, нрав хозяина изучила от и до, раз знала его с рождения! Принц прислал за мною только на следующий день после обеда, когда я уже вконец извелась и не знала, куда деваться. Хоть порисовать бы, так он ведь забрал альбомы! Только и оставалось, что набрасывать что-то на грифельной доске и тут же стирать, и рисовать заново… Это, кстати, навело меня на мысль, и, как вскоре выяснилось, не меня одну…

— Входи, — сказал мне Эрвин и снова запер дверь. — Как спалось нынче?

Я улыбнулась и указала на окно, развела руками и глубоко вдохнула, прикрыв глаза.

— А, — совершенно верно понял меня принц, — черемухой пахнет и сиренью, верно?

Кивнув, я изобразила ладонями трепещущие крылья, потом коснулась горла, приподняв голову.

— Да, соловьи, негодяи, теперь до самого июля спать не дадут, — невольно усмехнулся Эрвин. — А некоторые, особенно упорные, не успокаиваются и в августе… Присядь-ка.

Он прошелся взад-вперед, бездумно дотрагиваясь то до большого глобуса, то до письменного прибора на столе, потом вновь повернулся ко мне.

— Надеюсь, я не сильно напугал тебя позавчера, — сказал он негромко. — Иногда я делаюсь… чрезмерно раздражительным, и тому виной не мой собеседник, не окружающие. Извиняться не стану: согласись, у меня есть повод подозревать тебя. Просто не пугайся так сильно, я пока еще не сделал тебе ничего дурного… Не отворачивайся!

Эрвин наклонился ко мне и взял за подбородок.

— Клаус был прав, у тебя говорящие глаза, — произнес он. — А еще говорят, что глаза — зеркало души, что они не могут лгать. Вот и смотри на меня, а не в сторону, поняла?

Я кивнула, а потом показала ему принесенный с собою грифель и вопросительно взглянула в сторону стола.

— Ты тоже подумала об этом? — Эрвин выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз. — Пожалуй, так может что-то выйти!

Он протянул мне грифельную доску и сел на этот раз не напротив, а рядом. От такой близости мне сделалось не по себе: пусть Клаус, бывало, обнимал меня, перебирал мои волосы и целовал в губы, но то был Клаус, а не его младший брат! И пусть Эрвин всего лишь сидел бок о бок со мною, не прикасаясь даже, это было неприятно. Но куда мне было деваться? Пришлось терпеть…

— Попробуем начать с самого начала, — произнес он. — Как ты свела знакомство с Клаусом?

Я посидела немного, раздумывая, с чего лучше начать, потом набросала корабль, каким запомнила его: горделивый парусник, украшенный гирляндами и штандартами. В небе повис полумесяц, а с палубы корабля протянулись в небо длинные штрихи, увенчанные звездами.

— Что это? — нахмурился Эрвин. — Корабль — понятно, а это… фейерверк, что ли? Да? Постой-ка, да это же вылитый «Ретивый»! Точно, три мачты, высокая корма, фигура русалки на форштевне, но… Он ведь затонул больше двух лет назад! Да… верно, Клаус как раз отмечал день рождения!

Я кивнула несколько раз, стерла россыпь искр праздничного фейерверка и нарисовала поверх мачт грозовые тучи, а вдоль борта — завитки штормовых волн. Ну а потом недрогнувшей рукой провела из тучи копье молнии, вонзившейся точно в среднюю мачту (я не знала, как она называется у моряков), и добавила языки пламени, мигом охватившего такелаж.

— Пока понятно, «Ретивый» угодил в шторм, в него ударила молния, и корабль загорелся, — проговорил Эрвин. — Но это и так известно. А что же дальше?

Я нарисовала в волнах человечка, подписав его все той же литерой «К», а корабль небрежно стерла — его ведь разметало по волнам. Принц молча смотрел.

Снова очистив доску, я провела прямую линию — берег. На берегу закудрявились деревья, вдалеке на холме встал дом служительниц Создателя, отмеченный его символом, а у линии прибоя появилась все та же фигурка, обозначенная буквой «К».

— Да, Клаус говорил, что, когда корабль пошел ко дну, он очутился в воде, — проговорил Эрвин, — а после не помнил уже ничего, только как очнулся на берегу, а над ним склонились девушки из обители. Это ты нашла его?

Я покачала головой и прикрыла ладонью здание на холме, а другой рукой указала на нарисованные волны.

— Не понимаю, — со вздохом сказал он. — Будь ты рыбачкой, я подумал бы, что ты могла подобрать Клауса в море, где его носило волнами на каком-нибудь обломке мачты, а потом чего-то испугалась и оставила его на берегу поближе к людям. Но ты явно не простолюдинка и вряд ли хоть раз в жизни держала в руках весло! А еще… — Эрвин посмотрел мне в лицо: — Мне кажется, я уже встречал тебя прежде. Не в этих краях, нет, очень далеко, у чужих берегов, но этого ведь не может быть, верно?

Пока он говорил, я стерла все с доски. Попробую рассказать ему правду, решила я. Может быть, он поверит мне?

— Постой, что ты рисуешь теперь?

Поднявшись, я взяла со стола альбом, перелистала, нашла нужный рисунок и показала его принцу.

— Кто это? — спросил он, хмуря брови.

Я указала на него, потом на портрет Клауса, затем на себя — и на одну из нарисованных девушек.

— Твоя сестра? — догадался Эрвин. — И правда, видно сходство… Я прав?

«Да, да!» — кивнула я и снова указала на рисунок, а затем показала на пальцах — один, два… пять, и я — шестая. Тут я опустила руку, как делают, показывая, какого роста маленький ребенок.

— Младшая дочь? — снова угадал принц. — Надо же, а я — младший сын. Забавное совпадение… А это, видимо, твой отец?

«Это он», — снова наклонила я голову и взглянула в моею же рукой нарисованное лицо: сумрачные глаза, густая борода, могучие плечи… Ах, отец, знаю, ты переживешь утрату, у тебя остались сыновья и пять моих старших сестер, но ты всегда особенно любил и баловал меня, самую младшую!

Я вновь вернулась к грифельной доске и нарисовала тот же корабль, теперь с фигуркой Клауса на борту, обвела эту фигурку и, взглянув на Эрвина, прижала ладонь к сердцу.

— Ты увидела его издалека и влюбилась? — подумав, спросил он, а я кивнула и снова резким росчерком нарисовала молнию, а потом и пламя на такелаже корабля, летящего прямиком на рифы. Это случилось неподалеку отсюда, мне ли не помнить… — Постой, я никак не пойму, о чем ты пытаешься мне сказать!

Эрвин задумался, а я, разделив доску на несколько частей, снова изобразила — грубо, примитивно, — волны и тонущего Клауса, берег и обитель на холме, и девушек, сбежавшихся на помощь. И еще одну, скрывающуюся в морской пене за большим камнем…

— Это я еще могу разобрать. — Принц провел пальцем по рисункам. Я так торопилась, что рисунки древних людей — я видала такие в пещерах, — выглядели бы куда лучше рядом с моими каракулями. — Выходит, правда, чушь собачья! Хочешь сказать, это ты вытащила Клауса из воды? Киваешь, значит, ты… А что потом? Испугалась и решила спрятаться, чтобы его нашли другие? А ты… тоже обучалась в этой обители, как принцесса?

Я в который раз помотала головой и сделала неопределенный жест, мол, я не оттуда, а дальше понимай как знаешь!

— Как бы там ни было, ты его не забыла… — Эрвин обхватил пальцами подбородок и помолчал немного. — Придворные Клауса рассказывали, что он подобрал тебя на берегу недалеко от летней усадьбы, он любил там бывать. Говорят, на тебе не было ни одежды, ни украшений, если не считать венка из морской травы. Люди решили, что ты хотела утопиться, но море не позволило и вернуло тебя на сушу, а одежду забрало как плату за спасенную жизнь…

«Ну и придумают же!» — подумала я, и, видно, эта мысль отразилась на моем лице даже слишком ясно, потому что Эрвин улыбнулся. У него была хорошая улыбка, только очень уж невеселая.

— Неужели ты пришла туда, спрятала одежду под камнем и стала ждать, пока тебя не найдут? Что? Это правда?

Я кивнула еще раз и подняла руку, давая понять, что вопросов пока довольно.

— Ну хорошо. — Теперь в черных глазах Эрвина горел азартный огонь, и смотреть на это было куда приятнее, чем в холодную пустоту. — Позволь, я подытожу кратко: ты увидела моего брата, влюбилась, каким-то образом спасла ему жизнь, но почему-то скрылась. А потом не выдержала и захотела быть поближе к нему?

Дождавшись моего кивка, Эрвин вздохнул.

— Что-то уж больно сложный план, — произнес он. — Да и не сходится кое-что: та обитель, подле которой нашли Клауса, в трех днях пути от его дворца. Конечно, времени у тебя было достаточно, если я верно запомнил, когда именно ты появилась, успела бы и добраться туда, и придумать, как действовать… Но неужели одного взгляда хватило для того, чтобы ты все силы бросила на это? Снова киваешь? Ясно…

Я дотронулась до его руки, привлекая внимание, и снова взялась за грифель. На том рисунке, где девушки из обители нашли Клауса, я изобразила солнце и ветку, согнувшуюся под тяжестью яблок. Потом набросала дворец и опадающие листья, и мелкими штрихами попыталась показать осенний дождь. Потом окрестности дворца укрыли сугробы, а рисовать снежинки было совсем просто. Затем я стерла снег, его место заняли первоцветы, а тучи пропали, вновь засияло солнце…

— Погоди, кажется, я понял, — произнес принц. — День рождения Клаус праздновал на исходе лета. Значит, миновала осень, зима, настала весна, а тебя нашли… в середине следующего лета. Ты поджидала удобного случая?

Я кивнула.

— Верю, нагишом в декабре, да еще у самой воды нежарко… — пробормотал он и зябко передернул плечами. — Мне ли не знать… Но все же, кто ты и откуда? Вроде бы я начал лучше понимать тебя, так попробуй объяснить!

Я вздохнула и стерла все нарисованное. С чего же начать?

— Хочешь пить? — спросил вдруг Эрвин. — Вон там кувшин — Анна опять принесла свое варево из сушеных яблок. На вкус оно лучше, чем можно было ожидать…

Встав, я налила в кружку душистый коричневатый напиток. Кажется, кроме яблок тут были еще груши, сливы, шиповник и еще какие-то не знакомые мне ягоды. Вторую кружку я подала принцу, но он отказался, пояснив:

— Не люблю сладкое, да только никак не могу втолковать Анне, чтобы не добавляла столько меда.

По мне так этот взвар вовсе не был чрезмерно сладким, но у всех ведь разные вкусы… Скажем, кто-то не может есть свежую, чуть посоленную икру, только что добытую из рыбьего брюха, еще теплую, а кому-то она кажется изысканным лакомством!

— Ну что же ты медлишь? Продолжай, я жду! — подбодрил Эрвин, когда я поставила кружку на стол.

Мне ничего не оставалось, кроме как сесть на прежнее место и снова взяться за грифель.

Я провела горизонтальную линию — это был горизонт, а потом нарисовала приметную скалу, похожую на голову тюленя, высунувшегося из воды. Чтобы ясно было — это не зверь, а камень, я изобразила на самой скале и вокруг нее морских птиц. Еще на этой скале часто пережидали ночь и непогоду лебеди, возвращающиеся из дальних стран на родину — их я и нарисовала тоже. Рука Эрвина — он касался локтем моего локтя — вдруг напряглась, но он произнес лишь:

— Это твой родной берег?

Так ему было понятнее, поэтому я кивнула, стерла рисунок и, как умела, нарисовала своего отца, увенчанного короной, с трезубым жезлом — символом власти в руке. Подле него были мои братья и бабушка, а во внешнем круге — мы с сестрами, следом — придворные… Конечно, это были всего лишь схематичные фигурки, но…

— Уж не хочешь ли ты сказать, будто ты — принцесса? — со смешком произнес Эрвин, когда я указала на закорючку, долженствующую обозначать меня среди сестер. — Из какого же королевства?

Вместо ответа я снова прочертила линию над нарисованными головами. Над нею теперь светило солнце и поднимал парус крохотный кораблик, резвились дельфины, а ниже, вокруг моих домочадцев, суетились рыбы, как домашние собачки у придворных дам.

— Если это шутка, то не смешная, — после паузы выговорил Эрвин, положив руку поверх моей — я как раз хотела дорисовать кое-что. — Принцесса подводного царства, ты это имеешь в виду? Ну надо же! И где же твой рыбий хвост?

Он выразительно взглянул вниз, на мои туфельки, едва видневшиеся из-под юбки, и я поспешила подобрать ноги.

— Ну продолжай же, я исполнен внимания! — подбодрил принц.

Я чувствовала, что он злится, но почему? Вот загадка! Даже если он считает мой рассказ в картинках глупой выдумкой, отчего не прикажет прекратить морочить ему голову?

И этот рисунок исчез с доски, и я снова нарисовала скалу, похожую на голову тюленя, и себя, сидящую на ней, — ветер развевал мои распущенные волосы, вплетая в них морскую пену, волны бились о камень, а я протягивала руки к лебедям.

Они не могли кормиться в тех местах — там было слишком глубоко, чтобы добыть мелкую рыбешку или водоросли, да еще приходилось следить во все глаза, чтобы самих никто не сцапал! Желающих там хватало… Я, жалея измученных дальним странствием птиц, приносила им из глубин придонной травы и водорослей, рачков, крабов, креветок, даже морских червей — неприхотливые лебеди охотно брали корм с моих ладоней. И, правду сказать, это были очень прожорливые птицы! Одного из них — он был меньше остальных, и я считала его самым младшим — я отличала особо и приберегала для него то, что считала лакомством. По-моему, он разделял мое мнение, во всяком случае, никогда не забывал поблагодарить меня, изобразив настоящий придворный поклон. Лебеди и так-то красивы, а уж когда кланяются, изогнув шею и распустив крылья… А еще он позволял мне дотронуться до него, а порой — если я была в воде — опускал голову мне на грудь и так замирал, пока я гладила белоснежные перья.

Так или иначе, но в путь маленькая стая отправлялась если и не сытой, то хотя бы не на пустой желудок.

Сестры мои считали это глупой блажью и пустой тратой времени, но мне вовсе не было трудно помочь уставшим путникам, и всегда казалось, будто, улетая, они трубят не просто так, а прощаются со мною… Они и попрощались — однажды и навсегда, больше я их не видела. Наверно, маленькую стаю погубила буря — волны принесли белое перо, а больше ничего не осталось от этих птиц…

Эрвин молчал, и на лице его не читалось ровным счетом ничего. Он не отреагировал даже тогда, когда я указала ему на нарочито подчеркнутый рыбий хвост — я сидела на скале, его не было бы видно в волнах, но я специально нарисовала так, будто бы он оказался на поверхности.

— Что дальше? — отрывисто спросил он после долгой паузы и убрал прядь волос со лба. Жест получился нервным, слишком резким, но отчего?

Дальше я нарисовала берег вдалеке и дворец Клауса — совсем крохотный, почти неразличимый. Действо все равно происходило под водой…

Вот жилище ведьмы, а вот и она сама — бесформенная туша, похожая на гигантскую медузу… Или мне так померещилось от испуга? Лицо у нее, во всяком случае, оказалось самым обычным… А если ее любимцы — мурены, спруты да ядовитые скаты, так это уж дело хозяйское, кому кто нравится!

— Это еще кто? — спросил Эрвин, и понадобилось несколько минут пантомимы — я и корчила страшные рожи, и скрючивала пальцы наподобие птичьих когтей, пока он не догадался, наконец: — Неужто настоящая ведьма?

Я закивала изо всех сил, нарисовала рядом с ведьмой себя: сперва я умоляюще протягивала к ней руки, потом указывала вверх, на сияющее над водою солнце.

Стерев все это, я нарисовала рядом с ведьмой бурлящий котел, ну а потом она протянула мне сияющий фиал.

Я рисовала так быстро, как только могла, надеясь, что Эрвину хватит времени на то, чтобы осмыслить то, что я пыталась передать своими неуклюжими рисунками.

— Ведьма дала тебе… какое-то зелье, верно? — негромко спросил он, остановив мою руку — я как раз потянулась стереть очередную зарисовку. — И, должно быть, потребовала плату… Я догадываюсь, какую именно, но продолжай, прошу!

Я кивнула, оглянулась, взяла со стола пустую кружку, указала на нее, на ведьму, потом на себя. Затем приложила руку к горлу, сжала в горсть и протянула все той же нарисованной колдунье.

Эрвин хотел было что-то сказать, но я остановила его жестом.

Поднеся к губам кружку, я сделала вид, будто пью волшебное зелье, а потом стерла на рисунке рыбий хвост у той фигурки, что изображала меня, и заменила его на две стройные ножки.

Потом, помедлив, я нарисовала отдельно эти самые ножки — только ступни — и пронзающие их острые ножи. Мне почему-то всегда казалось, что это не обсидиановые клинки — те режут так легко, что в первые мгновения даже не замечаешь боли, настолько тонки лезвия, — а железные, вдобавок скверно заточенные.

Эрвин молчал.

— Поправь меня, если я ошибусь, — сказал он наконец. — Ты пытаешься уверить меня, будто жила на дне морском, а отец твой — король подводного мира?

Я помотала головой и раскинула руки как могла широко, а потом указала на портрет отца и свела ладони, давая понять, что ему подвластен далеко не весь океан. У людей ведь тоже так — никто не может править сразу всею сушей! Какому смертному это под силу? Да и нам, пусть мы живем много дольше людей, не дано завладеть всеми водами, солеными или пресными…

— И ведьма сделала тебя человеком в обмен на твой голос… Говорят, у подводного народа дивные песни! Жаль только, те, кому доводилось слышать их, уже не вернутся на берег…

Я только улыбнулась в ответ. Боюсь, услышь Эрвин, как поем мы с сестрами, он не сумел бы отличить наших голосов от переклички китов и дельфинов. Звук в воде разносится далеко, это верно, но переливчатые трели и сложный перещелк — это вовсе не волшебные песни… Говорить мы тоже можем, конечно, в отличие от тех же дельфинов, но наша музыка вряд ли нашла бы понимание у людей. Хотя… те песни, знакомые мне с детства, которые я пыталась наиграть на арфе, одновременно похожей и не похожей на наши инструменты, отторжения у слушателей не вызывали, хотя и удивляли, конечно.

— Ты заплатила не только голосом… — Эрвин притронулся кончиком указательного пальца к последнему рисунку. — Что это означает? Ты…

«Ни одна танцовщица не сравнится с тобой, — вспомнила я слова ведьмы, — но помни: ты будешь ступать как по острым ножам, и ноги твои будут кровоточить!»

Она преувеличила, конечно, но не солгала о боли, которую мне пришлось испытать. Я привыкла к ней со временем, но поначалу… Поначалу мне хотелось броситься с самого высокого обрыва, чтобы прекратить эту пытку!

В черных глазах принца застыл вопрос, и я продолжила рисовать.

Мы с Клаусом рядом…

Я перечеркнула доску наискось. Вот Клаус и принцесса, обведенные кругом, а я стою поодаль, вне волшебной черты… А это — линия горизонта, солнце встает над морем, а я…

Я медленно стерла свою фигурку — скорее даже размазала пальцами так, чтобы это выглядело, будто прах мой развеялся по ветру.

Эрвин будто бы застыл.

— Он женится на другой — и ты умрешь… — проговорил он наконец. — Это сказала тебе ведьма?

Я кивнула.

— И ты решилась на это? Ты ведь не могла не понимать, что Клаус не сделает своей женой безвестную девицу! Впрочем, об этом я уже спрашивал…

«Я любила его, — мысленно произнесла я. — Я полюбила его с той минуты, как увидела на «Ретивом», я спасла ему жизнь и поцеловала его там, на берегу. Я долго наблюдала за ним из-под воды, подплывая совсем близко…»

Клаус, наверно, думал, что стоит в одиночестве на балконе там, в своей летней резиденции, а я смотрела на него и была рядом — если бы он наклонился и посмотрел на воду канала, то сумел бы различить меня. Но он никогда не смотрел вниз, только вперед и вверх — на звезды…

— Что за глупость! — в сердцах произнес Эрвин. Теперь он стоял у окна, отвернувшись и обхватив себя левой рукой, так, будто правая причиняла ему нешуточную боль. Как знать, может, так и было? — Глупость… Ради призрачной мечты пожертвовать жизнью? Воистину, на такое способна только влюбленная женщина!

Он повернулся ко мне и спросил:

— А если бы Клаус все же решился жениться на тебе, что тогда?

Увы, этого я не знала. Ведьма сказала лишь, что мне не вернуться обратно. Но и человеком я могла стать, только если бы Клаус полюбил меня по-настоящему, отдался мне всем сердцем и сделал меня своей женой, а это, как я поняла вскоре, было невозможно… Вдобавок жениться — не значит полюбить!

Винить ведьму я не могла — она в точности исполнила все, что обещала сделать. Прочее зависело от меня, да только я не справилась… Будь у меня больше времени, быть может, Клаус и задумался бы о том, чтобы сделать меня своей женой, он ведь был привязан ко мне! Но увы, вмешался случай: Клаус давно подыскивал невесту, и нужно же было ему выбрать для знакомства именно ту девушку, что обучалась грамоте и прочим наукам в обители служительниц Создателя! Той самой обители, подле которой я оставила его, едва живого после кораблекрушения… Да знай я, что будет именно так, я унесла бы Клауса далеко-далеко, на необитаемый остров, говорила бы с ним, заботилась о нем, и, быть может, он сумел бы полюбить меня такой, какой я была на самом деле… Тогда у меня был бы шанс стать человеком не благодаря волшебному зелью, а по-настоящему, но увы…

— Нарисуй еще раз ту скалу, — попросил вдруг Эрвин. — Ту, что похожа на голову тюленя.

Я взглянула на него с удивлением, но сделала, как он просил.

Принц взял у меня грифель — видно было, что ему неудобно рисовать левой рукой, — и вывел рядом со скалою силуэт лебедя, а на самой скале — человеческую фигуру. Он взглянул на меня, но я развела руками, не понимая, что́ он пытается сказать мне этим рисунком.

— Теперь я вспомнил, где видел тебя прежде, — произнес Эрвин, отложив грифельную доску. — Я уже говорил, мне казалось, что мы встречались где-то очень далеко… Теперь я вспомнил: сперва эту скалу, потом тебя. Мы всегда пережидали там ночь, чтобы хоть немного отдохнуть и с рассветом снова отправиться в путь. Нужно было успеть до заката, чтобы хоть как-то перекусить, да и добираться до этой скалы вплавь — приятного мало. Однажды мы не рассчитали, был сильный встречный ветер… Как выплыли, не помню, я едва не утонул! — Он передернул плечами, видно, вспомнив холодное море и безжалостные волны. — Так вот, ты всегда исчезала до захода солнца. Тебя ругали, если ты слишком долго оставалась наверху, ведь так? Или ты поднималась на поверхность без спросу?

«О чем он говорит?» — невольно подумала я, и, видимо, на лице моем слишком явно отразилось недоумение, потому что Эрвин вдруг улыбнулся.

— У тебя добрые руки, — сказал он. — И сердце тоже доброе. Должно быть, только благодаря тебе мне раз за разом удавалось добраться до берега. Я, повторюсь, самый младший из братьев. И самый слабосильный. Элиза — и та сильнее.

Я только вздохнула: Эрвин вовсе не выглядел слабым, и я слыхала, что калеки часто обладают чудовищной мощью, в особенности почему-то горбуны. Может быть, природа, жестоко пошутив над ними, все же оставляет шанс постоять за себя? Кто знает…

Принц встал и отошел к окну.

— Что же… Похоже, я узнал твою историю, и добавить тебе нечего, — произнес он, глядя сквозь оконное стекло в прозрачные весенние сумерки. — Ну разве что… Ты убежала из дворца сама или тебя выгнали?

Я показала — второе — и развела руками, дескать, я не знаю наверняка, чей это был приказ.

— Вряд ли Клаус распорядился избавиться от тебя, — негромко сказал Эрвин, — это вовсе не похоже на него. Значит, кто-то из челяди… Ну да что теперь говорить, исправить уже ничего нельзя!

Он вдруг резко обернулся и, сделав шаг, склонился ко мне, оперевшись рукой о спинку дивана, и приказал:

— Посмотри мне в глаза. Смелее! Вот так. А теперь… теперь я хочу узнать правду. Отвечай, стала ли ты женой Клауса? Не перед людьми, не перед Создателем… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я несмело кивнула.

— Так да или нет?

Я покачала головой. Нет, какое там… Клаус любил обнимать меня, гладить мои волосы, но мне всегда казалось, будто он видит во мне ребенка или младшую сестру, а не взрослую девушку. Он вообще был целомудрен: у людей его положения, я знала, часто бывают фаворитки, да не по одной, а по нескольку сразу, случайных увлечений и вовсе не счесть! Но только не у Клауса…

— Как странно… — проговорил Эрвин. — Я помню, брат всегда хвастался своими похождениями, мол, пока мы, младшие, дорастем до таких приключений, ему они уже наскучат… Не мог же он настолько перемениться за такой короткий срок!

Я поискала грифель, взяла доску и набросала символ Создателя — молнию, пронзающую равносторонний треугольник, — и коленопреклоненную фигурку подле него, обозначенную буквой «К».

— Что-что? — изумился Эрвин, наклоняясь еще ниже. У него были довольно длинные волосы (Клаус стриг их совсем коротко), и сейчас темная прядь щекотала мой висок. — Клаус отродясь не был богобоязнен! Что ты мотаешь головой? Не припомню, чтобы он хоть когда-нибудь обращался к Создателю… Нет, вру, порой обращался, но с такими словами, что тому, пожалуй, икалось!

«Да нет же, нет! — старалась я объяснить. — Клаус был набожен, это все отмечали! Он не менял женщин, как перчатки, не увлекался охотой и верховой ездой, не слишком любил балы, он предпочитал им прогулки на лодке по реке или вдоль побережья!»

Эрвин внимательно смотрел за тем, как я быстро рисую и тут же перечеркиваю изображения: Клаус с дамами, Клаус на охоте, Клаус верхом, на балу…

— А вот в это я не верю, — произнес он очень серьезно. — Не верю. Я слышал от его челяди, что Клаус вдруг сделался религиозен и это удивило меня донельзя! Если бы ты слышала, как он поносил Создателя, когда нам пришлось коротать ночь на той скале в страшную бурю… Чудо, что гром не разразил всех нас разом!

Я посмотрела вверх, на принца. Странным было выражение его лица: Эрвин будто бы старался не показать истинных своих чувств, но черты его все равно искажала горькая гримаса.

— Клаус, мне кажется, вовсе не верил в Создателя… — негромко произнес он.

«Верил, верил! — Я невольно схватила принца за руку. — Он часто проводил ночи в молельне, а я ждала у порога. Клаус возвращался совершенно измученным, и при дворе шептались, будто он умерщвляет плоть, пытаясь искупить какой-то грех…»

Но как объяснить это? Рисунками? Не выйдет… Пришлось снова устроить спектакль одной актрисы: я развязала пояс — все равно он нужен был только для красоты — и скрутила атласную ленту в жгут. Потом, опустившись на колени, я сложила руки, будто взывала к Создателю (самой мне никогда не приходилось этого делать, но я видела, как молятся люди), а потом ударила себя по плечам атласным жгутом — раз, другой… Ну а затем поднялась, отстранив протянутую руку Эрвина, вернулась на свое место и всем своим видом постаралась выразить, как мне больно сидеть, прислоняться к спинке дивана, и уж тем более лежать!

— Ты что, хочешь сказать, будто Клаус занимался самобичеванием? — неверяще выговорил Эрвин и присел рядом со мной. Я кивнула несколько раз. — Ты видела это сама? Нет? Значит, были только слухи? Ничего не понимаю… И что мне стоило выехать парой суток раньше? Так нет же, рассчитал все в точности!

Я снова тронула его за рукав и, когда он перевел взгляд на грифельную доску, где я нарисовала Клауса по пояс и попыталась показать власяницу под его камзолом, подсмотрела как-то раз, как Клаус переодевается к ужину, и была уверена, что он вовсе не снимал этот грубый балахон, жесткий и колючий даже на вид…

Я надеялась, Эрвин поймет, что я пыталась изобразить частой штриховкой.

И он понял… Лицо его закаменело, и он сказал непонятно:

— Значит, он тоже? И остальные… И никогда ни словом, ни звуком…

«О чем ты?!» — спросила я взглядом, сама не замечая, что все сильнее сжимаю его руку. Эрвин вздрогнул и очнулся, а потом высвободил свою ладонь. На коже у него остались красные пятна: я намного сильнее, чем кажусь. Увы, это не море, не моя стихия, где я хозяйка… Тут я не смогу ужом выскользнуть из чужих рук, не сумею ответить на удар таким же ударом, которым могла когда-то оглушить свирепую акулу, да и спастись бегством не выйдет — не настолько я быстра на суше, как была когда-то в море! Однако я могу сломать кости взрослому мужчине, если он окажется достаточно неосторожен, чтобы угодить мне в руки… Жаль, против толпы я долго не выстою!

— Смотри, — негромко произнес Эрвин. Все это время он пытался распустить шнуровку на вороте рубашки, и вот, наконец, узелок поддался, и принц оттянул тонкую ткань.

Я невольно прижала пальцы к губам, хотя вскрикнуть все равно не могла, а потом потянулась, чтобы…

— Не трогай. — Он отвел мою руку в сторону. — Будет больно.

Я и так видела воспаленную кожу там, где ворот этой странной рубахи впивался в шею принца, но все-таки коснулась кончиками пальцев грубого плетения, чтобы тут же отдернуть их — я будто в огонь их сунула!

— Я ведь предупреждал, — негромко произнес Эрвин.

«Но что это? Зачем? Для чего?» — Вопросов у меня было столько, что если бы я могла говорить, то засыпала бы ими принца. Увы, я могла только смотреть на него.

— Я думал, только мне выпала такая судьба, — проговорил он, поймав мой взгляд. — Самый младший, самый слабый, неудачник… А похоже, Клаус тоже страдал от этого. И не выдержал…

«Да от чего же?!» — подалась я вперед и снова протянула руку, мол, что это, зачем ты носишь вещь, которая мучит тебя денно и нощно? Почему ее носил Клаус? Создатель и причуды его последователей тут ни при чем, это ясно!

Эрвин коснулся ворота — казалось, будто он хочет оттянуть его, но тот не поддался, он будто сросся с телом, пустив корни в живую плоть…

«Что это?» — одними губами спросила я.

— Колдовство, — эхом откликнулся Эрвин. — Я не могу снять эту рубашку, хотя и мечтаю об этом. Только вот снимать ее придется с кожей вместе… Но я полагал, это случилось только со мной, потому что мне опять не повезло, Элиза не успела закончить работу, и я хоть и стал человеком… но не вполне. Оно не сработало, как должно, понимаешь?

«Какое колдовство, о чем ты?» — Я не выдержала и обеими руками схватилась за его руку, но Эрвин снова высвободился.

— Только не пугайся, — попросил он, встав во весь свой немалый рост. — И помоги, мне самому не с руки.

Дрожащими пальцами я расстегнула пряжки на ремнях, удерживавших его плащ, и тот соскользнул на пол…

Я смотрела, не дыша, как с шелестом разворачивается белоснежное крыло, огромное, словно у посланников Создателя на старинных гравюрах, как Эрвин с наслаждением потягивается, расправляя его…

— Немеет, — виновато сказал он. — Все время держать сложенным тяжело, а показывать не хочется даже тем, кто знает, что со мной не так. Чужим так и тем более. Вот и живу затворником, носа не кажу из своих владений… Лучше прослыть домоседом, чем чудовищем.

Я несмело протянула руку и коснулась теплых перьев, провела по ним пальцами — он, выходит, запомнил прикосновение, но… как такое может быть?

— Я терпеть не могу морских червей, — совершенно серьезно произнес Эрвин. — Но тебе неоткуда было об этом знать, а я не мог говорить. Как причудливо меняются роли, не находишь?

Мне нечего было ответить, я лишь еще раз провела ладонью по белым перьям. Неужели это он? Тот самый, что доверчиво опускал голову мне на плечо, позволяя гладить натруженные крылья? Но что с ним случилось, с ним и с его братьями? Ведь прочие лебеди — это были они, теперь я поняла!

— Ты рассказала мне свою историю, как умела, — негромко сказал Эрвин и чуть пошевелил крылом — мне будто теплый плащ на плечи накинули… Вот, значит, во что закутывали меня тем зимним вечером! — Теперь моя очередь поведать свою.

Я смотрела на него снизу вверх, и мне почему-то больше не было страшно.

— Не знаю, с чего начать, — помолчав, сказал принц.

Я коснулась его ладони, а потом изобразила пальцами шагающего человечка.

— Начать с начала? — невольно улыбнулся он. — Пожалуй, так будет лучше всего… Итак, нас было двенадцать: мы, братья-погодки, и Элиза.

Я только вздохнула: хоть мы живем намного дольше людей, дюжина детей и у русалок — повод для гордости! Впрочем, у отца нас было десятеро, и, знаю, хоть он и говорил, что не желает больше брать жену после гибели нашей матери, но все равно присматривался к молодым русалкам. Как знать, может, бабушка все-таки уговорит его жениться во второй раз? По ее мнению, это не дело: девушкам нужна женская рука, а сама она уже старовата, даже на поверхность не поднималась больше полувека! И ничего, что мачеха вполне может оказаться ровесницей моим старшим сестрам, крепче подружатся, уверяла она…

— Хочешь сказать, что наша матушка была героической женщиной? — спросил Эрвин. — Пожалуй, что так: из шестерых сыновей не умер ни один, но вот сама она шестых родов не пережила, а Герхард выжил чудом.

Я нахмурилась, не понимая: он же говорил, что братьев было одиннадцать, да еще сестра!

— Отец очень скоро женился вновь, — пояснил принц. — На младшей сестре первой жены: та была моложе покойной королевы на десять с лишним лет. И, увы, разделила ее участь, и на этот раз я стал причиной. Правда, она успела увидеть меня, а через неделю скончалась от родильной горячки… Видно, поэтому отец всегда недолюбливал Герхарда и меня: из-за нас он лишился обеих жен. Знаешь, — добавил Эрвин, — я как-то услышал, как он говорил советнику, мол, сыновей у него и так больше, чем того, что он сумеет оставить им в наследство, и он скорее предпочел бы лишиться очередного отпрыска, чем любимой жены.

«Но вы же не виноваты», — подумала я, коснувшись его руки.

— Нашей с Герхардом вины тут нет, — согласился он, — но сердцу не прикажешь. И, правду сказать, больше всех нас отец любил Элизу, самую младшую.

Я опять ничего не поняла: Эрвин же говорил, что самый младший из принцев — он, так что же, король женился в третий раз?

Заметив мой взгляд, принц сказал:

— Элиза не сестра нам, хоть мы и привыкли так ее называть. Ее подбросили во дворец однажды ночью. Она была в батистовых пеленках, в шелковом одеяльце, а еще в корзине, в которой ее нашли, оказалось письмо. Какая-то знатная дама писала о том, что родила девочку не от мужа, и выдать ее за его дочь никак не выйдет, он почти год был в отъезде… Она уповала на королевское милосердие и надеялась, что государь не оставит ребенка в беде. Так и вышло. — Эрвин улыбнулся. — Он всегда хотел дочь, но, как нарочно, рождались одни сыновья. Правда, полагаю, окажись у него одни дочери, он говорил бы, что этак можно разориться на приданом… И вот появилась Элиза. Советники говорили, что лучше бы отдать ее в обитель, пускай служит Создателю, как подрастет, но отец и слышать ничего не пожелал! Так она и выросла с нами вместе, и, кажется, со временем все и забыли о том, что она никакая не принцесса, а подкидыш.

«Вот так история!» — невольно подумала я. Мой отец тоже привечал детей погибших родственников, а таких было немало, потому что море — это море, и ему все равно, король ты, королевский родич или простая русалка. Да и акула тоже не спросит, хочешь ли ты попасть к ней на зубок! Взять хоть мою бабушку: из всех ее детей до зрелых лет дожили все три дочери, но только двое сыновей, прочих забрало море…

Однако мой отец, хоть и заботился о племянниках и вовсе дальней родне, принцами и принцессами их никогда не называл.

— Ну а потом отец решил жениться снова, — продолжил Эрвин.

Кажется, он не замечал, что кончиками пальцев осторожно гладит мои волосы: пусть и укороченные, они все равно спускались ниже пояса, только и гляди, как бы не сесть на них! Клаус — тот любил запустить руку в мои локоны, и это, скажу честно, не всегда было приятно.

— У мачехи детей не было, — сказал он, перехватил мой взгляд и отдернул руку. — Извини, я машинально…

Я покачала головой и улыбнулась, мол, ничего страшного.

— Она была очень красива, — проговорил Эрвин. — Нас она сразу невзлюбила, да и мы ее, признаюсь, тоже. По возрасту она годилась в жены Михаэлю — это самый старший из нас, — но он был всего лишь наследным принцем, а не вдовым королем. И, полагаю, Лаура рассчитывала родить отцу еще одного наследника, чтобы именно ее сын унаследовал королевство. Вернее, она сама: отец был уже немолод, хоть и крепок. Думаю, она сумела бы свести его в могилу поскорее! Ну а пока вырастет маленький король, править станет вдовствующая королева, ясно?

«А как же вы?» — нахмурилась я.

— А нас не стало, — ответил он на мой невысказанный вопрос, и я вопросительно приподняла брови. — Наша мачеха — ведьма, разве я сразу не сказал?

Я покачала головой и нахмурилась.

— Впрочем, на то, что делала она поначалу, способна почти любая женщина, — добавил Эрвин и острожно потянулся.

Лицо его исказила болезненная гримаса, он выдохнул сквозь стиснутые зубы, а я невольно подумала: каково это — днями и ночами напролет терпеть пускай не смертельную, но мучительную боль от ожогов, которую ничем нельзя унять?

«Ну же, расскажи!» — попросила я взглядом. Мне казалось, будто Эрвин понимает меня все лучше и лучше. Если бы можно было научить его языку жестов, которым мы пользуемся под водой! Не всегда стоит переговариваться — этак еще спугнешь добычу или привлечешь внимание тех же хищников, слышат-то они превосходно! Только и остается показывать жестами, а то и всем телом, как это делают рыбы… Жаль, Эрвин вряд ли поймет, что я пытаюсь изобразить!

— Много было всего, — продолжил он, помолчав. — Сперва она настроила отца против Михаэля и Андреаса с Клаусом — это самые старшие. Лаура убедила отца, будто Михаэль намерен до срока занять его место. Шутка ли: брату уже двадцать шесть! Как нарочно, Михаэль вздумал посвататься к девушке из соседнего королевства. Не принцессе, нет, но она была знатного рода. Женится, наследников дождется, говорила Лаура, а там… — Эрвин тяжело вздохнул. — Клаус с Андреасом помогут, а потом все передерутся за власть, раздробят королевство на осколки… О других она тоже много чего говорила. Вернер и Кристиан — они близнецы — играют на деньги и слишком много пьют. Мартин туда же, вдобавок они ни единой юбки не пропустят, как только еще дурную болезнь не подцепили! Младшие берут с них пример, не желают учиться, им лишь бы скакать по лесам, охотиться да красоваться на балах! А сколько уходит средств на эти забавы…

Он отвернулся и замолчал. Я успокаивающе погладила его по руке.

— Нас она тоже хотела рассорить, — произнес Эрвин негромко. — Но не вышло. Михаэль в жизни бы не поверил, что, к примеру, Герхард и Дитрих злоумышляют против старших братьев. Вернее, поверил бы, будь у него доказательства. Он предпочитал разобраться во всем от и до, никогда не делал выводов раньше времени и полагал, что, пока вина человека не доказана, его нельзя считать преступником. И это обвинитель должен предоставить доказательства преступления, а не подозреваемый — оправдываться.

Я удивилась: у нас это было в порядке вещей. Обвиняешь соседа в том, что тот увел твое рыбье стадо — приведи свидетелей, которые видели это своими глазами, докажи, как угодно! А если у тебя только слово против его слова — милости просим на арену, и пусть рассудит оружие!..

Но тут я припомнила, как меня ни за что ни про что ославили ведьмой, околдовавшей Клауса, как распускали премерзкие слухи, и тяжело вздохнула. Однако почему Эрвин говорит о старшем брате в прошедшем времени?

— Одним словом, отец все хуже относился к нам, — продолжил принц. — Он перестал посылать старших разбирать тяжбы землевладельцев, хотя прежде только рад был, что они взяли на себя эту повинность и сами учатся управлять тем, что им когда-нибудь достанется. Он не позволил Михаэлю жениться по его выбору, а Манфреда не отпустил в путешествие за море, хотя обещал сделать ему такой подарок на шестнадцатилетие. Я так вовсе старался не показываться ему на глаза лишний раз… — Он помолчал и добавил: — Отец не хотел нас больше видеть. И его желание исполнилось: он больше не увидел нас до самой своей смерти.

«Что же произошло?» — спросила я взглядом.

— Лаура превратила нас в лебедей, — просто сказал Эрвин. — Я ведь говорю, она была настоящей колдуньей, хотя никто не заподозрил бы ее в ведьмовстве. Это про нее я сказал, что она была набожней любой служительницы Создателя! При ней наше веселое когда-то королевство сделалось унылее… унылее вареной капусты или каши с комками!

Я невольно улыбнулась, а Эрвин продолжал:

— Слишком много смеяться — грешно, радоваться жизни и не благодарить поминутно Создателя — грешно, балы, охота, любое веселье, любые праздники — не угодны Создателю, даже если празднество в его честь… Вместо веселого старика, который обучал меня и всех моих братьев заветам Создателя и рассказывал забавные истории из его жития, при дворе обосновался унылый тип, похожий на вяленую рыбу, способный только долбить одно и то же и приходивший в ужас, если кто-то осмеливался задать вопрос о спорном толковании этих самых заветов. Женщинам пришлось еще хуже — для них Лаура отыскала какую-то старую жабу, которая ухитрялась чуть не с первого взгляда отличить ложь. — Он перевел дыхание и добавил: — Прежде при дворе были достаточно вольные нравы. Думаю, отец оставил Элизу у себя еще и потому, что она вполне могла оказаться его собственной дочерью!

Я только вздохнула. Что ж, и такое случается!

— И вот, когда Лаура решила, что достаточно настроила мужа против нас, она и сделала это… — Эрвин помолчал. — Я даже не запомнил толком, как это случилось. Вроде бы она сказала что-то наподобие: «Летите на все четыре стороны и заботьтесь о себе сами! Летите большими птицами без голоса!» Только что-то пошло не так, голоса мы не лишились и долго еще кружили возле дворца с криками: «Лаура! Лаура!» Правда, когда наши же слуги взялись за охотничьи луки, Михаэль увел нас к морю…

Пауза затянулась, но наконец Эрвин выговорил:

— Днем мы были птицами, а на закате становились людьми. Потом… Потом отец умер. Помню, на его похоронах мы пролетели клином над толпой… Хоть так проводили его в последний путь… Люди, кажется, сочли это знамением. А мы улетели за море, за два дневных перехода. Михаэль едва не погиб, пока разведал этот путь… Только раз в году, когда дни самые длинные, мы могли перелететь море, а ночевали на той самой скале. И, — он улыбнулся, — без твоей заботы нам пришлось бы худо.

Я улыбнулась в ответ — что там той заботы!

— Сюда мы могли вернуться только раз в году. Я бы предпочел этого не делать, но Михаэль настаивал: он не хотел, чтобы мы забыли родные края. А соблазн, что и говорить, был велик, — признался Эрвин. — И, конечно, мы пытались узнать, как разрушить чары, но… Поняли только, что, даже если убить ведьму, это не поможет, а, чего доброго, лишит нас последнего шанса. А она… Не знаю, как она объяснила наше исчезновение, но только после смерти отца сама села на трон.

«А как же Элиза?» — удивилась я.

— Элизу она еще при жизни отца отдала на воспитание в небогатую семью с суровыми нравами, чтобы та научилась смирению и выросла неизбалованной, — негромко сказал принц, правильно истолковав мой немой вопрос. — Мы навещали ее днем, но она, конечно, не могла даже подумать, что это мы, ее братья. Ну а с закатом двери и окна в том доме запирали, и нам оставалось разве что вломиться силой!

«Почему же вы этого не сделали?» — удивилась я.

— Как бы мы понесли ее через море? Маленькую девочку, у которой даже хорошей теплой одежды не было… Она могла простыть насмерть, и это было бы на нашей совести, — проговорил Эрвин. — Мы долго спорили о том, что именно для нее будет лучше, и к ее пятнадцатилетию уже решили, что можем выкрасть ее, но… опоздали.

«Как?!»

— Элиза исчезла как раз после своего дня рождения, и нам удалось узнать, что ее забрали во дворец. Оттуда она и пропала, а вскоре умер отец… Ты скажешь, мы могли бы пройти во дворец после заката? — правильно понял мои мысли Эрвин. — Мы так и хотели сделать, потому что оставаться здесь долго не могли, иначе не сумели бы вернуться за море… Но случай распорядился за нас: мачеха выставила и Элизу, и та забрела на побережье, где мы как раз готовились к отлету. В этот раз мы забрали ее с собой, и не спрашивай, чего нам это стоило! Даже Михаэль признал, что куда легче было бы принести с собой теплые вещи и унести за море десятилетнюю девочку, а не взрослую девушку!

Он помолчал и добавил:

— Право слово, мы сглупили. Проще было купить у какого-нибудь рыбака лодку. Хоть и не принято торговать после заката, но за большие деньги кто-нибудь да уступил бы. Или можно было нанять кого-то, чтобы купил лодку днем… Словом, мы могли бы тащить за собой суденышко и сами отдыхать на нем… хотя Андреас возражал, что на двенадцать человек нужна изрядная шлюпка, а то и баркас, а буксировать их не так-то легко. Может, был он прав, может, нет, но уж что сделано, то сделано.

Я кивнула — я видала и шлюпки, и баркасы: без руля и ветрил они не больно-то поворотливы. Там нужен хотя бы рулевой, а еще гребцы, чтобы держать судно по курсу и не дать волнам развернуть и захлестнуть его. Сомневаюсь, что даже одиннадцать сильных птиц справились бы с этим! С другой стороны, если они могли нести сестру… хотя она все же весила меньше, чем баркас, которому вдобавок противились бы ветер и волны! Но вот нанять кого-нибудь, чтобы отвез Элизу, куда следует, они могли, раз уж были деньги, а я поняла, что братья не бедствовали. Интересно, как им это удавалось?

— Мы переночевали на той скале, — произнес Эрвин, словно не замечая, что я глажу его пальцы. Да я и сама не сразу заметила. — Был шторм, должно быть, поэтому ты не появилась…

Я кивнула и виновато улыбнулась. Мне и так-то нельзя было подниматься на поверхность, я была еще слишком молода! Однако все нарушали правила, даже бабушка — она как-то обмолвилась об этом. И сестры мои поступали точно так же, и пока никто не попался и не пострадал, на это закрывали глаза. У людей, я знала, дети поступают так же… Наверно, нехорошо обманывать родителей, пообещав слушаться и нарушая запрет, но что делать, если большой мир манит прямо сейчас и нет никаких сил дожидаться своего совершеннолетия?..

Словом, Эрвин был прав: я не рискнула выбираться из дворца в такую бурю — я не столько боялась отцовского гнева и бабушкиных нотаций, сколько опасалась, что штормом меня унесет далеко-далеко! Конечно, я сумела бы отыскать дорогу назад, но ведь все это время родные сходили бы с ума от страха за меня… И я, как ни хотелось мне покачаться на бурных волнах, осталась дома. Это ведь не последний шторм на моем веку, подумала я, успею поразвлечься, когда подрасту. Может быть, и не одна, в компании так резвиться всяко веселее!

Именно после той бури я не видала больше лебедей…

— Мы больше не возвращались на родину, — подтвердил мои мысли Эрвин. — Элиза теперь была с нами… правда, недолго. Будь добра, подай мне воды, в горле пересохло…

Я налила ему воды из графина и смотрела, как он пьет большими глотками.

— Хорошо-то как! — сказал Эрвин наконец. — Что ж… рассказать осталось не так уж много. Нужно заканчивать — уже ночь на дворе, слышишь, как соловьи распелись?

«Не только они», — улыбнулась я: в саду кто-то терзал лютню, но, к счастью, соловьиные трели заглушали эти ужасные звуки.

— Выйдем в сад? — спросил вдруг он. — Там прохладно сейчас…

Я кивнула: мне хотелось ступить босиком на мокрую от вечерней росы траву — так меньше чувствовалась боль. Во дворце Клауса была купальня, и я проводила там много времени, да и сам он любил воду.

— Не надо, — сказал Эрвин, когда я подняла и расправила его плащ. — Чужих здесь нет, а свои не станут таращиться, даже если и увидят меня ненароком в таком виде. Накинь сама, если тебе холодно…

Я решительно помотала головой: разве это холод? Вот зимой на льдине нежарко, но в весеннем саду уж точно не замерзнешь!

— Тогда идем, — произнес принц, отпер дверь и провел меня каким-то коридором, которого я не знала.

Впрочем, в этом доме я могла попросту потеряться, потому что бывала только в своих покоях да вот еще в кабинете Эрвина, а в замкнутых пространствах, которые так привычны людям, ориентировалась куда хуже, чем в коралловых или скальных лабиринтах. Там хотя бы можно было всплыть повыше и посмотреть на хитросплетение коридоров сверху, отыскивая путь.

В саду было темно, а черемуха и сирень благоухали так, что у меня закружилась голова, и я невольно схватилась за локоть Эрвина, но тут же отдернула руку, опасаясь причинить ему боль.

— Я не стеклянный, не бойся до меня дотронуться, — негромко сказал он и запрокинул голову. — Гляди, какая луна! А звезды… В августе их видно лучше, зато весной они будто умытые, такие ясные…

Я тоже посмотрела вверх: небо было так похоже на ночное море, когда оно светится, и за каждым плавником остается сияющий след…

— В такие ночи земля с высоты кажется прекрасной, — словно прочел мои мысли Эрвин, — такой, будто на ней нет места грязи, злу и боли. А потом ты спускаешься все ниже и ниже, и вместо пасторального пейзажа видишь вблизи все то, о чем не хотел даже думать. А тебе какой кажется земля после твоего подводного царства?

Вопрос застал меня врасплох. Да и как я могла ответить, не имея под рукой доски и грифеля?

Я придумала все же: оглядевшись, я коснулась кончиками пальцев нежного соцветия черемухи и восторженно улыбнулась, а потом выискала колючую ветку, прикоснулась к ней — и отдернула руку, больно уколовшись.

— Понятно, — негромко произнес Эрвин. Его белое крыло было почти незаметно в зарослях белой сирени. — Я отвлекся, а ведь собирался дорассказать тебе свою историю… Итак, мы принесли Элизу на другой берег. Думали нанять ей дом и слуг… что ты так смотришь?

Я потерла палец о палец, как делали торговцы, мол, откуда же у вас деньги?

— Мне стыдно говорить об этом, но мы вынуждены были промышлять ночным ремеслом, — сказал Эрвин. Его профиль четко вырисовывался на фоне подсвеченных луной белых соцветий, и сейчас он был до такой степени похож на Клауса… — Мы были молоды и сильны, но днем мы могли лишь следить за кораблями, за гонцами, подслушивать разговоры… Но и то — лебедю не так просто спрятаться даже в портовом городе, мы слишком бросались в глаза. Зато ночами нам не было равных…

Он невесело улыбнулся и потянулся за веткой сирени, спрятав в ней лицо.

— Убивать нам тоже приходилось, — услышала я. — Мы прослыли удачливой бандой, и нам хватало на жизнь, даже с лихвой. Я вот стал отличным вором: я ведь был самым младшим, еще ухитрялся пробраться в дома через форточки, а то и дымоходы! Старшие… Старшие промышляли иначе.

Он замолчал, но я уже достаточно прожила среди людей, чтобы понять, что имеет в виду Эрвин.

— Представляешь, среди воров очень мало грамотных, — сказал он. — Нам доставались дорогие заказы — компрометирующие письма, секретные документы… Правда, будь мы голубями, нам было бы проще работать: лебеди все же очень приметные птицы!

Я обошла принца и осторожно коснулась белых перьев.

У русалок нет души. Когда мы умираем, то просто растворяемся в соленой морской воде и так остаемся со своими близкими. Люди же верят в то, что у них есть бессмертные души, которые забирает Создатель и которые смотрят потом на своих близких с небес, а бывает, спускаются к ним, осеняя их такими же белоснежными невесомыми крыльями…

— Михаэль устроил Элизу на время в одном домике неподалеку от города, — продолжил Эрвин. — Старшие думали, как быть, что делать с нею, а Элиза вдруг перестала говорить и принялась, будто одержимая, плести рубахи из крапивы. Андреас позвал колдуна со старого рынка, а тот только взмахнул руками да убежал, хотя до того лет десять не вставал с места и требовал нести его на закорках или везти на тележке, если кому-то нужны были его услуги.

«Это было сильное волшебство», — подумала я.

— Мы понадеялись, что у нас есть шанс, — тихо сказал принц. Лебединое крыло бессильно волочилось по мокрой траве. — А потом Элизу увидел местный правитель — она всего-то вышла в соседнюю лавку за приправами, а он проезжал мимо. Он возжелал ее и забрал в свой дворец, сделал своей женой, и ему было все равно, умеет она говорить или нет! Он даже позволил ей взять с собой рукоделие…

Эрвин остановился под аркой, которую образовали ветви сирени и черемухи, и его темные волосы посеребрила луна.

— Ты, думаю, догадываешься, что при дворе Элизу невзлюбили, — продолжил Эрвин. — Немая красавица неизвестного роду-племени… Знакомо, правда?

Я кивнула.

— Вдобавок — ведьма, — выговорил он. — Она же, не переставая, плела эти рубашки из крапивы! На всех нас… И наконец муж ее не выдержал слухов и сплетен и отдал Элизу на суд народа… Народ же постановил сжечь ее, как ведьму.

Я только отвернулась: он был прав — это так знакомо!

— Она до последнего часа плела и плела эти рубахи. Даже на повозке, которая везла ее к костру, Элиза не оставляла работу… — Эрвин пошевелил крылом. — Мы едва успели, окружили эту проклятую телегу… Знаешь, лебедь — не такая уж слабая птица. Оказывается, я могу ударом крыла сломать нос стражнику! — Он негромко рассмеялся. — Ну а Элиза взялась накидывать на нас эти рубахи, и братья один за другим становились людьми. Только вот ее бросили в темницу прежде, чем она закончила последнюю рубаху, и хоть ей оставили рукоделие, крапивы все равно не хватило. Старшие братья стали людьми, а я…

Эрвин замолчал, и мне показалось, будто я ощущаю и стыд его, и облегчение от того, что он выговорился наконец, пусть даже не близкому человеку, а просто тому, кто мог и хотел выслушать его.

— Знаешь, — произнес он вдруг без тени усмешки, — сперва я считал, что, если бы крыло осталось лебединых размеров, мне было бы легче. Потом передумал: у птиц хрупкие кости, а переломанное бесполезное крыло намного хуже, чем просто бесполезное… Ну и вдобавок я теперь могу обойтись без одеяла, а в жаркие дни — прикрыться от солнца!

Эрвин улыбался, но я видела, как ему больно. Это была не телесная боль, хотя и ее он испытывал вдосталь…

— Элизу признали невинной, сказали, что она не колдунья, а вместо нее сожгли главного наушника, — тихо сказал он наконец. — Она счастливо живет со своим мужем, а Михаэль занял трон нашего отца. Нам с братьями досталось не так уж мало… Куда подевалась Лаура, не знает никто.

«Такие не пропадают бесследно», — подумала я.

— Вот и вся моя история… — негромко произнес Эрвин. — Я думал, это уже конец, но, кажется, ошибался.

«Я останусь с тобой, — сказала я про себя. — Хотя бы ради того, чтобы узнать, почему умер Клаус! Ты поможешь мне отомстить…»

О, горе тем, кто считает русалок нежными морскими девами, способными лишь петь о любви и заманивать моряков в пучину! Я умела делать и это, в ранней юности все так балуются… Но если убийца Клауса попадется мне в руки, клянусь, я разорву его на части, и помощь мне не потребуется!

— Дождь собирается, — сказал Эрвин, подняв голову. — Первая гроза в этом году. Идем в дом?

Я покачала головой и сделала то, что давно хотела: скинула туфли и ступила на прохладную влажную траву босыми ногами. Принц молча наблюдал за мной, а потом, когда порыв ветра бросил в лицо белые лепестки, сказал:

— Похоже на снег, правда? Люблю снег, но до зимы теперь далеко…

Раскат грома раздался совсем близко, и я вздрогнула от неожиданности. Пошел дождь, пока слабый, мелкий, но чувствовалось, что он скоро разойдется и будет поливать до рассвета, а то и сутки напролет.

— Не мокни, снова простынешь, — произнес Эрвин и расправил крыло. — Хотя о чем это я, в зимнем море куда холоднее, чем теперь! Я прав?

Я кивнула. Тогда, зимой, я заболела не столько от холода, сколько от горя. Я всегда считала, что это случается только с людьми, ан поди ж ты, оказалось, мы похожи куда больше, чем можно представить!

С лебединых перьев вода скатывалась, не смачивая их, и на меня попадали только случайные капли. А что ноги намокли — не страшно, это было приятно…

Сам Эрвин вымок до нитки, темные волосы облепили его виски, но он улыбался, подставляя лицо струям дождя.

— Жаль, я не могу жить в бочке с водой, — сказал он вдруг, а я вспомнила: Анна рассказывала мне, что Эрвин всем твердит о пользе закаливания и зимой запросто разгуливает в одной рубашке, а бывает, обтирается снегом. Летом же он пропадает на побережье, купается, бывает, в самый шторм, и никакой холод его не берет!

Должно быть, снег и холодная вода могли хоть немного утишить боль от ожогов… И я понимала теперь, почему Клаус так много времени проводил в молельне — в ней очень холодный каменный пол, и, должно быть, распростершись на нем, Клаус испытывал облегчение. Со стороны же это выглядело молитвенным экстазом и вызывало уважение придворных. Клаус всегда слишком много значения придавал чужому мнению, Эрвин был совсем иным!

Грозовые тучи, сдержанно погромыхивая, уползали прочь. Дождь понемногу утихал, хотя это ни о чем не говорило: он может снова разойтись к утру.

— А ты умеешь пла… — начал вдруг принц, но не закончил фразы и рассмеялся. — У кого я спрашиваю, вот глупец! Тут неподалеку есть бухта, там довольно глубоко, а со стороны ничего не разглядеть — скалы. Это мое любимое место с недавних пор… Составишь мне компанию?

Я закивала: у Клауса во дворце была купальня, но это совсем не то же самое, что вольные волны!

— Вот и славно, — произнес он и, подняв руку, качнул ветку белой сирени, обрушив на нас водопад душистых брызг.

От неожиданности я отшатнулась и упала бы, не поддержи меня Эрвин. Босую ногу что-то обожгло; я наклонилась и сорвала стебелек молодой крапивы, размяла в пальцах… Жжение быстро проходило, хотя пальцы немного чесались.

— Выбрось, — поморщился Эрвин, когда я показала ему растение. — Не хочу даже смотреть на это.

«Ты не понимаешь! — нахмурилась я, взяла его за руку и прижала измочаленный стебелек к его пальцам. — Не чувствуешь?»

— Трава как трава, — произнес он через несколько секунд. — Вовсе не жгучая… А! Я, кажется, понял, что ты имеешь в виду… Должно быть, я забыл сказать. Элиза поведала нам, когда мы стали людьми, а она снова заговорила: ей ведь явилась фея и научила сплести рубахи из крапивы, чтобы спасти нас. Но не из простой… — Эрвин помолчал. — Из кладбищенской. Обычная-то перестает жечься, как зацветет, а кладбищенская зла всегда. Потому, кстати, Элизу и обвинили в колдовстве, что видели ее ночью на кладбище, где она рвала эту дрянь… И нет, она не могла послать туда слуг, она все должна была сделать сама…

Колдовство никогда не дается просто так, могла бы я сказать. Всегда должно быть какое-то условие: я отдала голос за возможность ходить на двух ногах, и все равно это причиняло мне нешуточную боль. Элиза молчала все время, что плела рубахи для братьев, тоже страдала и едва не угодила на костер. Только вот что-то не давало мне покоя…

Морская ведьма была честна: она предупредила меня, чем обернется мое желание стать человеком. Она взяла большую плату, но выполнила обещанное, а прочее зависело лишь от меня. Но вот Элизе ее фея, кажется, не рассказала, какие подводные камни кроются в спокойных вроде бы волнах…

Эрвин тяжело вздохнул и добавил:

— Видела бы ты ее руки! Сплошная кровавая рана, и хорошо еще, что знатные женщины в той далекой стране непременно носят перчатки, и она могла скрыть шрамы и ожоги. Считается, если девушка или дама в перчатках, значит, она никогда не работала, у нее достаточно слуг, и ей не приходилось утруждаться и марать руки…

«Отчего же тот правитель позарился на немую девушку с неухоженными руками? — удивилась я. — Или это тоже колдовство?»

— Элиза очень красива, — сказал принц в ответ на мой вопросительный взгляд. — Красивее тебя, уж извини. Правда, есть в вас что-то общее… У обеих длинные светлые волосы, только у Элизы они льняные, а у тебя… — Эрвин задумался, подбирая сравнение, потом улыбнулся: — Не могу найти нужного слова. Золото? Янтарь? Осенние листья? Закат? Огонь? Они у тебя всякий раз другого оттенка: стоит тебе повернуться, а солнечному лучу упасть под иным углом, и ты преображаешься. Порой кажется, что ты вовсе темноволосая, а потом — что рыжая. А сейчас ты белокурая.

«Это в самом деле зависит от света, — сказала бы я, если бы могла. — Лунной ночью волосы у меня белее снега, а в воде — как водоросли, даже с прозеленью».

— И глаза у тебя изменчивые, как море, — продолжал Эрвин. — У Элизы — просто голубые, как небо или вода в тихую погоду, а у тебя, опять же, они меняют цвет. Сейчас вот они кажутся темными, как море в грозовую ночь, а днем показались зелеными, как высокая волна, когда ее подсвечивает солнце.

«Он же художник, — невольно вспомнила я. — Ему ли не подобрать нужных слов?»

— Если бы я мог нарисовать тебя, — словно прочел он мои мысли, — я бы, признаюсь, не сразу придумал бы, какие взять краски. Ты в самом деле похожа на морскую волну: она меняется каждое мгновение, проходит сквозь пальцы, и удержать ее нельзя, как ни старайся…

Я кивнула. Уж таков морской народ: мы похожи на людей (или люди на нас, это как посмотреть!), но различий все равно не счесть!

— И лицо… — задумчиво произнес Эрвин. — Я не настолько хороший художник, чтобы передать выражение твоего лица. Оно красивое, очень красивое, но если просто нарисовать его черты, получится маска. А я, повторюсь, не сумею изобразить твою улыбку, то, как ты сейчас склонила голову… Стоит тебе нахмуриться, и ты делаешься совершенно иной! А у Элизы совсем детское личико, несмотря на все, что ей пришлось пережить. Ее нарисовать проще простого…

Я лишь отвела глаза. Эрвин даже представить не мог, что пришлось пережить мне. Но я ему никто, а девушка, которую он привык считать младшей сестрой, — совсем иное дело…

— Идем в дом, — тихо сказал он. — Холодает.

Я кивнула, подобрала туфли и пошла следом за ним. Звезды на умытом дождем небе перемигивались за нашими спинами и медленно осыпались в заросли жасмина.

С той ночи я почти что поселилась в покоях Эрвина: он требовал меня к себе ни свет ни заря и отпускал только поздно вечером. А то и вовсе не отпускал, либо же я не торопилась уйти, понимая, как ему хочется, чтобы кто-то сидел рядом, ожидая, пока он уснет, гладил перепутанные волосы, перебирал перья, наконец…

Русалки не привыкли спать подолгу, как люди. Мы всегда остаемся на грани бодрствования: так мы в состоянии заметить приближение опасности, среагировать на удар, уйти от атаки… Даже если телохранители рядом, бдительности терять не стоит, и любая из моих сестер, и сама я умели отдыхать, засыпая каждый час хотя бы ненадолго. Конечно, если была возможность, мы предпочитали спать беспробудно, но открытое море — не безопасный дворец, там нельзя отдаваться неге! Словом, теперь это было как нельзя кстати: Эрвин поднимался рано и требовал того же от своих придворных.

Он сам взялся учить меня читать и писать, и дело пошло на лад: пусть он не отличался терпением и добротой, как Анна, зато объяснять умел прекрасно. Сам Эрвин вовсю упражнял непривычную к письму левую руку, добиваясь хотя бы разборчивого почерка, и частенько в летний жаркий день мы с ним сидели лицом к лицу за уроком: я старательно писала прописи, а принц выводил очередной указ.

— Выучу тебя, станешь писать под мою диктовку, — говорил он, отбрасывая очередной испорченный лист. — Правду говорят, взрослому переучиться сложнее!

«Почему не позвать писца?» — спрашивала я.

— Я никому не верю, — отвечал Эрвин. — Может быть, немного — Анне и Гансу. Самую каплю — тебе. Но те двое почти не умеют писать. Вдобавок проверить за писцом я могу, но как увериться, что он не перескажет мое послание кому-то еще? У тебя хоть нет в этом никакой выгоды!

Я кивала и продолжала выводить ровные строки…

Почти каждый день, даже в непогоду — особенно в непогоду! — мы выезжали на побережье. Мне снова пошили мужской костюм, а ездить верхом меня научил еще Клаус… Право, мне больше нравилось, когда меня кто-то вез в седле, потому что этак не приходилось касаться ступнями стремян, но верховая езда все равно была лучше ходьбы!

В укромную бухту никогда не заглядывали чужаки, лошадей Эрвин оставлял на попечение старого Ганса и своих телохранителей, а сам шел к воде, в густую тень, что отбрасывали утесы.

Сам Эрвин далеко не заплывал — просто не мог. С одной рукой и сильными ногами, конечно, вполне можно было бы плыть, если бы не мешало крыло. Помню, принц как-то выругался в сердцах, в очередной раз зацепившись им за придонные камни… Я тогда помогла ему отчистить перья, а потом взглянула вопросительно и провела ребром ладони по его плечу.

— Я думал об этом, — сознался Эрвин, дотронувшись до того места, где недоплетенная крапивная рубаха обрывалась неровными жгутами, впившимися в его плоть, и откуда начинали расти белые перья. — Но, знаешь, я еще не потерял надежду. Может быть, я все-таки узнаю, как избавиться от этого проклятия! Только меня прежде ославят чернокнижником…

Это была правда: Эрвин скупал старинные книги, приглашал к себе ученых, ведунов, знахарей, по крупицам собирая знания, но никто не мог помочь ему. Я была уверена: морская ведьма знает путь к спасению, но что проку? Она не поднимется на поверхность, а ни я, ни Эрвин не можем опуститься на дно морское!

— Я перво-наперво хотел избавиться от этого, — добавил принц, — только вовремя задумался… Так у меня еще есть шанс вернуть себе человеческий облик. Крыло можно отрубить… Но если я не умру от потери крови, меня не изгложет гнилая горячка или еще какая-нибудь зараза, я останусь калекой уже навечно. Так что… пока существует хотя бы призрачная надежда, я буду бороться!

Я в ответ коснулась его колена и улыбнулась.

— Да, я тоже думал, что забавно было бы остаться с птичьей лапой вместо ноги, — отреагировал Эрвин. — Ее и прятать куда легче, если не вырастет такой же большой, как крыло, конечно… Да ее и отрезать было бы не так жаль! Ездить верхом это не помешает, знавал я одноногого рыцаря, победителя турниров… А пешком я хожу не так уж часто, справился бы. Рука — это другое, и не проси объяснить, почему именно так, Марлин!

Я забыла сказать: Эрвин дал мне имя Марлин, от «мара» — «морская», а еще, я знала, люди так называют больших хищных рыб (мы-то именуем их по-своему, но не о том речь). Он сказал, я чем-то похожа на них — так же красива и грациозна, но и опасна до крайности, и горе тому, кто попытается выловить золотого марлина, не озаботившись хорошей снастью, прочной лодкой и припасами: этакая рыбина может утащить ловца за несколько дней пути, и еще неизвестно, кто из них останется в живых. Отец рассказывал, как один такой волочил за собой баркас трое суток, а когда рыбаки, отчаявшись измотать добычу, попытались достать марлина острогой, тот перевернул их суденышко. «Конечно, я помог ему избавиться от крюка и наказал не приближаться больше к людям, — сказал отец. — А что сталось с рыбаками, я не знаю. Кажется, смогли выплыть, я не обратил внимания».

Уж не знаю, как, но Эрвин угадал точно — на нашем языке имя мое было сходно с названием золотого марлина. Тогда, вернувшись домой, отец узнал, что у него родилась еще одна дочь, и на радостях нарек меня именно так. И не важно, что Эрвин не сумел бы произнести мое настоящее имя, главное, он чувствовал, как правильно обращаться ко мне. Не знаю даже, как это вышло… Впрочем, если он умел нарисовать живое море, то что ему мое имя? Взглянул да и понял, как меня называть… Встречаются иногда такие — не колдуны, нет, просто те, кто видит истинную суть живых созданий и предметов; но зачастую они и сами не понимают, каким даром наделены. Так и Эрвин: он просто порадовался тому, что мне понравилось увиденное в волнах или облаках, а может, подслушанное у ветра имя, и не задумался, откуда взял его.

Ну а я помимо удовлетворения ощущала досаду от того, что Клаус так и не удосужился назвать меня хоть как-нибудь: ведь «малышка», «найденыш» и прочие ласковые слова — это не имена…

Сегодня Эрвин устроился на линии прибоя — так он мог лежать часами, и ему не было зябко. И то — море летом совсем теплое!

Я же уплыла так далеко, как только могла с этими неуклюжими ногами, выбралась на скалу и села, чтобы просушить волосы. В этом не было толка: пока я доберусь до берега, они снова намокнут, но так я чувствовала себя почти что прежней…

Волны взбурлили совсем рядом, и, отшатнувшись, я едва не свалилась в воду, но тут же поняла, что бояться нечего.

— Сестра! — промолвила одна из русалок. — Неужто мы нашли тебя?

— Мы думали, ты уже мертва, — добавила вторая.

Я соскользнула в воду, в их объятия… Сестры не забыли меня, не покинули!

— Ну полно вам обниматься! — сказала старшая, хотя сама же не торопилась разжимать руки. — До чего странно! Ты говорила нам тогда, что твой принц собрался жениться на другой, но ты все еще жива… У людей это дело долгое, но ведь почти год прошел! А раз ты жива, стало быть, он не женился…

— Мы искали тебя все это время! — добавила вторая сестра. — И нашли чудом — дельфины сказали, что видели тебя здесь. Ах, не найди мы тебя, жертва была бы напрасной!

Я взглянула на сестер… и приоткрыла рот от изумления. У старших длинные волосы стелились по волнам, а у троих младших были коротко обрезаны…

«Что это означает?» — спросила я жестами. Ах, так и не выходило обучить Эрвина этому языку, он не мог или не хотел понять меня!

— Мы отдали наши волосы ведьме, — негромко ответила третья сестра, — чтобы она помогла избавить тебя от смерти. Она дала нам этот кинжал. Видишь, какой острый?

Она коснулась пальцем лезвия, и вода расцвела алыми каплями.

— Если ты до рассвета вонзишь его в сердце своего принца и его теплая кровь брызнет на твои ноги, они снова срастутся в хвост и ты вернешься к нам! — подхватила четвертая сестра. — Ты или он, один из вас должен умереть до восхода солнца!

«Мой принц умер», — показала я им жестами, и сестры замерли.

— Так вот почему ты все еще здесь! — воскликнула старшая. — Он умер, не успев жениться… Старая ведьма наверняка знала об этом!

— Но она нас не обманула, — сказала вторая сестра.

«И меня не обманула, — подтвердила я. Кинжал тянул меня ко дну, но я не хотела отдавать его. — Она берет плату и честно выполняет обещанное!»

— Кинжал не вернешь, да и волосы назад не приставишь, — рассудительно произнесла третья сестра, коснувшись коротко обрезанных прядей. — А! Отрастут! Моему жениху я любой хороша, а теперь нравлюсь даже больше прежнего…

— Оставь кинжал себе, — решила старшая, жестом велев ей умолкнуть. — Вдруг да пригодится?

«Спасибо, мои милые, — ответила я и повесила ножны с тяжелым клинком на шею. — Я уж знаю, кого им зарезать, только бы найти ее! И пусть я не стану снова русалкой, пусть… Клауса не вернуть, но отомстить я сумею!»

— Будь осторожна, — сказала вторая сестра, коснувшись моей руки. — Береги себя.

«Скажите отцу и бабушке, что я люблю их, — попросила я жестами. — И вас я люблю. Не покидайте меня, помогите, милые сестры! Знаю, я поступила глупо, но я так надеялась, что сумею завоевать сердце Клауса…»

— Мы все в твои годы влюблялись в людей, — шепнула третья сестра, и я обняла ее. — Только никому не приходило в голову отправиться к ведьме!

«Ведьма! — вспомнила я и схватила старшую сестру за руку. — Я не смогу спуститься на дно морское, чтобы говорить с ней, а она давным-давно не поднималась на поверхность… Но прошу вас, сестры, спросите ее, что нужно, чтобы сделать человека — человеком! Как вернуть ему настоящий облик навсегда?»

Я объяснила им, в чем дело, и сестры запереглядывались в недоумении.

— Мы попробуем узнать, — сказала, наконец, вторая сестра. — Но ты же знаешь, что ведьма потребует плату…

«Я заплачу, — кивнула я. — У меня осталась только моя жизнь, и я готова отдать ее в обмен на колдовские секреты! Так и скажите ведьме, а уж она найдет способ поговорить со мной, если захочет!»

— Нам пора, — сказала старшая сестра. — Мы попробуем расспросить ведьму, но… Может быть, она откажется говорить. Так или иначе, мы будем подниматься из глубин каждый день, на этом самом месте, все вместе или по одной, это уж как получится, а ты приходи, если сумеешь. Если нам запретят подниматься на поверхность, уж мы придумаем, как дать тебе знать!

— Всем не запретят, — добавила другая сестра, — у нас есть и женихи, и поклонники, так что кто-нибудь да сумеет передать весточку.

«Я тоже придумаю что-нибудь, если вдруг меня посадят под замок, — ответила я и поцеловала ее в щеку. — Если меня не будет несколько дней, не пугайтесь, всякое может случиться. Но даже если я угожу в темницу, то рано или поздно придумаю, как обмануть людей! А пока — до встречи!»

Все они обняли и расцеловали меня на прощанье и исчезли в пучине, а я доплыла до берега, выбралась на сушу и села подле Эрвина — он сушил перья на ветру.

— Мне приснилось или я в самом деле слышал чьи-то голоса? — спросил он, приоткрыв глаза. Сейчас, когда в них отражалось небо, они казались темно-синими, хотя на самом деле были чернее ночи.

Я кивнула.

— Родня? — Эрвин приподнялся на локте, чтобы смотреть мне в лицо. Я кивнула снова. — Звали назад?

Я покачала головой и указала на свои ноги, дескать, куда мне назад-то? Разве что утопиться…

Он, однако, заметил кинжал — мне было никак не спрятать его в складках мокрой рубашки. Думаю, и тело мое было видно на просвет, но я не привыкла стесняться наготы, как люди, потому и не думала об этом.

— Это они тебе принесли? — спросил Эрвин, и я кивнула. — Для меня?

Я опять помотала головой, написала на песке букву «К», обвела ее кругом и вонзила кинжал в самую середину рисунка. Песок брызнул во все строны, и Эрвин отшатнулся. Я же, стряхнув песок со своих ног, нарисовала русалку.

— Так он непростой? — негромко произнес он, осторожно коснулся лезвия и вздрогнул, когда на песок упали алые капли. — До чего острый… Кому он предназначен, Марлин?

«Лауре», — вывела я на песке. Какое счастье — уметь писать!

Да, именно так. Быть может, клинок, закаленный кровью морской ведьмы — а я видела, как она готовит свои зелья, и помню шрамы на ее груди! — сумеет перерезать жизненную нить ведьмы сухопутной?

— Если бы вышло по-твоему, я всю оставшуюся жизнь благодарил бы и тебя, и твоих родных, и морскую ведьму, — тихо произнес Эрвин. — Да только Лауру еще нужно разыскать, и я не знаю, сколько на это уйдет времени. И кто из братьев доживет до той поры… Я не хотел тебе говорить, но… Мартин тяжело болен. Пишут, покалечился на охоте, но я догадываюсь, что с ним. Он всегда был нетерпелив, он мог попробовать избавиться от этой рубахи! И от Кристиана давно нет вестей… он забывчив, но не настолько же! И Михаэль отвечает двумя-тремя фразами…

Эрвин вдруг вскочил на ноги — снова полетел во все стороны песок, едва не засыпав мне глаза.

— Я ничем не могу им помочь! — воскликнул он. — Ничем! Если бы я отыскал ведьму, то заплатил бы ей чем угодно, лишь бы спасти братьев! Не себя, нет, кому я нужен, но они…

Я не удержалась, бросилась к нему и обняла за пояс. Вряд ли я могла причинить ему такую боль, какой он не испытывал до сей поры.

— Не надо, Марлин, — негромко сказал он, отстранив меня. — Не надо… У тебя есть этот кинжал. А я умею искать, и я найду Лауру, чего бы мне это ни стоило. Может быть, вместе с жизнью ведьмы уйдет и злое колдовство, а если нет, я буду знать, что попытался сделать хоть что-то…

«Я тебе помогу, — ответила я взглядом. — Она убила Клауса и продолжает убивать других твоих братьев. И тебя самого: как бы ты ни крепился, долго не выдержишь. Нужно найти ведьму. И убить… Я с радостью сделаю это!»

Тут я взглянула в сторону моря и взмолилась про себя, чтобы морская ведьма откликнулась на мой призыв. В конце концов, у нее остался мой голос: я ведь видела, как она заключила его в хрустальный сосуд! Так вдруг эта склянка мерцает сейчас у нее в пещере? Вдруг она может слышать на расстоянии? Или сестры все же доберутся до нее… Только как знать, что потребует ведьма в уплату? А впрочем… Я отдам свою жизнь, если будет нужно, она мне не дорога, знать бы только, что убийца Клауса получила по заслугам!

— Едем домой, — сказал Эрвин, глядя в землю. — Вечереет.

Уже сидя в седле, я обернулась, чтобы посмотреть, как солнце опускается в море, ярко-красное, цвета крови, и стиснула рукоять кинжала.

«Жди, Лаура, — подумала я, — я тебя убью, кем бы ты ни была и чего бы мне это ни стоило!»

Увы, сестры ничем не сумели мне помочь. Морская ведьма, сказали они, отказалась даже слушать их, не захотела и назвать плату, за которую сумела бы мне помочь. Правда, добавила старшая сестра, старая чародейка велела кое-что передать мне, и были это такие слова: «Ты отдала свой голос за призрачную надежду, ты обменяла свою жизнь на чужую, а счастье и любовь — на вечные муки. Тебе нечем больше платить».

Признаюсь, я поняла в лучшем случае половину. Голос — это понятно, чужая жизнь — тоже, настоящим человеком мне не стать, как ни старайся. Любви мне тоже не видать, и весь свой оставшийся срок я буду лишь вспоминать о Клаусе… Но что еще я могу отдать? У меня осталась только моя жизнь, но ведь и с ней я готова расстаться! Почему же ведьма не упомянула об этом? Или же жизнь моя — настолько ничтожна, что и для оплаты не годится? Говорила бы сразу, чем ходить вокруг да около…

Увы, сестры не сумели снова поговорить с ведьмой — она просто перестала подпускать их к своему жилищу. Другим русалкам, что приходили со своими просьбами, ядовитые полипы освобождали дорогу, но любому, кто мог хотя бы задать вопрос о моей беде, сразу же преграждали путь. Это было странно: я всегда знала, что ведьма, даже если не сумеет помочь, так хоть скажет прямо, что затея безнадежна!

И то верно: когда я явилась к ней, она только покачала головой и дала мне свое зелье, а отговаривать не стала, заявив, что это мое дело, а если Создатель не дал мне разума, то это опять-таки моя беда. Моя и моих родных… Почему же теперь она отказывается даже дать совет?

Может быть, дело в Лауре, думала я иногда. Может статься так, что сухопутная ведьма окажется сильнее морской? Наверно, и такое бывает, ведь как мой отец не может править всем океаном, так и наша ведьма не всесильна. Вполне вероятно, есть и другие, более сильные и умелые. А может, владеющие иным колдовством: ведь то, что годится для теплых южных морей, вряд ли сработает в суровых северных водах! Кто знает, вдруг далеко на севере, где даже летом не тает лед, обитают совсем другие русалки? Я слыхала о том, что кто-то из нашего рода когда-то заплывал в те края и едва спасся: нравы там суровые, морские жители говорят иначе, наших жестов не знают, а чужаков сразу норовят пустить на корм рыбам…

Но что проку от моих мыслей? Ведьма не желала или не могла выслушать меня, а Эрвин, хоть и пытался найти настоящего колдуна на суше, не преуспел в этом. Попадались ему сплошь шарлатаны — дурить головы простым людям на ярмарочных представлениях они умели, могли удивить знатных людей разными фокусами, но настоящего колдовства не знали.

Эрвин искал ведуний, травниц, но и здесь не преуспел: старухи в деревнях знали, какие травы нужно собирать на растущую луну, какие — на убывающую, при какой болезни заваривать земляничный лист и дубовую кору, когда рвать тысячелистник, а когда зверобой. Они умели утишить зубную и головную боль, могли перевязать рану, вправить кости и принять роды, но это не было колдовством.

— Сдается мне, волшебство в наших краях давно иссякло, — говорил мне иногда Эрвин, а я могла лишь вздохнуть.

Он не знал, не понимал, что волшебство — вокруг нас, в ветвях деревьев, в пене прибоя, в облаках и запахе цветов, вот только не всякий может обращаться с ним, как должно. Я вот не умела, я только чувствовала, что куст белой сирени в саду отличается от других и, возможно, поведал бы мне что-нибудь, если бы я могла понять, о чем шелестит его листва!

Мой принц, однако, не сдавался. Он был похож на охотничью собаку, которая идет по следу и не бросит его, пока хватит сил. Так он жил не первый год — упрямству Эрвина не было предела! Я помогала ему, чем могла: повторюсь, я чувствую колдовство, а потому моему принцу не было больше нужды неделями проверять умения деревенских знахарок.

Он не сразу поверил мне, но когда удостоверился, что я с ходу отличаю шарлатанок от тех, кто в самом деле на что-то способен, порадовался. Увы, и те, кто хоть немного умел колдовать, лишь повторяли то, чему их научили прабабки, не вникая в суть, а просто твердили заговоры от лихорадки, от горячки, от других хворей… У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже, но нам-то что проку? Они не знали настоящего волшебства, а где искать тех, кто был приобщен к его тайнам, Эрвин выяснить не мог.

Так проходили дни. Ничего не менялось, но… Однажды пришли дурные вести.

— Михаэль умер, — сказал мне Эрвин, комкая письмо. Лицо у него словно закаменело. — Пишут, простыл и тяжело заболел, сгорел в несколько дней… На похороны я уже не успею, только на коронацию Андреаса — он следующий по старшинству…

Я подошла со спины и обняла его за плечи, прижавшись щекой к темным волосам, а он поймал мою руку и сжал ее до боли. Эрвин всегда говорил, что ему делается легче от моих прикосновений. Возможно, он обманывал меня, но мне казалось, он и впрямь немного оживал, когда я гладила его уставшие плечи — у него болела спина из-за крыла: оно было тяжелым, а поди походи с таким грузом на одном боку! Руки у меня очень сильные, и труда мне это не составляло.

— Двое сразу. Мартин тоже… — обронил он. — Я оказался прав — он решил избавиться от рубахи. И не выдержал… Хотел снимать по клочку, но и этого оказалось достаточно. Не знаю, от боли он умер, от потери крови или от какой-нибудь заразы, а может, колдовство виновато… Зачем же он так?!

Ответить я не могла, только обняла его еще крепче. Должно быть, этот Мартин — а он был немногим старше Эрвина, — не вытерпел, решил попытаться найти выход. А выход был только один… Я невольно покосилась на распахнутое окно, за которым синело горячее июльское небо и плыло одинокое белое облако, похожее на птицу…

— Ты поедешь со мной? — спросил Эрвин, повернув голову, и я кивнула прежде, чем поняла, на что соглашаюсь. — Нет-нет, не убегай…

Убежишь тут, пожалуй, когда он мертвой хваткой держит тебя за руку!

— Ты боишься? — тихо произнес он, поставив меня перед собой. — Боишься, что тебя снова обвинят в колдовстве, как той зимой, когда умирал Клаус? Но я не дам тебя в обиду!

«А как ты защитишь меня? — спросила я взглядом. — Что ты можешь сделать? Дружина твоя не так уж велика, и хоть твои люди любят тебя, их слишком мало! Тебя самого могут отправить на костер!»

— Ты права, я и себя-то выручить не сумею, случись что, — негромко проговорил Эрвин. — Но за меня вступятся братья, во всяком случае, я надеюсь на это! Мы… мы привыкли держаться крылом к крылу, и, знаешь, Марлин, я иногда тоскую по тем временам, когда мог летать…

Я отстранилась, порылась в его бумагах и нашла тот листок, о котором сам принц наверняка уже забыл.

— Что это? — спросил он и взял его. — Ну уж ты вспомнила! Позорище… Стихи мне никогда не удавались…

«Здравствуй, Элиза! Живу с лебединым крылом, — припомнила я. — Странно немного, но я ведь последний из принцев. Нет мне нужды обустраивать двор мой и дом, да и потом — ну на ком я сумел бы жениться? Принцесс-то для братьев моих — поди напасись, наищись-ка по миру! — ты ведь знаешь, Элиза. Мне твоего волшебства не хватило чуть-чуть. Я неудачник. Ну что ж, я остался без приза… Я бы любую взял в жены. Не мне выбирать: я — самый младший и самый никчемный из братьев! Жаль, я не знаю, где, как и кого мне искать. Видно, еще не рассеялось ведьмы заклятье…»

Что и говорить, стихоплет из Эрвина был неважный.

— А я там еще придумал, — сказал он и улыбнулся смущенно, помолчал и проговорил: — Марлин мне чистит перо, молчит и жалеет, я знаю. Я… Я ведь, знаешь, Элиза, ночами летаю. Может быть, лучше б остался я птицей: короток век, да и пусть… Небо снится…

«Почему ты всегда обращаешься к ней? — невольно подумала я. — Ни разу ты не получал писем от сестры, да и сам не писал ей! Я ведь переписываю для тебя все, что прикажешь, и ей ты ничего не отправлял! Или просто не говорил мне об этом?»

— Ужасно, я согласен, — по-своему истолковал выражение моего лица Эрвин. — Рисовать я еще хоть как-то умел, а стихосложение мне не дается, хоть плачь! Но мы отвлеклись…

Я кивнула.

— Поедем со мной, прошу, — произнес он, помолчав. — Я… Мне хватило прошлого раза. Не стану врать, Марлин, мне… мне страшно. Братья еще могут надеяться на что-то, а я одним своим видом напоминаю им — выхода нет, мое увечье сразу бросается в глаза, его не скроешь, как ни старайся! Я… Нет, я не имею права настаивать, ты и без того настрадалась, но… — Эрвин зажмурился на мгновение, моргнул и выговорил еле слышно: — Стань моей женой!

Должно быть, лицо мое исказилось слишком сильно, потому что он выпустил мою руку и поднялся, резко отодвинув кресло.

— Прости, — сказал он, отойдя к окну. — Я поступил глупо. Мне просто хотелось обезопасить тебя: я какой-никакой, а принц, и я не стал бы принуждать тебя ни к чему, но… Забудь! Просто забудь мои слова…

«Я согласна», — нацарапала я на том самом листке с неудачным стихотворением и сунула его Эрвину под нос.

— В самом деле? — тихо спросил он, обернувшись. — Я же не человек.

«Я уж тем более», — улыбнулась я…

В столицу мы уезжали, уже будучи женаты. Это ведь несложно устроить, если обойтись без церемоний.

Признаюсь, меня немного пугало путешествие, и хорошо еще, что накануне отъезда мне удалось повидаться с сестрами.

«Я теперь принадлежу ему, — кивнула я на Эрвина, который ждал у линии прибоя, и показала им кольцо на пальце. — Не по любви, по необходимости. Он защитит меня, если сумеет, а я помогу ему — у нас общая цель. Кинжал еще пригодится, я уверена!»

— Бабушка тоже всегда твердит, что пошла замуж по приказу отца, — фыркнула вторая сестра, — однако до сих пор не может забыть мужа! Уж не обманывай себя… Ты ведь сама сказала, что этот юноша — брат твоего Клауса и похож на него, ведь так?

Я кивнула.

— Ну и не терзай себя, — сказала третья сестра. Волосы у нее отросли уже по плечи. — Сладится так сладится, а нет, станете жить друзьями. Ты же говоришь, он тебя не неволит?

«Поди заневоль», — усмехнулась я. Эрвин все еще не подозревал, что я намного сильнее обычной девушки. Убежать я вряд ли смогу, отбиться от вооруженного мужчины… как повезет, а вот с безоружным я совладаю почти наверняка!

— Тогда и вовсе не о чем жалеть, — произнесла старшая и поманила меня поближе. — Держи-ка… Бабушка, конечно, расстроилась, что ты выскочила замуж вперед нас, но все же открыла свои сундуки, а там на сотню русалок хватит! И не отмахивайся, обратно мы это не понесем!

— Вот уж точно, — поддержала пятая сестра и всучила мне еще один ларец. — Отец тоже велел передать тебе это, это и еще вот это! Ты принцесса, и пусть эти двуногие позавидуют твоему приданому…

«Позавидуют и захотят отнять, — показала я жестами. — Довольно, милые сестрицы, мне ведь не донести это до берега!»

— А мы поможем, — улыбнулась третья сестра. — Заодно посмотрим на твоего мужа!

И как прикажете их останавливать?

Волна плеснула на берег, а Эрвин невольно попятился, увидев моих сестер с богатыми дарами.

— А он неплох, — сказала старшая, поставив ларец на песок, и ударила хвостом по воде, подняв тучу брызг. — Конечно, видала я людей и красивее, но в этом человеке чувствуется сила. Держись его, сестрица, не пропадешь!

— Симпатичный, — хихикнула вторая сестра, а третья молча послала мне воздушный поцелуй.

— Мне бы такого, — вздохнула четвертая, схватила пятую за руку, и обе пропали в пучине морской, и только ларцы с драгоценными дарами да извилистые следы на песке напоминали о том, что кто-то был здесь.

— Привиделось мне, что ли? — недоуменно спросил Эрвин, встряхнув головой.

Я только улыбнулась в ответ и откинула крышку одного из ларцов. Ах, бабушка не поскупилась, выбрала, кажется, лучшие жемчуга из своих сундуков!

— Марлин, ведь на это можно купить все королевство… — негромко сказал Эрвин, взяв и рассмотрев пару жемчужин. — А там что?

В других ларцах оказались сапфиры и рубины, изумруды и алмазы, а уж золота — монет из неведомых стран, добытых с затонувших кораблей, слитков и самородков — и вовсе не считано. И как сестры не надорвались тащить все это? Впрочем, мне показалось, что я видела дельфиньи спины, значит, это они помогли доставить мое приданое до берега.

— Нужно спрятать это подальше от людских глаз, — сказал Эрвин, когда обрел дар речи. — Слишком много охотников за сокровищами развелось, а нам не отбиться, случись что… Ты знаешь какое-нибудь укромное место в скалах? Сумеешь отыскать такое?

Это было проще простого, и я кивнула. Правда, по моему мнению, лучше было спрятать драгоценности на дне морском, и я показала это жестами.

— Ты права, — кивнул мой муж, — оттуда не всякий их добудет, но…

«Я сумею, — улыбнулась я. — Дай только время…»

В скалах было довольно пещер, небольших, таких, чтобы туда уместилось содержимое ларцов, а то и они сами. Я ныряла много раз, забрасывала клады песком и придонным илом и порядком утомилась.

— Как ты? — тихо спросил Эрвин, закутав меня теплым крылом, а я только улыбнулась. — Не замерзла?

«Нет, глупый, — коснулась я его руки. — Как можно замерзнуть в летнем море!»

— Едем домой, — сказал он. — Завтра нам в дорогу…

Выехали мы до рассвета, и слуги провожали нас, покуда хватило сил. Добрая Анна и юная Мия, и даже старая Мари шли по дороге за нашим экипажем и махали вслед, а я отвечала им, пока могла разглядеть.

— Вы уж берегите моего мальчика, госпожа, — говорила Анна, укладывая мои платья, — вы… Вы уж знаете, что с ним не так, а если решились за него пойти… Ведь не ради же его земель, нет? Что тех земель-то, только самому прожить…

Я снова и снова качала головой, а она утирала слезы.

— У него никого больше нет, — шептала Анна, — слуги не в счет, а братья… У братьев свои беды! Только сестра… Да и о ней уже сколько времени ни слуху ни духу!

Сестра Эрвина не давала мне покоя. Он писал ей стихи — корявые, что уж греха таить! — не забывал ни на секунду… И ведь именно Элиза связала крапивные рубахи, и даже если она не подозревала, на что обрекает братьев, так, может, сумеет рассказать, кто научил ее этакому?

— Не бойся, прошу тебя, — в тысячный раз повторил Эрвин.

«Я не боюсь», — подумала я и улыбнулась ему. Пускай он был моим мужем только перед законом, это не имело значения. Я должна была и хотела помочь ему, а он — мне. У нас была общая цель, и тяжесть обсидианового кинжала у моего пояса не позволяла мне забыть об этом.

Мы пробыли в пути несколько дней, и столица встретила нас яркими огнями: во владениях Эрвина такого не бывало. Так ярко в тех краях светился только маяк.

Горничные — конечно, обученные Анной, которой самой не по силам уже было отправляться в путь, — переодели и причесали меня, а я проверила, надежно ли держится плащ на плечах Эрвина. Мне нашлось чем украсить себя, и даже смешно было смотреть на драгоценности придворных дам — они не годились и на то, чтобы расшить занавеси в пещерке распоследней служанки моей бабушки… Гордыня — грех, считают люди, но я-то не была человеком!

Андреас оказался одновременно похож и не похож на младшего брата, но, главное, обнял Эрвина вполне искренне и улыбнулся так, что я уверилась: при нем нам не грозит никакая опасность!

— Кто эта прелестная дама? — спросил он, взглянув на меня, а я присела в реверансе.

— Марлин — моя супруга, — негромко ответил Эрвин, улыбнувшись.

— А это — моя Селеста, — сказал другой брат, Герхард, судя по всему, и красивая девушка тоже поклонилась присутствующим.

Я узнала невесту Клауса, а она, несомненно, узнала меня, но промолчала.

— Я и не знаю, которая из них милее, — серьезно сказал Андреас, — и я искренне завидую вам, братья, ведь я еще не нашел свою суженую! Однако мы собрались здесь не для веселья… Все вы знаете, что брат наш, Михаэль, покинул нас… Я займу его место, как подобает мне по старшинству, и да поможет мне Создатель!

Послы один за другим подносили Андреасу дары, выражали соболезнования, уверяли в своих добрых намерениях… В зале было очень душно и жарко, а я не переношу духоты. Эрвин тоже привык к вольным ветрам — в его комнатах окна всегда были открыты настежь, и даже зимой, говорила Анна, он прикрывал их лишь затем, чтобы не наметало сугробы на подоконнике! В этом мы с ним были схожи: я и у себя дома предпочитала прохладные течения уютным пещеркам: в них, конечно, не достанет хищник, но и дышать, считай, нечем!

Признаюсь, я устала так, что готова была уснуть на первой подвернувшейся кушетке, но пришлось еще выдержать поминальный ужин и только после него отправиться в опочивальню.

Я даже не запомнила, кто раздевал меня и вынимал драгоценные шпильки из моих волос, но очнулась глубоко за полночь: луна светила в приоткрытое окно, а белое крыло Эрвина укрывало меня вместо одеяла.

Я посмотрела ему в лицо — во сне оно сделалось совсем юным, разгладилась страдальческая складка между бровей и возле рта, темные волосы разметались, и он улыбался во сне. И, что странно, сейчас он вовсе не походил на Клауса.

Наверно, только поэтому я и решилась поцеловать его, сонного: хотелось узнать, как это бывает, ведь прежде я знала только поцелуи родителей и бабушки, сестер и братьев… Ну а то, как Анна и Мия целовали мои руки, и вовсе не в счет! А Клаус…

Я не думала о том, что предаю его — он был мертв уже почти год, а мы привыкли отпускать умерших в бесконечное море, надеясь когда-нибудь встретиться с ними там, за горизонтом, куда рано или поздно уйдем мы все. До той же поры нужно было жить, хорошо или плохо, это уж как получится!

Клаус никогда не целовал меня, как мужчина женщину, только как друга, ребенка, не более того. Даже если я казалась ему красивой, он все равно не воспринимал меня как возлюбленную, а Эрвин, я знала, глядел на меня, не скрывая желания. Он обещал не принуждать меня ни к чему и держал слово, но я-то никаких клятв не давала! А мы, русалки, должна я сказать, не так обременены глупыми условностями, как люди…

У Эрвина оказались теплые сухие губы, чуть обветренные, на щеках пробивалась колючая щетина, но она была даже приятна на ощупь.

Он проснулся почти мгновенно и попытался отстраниться, но я была сильнее. Меня остановила только мысль о том, что я причиняю ему боль, прижимаясь все крепче к проклятой крапивной рубахе! Сама-то я не чувствовала ожогов — сквозь плотный лен ночной сорочки крапива не жгла, но Эрвин…

— Что ты творишь? — прошептал он, и сам, противореча своим словам, привлек меня к себе на грудь. Казалось, боль его вовсе не тревожит.

«А будто не ясно?» — мысленно спросила я, осторожно целуя сомкнутые веки.

— Если ты делаешь это только потому, что я похож на брата, то лучше прекрати. — Он будто прочитал мои мысли и попытался приподняться, чтобы отстранить меня, но не сумел. — Пусти, говорят тебе!

«Почему?»

— Не надо, прошу тебя, — выговорил Эрвин. — Не надо. Я ведь понимаю, ты делаешь это из жалости. Что ты хмуришься? Я не прав?

«Не прав», — покачала я головой.

— Тогда потому, что я похож на Клауса. Но я не он, Марлин. Я совсем другой.

«Я знаю, — кивнула я. — Ты — не твой брат, а русалки — не люди. Мы отпускаем своих мертвых в море и не позволяем воспоминаниям завладеть собою».

— Тем более — не надо, — тихо сказал он, гладя мои волосы. — Уж точно не сейчас, Марлин. В чужом доме, в чужой постели… Я не могу. Я… Просто не могу, и всё тут.

«Ты не хочешь меня?» — спросила я.

— Не в этом дело, — ответил Эрвин. — Ты…

Он прикусил губу, пытаясь собраться с мыслями, прикусил так, что выступила кровь.

— Я никогда не встречал женщин красивее тебя, — выговорил он наконец. — Нет, нет, и это не верно! Только не вздумай меня ударить, а то еще глаз подобьешь, и как я покажусь завтра на людях?..

«Говори уже», — улыбнулась я.

— На самом деле ты не красивая, — негромко сказал Эрвин. — Если приглядеться как следует, ты… Я не могу подобрать нужного слова. Просто… просто люди такими не бывают. Да, у тебя очаровательное лицо, прекрасное тело, роскошные волосы и глаза… Создатель, в твоих глазах можно утонуть! Но ты не человек. Ты настолько чужая, что это пугает!

«Ты боишься или тебе противно? — спросила я. — Ты спрашивал, стала ли я женой твоему брату, и я ответила, но ты ведь не можешь знать, правду ли я сказала! Может быть, тебя отвращает именно это?»

— Нет, что ты, — ответил он. — Нет… Прости, я в самом деле боюсь тебя. Я любуюсь тобой, я говорю с тобой, но мне страшно… Я могу понять, почему тебя ославили ведьмой: ты слишком хороша! Любой мужчина возжелает тебя, едва только увидев, каждая женщина приревнует — поди не приревнуй к такой! Но это не человеческая красота, она… иная, и мне странно, что Клаус не понял этого. Может, виновато колдовство?

Я кивнула и осторожно погладила его по плечу. Конечно, виновато колдовство. Только оно…

— Рядом с тобой мне не страшно, — добавил вдруг Эрвин. — Я боюсь тебя, я сказал, но когда ты рядом, ничто другое меня не пугает. Как так выходит?

Я только покачала головой — откуда мне было знать?

— Я помню это чувство, — продолжал он, — еще с тех давних пор, когда мы были птицами. Это… Я не могу описать, Марлин. Не умею. В груди тянет и болит, и так хочется снова стать человеком… Там, в море, когда ты прикасалась ко мне, все исчезало. Я был собой, не важно, лебедем или принцем, я просто… жил. Ты меня спасла. Я не так силен, как старшие братья, и я не выжил бы… если бы не ты. И теперь то же самое… Вот ты обняла меня, и плечо не болит, и крапива не жжет…

«По-моему, ты сильнее, чем вся твоя родня, — подумала я и крепче сомкнула руки. — Самый младший и самый никчемный, как ты написал, верно? Это неправда. Ты жив вопреки всему, а я не дам тебе умереть теперь, после всего, что ты вытерпел. Уже не ради Клауса — он живет лишь в моей памяти. Ради тебя, Эрвин».

— Давай поспим хоть немного, — сказал он. — Завтра будет тяжелый день. И послезавтра тоже. Ненавижу эти обычаи, но… сперва нужно проводить Михаэля, потом будут чествовать Андреаса, это так…

«Утомляет», — подумала я.

— Долго, — закончил Эрвин. — Не понимаю зачем? Ведь умерший уже не видит всего этого… А те, кто любил его, и так запомнят его живым! Другое дело — коронация, но и то…

Он тяжело вздохнул, а я кивнула: выдерживать эти церемонии было нелегко. Но что поделать, если такова традиция?

Мы оказались правы в самых худших своих ожиданиях: Михаэля поминали несколько дней. О, судя по рассказам Эрвина и прочих, он был хорошим правителем, добрым человеком, но я все равно не понимала, зачем так затягивать прощание…

Кажется, братья Эрвина разделяли мое мнение, но сократить эти церемонии никак не могли: прибывшие соседи не поняли бы их.

По-моему, все они тяготились необходимостью снова и снова выслушивать выспренние слова и принимать соболезнования. Хорошо еще, не было здесь безутешно рыдающих жен и детей: и Михаэль, и Мартин не успели жениться и обзавестись потомством. Женаты были только Герхард да Эрвин, и то недавно. Другие, даже самые старшие, покамест воздерживались от женитьбы, и немудрено: не всякая девушка примет супруга таким, каков он есть, и не любая поверит в какой-нибудь обет, вынуждающий носить нестерпимо жгучую рубаху!

Мне было интересно, как Герхард объясняет это своей жене, но по понятной причине заговорить с нею я не могла. Сама она, однако, то и дело взглядывала на меня, и я видела, что она хочет пообщаться со мною, вот только случай представился еще не скоро.

Принцесса настигла меня на балконе — я нарочно ушла туда якобы подышать свежим воздухом, — и видно было, как ей страшно. Хотя чего страшиться? Кругом полным-полно народу! Или она полагает, что я могу умыкнуть кого угодно даже при свете дня? Этак вот свистну — свистеть-то я могу, голос тут не нужен, — подзову помело, а то и волшебного коня, да и буду такова с добычей вместе…

— Сударыня, — негромко произнесла она, — надеюсь, я не нарушу вашего уединения? Мне хотелось бы перемолвиться с вами парой… Ох, простите, я…

Бедняжка совсем растерялась, и я улыбнулась ей. Здесь было достаточно светло, так что я вынула блокнот — Эрвин заказал мне с десяток таких, — серебряный карандашик и написала: «Я не ведьма, я просто немая».

— Я знаю, — прошептала Селеста. Право, она могла бы сойти за одну из моих сестер! Те же длинные светлые волосы и глаза цвета моря, вот разве что черты лица у нее были нежнее. — Я так хотела поговорить с вами… но не знаю, с чего начать!

Я повторила жест, который насмешил Эрвина, и принцесса тоже улыбнулась, а потом огляделась, придвинулась ближе и продолжила:

— Марлин, вы ненавидите меня?

«За что бы?» — поразилась я, и даже писать ничего не потребовалось, все было прекрасно видно по моему лицу.

— Я стала невестой Клауса, а вы его любили, — произнесла она, потупив взор. — Но клянусь, я вовсе не собиралась замуж именно за него! Я… я все детство и юность провела в обители и знала, что отец найдет мне супруга. Так принято, понимаете? Вижу, вы киваете… — Селеста вздохнула. — Конечно, все девушки мечтают о принцах! И в то утро… Я просто увидела что-то на песке и сказала другим воспитанницам: идемте посмотрим, вдруг это дельфин или тюлень? А это оказался человек, Клаус… Думаю, он едва рассмотрел меня, он был чуть жив… Потом его увезли прочь, но я никак не могла забыть его, хотя даже не знала его имени!

Я молча слушала ее рассказ.

— А на следующий год отец забрал меня из обители: он счел, что я уже достаточно взрослая для того, чтобы выдать меня замуж, — сказала Селеста. — Ко мне сватались многие, и вообразите же мое изумление, когда я увидела Клауса, а он… он узнал меня…

Она замолчала.

— Потом, когда я увидела вас, то поняла, в чем тут дело, — негромко произнесла принцесса. — Мы с вами похожи, если не присматриваться.

Я кивнула.

— На берег его вынесли вы, верно? И почему-то оставили, а я стала первой, кого он увидел, когда пришел в себя… Из-за нашей схожести Клаус решил, что это я — его спасительница, а я не стала его разубеждать. Каюсь… — Селеста запнулась, — вы пришлись мне не по нраву. Клаус был привязан к вам, это бы и слепой заметил, и я не сразу поняла, что это не любовь… Вы киваете? Вы знали?

Я лишь вздохнула. Конечно, я знала, что Клаус не любит меня. Он был привязан ко мне, любовался мной, дарил мне дорогие подарки, наряжал в шелка и бархат, но… Я так и не поняла, кем он видит меня: живой игрушкой или все-таки разумным человеком?

«Это вы приказали выставить меня из дворца?» — написала я.

— Нет, нет, что вы! — ужаснулась принцесса, а потом добавила: — Я очень ревновала Клауса к вам. Как он ни уверял меня, что любит вас только как друга, как дитя, я не могла в это поверить, вы слишком красивы! Но я все же пыталась заставить себя считать вас другом. И, Марлин, это не я приказала прогнать вас прочь, клянусь!

«Я верю вам», — кивнула я.

— Клаус тогда заболел, — продолжала она, — я не находила себе места, свадьба могла вот-вот расстроиться! Я хотела найти вас, расспросить: вы же были рядом с ним и наверняка знали, как облегчить его состояние! Да только вас нигде не было. Слуги сказали, что вы взяли экипаж и уехали, а куда — неведомо…

Я молчала, вспоминая тот день.

— Клаусу становилось все хуже, — негромко сказала Селеста. — Меня к нему не пускали, но я слышала, как он звал вас. Своего немого найденыша с говорящими глазами… Марлин? Вы… плачете?

Я покачала головой — слезы были мне неведомы.

— Простите, умоляю… — Она вытерла глаза, — мне показалось, вы хотели бы знать, как это было… Клаус умер на рассвете. Я думала, мне придется отправиться домой, но на пир, который вместо свадебного стал поминальным, съехались все братья… Там я увидела Герхарда. Он недавно похоронил супругу, и как-то так вышло, что мы сблизились. Глупо, правда? Я не успела выйти замуж, как потеряла жениха, а потом сразу нашла нового…

«Так бывает», — пожала я плечами, а потом вынула из-за ворота цепочку с символом Создателя на ней, тем самым, что подарила мне Селеста.

— Вы все еще носите его? — изумилась она. — Вы… вы простите меня?

«За что? — удивилась я в ответ. — За то, что юная девушка полюбила красивого незнакомца, а он оказался прекрасным принцем? Здесь нет ничьей вины. Хорошо, если вы с Герхардом будете жить счастливо. Думаю, Клаус порадовался бы за вас с братом».

— Мы не будем жить долго и счастливо, даже просто долго не будем, — тихо сказала Селеста, прочитав мои слова (она водила пальцем по строчкам, словно маленькая девочка — я видела, внуки Мари делали так же). — Герхард умирает. Он не выдержит долго. Вы знаете? На всех братьях лежит проклятие, только на вашем муже оно видно невооруженным глазом, уж не знаю, почему так вышло, а вот у прочих…

Я потеребила ворот платья, взглянула вопросительно, и принцесса поняла меня:

— Герхард не снимает власяницы. Я вижу, как она мучит его, да к ней и прикоснуться больно!

Тут она немного покраснела, а я улыбнулась.

— Он не может ее снять, — прошептала Селеста. — Хотел бы, да не может, и я попыталась было, когда он спал… Не выходит! У вашего мужа…

«То же самое, — кивнула я. — У всех у них такие рубахи».

— Что же делать? — тихо спросила она, схватив меня за руку.

Я отстранилась, оглянулась, чтобы быть уверенной — нас никто не подслушивает, — и поманила принцессу поближе.

«Ведьма заколдовала принцев, — написала я. — Их сестра вернула им человеческое обличье, надев на них рубашки из кладбищенской крапивы. Сделать так подсказала ей фея…»

Последнее слово я подчеркнула несколько раз.

— Вы хотите сказать, эта фея… была не слишком доброй? — нахмурилась Селеста.

«Возможно, это была та же самая ведьма, — ответила я, поскольку давно думала об этом. — У нее не получилось извести пасынков сразу, и она решила убить их медленно и мучительно».

— Вы имеете в виду королеву Лауру?! — ахнула принцесса. — Создатель, и верно… Отец говорил, что с ее появлением короля Стефана стало не узнать: он всегда любил сыновей, а тут вдруг… Так вы полагаете, это она — ведьма?

«Доказательств у меня нет, — написала я, — только слова моего мужа и его братьев. Возможно, ваш супруг подтвердит эти догадки. И как хотелось бы узнать эту историю со слов Элизы! Но, я слыхала, она не появляется здесь».

— Герхард сказал, она прибудет на коронацию Андреаса, на поминки уже не успеет, — выговорила Селеста и прижала пальцы к губам. — Марлин, друг мой… я могу называть вас так? Вы простите меня?

«За что?» — снова изумилась я.

— Я отняла вашу любовь. Это же о вас бредил Клаус, умирая…

«Я все равно ничем не могла помочь ему, — тяжело вздохнула я. — Не будем об этом. У вас есть супруг, у меня тоже, и оба страдают, как и другие их братья. Нужно думать об этом, а не о том, что могло бы случиться!»

— Вы правы, — сказала Селеста. — Герхард… Он сперва говорил, мол, я пошла за него только потому, что он похож на Клауса…

«Эрвин сказал мне ровно то же самое», — улыбнулась я.

— Какие они все-таки глупые, эти мужчины! — воскликнула принцесса и тут же посерьезнела: — Марлин, что же делать? Если кто-то что-то и знает о том, как действует заклятье, так это либо Элиза, либо королева Лаура. Но королева исчезла, значит…

«Значит, придется расспросить нашу золовку, — написала я, потом вырвала этот листок из блокнота и спрятала в рукав, а на другом написала: — Если Элиза попадется мне в руки и если окажется, что она знала, на какую участь обрекает братьев, пусть и не родных, она может и не остаться в живых».

— Что значит — не родных? — изумилась Селеста, и я вкратце рассказала ей эту историю. — Ах вот даже как! Марлин, надо бы разузнать, признал ли покойный король Элизу законной дочерью… Ну да я сама этим займусь!

Я кивнула — мне проделывать подобное было не с руки, равно как и просить Эрвина.

— Мы расспросим ее, — добавила принцесса, и ее синие глаза сверкнули сталью. — Даже если она делала что-то по совету феи или ведьмы… Должно быть какое-то условие! Ведь правда же?

«Его не может не быть, — ответила я. — Я обменяла голос на человеческие ноги. Но моя ведьма меня не обманула: я получила то, что хотела, а прочее зависело только от меня!»

— Так вы…

«Не человек», — написала я, ожидая крика, испуга, слез, но…

— Вы так полюбили Клауса, что пошли на это? — негромко спросила Селеста.

«Не его, — вздохнула я, выводя буквы, — мечту. Она не сбылась ни для меня, ни для него. Но если я сумею спасти Эрвина, значит, жертва моя не была напрасной!»

— Если я сумею спасти Герхарда… да что мелочиться, всех, кто еще жив! — воскликнула принцесса. — Значит… значит, наше колдовство сильнее!

«Я не умею колдовать», — написала я.

— Элиза тоже не умела, — парировала Селеста, — но сняла заклятье с братьев.

«Дорогой ценой! Что для себя, что для них».

— Значит, она просто неспособна торговаться, — прищурилась принцесса, а я подумала: не было ли среди ее предков какой-нибудь русалки, уж больно эта гримаса напоминала бабушкину!

«Возможно, — усмехнулась я и написала: — Мне еще думалось о том, что Лаура, не сумев погубить братьев первым заклятьем, решила закончить дело руками Элизы, которая и не подозревала, что творит!»

— Не скажите, Марлин, — негромко проговорила Селеста. — Обет молчания — это еще куда ни шло, но кладбищенская крапива уж никак не может помогать доброй волшбе! Даже если Элиза воспитывалась у простых людей… Что там, именно у них она наслушалась бы сказок о таких вот… добрых феях!

Я вынужденно признала, что Селеста может быть права.

— Мы постараемся спасти их, — произнесла она и взяла меня за руки. — Так?

«Так», — кивнула я.

— Будьте моей сестрой, Марлин, — попросила Селеста. Я видела, что она чего-то боится, но чего? — Как мой муж любит своих братьев и помогает им, так и я буду любить вас и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам…

«Уж не фея ли надоумила вас дать такую клятву?» — написала я, высвободив руки.

— Нет, — сказала она, — это я вычитала в одной книге. Глупо прозвучало, да?

«Нисколько, — ответила я, вынула из ножен кинжал и провела его острием по своей ладони, оставив алую полосу. — Ну же?»

Селеста подставила руку, ахнула от боли, но замолчала, глядя, как наша кровь смешивается воедино и тяжелыми каплями падает на пол.

— Я единственная дочь в семье, — сказала она зачем-то.

«У меня пять сестер и четверо братьев, а кузенов и кузин с племянниками вовсе не счесть, — написала я. — Теперь ты вправе попросить помощи у любого из них».

— Надеюсь, в этом никогда не будет нужды, — ответила Селеста, перевязав руку платком. — Завтра приедет Элиза. Вы…

«Ты», — поправила я.

— Да… Позволь, я попробую поговорить с ней первой.

«Да уж, переписываться на глазах у всех не слишком удобно, — кивнула я и добавила: — Постарайся настроить ее против меня. Так она может сказать что-нибудь важное».

— Я уже думала об этом. — В глазах Селесты разгоралось нехорошее пламя. — Я попробую. И да простит нас Клаус, придется использовать его имя в этом спектакле!

«Думаю, он не стал бы возражать, — ответила я. — Он любил братьев и хотел бы спасти их».

— Мы тоже их любим, — серьезно сказала принцесса. — Так, Марлин?

«Именно так», — улыбнулась я в ответ.

Мне не терпелось увидеть загадочную Элизу, но она прибыла лишь на третьи сутки: ее корабль угодил в шторм и в гавань пришел весьма потрепанным. Поговаривали, морская ведьма не желала, чтобы Элиза попала на коронацию брата. Понятно, в это я не верила — что за дело нашей ведьме до какой-то девицы! Скорее уж она сама не торопилась на эти торжества, а может, не хотел ехать муж. Эрвин говорил, в тех краях строгие нравы, и без сопровождения супруга жена не может отправиться даже на похороны любимого брата.

Но нет, видно, дело и впрямь было в коварных течениях и непостоянных ветрах: Элиза с мужем все же явились, как раз в тот момент, когда Андреас собрался начать празднество в честь коронации, не дожидаясь сестры.

К тому времени — а миновала уже неделя, все гости, даже из самых дальних держав, успели прибыть и теперь томились бездельем, — я ближе познакомилась с Селестой.

Чем дольше я общалась с нею, тем сильнее привязывалась и тем больше мне казалось, будто в ее жилах в самом деле течет русалочья кровь, до того мы были похожи! Не внешне, нет, хотя издали или в сумерках нас можно было спутать… У принцессы был тот же характер, что и у любой из моих сестер. Такой же, как у меня.

— Марлин, если бы ты могла говорить, мы столковались бы намного быстрее, — вздыхала она порой. — Ну да ладно. Я узнала, что корабли причалят завтра на рассвете, если ветер будет попутным. Я в этом ничего не понимаю, слышала только, что их всего дюжина — королевский фрегат и другие, которые вроде как охрана.

Я кивнула — ясное дело, королевская чета не может выйти в море без достойного сопровождения.

Итак, скоро она будет здесь, эта Элиза, и я смогу взглянуть на нее. А лучше бы нам с Селестой заманить ее в укромный уголок и расспросить как следует, что именно поведала ей фея во сне!

Увы, это были лишь мечты. Элизу я смогла увидеть лишь издали, и то — даже братья лишь поцеловали ей руку, а обнять сестру никому не было дозволено.

Она была одета в драгоценные шелка, а украшения, пожалуй, могли потягаться с моими, но сама Элиза выглядела как привидение: слишком бледное лицо, взгляд, обращенный куда-то в глубь себя, а еще движения — она словно скользила по паркету, не касаясь его ногами. Я готова была поверить, что и у нее в родне есть русалки: Элиза двигалась почти как я, это отметил и Эрвин!

— Она изменилась, — сказал он, когда мы уединились тем вечером. Нет, снова ничего такого, просто я помогала ему раздеться, а он хотел выговориться. — Времени прошло не так уж много, а я, Марлин, не узнаю прежнюю Элизу. Впечатление такое, будто я ее выдумал… Хотя нет, нет, как такое может быть? Дитрих, Герхард, все они тоже говорят об этом! Ее словно подменили…

Эрвин помолчал, потом добавил:

— Я понимаю, на родине ее мужа строгие нравы, но та Элиза, которую я помню, бросилась бы в наши объятия, не думая о чужой молве. Она ведь так любила нас, Марлин, и она вернула нам человеческий облик! Неужели такова расплата?

«А почему ты никогда не отсылал ей письма? — спросила я наконец, и Эрвин вздрогнул, прочтя мою записку. — Я ведь помню эти строки. «Здравствуй, Элиза…» Их было много, этих писем, ведь правда? Почему ни одно не ушло к ней?»

— Я слишком ее любил, — нехотя ответил Эрвин. — Я… да, любил Элизу. Не как сестру, понимаешь? Я старше ее лишь ненамного, и пока мы были детьми, я и не обращал внимания на то, как она хороша. А потом, когда мы стали птицами и надолго покинули родной берег… Ох, Марлин, всего за пару лет Элиза из неуклюжей девочки сделалась красавицей! Я увидел ее после разлуки и лишился дара речи… Хорошо еще, братья ничего не заметили.

«Перелиняла из малька во взрослую рыбину», — сказали бы у нас, но суть была одинакова.

— Я не смог бы жениться на ней, даже если бы захотел, — добавил он. — Повторюсь, возможно, она и впрямь дочь моего отца, кто там их считал, этих придворных дам и их детей! И старшие братья не поняли бы, они-то видели в Элизе всего лишь сестренку… Извини, я что-то разболтался.

«А что же теперь?» — спросила я.

— Не представляю, — честно ответил он. — Говорю ведь, я не узнаю ее. Это не моя Элиза, не та веселая девочка, какой я ее запомнил, не девушка, изуродовавшая себе руки этой клятой крапивой и рисковавшая жизнью ради братьев, она… она теперь совсем чужая, Марлин.

«Думаешь, это замужество так ее изменило?» — спросила я, и Эрвин покачал головой.

— Вряд ли. Если ее не сломили годы жизни у тех людей, которым отдала ее на воспитание мачеха, — а нравы в том доме были суровые, и Элизу часто наказывали и розгами, и… по-всякому, одним словом, — то, раз уж она пережила все испытания, не думаю, что, выйдя замуж, она в один миг сделалась иной!

«Верно, она же продолжала прясть крапиву, уже будучи замужем», — сообразила я.

— Быть может, если поговорить с нею с глазу на глаз, вернется та, прежняя Элиза, но что-то мне в это не верится… — добавил Эрвин. — Я все-таки попробую договориться с ее супругом, не может же он отказать нам с братьями в такой малости! Или… Может, лучше попросить, чтобы вы с Селестой поближе познакомились с Элизой?

Я закивала изо всех сил.

— Наверно, это можно будет устроить, женщинам-то, да еще замужним, можно общаться без посторонних, — наконец-то улыбнулся он. — Я скажу Герхарду, пускай договаривается он. Он старше и убедительнее, а я… сама понимаешь, мне лучше не мелькать лишний раз. И так уж всем глаза мозолю, а куда денешься?

Я снова кивнула и обняла его так крепко, как только могла, и разжала руки, лишь когда Эрвин настоятельно попросил отпустить его, покуда ребра целы.

— Я по морю скучаю, — сказал он, когда я улеглась бок о бок с ним, привычно уже разгладив перья на его крыле. — Здесь оно вроде бы и есть, а не такое, как у нас. Казалось бы, канал под самыми дворцовыми окнами… До залива рукой подать, но… Все побережье застроено, куда ни глянь — то причал, то склады, то таможня, то лодочный сарай какой-нибудь, то еще что. То ли дело у нас! Пустой берег, только кое-где лодки лежат да снасти сушатся, ну, рыбаки костер разведут… А видно так далеко!

«И маяк светит», — улыбнулась я.

— И маяк. — Эрвин словно прочел мои мысли. — Когда мы возвращались из-за моря, иногда удавалось уговорить Клауса немного сменить курс, ну, если ветер позволял. Тогда я издалека видел свет маяка и знал — меня ждут. Ладно, пускай не меня… Этот огонь — для всех, кто в пути, и пока он горит, никто не заплутает темной ночью, ведь так, Марлин?

Я кивнула.

— У тебя огонек свечи в глазах отражается, — сказал он вдруг. — В точности как маяк темной ночью. Не разберешь, где кончается небо и начинается море, хотя вроде бы и не темно, и звезды, и луна на небе, и вода по летнему времени светится… А как увидишь маяк, так сразу и понимаешь — до дома рукой подать.

Эрвин протянул руку и коснулся моих волос.

— Ты вздрагиваешь, когда я так делаю, — сказал он, — тебе неприятно?

Я покачала головой. Как объяснить ему, что Клаус поступал так же? Как сказать, что я не хочу сравнивать их, родных братьев, таких непохожих?..

— Брат тоже так делал, верно? — произнес вдруг Эрвин. — Я угадал? Извини, я не могу удержаться — волосы у тебя как шелк, как прохладный песок на берегу или струи дождя — текут сквозь пальцы, струятся, переливаются на свету… В жизни не видел такой красоты!

«Клаус никогда не говорил так складно», — сказала бы я, если бы могла. Увы, мне оставалось лишь улыбнуться и обнять мужа… Мужа, который ни в какую не желал сделать меня своей женой по-настоящему!

— О чем ты все шепчешься с Селестой? — спросил вдруг Эрвин. — То есть переписываешься. То есть… тьфу ты! Ну да ты поняла.

Я развела руками — мол, о всякой ерунде.

— Не верю, — тут же произнес он. — Вы что-то затеяли. Сознавайся!

«И не подумаю, — покачала я головой. Эрвин уже приучился понимать меня и без слов. — Мы о своем, о женском… Селеста любит Герхарда. Она хочет спасти его. А я хочу спасти тебя».

— Я не заслужил этого, — негромко произнес Эрвин.

«Герхард говорит то же самое Селесте», — нацарапала я в блокноте, который теперь всегда держала под рукой, и сунула мужу под нос. Авось разглядит буквы в лунном свете!

— Сговорились, значит, — вздохнул он и тут же напрягся: — Так она тоже… знает?

Я кивнула.

— Ну конечно, сложно было не догадаться, если они стали мужем и женой, — вздохнул Эрвин. — Бедная девочка… Что ты так смотришь? Хочешь спросить, отчего я не пожалел брата вперед нее? Так он уже был проклят, а она и представить не могла, на что идет… И Герхарда я могу понять лишь отчасти.

Видно, взгляд мой был слишком выразителен, потому что Эрвин пояснил:

— Должно быть, он хотел оставить след на этой земле. Сына, если повезет, того, кто унаследует его кровь и титул, не даст всему этому кануть в бесконечность. Но это не извиняет его: Селеста ведь не знала, что с Герхардом не так?

Я кивнула.

— А ты знала… — негромко произнес он и спросил вдруг: — Скажи, а у русалок могут быть дети от людей?

«Почему нет?» — удивилась я.

Мы ведь были народом, который, если верить легендам, произошел от человека и спасшей его в бурю рыбы-дельфина. Это теперь мы знаем, что дельфин вовсе не рыба: он вынашивает и рождает детенышей, а не мечет икру, и кормит их молоком, как человеческие женщины. Говорим, правда, как привыкли… Люди, кажется, тоже не все знают, что дельфин куда больше походит на них, чем на какую-нибудь камбалу!

От бабушки я слыхала, что человеком тем был Создатель, который по рассеянности своей пропустил начало шторма, а потом уж спасался, как умел. И это он выручил самку дельфина, чуть не разбившуюся о рифы, и они поддерживали друг друга на плаву, пока хватало сил. А там уж волны улеглись, настало утро, и Создатель понял, что это хорошо…

Бабушка говорила еще, что далеко на севере считают, будто русалки произошли от тюленей, а не от дельфинов, но не отрицают, что Создатель отметился в нашей родословной. С другой стороны, кто же знает, сколько бурь пришлось ему пережить и с кем именно он встречал рассветы на далеких берегах?

— Нет, Марлин, оставь меня, — произнес Эрвин, отстраняясь. — Прости. Я не могу.

«Ты уже говорил, — кивнула я. — Не нужно повторять дважды, я запомнила с первого раза».

— Просто обними меня, — попросил он. — Когда ты делаешь так, я ничего не боюсь. Как тогда, когда я еще был птицей, а ты — русалкой: ты гладила мои крылья, и я верил, что сумею достичь берега… И я ведь добрался до него, — добавил Эрвин, — вот только не тем и не так, как хотел. И все же… Если бы не ты, я вовсе не увидел бы земли.

Я не размыкала объятий до самого рассвета, и Эрвин спал спокойно, так тихо, что порой я начинала прислушиваться — а дышит ли он?

— Герхард говорит, муж Элизы не желает, чтобы она общалась с нами, — сказала мне Селеста, когда мы встретились день спустя. Она была деятельной девушкой и не теряла времени понапрасну. Но увы, все ее старания были тщетны. — Он считает, что мы с тобою не те женщины, с которыми следует знаться его супруге.

«А не оскорбляют ли эти слова честь наших мужей?» — написала я.

— Я задала тот же вопрос, — ответила она. — Герхард был очень недоволен, получив такой ответ. Но ты ведь понимаешь, Марлин, он не может приказать нашему зятю взять и допустить нас к Элизе. И Андреас не может: это ведь гости, у них свои обычаи…

«Понимаю, — кивнула я. — Но это очень странно. С прочими гостями из той страны тоже приехали супруги, и хоть они ни с кем не видятся наедине, все же общаются с другими дамами!»

— Верно, — подтвердила Селеста. — Я подослала свою служанку к помощнице одной из этих дам якобы спросить об узоре на ткани… Ты видела ту пожилую женщину в темно-синем? Какая вышивка на ее покрывале! Как море звездной ночью, так и переливается…

Я снова кивнула: в самом деле, у той дамы наряд был редкостно хорош и интерес к такому рукоделию не выглядел наигранным.

— Они разговорились, девушка показала другие покрывала, рассказала, какими нитками это вышито, а моя Джен показала ей, как выплетать пояски из бисера. Словом, болтали они долго, обе рукодельницы, им нашлось о чем посплетничать, — улыбнулась Селеста. — Так вот, та девушка, Амина ее зовут, сказала, что Элиза мало с кем разговаривает. Даже придворные дамы, бывает, неделями не слышат ее голоса, а служанкам она только отдает распоряжения, и то не слишком часто. На то у нее есть помощницы, которые за нею ухаживают, наряжают, как прикажет супруг: Элиза плохо знает тамошние обычаи, а у них для каждого случая разные наряды. А еще есть цвета и украшения, которые можно надевать только по особенным праздникам, а какие-то камни, например, нельзя сочетать с определенными металлами…

Я удивленно посмотрела на нее.

— Извини, я заболталась, — вздохнула принцесса. — Джен так увлеченно пересказывала мне все это, что я невольно запомнила. Кстати, если так подумать, то супруг Элизы просто счел нас невоспитанными и вульгарными, он-то судил по обычаям своей родины, а не наших мест!

Я жестом попросила продолжать. Селеста была наблюдательна, вдруг она заметила и узнала что-то такое, что может нам пригодиться?

— На тебе позавчера было темно-синее платье и сапфировый гарнитур, — сказала она, — а в тех краях синее могут носить только солидные дамы, у которых уже взрослые дети, а еще вдовы и те, кто дал обет безбрачия. Но тогда им не положены драгоценности. А я была в голубом, и это тоже не годится, потому что голубой носят незамужние девушки! И я уж молчу про наши открытые руки и плечи, по тамошним меркам это просто верх неприличия… Да и волосы у них положено покрывать так, чтобы ни единой прядки не выбивалось. С этакими вот локонами, как у нас, красуются только всякие танцовщицы да девицы… гм… ну, ты понимаешь, какого рода.

«Бедняга, — пожалела я зятя, — должно быть, он не знает, куда девать глаза от стыда: в какую сторону ни глянь, непременно увидишь чье-нибудь декольте!»

Селеста взглянула на мою записку и рисунок, на котором красовалась дама с преувеличенно пышным, едва прикрытым платьем бюстом, и чужеземец, в ужасе закрывающий глаза ладонями, и захихикала, как маленькая девочка.

— Верно-верно, — подтвердила она. — Думаю, однако, смотреть-то, да и не только смотреть ему нравится, но приличия есть приличия: если он позволит Элизе общаться с нами, его осудят собственные придворные. А сами ведь времени даром не теряют… — Селеста понизила голос и добавила: — Джен сказала, эти господа очень темпераментны, а уж в окошки к здешним дамам забираются мгновенно, только помани!

Я пожала плечами: обычное дело для любого дворца. При Клаусе тут тоже было… весело. Наверно, теперь люди наверстывали упущенные годы, о которых рассказывал Эрвин: ведь его мачеха запретила всяческие увеселения во дворце.

— Так или иначе, с Элизой нам поговорить не удастся, — заключила Селеста, а я только вздохнула. — Я велю Джен, чтобы она еще поболтала с этой Аминой и другими служанками. Вдруг они что-нибудь знают?

Я взяла ее руку и повернула ладонью вверх, а потом изобразила, будто вяжу что-то.

— Хочешь узнать, занимается ли Элиза рукоделием? — сообразила принцесса. — Об этом Джен уже спрашивала, а Амина сказала — нет, после той истории, когда Элизу чуть было не сожгли, она больше не брала в руки ни спицы с пряжей, ни нитки с иголками. Ей вроде бы нравится наблюдать за чужим рукоделием, особенно за тем, как плетут кружева, но сама она предпочитает книги с картинками. Амина говорит, Элиза может часами рассматривать иллюстрации, а иногда, когда у нее хорошее настроение, читает своим дамам вслух. Но, конечно, то все нравоучительные истории, житие Создателя или волшебные сказки. Романы, — улыбнулась Селеста, — у них женщинам читать воспрещается. Неприлично!

Я посчитала на пальцах, сколько времени Элиза уже замужем, и вопросительно посмотрела на Селесту, изобразив ладонями выпуклый живот.

— Детей у них с мужем нет, — правильно поняла она мои жесты. — То есть у него есть дети от наложниц и рабынь, но не от Элизы. Поговаривают, это колдовство виновато. Он, правда, пресекает такие речи, но думать-то все равно не запретишь…

«Понятно, — вздохнула я, снова взявшись за карандаш, — что ничего непонятно. Дело все-таки в Элизе. Она что-то знает, я уверена, но не хочет или не может рассказать. Селеста, а не выйдет ли передать ей записку?»

— Боюсь, Амина не рискнет, — покачала она головой. — За такое ее могут побить, а то и задушить. Конечно, я велю Джен спросить, но вдруг Амина возьмет записку, только отдаст не Элизе, а ее мужу?

«Получится некрасиво, — согласилась я. — Как бы не вышло скандала… Ну что ж, подумаем еще, пока все в сборе, а у нас есть время!»

— Да, — кивнула Селеста, — неужто мы ничего не сможем придумать? Не верю!

«Селеста, а Герхард когда-нибудь упоминал об Эрвине и Элизе?» — вспомнила я еще одну странность, когда мы с принцессой пережидали послеполуденную жару в ее покоях, лакомясь охлажденными фруктами.

Она задумалась, накручивая золотистый локон на палец, потом покачала головой.

— Он говорил, что у него много братьев и замужняя сестра, — сказала она наконец. — Но, по-моему, не упоминал, сколько именно у него родни. Кажется… да, Герхард мог сказать, мол, скоро день рождения у Мартина, нужно отправить ему подарок. Или — скоро зимний праздник, пора поздравлять братьев. Но я ведь с ним совсем недолго… — Селеста помолчала и добавила: — Об Эрвине Герхард не упоминал, это точно. Я и увидела его только на свадьбе и не поняла, что с ним такое. Старалась не смотреть, чтобы не смущать его, а когда потом спросила у Герхарда, в чем дело, он просто сказал, мол, Эрвин калека, и попросил не говорить больше на эту тему. А почему ты спросила?

«Мне показалось, будто об Эрвине вспоминают только тогда, когда он приезжает собственной персоной, — ответила я. — Хотя… письма он получал, немного, совсем короткие, но они были».

— Думаешь, его стыдятся? — спросила Селеста.

«Не похоже на то, — покачала я головой. — Ты, быть может, видела, как его встретили братья: они были искренне рады видеть его живым и в добром здравии. Но стоит ему уехать, как они снова забывают о нем. Странно, не правда ли?»

— Пожалуй, — согласилась она. — А что не так с Элизой?

«У Эрвина она не сходила с языка, когда он начал рассказывать мне свою историю, — ответила я. — Элиза, Элиза… Он писал ей письма, да только не отсылал. Даже стихи сочинял, хоть и скверные. А Герхард?»

— Не припоминаю подобного, — подумав, ответила Селеста. — А еще… однажды я спросила, не следует ли поздравить его сестру с днем рождения, а Герхард посмотрел на меня так, будто не сразу вспомнил, что у него есть сестра!

«А ты откуда знаешь, когда у нее день рождения?»

— Но это же легко выяснить, — удивленно сказала принцесса. — Перед тем как стать женой Герхарда, я постаралась запомнить всю его родню: ведь забыть о чьем-то празднике — верх невежливости! А кто когда родился — вовсе не тайна, — добавила она. — При дворе моего отца принято отсылать поздравительные грамоты и дары родным и ближайшим соседям. За этим очень строго следят, уж поверь мне, а то случился однажды конфуз: у одного правителя женился сын, Эрик, а у другого родился внук, и его тоже назвали Эриком. Вот и спутали, кого с чем поздравлять… Хорошо еще, не дошло до серьезной обиды!

«Виновных, должно быть, строго наказали?» — спросила я.

— Конечно, — подтвердила Селеста, — это, как ни крути, дело государственной важности, и вдруг такое безобразие!..

Я невольно улыбнулась: иногда моя новая подруга казалась сущим ребенком. Конечно, в обители и дома ее выучили всему, что следовало знать принцессе, но видно было, что она совсем не знает жизни. Однако, пускай ее суждения порой и звучали наивно, Селеста все же отличалась здравомыслием и смекалкой, а это намного важнее книжной премудрости. А опыт… успеет еще набраться его! Она ведь совсем еще девочка, даром что уже замужем… Если пересчитать ее годы на русалочьи, Селеста оказалась бы вдвое моложе меня, а я-то по нашим меркам вовсе малек, не знавший большой волны и океанских глубин!

Люди, однако, быстро учатся, особенно если нужда придет, и Селеста, ввязавшись со мною вместе в игру, ни правил, ни условий которой мы не знали, старалась, как могла. В самом деле, без нее я вовсе ничего не сумела бы узнать! Она же обладала даром располагать к себе людей, была приветлива даже с распоследними служанками, а те охотно делились дворцовыми сплетнями если не с самой Селестой, так с ее наперсницей, конопатой Джен.

Вот и сейчас та прошмыгнула в комнату, изобразила подобие реверанса и протараторила:

— Ваш-высочво, сейчас муж придет!

— Чей, скажи толком? — улыбнулась Селеста.

— Ваш, чей еще? — удивилась та, потом посмотрела на меня и улыбнулась во весь рот. — Прощения прошу, брякнула, не подумавши…

Я кивнула, и Джен улетучилась, а через несколько минут вошел Герхард. Он двигался почти как Эрвин, так же легко, но более порывисто.

— Надо полагать, прекрасные дамы перемывают косточки супругам? — спросил он с иронией, поцеловав руки нам обеим, и взглянул на мой блокнот.

Я поспешила закрыть его: Селеста не посвящала мужа в наши планы, и не нужно было ему видеть мои записки.

— Чем же еще заняться, если коронация только через два дня? — притворно вздохнула она. — Наряды давно готовы, а во дворце такая скука… А уж жара! Даже нельзя выехать на прогулку, того и гляди, получишь солнечный удар!

— А я пришел передать вам как раз приглашение на прогулку, — весело произнес Герхард. — Представьте, милые дамы: супруг нашей Элизы наконец-то сообразил, что ведет себя несколько невежливо и, дабы загладить свое невольное прегрешение — мы ведь извиним суровые обычаи его родины? — приглашает всех нас на свой флагман.

— Ты хотел сказать «варварские обычаи»? — прищурилась Селеста и тут же взглянула на меня. Я кивнула: может быть, на корабле удастся перемолвиться с Элизой хоть словом? — Надеюсь, он не намерен нас похитить?

— Обычаи его родины все-таки не настолько варварские, — усмехнулся Герхард. — Но я советовал бы вам одеться поскромнее и прикрыть плечи и лица. Не потому, что так принято в стране нашего зятя, а потому, что иначе на морском ветру да на таком солнце вы мгновенно обгорите!

Положим, у меня кожа была далеко не такой нежной, как у Селесты, но я тоже кивнула: Герхард был прав, не стоило рисковать.

— А почему «поскромнее»? — спросила она. — Чтобы не смущать моряков?

— Чтобы не запутаться кружевным подолом в каком-нибудь просмоленном канате, — ответил Герхард и добавил: — Вечером обещают фейерверк, должно быть, это очень красиво! Ну, не буду мешать вам, мне еще нужно отдать кое-какие распоряжения…

Когда он вышел, мы переглянулись.

— По-моему, это наш шанс, — произнесла Селеста.

«А не кажется ли тебе странным это приглашение? — написала я, снова открыв блокнот. — Неужели наш зять в самом деле понял, что ведет себя неприлично, и решил загладить вину? Что-то не верится мне в такие порывы!»

— Мне тоже, — согласилась она. — Но отказываться от приглашения глупо. И некрасиво, если уж на то пошло.

Я кивнула: не вполне ясно, что двигает нашим зятем, но пока мы не окажемся на борту его корабля, не узнаем этого…

Флагманский корабль шахди Оллемана был очень красив. Он отличался от знакомых нам судов: иные обводы, иная оснастка, яркие праздничные паруса… Пожалуй, решила я, ступив на палубу, устланную коврами, это не боевой корабль, а что-то вроде праздничной золоченой кареты: он может ходить по морю, и ходить быстро, на нем есть пушки, но предназначен он не для войны, а для того, чтобы пускать пыль в глаза. Я видела, как был украшен тот же «Ретивый»: на нем имелась носовая фигура, была и резьба по дереву, особенно красивая в каюте Клауса (я рассмотрела это уже потом, когда корабль ушел на дно, и можно было порыться в обломках и подобрать разные интересные вещички). Там, однако, это не было так уж заметно, здесь же роскошь просто била в глаза! Право, к чему столько позолоты и прочей мишуры? Все эти украшения смоет первым же сильным штормом! Улетят по ветру гирлянды и кисейные занавеси, уйдут на дно прекрасные шелковые ковры, а уж сколько драгоценной металлической утвари с редкостной красоты чеканкой затонет на радость местным русалкам — и вовсе не перечесть! Ну а все эти фонари и курильницы, в которых тлеют благовония, запросто устроят пожар, а пожар на корабле — это не шутки.

— Похоже на плавучий бордель, — негромко сказал Вернер Кристиану, а тот заухмылялся и добавил:

— Только танцовщиц не хватает.

— Это же семейный праздник, дурья твоя башка! Какие еще танцовщицы?

— Ну, может, дожидаются в трюмах?

Я сделала вид, будто ничего не услышала.

Эти двое братьев, похожих, как две капли воды, казались мне самыми неунывающими из всех. Во всяком случае, близнецы не пропускали ни одной юбки и ни одной бутылки, и если их и тяготило что-то, они не подавали виду.

Корабль назывался «Лебедь», и меня кольнуло недоброе предчувствие. Нет, он и в самом деле издали походил на гордо изогнувшую шею птицу (а вблизи больше напоминал павлина, так пышно был украшен), но… Оллеман ведь знал о том, кем побывали его зятья, верно? Было ли это название злой шуткой или же он не имел в виду ничего дурного?

Ответов на эти вопросы у меня не было, но я видела, что братьям тоже не пришлось по нраву имя корабля.

Ну а на борту нас ожидали угощения и прохладительные напитки, а еще мы с Селестой и придворными дамами вовсе могли не опасаться обгореть на солнце: на палубе были натянуты балдахины, и в их тени царила приятная прохлада.

Ближе к вечеру «Лебедь» снялся с якоря и неторопливо вышел из гавани: запускать фейерверки возле причалов, где было не протолкнуться, сочли слишком опасной затеей — ветер поднялся сильный, а достаточно одной искры, чтобы вспыхнули снасти!

В открытом море было так тихо и спокойно… Я невольно залюбовалась волнами и очнулась, только когда Эрвин обнял меня за талию.

— Какой простор, — негромко сказал он. — Не разберешь, где кончается море и начинается небо. А может, они и вовсе не разделены, просто мы этого не видим своим слабым человеческим зрением? Говорят ведь опытные мореходы, мол, в бурю небо с водой перемешиваются…

Я прижалась к его плечу.

— Скоро начнется фейерверк, — сказал он мне на ухо. — Как только стемнеет. Ветер немного стих, небо ясное, будет красиво!

Как на «Ретивом», — подумала я и невольно поежилась.

Должно быть, Эрвин угадал мои мысли, потому что еще крепче обнял меня. А потом сказал вдруг:

— Странные мысли приходят мне в голову на этом корабле. Так и тянет скинуть плащ, развернуть крылья, и наплевать, знает кто о моем увечье или нет… Крылья… — повторил он и нерадостно усмехнулся. — Одно крыло. С одним не взлетишь, если только с верхушки башни — раз, и вниз. И делу конец…

За спиной гулко бабахнуло, и в темном вечернем небе распустился огненный цветок, а за ним взмыл ввысь извивающийся зверь — не то морской змей, не то какое-то сказочное чудовище, — закрутился колесом и рассыпался искрами. Потом были еще огненные фонтаны, бившие, казалось, со дна моря, какие-то мерцающие облака, но меня они не радовали.

— Вспоминаешь праздник на «Ретивом»? — спросил вдруг Эрвин, и я кивнула. — Я так и подумал. Идем лучше в каюту, не хочу я смотреть на это. Красиво, а радости никакой…

Каюта была невелика, но и на том спасибо: всех гостей так разместить не вышло бы, и многие ночевали на палубе, в шатрах. Впрочем, вряд ли кто-то собирался спать сегодняшней ночью: веселые выкрики и песни говорили сами за себя.

«Я тоже не собираюсь спать», — подумала я, освобождая Эрвина от неизменного плаща. И от камзола, и… нет, рубашку пришлось оставить, не то и я обзавелась бы ожогами по всему телу!

— Мы же договорились, Марлин! — попытался он отстраниться, но я оказалась сильнее.

Иллюминатор был открыт, и морской ветер доносил соленые брызги — они приятно остужали разгоряченную кожу: мне было жарко и от желания, и от неловкости. Со стороны же, наверно, это действо выглядело вовсе уж смешно и нелепо, но подсматривать за нами было некому, и на том спасибо! А услышать нас вряд ли могли: на палубе веселились так, что корабль раскачивался поперек волны… хотя, возможно, мне это просто показалось.

Я еще успела подумать о том, что та же Селеста, скорее всего, и знать не знала, что происходит между мужчиной и женщиной: знатным девушкам об этом разве только мать или замужняя сестра перед брачной ночью на ушко шепнет… Бедный ее супруг!

Ну а нам с сестрами бабушка еще в малолетстве объяснила все, что надлежит знать девушкам на выданье, а чтобы мы не хихикали, не скупилась на затрещины. Ну да будто мы и до того не видели, как любят друг друга дельфины и тюлени!

— Я не хотел, чтобы это случилось вот так, — глухо проговорил Эрвин, тяжело переводя дыхание. — В чужой постели…

«Скажи еще, с чужой женой!» — прищурилась я, а он отвел глаза и добавил:

— И из жалости к калеке.

«Из жалости пусть с тобой портовые шлюхи спят!» — подумала я, а Эрвин, уже выучившийся понимать меня без слов, сказал:

— Нет уж, я на них разорюсь!

«До чего же глупы бывают люди!» — подумала я и уснула, не выпуская его руки, а проснулась рано поутру от поцелуя.

— С добрым утром, — тихо сказал Эрвин, а я улыбнулась в ответ. — Я…

Я высвободила руку и попыталась обнять его, но он отстранился и пристально взглянул мне в лицо..

— Так нечестно, — произнес он негромко, — ты ведь не любишь меня, Марлин. Я похож на Клауса, в этом все дело. Если бы тебе встретился кто-то еще из моих братьев…

«Глупец! — теперь я разозлилась всерьез. — Думай обо мне, что хочешь, но я с тобой вовсе не потому, что вы с братом похожи. Да вы вовсе не похожи, если уж на то пошло!»

— Наверно, я просто боюсь поверить в то, что кому-то понадобился именно я, — с невеселой усмешкой произнес Эрвин. — Самый младший и самый никчемный. Урод и калека.

«Художник и поэт, — улыбнулась я в ответ, — пускай стихоплет из тебя и неважный, зато искренний. Ты умный и добрый. А что не красавец, так и я по нашим меркам не вовсе хороша!»

— Марлин, я спросил тебя тогда, — сказал он, помолчав, — может ли быть потомство у людей и русалок… Ты ответила «да», но не солгала ли ты мне ради утешения?

Я покачала головой. Зачем же врать о подобном?

— Тогда мне не страшно умирать, — тихо произнес он и поцеловал меня в висок. — Если я могу надеяться, что хотя бы часть меня останется здесь, я уйду спокойно… Да что же ты делаешь?!

Я всего лишь сдавила его плечо до боли, до синих синяков, которых все равно не будет видно под рубахой, потому что ему рано было думать о смерти. И он знать не знал, что русалки могут иметь потомство и от умерших мужей — наше тело умеет и не такое. Конечно, через полвека такое проделать не получится, но, скажем, дюжина лет — не срок. Младший мой дядя родился через три года после гибели бабушкиного супруга, и никто никогда не осмеливался усомниться в его происхождении!

Но сейчас я не могла себе позволить ничего подобного. Скажите на милость, как прикажете разыскивать колдунью и, возможно, бороться с ней, будучи в положении? Это в воде я осталась бы достаточно быстрой и сильной, но и то вынуждена была бы беречься, а на суше вовсе сделалась бы беспомощной! Я видела человеческих женщин и прекрасно понимала, что в таком состоянии не сумею ни убежать, ни дать отпор… Нет уж, придется Эрвину подождать! И если уж он хочет увидеть потомство, мысли о смерти ему придется оставить пусть и не навсегда, но до глубокой старости, это уж точно…

— Уже полдень, — произнес Эрвин, прислушавшись к бою склянок, но даже не подумал встать. — Ты не проголодалась?

Я покачала головой. Вот пить хотелось, это верно, но в каюте нашелся кувшин с водой.

— У меня дурное предчувствие, — сказал мой муж и обнял меня крепче прежнего. — Не знаю, в чем дело, но мне хочется поскорее убраться с этого корабля. Мне не нравится на нем. Так и кажется, что вся эта позолота вот-вот облезет, украшения размокнут, как бумажные, и отвалятся, и окажется, что это старое-престарое корыто, которому давно пора на дно. Или на дрова.

Я тоже ощущала что-то подобное, но объяснить это никак не могла. Просто витала в воздухе тревога, но откуда могла исходить угроза, я не понимала.

— Нужно подняться наверх, — сказал Эрвин наконец, а я кивнула и принялась приводить себя в порядок.

Для этого мне вовсе не нужно звать горничных, хотя они, кажется, сторожили под дверью каюты: стоило поднять засов, как девушки мигом принесли еще воды и легкий завтрак. Ну а одеться я и сама была в состоянии!

Кажется, этой ночью на корабле никто не спал: было уже далеко за полдень, а гости шахди Оллемана еще только-только открывали глаза. Многих, по-моему, мучили похмелье и головная боль, ну да это было делом поправимым: ведро забортной воды на голову и стакан вина с хорошей закуской быстро вернули им человеческий облик.

— Не корабль, а сонное царство, — сказала мне Селеста, потом подвинулась поближе и шепнула: — Прикрой шею, у тебя там очень уж заметно… Вот, возьми мою косынку.

Я поблагодарила ее кивком. Да уж, Эрвин не сдерживался, а если все его братья таковы и хотя бы половина из них нашла себе сегодня подруг, то я удивлена, как это «Лебедь» еще не развалился на части!

— Элиза так и не показывалась со вчерашнего вечера, — негромко произнесла Селеста. — После фейерверка она ушла вниз и больше не появлялась. Странно, не правда ли?

Я могла только развести руками: откуда мне знать, странно это или нет? Может быть, шахди просто не хочет, чтобы его супруга находилась среди подвыпивших гостей!

«Лебедь» разворачивался: нужно было прибыть до темноты, ведь завтра коронация, припомнила я. Ну что ж, покутили и будет, пора и честь знать.

Мне же хотелось на родной берег, к маяку, в тенистый сад, я не желала торжеств, а лишь тишины и покоя. Думаю, Эрвин мечтал о том же, недаром ведь он всё смотрел и смотрел вдаль, в ту сторону, где был его дом. Пускай он родился в королевском дворце, все-таки небольшая усадьба стала ему куда дороже этих роскошных, пышно убранных залов…

— Смотри, Элиза, — тронула меня за руку Селеста, и я подняла голову.

Золовка в самом деле вышла на палубу, и я поразилась — отчего-то она была одета иначе, нежели прежде. На ней было самое обычное платье, почти как на мне или Селесте, а голову едва прикрывало легкое покрывало. Только плотные перчатки выше локтей остались теми же самыми.

— Господа братья мои, — негромко произнес шахди Оллеман, когда утихли приветственные возгласы. — Моя супруга, ваша сестра, хочет говорить с вами. Сейчас, пока солнечный круг еще не коснулся своим краем морских волн, она скажет все, о чем так долго молчала. Выслушайте ее, прошу вас, ибо ее слова имеют отношение и к вам.

Он склонил гордую голову и отошел в сторону, пропустив вперед супругу. Теперь Элиза смотрела на братьев: они стояли по правую и по левую руку от нее, как солдаты в строю, и это было… странно.

— Их больше нет, — сказала вдруг она каким-то чужим, надтреснутым голосом. — Клаус, Михаэль, Мартин… Их осталось восемь…

— Да она, кажется, одержимая! — шепнула одна из придворных дам, и на нее зашикали.

— Это моя вина, — продолжала Элиза, и голос ее набирал силу. Я словно воочию увидала зарождающийся ураган: покамест это всего лишь слабый ветерок, но только дай ему время, и он сделается настолько силен, что сможет уволочь с собою целый флот и разметать его на много дней пути! — Это я не подумала о том, на что обрекаю вас, братья мои. Я полагала, что спасаю вас, но, приняв это спасение из моих рук, вы были обречены на вечные муки. Троих уже нет. Это я убила их.

— Да о чем ты? — окликнул Вернер. — Клаус схватил горячку, Мартин поранился на охоте, и в рану попала зараза, а Михаэль…

— Тоже простыл, — кивнул Дитрих. — Говори дальше, Элиза. Сдается мне, тебе уже давно нужно было сделать это.

— Она сказала мне — так я сумею вернуть братьям человеческий облик, — продолжила она и вдруг сдернула покрывало с головы, так что придворные шахди ахнули от этакого непотребства. Я тоже бы ахнула, если бы могла: теперь я ясно видела, что когда-то, наверно, Элиза была белокурой, а теперь волосы ее стали белее снега! — Но я должна буду заплатить за это полной мерой. Я сделала все, как было велено, но что-то пошло не так, и я продолжаю платить и платить каждый день, каждый час этой проклятой жизни, и я не могу больше этого терпеть!

— О чем она? — прошептала Селеста и схватила меня за руку. Кажется, ей сделалось не по себе.

— Смотрите… — продолжала Элиза негромко, но так, что слова ее слышны были, наверно, на макушках мачт за шумом волн и криками чаек. — Смотрите же, какой ценой я спасла братьев…

Она неверными движениями принялась снимать перчатки, закрывавшие ее руки до самых плеч: перламутровые пуговки сыпались на палубу, а я никак не могла понять, почему Элиза всё никак не может стянуть эти перчатки с рук.

А потом я поняла и не смогла сдержать потрясенного вздоха, как и Селеста, и другие дамы, и все братья Элизы.

Руки ее под перчатками были обвиты плотными бинтами, и когда Элиза распутала их, когда витки материи упали ей под ноги, все мы увидели, что они скрывали. И теперь ясно стало, почему она больше не шьет и не вяжет: пальцы ее, ладони, локти, да что там — все руки до самых плеч были покрыты струпьями, глубокими воспаленными язвами, сочащимися гноем и сукровицей. Мне показалось даже, что кое-где мелькнула белая кость, но то было, наверно, лишь игрой воображения.

— Неужели… неужели у них под рубахами то же самое? — в ужасе спросила Селеста, озвучив мои мысли. — Это все крапива виновата?

— Кладбищенская крапива, — эхом отозвалась Элиза и протянула жуткие руки к братьям. — Она продолжает жечь, потому что дело не было завершено. Я не успела закончить работу, а прерванное колдовство причиняет страшные муки и тем, кто творил его, и невинным. Ведь так, братья мои?

Они переглянулись, потом Андреас нехотя кивнул.

— Нужно закончить это, — сказала она. — Сегодня, до захода солнца. Именно в этот день… Другого шанса не будет, о братья! Я…

— Моя жена дорого заплатила за то, чтобы исправить мою ошибку, — негромко произнес шахди. — Это я не догадался расспросить ее как следует и понять, в чем дело. Это я позволил отправить ее на казнь, не дав завершить работу. Моя вина — моя расплата, и мы отдали жизнь первенца за то, чтобы колдунья позволила закончить начатое.

— Ничего себе… — прошептала Селеста. — Они отдали! Будто он носил этого ребенка! Вот почему у Элизы нет детей, а мы-то гадали…

Я поднесла палец к губам.

— Нужно закончить… — повторила Элиза. — Другого шанса не будет. Прошу вас, возьмитесь за руки, иначе ничего не выйдет!

Братья переглянулись, а потом Андреас протянул руку Вернеру. Тот сжал ладонь близнеца, а Кристиан поймал руку Дитриха. Мой муж оказался последним в ряду.

«Всегда последний, — улыбнулся он, покосившись на меня, — самый младший. Вот увидишь, мне и в этот раз не повезет!»

«Не говори ерунды, — ответила я взглядом. — Не знаю, что случится сейчас, но лучше бы тебе быть наготове».

— Эрвин, — произнесла Элиза, подойдя к нему вплотную. — Это все из-за тебя. То есть, конечно, из-за меня, я не успела доделать твою рубашку. Нужно снять ее, чтобы я смогла закончить рукоделие, ну же!..

Я не успела толком понять, что происходит, просто Элиза приложила руку к груди моего мужа, оставив грязное пятно напротив сердца, а потом…

Потом плащ и рубашка — сперва обычная, потом и крапивная — упали на чисто выскобленную палубу.

Развернулись огромные белоснежные крылья — одна пара, а за ней другая, третья…

Восемь лебедей взмыли над кораблем с горестным криком — «гонг-го! гонг-го!» — и закружились над мачтами.

— Герхард! Герхард! — Селеста кинулась к борту и чуть не свалилась в воду, я едва успела схватить ее за руку. — Вернитесь! Герхард! Эрвин!.. Что наделала эта ведьма?!

Элиза молча смотрела на свои руки — язвы на них зарастали с удивительной быстротой, кожа становилась нежной и розовой, как у младенца.

— Это было колдовство, — произнес ее супруг. — Злое колдовство. Ведьма посулила моей жене избавление для ее братьев, но она жестоко пошутила. Вернуть им человеческий облик навсегда невозможно. Они могли оставаться людьми лишь ценой страданий — собственных и сестриных. Трое уже не выдержали мук. И лучше им доживать век вольными птицами, чем терпеть подобное…

— Говори за себя! — воскликнула Селеста. — Верни наших мужей!

— Это невозможно, — произнес Оллеман и улыбнулся. — Мне нет дела до ваших мужей. Я вижу лишь, что моя жена излечилась. Верно, Элиза?

Она кивнула, неверяще глядя на свои руки, а потом вдруг подняла голову.

— А я ведь помню ту колдунью, что надоумила меня плести крапивные рубашки, — произнесла она нараспев. В ее голубых глазах отразилось закатное солнце, и мне показалось, будто они налились кровью. — Она пришла по воде, как раз на закате. Это ведь была ты, не правда ли? Или ты?

Я взглянула на Селесту, а та в недоумении уставилась на меня. Как нарочно, солнце подсвечивало нас обеих со спины. Вот только у Селесты волосы вспыхнули червонным золотом, а у меня — медью, переливчатым алым пламенем.

— Ведьма должна гореть, — сказала Элиза и улыбнулась. — Ведьма, сгубившая моих братьев и моего нерожденного сына, обязана умереть… Прикажи схватить колдуний, о муж мой!

Времени на раздумья не оставалось. Я не понимала, что происходит, но знала одно: если мы останемся на борту «Лебедя», нам не жить. Может быть, Селесту выручит ее отец, но ко мне на помощь уж точно никто не придет, просто не успеет! Да и что сделают русалки на суше?

Я ошибалась: когда к нам подступили матросы шахди, лебеди кинулись вниз. И, право, Эрвин не преувеличил: лебедь не такая уж слабая птица!

А мне оставалось лишь одно: я толкнула Селесту через борт, благо он был низким, и сама нырнула следом. Слышались крики, вроде бы собирались спускать шлюпку, но я потащила Селесту вглубь, одной рукой ухватив ее за шею, чтобы не трепыхалась, а другой зажав ей рот и нос, не то она непременно наглоталась бы воды.

Конечно, долго так продолжаться не могло: Селеста уже обмякла у меня в руках, да и у самой меня от недостатка воздуха горело в груди. Пришлось выныривать…

К счастью, «Лебедь» уже отошел, так что видна была лишь его корма. Невдалеке я заметила шлюпку и, едва дав Селесте прокашляться и отдышаться, снова уволокла ее под волну.

Дурацкие платья тянули ко дну. Спасибо, кинжал был при мне: с его помощью я в два счета избавилась от тяжелых юбок, а без них стало куда как проще держаться на плаву.

— Хватит, ты меня утопишь… — выговорила Селеста, когда я снова выдернула ее на поверхность и мы закачались на волнах.

Я отрицательно покачала головой, не утоплю, мол.

«Лебедь» виднелся на самом горизонте, шлюпок я больше не заметила. Должно быть, на корабле решили, что мы пошли ко дну…

Не было и птиц… Верно, на закате они ведь становились людьми, припомнила я, значит, им нужно было успеть добраться до берега. Не так уж тут далеко, а солнце еще не село, они должны справиться!

Но почему они не остались возле корабля? Разве им на помощь не спустили бы шлюпку? А впрочем… за нами-то ее спустили, только, боюсь, нас не вытащили бы из воды, а постарались прикончить веслами, как северяне оглушают дубинками тюленей, высунувших голову из полыньи, чтобы глотнуть воздуха. А даже если и выловили бы, то разве только затем, чтобы потом спалить на потеху толпе.

Выходит, — тут я взглянула на Селесту и знаками показала ей, как ухватиться за меня понадежнее, — нам придется выбираться самим.

Сама я могла качаться на волнах сколь угодно долго — конечно, не как прежде, в бытность мою русалкой, но уж сутки продержалась бы. Но то я, а вот Селеста без воды и пищи столько бы не протянула, вдобавок она почти не умела плавать и боялась глубины. А еще — это мне июльское море казалось теплым, а обычный человек, да не бывалый моряк, а юная девушка, скоро мог и окоченеть.

Хорошо, что на нас было столько украшений: понятно, шпильки и заколки потерялись, когда волосы растрепались в воде, но кольца и браслеты никуда не делись. Ими я и воспользовалась, чтобы отстучать сигнал, слышный далеко под водой, и понадеялась, что кто-нибудь да окажется поблизости…

Потом я показала Селесте, как лечь на воду: что толку барахтаться и тратить силы понапрасну? До берега нам отсюда не доплыть, кругом не видно ни кораблей, ни даже рыбацких лодок… Впрочем, мне не хотелось бы угодить к кому-нибудь на борт в этаком виде: в одной сорочке, панталонах да в украшениях! Селеста намного слабее меня, а я не могу говорить, и поди объяснись… И слушать не станут, дадут, быть может, обсушиться, а потом… А если повезет, и нас не ограбят и не изнасилуют, так вернут на берег, а там уж нас ждут горячие объятия большого костра..

Нет уж, я предпочитала полагаться на морских обитателей, а не на людей, и, кажется, меня все-таки услышали!

— Марлин, акулы! — Селеста дернулась и ушла под воду, вынырнула, отплевываясь, и схватилась за меня, стараясь удержаться на плаву. — Гляди!

«Это не акулы», — помотала я головой, глядя на приближающиеся плавники, и протянула руку к добрым знакомым.

Громадная черно-белая косатка фыркнула, выпустив фонтан брызг, и описала круг возле нас. Потом приостановилась, высунув рыло из воды, и вопросительно протрещала, мол, что это мне взбрело в голову бултыхаться невесть где, да еще с двуногой на буксире? (Удивительно, но морские обитатели по-прежнему считали меня своей, не относя к роду человеческому, а то, что вместо хвоста у меня теперь имелись две неуклюжие подпорки, как у сухопутных, их вовсе не смущало.)

«Беда приключилась, — ответила я. — Помоги добраться до дома, нам самим никак не доплыть, особенно моей подруге…»

«Немудрено, — презрительно хрюкнула косатка, ткнув меня рылом пониже спины. — Хватайся да говори, куда плыть!»

Вторая косатка поднырнула под Селесту, и та невольно оседлала морского хищника. Ей ничего не оставалось, кроме как покрепче ухватиться за спинной плавник, а я жестом показала, что все в порядке, так и должно быть.

Наверно, увидев, как и я оказалась верхом на косатке, моя подруга успокоилась. И то, плыть на спине кита куда приятнее, чем болтаться в волнах, будто пробка в прибое!

«Домой, к маяку, — попросила я, похлопав по гладкой шкуре. — Ты наверняка знаешь это место».

Косатка согласно свистнула и снова обдала меня фонтаном воды. А, ерунда, я все равно была мокра с ног до головы!

— А он не нырнет? — спросила Селеста, когда наши морские кони резво двинулись вперед.

Я только развела руками: если косатке придет в голову нырнуть, надеюсь, она хотя бы предупредит всадницу. В крайнем случае, всегда можно отцепиться и подождать другого зверя, утонуть они нам всяко не дадут…

К счастью, косатки решили повременить с играми, и мы двигались вперед быстрее, чем садилось солнце. Оно едва только наполовину ушло в море — волны совсем улеглись, воцарился полный штиль, а это предвещало бурю, равно как и длинные облака (моряки почему-то называют их «кошачьими хвостами», а мы их именуем «небесными муренами»). Оставалось надеяться, что мы доберемся до места прежде, чем погода испортится окончательно. Мне, повторюсь, она не очень страшна, особенно когда рядом косатки, но Селесту может и смыть волной, и ищи ее посреди ночи! Я уж молчу о том, что она, бедняжка, и так уже иззябла…

Признаюсь, я не была уверена, что поступаю правильно, отправляясь обратно в дом Эрвина. Там, конечно, Анна и другие служанки, которые сумеют помочь Селесте, передадут письмо ее отцу, спрячут, наконец, на том же маяке, если кому-то придет в голову ее искать.

Нас искать, поправилась я и распласталась на спине косатки. Надо думать, искать станут нас обеих: не уверена, что Элиза — или то существо, что вселилось в нее, — так просто поверит, будто мы с Селестой утонули!

Как же все запуталось… Интересно, волшба морской ведьмы имеет какое-то отношение к колдовству Лауры? Может быть, наложившись друг на друга, заклинания дают непредвиденный эффект? И почему, попытавшись избавить братьев от проклятия, Элиза пострадала сама? Помнится, она упомянула, что незавершенное колдовство бьет по тому, кто его сотворил, может быть, поэтому все так и вышло?

Но кто же дал Элизе второй шанс и взял за это огромную цену? В самом деле огромную — жизнь ее первенца и человеческую сущность оставшихся братьев… Кто это был? Неужто та самая фея? Или колдунья-мачеха?

Одни вопросы и ни единого ответа!

— Марлин! — окликнула Селеста, и я очнулась от раздумий.

Чуть поодаль от нашей странной кавалькады показались дельфины — они выпрыгивали из воды, возбужденно свистели и щелкали и даже не слишком опасались косаток, хотя те обычно не прочь полакомиться зазевавшимся сородичем.

— По-моему, они хотят что-то сказать! — прокричала мне Селеста, и я кивнула, а потом показала на дельфинов, на себя и изобразила, как кто-то что-то высматривает, приложив ладонь козырьком к глазам. — Они искали тебя? Но почему? Откуда они узнали, что ты в беде?

Этого я не знала, но дельфины, убедившись, что это действительно я и что я жива и невредима, устремились вперед, обгоняя косаток. Интересно все же, кто их прислал?

— Марлин, где мы? — спросила Селеста, когда солнце скрылось, а на небо высыпали звезды. Они были видны сквозь багровую дымку, а значит, под утро должна была начаться буря. — Я едва держусь и совсем не чувствую ног, так холодно. И даже привязаться нечем, разве что сорочку разорвать, да только кит не позволит, наверно…

Я указала вперед: там, едва различимый на фоне звездного неба, ярко светил маяк. Тот самый, что всегда вел Эрвина домой… Где-то он, мой белокрылый? Может быть, он прилетит сюда?

— Я вижу, — прошептала Селеста. — Так далеко…

Далеко! Корабль шел бы намного дольше, а косатки срезали путь между рифами и двигались такими проливами, где и не всякий рыбацкий баркас проскользнет!

Забавно, от усадьбы Эрвина до его родного дворца добираться по суше было проще и удобнее, нежели морем… Но, повторюсь, то для людей, а морские жители знают короткие пути!

Когда уже и луна поднялась над морем, Селеста прошептала:

— Если я утону, скажи Герхарду, что я его люблю. Я уже не могу держаться, Марлин. Руки не слушаются…

Я хлопнула косатку по боку, и та подплыла вплотную к той, на чьей спине распласталась Селеста.

«Придется тебе потерпеть двойную ношу», — подумала я, перетащив подругу к себе. Вряд ли я сумею ее согреть, но хотя бы постараюсь не дать утонуть!

Косатка тяжело выдохнула. Впрочем, что ей наша тяжесть? Так, пара чаек присела на спину…

Впереди снова закричали дельфины, явно направлявшие кого-то еще, а потом из воды высунулись мои сестры, да не одни, с ними был целый отряд!

— Живая! Слава Создателю и всем морским духам, которых поминает бабушка! — выговорила старшая, поднимая повыше светильник.

У рыб, что обитают глубоко на дне морском, есть такие органы вроде удочки с фонариком вместо крючка — на их свет они приманивают добычу. Эти удочки можно использовать вместо свечей — те-то под водой не горят. Впрочем, в море полным-полно светящейся живности, и начерпать рачков или поймать десяток рыбок проще простого.

«Что случилось? — спросила я жестами. — Сперва дельфины, теперь вы приплыли…»

— Мы сами не возьмем в толк, что произошло, — произнесла вторая сестра, — да только случилось неслыханное: сама ведьма явилась во дворец и потребовала во что бы то ни стало отыскать тебя, и непременно живой!

«Когда?» — удивилась я.

— Сегодня приплыла, после полудня. Отец, ясное дело, возмутился: дескать, с каких это пор ведьма им командует, вмешалась бабушка, ну а пока суд да дело, мы взяли мужей и женихов с их друзьями, да и отправились на поиски. Ведьма сказала, ты где-то неподалеку, так что мы разбились на отряды, отправили дельфинов и альбатросов на поиски, и, как видишь, кто-то из них высмотрел тебя, — улыбнулась старшая сестра. — А это что за человек с тобой?

«Названая сестра, — вздохнула я. — Вот ее бы доставить до берега живой и невредимой! Боюсь, ей слишком холодно в ночном море, а дом еще так далеко…»

— Дай-ка ей глотнуть, — сказал жених третьей сестры, подплыв поближе, и протянул мне фляжку, в которой наверняка было пойло из перебродивших водорослей.

Все они его хлещут, а потом устраивают гонки на ядовитых скатах или дуэли на гигантских моллюсках. Не спрашивайте, зачем они это делают, но считается, что чем больше этих самых моллюсков ты насажал на хвост противнику, тем более ловким и сильным можешь себя считать. И то — поди разожми створки да выбери момент так, чтобы раковина снова сомкнулась именно на чужом хвосте, да еще чтобы противник не успел ее стряхнуть!

Впрочем, я отвлеклась. Решив, что хуже Селесте не станет, я заставила ее сделать пару глотков, и она ожила на глазах (когда прокашлялась, конечно, напиток этот не предназначен для молодых женщин).

— Согрелась? — спросил хозяин фляжки, когда я хотела вернуть ему ее. — Оставь себе, у меня еще есть, а вдруг тебе снова пригодится?

«Спасибо», — кивнула я и взглянула вперед.

До маяка было не так уж далеко…

«А что еще сказала ведьма?» — спросила я жестами, поманив старшую сестру поближе.

— В том-то и дело, что ничего, — ответила она удрученно. — Ей нужна ты, с тобой она и станет разговаривать. Помнишь, ты просила разузнать у нее о своем деле? Вот, похоже, теперь она готова сожрать собственный хвост из-за того, что не помогла тебе вовремя!

«И на старуху бывает проруха», — припомнила я изречение Анны, и сестра улыбнулась.

— Мы поможем тебе с этой девушкой выбраться на берег, — сказала она. — Оттуда вы сумеете дойти до жилья?

Я кивнула. Конечно, обычно мы с Эрвином приезжали на побережье верхом, но и пешком за пару часов мы доберемся до усадьбы. Заодно и согреемся.

— Тогда мы сделаем вид, что все еще ищем тебя, — продолжила сестра, — а как сможешь, приходи на прежнее место и дай знать о себе, только не тяни сильно. Мы тогда сообщим ведьме.

— Чую, затевается что-то неладное, — промолвила третья сестра. — То, что ты ввязалась в эту историю, — еще полбеды. Но, видно, есть что-то еще, о чем мы не знаем. Ведьма скажет, это уж точно. Я и не слыхивала, чтобы она так волновалась, да что я, такого даже бабушка не упомнит!

Я только покачала головой: в самом деле, если ведьма чует неладное, беда близко…

Ну а пока рядом показался ставший мне родным берег, на который я с помощью сестер вытащила Селесту.

Было уже темно, звезды скрылись за тучами, поднялся сильный ветер, и мне пришлось почти что нести иззябшую и обессиленную принцессу на своих плечах. Хорошо еще, она весила совсем немного! Эрвина я бы так не дотащила… Хотя Эрвин мог бы укрыть нас обеих своим крылом, чтобы согреться, и холодный дождь не коснулся бы нас…

Я встряхнула головой — размечталась, надо же! Некогда думать, нужно влить Селесте еще глоток пойла из водорослей — ох, ждет ее похмелье, но что же делать, если больше согреться нечем? — и идти дальше.

Одежда не спасала, да и что там осталось от той одежды? Мокрые тряпочки липли к коже и лишь сильнее холодили тело. Будь волосы сухими, я могла бы укрыться ими, как плащом, но с них текло ручьем, выжимай не выжимай. Они бы высохли на ветру, да ведь дождь зарядил!

Наверно, мы с Селестой оставляли за собой кровавые следы: туфли потерялись в море, а чулки сразу же превратились в лохмотья на прибрежных камнях. Ну, мне-то не привыкать к такому, а ей, должно быть, приходилось тяжко. Я разорвала свою сорочку и кое-как перевязала ей ступни, но и этих обмоток надолго не хватило… Я чувствовала, как она плачет — беззвучно, закусывая губы, — но делает еще один шаг, и еще, и еще… Наверно, откажись ноги держать ее, Селеста поползла бы на четвереньках, но, к счастью, ей хватило сил добраться до усадьбы.

Хорошо еще, я помнила, как открывается задняя калитка. Ей обычно пользовались служанки, отправлявшиеся поутру купить свежей рыбы да посплетничать с рыбачками, а еще через нее можно было пройти в сад, а уж оттуда рукой было подать до покоев Эрвина.

Впрочем, туда мне не было нужно, я искала Анну и других служанок, и уж о чем они подумали, увидев меня в этаком виде, с полубесчувственной Селестой в обнимку, даже и не знаю.

— Госпожа… — шепотом выговорила Анна. Видно, я разбудила ее, застучав в двери, что было сил: на ней был ночной чепец и просторная сорочка с шалью поверх. — Что же это… как вы…

Правда, она тут же опомнилась и крикнула:

— Мия, Ленна, а ну живо раздуйте огонь! Вода еще не остыла, наливайте ванну! Госпожа, — снова обратилась Анна ко мне, — вы же как утопленница, и… ой, руки какие холодные! А это кто?

Я встряхнула Селесту, и та едва выговорила, стуча зубами:

— Я Селеста, жена Герхарда.

— Ох ты ж… — Анна между делом сноровисто заворачивала нас в теплые одеяла, а старуха Мари, тоже в невообразимом чепце и необъятной вязаной шали в кошмарных розах размером с капустный кочан, обмывала нам с Селестой ноги и обмазывала их какой-то дурно пахнущей мазью. — А где же его высочество?

Я только покачала головой и указала на Селесту.

— Ясно, госпожа, ее высочество расскажет, как отогреется? Верно я поняла? — Анна сунула мне в руки кружку с горячим травяным отваром напополам с вином. — Ну-ка выпейте живо, пока ванну наливают. Вас обеих надо отогревать, вы же синие, что твои русалки!

Селеста взглянула на меня, я на нее, и обе мы залились смехом: я беззвучным, ясное дело, а она — звонким, только чуточку неестественным. Видно, так прорвались наружу страх и усталость сегодняшнего дня, а еще горе… Я угадала — смех сменился слезами, но тут уж я ничего поделать не могла, а Анне не было равных: она умела утешать, как никто другой.

— Что же стряслось, госпожа? — бормотала она, когда Селеста, согревшись, уснула. Анна сумела даже накормить ее, полусонную, ну а я на аппетит никогда не жаловалась, а уж после таких приключений поздний ужин пришелся как нельзя кстати! — Бедняжки, откуда же вы пришли? С берега? И то, видно, ноги изрезаны, там же битых ракушек тьма-тьмущая и камни острые… Но почему оттуда? Неужто корабль разбился? Так ведь ясно сегодня было, вот разве что к утру гроза разразится, сейчас-то, почитай, только дождик накрапывает… А его высочество не повел бы корабль на рифы-то, он ведь их наперечет знает, с завязанными глазами обойти сумеет! Да и с чего бы вам морем возвращаться, если вы посуху уехали?

Она остановилась, чтобы перевести дыхание, а я взяла ее за руку и жестом указала наверх, на расписной потолок, где поднимались к солнцу принцы-лебеди, все одиннадцать.

— Его высочество… — проговорила Анна неверяще. — Он…

Я кивнула и принялась загибать пальцы: Эрвин, Андреас, Дитрих, Вернер, Кристиан, Герхард, Манфред, Вальтер…

— Быть не может! — жалобно произнесла она и присела на край моей кровати. — Нет, госпожа, ну как же… Они ведь снова сделались людьми, вы же знаете, как!

Я снова покачала головой и развела руки в стороны, изображая полет.

— Опять колдовство, что ли? — всхлипнула Анна, утирая глаза краем передника. — До чего ж его высочество невезучий на него, а! Хоть жив, скажите? Киваете, значит, жив… А далеко ли улетел? И почему вы с ее высочеством среди ночи, пешком да, считай, совсем раздетые шли?.. — Она вдруг осеклась и добавила серьезно: — А как вы досюда-то добрались? Неужто лебеди принесли?

Я улыбнулась и изобразила рукой бег косаток в волнах.

— Уж конечно, приплыли, — досадливо сказала служанка, а я кивнула. — Укладывайтесь-ка да спите, утро вечера мудренее… А я пойду прикажу запереть как следует все калитки да страже хвоста накручу, чтобы не вздумали дрыхнуть на посту! Сдается мне, не одна беда стряслась… За одну-то ночь, да еще в такую непогоду сюда никто не прискачет, но лучше уж следить в оба, верно, госпожа?

Я кивнула в ответ и уснула, кажется, едва коснувшись головой подушки, а когда открыла глаза, за окном вовсю хлестал ливень и задувал такой ветер, что деревья гнулись до самой земли, а гул прибоя слышен был даже в доме. Должно быть, маяк на мысу захлестывало, и как бы старику-смотрителю не пришлось сидеть там безвылазно, пока буря не уляжется! Ну да, наверно, припасов у него довольно: по осени шторма тут бушуют неделями, так Эрвин говорил.

— Как море-то ярится, — проговорила Анна, раздувая огонь в камине, — я таких бурь летом и не упомню. А тут словно морская ведьма метлой в котле помешала!

«Может, и помешала», — сообразила я. Вряд ли сестры сумели утаить от нее, что нашли меня, а она, должно быть, решила так же, как Анна: в этакую непогоду до усадьбы, а стало быть, и до меня добраться морем ли, посуху будет очень тяжело. Корабль запросто разобьет о рифы, вон какая волна! Ну а дороги моментально раскиснут, а кое-где наверняка случатся оползни, если ливень затянется. Проехать-то все равно будет можно, но сколько времени это займет?

И как-то там лебеди? Где пережидают бурю? Что, если она застигла их в полете? Сумели ли они выплыть, если стали на ночь людьми? Отыскали ли какое-нибудь пристанище, да хоть такой же крохотный островок, вроде того, что похож на голову тюленя?

— Как вы себя чувствуете, госпожа? — заботливо спросила Анна. — Не простыли?

Я покачала головой и указала на дверь, мол, как там Селеста?

— Подруга ваша даже не чихнула, — сообщила служанка. — Но не знаю, что уж это за пойло такое во фляжке, что у вас на плече висела, только одним запахом взрослого мужика с ног сшибить можно! Это им вы грелись? И откуда только взяли…

Я кивнула и развела руками, мол, а что оставалось делать? Надеюсь, Селеста не слишком мается от похмелья… Впрочем, после таких переживаний, может, она и не почувствовала ничего. Главное, не простыла — люди все же хрупкие создания, а уж юная девушка, да не рыбачка какая-нибудь, которой и буря нипочем, запросто могла слечь…

— Она к вам рвется, да я запретила ей вставать, у нее не ноги, а одна кровавая рана, — добавила Анна, — мы уж промывали-промывали, чтобы грязи не осталось. Мастер Йохан-то тоже уехал, а мы что смыслим? Позвали вот старую рыбачку, она на своем веку всякие раны повидала. Ну, та и сказала — этим вашим пойлом и залить, оно крепче самого крепкого вина. Ох и визгу было! И то, поди, на царапину — и то больно покажется, а так…

«А я? — удивилась я. — Почему я этого не помню?»

— А вы, госпожа, как заснули, так вот только и проснулись, — произнесла она. — Даже и не шелохнулись, пока мы с Мари над вами колдовали.

Я пошевелила пальцами ног — было больно, но терпимо, — решительно откинула одеяло и потянула к себе шаль.

— И вы туда же! — всплеснула руками Анна. — Уж полежите, отдохните, сейчас я вам завтрак принесу…

Я покачала головой и указала на часы, пальцем изобразив, как быстро перевожу стрелки вперед.

— Времени мало? — нахмурилась Анна. — Что ж там такое приключилось? Ее высочество без вас ничего рассказывать не желает, а нам бы хоть знать, к чему готовиться!

Если бы я сама это знала! Увы, я пока не представляла, что может случиться дальше. Нужно было добраться до морской ведьмы, а еще придумать, как спрятать Селесту, да и самой бы неплохо укрыться, если нас станут искать. Положим, ее можно отправить к отцу: уж найдется на здешнем побережье крепкая и шустрая шхуна, способная добраться до тамошних берегов. Или хоть до обители, уж там-то, наверно, ее смогут укрыть, пока за ней не явятся люди отца? Хотя… кто знает, может, там уже предупреждены о беглых ведьмах? Лучше уж обходиться своими силами… Их мало, конечно — дружина Эрвина-то осталась в столице, — но уж сколько найдется. Моряки — народ не слабый и не трусливый, а мои родичи могут и сопроводить корабль. Здешние контрабандисты привыкли прятаться под самым берегом и ходить ночами, Эрвину они обязаны многим, так что выручат, я думаю. Уж заплатить я им смогу, лишь бы удалось договориться…

А я… думаю, Селеста не откажется взять меня с собою. Другое дело, что мне нужно быть здесь, во всяком случае, до тех пор, пока я не выясню все от и до!

— Вы же все равно не отступитесь, — проворчала Анна, — дайте, хоть позову пару девиц покрепче, пусть они вас отнесут! Или вашу подругу, она полегче будет…

«Уж пару шагов по коридору я сама как-нибудь пройду», — фыркнула я и встала. Да уж, по сравнению с тем, что приключилось со мною той зимой, можно сказать, я просто немного оцарапалась!

Тут я поискала взглядом грифельную доску — она нашлась на привычном месте, на столике у окна, — и разборчиво написала: «Мари, рыбачка, другие?»

— Их тоже позвать? — уточнила Анна, прочитав. — Ага, это дело, они старухи разумные, всякое на своем веку повидали, авось, что и присоветуют! Сейчас я их кликну…

Пока Анна ходила за своими товарками, я успела перебраться в комнату к Селесте — та кинулась мне на шею, залилась слезами и ни в какую не желала меня отпускать.

— Я уж думала, что утонула, а это все мне чудится! — всхлипывала она. — Мы живые, правда? Правда?

Я только кивала и гладила ее по мягким локонам — служанки уже успели причесать и ее, и меня, видно, пока мы спали. А то иначе бы пришлось вырезать колтуны — так спутались волосы!

— А лебеди? Лебеди не прилетали? — вдруг шепотом спросила она.

В ответ я указала на окно, на ярящуюся там бурю и непроглядную темень — а ведь до заката было еще далеко! От порывов ветра дребезжали стекла, и вошедшая Анна поспешила закрыть ставни. Ну а то, что среди лета растопили камины, говорило само за себя: кому охота ночевать в отсыревшей, холодной постели?

— Вот, все в сборе, — удовлетворенно сказала она, и служанки чинно расселись кто на стульях, кто на кушетке. Только старая рыбачка предпочла табурет, который, должно быть, прихватила на кухне: видно, не хотела испачкать своей одеждой дорогую ткань обивки. — Теперь-то, госпожа, вы расскажете, что приключилось?

Селеста взглянула на меня, и я кивнула. Хорошо, я догадалась прихватить из своей комнаты грифельную доску, так что написала ей — пускай рассказывает подробно, с самого нашего знакомства…

Говорила Селеста долго, стараясь ничего не упустить, а женщины внимательно слушали, поначалу не перебивая, но вот когда дело дошло до событий на «Лебеде», не удержались…

— Ох, и дурное же дело… — проговорила старая Мари. Она не выпускала из рук вязания, но так волновалась (хоть и старалась не подавать виду), что спускала петли одну за другой. — С недобрым колдовством связалась эта Элиза, уж таким недобрым…

— Это ты о крапиве, что ли? — подала голос рыбачка, Бертой ее звали. От нее пахло крепким табаком, старым деревом, морской солью и водорослями, это было даже приятно. — Глупости говоришь! Все знают: где крапива растет, там зло не пройдет, оттуда не выйдет. Вот почему ее так много на кладбищах.

— А и верно, — припомнила Анна, — мне еще бабка говорила, что крапива от злых духов защищает. Крапива и полынь. Помню, всегда полынный веник в доме висел, от этой травы и дух хороший…

— Не в крапиве дело, — перебила Мари. — Если она от зла защищает, отчего же с их высочествами так вышло? Ведь они-то уж злыми духами точно не были!

— Не были, конечно, я его высочество с рождения помню, я его выкормила, мне ли не знать! — нахмурилась Анна.

— Они-то нет… — протянула рыбачка, думая о чем-то своем, — а вот та, что их заколдовала, мачеха эта, похоже, очень сильная ведьма. Крапива-то помогла, неужто не заметили? Стали ведь принцы людьми, вот только сил-то у крапивы не хватило, чтобы до конца это колдовство выжечь. Глубоко оно засело, очень глубоко…

— А Элиза-то почему пострадала! Отчего так? — удивленно спросила Селеста.

— А от того что не к рукам пряжа — хуже гнилой веревки, — переиначила Берта непристойное рыбацкое присловье. — То ли она сама не так что-то сделала, то ли та ведьма, что ей это рукоделье присоветовала, нарочно напутала.

Я быстро написала несколько фраз на доске и подсунула ее Селесте.

— Может, та, вторая ведьма, и Лаура — одна и та же женщина? Что ей стоило изменить внешность?

— Отчего же нет? — задумчиво сказала Берта. — Сказано же, что принцы должны были стать лебедями навсегда, ан что-то у их мачехи не заладилось. Полсуток — а всё по земле ходили и человеческого разума не потеряли! Что-то тут кроется…

— Еще рассказывали, — припомнила Селеста, — что мачеха и Элизу пыталась извести или хотя бы изуродовать.

— Это разве извести? — хмыкнула Мари, выслушав ту историю. — Подумаешь, жабу в купальню запустила. Оно, конечно, если бы девчонка испугалась, поскользнулась да разбила голову… Но уж больно ненадежно, сами посудите! А уж об ореховом соке и вовсе говорить смешно: умылась, искупалась — и вот тебе обратно твое белое личико да золотые кудри!

— Думаете, принцев мачеха заколдовала по-настоящему, а Элизу… с Элизой все это проделывала для отвода глаз? — нахмурилась Селеста, а у меня вдруг мелькнула странная догадка, и я принялась писать так быстро, что сломала грифель. — Что-что?

— О чем вы, госпожа? — заинтересовалась и Мари.

— Элиза — не принцесса, — ответила Селеста. — Это совсем вылетело у меня из головы, а ведь Марлин рассказывала, Эрвин говорил ей об этом. Она подкидыш. То есть его величество полагал, что девочка вполне может оказаться его дочерью, но доказательств никаких нет. И она вовсе не похожа на принцев!

— Верно, — сказала Анна, — они все чернявые и черноглазые и белокожие. Не глядите, что у его высочества лицо смуглое — это от загара, а так-то я уж помню, какая у него кожа была — иной девице на зависть! Просто его солнцем да морским ветром выдубило, как вон Берту…

— А Элиза белокурая и голубоглазая, — кивнула Селеста. — Короля я видела на картинах, у него темные волосы и глаза, да и Герхард говорил, что все братья удались в отца. А у их матери… матерей то есть, они же сестры… У них волосы каштановые, а глаза — светло-карие. По парадным портретам судить сложно, но они все-таки были очень похожи. Ну, может, у старшей волосы чуть потемнее.

— Верно, у чернявых светленькие редко рождаются, — кивнула Берта. — Бывает, конечно, и такое, но чаще все же дети в темную масть удаются. Должно быть, Элиза впрямь подкидыш. А раз так, стало быть…

«В ней нет королевской крови», — написала я и показала Селесте.

— Постой-постой… — нахмурилась она, — что ты хочешь этим сказать?

— Кровь этого рода очень сильна, — проговорила Мари, выйдя из глубокой задумчивости. У нее раскатились клубки шерсти, но она не обратила на это ни малейшего внимания. — Мачеха не смогла заколдовать принцев, ведь так? А еще… Давно это было, но поговаривали, что нынешняя династия берет начало от какого-то чародея.

— Точно, — кивнула Берта, — старухи сказки рассказывали чуть ли не о начале времен. Дескать, прежде в этих краях вовсе никакой власти не было, так, жили на мысу, молились веслу. Рыбачили, торговали чем-ничем с другими поселками. Ну а потом пришел откуда-то король-чародей со своею свитой да основал столицу, а потом уж и простой люд сюда потянулся.

Я подержалась за виски — казалось, голова вот-вот расколется, столько в ней роилось перепутанных мыслей.

— Но сами эти короли никогда не колдовали, — подумав, добавила Берта. — Ни одной сказки не припомню, где бы они сами волшбу творили. Вот спасти кого-нибудь, помочь, защитить от злодейства — это они могли, таких историй в наших краях больше, чем селедок в косяке…

— Шахди Оллеман тоже черноволосый и черноглазый, разве что смуглый, как все южане, — произнесла вдруг Селеста, поймала мой удивленный взгляд и пояснила: — Я вовсе не хочу сказать, что он родня нашим мужьям, династии не пересекались, это уж точно, этому меня выучили… Я говорю о том, что, если у Элизы родится от него сын, скорее всего, он будет похож на Оллемана.

«И на ее так называемых братьев», — кивнула я.

— Ага, бывает, что детишки на дедов похожи, — уловила мысль и Мари. — Вот и законный наследничек появится, а до той поры кто править-то станет? Принцы наши — фьють! — улетели, коронация не состоялась, на троне никого…

Я указала на Селесту, мол, как же она?

— Но она только супруга одного из принцев, да еще и не старшего, а не сестра, — покачала головой Мари. — Правда, я в этих королевских делах мало смыслю…

— Править будет тот, кто власть возьмет и удержит, — изрекла Берта и машинально сунула в рот прокуренную трубку. — Сдается мне, отец Селесты не отправится за тридевять земель через рифы дырявой шапкой уху хлебать. На кой ему наши скалы? А южанин-то тут, под боком, э?

Селеста нахмурилась, потом сказала:

— Кажется, у него есть еще братья и дядья, и каждый правит своим наделом, так у них принято. И, конечно, всякому хочется получить кусок побольше и послаще, а у Оллемана не так много воинов, чтобы справиться с родственниками, если те вдруг решат объединиться. Точно так вышло с его отцом: он договорился с кузенами и дальней родней, а те сговорились между собой, и вышла большая резня: каждый норовил прибрать к рукам земли получше и побогаче. — Она перевела дыхание и пояснила: — Этому всему меня учили и дома, и в обители. Нужно ведь разбираться, какие нравы и обычаи у соседей! Так вот, Оллеману повезло, что он выжил и сумел отбиться, но владения у него не очень велики и не так богаты, как ему бы хотелось. Только, повторюсь, захватить соседей он не сможет, вот и…

— Да, раз так, он как раз мог позариться на эти земли, — кивнула Мари. — Путь не такой уж далекий, а у нас бойцов-то шиш да маленько, почитай, одни дружины да, может, ополчение соберется. С кем нам тут воевать-то было? И правителя нет, кто командовать станет? Герцоги с графьями между собой прежде передерутся, поди, короли-то наши у многих в родословных отметились! Ну а пока суд да дело, Оллеман и объявится, — заключила она. Видно, Мари недаром столько времени провела при дворе, успела наслушаться всякого-разного. — У него уже, поди, и наследничек припасен, самый что ни на есть законный! Да еще младенец несмышленый — тут только знай, желающих регентствовать вовремя трави да души, чтоб под ногами не путались…

«Погодите, — написала я, прервав жестом словоохотливую служанку, — он ведь говорил, что они с Элизой расплатились жизнью первенца за возможность избавиться от колдовства!»

— А кто вам сказал, госпожа, что они не солгали? — приподняла седые брови Мари.

— Да уж, южанин соврет — не дорого возьмет, — добавила Анна, а Берта закончила:

— С ними и в море дело иметь — надо ухо востро держать. Обманут как пить дать. Есть, конечно, и достойные мореходы, но таких наперечет, их всякий знает… — Она прикусила черенок трубки крепкими, вовсе не старческими зубами и добавила: — А уж с сухопутными лучше и не связываться, себе дороже. Да они и сами про таких говорят, мол, бывают ушлые купцы, что норовят сразу на двух горбах верблюда усидеть, нет бы между!

Я невольно улыбнулась.

— Даже если и не соврал, может, у них уже второй народился? Нам-то откуда знать? Элиза не первый год замужем… А если все-таки других детей у нее нет, трудно, что ли, этому Оллеману у себя на родине найти черноглазого черноволосого мальчишку? — рассудила Анна. — Хоть племянника какого возьмет, а то и собственного сынишку от наложницы или рабыни, дел-то! Для нас южане, почитай, на одно лицо, а уж если это младенец…

— Ох и насочиняли же мы! — воскликнула Селеста. — Интриги, заговоры… А нам бы просто мужей вернуть!

— Просто только рыбы икру мечут, — пробурчала Берта. — Но и впрямь, нагородили мы знатно. Только что-то свернули не туда. Начали-то мы с колдовства!

«А как выглядела Лаура? — написала я. — Эрвин говорил, что она была красива, но и только».

— Она-то? — задумалась Анна. — Да, знаете, госпожа, на вас чем-то похожа. Статная, белокурая, глаза не то синие, не то зеленые, русалочьи прямо. Ну, постарше вас, ясное дело…

— Элиза сказала там, на корабле, что во второй раз колдунья пришла к ней по воде, на закате, — припомнила Селеста. — Может… может, это как раз морская ведьма и есть?

Я изо всех сил замотала головой, и, к моему удивлению, то же сделала и старая рыбачка.

— Что я, по-вашему, никогда морской ведьмы не видала? — ворчливо спросила она, видя наше недоумение. — Знавала я ее. Дружили мы, можно сказать.

«Как так? — изумилась я. — Она ведь давным-давно не поднимается на поверхность!»

— Что так смотрите, госпожа? — прищурилась Берта. — Может, и вы с ней знакомы?

Я кивнула. Теперь уж мне было несказанно любопытно, как это рыбачка умудрилась повидать старую ведьму, и я жестом попросила ее продолжать.

— Я еще совсем мальком была, — проговорила она и примолкла, видно, вспоминая. — Лет так пяти, вряд ли больше. Крабов мы ловили на дальней отмели, а потом кто-то и говорит: давайте до рифов доплывем, до них рукой подать! Там ракушек можно насобирать — взрослые в такие щели не пролезут, а нам в самый раз. Мы и поплыли, дурное-то дело нехитрое. Да только там такая зыбь оказалась, что и взрослый не вдруг выплывет… Ребята постарше назад повернули, а мне, помню, так хотелось одному мальчишке нос утереть, что я дальше поплыла. — Берта перевела дыхание и продолжила: — Они мне вслед кричали, возвращайся, мол, пока не поздно, но я не слыхала. Как на камни выбралась, не помню. Отдышалась, отплевалась, сижу и думаю: а назад-то как? Не доплыву ведь, силенок не хватит! А пока взрослые с лова вернутся, я уж окоченею на этом рифе, ветерок-то был будьте-нате… Ребята за стариком Дином побежали, он уж в море-то не ходил, но лодка у него имелась. Но пока до него доберешься, пока растолкуешь, в чем дело, — он к старости на ухо туговат стал… Словом, нет их и нет. Они потом уж сказали: дед решил, что они шутки шуткуют, да и погнал их веслом. И как тут быть? Лодку угнать — самих в море отнесет, не выгрести, даже если втроем на каждое весло сесть. Вот и сидели, ревели и ждали — вернутся родители, всем накостыляют, а меня, поди, уже живой не найдут — прилив начался, а он там высокий.

Я только вздохнула.

— Ну, я и впрямь с жизнью прощаться стала, — продолжала Берта. — В прилив-то рифы с макушкой закрыты, так, торчит из воды камушек, едва-едва примоститься. Я и стояла там, как аист, чуть ли не на одной ноге, того и гляди свалилась бы. А ноги-то исцарапаны, акулы кровь почуяли — и тут как тут, кружат, значит, ждут, пока я обессилю. Они хоть и мелкие совсем, крупных на здешних рифах не водится, но и я, прямо сказать, не велика была…

— И что же было дальше? — спросила Селеста, видно, воочию представив, как босоногая девчонка в короткой рубашонке (а может, и в одной набедренной повязке, в пять-то лет!) балансирует на макушке скрывшегося в волнах рифа, дрожа на ветру, а рядом кружат мелкие акулы — им только попади на зуб, набросятся стаей да разорвут в клочья. Когда они голодные, то могут и на дельфина напасть, даром что он в несколько раз крупнее и сильнее! Что им человеческий ребенок?

— Я уж ног под собой не чуяла, — задумчиво произнесла Берта и, видно, забывшись, сняла с пояса кисет и принялась набивать трубку. — Думала, еще немного — и точно в воду соскользну, еще и ветер холодный с моря задувал, озябла я. Если б не успела, пока риф под воду не ушел, ракушек насобирать да съесть, точно бы от голода ослабла и упала. И вдруг смотрю — акул как ветром сдуло! Вот только плавники кружили у самых моих ног, зубы чуть не у пяток клацали, — и не стало их… — Берта выдержала паузу и продолжила: — Тут гляжу я — идет большая волна, и думаю: вот теперь уж точно смоет! Но не тут-то было… Из волны этой подымается рыба — не рыба, кит — не кит, осьминог — не осьминог… Словом, большое, черное, блестящее и вроде как с длинными щупальцами.

— Ты наверняка на гигантского кракена подумала, — сказала Мари.

— А как же! Сколько сказок про него отцы да деды рассказывали… — Берта хотела было высечь огонь и закурить, но посмотрела на нас с Селестой и опамятовалась. — Но это был вовсе не кракен. Я с перепугу-то все же шлепнулась в воду, а меня — хвать! — и поймали. Ну, думаю, теперь точно есть будут. Хорошо, если не живьем… А чудо-юдо и говорит мне человеческим голосом, мол, что же ты, неразумная, одна, безо всякого присмотра в таком месте делаешь? Дескать, опоздай я на минуту, тобой бы уже акулы ужинали!

— А ты что? — спросила Анна с живым любопытством.

— А что я? Заревела, ясное дело, — преспокойно ответила рыбачка. — А она — тут уж я рассмотрела, что это вроде бы женщина, — и говорит, хватит, мол, море солить, оно и без того соленое. Как, спрашивает, ты тут оказалась? Ну я и рассказала. А она и говорит: если б мои мурены не заметили, что акулы чем-то поживиться собрались, ты б точно на корм рыбам пошла. Ну а раз жива осталась, то жить тебе — мне то есть, — еще ой как долго, и уж море тебя точно не заберет…

— Когда же это было-то? — с интересом спросила Селеста.

— Да тому уж скоро сто лет минует, — ухмыльнулась Берта.

— А ты неплохо сохранилась, вобла сушеная, — фыркнула Анна. — Вишь как тебя море-то просолило да на ветру провялило!

— Ну так, — невозмутимо ответила та. — Однако море морем, но, видно, ведьма тоже что-то наколдовала. Раньше-то я помалкивала, потому как ветер любое слово куда угодно унесет, а все ж была я как заговоренная. Из любых штормов хоть на обломке весла, да выгребала… Теперь-то я уж в море не хожу, не те мои годы, можно и сказать об этом. Меня саму ведьмой считают, да только я колдовства не разумею, куда мне, старой перечнице! Вот погоду предсказывать умею, иные приметы знаю, ну так их все старики знают. Я просто живу подольше иных, вот и накопилось всякого-разного…

Я кивнула: у нас рассказывали, что ведьма может подарить удачу не только русалке, но и человеку, если он ей чем-то приглянется. Повезло этой Берте!

— А ведьму я потом не раз еще видала, — добавила она. — Не у берега, конечно, все больше далеко за рифами да вечером или на рассвете, или же в непогоду. Ее так почти и не разглядишь: волосы длинные, черные и вроде бы с прозеленью, как водоросли, стелются по воде… И сама она, прямо сказать, не худышка вроде вас вот, — кивнула Берта на нас с Селестой. — Издалека можно и за дельфина принять, а то и за косатку.

Та прочитала написанное мною и сказала:

— А Марлин говорит, что ведьма давным-давно не поднималась на поверхность.

— Так ведьма же, — спокойно ответила Берта, — она соврет — не дорого возьмет. Кто знает, куда и зачем она плавает? Небось и русалки не обо всем знают, а, госпожа?

— О чем ты? — удивилась Селеста, а я только улыбнулась.

— Что, угадала? — спросила Берта. — Ну, трудно не признать морской народ, если встречал их когда-нибудь, а я встречала, и не раз.

— Марлин, так ты что… — недоуменно произнесла Селеста, а я написала ей: «Я родилась русалкой. Морская ведьма дала мне ноги в обмен на мой голос».

— Но зачем ты…

«Клаус, — ответила я. — Я влюбилась в Клауса».

— А он, выходит, так и не догадался, кто ты такая на самом деле? — тихо спросила она, а я покачала головой. Для него я навсегда осталась странным найденышем. — А Эрвин знает?

Тут я кивнула несколько раз. Уж он-то вытащил из меня все, как опытные рыбаки выуживают хитрых рыб из-под замшелых камней!

— Вот так дела… — Селеста встряхнула головой. — И тут ведьма постаралась! И все следы, как ни крути, ведут к принцам…

«Меня ведьма не обманула, — написала я и подчеркнула это несколько раз для пущей доходчивости. — Мне ее винить не в чем. А теперь она и вовсе хочет меня увидеть, сестры сказали. Да ты же сама слышала!»

— Я думала, это мне привиделось, — сконфуженно произнесла она. — Киты, ночное море, русалки… и… ой, этот ужасный напиток!

— Вовсе и не ужасный, — проронила Берта. — Мне ведьма тогда тоже дала глотнуть, а то я совсем окоченела. Я как запах почуяла, так сразу его узнала, хотя уж столько лет прошло… — Тут она задумчиво почесала за ухом черенком трубки и спросила: — Госпожа, а когда вы с ведьмой сговаривались, она поставила какое-нибудь условие?

Я кивнула и в очередной раз объяснила, какое именно, не забыв упомянуть, что я должна была умереть на рассвете, если бы Клаус женился на другой. Либо же убить его и вернуться в море, припомнила я кинжал. (Как хорошо, что мне удалось сберечь его! Я намертво прикрутила ножны к запястью шелковым шнурком, когда избавилась от платьев, а когда очнулась, кинжал лежал на столике возле кровати. Должно быть, Анна понимала, что эта вещь мне очень дорога, и не просто дорога, а жизненно необходима!)

— Многие пошли бы на убийство, лишь бы самим выжить, — проронила Мари. — Но Клаус так и так умер. И другие тоже, один за другим… Уж простите, госпожа, я буду их по именам называть, я их с младенчества помню… А то покамест выговоришь «его высочество такой-то» да «его высочество сякой-то», пора будет стол к ужину накрывать!

Я кивнула, Селеста тоже. Что проку в этих именованиях сейчас, в разговоре между нами пятью?

— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали, — задумчиво сказала Анна. — У мачехи не вышло извести пасынков сразу, и тогда она надоумила Элизу, как якобы спасти их… Нет-нет, не перебивайте, не то я запутаюсь! Вот хоть режьте меня, а я уверена, что королева Лаура и та ведьма — одна и та же женщина, как госпожа предположила.

— Почему же Элиза ее не признала? — подозрительно спросила Мари.

— Тьфу ты, селедка старая! Да как же ты признаешь ведьму, если она того не желает? — рассердилась та. — Взяла переоделась, морок навела — вот и дело сделано! И то, я еще подумала: когда Элизу из дома-то выгнали, больно уж легко она вышла именно на то место, где братья в путь собирались… А до того — верно я помню? — у них ведь не получалось даже словечком с ней перемолвиться. Сдается мне, неспроста это, ох, неспроста…

— Выходит, ведьме надо избавиться от принцев, — подытожила Берта. — Убрать их прочь из этих краев, чтобы и духу их здесь не было! Не получилось разом — решила действовать исподтишка, да еще якобы с добрыми намерениями… С Элизы что взять, девчонка еще неразумная, голову ей задурить ничего не стоило, это уж будьте-нате. А там она, поди, и сама поверила во все, что наговорила!

— А еще Оллеман, — вставила Селеста. — Отчего он обратил внимание именно на Элизу? Да, она красива, а в его краях белокурые девушки редкость, но… В его распоряжении десятки наложниц и рабынь, и многие из них еще красивее Элизы! Но ведь он женился на ней, на немой незнакомке, и, наверно, это тоже случилось не просто так! Может, его ведьма разума лишила, а может, рассказала, кто такая Элиза на самом деле и какую выгоду можно получить от такого брака? Мы ведь уже говорили о том, что Оллеман не отказался бы заполучить здешние земли!

Я кивнула: рассуждения Селесты были не лишены здравого смысла.

— Вот уж точно, целый заговор получился, — вздохнула Мари. — А и что мы можем сделать? Старые да малые… Мужчин справных рядом нет, разве только рыбаков позвать? А что они сделают против бойцов Оллемана?

— А почему ты думаешь, будто те сюда заявятся? — прищурилась Анна.

— Как это почему? За девочками придут, конечно же, — вместо нее ответила Берта и указала на нас трубкой. — Мертвыми их никто не видел. Ну а если они живы, куда им податься? Либо к госпоже Селесте на родину, но туда добираться шибко далеко, либо в обитель, а там проверить легко… Или же сюда, на этот берег.

— Так зачем они нужны-то? — не поняла Анна.

— Они все же жены принцев, — сказала Мари. — Кто-то может решить, что посадить на трон госпожу Селесту будет выгоднее, чем сына Элизы. С отцом госпожи Селесты мы пусть и не близкие соседи, но зато старый король всегда был с ним в добрых отношениях. А королевство то сильное, может и помочь, случись что… А при младенце будет заморский шахди, Элизу же вовсе ни о чем не спросят. И кому это придется по нраву?

— Вдобавок, — веско обронила Берта, снова пожевав мундштук трубки, — дитя Герхарда всяко лучше, чем сын Элизы, которая и не королевской крови вовсе.

— К-какое дитя? — выговорила Селеста.

— Такое, которое вы, госпожа, под сердцем носите, — невозмутимо ответила та. — Уж будто я не вижу! Недавно совсем, наверно, сами еще не знали, а? Да не переживайте, госпожа, если после этаких передряг не скинули, то до срока всяко доносите. Такие, как вы, крепче, чем кажутся.

Селеста предсказуемо лишилась чувств. Я похлопала было ее по щекам, чтобы привести в себя, но Мари остановила меня жестом.

— Не надо, госпожа, пускай сама очнется, — сказала она. — Однако дело-то еще серьезнее, чем показалось. Раз так, то ведьма тоже может знать, что госпожа Селеста в тягости, а тогда за ней пойдет охота… Спрятать бы ее, да где?

— Ну, перво-наперво надо отправить гонца к ее отцу, — сказала Берта. — Это я сделаю. Знаю надежных людей. Пусть только госпожа напишет, да не напрямки, что тут случилось, а то мало ли. Там уж передадут, кому надо. Заплатить придется дорого, но зато дело верное.

Я кивнула — заплатить я могла хоть сотне контрабандистов (а кто, спрашивается, повезет такое письмо, если не они?).

— Но об этом и обо всем прочем будем думать, когда уляжется буря, а госпожа Марлин встретится с морской ведьмой, — добавила Берта и встала, без особого усилия распрямив спину. — Та, поди, что-нибудь да расскажет, тогда и станем решать.

— И давайте-ка станем звать морскую ведьму морской, а королеву-мачеху — Лаурой, чтобы путаницы не выходило, — добавила Анна и тоже поднялась, чтобы выглянуть за окно. — Ну и дела! Никогда такой непогоды среди лета не видала… А мы, поди-ка, заболтались. Не только завтрак, а уж и обед пропустили, а госпожам поесть надо… Мы пойдем, — сказала она, — живо спроворим чего-ничего, а вы отдыхайте пока.

— Сутки на это есть, может, поболе, — кивнула Берта и уставилась на меня. — Но вас-то, госпожа, я могу и в такую погоду в море вывезти. Знаю я, как добраться до рифов, где всегда с ведьмой встречалась, уж не потоплю!

«А будто я утону!» — невольно улыбнулась я.

— Придумала тоже, — заворчала Мари, — вывезет она… ты весло-то поднимешь?

— Еще как подниму, да и об загривок обломаю, если кто полезет, — с достоинством ответила рыбачка. — Пойду я домой, пока меня искать не начали. Завтра поутру снова приду.

— Хоть пообедай! — воскликнула Анна.

— Нечего, у самой дома найдется чем червячка заморить, — был ответ. — Правнуки вчера до непогоды столько наловили, что, поди, до сих пор разделать не могут! Надо идти, а то без меня их бестолковые жены опять что-нибудь не так сделают…

Служанки вышли, переговариваясь, а я снова встряхнула Селесту. Вот так дела! Я-то подумала, что она сменила духи либо же прежние на морском ветру пахнут иначе, а дело было вовсе не в них — это ее собственный запах изменился. Русалки хорошо чувствуют подобное, но я уже так привыкла быть человеком, что не поняла, в чем дело. А вот старой Берте от морской ведьмы, похоже, досталась не только удача, говорят ведь — с кем поведешься! Но, может, она угадала это как-то иначе? Жизнь-то ведь прожила долгую, уже правнуки женаты, поди тут не научись всякому-разному…

Селеста наконец открыла глаза.

— Мне что, снова сон приснился? — тихо спросила она. — Или…

Я потянулась за грифельной доской и написала: «Пожалуй, старухам можно верить». О том, что я и сама могла бы принести Эрвину наследника, я упоминать не стала. Пускай это будет моей тайной, вдруг пригодится?

— А я не успела еще понять… — Она села, обхватив колени руками. — И Герхард не узнал! Я понимаю, он ничего не мог поделать, но… но… Если бы он знал, может, вернулся бы? Даже если бы он становился человеком хоть раз в сутки, ненадолго, и то…

«Боюсь, они больше не превращаются в людей, — написала я. Я думала об этом долго, прежде чем пришла к такому выводу. — Вспомни слова Оллемана».

— Да, верно, он сказал, что лучше им доживать век птицами… — Селеста задумалась. — Но значит ли это, что они потеряли разум? Нет, вряд ли, они ведь бросились к нам на помощь… Но куда подевались потом?

Я покачала головой — этого я не видела, уйдя под воду.

— Может быть, они почувствовали бурю и поспешили к берегу? — предположила она. — Неужели Эрвин не догадается, где тебя искать? Он ведь знает, кто ты такая, верно? Сумеет, должно быть, растолковать остальным?

Я согласилась. Вдруг и впрямь, когда шторм утихнет, на побережье прилетят восемь белых лебедей?

Вот только мне слабо в это верилось.

Берта явилась рано поутру, как и обещала, в прочной куртке и с неизменной трубкой в зубах.

— Ветер поутих, — сказала она, отряхнувшись, — за мысом так и вовсе уже, считай, вода спокойная. Только дождь льет как из ведра, так что я вам, госпожа, тоже куртку принесла, от вашей-то одежки проку не будет.

Я кивнула с благодарностью, а Анна тут же взвилась:

— Что ты говоришь, старая?! У госпожи еще ноги не зажили, на дворе потоп, куда ты ее тащишь?

Я постаралась остановить ее жестом, показав, что все в порядке, пускай лучше о Селесте позаботится, но Берта успела вперед.

— Некогда ждать, — сказала она. — Я уж до рассвета выходила в море, покликала ведьму, может, услышит. А если услыхала, то разгневается, коли долго ждать придется. Ну а что до ног госпожи, так соленая вода распрекрасно лечит! Вот, видите, улыбается, значит, я правду говорю…

Обняв Анну и Мари, я написала им, чтобы берегли Селесту и не давали ей волноваться, а сама отправилась вслед за рыбачкой.

Берта не преувеличила: море сейчас было таким, как я любила, — самое время качаться на волнах! А дождь — что дождь? Пускай себе поливает, зато меньше любопытных глаз кругом: в такую погоду без нужды на двор не высунешься.

— Вот там, за мысом, я ее когда-то и повстречала, — произнесла Берта и указала в серую даль. — Мимо маяка сейчас не выгрести, там как раз волна высокая. Пойдем вдоль залива, в тех местах выплыть можно, если опрокинемся. Хотя не должны, у меня лодка надежная, сколько лет она меня кормит! Еще мой отец ее мне на свадьбу смастерил, ей сносу нет…

Лодка и впрямь оказалась что надо: тяжелая и устойчивая, и я была поражена, увидев, как старуха ловко берется за весла и отталкивается от берега.

— Сейчас-то что, — поймала она мой взгляд, — совсем одряхлела! А лет так десять назад я бы этой волны и не заметила. А ты позови-ка своих, пускай ведьме передадут, что ты явилась.

Я кивнула, свесилась за борт и застучала в воде прихваченным из дома молоточком по медной тарелке. Камнями, конечно, тоже было можно стучать, но так, по-моему, выходило куда слышнее.

И верно, не успели мы миновать первую линию рифов, как из воды показались мои сестры, ухватились за уключины и потащили лодку дальше в море.

— Куда, куда бортом к волне? — прикрикнула на них рыбачка и для острастки замахнулась веслом. — Потише, вы, негодницы хвостатые! Эта лодка постарше всех вас, вместе взятых, будет, имейте уважение!

— Не переживай, Берта, не утопим, — весело ответила старшая сестра и развернула лодку так, чтобы она резала волны носом. — Привет тебе от ведьмы, к слову!

— И ей привет передавайте, — проворчала та и ухитрилась раскурить свою трубку под проливным дождем. — Что, совсем одряхлела, всплыть не может?

— Кто ее знает? — пожала плечами другая сестра. — Не нам у нее спрашивать.

Тут, на большой воде, волны уже не казались страшными.

— Дальше не потащим, — сказала старшая сестра, легко взметнув длинное тело на кормовую банку. Остальные удерживали лодку на месте, а это было не так-то легко! — Дальше может пойти только она.

— На дно, что ли? — буркнула Берта.

— Да, на дно.

— Так у ней жабр нету или чем вы там дышите? Захлебнется же!

— Ничего, — ответила она и протянула мне склянку темного стекла, почти такую же, в которой было зелье, лишившее меня голоса. — Ведьма сказала, когда ты выпьешь это, то снова сможешь дышать под водой. Не насовсем, но, если ей не хватит времени, чтобы обо всем рассказать, то она даст тебе еще.

— Нет бы мне налила глоточек, — подала голос Берта, — хоть глянуть на старости лет, что за чудеса у вас на дне морском!

— Мы ей передадим, — серьезно ответила сестра. — Но откуда нам знать, вдруг так может получиться только с урожденной русалкой, а не человеком?

— Ну уж спросите, сделайте одолжение, — вздохнула Берта и глянула за борт. — Спрос-то денег не стоит… Ладно. Забирайте подружку да плывите отсюда!

— Сестренку, — поправила третья сестра. — Принцессу, между прочим, Берта, если ты не знала. Она у нас младшенькая, любимая.

— Поди ж ты! — удивилась рыбачка и поудобнее перехватила весла. — Знатная, выходит… Ну да хватит время тянуть! Мне еще возвращаться нужно. Сестру-то уж до берега доставите? Скажите только, куда именно, я там поджидать буду.

— Мы твою лодку отведем в бухту, где они с принцем всегда купались, — сказала старшая. — Там ветра почти нет. Только ты там все едино замерзнешь!

— Я? — непередаваемым тоном спросила Берта. — Да я зимой рыбачила! Понимала б ты что, селедка мокрохвостая…

Решив, что препираться так они могут сколь угодно долго, я открыла флакон и поднесла его к губам. Сильно пахло водорослями и еще чем-то неуловимым, но не неприятным, и я залпом выпила содержимое сосуда.

Горло обожгло, а потом я поняла, что мне стало душно на воздухе, как прежде: мы умеем дышать и под водой, и над нею, но быть наверху подолгу нам тяжело. Ведьма, должно быть, наделила меня не только человеческими ногами, но и возможностью не задыхаться на поверхности!

Однако рассуждать было некогда, поэтому я поспешила избавиться от куртки и прыгнула за борт. Сначала страшно было набрать полную грудь морской воды, но ничего не произошло, я и не заметила разницы! Вот только потом мне придется плохо: я помню, как выкашливала воду, приняв человеческий облик…

— Все в порядке? Дышать можешь? — спросила старшая, когда я вынырнула, я кивнула, и они повлекли меня в глубину.

Здесь волнение было едва ощутимо, а у самого дна и вовсе чувствовалось лишь слабое течение.

— Мы доставим тебя к ведьме, а дальше уж объясняйся с ней сама, — сказала третья сестра.

Жилище морской ведьмы сложно было не узнать: это был большой грот, добираться до которого предстояло по извилистому лабиринту из ядовитых полипов.

— Дальше нам нельзя, — сказала мне старшая сестра, — а ты отправляйся, дорогу ты знаешь.

Я говорила уже, что подводные лабиринты можно миновать поверху, но только не этот: грот был глубокий и широкий, а шевелящиеся стены из полипов занимали все пространство от дна морского до каменных сводов. Тут уж не всплывешь и сверху не взглянешь!

Помню, какого я натерпелась страха, когда явилась сюда в прошлый раз и пыталась отыскать нужный проход среди десятков, а то и сотен одинаковых… Хорошо еще, чувство направления у русалок, как у всех морских обитателей, отлично развито, не то бы я наверняка заблудилась. А так я хоть не сворачивала по десятому разу в один и тот же проход, заканчивающийся тупиком…

Плыть теперь не получалось: пришлось бы широко разводить руки, чтобы грести, хвоста-то у меня не было! Ну а полипам только того и нужно — коснешься их, и хорошо, если просто лишишься руки, а не останешься навсегда в их щупальцах, как те вот бедолаги… В прошлый раз я видела тут скелет русалки, хотя, быть может, с перепугу приняла за него остов какой-нибудь рыбины или даже дельфина. А череп… ну, череп мог принадлежать утонувшему человеку, его могло принести сюда донным течением. Или же ведьма просто так отмечала подступы к своему обиталищу, стремясь напугать незваных гостей…

При дворе говорили, дома колдунов обычно так и выглядят: заспиртованные уродцы в банках, неизвестные высушенные растения, чучела, устрашающие маски из далеких стран… Скорее всего, большая часть всего этого — просто хлам, призванный создать нужное впечатление у посетителя. Ведь если в кабинете ученого не будет книг или хотя бы чернильницы с пером, у аптекаря — склянок с разными снадобьями, у портного — отрезов ткани и прочего, клиент может и усомниться, что попал куда нужно. Словом, даже если что-то и не используется в ремесле, то хотя бы создает определенную атмосферу!

Атмосфера тут, что и говорить, была гнетущей. Признаюсь, мне вовсе не хотелось идти в логово ведьмы, но встречать меня у входа она явно не собиралась. Двигаться было непросто, вода норовила вытолкнуть меня наверх, и я едва касалась ногами дна, пока не сообразила взять в руки пару камней потяжелее. Ими, кстати, можно было и полипам щупальца прищемить, если бы сунулись! Однако они вели себя спокойно.

К счастью, здесь было достаточно света: в зарослях во множестве обитали крохотные рачки, должно быть, слишком маленькие, чтобы полипы пожелали их отведать, вот они-то и светились. Ну а сами они, похоже, прятались тут от рыб, которые как раз не отказались бы от такого обеда, а может, даже заманивали их своим светом прямиком в хищные щупальца, расплачивались вот этак за постой…

Тут я обнаружила, что тропинка, по которой мне нужно идти, подсвечена ярче остальных, а полипы, как мне показалось, сами освобождали проход. Должно быть, ведьме в самом деле не терпелось увидеть гостью…

А вот и вход в жилую часть грота: это был довольно узкий тоннель, к счастью, совершенно пустой. Правда, темный, но это не страшно: впереди виден был яркий свет — я помнила, что обиталище ведьмы хорошо освещено. Правда, замысловатые каменные столбы отбрасывали странные тени, но все равно можно было увидеть, куда идешь.

— Вот и ты, наконец, — встретила меня ведьма, когда я ступила на мягкий черный песок. И откуда он тут?

(Этот вопрос всегда меня занимал: кругом-то был только белый да желтый, да галька, обычно крупная, а вот именно черный мелкий песок — такого в округе не водилось. Неужто ведьма нарочно его натаскала, чтобы покрыть дно, как люди покрывают коврами полы? Или просто наколдовала что-то?)

Я кивнула и показала жестами: «Ты звала меня, и я пришла. Я хочу узнать…»

— Погоди со своими желаниями, — оборвала она. — Ты и так захотела слишком многого, не по зубам это такой мокрохвостой, как ты! Да и я хороша — не подумала, что тебе не прожевать этакий кусок! И что смешного я сказала?

«Ты говоришь в точности, как старая рыбачка, — ответила я. — Или она — как ты. Она сказала, ты ее спасла давным-давно».

— А-а! — неожиданно смягчилась ведьма и отмахнулась от пары крупных мурен, сунувшихся было ко мне, как хозяйские собаки кидаются обнюхать гостя. — А я гадала, она это или не она… Значит, еще жива!

«Да, и передает тебе привет, — добавила я. — Говорит, тоже хотела бы увидеть, какие чудеса таятся на дне морском».

— Утонет — узнает, — коротко ответила ведьма и, наконец, оказалась на свету целиком.

Видно, у страха глаза и впрямь велики, потому что вместо бесформенной туши, какой я запомнила ее с прошлой нашей встречи, я увидела просто очень крупную русалку. Конечно, тело ее вовсе не было расплывшимся и бесформенным, как это случается у человеческих женщин (я видела таких), — у русалки располнеть не выйдет, если только она не будет сидеть на одном месте годами. Но неподвижная русалка — мертвая русалка, это всем известно. Как акула не сможет дышать, если остановится, так и мы: наша жизнь — постоянное движение, охота, и только совсем дряхлым старикам, не способным добывать себе пропитание, пищу приносят их дети и внуки.

Так вот ведьма в самом деле оказалась раза этак в два с лишним крупнее меня. Если меня и сестер издалека можно спутать с дельфинами или тюленями, то она тянула на небольшую косатку. Тело ее было соразмерным, сильным и очень темным — я не видала такой масти у своих соплеменников: лицо и торс казались будто опаленными солнцем, как это бывает у сильно загорелых людей, ну а ниже пояса ведьма оказалась чернее ночи. Волосы ее тоже были смолянисто-черными и не развевались свободно в воде, как прежде мои, а были сплетены в множество тонких кос и плыли за хозяйкой, змеясь и струясь в поднятых ею бурунах. Эту прическу я и приняла за щупальца. Должно быть, ведьма вплетала в волосы грузила, чтобы добавить им тяжести… а может, снова наколдовала что-нибудь, поди разбери?

На лицо она тоже оказалась вовсе не дурна, только глаза пугали — большие, очень темные, они казались полуприкрытыми из-за тяжелых век. Ну а когда она на мгновение повернулась боком, мне почудилось что-то знакомое в ее резком и немного даже грубоватом для женщины профиле.

— Иди сюда, — приказала она, и я несмело двинулась в глубину грота.

Прежде ведьма не пустила меня дальше, и я даже не представляла, что могу там увидеть! Может, бурлящие котлы, в которых она стряпает бури и ураганы? Связки живых морских змей вместо метел? Право, мне отказывало воображение!

Но нет, это оказалось обычное русалочье жилище — ничего сверх необходимого, даже украшений почти и не было. Так, несколько носовых фигур с затонувших кораблей (сплошь какие-то сказочные звери), кораллы из далеких теплых морей, парусник в пузатой бутылке (я не понимала, как люди ухитряются засовывать игрушки внутрь, пока Эрвин не объяснил мне, что кораблики собирают уже в бутылке, и тогда я поразилась мастерству и терпению людей, что на это способны). Ну, еще пара окованных металлом сундуков, вот и всё.

— Ну и безобразие же ты учинила! — в сердцах сказала ведьма, умостившись на одном из таких сундуков, как на прибрежном утесе. Я несмело присела на краешек другого, поменьше.

«Почему я?»

— Потому что с тебя все началось, макрель ты бестолковая, — проворчала ведьма, — с твоего дурацкого желания! Кто в принца влюбился, я, что ли? Кто ко мне пришел и упросил дать тебе ноги? Бабушка твоя? Нет, и у нее в юности всякое случалось, но ты ее переплюнула! Только вот гордиться тут нечем, — добавила она.

«Но ведь поначалу все шло, как было должно! — удивилась я. — Я обрела ноги, я нашла своего принца, но потом… Остальное-то зависело уже не от меня! Я в самом деле думала, что умру, хотела только увидеть море напоследок, а вышло…»

— Ерунда полная вышла, — мрачно сказала она. — Ладно, что уж там… Твоей вины тут едва ли на четверть, да и то больше по недомыслию. Мозгов в голове меньше, чем у устрицы какой-нибудь, а туда же, к людям собралась. Понимала бы что!

«Так объясни!» — возмутилась я. В самом деле, я готова была отвечать за свои поступки, а не за неведомо чьи!

— Объяснишь тебе, пожалуй… — Ведьма задумчиво плеснула хвостом. — Вот что… А ну, подымись, мне сундук надо открыть!

Я послушно отошла в сторонку. За поднятой крышкой мне не было видно, что именно ищет в сундуке ведьма, но когда она вынула ярко светящийся флакон, я сразу его узнала — это ведь был мой голос.

— На, получи назад, — неласково произнесла она и сунула мне в руки склянку. — Не то я с тобой до завтра тут разговоры разговаривать буду, на пальцах-то всего не покажешь.

Я вопросительно посмотрела на нее, мол, что теперь делать-то? Как вернуть голос?

— Не таращься на меня, как креветка, выпей, да поживее! — приказала ведьма, и я с трепетом поднесла флакон к губам.

На этот раз горло не обожгло, по нему словно прокатилась густая струя, какая-то тяжелая, холодная и скользкая, а потом мне так сдавило горло, что я обеими руками схватилась за него, выронив флакон и тщетно пытаясь вдохнуть.

— Потерпи, сейчас уляжется на место, — сказала ведьма и сильно хлопнула меня по спине. — Отвыкли вы друг от друга небось, не одна луна миновала!

И впрямь, скоро меня отпустило, и я смогла дышать нормально, а не хватать ртом воду, как выброшенная на берег рыба судорожно глотает бесполезный воздух. Глупое сравнение, а как иначе объяснишь?

— Ну, скажи что-нибудь, — велела она.

— А что говорить? — произнесла я и удивилась: оказывается, я совершенно забыла, как звучит мой голос!

— Ты могла хотя бы поблагодарить меня.

— Благодарю, — отозвалась я, но не удержалась и добавила: — Но ты ведь все равно заберешь его назад, разве нет?

— Не заберу. — Ведьма снова устроилась на сундуке, а мурены улеглись на ее широких боковых плавниках, как пушистые кошки придворных дам на их пышных подолах. — Твой голосок, маленькая ты моя рыбка, сущая пустяковина по сравнению с тем, что теперь стоит на кону.

— И что же? — не без опаски спросила я.

Ведьма помолчала, потом сказала задумчиво:

— Как бы тебе это растолковать… Поймешь или нет?

— Ну так начни с самого начала да продолжай, — вспомнила я разговор с Эрвином, — вдруг да пойму? А если не пойму, переспрошу.

— Надо было не голос у тебя отобрать, а язык отрезать, — любезно сказала мне ведьма, — а то больно он у тебя шустро метет.

— Я не говорю, не подумав, если ты об этом, — ответила я. — Научилась, знаешь ли, помногу думать, пока не могла говорить и не умела писать, как люди. Жестов наших они не понимают, вот и…

— Уже хорошо, — кивнула она. — А то с виду-то ты прежняя вертихвостка, так откуда мне знать, появились в твоей хорошенькой головенке хоть какие-нибудь дельные мысли?

— Как же им не появиться! — вздохнула я.

— И что ты надумала?

— Что поступила глупо, ты ведь это хочешь услышать? Взяла и променяла свою жизнь на глупую-преглупую мечту. И ведь понимала же, что Клаус, даже если и полюбит меня такой, какая я есть — немой, без роду-племени, для людей-то я была никем! — все равно на мне не женится. А значит, мне придется стать морской пеной куда как раньше срока… — Я помолчала. — Но почему ты мне этого не объяснила?

— А ты стала бы слушать? — фыркнула ведьма. — Как сейчас помню, явилась: глаза горят ярче этих вот моих светильников или даже человеческих фонарей, хвост дрожит, голосок срывается, а туда же: подай, говорит, мне моего принца, мне без него не жизнь!

— Но если бы ты не выполнила мою просьбу, я бы, наверно, забыла Клауса, — сказала я. — Может, не теперь, через много лет… Или попыталась бы завоевать его иначе, я уже думала об этом! Ведь тогда, во время кораблекрушения, я могла спасти его и отнести не к обители, а на необитаемый островок. Я приносила бы ему пресную воду и пищу, а он…

— А он был бы твоим пленником? — приподняла она бровь. — Ну, говорят, некоторые влюбляются в своих тюремщиков, только жалкая это любовь. Жалкая и страшная. Уверена, что хотела бы подобного?

— Об этом я уже думала, — кивнула я. — Просто… вспомнилось вдруг. А еще я могла бы показаться ему, как есть, русалкой. Может быть, я приглянулась бы ему?

— И он приказал бы поймать тебя сетями и держать в бочке с водой. Ну или в дворцовом пруду, — усмехнулась ведьма. — Не косись так, я слыхала о подобном. Правда, там был юноша, влюбившийся в знатную девицу, и он оказался настолько беспечен, что позволил взять себя в плен. Вот его и выставили напоказ публике, как редкую диковину!

— И что с ним стало? — невольно сглотнула я.

— Умер, разумеется, — невозмутимо ответила она. — Русалки в неволе долго не живут… если не захотят, конечно. А он не хотел — после того-то, как его возлюбленная подсказала рыбакам, где состоится их свидание. Там-то его и взяли, на мелководье… Ну да это дело прошлое, тому уж сто лет минуло, если не больше! Что ты меня отвлекаешь?

— Ты сама отвлекаешься, — буркнула я. И все же: какое это счастье — быть в состоянии говорить! — Но так у меня был бы шанс выжить, а после твоего колдовства если он и оставался, то вовсе уж призрачный, разве я не права? Киваешь? Почему же ты меня не остерегла? Или хоть не сообщила моему отцу, чтобы глаз с меня не спускал?

— Когда это останавливало глупый молодняк? — усмехнулась ведьма. — Будто сложно удрать из дворца, если очень захочется, и будто ты, как и твои сестры, и отец с бабушкой не проделывали это десятки раз! Нет, девочка, я решила дать тебе этот шанс по другой причине. Но она тебе не понравится, сразу говорю.

— Так может, довольно ходить вокруг да около? Я не раненый рыбак, а ты не акула, почуявшая запах крови!

Ведьма молчала. Ее хвостовой плавник то и дело вздрагивал, хотя сама она не двигалась с места. Снова мне на ум пришли кошки: они точно так же подергивают кончиком хвоста, если волнуются.

— Все дело было в твоем принце, — сказала она наконец. — В этом… как его… Клаусе, да. Я понадеялась, что твоей красоты окажется достаточно для того, чтобы заполучить его если не в законные мужья по человеческому обычаю, так хоть по нашему… Этого бы вполне хватило.

— Ничего не понимаю, — созналась я. — То есть если бы я влюбилась не в Клауса, а… ну, пускай, в любого из его братьев, то ты не стала бы мне помогать?

— Стала бы, — проронила ведьма. — Не принц важен, а его кровь. Королевская кровь, которой уже почти совсем не осталось. Вот если бы ты полюбила рыбака с дальнего мыса или какого-нибудь морехода, я первой бы отвесила тебе леща, чтобы выбить дурь из головы!

— Погоди… — пробормотала я. — Не понимаю… Чем так важна эта самая королевская кровь? Ладно, об этом ты еще расскажешь, надеюсь, но… Если ты не возражала против моего союза с Клаусом, даже приветствовала его, почему ты не оставила мне голос? Так я смогла бы объясниться с ним и, как ты говоришь, уж постаралась бы стать его женой по нашему обычаю. И ведь мои сестры отдали тебе всего лишь волосы в обмен на кинжал!

— Так кинжал-то лежал у меня в сундуке без дела много лет, ему и цена невелика, — усмехнулась ведьма, — а то колдовство, что я сотворила для тебя, требовало серьезной платы. Это всегда так, рыбка моя: нельзя получить что-то, не отдав взамен ничего особенно дорогого! А что с тебя возьмешь, кроме твоей красоты да голоса? Но сама рассуди: зачем принцу дурнушка? Волосы-то ерунда, отрастут, но и с милым личиком тебе пришлось бы распрощаться, а то еще и горбом обзавестись… Но и голоса оказалось маловато, — добавила ведьма. — Я ведь не по злобе сделала так, что ходить тебе было невыносимо больно…

— Ничего, со временем к этому привыкаешь, — не удержалась я.

— Вот-вот. За все нужно платить, — повторила ведьма. — И не золотом и жемчугами, а чем-то дорогим для тебя. Ты наверняка слышала человеческие сказки о том, как отдавали за желаемое кто глаз, кто десяток лет жизни, а кто и первенца? Ну вот… Иначе я поступить не могла, таков закон.

— И я бы в самом деле умерла, если бы Клаус успел жениться на Селесте?

— Конечно, — ответила она.

— А если бы я его убила? Ведь зачем-то ты дала моим сестрам этот кинжал!

— Ты не смогла бы этого сделать, — усмехнулась ведьма. — Не та у тебя натура… Но даже если я ошиблась в тебе и ты сумела бы ударить кинжалом спящего человека, клинок бы все равно сломался.

— Но… почему? — опешила я.

— А ты забыла, во что были одеты все братья? — вопросом на вопрос ответила она.

— Крапивные рубахи? Но это же не латы, не кольчуга даже! Они…

— Их нельзя было снять, не так ли? — прищурилась ведьма. — Они ведь прочнее лат и кольчуги, бедная ты моя рыбка. Кладбищенская крапива хранит от зла, кто бы ни пытался его причинить! Ударь ты принца кинжалом в сердце, повторяю, клинок сломался бы.

— А Эрвин, помнится, порезался, когда взял кинжал в руки.

— Ну так не ты же полоснула его по пальцу, а он сам схватился за лезвие, верно? Конечно, и от царапины можно умереть, но, думаю, ему этот порез никак не навредил. Разве что кинжал убедился в том, что эту кровь ему пробовать не нужно, — улыбнулась она. — Он предназначен совсем для другого…

— Я вовсе запуталась, — призналась я. — Крапива вроде бы защищает от злых чар, но почему-то мучит тех, кто прибег к ее помощи. Зачарованный кинжал предназначен совсем не тому, для кого ты его дала. Ты не хотела выполнять мою просьбу, но все же выполнила, узнав, кто мой избранник… Кстати, выходит, Эрвин тоже подходит? Пускай даже он был… ну…

— Я прекрасно знаю, каким он был, можешь не тратить слов понапрасну. — Ведьма помолчала, потом добавила: — Вот если бы ты на него наткнулась во время той бури, спасла и влюбилась, я бы и слова поперек не сказала. Он бы тебя и без голоса, и не красавицей взял. Ведь так? — Она искоса взглянула на меня.

Я кивнула. Правда, кто еще кого… А, это уж не важно!

— Он единственный из братьев, кто видит суть вещей… — добавила она. — Поди ж ты, самый младший, последыш, а досталось все ему! Старшие-то так, едва-едва соображают…

— Опять ничего не понимаю! — воскликнула я. — О чем ты говоришь, объясни толком!

В голове у меня всплыли строки: «Я самый младший и самый никчемный из братьев». Значит, Эрвин ошибался? Его братья были красивее и сильнее, быть может, удачливее, но зато его природа наградила чем-то иным?

— Мне в самом деле придется начать с самого начала, иначе мы тут и впрямь зазимуем, — сказала ведьма, помолчав, и начала свою историю.

Я помню ее от слова до слова, хотя старалась ухватить только суть. Наверно, ведьма снова что-то наколдовала…

— Давным-давно, когда это море было намного теплее, а грот, в котором я живу, еще находился над водою, — нараспев начала она, — моя прабабушка, как почти все молодые русалки, любила выбираться на берег. Конечно, не стоило отдаляться от воды, но отмели, мелкие протоки, постоянные или появившиеся после сильных дождей, — это была ее стихия. Особенно бабушка любила этот вот грот: во время прилива вода прибывала едва на локоть, а в отлив здесь становилось совсем сухо.

Я молча слушала, обхватив руки коленями. Хорошо, что я не мерзну: человек давно бы окоченел под водой…

— Прабабушке нравилось забираться сюда во время прилива, рассматривать эти вот каменные колонны, — ведьма кивнула на них, — которые тогда еще не были колоннами. Это, знаешь ли, такие камни, которые растут из воды. Со свода падает капля за каплей, и год за годом, век за веком нарастает камень внизу и наверху, а потом они смыкаются. Представляешь, сколько нужно времени, чтобы эти камни соединились?

— Наверное, очень много, — сказала я и невольно поежилась, представив это бесконечное «кап… кап… кап…». — А когда они соединяются, что происходит?

— Ничего. Колонны просто делаются все толще и толще, если вода продолжает сочиться. Видишь, — указала ведьма на ближайшую, — вот такой она стала еще при жизни прабабушки. С тех пор уж почти не менялась, разве что ракушками обросла. Капать теперь нечему, вода кругом. В глубине грота есть несросшиеся камни, я их тебе покажу, если захочешь.

Я кивнула.

— И вот однажды, когда прабабушка уже вошла в возраст и успела отдать морю первого супруга, произошло нечто странное… — Ведьма помолчала. — Она, видишь ли, частенько навещала это место, потому что именно сюда впервые затащила своего тогда еще не супруга, и воспоминания об этом у нее остались самые что ни на есть замечательные. Был отлив, но немного подождать несложно, и прабабушка устроилась на ближайшей отмели, чтобы погреться на солнце, как вдруг услышала голоса. Конечно, она сразу соскользнула в воду, чтобы не показываться людям на глаза. Местных-то она знала по голосам наперечет, но это были чужаки.

— И кто же это оказался?

— Прабабушка рассказывала — не мне, конечно, а своей дочери, моей бабушке, — что это были двуногие, но не люди. Хоть и выглядели они точно так же, было в них что-то чужое. Что-то нехорошее… — Ведьма помолчала. — А еще — у них не было ни лодки, ни плота, ничего, и они пришли из глубины грота, который никуда не мог вести, разве что на дно морское!

— А может, там был выход на поверхность? — живо спросила я.

— Не было, — отрезала она. — Это уже позже прабабушка попросила детишек с побережья поискать его. Ничего они не нашли: ход уходил ниже и ниже, и вода там стояла по самые своды даже в отлив. Дети попробовали пронырнуть, но сказали, что человеку, даже взрослому, это не по силам, тоннель слишком длинный. Да и не ныряли те люди, одежда на них была совершенно сухой и не вот что бы высушенной недавно, а такой, будто на нее ни капли воды не попало, это же сразу видно, сама знаешь.

— И куда же делись те незнакомцы? — с интересом спросила я.

— Они осмотрелись, переговорили между собою на непонятном языке, а потом ушли прочь. Тогда можно было или доплыть до надежного берега, или взобраться на склон над ним. Эти предпочли карабкаться наверх. Больше их прабабушка не видела. Да и местные их не видали, хотя если бы повстречали, так запомнили бы наверняка, очень уж необычно выглядели те чужаки.

— Но это явно даже не середина истории… — пробормотала я.

— Это самое начало, — кивнула ведьма. — Так вот, прабабушка подобралась поближе, но не нашла даже следов, как будто чужаки прошли, не касаясь ногами земли… А вот те, что явились следом, следы оставляли, да еще какие! Прабабушка говорила, песок пропитался кровью, вот как худо пришлось новым гостям!

Она помолчала, потом добавила:

— Эти-то уж точно были обычными, хотя тоже непривычно одеты и тоже говорили на чужом языке. При них оказалось много оружия, они были мокры, грязны, кое-как перевязаны, от них скверно пахло… словом, люди как люди. Один из них был так тяжело ранен, что не мог больше идти. Прабабушка не понимала их языка, но догадалась: он потребовал оставить его в гроте, потому что иначе своей немощью он будет слишком сильно задерживать отряд. Вдобавок жить ему осталось недолго, а ждать, пока он умрет, — значит упустить тех, первых пришельцев. Ну а приказать добить себя кому-то из своих спутников он не захотел. Люди, знаешь ли, запросто могут убить раненого врага, но не друга.

— И они оставили его?

— Да, оставили. Один юноша никак не желал уходить, говорила прабабушка. Они с этим раненым были очень похожи, и она решила, что это сын с отцом или же братья. Но когда раненый прикрикнул на него, юноша ушел с остальными. Наверно, они пообещали вернуться и похоронить своего товарища достойно, во всяком случае, прабабушка так поняла их речи.

— И верно, что еще можно сказать в таком случае? — вздохнула я.

— Вот-вот… — Ведьма поднялась, пошарила в стенной нише и предложила мне все тот же знаменитый напиток из водорослей. — Не желаешь? Ну, дело твое, а я промочу горло…

Глотнув как следует, она вернулась на свой сундук и продолжила рассказ.

— Когда они ушли, прабабушка выбралась в грот и приблизилась к раненому. Он и впрямь был совсем плох, раны его воспалились, и дышал он с трудом. А еще начинался прилив, и человек мог попросту захлебнуться. Раненому и обессиленному, знаешь, и локтя глубины для этого хватит. Тогда бабушка оттащила его на место повыше, были там такие, которые вода не покрывала, ну и принялась заботиться о раненом по своему разумению.

— А она тоже была ведьмой? — задала я давно интересовавший меня вопрос.

— Еще нет, — загадочно ответила морская ведьма. — Так, умела немного того и сего, что все худо-бедно умеют: рыбу приманить, зелье от ран состряпать, дорогу найти, ветер поднять, волны унять ненадолго, если очень уж понадобится.

— Ничего себе — немного! — покачала я головой. — По-моему, даже мой отец этого не может!

— Еще как может, — удостоверила ведьма, — просто не творит чудеса направо и налево. Рыбу и самим можно выловить, нужного ветра — дождаться, куда спешить-то? Простое зелье сделать все способны, а что посерьезнее — на то у нас знахари есть да я вот… А если всякий начнет баловаться с волнами и ветрами, сама посуди, что за беспорядок начнется в море!

— И правда… — кивнула я. — Значит, это умения на самый крайний случай?

— Конечно. А если ты спросишь, почему ты ничего этого не знаешь, так я отвечу: ты сбежала на сушу до того, как тебя начали учить. Подождала бы годик и сама б навострилась, невеликое это искусство, а если уж способности имеются, так тем более…

— А у меня имеются? — живо спросила я.

— А как же, — серьезно ответила ведьма, — в вашей семье это передается по материнской линии. Другая твоя бабушка была очень сильна, да и мать тоже. Жаль только, это ее не уберегло.

Я кивнула. Мама погибла, спасая нескольких детей — наших, конечно, — которые забрались слишком далеко от дома и угодили в рыбачьи сети. Это были не местные рыбаки, здешние-то все знают, кто их соседи по морю, и если кто-нибудь случайно запутается в неводе и не сумеет освободиться, непременно помогут. Ну а невнимательная русалка потом отблагодарит — может, косяк рыбы пригонит, может, еще чем выручит…

Но, повторюсь, это были чужаки, и охотились они на крупную рыбу: очень может быть, что на марлинов. Я слышала, у людей большой спрос на них, но выловить их не так-то просто. Однако в этот раз в сети угодили наши дети, совсем еще неразумные, и рыбаки, придя в себя от вида этакого улова, принялись решать, что делать дальше. Наверно, они, как говорила ведьма, продали бы диковинных созданий за большие деньги, что еще могло прийти им на ум?

Но те двое, что избежали плена, успели позвать на помощь. Самим им не по силам было ни порвать сети, ни разрезать их — повторюсь, это были совсем еще мальки! — ни тем более опрокинуть шхуну.

Так уж заведено: когда в беде оказываются дети, пускай даже и человеческие, на выручку бросаются все русалки, какие только окажутся поблизости. Даже если это дети недруга, все равно, они-то не виноваты в вашей с их родителями вражде!

Ближе всех тогда оказались мама и пара ее подруг — детей уже хватились, а в таких случаях не важно, простая ты русалка или особа королевской крови, плыви да ищи. А с последних в любом деле и спрос больше, к слову сказать…

Дело осложнялось тем, что малышей уже подняли на палубу и посадили в бочки: на шхуне нашлось достаточно пустых, предназначенных, наверно, для добычи. Вот тогда, видно, маме и пришлось прибегнуть к своим умениям: поднялась сильная волна. Тут еще на помощь пришли косатки, а если такой кит ударит со всей мощью… Утопить лодку или баркас ему и вовсе ничего не стоит, а шхуне он может и борт проломить. Если же за дело возьмутся сразу несколько косаток, суденышку не поздоровится!

Так и вышло: шхуна дала течь и начала набирать воду, и откачивать ее не поспевали. Тогда рыбаки плюнули на добычу и спустили шлюпки: на этих скорлупках было опасно в открытом море при такой-то волне да рядом с кружащими рядом косатками, но оставаться на борту тонущего судна — еще опаснее: пробоину заделать не удалось, обшивка разошлась по всему борту, и шхуна стремительно шла ко дну.

Когда она опрокинулась, бочки слетели с палубы, и дети оказались на свободе. Дома их ждала трепка, конечно, но то, что все остались живы и невредимы, хоть и напуганы до крайности, можно было считать большой удачей!

Те две русалки повлекли малышню в глубину, а мама хотела увести косаток и оставить рыбаков на волю стихии, но… Один из них, видно, решил, что она собирается утопить их шлюпки, и ударил ее гарпуном… А может, он целился в косатку, но промахнулся, кто знает?

Когда косатки принесли тяжело раненную маму домой, она еще была жива, но потеряла слишком много крови, а вдобавок у нее был перебит хребет. Она едва успела проститься с мужем и нами, детьми…

Ну а рыбаки… Их постигла незавидная участь: сдерживать косаток стало некому, и они разделались со шлюпками в один миг.

Я тогда была еще совсем маленькой, поэтому знаю эту историю лишь со слов отца, бабушки и старших сестер, особенно той, которая тоже могла бы угодить в сети, если бы бабушка не наказала ее в тот день и не заставила сидеть при себе безотлучно…

— Значит, твоя прабабушка вылечила того человека? — спросила я, потому что это напрашивалось само собою.

— Конечно, — кивнула ведьма. — Дело было долгим и нелегким, вдобавок раненый не привык есть сырую рыбу, водоросли и моллюсков, а прабабушка, конечно же, не могла развести огонь. Но он оказался непривередливым, да, а на безрыбье и морского червя съешь, если жить захочешь…

— А почему она не попросила о помощи людей из поселка?

— Не захотела, — пожала плечами ведьма. — Да и человек тот не желал показываться никому на глаза. Пришлось ей сторожить возле грота, чтобы никто не забрался внутрь. Хуже всего было, конечно, с пресной водой: морскую-то люди пить не могут! Ну да, повторюсь, прабабушка знала все окрестные протоки, а там вода была хоть и солоновата, но для питья годилась. А еще у нее был этот вот целебный напиток, — встряхнула она фляжку.

— Неужели никто не удивился, почему это в грот нельзя попасть? — спросила я. — Ты же говорила, там частенько развлекались парочки!

— Это верно. Именно тогда бабушка и придумала приручить хищных рыб. — Ведьма погладила мурен. — Вот этих красавиц, а еще скорпен и прочих и желающих плескаться возле грота сразу убавилось. Я имею в виду людей, конечно. Лазать вверх-вниз по косогору желающих было мало, этим больше ребятишки занимались, а не парочки. Ну а русалок прабабушка просто предупредила, они и не любопытничали особенно: охота ей возиться с незнакомцем, ее дело, взрослая уже…

— Все равно кто-нибудь мог подойти на лодке, — подумав, сказала я, — если осадка небольшая, то это несложно.

— Ну так, говорю, прабабушка там сторожила, — повторила ведьма. — За водой отлучалась глухой ночью, когда люди спят, ну а наловить рыбы — и вовсе дело минутное. Вдобавок ей и сыновья помогали.

— А ты не говорила, что у нее уже были дети! — сообразила я. — Только о том, что она потеряла первого супруга…

— Были, были, двойняшки, — кивнула она. — Просто они к этой истории отношения почти не имеют, вот я их и не упомянула. Они тогда были еще малы, что мать сказала, то они и делали. Надо насобирать раковин и морской травы, наловить рыбы — сколько угодно, это же как игра!

— Понятно… А что потом?

— Потом… — Ведьма помолчала, затем продолжила: — Постепенно человек выздоровел и окреп. За то время, что прабабушка провела с ним, они выучились понимать друг друга. Мы вообще быстро учимся, в море иначе нельзя, сама знаешь…

Я кивнула: писать я наловчилась очень скоро, потому что это было мне необходимо. Наверно, и ведьмина прабабушка научила того человека нашему языку или сама приспособилась говорить на его наречии, а может, они еще и помогали себе жестами… Нужда заставит — чему угодно научишься, хоть бы и хвостом вперед плавать!

— Так она узнала, кто же он такой и откуда взялся? — спросила я.

— Кто… прежде всего, он мой прадед, — ответила ведьма, ухмыльнулась и добавила: — И твой тоже.

Я почему-то даже не удивилась, словно ожидала чего-то подобного.

— Так, выходит, мы родня?

— Именно. Вернее, тебе-то он будет прапрадедом, да что толку считать эти «пра»? Достаточно того, что твоя прабабушка была младшей сестрой моей бабушки, а та…

— Дочерью твоей прабабушки от того человека, — кивнула я. — Выходит, мы с тобой…

— Можешь называть меня тетей, чтобы не путаться… Так вот, разница у сестер получилась пребольшая, но ты же знаешь, что нам это не помеха? — усмехнулась ведьма. — Ну! Ну! Нечего глаза прятать. Думала меня обмануть? Обо всем ты прекрасно знаешь… Ладно, о тебе позже поговорим, я еще не закончила. Так вот… Прабабушка и не думала, что у нее выйдет родить второго ребенка, времени-то прошло много, того человека, наверно, и в живых уже не было, их век куда короче нашего…

— А он… ушел к людям?

— За ним пришли, — поправила она. — Его брат и другие. Хотели похоронить, как подобает, но вместо очищенного крабами да чайками скелета нашли своего товарища живым и вполне здоровым. И да, он ушел с ними, потому что, сама посуди, остаться жить в этом гроте никак не мог… Он, конечно, наведывался сюда, но не так уж часто.

— Значит, у прабабушки все-таки получилось…

— Конечно. Иначе бы тебя и на свете не было.

«Раз так, то и у меня получится, — подумала я, — даже если я больше никогда не увижу Эрвина, частица его навсегда останется со мной!»

— С родственными связями мы почти что разобрались, — произнесла ведьма и расправила хвостовой плавник, украшенный по старинной моде тяжелыми золотыми самородками, которым наши умельцы придали форму раковин.

Я, признаться, не рискнула бы дырявить себе хвост ради этакой сомнительной красоты. Сестры, правда, прокалывали боковые плавники, чтобы нацепить какую-нибудь драгоценную побрякушку, но это-то ерунда, такие дырочки быстро зарастают, если снять украшение. Да и легкая подвеска — это не ракушка весом в хороший булыжник, которая и перепонку порвать может! Однако какая же сила у старой ведьмы, если она ухитряется плавать со всем этим добром… И, наверно, если она ударит хвостом с разворота, противнику точно конец придет! Ну, если только это не кашалот и не спрут, которого бей не бей, толку не будет…

— Ты сказала о том человеке: «Прежде всего, он мой прадед», — напомнила я. — А кем же он был во вторую очередь?

— Сейчас я и до этого дойду, — кивнула ведьма и снова приложилась к фляжке.

Я же почувствовала, что мне становится все тяжелее дышать, и порядком испугалась…

— А, зелье уже выдохлось? — сразу поняла ведьма, взглянув на меня. — Держи-ка, хлебни. Этого хватит еще на несколько часов.

Я поблагодарила и выпила содержимое очередного флакона. Это было еще крепче, но теперь я хоть знала, что умереть от него не умру, а прочее можно и потерпеть.

— Когда прабабушка научилась объясняться с тем человеком…

— А как его звали? — невежливо перебила я.

— То ли Генрих, то ли Герберт, я уж позабыла. Нездешнее имя… Так вот, когда они столковались… во всех смыслах, — ухмыльнулась ведьма, — то открылось много интересного. Садись-ка поудобнее да не отвлекайся!

Я устроилась на сундуке, обняв колени руками, и приготовилась слушать дальше.

— Он со своим отрядом охотился за теми, первыми пришельцами, — весомо произнесла ведьма. — Он называл их феями, и они в самом деле не были людьми, хотя внешне очень на них походили. В тех краях, откуда был родом прадед, все знают, что с феями шутки плохи и нельзя идти с ними на сделки, что бы тебе ни посулили.

Она помолчала, потом добавила:

— Откуда пришли феи, не знает никто. По преданиям, когда-то в седой древности они обитали очень далеко отсюда, но их оттуда изгнали огнем и холодным железом. Человек, который сделал это, поклялся: пока жив хоть кто-нибудь из его потомков, феям не будет покоя ни в одном из миров, и рано или поздно не останется никого из этого проклятого племени…

— Как это — ни в одном из миров? — не поняла я.

— А вот так, — развела руками ведьма. — Я тоже не сразу поняла… Но ты представь: кругом тебя море, где-то на горизонте земля, там тоже много всяких диковин. А совсем-совсем далеко, в тех краях, куда не каждый доплывет, море иное и земля тоже другая. Ну а еще дальше, там, куда просто так не попадешь, хоть плыви всю жизнь напролет, днем и ночью, летом и зимою, тоже есть море и земля. Там обитают разные создания, которых мы и вообразить не можем…

— И русалки?

— Прадед никогда прежде не видел русалок, — сообщила она. — Разве что в сказках слышал о морских, речных и озерных обитателях, но они совсем не походили на нас, они были двуногими, хоть и жили под водой. Вдобавок они были все равно что духи и могли обрести плоть только в определенные дни или при каком-то условии… Ну да я опять отвлеклась! Говорю тебе — так далеко, что и представить нельзя, существуют другие миры. В чем-то похожие на наш, в чем-то отличные… А еще, — добавила ведьма, — есть способ добраться туда, и им-то и воспользовались феи, чтобы сбежать от преследователей.

— А что же им нужно, этим феям? И что они натворили, раз за ними началась такая охота? — спросила я.

— Прадед знал только, что в том мире, где началась эта история, феи жили не тужили и очень любили пошутить над смертными. Жестокие это были шутки, — покачала она головой, — и так продолжалось до тех пор, пока судьба не свела фей с людьми, осмелившимися не просто бросить им вызов, но и победить. Пусть не сразу, пусть борьба была нелегкой, но фей вытурили из дома, который они привыкли считать своим. Правда, — сказала ведьма, — поговаривали, что и там они были чужаками, просто хорошо прижились.

— Значит, они сбежали?

— Именно так. Сбежали, но надеются вернуться… — Ведьма снова глотнула из фляжки. — Видишь ли, попасть обратно просто так феи не могут, вдобавок есть еще и привратники, которых не враз обойдешь, да и стража имеется. Те самые люди и их потомки, которые уже много лет, а то и веков идут по следу проклятых созданий…

— Ты говоришь, есть проход, есть стража, но… почему нельзя просто замуровать эту дверь? — спросила я, подумав.

— Потому, рыбка ты моя, что феи бессмертны и могут ждать очень долго, — серьезно ответила она, — и они не отступятся от своего, переживут людей и вскроют любые замки. А еще — им худо на чужбине, они не всесильны в чужих краях, потому так и рвутся обратно и ни перед чем не остановятся ради выполнения своего заветного желания. Да что там! В наших краях они даже питаться толком не могут…

— А что они едят? — заинтересовалась я.

— Людей, — пресерьезно сказала ведьма. — Нет, не человеческую плоть, это им не нужно. Они пожирают чувства и жизненные силы. Человек, заключивший сделку с феей, даже если и получит желаемое, расплатится чем-то очень дорогим. Когда жизнью или здоровьем, своим или близких, но это хоть понятно. Хуже всего то, что он может лишиться самого себя, да так, что и не заметит этого!

— Люди говорят, что человек, прибегнувший к колдовству, теряет душу, — припомнила я.

— Да они вечно все перепутают, — отмахнулась ведьма. — Колдовство вроде моего — это сделка. Ты мне — я тебе. Разве я тебя обманула?

Я покачала головой: ведь не один раз я думала о том, что ведьма была честна со мной?

— Ну вот. Я беру плату и делаю свое дело. Конечно, каждому колдовству цена своя, но так ведь и золотого марлина рыбаки продают куда дороже, чем обычную селедку! — хохотнула она. — Зато душа твоя, если тебе угодно называть свою сущность по-человечески, осталась при тебе, мне-то она вовсе ни к чему. Ну а что она болит, так уж извини, это дело житейское, такое и безо всякого колдовства случается…

— То есть, выходит, феи действуют иначе?

— Именно. Они дадут человеку то, чего он попросит, но взамен он лишится, например, любви: не предмета ее, а самой способности испытывать к кому-либо это чувство. Или сострадания, жалости, чести, благородства… Или еще чего-нибудь, о чем он сразу даже и не подумает и, быть может, не заметит, что потерял нечто важное, да и окружающие не вдруг обратят внимание на перемены…

— Постой, я, кажется, поняла… — проговорила я, привычно подержавшись за виски, чтобы не дать мыслям расплыться в разные стороны, как стайке мальков. — Например, жил-был хороший честный купец, захотел он заключить выгодную сделку и разбогатеть, взял и попросил помощи у феи. А может, она ему сама предложила, если сочла подходящей жертвой… Дело выгорело, только купец этот обманул партнеров. Раз, другой, а потом и во вкус вошел. Или было у него, скажем, убеждение: не возить какой-то товар, да хоть бы и каторжников южанам в рабство продавать… И не стало этого убеждения. Человек разбогател, но чем дальше, тем хуже… — Я подумала и добавила: — Если он лишился какой-то части себя, которая делала его именно таким, каким он был, то дальше его ничто не остановит. Он станет желать еще больше богатства. Начнет промышлять контрабандой и той же самой работорговлей, обманывать, подделывать векселя, а то и убивать… И снова и снова станет просить фею помочь, а она рада будет стараться!

— Да, всё так, — кивнула ведьма. — Она будет помогать своему даннику до тех пор, пока не выпьет его до донышка. К тому моменту он либо окончательно утратит человеческий облик, либо попросту умрет. Феи, рассказывал прадед, особенно любят забавляться с людьми, потому что именно у людей предостаточно и чувств, и желаний… Так-то феи могут питаться и животными, и растениями, но это все равно, что есть одни прошлогодние водоросли, когда кругом косяками ходит отборная рыба!

— А русалок они тоже могут вот так… выпить?

— Наверно, могут, — кивнула ведьма, — не так уж сильно мы отличаемся от людей. Другое дело, что желаний у нас меньше!

— Если бы фея предложила помочь мне, когда я влюбилась в Клауса, я бы согласилась… — медленно проговорила я. — Раз они настолько могущественны, то могли бы, наверно, превратить меня в человека, верно?

— Думаю, могли бы, — серьезно ответила она. — Только, боюсь, тогда ты распростилась бы не с голосом, а с чем-нибудь посущественнее. Может быть, со своим добрым сердцем или острым умом, кто знает? Фея помогла бы тебе заполучить Клауса в мужья, но это не принесло бы счастья ни тебе, ни ему… А впрочем, это лишь догадки! Если бы фея и выполнила твое желание, то только ради того, чтобы помучить как следует… Именно тебя. И именно Клауса с братьями.

— Это еще почему?

— А ты до сих пор не догадалась? — приподняла ведьма густые брови. — Кажется, я поспешила сказать, что ты умна! Неужто это не очевидно даже глупой камбале, а?

— Погоди! — произнесла я. — Мне показалось, что ты похожа на кого-то, особенно в профиль… Но не может же быть, что…

— Мой прадед и пра-пра-пра… словом, пращур твоего принца — один и тот же человек, — закончила она и помолчала, наслаждаясь выражением моего лица. — Мы-то, русалки, особенно ведьмы, долгожители по сравнению с людьми. Я вот третья в роду, а на земле сменился, наверно, десяток поколений, а то и больше!

— Значит, именно поэтому ты сказала, что согласилась выполнить мою просьбу? Из-за того, что мы с Клаусом оба происходим от того человека?

— Да, — серьезно ответила ведьма. — Точно так. А еще потому, рыбка моя, что эти принцы — последние в роду. Я хочу сказать, они последние прямые потомки человека, пришедшего из чужих краев, те, в ком течет королевская кровь. Конечно, у них полно родни, но сама представь, до какой степени разбавлена та кровь! — Она тяжело вздохнула. — Да уже и эти принцы мало на что способны и ничего не знают о своем прошлом. Прадед говорил прабабке, что так бывает часто: идут годы, сменяются поколения, и внуки уже считают деяния предков просто преданиями да сказками. А уж истинная суть вещей и вовсе забывается, память у людей короткая, а перевирать старинные истории они и вовсе мастаки!

Я кивнула: Эрвин частенько ругался на то, что в его обожаемых книгах одна и та же легенда изложена всякий раз иначе. Да и у нас в разных семействах сказания нет-нет да отличаются, но это больше касается рассказов о битвах, каждому ведь хочется, чтобы победителем был описан его предок, а не чужой!

— Прадед рассказывал, что его собственный предок этак едва не погиб: фея заморочила ему голову, а он и знать не знал, из какого рода происходит! — добавила ведьма, и я вернулась в реальность. — Вернее, не так: он не представлял, почему фея стремится извести именно его семью, ведь не в одной обиде там было дело…

— Потому что эти люди могут феям противостоять? — предположила я.

— И поэтому тоже. Все они, в чьих жилах есть хоть капля крови легендарного Короля-чародея, изгнавшего фей из своего мира, и его потомков, веками преследовавших этих тварей во всех уголках иных миров, обязались уничтожить фей. Это не так-то просто сделать, но если не впускать их обратно, рано или поздно они сами вымрут.

— Они же бессмертные! — напомнила я.

— Да, но если не давать им питаться, они сильно ослабевают, уже не могут идти дальше, чтобы найти новый мир себе на поживу, не могут открыть врата… А тогда, — ведьма хищно улыбнулась, — их можно и нужно убить. Это тоже не так-то просто, но возможно. Обычным оружием их не взять…

Я невольно посмотрела на свой кинжал.

— Верно мыслишь, — кивнула ведьма, заметив мой взгляд. — Всегда, во всех легендах фей убивали чем-то особенным. Кинжалом, сделанным из небесного железа — знаешь, иногда с неба падают камни, и некоторые можно расплавить и сделать их них клинок. Кого-то покарали стражи тех миров, где феи почувствовали себя хозяевами, но таких стражей еще нужно суметь призвать на помощь… А у нас, — усмехнулась она, — есть кинжалы из камня, родившегося в подземном огне!

— То есть оружием должно быть что-то, что будто бы не принадлежит обычному миру? — подумав, спросила я. — Наши клинки, небесные камни… Они созданы чуждыми силами, а мы только придаем им форму для пущего удобства, так?

— Именно так.

— И твоя кровь тоже имеет значение? — Видя, что она не поняла меня, я объяснила: — Ты же закалила клинок в своей крови, так сказали мне сестры! У тебя на теле столько шрамов…

— Рыбка моя, поживи с мое, у тебя еще не столько появится, — фыркнула она, — одним больше, одним меньше, значения уже не имеет, а выглядит эффектно!

Я только вздохнула — и тут обман! Ну, он хотя бы безобидный…

— Опять мы ушли в сторону, — посетовала ведьма. — Я говорила о том, что из прямых потомков моего прадеда остались только принцы, я с сыновьями да ты с сестрами. И у нас-то кровь погуще будет…

— Выходит, погубить братьев наверняка хотела фея… — пробормотала я, мимоходом удивившись: я и не знала, что у ведьмы есть дети! — Это она надоумила их мачеху? Или сама притворилась человеком и околдовала короля? Послушай, что надумали мы с Селестой и остальными…

Я пересказала ей наш разговор, не целиком, конечно, только самую суть, и ведьма задумчиво кивнула.

— Не думаю, что мачехой притворилась сама фея, — сказала она. — Скорее, она и впрямь посулила что-то Лауре. Если правда то, что Элиза — ее дочь, то все сходится. Не будет братьев — престол займет эта девушка либо ее ребенок, а Лаура останется при ней вдовствующей королевой-матерью, поди-ка плохо! Должно быть, так фея ей и нашептала…

— И поэтому самой Элизе ничего не сделалось, когда Лаура якобы пыталась заколдовать ее, — добавила я. — И правда, сходится!

— Да. Но королевская кровь все еще достаточно сильна, и безмозглыми птицами братья не стали, только сменили обличье, да и то не насовсем.

— Почему же фея не убила их? Не заставила сбиться с дороги во время перелета через море — тогда они утонули бы, став на закате людьми!

— У фей нет власти над морем, — серьезно ответила мне ведьма. — Здесь иные законы и свои хозяева. Вот обмануть глупую русалку, которая сама доверчиво пойдет в расставленные сети, феи, пожалуй, смогут, но путь на дно морское им заказан. Ну а почему фея не подняла бурю над сушей, не навела на лебедей охотников — кто знает? Я думаю, она забавлялась их страданиями. Феи ведь любят полакомиться не только тем хорошим, что живет в людях, но и их душевными муками…

— А что же сталось с Лаурой? — спросила я.

— Кто знает? Но, судя по тому, что она пропала бесследно… — ведьма развела руками, — ее уже нет. Видно, фея осушила ее до дна и выбросила, как пустой сосуд. А может быть, лишившись Элизы, Лаура сама наложила на себя руки. Этого, думаю, мы уже не узнаем. Ну а если облик королевы все-таки приняла сама фея, то исчезнуть ей ничего не стоило.

— А потом, значит, она решила довести начатое до конца? — пробормотала я и невольно протянула руку к ведьминой фляжке. — Нашла Элизу и надоумила ее, как якобы выручить братьев, верно?

— Должно быть, так, — кивнула та.

— Думаешь, она знала, что одной лишь крапивы не хватит, чтобы выжечь колдовство?

— Не в этом суть, — покачала головой ведьма. — Крапива-то была хороша, а вот у Элизы сил не хватило. Она ведь не колдунья, она обычная девушка. Откуда же ей было знать, что вернуть человеческий облик всем братьям она попросту не сможет?

— Но почему?!

— Я же сказала — силенок недостало! Шутка ли — одиннадцать человек… Такое, наверно, и мне бы не удалось, — честно сказала ведьма. — Было бы их двое или трое, дело другое, но фея-то прекрасно понимала, что шанса у Элизы нет. Как ни старайся, а завершить дело не удастся.

— Значит, фея хорошенько там поживилась… — вслух подумала я. — Сперва Элиза мучилась, пока плела эти проклятые рубахи, потом муж отдал ее толпе, и ее чуть не сожгли… Интересно, знала ли она, что с братьями не все ладно? Крыло Эрвина не заметить было сложно, а вот то, что рубахи причиняют им боль…

— Скорее всего, знала, а нет, фея наверняка поведала об этом, — кивнула ведьма. — Бессилие, отчаяние, муки совести — это тоже ей по вкусу.

— Но с руками-то у Элизы что? — припомнила я. — Она же этой пряжей не обмоталась, откуда у нее такие язвы на руках? Если крапива выжигает зло, то почему пострадала она? Она ведь искренне считала, что старается спасти братьев!

— Думаю, крапива тут вовсе ни при чем, — фыркнула она. — Наградить ее этакой болячкой фея могла одним взмахом ресниц. Ну а явиться потом и объяснить, за что бедняжке такое наказание, — проще простого.

— Пожалуй, ты права… — Я прикрыла глаза, вспоминая произошедшее на корабле. — Должно быть, Элиза слегка помешалась. Просто так не седеют в ее-то годы, даже от долгой муки…

— Не все же такие стойкие, как ты и принцы, — серьезно сказала ведьма.

— А потом, наверно, фея поняла, что умирать братья будут долго, — продолжила я. — И даже так они не стали бы последними в роду… У Селесты будет ребенок, я ведь сказала? Про меня ты и сама все знаешь…

— Да-да, как только ты появилась рядом с принцами, фея наверняка не на шутку взволновалась, — кивнула ведьма. — Уж нашу-то кровь она хорошо чует… Но ты не человек, и тебя околдовать не так-то просто. Вдобавок ты и так была уже заколдована мной! А вот убить тебя — это легко.

— Верно, я чудом не угодила на костер, а потом едва не замерзла насмерть, — кивнула я. — Интересно, то, что меня подобрал Эрвин, было случайностью или это фея решила поглумиться?

— Вряд ли это ее рук дело. Она, наоборот, всеми силами постаралась бы не подпустить тебя к другому принцу. Но, видно, решила, что буран тебя доконает, а сама занялась Клаусом — ему уже не так долго оставалось. Она ведь тоже не вездесуща, а урвать последний кусок ей наверняка хотелось, он самый лакомый, — ухмыльнулась ведьма.

— Не удивлюсь, если она прикинулась Селестой и сказала ему, что я сбежала. Или что меня выгнали по ее приказу. Или вовсе убили, — сказала я, прикусив губу до крови. Кровь соленая, только в море это ощущается не так, как на суше. — Даже если он не поверил…

Ведьма подплыла ближе и успокаивающе потрепала меня по плечу, а потом и вовсе прижала к своей необъятной груди, гладя по голове, как маленькую девочку. А впрочем, по сравнению с ведьмой я и была маленькой девочкой!

— Повезло тебе… — негромко произнесла она. — Всем нам повезло!

Я помолчала, пытаясь уложить все это в голове.

— Выходит, — сказала я наконец, — важно, чтобы королевская кровь не исчезла? И мы с Селестой…

— Вы с Селестой — капля в море, — вздохнула она. — Мои сыновья не в счет, они русалки. Нужно вернуть принцам человеческий облик, нужно, чтобы они обзавелись потомством и чтобы не забывали свою историю, потому что иначе феи наберутся сил, а тогда наш мир уже ничто не спасет…

— Почему это, тетя?

Слово сорвалось у меня неожиданно, но ведьма сделала вид, будто так и надо. Впрочем, она ведь сама разрешила мне называть себя так!

— Вот мы и подошли к самой сути, — сказала она. — Я уже говорила, что и феи, и прадед мой с товарищами пришли из другого мира. Он рассказывал прабабке, с каким боем прорывались эти твари сюда, к нам, скольких людей потеряли они с братом, преследуя их. Да и сам он чуть с жизнью не расстался… — Ведьма помолчала. — Врата есть во многих местах, и там, где обитают потомки Короля-чародея, не забывшие о своем предназначении и древней клятве, они охраняют такие места. Да и открыть врата не так-то просто: теперь феи слишком ослаблены, чтобы сделать это по одной лишь своей прихоти. Нет, теперь им приходится долго набираться сил, чтобы избавиться от хранителей врат, разрушить защиту, а потом пробиваться в другой мир…

— Но зачем им это? — удивилась я.

— Они хотят вернуться на родину, я ведь говорила, — пожала плечами ведьма. — А поскольку времени у них предостаточно, то попыток они не оставят до тех пор, пока в живых не останется хотя бы одна фея. А выследить и перебить их не так-то просто… Прадед и не надеялся на это, но знал, что должен остаться здесь и охранять проход на ту сторону.

— Так он… открыт?

— Отчасти, — туманно ответила она. — Погоди, я доберусь до этого… Проход этот, знаешь ли, не как трубка о двух концах. Если я верно поняла, то это как… как пещера со множеством входов. Если ты попадешь в нее и тебе хватит сил, ты сможешь войти в любой из них и оказаться…

— Где пожелаешь? — не выдержала я.

— Нет, куда течением занесет, — ухмыльнулась ведьма. — Если б все было так просто, феи давно вернулись бы на родину, а так они вынуждены путешествовать наугад.

— А как же этот, открытый проход? Почему они не прошли через него снова и не попытались выбрать другой путь?

— Не плыви впереди вожака. Всему свой черед. Возвращаться этой дорогой им не было смысла, и я скоро покажу тебе почему. А, впрочем, что тянуть? От твоих вопросов у меня уже голова кругом идет… Плывем, увидишь все собственными глазами!

— Но я… — Я взглянула на свои ноги. Не потащит же ведьма меня на себе…

— Верну я тебе хвост, — усмехнулась она, заметила мой испуг и добавила: — На время. Но если хочешь, могу и насовсем оставить!

— Нет, что ты! — воскликнула я. — Мне ведь нужно вернуться на сушу, рассказать обо всем Селесте, спрятать ее в безопасном месте…

Тут я посмотрела на ведьму и спросила:

— А что может быть безопаснее морского дна, если, ты говоришь, фее сюда дорога заказана?

— Знаешь, рыбонька моя, я не подряжалась превращать то русалок в людей, то людей в русалок! — нахмурилась она.

— Зачем же превращать? Хвост ей ни к чему, во дворце ее приютят, я упрошу отца с бабушкой… Вот только если бы Селеста могла дышать под водой!

— Тогда ей придется постоянно пить зелье, и это не пойдет на пользу ни ей, ни ребенку, — перебила ведьма. — О ней подумаешь позже, а пока держи вот это, снимай одежду, пей да поплыли! Скоро уж солнце сядет, а я еще и не обедала…

Я думала, что от этого напитка, обжигающе-холодного и горького, уж точно распрощаюсь с жизнью, а первое мое превращение было просто ласковой щекоткой… Ан нет, скоро меня отпустило, и я немного неуклюже — с отвычки — шевельнула хвостом. Надо же, плавала с рождения, на двух ногах ходила всего ничего, а хвост вдруг сделался мне непривычен!

— Плыви за мной, — велела ведьма, и я послушалась.

В глубине грота действительно оказался тоннель, не очень высокий, примерно в человеческий рост, и не такой уж широкий. Неприятно было плыть там, почти в полной темноте — светильник, который прихватила ведьма, она же и загораживала своим телом, — зная, что надо мною каменные своды и толща воды…

— Еще когда была жива моя бабушка, — говорила ведьма, и я вслушивалась изо всех сил, потому что плыла, порядком отставая от нее, иначе меня сносило назад, с такой силой она работала хвостом, — далеко в море взорвалась огнедышащая гора. Их там полным-полно, оттуда обычно и приносят обсидиан, и в этот раз его оказалось столько, что он упал в цене… Вот тогда бабушка и поживилась! Запасов еще надолго хватит… Гм, опять я отвлеклась! О чем бишь я?

— Ты говорила про огненную гору.

— Да, верно. Они часто плюются пеплом, иногда из них течет жидкий огонь и либо застывает, либо превращается в такие пористые камни, ты наверняка видела — они плавают.

Я кивнула, забыв о том, что она меня не видит. У меня были игрушки из такого плавучего камня, с ними было очень весело забавляться: как это так, камень — и не тонет, как ты ни прижимай его ко дну!

— Обсидиан получается реже, — добавила ведьма. — Ну да в тех местах можно и чем другим разжиться… Но в этот раз гора дымила очень уж сильно, так сильно, что треснула от натуги, и внутрь, в огненное жерло, потекла морская вода… Ясно, что случилось?

Я подумала, потом припомнила, что бывает, если выплеснуть воду в огонь, и сказала:

— Наверно, было очень много пара?

— Именно. Так много, что на много дней вокруг неба не было видно. А потом гора совсем лопнула, за ней другая, соседняя, и так по цепочке… Когда огнедышащие горы просто пыхтят, то земля дрожит и поднимаются гигантские волны! А тут уж… — Она приостановилась и, судя по тому, как всколыхнулись ее волосы, покачала головой. — Бабушка рассказывала, несколько островов ушли под воду целиком, и это были большие острова, с городами и гаванями, а не какие-нибудь рифы! Кое-где, наоборот, поднялись новые острова, рифы стали горами, словом, это было ужасно. Корабли десятками выбрасывало на сушу, такие огромные гуляли по морям волны, а уж сколько их потонуло, и вовсе не счесть!

— И погибло, наверно, множество русалок и людей? — спросила я.

— Русалкам повезло больше, они могли уйти на глубину и переждать чудовищные штормы. Хотя, конечно, жертв оказалось немало… Людям пришлось хуже: они тонули… а, скажу я тебе, вода кое-где кипела! Они задыхались от пепла в воздухе, сгорали заживо, умирали от голода и жажды… — Ведьма повернула, я последовала за ней. — Сама посуди, куда им было деваться, если суша взяла и исчезла у них из-под ног?

Я невольно содрогнулась, представив эту катастрофу.

— Вот тогда этот грот и ушел под воду, — сказала она. — Наши места еще не слишком сильно затронуло, мы далековато живем. Но и то — на берегу не осталось ни единого поселка, все слизнули волны! Город, который тогда был столицей, целиком ушел на дно, а сверху обрушились скалы, теперь уж и следов не отыскать… Только королевская охотничья усадьба уцелела, она была далеко в горах, а теперь, считай, оказалась на самом берегу. Маяк тоже рухнул, его развалины и сейчас можно найти в одной расщелине. — Она перевела дыхание и добавила: — Нынешний вместо прежнего выстроили, все равно бы пришлось — береговая линия-то изменилась. Хорошо, люди успели забраться повыше в горы и почти все выжили, и даже спасли какое-никакое имущество — русалки их и предупредили, мы же много лет жили бок о бок… Угадаешь, что случилось дальше?

— Пожалуй, — ответила я, — бабушка решила разведать, что там, в глубине грота? Люди туда донырнуть не могли, но русалке это явно по силам!

— Именно так. Проход, правда, местами обвалился, но не слишком сильно: те самые каменные колонны удержали свод, а тоннель, которым мы сейчас плывем, скорее всего, был когда-то проделан подземным огнем, такой он прочный. Потрогай стену, чувствуешь, какая она гладкая? Это не вода ее отполировала, она оплавлена…

Я в самом деле провела рукой по стене: кое-где она была немного шершавой — тут за микроскопические трещины ухитрились зацепиться моллюски, — но в других местах поверхность скользила под пальцами. Ощущались наплывы и потеки, видно, ставший жидким камень в самом деле когда-то тек здесь рекой!

Ведьма немного развернулась и подсветила мне, так что я увидела свое искаженное изображение на блестящей черной стене тоннеля.

— Это что, все — обсидиан? — догадалась я.

— Да, только отколоть хоть кусочек не проще, чем вычерпать море, — усмехнулась ведьма. — Сидишь, понимаешь ли, на таком богатстве, а воспользоваться не можешь… Ну, плывем дальше! Уже недалеко…

Вода становилась все холоднее и холоднее, никакого течения не ощущалось, а ведьма вдруг остановилась и поманила меня к себе.

— Протяни руку, — сказала она, — не бойся. Все мы прошли через это: и моя бабушка, и мать, и я сама… Теперь твой черед.

— О чем это ты? — опасливо спросила я. — Что ты хочешь со мной сделать? Это ловушка?

— Почти, — ответила ведьма и осветила свое лицо. — Так уж повелось, что ремесло передается в моей семье по женской линии, но дочерей у меня нет, а внучек я могу и не дождаться, потому что мои сыновья-шалопаи отправились далеко на север и носа домой не кажут. Жениться уж точно не собираются, а я все-таки не вечная, и мне нужно передать преемнице все знания, что мои предшественницы и я сама накопили за столько лет!

Я помолчала.

— Так, значит, ты хочешь сделать своей ученицей — меня?

— Именно, — кивнула ведьма. — В наших жилах течет одна кровь, ты небесталанна, ты связана с потомками Короля-чародея, и у тебя свои счеты с феями. Ты подходишь.

— А моего согласия ты спросить не желаешь?

— Можно подумать, у тебя есть выбор, — усмехнулась она. — В одиночку ты никогда не найдешь своего мужа. Без моей науки не сумеешь спасти ни его одного, ни всех братьев. Что там, даже свою подругу, эту Селесту, ты не защитишь!

— Но если я соглашусь, мне ведь придется остаться в море! — воскликнула я. — Как же…

— Не считай меня вовсе уж злобной старухой, — серьезно сказала ведьма. — Но скажи, ты что, успела полюбить этого своего Эрвина? Или, может, тебе достаточно будет знать, что он жив-здоров и может идти, а не лететь на все четыре стороны? И что братья его тоже в порядке, и Селеста?

— Я… я не знаю, — честно ответила я. — Понимаю, это звучит глупо, но… В Клауса я в самом деле влюбилась, так, что не видела кругом никого, только его одного… А Эрвин совсем другой. Он… Мне показалось, что мы стали друзьями, и…

— И дружили так, что у вас еще будут дети, — кивнула она. — Все с тобой понятно, деточка. Не хочешь, значит, оставлять его какой-нибудь двуногой?

— Ни за что не хочу! — искренне ответила я и заплакала бы, если бы русалки умели это делать.

Эрвин! Я ведь никогда не думала, что люблю его! Он был добрым и умным, я восхищалась его стойкостью и упрямством, я принимала его таким, каков он есть, с его увечьем и тайнами, а он делал то же для меня… И когда же, спрашивается, я успела его полюбить? Не до звездопада перед глазами, как это было с Клаусом, не до звона в ушах, словно на большой глубине, а так, будто мы сто лет были вместе и намерены прожить еще столько же вдвоем и увидеть внуков, а то и правнуков…

— Сделаем так, — сказала ведьма, когда я немного успокоилась. — Я постараюсь помочь тебе, потому что желаю того же самого — вернуть принцам человеческое обличье и разделаться с феей. Но мне хода на сушу нет, не те уже мои годы, поэтому ты станешь моими глазами, ушами и… да, руками с ногами. И не смейся, глупая ты салака! Я недоговорила. — Она помолчала, потом нехотя сказала: — Я не знаю, получится ли спасти их, хоть нескольких, если не всех. Не знаю, выйдет ли совладать с феей, очень уж это чуждая сила, поди знай, какие подводные камни таятся в ее колдовстве! Но я клянусь — я сделаю все, что сумею…

— Я поняла, — сказала я, подумав. — Если ты исполнишь свою клятву, я сдержу свою: я вернусь к тебе и стану твоей ученицей и преемницей, но… не сразу.

— Это уж само собой, — кивнула она, — человеческий век короток, а я, пожалуй, еще век-другой побулькаю. Успею уж научить тебя уму-разуму!

— Так ты согласна?

— А у меня есть выбор? — хмыкнула ведьма. — Нет, если к тому времени у меня внучки подрастут и окажутся получше тебя, тогда делай, что хочешь, но если нет… Ну, не смотри так! Я знала, чего ты попросишь, так что нечего брови хмурить!

Она помолчала и добавила:

— И вот еще. Чтобы не вышло, как у меня, подумай заранее о преемнице. Скольких детей ты оставишь на суше, не важно, дело твое, но… К тому времени, как тебе придет пора занять мое место, ты будешь русалкой в самом расцвете сил и вполне еще сможешь обзавестись дочерью, чтобы учить ее с малолетства, с мягкой чешуи! А не так, как у меня получилось… мол, успеется еще, какие мои годы, сыновья есть и ладно! Не вышло, как видишь…

Я подумала: этот уговор вроде бы не таил в себе подводных камней, хотя…

— А что, если Эрвин не выживет? — спросила я негромко.

— Воспитаешь его наследника и племянников, как должно, а когда удостоверишься, что они не пропадут, тогда и вернешься, — ответила ведьма.

— Я согласна. Что мне нужно делать?

— Плыви за мной, — ответила она, разворачиваясь с тяжеловесной грацией, и черные волосы потянулись за ней длинным шлейфом. — Приготовься, сперва будет очень страшно, а потом — очень холодно…

Хорошо, что она предупредила! И то у меня чуть сердце не выпрыгнуло, когда я с размаху угодила во что-то вроде паутины, какую видела в саду, только очень прочную и не клейкую, а… вязкую, что ли? Я продиралась сквозь нее что было сил и чуть было не застряла. При мысли о том, что я могу навсегда остаться здесь, застыть и окаменеть, меня пробрало холодом. На восточных берегах находят янтарь — в нем попадаются рачки и крабы, насекомые и даже зверьки, каких теперь уже не водится на земле и в воде… Мне показалось, что я могу угодить в такую же ловушку, и через много-много лет, когда море вновь поменяется местами с сушей, кто-нибудь найдет русалку, вплавленную в прозрачный камень, открывшую рот в беззвучном крике о помощи, и будет долго гадать, что же за диво ему попалось…

Спасибо ведьме — она поймала меня за руку и выдернула… куда-то.

Здесь в самом деле было очень холодно, намного холоднее, чем в наших краях даже самой лютой зимой, а когда я взглянула вверх, то с изумлением обнаружила зеленоватую толщу льда. Судя по тому, как скудно проникал сквозь нее солнечный свет, лед был очень, очень толстым.

— Следуй за мной, — повторила ведьма, и я поспешила нагнать ее. — Вот сюда и попала бабушка, когда добралась до конца тоннеля. Тогда, судя по ее рассказам, лед был тоньше, а вот здесь, у берега, вода еще не замерзла, только плавала ледяная шуга… Посторонись-ка!

Я ринулась в сторону, увидев, как ведьма разворачивается для удара хвостом. Ох, похоже, эти украшения были нужны ей вовсе не для красоты: несколько ударов, силе которых позавидовал бы кашалот, и лед возле какой-то скалы дал трещину. Еще немного, и ведьме удалось-таки пробить отверстие, достаточное для того, чтобы обе мы сумели высунуться наружу. Я помогала, чем могла, отбрасывая подальше куски льда и обламывая края проруби…

— Вот отсюда пришел мой прадед, — только и сказала ведьма и, взяв меня под мышки, подняла повыше, чтобы я сумела оглядеться. Я могла бы выброситься на лед, да только мне совсем не хотелось примерзнуть к нему!

— Но…

Я взглянула по сторонам. Кругом, насколько хватало глаз, простиралась ледяная равнина. Небо было светло-серым, каким-то… вылинявшим, что ли, как старый парус на рыбацком баркасе. Солнце стояло почти в зените, и оно было не желтым, а белым, даже, мне показалось, голубоватым, но все равно выглядело тусклым. На него можно было смотреть, не щурясь, и оно светило, но совсем не грело.

Даже зимой, даже на дальнем севере солнце хоть немного, но пригревает, а это было холодным! И как такое возможно?

— Посмотри туда, — сказала ведьма, и я развернулась.

Совсем недалеко оказался скалистый берег. Вернее, я подумала, что он когда-то был скалистым, теперь-то его покрывала толстая корка льда. Кое-где можно было рассмотреть черные силуэты — это были деревья, покрытые снегом и льдом. Вот только у нас зимой, если взглянуть на прибрежный лесок, сразу чувствуется, что он живой, просто заснул до поры до времени, и как только придет весна, деревья стряхнут снег и сосульки, расправят ветви, зацветут…

Этот лес был мертвым. Наверно, когда-то это была настоящая чащоба, густая, зеленая, усеянная яркими цветами, но… Лес умер, не заснул по осени, а был убит жестоким морозом. Я могла разглядеть листья на ветвях — они не успели опасть! Такое бывает, если по осени неожиданно ударяют заморозки, но за ними обычно идет оттепель, и деревья освобождаются от летнего одеяния. Здесь же они просто застыли, будто стужа грянула внезапно и никогда больше не ослабевала.

Теперь я вовсе ничего не понимала.

— Бабушка была любопытна и упряма, — сказала ведьма, опустив меня в воду. Клянусь, подо льдом было намного теплее, чем снаружи! — Первый раз она плыла три дня и три ночи, решив, что где-нибудь льды закончатся. Увы, они становились лишь толще, уже и полыньи не попадались. В другой раз она выбрала иное направление и провела в пути семь суток, но вновь не нашла ничего и никого.

— Как так? — поразилась я. — Ведь даже в самых холодных краях в воде есть хоть какая-нибудь жизнь!

— А здесь ее не осталось, — произнесла ведьма. — Бабушка натыкалась на вмерзших в лед рыб и китов, на их остовы на дне, на затонувшие корабли, полные мертвых матросов — они не были тронуты падальщиками, над ними поработали только время и соленая вода. Снаружи на льду лежали птицы, словно замерзшие на лету и упавшие с неба, видела бабушка и животных… Дальше она не поплыла, побоявшись навсегда остаться в этом мертвом царстве.

— Что же, этот мир замерз в одночасье? — шепотом спросила я. — Здесь даже солнце холодное!

— Прадед говорил, когда они добрались до фей в этих краях, здесь не было жарко, но и льда такой толщины не видали даже зимой. Да и в холода тут кипела жизнь: он рассказывал прабабушке о кораблях на полозьях, чтобы скользить по льду, как сани. В общем, это и были сани, только очень большие и под парусами, — улыбнулась она. — А еще по морям ходили тяжелые корабли с огромными, окованными металлом таранами впереди и по бортам: они могли крушить едва вставший лед, а за ними шли суда полегче. Конечно, это получалось не всегда и не везде, но ты оцени красоту затеи!

— Да, пожалуй… — кивнула я. — Киты ведь пробивают лед снизу, чтобы глотнуть воздуха, отчего же кораблю не сломать льдину сверху, чтобы пройти? Но ты опять отвлеклась! Что же здесь случилось?

— Когда феи поняли, что преследователи висят у них на хвосте, они решили не принимать бой, а открыть проход в другой мир.

— В наш?

— Именно. Я говорила тебе, что просто так это не делается. Феям требуется огромное количество сил, чтобы справиться со стражами и отворить врата, и, не подкрепившись как следует, они на подобное неспособны.

— Постой, не хочешь же ты сказать, что они… — я невольно запнулась, — они вытянули жизненные силы из целого мира?!

— Не думаю, что из всего, это уж чересчур даже для них, — покачала головой ведьма. — Однако сама я забиралась только за полторы дюжины дней пути, и там все мертво. Может быть, где-то на материках еще теплится жизнь, но туда мне не добраться…

— Значит, феи открыли проход и смогли уйти? А прадед со своим отрядом прорвался следом?

— Да. Спасать этот мир было уже поздно, но впереди фей ждал другой, юный и полный жизни… Наш. — Она замолчала, потом сказала негромко: — Теперь ты понимаешь, почему нужно остановить их?

— Когда не станет защитников, пусть даже они сами уже не помнят, что именно и от кого защищают, — произнесла я, подумав, — феи высосут наш мир, как жадные пиявки, чтобы набраться сил и открыть дорогу дальше… И не будет иметь значения, русалка ты, человек или распоследняя рыбешка — все равно вмерзнешь в лед и останешься так на веки вечные!

— Да, ты все поняла верно, — кивнула ведьма. — А теперь плывем, я покажу тебе стражей. Когда я навещала их последний раз, жизни в них почти не осталось, но, может быть, они все еще живы?

— Стражи? Ты упоминала о них, но кто это?

— Увидишь, — ответила она и нырнула, объясняя по пути: — Поскольку проход не был закрыт, когда у нас земля поменялась с морем местами, здесь тоже кое-что сдвинулось с места. Мой грот ушел под воду, здешний клочок суши, с которого феи отправились в путь, — тоже, иначе как бы мы проплыли по тоннелю? Гляди!

Я присмотрелась: пещера, из которой мы выплыли, таилась под утесом. Наверно, когда-то это был совсем маленький островок, однако на нем росли деревья, да какие! По-моему, они целиком занимали всю его поверхность…

Я насчитала несколько стволов: они так тесно сплелись, что их легко можно было принять за один. На ветвях не было ни листьев, ни плодов, и оставалось лишь гадать, что это за деревья. А может, я и вовсе не знала таких. Я и у себя-то на побережье далеко не каждый кустик могла назвать по имени, что уж говорить об этих гигантах!

— Вот они, стражи, — сказала ведьма, прикоснувшись к мертвенно-серой коре. — Сперва их ударило морозом, и они не смогли сдержать исход фей, а землетрясение и морская вода совсем их доконали.

Я нырнула глубже, чтобы поглядеть на основание ствола. Вблизи хорошо было видно, что это в самом деле сплелись деревья разных пород — рисунок коры и форма ветвей отличались.

Внизу, где могучие корни вцепились в камень, вздыбив породу, я нашла нору какой-то мелкой зверюшки — от нее не осталось даже косточек. А вот в дупле, где, наверно, обитал кто-то вроде белки, а может, и птица, мне попался орех. Никогда не видела таких: в наших краях они узкие и длинные, с пористой белой скорлупой, из-за моря привозят крупные, в толстой серой кожуре, из которой детвора мастерит лодочки, и глянцевые коричневые, а где-то совсем в дальних краях растут волосатые орехи размером с голову! Говорят, внутри у них нежная мякоть, из прочной скорлупы местные жители делают посуду, а из покрывающих орехи волокон ткут циновки, ткань для одежды и даже паруса…

Этот же был небольшим, с ноготь размером, не больше. Я пошарила в дупле еще, но только взвихрила муть. Правда, нашелся еще один орешек, продолговатый и гладкий, а еще какие-то семечки, уж не знаю, от какого растения.

— Ну, насмотрелась? — окликнула ведьма, и я поспешила к ней, машинально зажав добычу в кулаке.

— Они уже замолчали, — сказала она, когда я подплыла поближе. — Дюжину лет назад я еще могла ощутить слабый ток жизни, но теперь… Стражей больше нет. Но они сослужили свою службу: несколько фей уж точно полегло, пытаясь прорваться!

— Спите с миром, большие деревья, — прошептала я, погладив серую кору. — Тетя, а твои хищные полипы — они тоже вроде стражей?

— Да, только охраняют они всего лишь мое жилище, — усмехнулась она. — Этот проход феям уже не нужен, здесь им делать нечего. Они ищут новое место Силы, а может, уже нашли, пока избавлялись от наследников.

— Но что же это за место такое? — спросила я.

— Прадед говорил, что когда-то их отмечали кругами камней, но кто и почему придумал такое, он не знал. Никто не знал. Возле них и внутри феи были почти что всесильны, а прочим созданиям лучше было не приближаться к таким кругам, чтобы не остаться навсегда в чертогах фей…

— А потомки Короля-чародея могли знать, где и как искать места Силы?

Ведьма покачала головой:

— Вот уж вопрос так вопрос! На него у меня нет ответа. Прадед не знал. Прабабушка думала, он рассчитывал, что феи сами приведут его к тому месту, а тогда уж он возьмет их за жабры!

— А может, так и случилось? То есть место нашлось, но потом… — Я запнулась, подбирая слова, затем окончила мысль: — У фей не хватало сил, и они решили выжидать, а потомки Короля-чародея постепенно забыли, кто они такие и что именно охраняют!

— Все возможно, — вздохнула ведьма. — Плывем скорее назад, здесь слишком холодно… Вдобавок скоро мое зелье перестанет действовать и что, прикажешь тащить тебя на буксире?

— Конечно, надо возвращаться, — кивнула я и устремилась за нею следом.

После ледяного моря в мертвом мире грот показался таким теплым и уютным… А уж после глотка из ведьминой фляжки я и вовсе согрелась!

— Ну что? — спросила она, устроившись на прежнем месте. — Теперь веришь, что я не просто так хочу заполучить юную русалочку себе в ученицы?

— Верю, — кивнула я. — Русалочек кругом что звезд на небе, но не во всех течет нужная кровь, верно?

— Да. И не у всех подходящий характер, — сказала ведьма, помолчала немного и усмехнулась: — Знаешь, я уж размечталась: к тому времени, как у тебя подрастут правнуки на суше, твои морские племянницы войдут в самую пору…

— Тетя, ты будто не ведьма, а старая сводница, — сказала я укоризненно. — Своих сыновей бы лучше заставила жениться, тогда бы и думала… о династических браках! Мои правнуки с их детьми все же будут не настолько близкой родней, как с детьми моих сестер! Да и сама подумай, до этого еще дожить надо…

— Твоя правда, — вздохнула она. — Глотни-ка еще, сейчас обратно превращаться будешь!

— Спасибо, что предупредила… — выдавила я, понимая, что мне снова предстоит привыкать к ногам. Кстати, где я оставила одежду и сапожки? Ах, вот они…

— Тебе пора, — сказала ведьма и крепко обняла меня.

— Постой, — я угрем вывернулась из ее объятий, — но ты так и не сказала, что же мне делать! Как найти Эрвина с братьями и выручить их, как уберечь Селесту…

— Я сказала, что помогу, чем смогу, — серьезно ответила она. — Я рассказала тебе все, что знала. Я всегда могу поднять бурю или утихомирить ее, если тебе понадобится. Я спрячу тебя и твою подругу, возникни такая необходимость. Но я знаю о жизни на земле только по рассказам и не представляю, где искать фей, место Силы, не могу предположить, куда улетели лебеди… С этим придется справляться тебе самой.

— Неужто я сумею? — тихо спросила я. — У меня нет ни единой мысли о том, с чего начать!

— Как ты и сказала, начни с начала, — улыбнулась ведьма. — Эрвин, ты говорила, что-то искал. Быть может, и нашел, только сам не понял, что именно. Разбери его записи. Вас покамест никто не тронет: я уже сообщила своим кузинам и подругам, что живут далеко отсюда — теперь корабли шахди Оллемана не пройдут к берегам этого королевства. Топить их жаль, но уж полный штиль мы им обеспечим! Но не тяни, вечно так продолжаться не может — не они одни ходят по морю.

— Я понимаю, — сказала я. — Что ж… я постараюсь сделать все, что в моих силах. А ты, тетя… Я вдруг подумала: Элиза ведь сказала — «именно в этот день», когда снимала с братьев рубахи. Что это был за день?

— Своей головой подумай, — посоветовала она.

— Да… сейчас… — Я подобрала камешек и посчитала на песке, мне так лучше думалось. — Верно! Самые длинные дни в году, те самые, когда лебеди могли пересечь море! Значит, им снова пришлось отправиться к другим берегам?

— Ну откуда мне-то знать? — вздохнула ведьма. — Кто ведает, что придумала фея…

— А почему они изначально отправились именно туда? На родину Оллемана? Многие птицы улетают в иные края, летят неделю напролет и не всегда над морем… Может быть, здесь и кроется какой-то ключ к разгадке?

— Так поищи его, — сказала она. — Плыви, моя рыбка. Спасай своего принца и всех нас, да не мешкай. Помни о том, что завтрашний день всегда может стать последним…

— Голос-то и вправду не отберешь? — спросила я.

— Не отберу. И ходить теперь можешь без опаски. Не то много ты найдешь, немая да хромая! — фыркнула она. — Ну а прочее у тебя в крови.

— Это ты о чем?

— Попробуешь — поймешь, — загадочно ответила она. — Я ведь говорила, что прабабушка моя ведьмой не была. А вот бабушка…

— Унаследовала что-то от отца? — догадалась я.

— Да, но не только. После того как она побывала за той завесой, у нее будто прибыло сил. Может быть, это переход так действует, кто знает? Я и сама чем чаще бывала там, тем сильнее становилась, — добавила ведьма. — Правда, почернела, как головешка, сама видишь… Прежде я была не такой темной.

— А я? — Я невольно взглянула на свои руки, но особой разницы не заметила.

Может, там солнце такое особенное? На нашем севере оно тоже греет слабо, зато обжигает так, что тамошние люди порой смуглее южан!

— Ты туда один раз сплавала и времени там провела всего ничего, — фыркнула она. — Вдобавок ты другой масти, в отца удалась, наверно. Не почернеешь, так зазолотишься! И вот еще что… Дай-ка руку.

Она взяла меня за запястье, а свободной рукой провела по своему предплечью, украшенному сложным рисунком. Тут я заморгала от удивления: он шевелился! Мне показалось, будто по руке ведьмы скользнула тонкая-претонкая черная змейка и перетекла на мою, а потом… Потом я почувствовала нечто вроде того, как если бы под кожу мне вошла огненная игла и принялась выписывать круги и спирали, поднимаясь от запястья все выше и выше, чуть ли не до самого сердца. Я попыталась было вырваться, но ведьма держала крепко…

Теперь и моя рука была покрыта замысловатым узором, и я подумала, что придется носить перчатки, чтобы никто не увидел этакой красоты… Рано я беспокоилась: угольно-черный рисунок вдруг вспыхнул огнем, нет, золотом, а потом потускнел и совсем исчез. Вот только рука нестерпимо чесалась, как будто бы я по самое плечо обстрекалась о щупальца ядовитой медузы!

— Вот так, — удовлетворенно сказала ведьма, выпустив меня. — На виду ему быть ни к чему. Потом проявится, как вернешься под воду. Видишь мои-то украшения?

— А что это? — с опаской спросила я, коснувшись предплечья. Зуд понемногу утихал, но под кожей будто бы что-то шевелилось.

— Пока — просто оберег, — ответила она. — Если тебе будет угрожать серьезная опасность, ты это почувствуешь. Спасти оно тебя не спасет, но хоть предупредит. А теперь уходи скорее, тебе пора на сушу!

Я торопливо обняла ее и ринулась прочь из грота сквозь лабиринт из полипов. На этот раз они меня вроде бы и вовсе не замечали, и хорошо!

Мне становилось все тяжелее дышать, и ясно было, что нужно как можно скорее подниматься на поверхность. Успею ли я выплыть до той поры, как закончится действие зелья? Обидно было бы захлебнуться…

Восходящее течение подхватило меня и понесло вверх, к солнцу — на поверхности успело распогодиться.

Я вынырнула как раз вовремя — дышать под водой уже становилось невозможно.

Откашляв воду, я огляделась: берег оказался не так уж далеко, а вот бухта, где должна была ожидать меня Берта, едва виднелась.

«Вот она удивится, когда я ее окликну», — подумала я и поплыла к бухте. Невелик крюк, а оставлять старую женщину ждать после этакой бури и после всего, что она для меня сделала, некрасиво!

Я плыла, как привыкла, по-дельфиньи извиваясь всем телом. Правда, теперь приходилось взмахивать руками, чтобы поднять голову над водой и глотнуть воздуха. Люди обычно плавают, как лягушки, сильно толкаясь ногами, либо же молотят ими по воде, или вовсе гребут по-собачьи. Я пробовала так и сяк, мне не понравилось…

Внезапно я поняла, что бухта приближается очень уж быстро, хотя я не старалась грести изо всех сил, чтобы не выдохнуться раньше времени. Тут набежавшая волна приподняла меня и передала другой, и так, скользя по гребням, я добралась туда, где мы обычно купались с Эрвином. Здесь волны были уже совсем низкими, но и плыть оставалось всего ничего.

«Это ведьма наворожила или я сама? — подумала я. — Впрочем… она же сказала, что это у меня в крови. Если так… Спасибо вам, добрые волны, спасибо, быстрое течение! Я пока не могу ответить на вашу помощь, не знаю даже, как, но я научусь, обещаю. Пока же примите мою благодарность!»

Последняя волна ласково лизнула меня в щеку и откатилась с тихим шелестом, а я ступила на отмель, впервые за все время жизни на суше не испытывая боли…

— Вот так дела, — сказала Берта, увидев меня. Она сидела, нахохлившись, на перевернутой лодке и курила. — Эк вы, госпожа… вышли из пены морской, иначе и не скажешь! Узнали чего-ничего или даром топились?

— Кое-что узнала, — улыбнулась я, выжимая волосы, и была вознаграждена выражением лица старой рыбачки. — Вопросов, правда, стало больше, чем ответов, ну так ничего не попишешь.

Голос мой на воздухе звучал иначе, нежели под водой, но оно и понятно.

— Это вы что же… снова заговорили? — неверяще произнесла Берта. — Вот так дела! Ведьма пособила?

Я кивнула.

— Ну и хорошо, — сказала рыбачка, — а то замучаешься с вами объясняться. Принцессе-то хорошо, она грамоте разумеет, Анна с Мари тоже так-сяк разбирают, а я, бывает, буквы путаю. Не сподобилась как-то за всю жизнь выучиться, имя свое написать могу, и то ладно…

Она поднялась, потянулась и кивнула на лодку:

— До деревни доберемся или отсюда пешком прогуляемся?

— От деревни ближе, да и дорога лучше. И не бросать же здесь лодку, — ответила я, помогая столкнуть ее в воду. — Дай, я на весла сяду. Вмиг домчимся!

— Ну, попробуйте, — хмыкнула Берта, усаживаясь на корме. — Руки-то выдержат? А то вы, госпожа, чай, ничего тяжелее серебряной ложечки и не поднимали!

Я только улыбнулась: руки у русалок очень сильные. Иначе и пойманную рыбину одними пальцами не выпотрошишь, если вдруг нож потерялся, и завал в какой-нибудь пещере не разберешь, и на скалу не выберешься… Да мало ли!

«Что же, добрые волны, — сказала я про себя, едва намочив весла, — нам пора домой. Уж пособите добраться поскорее…»

— Ишь ты, — удивленно сказала Берта, когда лодка вышла из бухты, — как под парусом идем! Небось опять ваши сестрицы толкают?

Я покачала головой — сестры не показывались, да и зачем бы им?

Вскоре мы увидели рыбацкую деревню: берег вблизи нее был завален водорослями, выброшенными бурей, и ребятишки бродили среди мокрых скользких куч, выискивая в них моллюсков, крабов и рыбью мелочь. Берта велела двоим постарше (вроде бы своим младшим правнукам) обиходить лодку, а сама поспешила вслед за мной: видно, ей не терпелось разузнать, что же поведала мне ведьма.

Ну а мне никогда еще не шагалось так легко и свободно! Глупые люди, они даже не понимают, какое это счастье — идти, лишь изредка ощущая под ногами острый камень или какую-нибудь ветку, а не ступать постоянно, будто по острым ножам…

— Госпожа! — всплеснула руками Анна, увидев меня. — Да вы же мокрая, как русалка!

— Она и есть русалка, дурья твоя голова, — ворчливо ответила Берта и, отстранив ее, вошла в дом. — Ух, хорошо-то как, тепло! Ветерок нынче прохладный, да…

— Госпожа, идемте скорее переодеваться, — не слушая ее, продолжала Анна. — Разве это дело — в мокрой одежде да на таком ветру, Берта права, задувает, как зимой!

Ну, надеть сухое и впрямь было приятно, да и вычесать водоросли из волос тоже не мешало. Я уж подумала, не укоротить ли их, но не решилась: Эрвин часами мог перебирать мои пряди, любуясь тем, как они меняют оттенок в солнечных лучах или при свете свечей…

— Вы уж загляните к госпоже Селесте, — попросила Анна, подавая мне туфли, — она весь день сама не своя, плачет и спрашивает, не вернулись ли вы! А ей волноваться никак нельзя, сами понимаете.

Я кивнула и пошла за нею.

Селеста, видно, и впрямь весь день не находила себе места, потому что, увидев меня на пороге, вскочила и кинулась мне на шею, заливаясь слезами.

— Ну будет тебе, — сказала я, — я ведь вернулась. Жива и невредима.

Селеста ахнула, отстранилась, видимо, чтобы удостовериться — это действительно я, — и снова припала к моему плечу.

— Госпожа, неужто вы… — проговорила Анна.

— Угу, болтает теперь не хуже нас с вами, — сказала Берта, пришедшая следом вместе с Мари. — Теперь-то уж дело на лад пойдет!

— Верно, — кивнула я, отцепив наконец от себя Селесту и заставив ее улечься в постель: у нее-то ступни еще не зажили, а у себя я после превращения не нашла даже шрамов. — Я вам все расскажу. Только сперва принесите мне поесть, я ужас как проголодалась!

Не могу сказать, порадовались служанки моему аппетиту или ужаснулись, но смотрели с большим уважением. А что поделать: русалки вынуждены есть помногу, потому что откуда иначе взять силы? А уж в холодной воде и вовсе нужно употреблять побольше жирной рыбы, не то окоченеешь…

— Вот теперь можно и поговорить, — сказала я, покончив с десертом. — Слушайте, что поведала мне морская ведьма…

Я старалась рассказывать покороче, но все равно, когда я закончила, за окнами уже светало.

— Сколько всего понапутано, враз не разберешься!

— И не говори, — покачала головой Мари. — Тут тебе и феи, и русалки, и чужие миры… В голове-то не укладывается, как такое может быть! Оно, конечно, святоши толкуют про лучший мир, куда мы после смерти попадем, да что-то им мало веры.

— Ну, если Марлин там побывала при жизни и ей не почудилось, отчего бы не считать, что другие миры существуют? — спросила Селеста. Она давно уже отчаянно зевала, но прервать нашу беседу и вздремнуть до утра никак не соглашалась.

— В старых сказках порой упоминают странных людей, пришедших с какой-то «той стороны», — припомнила Берта. — Может, они о том же самом? Да какая разница! Там-то нам ничего не нужно, нам бы здесь, у себя, порядок навести!

Я кивнула. С отвычки говорить подолгу было тяжело, и я немного утомилась. Спать, однако, не хотелось — так часто бывает после сильных переживаний.

— Вот что, — сказала Анна решительно. — Утро вечера мудренее, но хоть солнце уже и встает, ничего мы сейчас не надумаем. Пойдемте-ка да поспим хоть пару часиков. У госпожи Селесты вон глаза закрываются, а госпожа Марлин и вовсе, поди, из сил выбилась! А после обеда тогда уж будем судить да рядить, как дальше быть…

— Да, пожалуй, — кивнула я. — В голове все мысли перепутались, как снасти после бури, надо бы их распутать прежде, чем размышлять дальше. Поспи, Селеста, я тоже пойду прилягу.

Она кивнула и, по-моему, уснула прежде, чем я поправила ей одеяло.

— Госпожа, а вы далеко ли? — Анна подавила душераздирающий зевок.

— Хочу зайти в кабинет Эрвина, — ответила я, — все равно мне не уснуть. Потом, может быть, в саду погуляю. А ты иди, приляг… Только ключи мне оставь!

Она покивала и удалилась, а я отперла знакомую дверь и вошла в кабинет.

Здесь ничего не изменилось: точно так же были разбросаны книги и бумаги, лежала на кушетке грифельная доска, на которой я переписывалась с Эрвином, небрежно брошенный на спинку кресла домашний плащ стелился по полу лебединым крылом…

Он еще хранил запах Эрвина, я почувствовала его, когда прижала к лицу тонкую ткань. Здесь, в этом кабинете, все вещи несли на себе его отпечаток… Он пил из этого кубка, читал эти книги, перебирал старинные свитки, писал и перечеркивал какие-то ему одному понятные фразы…

«А ведь Эрвин и впрямь искал ведьм, чародеев и собирал колдовские книги, — подумала я вдруг, коснувшись истертых корешков. — Вдруг ведьма права и он в самом деле нашел нечто ценное, только сам не понял, что именно? Он не знал о месте Силы и о подлинной сущности фей, но ведь может оказаться, что в какой-то из книг найдется упоминание о них, какая-нибудь легенда о предках Эрвина, намек на то, где искать нужное место?»

Я окинула взглядом высящиеся до потолка книжные шкафы и вздохнула: что ж, придется просмотреть эти фолианты! Даже крохотная зацепка может оказаться важной… Ну да к этому можно привлечь Селесту: выбираться из дома ей ни к чему, читает и разбирает всяческие иносказания она куда лучше моего, ей этим и заниматься. Я же прочту записи Эрвина — там тоже может оказаться что-нибудь интересное. Он, наверно, не будет сердиться, если узнает, что я взяла его бумаги, как когда-то альбомы?

Один из тех альбомов как раз лежал на виду, я взяла его и пролистала. И вздрогнула, наткнувшись на портрет Клауса. Все же он вышел совсем не таким, каким был на самом деле… Сходство прослеживалось, конечно, но жизни в этом рисунке не было. Ну а Эрвина я никогда не рисовала: я и так не могла забыть его лица…

— Госпожа, — осторожно постучала в дверь Анна, — я вашу одежду чистила, а там в кармане какие-то камушки оказались. Вы взгляните, это нужное что или случайно завалились?

Она протянула мне на ладони горстку мусора, как мне показалось сначала. Нет, какой же это мусор! Вот странные орехи и семена, которые я нашла в дупле мертвого дерева и машинально, когда одевалась, сунула в карман, а еще почему-то кусочек щупальца полипа, уже высохший на воздухе (прицепился, наверно, когда я плыла мимо), лента водорослей и немного черного песка из грота.

— Спасибо, это так… на память, — сказала я Анне, когда она ссыпала все это мне в руки. — А ты иди спать, на ногах ведь уже не держишься!

— Хорошая служанка спать не ляжет, пока в доме беспорядок и хозяева не обихожены, — с достоинством сказала она и удалилась, пожелав мне сперва доброй ночи, а потом, подумав, доброго утра.

Я же вышла в сад. Сейчас здесь было прохладно, роса еще не высохла.

Сирень и черемуха, конечно же, давно отцвели, теперь настало время душистых роз и пышных гортензий, гордых мальв и изысканных лилий и еще каких-то ярких цветов, названия которых я не знала. А вот какой-то упрямый соловей все свистел да щелкал где-то в зеленых зарослях. Может быть, этой весной он остался без подруги, но все еще не терял надежды отыскать ее?

Я прошла в глубину сада, к старой беседке, увитой диким виноградом (Эрвин говорил, по осени его листва становится алой, и на фоне белого мрамора и темного можжевельника это выглядит поразительно красиво). Его побеги заплели беседку по самую кровлю, а кругом нее пышно цвели дикие розы — белые, розовые, алые, не такие роскошные, как их садовые родичи, но невероятно душистые. Дальше красовались купа рябин и раскидистые кусты бузины и калины, по осени тоже обещавшие порадовать буйством красок, как и клены с резными листьями, и тонкие осины на фоне голубых елей и черных сосен, и карликовые яблони, и вишни…

Описываю я долго, но сад был не так уж велик, просто так замысловато разбит вокруг дома, так вписан в ландшафт, что казался намного больше, чем был на самом деле.

«Где же это место Силы? — подумала я, обходя беседку кругом. Низкая шелковистая трава приятно щекотала босые ноги — туфли я сбросила на усыпанной галькой дорожке. — Сказано, что пришельцы основали столицу, так, может быть, оно там? Тогда ясно, зачем фея пыталась заполучить власть — чтобы беспрепятственно добраться до этого места!»

Но до столицы отсюда не так уж близко… Отправилась бы горстка людей, измученных, уставших, без припасов и лошадей за несколько дней пути? Одно дело, если они преследовали фей, хотя… Как их преследовать? Они ведь, если я верно поняла, могут взять и раствориться в воздухе, и ищи их по всему свету!

Тогда, выходит, этим людям надо было как-то устроиться на новом месте, залечить раны, раздобыть пищу, наладить быт… и, наверно, найти место Силы, чтобы охранять его и не подпускать к нему фей, так? Те-то ведь тоже должны были оправиться после тяжелого путешествия, вряд ли они могли сразу ринуться в следующий мир! Наверняка для начала им нужно было как следует поживиться здесь…

Я задела головой низко склонившуюся ветку, и меня обдало холодными брызгами. Видно, это пошло мне на пользу!

«Чем я слушала? — припомнила вдруг я. — Ведьма же сказала: во время катастрофы город, в котором прежде располагалась столица, был разрушен, уцелела только охотничья усадьба… Неужели эта самая? Нужно посмотреть, в котором году основана нынешняя столица… Может, ее как раз тогда и перенесли в более безопасное место? Тоже близко к морю, конечно, порт рядом, но все же город стоит на материке, а не на краю обрыва…»

Я снова задумалась. Усадьба уцелела, потому что была выстроена достаточно высоко в горах. Наверно, здесь тоже случились обвалы, но дом стоит как ни в чем не бывало, и еще — ведьма же сказала, что люди, которые ушли в горы, спаслись. Только новый город тут строить совершенно негде, а вдобавок берег-то изменился! Если прежде здесь была удобная гавань, то теперь большому кораблю и пристать-то некуда, он и близко не подойдет… Тогда ясно, почему столицу выстроили в другом месте!

Я снова обошла беседку, стряхивая росу с диких роз.

— Но не может же все быть настолько просто, — сказала я сама себе. — Или может? Если место Силы где-то здесь, тогда понятно, почему те люди поселились поблизости. А к тому времени, как в море взорвалась огненная гора, они, может быть, уже и позабыли, почему выбрали именно этот берег…

А я? Если во мне и впрямь течет та же кровь (а зачем бы ведьме обманывать меня?), может, я не случайно забрела в эти края, потерявшись в буране? Вдруг меня что-то привело сюда?

Я принялась размышлять: если одни врата в чужой мир находились в гроте, а место Силы оказалось на островке по ту сторону тоннеля, так, может, и здешнее находится где-то неподалеку?

А что, если оно ушло под воду? Тогда феям до него не добраться, придется искать другое… Вдруг это был старый маяк? Надо попросить сестер сплавать к развалинам и посмотреть на них повнимательнее.

Или это все же где-то здесь? Но как найти особенное место, если за столько веков круг камней наверняка ушел глубоко в землю и зарос травой и деревьями? Где, в каком ущелье, в какой пещере его искать?

Босую ногу вдруг сильно обожгло. Наклонившись, я поняла, что наступила на стебелек молодой крапивы, а присмотревшись, обнаружила, что ее здесь тьма-тьмущая! Не на подстриженной лужайке, конечно, а в зарослях диких роз, возле беседки.

«Где крапива растет, там зло не пройдет, оттуда не выйдет», — вспомнила я и подошла ближе.

Беседка, похоже, была выстроена давным-давно, кладка отличалась от той, которую я видела в доме, а небольшие барельефы, украшавшие колонны, истерлись настолько, что уже не различить было изображений. Когда-то, наверно, ко входу вели ступени, но теперь они так глубоко ушли в землю, что пол беседки оказался вровень с нею, если не ниже: после дождя тут стояло озерцо воды, в котором плавали розовые лепестки. Водой же нанесло внутрь немного песка, а может, вымыло его из трещин: вблизи стало ясно, что беседка держится, пожалуй, только на оплетающих ее диких розах да их корнях. Сквозь дыры в сводах тоже проросли цветы, а крыша, того и гляди, могла рухнуть на голову.

Я осторожно ступила внутрь и осмотрелась. Сюда мы с Эрвином не заходили, в саду имелись места и поуютнее. Вдобавок на выкрошившихся от времени, поросших мхом каменных скамьях было не очень-то удобно сидеть, я попробовала.

Что, если это и впрямь здесь? Колдовская крапива, розы кругом (а это ведь тоже не простые цветы, я слыхала), а еще мой принц, который сопротивлялся заклятию фей яростнее старших братьев, хотя именно по нему оно ударило сильнее всего… Откуда у него брались силы на это? Не потому ли он не сдавался, что жил рядом с этим местом, а оно каким-то образом влияло на него? Как знать…

Тут я уколола палец и пришла в себя. Оказывается, я в задумчивости перебирала в кармане те странные орехи и так стиснула пальцы, что скорлупа треснула, и о ее осколок-то я и оцарапалась.

Признаюсь, я ожидала увидеть внутри скорлупки черную труху, но ядрышко, хоть и сморщенное, выглядело целым.

— Ну что ж, может, ты еще сумеешь прорасти? — сказала я вслух и вытряхнула на ладонь другие семена. — И вы тоже. Интересно бы взглянуть, какими были ваши родители? Должно быть, я таких никогда и не видала…

На полу беседки было достаточно трещин, я уже говорила об этом. В одну из них я и опустила орехи и семена, прикрыла раскисшей лентой водоросли, засыпала черным песком, а рядом воткнула сухую веточку полипа, чтобы отметить нужное место. Воды же было хоть отбавляй в соседней луже.

Глупый поступок, конечно, но мне почему-то захотелось это сделать.

Солнце стояло уже высоко, нужно было возвращаться в дом и поспать хотя бы пару часов. Нас с Селестой ожидал нелегкий труд — книг у Эрвина было полным-полно! И если бы мы хотя бы знали, что именно ищем…

Выслушав меня, Селеста согласилась, что мыслю я весьма здраво. Истории ее обучали хорошо, и год основания здешней столицы она знала, и год катастрофы тоже. Выходило, город выстроили как раз после того, как канула на дно морское прежняя столица. Селеста даже припомнила что-то из уроков землеописания: говорилось, что место для нового города выбрали именно потому, что там образовался удобный глубокий залив, в самый раз, чтобы построить хороший порт, ну а королевский замок и сама столица встали на прочной скале, которая даже не пошатнулась во время великого землетрясения.

Чуть позже я отыскала в библиотеке старинные карты и атласы: любопытно было наблюдать, как век за веком менялись очертания суши! Нашлись там и копии совсем древних карт: на них наш берег выглядел совсем иначе, и, судя по его очертаниям, края здесь были весьма благоприятны для судоходства.

Выходило, я рассудила верно, но это-то было самым простым! А вот как отыскать место Силы… Что-то мне не верилось, будто беседка в самом деле выстроена именно там! Не бывает такого везения!

Старая Берта вспоминала одно предание за другим, но в них все больше говорилось о приливах и отливах, штормах и штилях, далеких островах и неведомых странах, и о русалках, конечно, а вот о феях не было ни словечка.

Сказки про фей знали Мари и Анна, но там они обычно представали добрыми волшебницами, помогавшими бедным сироткам обрести счастье и богатство. Правда, никогда не говорилось, что требовалось от бедняжек взамен, но на то они и сказки, чтобы не заострять внимание на таких деталях!

Я неутомимо перебирала том за томом из собрания Эрвина, откладывая в сторону те, что уж вовсе не годились, и отдавая Селесте книги, в наименовании которых мне чудился хотя бы намек на искомое. Но тщетно: она листала их и качала головой — это оказывались то травники, то алхимические трактаты, то жития Создателя… Кстати, а вот при взгляде на последние озарило Мари.

— Помнится мне, — сказала она, когда мы обсуждали находки, вернее, отсутствие оных, — когда я была еще маленькой девочкой, жил тут неподалеку отшельник. Он был хороший человек, добрый и веселый, совсем уже дряхлый. Староста предлагал ему перебраться в поселок, да и в усадьбу его приглашали, но он если и заходил, то разве что в гости.

— И пообедать, — добавила Берта.

— Ну а как же без этого? Платить ему было нечем, конечно, но он умел лечить и рассказывал всем, кому этого хотелось, как состряпать лечебный бальзам, какие травы помогают от простуды, а какие — от прострела… А еще все, особенно дети, любили слушать его истории о Создателе. — Мари помолчала, вспоминая. — Как-то так этот старик рассказывал… Словом, Создатель у него выходил не каким-то там непогрешимым и всеведущим, а обычным человеком, ну разве что наделенным волшебной силой. Вечно он влипал в какие-то истории, то смешные, то грустные, то опасные, с кем-то ссорился, с кем-то мирился, путешествовал по всему свету в поисках чудес и диковин, а еще не гнушался хорошенько поесть и выпить. И женщин тоже не сторонился.

— Эрвин говорил, что и при дворе прежде жил какой-то старик, который пересказывал житие Создателя примерно так же, — припомнила я. — Потом Лаура прогнала его. Но вряд ли это был тот же самый…

— Да, наш-то помер в тот год, когда я замуж вышла, — кивнула Мари. — Успел еще благословить. Но, может, при дворе жил его ученик? Или младший товарищ? Как знать…

— Ты к чему это завела-то? — перебила Берта.

— Да вот вспомнилось, старик говорил: Создатель на самом деле вовсе не создавал наш мир, а просто забрел сюда по дороге, — сконфуженно ответила Мари и поправила чепец. — Мы тогда смеялись, мол, как такое может быть, откуда он пришел-то, с неба упал, что ли? А старик сказал: будет вам хихикать, детишки, лучше головой подумайте. Вы вот живете на своем берегу, а как подрастете, выйдете в море, побываете на чужих берегах, может, новые откроете. Так и Создатель — ходит себе да бродит, идет куда глаза глядят. Только мореходы перебираются с острова на остров, а он — из мира в мир. Мы тогда, конечно, толком ничего не поняли, — добавила она, — а вот сейчас почему-то вспомнилось, как госпожа Марлин рассказала про другие миры.

— Надеюсь, Создатель — не фея, — пробормотала я.

— Не может такого быть, госпожа, — с жаром сказала Мари. — Он никогда ничего плохого людям не делал, ходил да смотрел, иногда что-нибудь исправлял, потом дальше шел… Еще старик рассказывал, что Создатель и на дно морское опускался, и жил там среди морских чудищ. Вот, наверно, я о русалках подумала, оно в памяти и всплыло…

— У нас ни о чем подобном не рассказывают, — припомнила я бабушкины легенды. — Вернее, говорят, что русалки ведут род от дельфина или тюленя и человека, возможно, как раз Создателя.

— Старик говорил, Создатель был очень рассеянным, — таинственным шепотом произнесла Мари. — И частенько забывал запирать за собою двери… Мы тогда не поняли, что он имеет в виду, а я теперь покумекала и думаю: может, эти вот врата, через которые могут пройти феи, и есть незапертые двери Создателя? Тогда ясно, почему они просто так в другой-то мир попасть не могут, а только поднатужившись: поди, открой такую дверку, пуп надорвешь, чтобы только в щелочку пролезть!

— А что, мне нравится эта мысль, — сказала Селеста. — Если другие миры существуют и кто-то может путешествовать между ними, почему не счесть, что это и впрямь Создатель позабыл закрыть какие-то дверки? А потом их феи нашли и придумали, как пользоваться… Как полагаете?

— Может, так и было, а может, и нет, — вздохнула Берта. — Нам-то что с того проку? Мы не феи, и никакие двери нам открывать не нужно, а вовсе даже наоборот! Да и найти бы их сперва…

— Да, верно, — понурилась моя подруга. — Пойдем, Марлин, будем искать дальше. У меня уже, признаюсь, в глазах рябит, а мы просмотрели всего ничего! А вот будет обидно, если подсказка есть где-нибудь в середине книги, которую мы отложили за ненадобностью!

— Читать их все у нас времени нет, — вздохнула я. — Меня лучше пожалей: у Эрвина такой почерк, что, не будь он лебедем, я бы сказала — пишет, как курица лапой!

Мы обменялись невеселыми улыбками и вернулись к делу, каждая к своему. Снова зарядил дождь, мелкий, явно надолго. Рыбакам он не мешал, крестьянам тоже — в самый раз было после жары поля и сады пролить как следует, — а вот сухопутным странникам должен был доставить много хлопот. Я уж говорила, дороги тут сложные, и если дождь затянется, не миновать новых оползней, а уж скользко до того, что добрый хозяин не рискнет вывести коня на такую дорогу — того и гляди, бедняга ноги переломает!

Однако же охота пуще неволи, и еще три дня спустя — дождь то переставал, то принимался с новой силой, — в ворота усадьбы постучались измученные путники.

Лошади их едва переставляли ноги, две сильно хромали, да и всадники выглядели не лучше: промокшие до нитки, смертельно усталые и голодные.

Я с волнением узнала Ганса, верного слугу Эрвина, и мастера Йохана. Этот был совсем плох, он едва держался в седле, и коня его вели в поводу. Были еще люди из дружины Эрвина, кое-кто из отряда Герхарда и других принцев, их узнала Селеста, всего три десятка.

— Госпожа… — вымолвил Ганс, увидев меня, и чуть не сел мимо скамьи. — Живая… Никак, и впрямь колдовство!

— Да уж, без него тут не обошлось, — сказала Селеста, появляясь из-за моего плеча, и на этот раз бедолага пролил на себя горячее вино. — Не смотрите же вы на нас, как на привидения! Мы с Марлин пока еще живы. Отогревайтесь скорее да расскажите, что произошло!

— Я-то ничего, госпожа, — отмахнулся Ганс, — лучше прикажите за мастером досмотреть, худо ему. Я уж боялся, живым не довезем…

— Простыл, что ли? — насторожилась Анна, вытирая руки передником. — Ничего, это мы живо поправим!

— Простыл, куда без этого по такой-то погоде, но, скажу я тебе, это-то ерунда… — мрачно произнес тот и яростно почесал многодневную щетину. — Пойдем, вместе поглядим.

— Мари, пошли-ка за Бертой, — сказала Анна, нахмурившись. — Чует мое сердце, дело неладно! А вы, госпожи, обождите пока. Сперва надо всех обогреть и накормить, еще час ожидания погоды не сделает.

Я молча согласилась и повела Селесту обратно в библиотеку. Подруга моя еще прихрамывала, но ее израненные ноги уже почти зажили.

— Что-то случилось, — сказала она, тревожно заглядывая мне в лицо. — Почему приехали вместе бойцы твоего мужа и моего? И Андреаса, и других… И почему их так мало? Что стряслось с мастером Йоханом?

— Потерпи немного, и мы все узнаем, — ответила я, преисполняясь дурных предчувствий. — Сама вижу, что дело неладно, но если бы на хвосте у отряда висела погоня, Ганс крикнул бы об этом с порога и не вино начал пить, а занялся обороной, уж настолько-то я его знаю!

— Твоя правда, — вздохнула Селеста и, привстав на табурет, потянула с дальней полки очередной толстенный том, старый-престарый, в деревянной обложке с черными металлическими накладками и застежками, такой тяжелый, что она едва его удержала. — Смотри, какая древность! Интересно, что тут выгравировано? Похоже на какой-то цветок…

Обложка потрескалась от времени, и застежки отвалились вместе с ее кусками. Я уж опасалась, что до страниц и дотронуться не удастся без того, чтобы они не разлетелись в пыль, но пергамент сохранился весьма и весьма неплохо. Конечно, листать книгу все равно приходилось с большими предосторожностями.

— Что это за язык? — спросила я, присмотревшись к заглавию. — Похож на наш, но…

— Наверное, старинный диалект, — предположила Селеста, открыв другую страницу. — Кое-какие слова я узнаю, а другие совсем ни на что не похожи… А вот, гляди, пометка!

Надпись была сделана другими чернилами и другим почерком и гласила — насколько я сумела разобрать, — что эта книга суть копия копии древнего сочинения, записанного со слов потомков Генриха-Основателя в таком-то году от основания столицы. Самой этой книге было века три, не меньше, а уж о возрасте оригинала оставалось только гадать… Год-то был не тот, в котором построили новую столицу, куда как более ранний! Значит…

— Вот уж правда, древность! — воскликнула я. — Селеста, Генрих-Основатель! Уж не мой ли это прапрадед?

— Неужто повезло наконец? — прошептала она и с трепетом перевернула страницу.

— Ну, может, и повезет, если мы сумеем разобрать хоть что-нибудь, — вздохнула я, вглядываясь в полузнакомые слова. — Наверно, мастер Йохан мог бы помочь, но его пока трогать не стоит.

— Гляди, — Селеста вела кончиком пальца по строкам, — вот тут я кое-что могу прочитать. Это обычное вступление, дескать, в книге описана подлинная история, произошедшая… с кем-то или где-то, не пойму. А, нет, постой! Вот имя — Грегор, кажется? Кого-то из предков Герхарда так звали, я помню… А другое имя я никак не прочту.

— Не важно, — поморщилась я. — Давай лучше попробуем понять, пригодится нам эта книжища или нет? А то вдруг это просто легенда…

— А кто не далее как сегодня всерьез обсуждал такие вот легенды со служанками? — приподняла она брови, и я вынужденно признала ее правоту.

Селеста перевернула страницу и ахнула:

— Надо же! Такая старая книга и с такими картинками!

— Это гравюра, — вздохнула я: Эрвин научил меня разбираться в подобном, хотя бы поверхностно. — Уж тебе-то стыдно этого не знать.

— А разве оттиски делают на пергаменте? — удивилась она.

— Как видишь, делают, — кивнула я. — Эрвин мне показывал старинные гравюры в других книгах, даже цветные, правда, там они совсем маленькие, а эта… Да ты присмотрись, видно же, что буквицы прорисованы от руки, а тут…

— Да, здесь совсем по-другому, — согласилась Селеста, едва не уткнувшись носом в иллюстрацию. — Надо же…

На гравюре была изображена дама с гордым лицом (даже если художник пытался приукрасить его резкие черты, портрета красавицы у него все равно не получилось), с распущенными по плечам черными локонами, в пышном платье незнакомого фасона. Она небрежно опиралась на лапу неведомого косматого чудовища, обряженного почему-то в человеческую одежду; другой лапой оно по-хозяйски держало даму за талию. Эту композицию окружала рамка из стилизованных цветов шиповника, теперь я их узнала. Быть может, по колючим стеблям или листьям? Внизу вилась лента с надписью.

— Вот это слово не узнать сложно, — сказала Селеста, присмотревшись, — это «роза». А вот этот суффикс указывает на принадлежность к месту… ну, что-то вроде «-ский» или, раз это роза, то «-ская». Нор… норвудская роза, вот!

— А ты когда-нибудь слышала о таком месте? — спросила я.

— Нет, а ты?

— А я тем более.

Селеста перевернула еще несколько страниц, пытаясь разобрать, о чем говорится в тексте, но увы: она не знала старого диалекта, а по тем отдельным словам, которые ей удалось узнать, составить связную историю не получалось. Мелькали все те же имена, название страны или города, упоминались сестры, братья, и очень часто — кровь и роза.

А вот когда мы увидели еще одну гравюру, я невольно ахнула, совсем как Селеста недавно.

— Что с тобой? — насторожилась она, а я безотрывно смотрела на книжный разворот…

На нем была изображена та же черноволосая дама, только в платье попроще, и стояла она перед громадным деревом, нет, несколькими деревьями, чьи стволы сплелись в один! В точности как у того, что я видела в ледяном море! А под корнями, словно нарочно подчеркнутые художником, виднелись камни — деревья росли в их кругу…

— Листай дальше, — велела я, и Селеста подчинилась. — Погоди!

Тут была не гравюра, просто рисунок прямо посреди текста — непривычной формы кинжал без гарды. Что о нем говорится, мы расшифровать не сумели.

Предпоследняя гравюра изображала зимнюю ночь. Все та же дама вонзала кинжал в сердце женщины в белой развевающейся вуали, а на фоне огромной луны виднелись силуэты всадников на кошмарных конях…

— Думаешь, это нам как-то пригодится? — негромко спросила Селеста, заглянув в конец истории и обнаружив там что-то вроде традиционного «и жили они долго и счастливо».

— Вряд ли, — ответила я, — но ведьма говорила мне, что убить фею можно оружием, которое не принадлежит этому миру. Не принесенным из другого, а… как же объяснить? Знаешь, случается звездопад?

— Конечно, — ответила Селеста. — Это все равно как драгоценности отрываются от расшитого платья и падают наземь.

— Вот-вот. Только небо-то огромное, и расшито оно немаленькими камушками, — улыбнулась я. — Попадаются и куски металла, а из него можно сковать оружие! Вот им-то и можно убить фею…

— Думаешь, тут написано именно о нем? — Селеста нашла рисунок с кинжалом. — Похоже, Марлин! Смотри, тут кругом нарисованы звезды, и вот эта падает прямо на клинок… Только где нам-то добыть такое оружие?

— Такое нам и не нужно, — улыбнулась я и показала ей ножны со своим кинжалом. — Он родился в чреве огненной горы, закален морской водой и тоже, можно считать, не принадлежит надземному миру.

— Обсидиан? — узнала она, увидев клинок. — Его же очень сложно раздобыть!

— Только не под водой… хотя, конечно, и у нас он стоит недешево, — признала я. — Одним словом, ведьма уверена, что он годится для нашего дела.

— Ну конечно, теперь дело за малым — отыскать фею и прикончить ее… — вздохнула Селеста и снова посмотрела на сцену убийства. — Надо же, какая решительная дама эта… Норвудская роза! Интересно, за что ей дали такое прозвище?

— Уж явно не за красоту, скорее, за острые шипы, — честно ответила я. — А она никого тебе не напоминает?

— Я хотела спросить у тебя то же самое. Мне показалось, что она очень похожа на Герхарда.

— И на Эрвина, и на Клауса, словом, на братьев, — кивнула я. — Да и с моей тетушкой-ведьмой у нее есть что-то общее! Конечно, по такому портрету понять сложно, но…

— У этой династии фамильные черты очень хорошо прослеживаются, — перебила Селеста, — достаточно взглянуть на любой портрет в дворцовой галерее: если бы не костюмы и таблички, да не разная манера письма художников, я бы не взялась с ходу отличить, скажем, Рихарда Второго от Густава Седьмого!

— Сильная кровь, — согласилась я. — Ну что ж… даже если мы никогда не узнаем, что же приключилось с этой самой розой, у нас есть хоть какое-то подтверждение ведьминым байкам.

— Может, мастер Йохан все-таки сумеет прочесть эту историю? — предположила Селеста. — Или Эрвин, ты же говорила, он очень интересуется старинными текстами!

— Сперва его найти нужно, — вздохнула я. — Пойдем лучше, узнаем, что с мастером. Вдруг ты права, и он сможет разобрать хотя бы суть?

Времени уже прошло достаточно для того, чтобы вновь прибывшие немного пришли в себя, отогрелись, переоделись в сухое и заморили червячка.

— Как там мастер Йохан? — спросила я.

— Он пока спит. — Анна отвела глаза. — Прикажете позвать Ганса? Он вам обо всем расскажет…

— Конечно, зови, — кивнула я, и вскоре тот явился.

— Даже и не знаю, с чего начать, госпожа, — мрачно произнес он.

— С самого начала, — вздохнула я, забыв о том, что Ганс помнит меня немой. Бедняга сам потерял дар речи, но потом все-таки взял себя в руки.

— Ну, тогда, стало быть… — начал он, собравшись с мыслями. — Я видел, как сперва их высочества в лебедей обратились, а вы с госпожой Селестой за борт прыгнули. Хотел следом сигануть, вытаскивать, да меня матросы уже под руки ухватили. Сильные, мерзавцы, но я бы вырвался, если б меня свайкой по макушке не приласкали… Я, правда, скоро очнулся, вскользь удар-то пришелся, успел я головой мотнуть… Но увидел только, как лебеди улетают.

— В какую сторону? — тут же спросила я.

— Не до сторон тогда было, госпожа, — покаянно ответил он. — Если подумаю, так соображу, каким бортом корабль к солнцу был повернут, но это потом. Главное, птиц и след простыл. И вас тоже. Я слышал, шлюпку спускали, но нашли только косынку госпожи Селесты.

«Верно, она дала мне ее прикрыть шею, а я, видно, небрежно завязала узел», — припомнила я. Впрочем, до косынки ли мне было в те минуты? Ну а тяжелые платья, видимо, сразу пошли на дно…

— Ну а нас, всю свиту господскую, повязали, — продолжил Ганс. — Говорил я его высочеству: не дело всего с двумя телохранителями отправляться невесть куда невесть на чьем корабле! Ну и что, что братья рядом и зять? У вас, говорю, жена молодая, а вы… Эх! Не послушал… ни меня не послушал, ни мастера Йохана — тот тоже неладное чуял, да его высочество старика только высмеял!

Он в сердцах махнул рукой.

— Похоже, ты оказался прав, — медленно проговорила я.

— Ну да… Как на берегу очутились — мигом всех в подземелье отправили. Остальные наши бойцы уж там были. Не все, правда. Некоторые по кабакам да веселым домам отправились, пока господа на морской прогулке изволили прохлаждаться, это их и спасло. И нас, — добавил Ганс, подумав. — К тому времени, как пленных пересчитали, ясно стало, что недостача имеется. Начали искать… ну, об этом парни мне потом рассказали. Ну а они не вовсе бестолковые, и хоть были уже навеселе, сумели скрыться. Опять же и девки, и всякая шелупонь кабацкая предупредили, ищут, мол… И то, парни что, столицы не знают? Их любой укроет даже от стражи, не то что от каких-то чужаков!

— Постой, ты хочешь сказать, что на наших людей охотились бойцы Оллемана?

— Его, а чьи ж еще? И еще какой-то сброд… Я потом узнал, те корабли следом за Оллеманом пристали, вроде как сами по себе — то ли торговать, то ли на ремонт встать хотели. А оказалось, на них полным-полно отборных головорезов! Не иначе, бывшие каторжники, а может, пираты, — сказал он. — Ну, пока суд да дело, пока город прочесывали, наши парни утекли задворками на дальние окраины, в самые что ни на есть разбойничьи кварталы. Там, госпожа, и воровские компании собираются, и контрабандисты, и невесть кто еще. Туда даже стража без нужды не суется, а если потребуется, так сперва уговаривается с тамошними старостами, куда можно лезть, а куда не стоит. А если серьезного преступника ловят, его свои же выдать могут, случалось и такое. Чтобы, стало быть, беспокойства местным заправилам не учинять… Гхм, простите, увлекся! — откашлялся Ганс.

— Ничего, продолжай по порядку, — попросила я. — Да присядь, что ты стоишь столбом, устал ведь…

— Благодарствую, госпожа. — Он подвинул массивный табурет и уселся. — Словом, столковались наши парни с местными жуликами да бандитами. Те тоже озаботились: кому надо, чтобы в их городе чужаки орудовали? А, скажу я вам, ночная армия числом поболе королевской гвардии будет, да раз этак в несколько. Может, не так умела, ну да супротив таких же любителей железками в узких переулках помахать — в самый раз. — Он вздохнул. — В общем, проводили наших в надежное место за городом. Потом туда же ребята из других отрядов подтянулись, набралось их с полусотни или около того.

— Всего?! — ужаснулась Селеста. — Ведь у каждого из братьев был отряд… У одного Герхарда набиралось десятка три, никак не меньше, и это не считая прислуги!

— Так пришла беда, госпожа, откуда не ждали, — мрачно сказал Ганс. — Остальные, кто уже рыбам на корм пошел, кто в подземелье сидел, вот как я. Кто ж мог предположить, что аккурат перед коронацией зятек дорогой такую подлость учинит? Но то наша вина, признаю. Не доглядели, не упредили…

— Против колдовства не много бы вы навоевали, — вздохнула я. — И что было дальше? Как вам удалось выбраться?

— Дальше все было еще хуже, госпожа, — проговорил он, понурившись. — Мы толком не знали, что снаружи-то творится. Тюремщиков южане заменили, а они с нами вовсе не разговаривали. Миску помоев сунут раз в сутки, и довольно. Только через пару дней слышим, началось: то одних уводят, то других, а там и до нас черед дошел. Ну и… вывели нас на площадь и объявляют, значит, — Ганс кашлянул, — что мы с товарищами опасные заговорщики, а мастер Йохан — вовсе колдун-чернокнижник. Его отдельно от нас держали, а тут привели… ох, какое привели, под руки тащили, он на ногах не стоял!

— Отделали старика знатно, — подала голос Берта, невесть когда проникшая в комнату вместе с Мари. — Жить-то будет, но в его годы такое…

Она покачала головой.

— Сказали, что принцы наши были вовсе не принцами, — продолжал Ганс, — а подменышами. Настоящих, дескать, давно ведьма уморила, та самая королева-мачеха, только принцесса Элиза от нее и спаслась за морем. А потом себя не пожалела, но разоблачила злое колдовство! И вот, значит, осталась единственной законной наследницей престола, воссела на него вместе с супругом и теперь вершит правосудие…

Я переглянулась с Селестой: все вышло, как мы и предполагали!

— Ну а мы, пособники и подельники, подлежим казни, — закончил Ганс. — Вояк — на виселицу, чернокнижника — на костер. Наверно, болтаться бы мне в петле со всеми вместе, да и к соломе уже факел поднесли, да только наши парни вместе с ночными бойцами кинулись нас отбивать. Ох, скажу я вам, и свалка получилась… Как мы мастера Йохана умудрились вытащить, сам не пойму, не иначе как чудом! — Он покачал головой. — Уходили опять задворками да закоулками, еще скольких-то потеряли, некогда пересчитываться было, мы рассыпались да затаились… Собрались ночью в условленном месте — южане-то ночами по нашим лесам ходить боятся, а провожатых они не сыскали. Ну, мы раны перевязали да тронулись в путь. Припасов нам немного дали, даже коней привели, сказали, сочтемся… Не самые лучшие кони, но выносливые, добрались вот…

— А почему вы сюда отправились, а не к Герхарду? — спросила Селеста. — Туда ведь намного ближе добираться, и дорога лучше!

— Так, госпожа, за старшего я оказался, других командиров успели кого прирезать, кого повесить, кто в той свалке погиб, — угрюмо отозвался Ганс. — И людей моих оказалось больше, потому как я еще когда им велел ухо востро держать! Хоть не всех потерял, только тем себя и утешаю… А еще, — неожиданно добавил он, — вот не верилось мне, госпожа Марлин, что вы утонули! После того как вы зимой в буран сюда аж от владений господина Клауса пешком дошли… И волки вас не съели, и шею вы в овраге не свернули, и не замерзли, и после от лихорадки не померли… Не иначе, хранит вас что-то или кто-то. Может, колдовство?

— Да, — кивнула я. — Но я не ведьма. Я пока еще только учусь.

— Ну… как-то так я и подумал. — Ганс помялся. — Ну, ведьма или нет, а зла от вас никто не видел. И господин Эрвин ожил, и в доме повеселее стало… А эта самозваная королева заявила, что вы тоже создание злой чародейки и что вы нарочно утопили госпожу Селесту, потому как та наследника господина Герхарда ждала. Вот, чтобы изничтожить королевскую кровь окончательно…

Мы снова переглянулись.

— Это точно она, — негромко сказала Селеста. — Правда, Берта тоже с первого взгляда поняла, но… она меня видела лицом к лицу и могла понаблюдать за мной, а с Элизой мы едва словом перемолвились.

— Служанки могли донести, — ответила я. — Само-то по себе это ничего не доказывает, а вот слова о королевской крови… Очень уж знакомо.

— Верно. А еще — вроде бы всего немного переврано и недоговорено, а получилась совсем другая история, — вздохнула она. — Я, правда, выхожу невинной жертвой, братья-принцы тоже… Если я верно поняла, то, по версии Элизы, они уже давно мертвы… А ты — то ли помощница колдуньи, то ли ее порождение.

— А Эрвин, помнится, говорил в шутку, что его могут ославить чернокнижником, — вспомнила я. — За то, что вечно искал колдунов, скупал старинные книги… Только вместо него пострадал мастер Йохан, который разве что помогал разбирать научные трактаты, составлял справочники да готовил лекарства!

— Надеюсь, он поправится… — Селеста утерла глаза и спросила Ганса: — Как думаешь, вас могли выследить?

— По следам — вряд ли, госпожа, — вздохнул он. — Если б я эти края не знал, как свои пять пальцев, мог бы мимо усадьбы промахнуться! Не видно ведь ни зги, какие там следы… И собаки по такому дождю след не возьмут. Но если тут и впрямь колдовство замешано, тогда не могу сказать. Почем мне знать, как оно действует?

— Но вас наверняка видел кто-нибудь. Неужели все сидят по домам даже и в дождь?

— Ну, я уж старался вести отряд так, чтобы к деревням не приближаться, — серьезно сказал Ганс. — Только парни разок-другой вылазки делали за провиантом, потому как припасов у нас было всего ничего, а охотничьей снасти при себе вовсе никакой. Ну да несколько куриц да чуток капусты… авось сразу недостачи не заметили!

— Здешние не выдадут, — подала голос Мари. — Эти места всегда держались наособицу, а Ганса хорошо знают.

— Они-то не выдадут, а вдруг фея умеет мысли читать и поймет, если кто видел наших людей, но не говорит? — возразила Селеста. — А даже если не умеет, все равно наверняка эта самозваная королева отправит отряды и к Герхарду, и сюда. Если она допускает мысль о том, что мы живы… Да что там! Фея, уж наверно, может узнать, жив человек или мертв! Словом, эти места ей надо будет проверить в первую очередь, я верно рассуждаю, Ганс?

Тот молча кивнул.

— Что же, придется бежать и скрываться? — упавшим голосом произнесла Селеста. — Берта, не знаешь, послание моему отцу еще не…

— Что вы, — махнула та рукой. — Еще не один день пройдет, прежде чем верные люди туда доберутся. Потом считайте время на обратный путь… И еще неизвестно, явится ваш отец с подмогой или за вами одной кораблик пришлет. Или вовсе письмом ответит.

Селеста тяжело вздохнула и понурилась.

— Ганс, — сказала я, решив, что хватит разговоров, пора действовать. — Иди, отдохни как следует. Вряд ли погоня придет за вами по пятам, сам говоришь, едва мимо усадьбы не промахнулся, а они здешних мест и вовсе не знают. И хоть бы кто им ворожил — с ходу они дороги не найдут!

— Вы уж постарайтесь, госпожа, — обронила Берта.

Я осеклась, а потом медленно выговорила:

— А и постараюсь. А ты, Ганс, распредели людей. Тебе лучше знать, как тут обороняться в случае чего. Может, вовсе на маяк придется перебраться..

— Там нас голодом заморят, — сказала рыбачка.

— А море на что?

— Так к нему еще спуститься надо, а стрелы на что? — передразнила она. — Не выдумывайте, госпожа. Пусть сухопутными делами Ганс занимается, а вы — своими.

— Твоя правда, — усмехнулась я и встала. — Довольно на сегодня! И ты иди, Селеста, отдохни, на тебе лица нет…

— А ты?

— А я прогуляюсь в саду, — ответила я. — Подумаю. Мне хорошо думается под водой… я хотела сказать, под дождем.

Ганс, конечно, не заметил моей оговорки, а вот женщины заулыбались немудреной шутке. И то хорошо, а то совсем скисли, не дело это…

«А сумею ли я попросить дождь лить так, а не этак?» — подумала я и свернула к кабинету Эрвина.

Я часто заходила туда, рассматривала его рисунки, читала записи… просила совета. Мне всё казалось, что он где-то поблизости, вот-вот подойдет и обнимет меня за плечи или прикроет белым крылом, начнет рассказывать о чем-нибудь — когда он увлекался, у него сверкали глаза, а еще, бывало, войдя в раж, он забавно оговаривался и сам этому смеялся…

На этот раз я просто обошла пустой кабинет, по привычке поправила подушку на диване: когда я пожаловалась, что он жесткий, как лодочная скамья, Эрвин приказал принести сюда десяток пуфов и подушек, хотя я полагала, он сочтет это капризом. Но нет, он всегда был внимателен к мелочам…

Что это? Мне показалось, что под диваном я увидела краешек чего-то белого. Может, какая-то записка улетела со стола и оказалась там?

С третьей попытки мне удалось подцепить это белое кончиками ногтей — не хотелось двигать тяжеленный диван и тем более звать ради этого слуг, и я решила сперва попытаться достать записку сама.

Вот только это была не записка. Это оказалось белое лебединое перо.

— Ты мне что, знак подаешь? — шепотом спросила я, лелея перо на ладони. Как сейчас помню, накануне отъезда мы с Эрвином сидели здесь, он уговаривал меня ничего не бояться, ведь он будет со мною, а я привычно гладила его крыло… — У меня получится? Да, конечно, как же иначе!

Я воткнула перо в волосы, как дикарь с далеких островов, и вышла в сад. Если я могу договориться с морскими волнами и течениями, то должна справиться и с дождем!

У меня получилось: теперь дождевые облака обходили усадьбу, как стража, по кругу. Здесь, в центре бури, просто моросило, а на границах должно было лить как из ведра.

Я наведалась на берег — Берта доверила мне свою лодку, уверившись, что уж весел я не потеряю и в море не заблужусь, — позвала сестер и попросила передать ведьме, что я о многом успела разузнать. Не прошло и часа, как они принесли мне флакон с зельем, и я снова погрузилась на дно морское, оставив лодку на их попечение.

— Вот все и сошлось, — произнесла ведьма, когда я рассказала ей об услышанном. — Не переусердствуй с дождем. Прадед рассказывал, что именно по дождю или бурану в дом могут пробраться незваные гости. Не знаю, работает ли это и у нас, или же это старое поверье его родины, но… все равно — смотри в оба!

— Я стараюсь, тетя, — сказала я. — Знать бы еще, в чьем облике придет беда… Я уже и на бойцов, которых Ганс привел, гляжу с опаской — вдруг кто-нибудь из них не настоящий? Как поймешь?

— Не знаю, девочка, — ответила она и свилась на любимом сундуке большим черно-глянцевым (обсидиановым, подумалось мне) узлом. — Если бы я только разбиралась в сухопутных делах! Но я в них ни хвостом, ни плавником, тут только ты и справишься… А вот корабли, которых так ждет этот Оллеман, застряли, и застряли надолго. — Ведьма ухмыльнулась. — Их застиг штиль, как я и обещала, течение понемногу сносит всю флотилию к Мертвому морю, а оттуда можно уйти только на веслах, и то, если повезет…

О Мертвом море я только слыхала, сама никогда не бывала там. Это странное место посреди океана: несколько течений прихотливо огибают его так, что внутри Мертвого моря вода почти совсем не движется. А в неподвижной теплой воде прекрасно разрастаются водоросли и заполоняют все это пространство. Стоит кораблю или лодке угодить туда, они цепляются за корпус, облепляют весла… Даже при хорошем ветре двигаться сквозь море водорослей корабль не может и застывает на месте. Галеры еще ухитряются вырваться, если капитан не щадит гребцов, но это случается редко. Уходят временами и легкие шлюпки, которые могут скользить по самой глади воды…

Там, посреди Мертвого моря, целое кладбище кораблей. Те, что еще не затонули от старости, сбиваются вместе и обрастают морской травой да ракушками. Мореплаватели издалека принимают их за зеленый остров и правят к нему себе на погибель.

На картах Мертвого моря нет: оно движется вместе с течениями, и никогда не угадаешь, к восходу или к закату переместилась эта смертельная ловушка!

— Я так и не придумала, где искать лебедей, — негромко сказала я. — До страны Оллемана, если они снова отправились туда, мне не добраться. А где еще они могут оказаться, я даже представить не могу!

— И здесь я тебе не помощница, — тяжело вздохнула ведьма. — Но, может, попробуешь позвать их?

— Как?..

— Ты же русалка, — напомнила она. — Неужто не сумеешь?

— Да, но… — Я задумалась. — Эрвин никогда не слышал моего голоса. Как он поймет, что это я зову его? Ведь слов он не разберет, я не смогу крикнуть ему через океан — это я, твоя жена, я жду тебя!

— Если любишь, сумеешь позвать так, чтобы понял, а если любит он, то услышит, в какой дали бы ни скитался, — серьезно сказала ведьма. — Попробовать уж всяко стоит… И хоть ты совсем еще юная русалка и никогда не пела о настоящей любви, сдается мне, у тебя получится!

— Я должна попытаться, — серьезно ответила я и распрощалась с нею.

«Как? — думала я, меряя шагами узкие аллеи. — Как мне спеть, чтобы Эрвин услышал меня? Чтобы понял — это я зову его, это не морок, не чужое заклятие, я просто… просто хочу, чтобы он вернулся ко мне, пусть даже лебедем — я придумаю, как вернуть ему человеческий облик! Мне знать бы только, что он жив, что не забыл меня, а тогда я…»

— Ну так и спой, как думается, — ворчливо сказал кто-то у меня над ухом, и я вздрогнула. — А то ишь, развесила сопли по веткам, как ольха сережки по весне!

— Кто здесь? — шепотом спросила я, озираясь. Нет, в мокром саду не было ни единой живой души, я пришла одна, за мной никто не следил, я могла поручиться в этом!

— Направо посмотри, дурочка, — ласково произнес другой голос, и я обернулась.

Там должна была быть старая беседка, но… ее не было. О том, что она когда-то стояла на этом месте, напоминали только осколки белого камня, усыпавшие все вокруг.

На том же месте, где я еще недавно рассматривала каменные скамьи, потрескавшийся пол и истершиеся барельефы, высилось дерево… Нет! Не дерево, несколько деревьев, переплетенных стволами!

— Вы… Это вы со мною говорите? — шепотом спросила я и подошла ближе, протягивая руку, чтобы коснуться шершавой коры. Надо же, твердая, настоящая, а мне казалось, мерещится…

— Кому ж еще? — отозвался первый голос. — И что за края такие дивные, ничегошеньки не узнаю!

— Да поди тут признай, — ответил второй, — я уж думал, конец нам пришел. Оно, конечно, орехам привычно, но одно дело — белке на зубок попасть, а другое — сгнить в этой холодной луже!

— Растрещались, как те самые белки, — гулко произнес третий голос, и над головой моей зашумела широкая крона.

Я присмотрелась к листьям… Да это же дуб! Точно, дуб, я видела его на картинках, а в здешних краях он не растет, вот я и не узнала сразу… Орешник сам назвался, а это-то кто? Листья мелкие, но похожи на…

— Яблоня, — сказала я вслух. — Ты — дикая яблоня.

— Признала, не прошло и года, — засмеялась она.

— Как же ей признать, если на тебе даже завязи нет, а с виду ты — сорняк сорняком? — поддел орешник и встряхнул ветвями. На них виднелось несколько плодов, собранных розетками.

— Молчите уж, бездельные… — прогудел дуб, и они примолкли.

— Когда же вы успели вырасти? — шепотом спросила я, не отнимая руки от ствола. Мне казалось, едва я разорву эту связь, как перестану понимать голоса деревьев.

— Долго ли, умеючи? — отозвался орешник. — Ты позвала, ты нас к жизни вернула, вот мы и явились. Место хорошее, воды вдосталь… А ты сама кем будешь-то?

— Вроде и не человек вовсе… — задумчиво проговорил дуб.

— Молчал бы уж, башка твоя дубовая! — воскликнула яблоня. — Человек не человек, кровь-то правильная, или не почуял? Ты его не слушай, девочка, — деловито добавила она, обращаясь ко мне. — Дубы — они вечно несут, что ветер надует, а уж чем их переубедить, проще выкорчевать… Я будто не знаю, чьей крови попробовала, когда очнулась!

«Верно, я же оцарапала палец до крови о скорлупу!» — припомнила я, а вслух спросила:

— Вы говорите о королевской крови? Это вы — стражи?

— Хранители, — поправил орешник, — но можно и стражами нас называть, не слово важно, а суть… Только откуда ты нас добыла?

— Со дна морского, — невольно улыбнулась я. — Там, в ледяном море, есть затонувший остров, а на нем стоит огромное дерево, вернее, несколько деревьев, сросшихся воедино, как вы. В одном стволе было дупло, а в нем я нашла орешки, желудь и семена… тогда я и не поняла, что это. Просто взяла с собой и посадила здесь.

— Родители погибли, значит… — проронил дуб. — Настал наш черед. Ну что ж, так было и так будет: корень от корня, семя от семени… Чую, кругом шиповника много, вот это хорошо!

— Так шиповник нам и помогал, — пробурчала яблоня, — сами мы б не скоро справились, хоть это и правильное место.

— Место Силы? — уточнила я.

— Оно самое, — отозвался орешник. — Или ты не знала?

— Лишь догадывалась, — ответила я. — Здесь уже позабыли обо всем этом, но феи… феи помнят и придут сюда рано или поздно. А мне, признаюсь, не было бы дела до них, если бы одна такая не забрала моего мужа.

— Знакомо, — шумно вздохнул дуб. — Говори!

И я рассказала им все, что знала: о пришельце из другого мира и русалке, что спасла его, о королеве-мачехе и принцах-лебедях, о себе и Эрвине, и Селесте, и…

Если бы я умела, я плакала бы навзрыд, но русалкам, даже выпросившим себе человеческие ноги, это не дано. В море и так предостаточно соли, поэтому мы неспособны ронять слезы, как бы нам ни хотелось.

— Ох, как все запутано… — произнесла яблоня, и тонкая ветка погладила меня по щеке. Я и не заметила, что обнимаю шершавый ствол, словно человека. — Похожее припоминаю, но то было так давно и так далеко отсюда… Не удивляйся, девочка, мы храним память своих предков иначе, чем вы.

— Да, — кивнул орешник и тоже приласкал меня пушистым листом. — Как-то фея лишила обладателя королевской крови человеческого облика, но он выжил.

— Жена ему досталась под стать, вот и выжил, — хмыкнул дуб. — Такое же чудовище, если не хуже!

— Я знаю, фей можно одолеть, — сказала я, отстранившись. — У меня и оружие есть, и владеть им я умею… Но как добраться до них?

— Зачем добираться, — вздохнула яблоня, — они сами придут. И уняла б ты этот дождь или отогнала подальше в море, а то, знаешь, по непогоде они как раз и приходят…

— То в наших краях, — оборвал дуб, — не путай! Я уж далеко корни пустил, чую — за краем этого дождя что-то бродит, а внутрь пройти не может, потому как не простой он! Не человеческий!

— Да и я не человек, вы правы, — сказала я. — Я знать не знала о феях… обо всем этом, жила себе на дне морском, но теперь…

— Ты хотела позвать своего мужа, — напомнил орешник. — Так пойди и позови. Получится или нет, никто не знает, но что тебе мешает попробовать?

— Иди, иди, — подхлестнула меня яблоня. — Солнце к закату клонится, самое время!

— Приходи к нам снова, — прошелестел дуб. — Теперь уж мы никуда не денемся…

— Спасибо, добрые деревья, — сказала я и бегом бросилась прочь.

Ганс оседлал мне коня и сам поскакал следом, хоть я и не просила. Меня же вело какое-то странное чувство, какое-то…

— Госпожа, на этот утес верхом не добраться! — крикнул он мне.

— Ничего, — ответила я, — я дойду! Держи коней, нам еще возвращаться.

Я откуда-то знала, что нужно сделать это до того, как край солнечного круга коснется воды, и времени у меня оставалось мало.

Мокрые камни выскальзывали из-под ног, и я падала на колени, разбивая их в кровь, и дождь смывал ее, теплую и соленую, в такое же соленое море… Так всегда было и будет, все мы пришли из моря и вернемся в него, рано или поздно, так или иначе, я знала об этом с рождения. Но только я не хочу, чтобы это слишком рано случилось для Эрвина! Я… я кровь от крови моря, я русалка, и я не боюсь умереть, потому что для меня это означает лишь раствориться в бесконечности и навсегда остаться рядом с моими родными, но он… Он — человек, и если я не сумею вернуть его, он так и будет вечно скитаться между морем и небом, не в силах найти пристанище!

Не знаю, откуда взялись в моей голове такие мысли, может, ведьма наворожила, может, деревья нашептали, а может, ветер принес, только я, не щадя себя, выбралась-таки на утес.

Совсем рядом, по правую руку, виднелся маяк — свет его был виден сквозь водяную мглу, и я вдруг вспомнила…

Сейчас я стояла над обрывом — внизу волны с шумом ударялись о камни, ворочали их со сдержанным гулом. Ветер бил мне в лицо с такой силой, что, казалось, раскинь я руки, и он поднимет меня, как птицу, высоко в небо. Вот только я не стремилась в облака, я пришла из морских глубин!

Я никогда не пела по-настоящему. Те песенки, которыми балуются все молодые русалки, чтобы очаровать случайных моряков, — это сущая ерунда. А теперь…

В песнях русалок нет слов. Каждый услышит в них то, что захочет и сможет услышать. Именно поэтому ничего не стоит свести с ума целую команду матросов, распевая о веселье и застолье, что уже поджидают странников, только руку протяни, — от такого моряки живо попрыгают за борт, много ли им нужно?

Но я хотела, чтобы меня услышал Эрвин… О чем я могла ему спеть?

Мы были вместе так недолго! Что я запомнила? У Эрвина черные глаза, бархатные, как ночное небо, когда он задумчив, вспыхивающие огнем, когда его озаряет какая-то мысль… и холодные, как обсидиановый клинок, когда он думает о возмездии. А еще в этих глазах загораются мириады звезд, когда Эрвин прикасается ко мне и называет меня им же придуманном именем, и это имя — Мар-р-рлин-н-н — перекатывается камешками в морском прибое рядом с его собственным — Эр-р-рвин-н…

У него чуткие пальцы, жесткие, правда, но когда он касался меня, я застывала, не в силах думать о чем-либо еще.

От его улыбки невозможно отвести глаз… Нет, великое море, Эрвин совсем не хорош собой, но когда он улыбается — словно появляется просвет в тучах, и его обычное в общем-то лицо преображается и делается таким красивым…

Как, ну как передать все это?! Его слова, его жесты, взгляды, улыбки, запах, наконец?! Он здесь, со мною, в моей памяти, но его — живого — рядом нет! Его нет, и от этого так болит в груди, что, кажется, я сейчас заплачу… Вот только русалки не умеют плакать, поэтому…

Поэтому я буду петь.

И я запела — по-настоящему, впервые в жизни.

«Вернись, — просила я, обращаясь к бесстрастному морю и серому небу, — вернись ко мне, я стану ждать тебя на этом берегу, на твоем берегу! Видишь, маяк горит? Ты говорил, он служил тебе путеводной звездой, год за годом, так лети на его свет! Лети на мой свет! Он не угаснет, пока я жива… Возвращайся, Эрвин, я жду тебя!»

Голос мой оборвался. Солнце упало в море, и кругом стало темным-темно.

Волны мерно грохотали о скалы, а лицо мое было мокрым и соленым от брызг.

— Вернись ко мне, — прошептала я. — Я не хочу жить без тебя. Мне придется — я дала слово ведьме, и я должна воспитать твоих детей, но… Я буду помнить о тебе каждую минуту. Я посмотрю в их глаза и вспомню тебя, я увижу в небе лебединый клин и подумаю о тебе, а когда по весне зацветут черемуха и сирень и запоют соловьи, я…

Ветер бросил мне в лицо пригоршню морской пены, и я утерла лицо. Что проку, если оно все равно было мокрым?

— Если знаешь, где его искать, — сказала я ветру, запрокинув голову, — скажи, я жду. Я буду ждать его целую вечность или даже дольше…

Ответа, конечно, я не получила: вольные ветра редко разговаривают с кем-то не по своей воле.

Спуститься с утеса было куда сложнее, чем забраться на него, несколько раз я едва не свалилась, а внизу меня подхватил Ганс.

— Что это было, госпожа? — спросил он, подсаживая меня на коня. — Я будто ополоумел… Вроде соображаю, что вот он я, стою, коней держу под уздцы, а вроде бы… не знаю, как и сказать-то! Лечу куда-то, вот! И вижу вдруг свой дом, а я там уж сколько лет не бывал… как распростился со своими стариками, так и не возвращался, редко-редко с оказией весточку передавал, ну и деньги посылал, сколько мог. Они, поди, совсем уж одряхлели, если живы еще…

— А что потом? — спросила я зачем-то.

— Да ничего. Чудится: вхожу я в дом, здороваюсь с ними, сажусь за стол, как всегда, словно не пропал на четверть века, а так, к соседям на денек уехал погостить… Ну и обедаем, говорим о том о сем, как обычно, — вздохнул Ганс. — Надо, правда, съездить домой-то. Не теперь, конечно, а как дело сладим. Жив останусь — точно съезжу! Уж отпустит меня господин Эрвин?

Он осекся, а я кивнула. Отпустит, конечно, отпустит, лишь бы вернулся…

Дома меня уж заждались, Селеста накинулась с расспросами, где, мол, пропадала, но я только покачала головой и ушла к себе. Сил совсем не осталось, и даже волшебные деревья, за одну ночь выросшие на месте беседки, не могли убедить меня в том, что я иду по правильному пути.

Мастер Йохан все еще был очень плох, редко выходил из забытья, а потому тоже ничем не мог помочь, а я не могла помочь ему: я умела готовить бальзам от ран, да только русалочий, а на берегу у меня не было ни жира морской змеи, ни нужных водорослей, ни черной смолы, которая сочится из трещин в скалах на суше и под водой… И что мне стоило взять все нужное у ведьмы? Вот ведь бестолковая русалка…

Никто мне не поможет, осознала я, стоя на балконе и глядя в сторону моря. Во всем виновата я и мое опрометчивое желание. Но… Клаус и без меня бы умер, верно? Герхард женился бы на Селесте, как и теперь, или не он, а кто-то другой из братьев. А даже если и нет, ей бы хоть не угрожала опасность, она была бы сейчас дома, с родными, а может, жила бы в чужой стране, замужем за совсем иным человеком. И пусть бы она не узнала Герхарда, как знать, вдруг другой муж оказался бы ей по нраву?

А Эрвин…

Я не могла думать о нем. Лучше уж по-прежнему ступать по остриям ножей, чем терпеть этакую пытку!

Эрвин — черные глаза, такие задумчивые, внимательные, такие… Эрвин — непослушная вороная грива, Эрвин — теплая улыбка, чуткие пальцы, Эрвин — лебединое крыло…

«Теперь я понимаю, почему на рассвете после свадьбы Клауса должна была превратиться в пену морскую, — подумала я. — Если бы я любила его по-настоящему, как Эрвина, то сердце мое разорвалось бы от боли и я ушла бы за горизонт… Какой глупой и наивной была я тогда!»

Я приложила ладонь к сердцу. Оно нестерпимо болело, но рваться на части покамест не собиралось. Эрвин меня не предал, не своей волей покинул меня, и я намерена была вернуть его, чего бы мне это ни стоило!

Назавтра мы ужинали в молчании. Весь день я провела в библиотеке, но все валилось из рук. Я уняла дождь, пока он не сгноил урожай у крестьян, оставила тучи бродить на самых рубежах, а больше заняться было нечем.

— Надо же, — проронила Селеста. Ей нездоровилось, но она храбрилась. Право, из нее получилась бы хорошая русалка! — Неужели из-за этой непогоды даже маяк не светит?

— Что?.. — Я выронила нож. — Анна!

— Да вроде вчера светил еще, — растерянно ответила она. Я и сама это прекрасно помнила, ведь я видела огонь и думала о нем, когда пела! — Может, со старым Юргеном что случилось? Госпожа! Куда же вы? Госпожа!..

А я бежала, не чувствуя под собою ног, потому что Эрвин говорил — маяк всегда был его путеводной звездой, он не давал ему сбиться с пути, на его свет он летел много лет, а теперь…

Огонь на маяке угас.

Хотя… Я присмотрелась: где-то чуть поодаль, в скалах, тлел огонек. Не такой яркий, как у маяка, но вдруг птицы этого не различают, а просто летят на свет? Летят… чтобы разбиться об эти утесы!

«Я не добегу до скал, — поняла я. — Туда и верхом не успеть до заката, а в темноте переломать ноги легче легкого. И на маяк я не заберусь, он слишком далеко…»

Море. Море было ближе всего, и я бросилась туда, где лежала на песке лодка старой Берты, вытолкнула ее на воду и принялась грести что было сил.

Раздался перещелк — это появились дельфины, и я смогла ненадолго оставить весла, чтобы зажечь фонарь: они влекли лодку прочь от берега.

Солнечный диск коснулся краем волн.

— Я здесь, я жду тебя! — шептала я, подняв фонарь над головой. — Правь сюда, Эрвин, на мой огонь, не на чужой…

«Гонг-го!» — раздалось где-то в высоте, и я до боли напрягла глаза, но не сумела рассмотреть лебедей, если даже они и пролетали надо мною.

Солнце погрузилось в море наполовину.

Лодка качалась на волнах и понемногу двигалась в открытое море, предоставленная сама себе. Дельфины уплыли куда-то, а я не хотела звать их назад.

Я укрепила фонарь на носу лодки. В темноте было бы лучше видно, куда править, но я и так различала берег. Там мерцали тусклые огоньки в домах рыбаков, выше светились окна в усадьбе, вот только не было путеводной звезды маяка, самой яркой на этом берегу… Что же стряслось со старым Юргеном? Дело ли это рук фей или нет?

Солнце скрылось за горизонтом, и я взялась за весла, но…

Раздался всплеск, и я развернулась на звук всем телом. Волны все так же раскачивали лодку, и мне показалось, будто в них мелькнуло что-то темное. Не дельфин, не акула, нет…

Я нырнула, забыв, что не умею дышать под водой. Ну да на пару минут задержать дыхание может и человек, что уж говорить обо мне!

Тело показалось мне тяжелым, таким тяжелым, какими бывают только мертвые, и холод пробрал меня до самых костей. А еще — я не различала лица, видела только волосы — черные, длинные, как водоросли…

Не без труда я перевалила его через борт лодки и сама забралась следом. Человек дышал, пусть и слабо, и я поближе поднесла фонарь, чтобы рассмотреть его лицо.

Он открыл глаза, и в них отразилось пламя, а когда я отвела фонарь в сторону — звездное небо…

— Марлин? — шепотом произнес Эрвин. — Я что, умер?

Не могу сказать толком, что было дальше.

Кажется, я едва не переломала ему ребра, когда кинулась обнимать — русалки в самом деле намного сильнее людей.

Еще помню, как целовала его соленые и растрескавшиеся от морской воды губы, а он хватался за меня, как за спасательный круг, и как лодка старой Берты не развалилась, я ума не приложу!

— Марлин… — выговорил наконец Эрвин. — Я потерял маяк, представляешь? Я привык лететь на него, а…

— Он погас, — шепнула я, и он вздрогнул. — Я догадываюсь, кто его погасил. Та, что слышала, как я зову тебя, сделала все, чтобы ты потерялся во мраке…

— Твой голос… — произнес он, даже не удивившись тому, что я обрела дар речи. — Твой голос — он звал меня, и я летел на него… Марлин! Я не помню, что со мной было, право, не помню… Я падал в какой-то бездонный колодец, у меня были крылья, но взлететь я не мог, воздух меня не держал. — Эрвин судорожно вздохнул, а я нашарила под скамьей фляжку с пойлом из водорослей и дала ему глотнуть. — Ух, ну и отрава!

— А что было потом? — спросила я.

— Я же сказал, я услышал твой зов и рванулся что было сил… — Эрвин вдруг осекся, потом сказал: — Я ведь никогда не слышал твоего голоса, но был уверен, что это именно ты зовешь меня. Никто иной не сделал бы этого… Я летел против ветра… нет, нет! Это был не ветер, просто воздух вдруг словно загустел, и я увязал в нем, как муха в меду. Силы были на исходе, и я понял, что уже никогда тебя не увижу…

Я еще крепче прижала его к себе, живого, мокрого… и без крыла! Сейчас Эрвин обнимал меня обеими — человеческими! — руками.

— А потом я почему-то вспомнил про маяк, — добавил он. — Наш старый маяк, я так люблю его… И тогда впереди что-то забрезжило, я снова услышал твой голос и рванулся к тебе, к свету…

Эрвин замолчал.

— Я заблудился, — сказал он, наконец. — Я летел к маяку, но в то же время видел, что он мертв. Потом я бросился на другой огонек, но там были скалы. Я думал, тут, в море, тоже ловушка, но мне уже нечего было терять, я просто летел на твой зов…

— Ты дома, — шепнула я, а волны понесли наше суденышко к берегу. — Ты прилетел домой, и теперь тебе нечего бояться.

— Разве что рассвета, — усмехнулся Эрвин и вздрогнул, когда лодка мягко выползла на песок. — Потом я снова потеряю память и улечу… не знаю куда. Это не как в тот раз, Марлин, я в самом деле все забыл! Вспомнил только, что я должен быть здесь, что меня ждут, когда услышал тебя…

— Никуда ты не улетишь, — сказала я. — Это твоя земля, и у нее теперь есть надежные стражи!

— О чем ты?

— Расскажу, когда будем дома, — ответила я и молчала до тех пор, пока не втащила Эрвина в его же покои, не раздела и не уложила в постель.

Уж не до ванны было, пришлось обойтись влажной тканью, чтобы стереть морскую соль с его кожи — чистой светлой кожи без следа ожогов, без проклятой крапивной рубахи… Загорелое лицо по контрасту казалось особенно темным. Анна была права, если б не этот загар, любая знатная девица позавидовала бы Эрвину: Селеста рассказывала, сколько притираний они изводят, чтобы добиться такой белизны кожи!

Наверно, меня все еще искали — я ведь убежала так быстро… Должно быть, только Берта не беспокоилась обо мне. Не удивлюсь, если ее лодка доложила хозяйке, где я была и что делала, да не просто так, а на расстоянии.

Так или иначе, у меня не было ни сил, ни желания идти и показываться всем домочадцам, а уж тем более — объявлять во всеуслышание о том, что Эрвин вернулся.

— Я в самом деле дома, чудо-то какое… — прошептал Эрвин, глядя в расписной потолок: в его спальне на нем переплетались, смыкались шатром древесные ветви, а сквозь них светило и солнце, и звезды, нужно было только выбрать правильный угол зрения, чтобы увидеть полдень или полночь. — Марлин… Марлин! Да погоди же ты, перестань меня целовать! Я ведь исчезну с рассветом…

— Нет, — твердо сказала я. — Я тебя не отпущу. Даже если снова станешь птицей, не отпущу. Хоть лебедь и силен, а я все равно сильнее — ухвачу покрепче, и никуда ты от меня не денешься!

— Скажи еще что-нибудь, — попросил он и улыбнулся. — До чего у тебя красивый голос! Я всегда думал, что он должен быть именно таким.

— Каким?

— Звонким, но в то же время мягким, — подумав, произнес Эрвин, — ясным и чистым, как хрусталь, но теплым. Глубоким, как море, и богатым переливами, как волны на закате. Твердым и гладким, но в то же время податливым. Золотым. Как ты, Марлин…

— Все-таки ты поэт, — невольно улыбнулась я.

— Очень скверный, — серьезно ответил он. — Не важно. Дай наглядеться на тебя… Вот так. Не отпускай мою руку, хорошо, Марлин?

— Где ты был все это время? — шепнула я ему на ухо и обняла так крепко, как только могла.

— Я не помню, — в который раз повторил Эрвин. — Последнее, что осталось в памяти, это палуба корабля: я вижу ее с высоты, вижу, как вы с Селестой пятитесь от Элизы. И я знаю, что должен защитить тебя, но что-то сильнее моей воли приказывает мне улетать прочь…

— Вы все-таки помогли нам.

— Разве это помощь? — грустно улыбнулся он.

— Нас же не успели схватить, — серьезно сказала я. — А что было после? Я думала, вы улетели искать сушу, чтобы не утонуть, когда на закате снова сделаетесь людьми!

— Мы больше не превращались в людей, — сказал Эрвин. — Говорю тебе — я словно провалился в пустоту, я даже не уверен, что существовал все это время… Твой голос вывел меня в реальность оттуда, где нет ничего. Я даже не знаю, холодно там было или жарко, сыро или сухо. Там… пусто.

— А твои братья?

Он молча покачал головой, так что темные волосы защекотали мое плечо.

— Не помню, — повторил Эрвин и уставился мне в лицо непроглядно-черными глазами.

В комнате не было светильника, свечу я затушила, и ни единый огонек не отражался в его зрачках. Мне показалось, будто я смотрю в бездонный колодец, и эта глубина затягивает меня… Что ж, в этом колодце я готова была утонуть!

— Они хотя бы живы?

— Наверно… наверно, живы в той же мере, что и я, — подумав, ответил Эрвин. — Улетали мы вместе, это уж точно, но куда все подевались потом? Кажется, я звал их, но не слышал ответа. И… — он запнулся, — их некому позвать отсюда, с твердого берега. Разве что Герхарда, но сумеет… и захочет ли Селеста сделать это?

— Еще бы она не захотела! — прошептала я ему на ухо. — Она который день убивается: Герхард не успел узнать, что она ждет ребенка…

— Правда? — Эрвин привстал. — Вот славно… Но, Марлин, я все равно не имею понятия, где искать братьев и как позвать их! Вот ты… что сделала ты? Как это вышло?

— Я не знаю, — покачала я головой. — Должно быть, дело в том, что я русалка, а мы умеем звать… Я просто вспоминала тебя, твои глаза, твои речи, каждую мелочь, и пела. Но я не смогу сделать то же самое для Герхарда и других твоих братьев, я с ними едва знакома. Я не знаю, как они улыбаются, как хмурятся, не могу представить их спящими и едва проснувшимися, веселыми и злыми, и уж вовсе не в состоянии вообразить…

— Да, вот этого воображать точно не надо, — серьезно сказал он. — Это… только наше. Наше счастье, такое… хрупкое, беззащитное!.. Даже с братьями я не поделился бы таким!

— Но что, если от этого будет зависеть их жизнь? — спросила я.

Эрвин помолчал.

— Думаешь, — сказал он, наконец, — они захотели бы спасти свои жизни ценой моего счастья?

— Может быть, у них нет выбора, — произнесла я, — и они ничего не могут решить там, в пустоте. Ты сам говорил, что крылья не держали тебя, значит, и их не держат. Но я сумела дозваться тебя. Быть может, Селеста докричится до Герхарда, но как же остальные? У кого-нибудь из них есть надежный якорь на этом берегу?

— Нет… нет, — ответил Эрвин, подумав. — Кое у кого были невесты, но… сговоренные, ты понимаешь. И даже если кто-то любит одного из моих братьев, я об этом не знаю. Они и сами могут не иметь об этом понятия, как Клаус, к примеру…

— Значит, выручать их придется тебе, — сказала я. — Ближе у них никого нет.

— Но как? — шепотом спросил он.

— Не представляю пока, — ответила я, — но мы что-нибудь придумаем. Мы обязаны это сделать. А теперь усни и не думай ни о чем. Ты со мной, и я не отдам тебя ни фее, ни самому Создателю… Хотя зачем бы ты ему понадобился? Разве что ради хорошей компании!

— Что ты такое говоришь? — тихо рассмеялся Эрвин, а я еще крепче сжала руки.

— Несу всякую ерунду. Не слушай меня, спи! И не бойся ничего, я тебя не отпущу…

Эрвин так и уснул, крепко держась за мою ладонь, а проснулся, когда солнце уже стояло в зените, и если бы не плотные шторы, в комнате было бы совсем светло.

— Я все еще тут? — спросил он, протерев сонные глаза. — Знаешь, Марлин, если это сон, я хотел бы остаться в нем!

— Это не сон, — улыбнулась я. — И тебе нужно встать и побриться, твоя щетина ужасно колется! Давай, я позову слуг?

— И как ты объяснишь им мое появление?

— Я ничего не буду объяснять, — ответила я. — Я ведьма, в конце концов.

— А ведь ты когда-то уверяла меня в обратном.

— Тогда я еще не знала, как обернется дело, — улыбнулась я. — Правда, пока я мало что умею, но тетушка обещала выучить меня ремеслу.

— Это она помогла тебе вытащить меня… оттуда? — Эрвин отбросил покрывало и встал.

Высокий, худощавый, взъерошенный со сна, он даже без одежды выглядел царственно. Такого хоть в рогожу закутай, все равно видна будет порода!

— Посоветовала кое-что, — кивнула я. — Остальное — уже моих рук дело.

— Я надеюсь, ты хотя бы нашего первенца ей в обмен на помощь не пообещала? — негромко спросил он.

Я покачала головой и улыбнулась. Пообещала, конечно, но уж точно не первенца и не в обмен. У ведьмы должна быть преемница, и я стану ей, когда придет время, а потом научу колдовству дочь или внучку… Дожить бы еще до этого!

— Я отдам ей себя, — сказала я, потому что Эрвин имел право это знать. — Но не теперь, конечно. Русалочий век намного длиннее человеческого, и я вернусь в море только тогда, когда ничто не будет удерживать меня на берегу. Ведьма подождет. Она обещала, и я ей верю.

— Хорошо, — кивнул он, — потому что, если бы ты собралась назад, на дно морское, мне пришлось бы нырять следом, а это затея безнадежная, верно? Тебя не удержишь, ты как волна — вроде бы ты у меня в руках, но ускользаешь в единый миг или рассыпаешься пеной…

— Рано мне еще становиться пеной морской, — улыбнулась я. — Слишком много всего нужно сделать!

Не могу описать, что приключилось с нашими домочадцами при виде Эрвина, живого и здорового… Помню, Анна кинулась обнимать его, плача навзрыд и совсем позабыв о том, что он принц, а она всего лишь служанка. Старая Мари чуть не лишилась чувств, а Берта все качала и качала головой, то неверяще глядя на Эрвина, то с заметной опаской — на меня. Ганс — и тот прослезился и долго жал руку своему господину — ту самую, правую, будто не мог поверить, что нет больше крыла, что Эрвин снова может держать оружие…

Вот только Селеста как будто не обрадовалась. Вернее, ахнула от неожиданности со всеми вместе, сердечно обняла меня и дала себя обнять Эрвину, но… настоящей радости в ее глазах не было, и я прекрасно понимала почему. Эрвин вернулся, а Герхард — нет, и я ничем не могла помочь, я не знала, как вызвать остальных братьев из пустоты, в которую они угодили. И, я полагала, даже ведьма этого не знает!

Селесте же больно было смотреть на то, как Эрвин берет меня за руку, как целует и улыбается… Она завидовала, пусть и по-доброму, ведь мы успели с нею сдружиться и стали друг другу назваными сестрами, но зависть — такое чувство… Никогда не угадаешь, во что оно может превратиться.

— Какая ты счастливая, — с горечью говорила мне Селеста, когда мы оставались наедине. — Я бы все отдала, только бы вернуть Герхарда, я бы пошла за ним по дну морскому, но… Я не умею, научи меня!

— Ты не русалка, — раз за разом повторяла я, — ты не сможешь спеть призыв. Но ты можешь просто звать и звать мужа, может быть, он услышит?

— А никак не получится выпросить у морской ведьмы голос русалки? — спросила вдруг Селеста. — Ведь если она могла забрать его у тебя в обмен на человеческие ноги, неужели не сможет дать мне такой же? Я бы ничего не пожалела, клянусь!

— Ты настолько любишь Герхарда? — спросила я так же, как когда-то озадачила меня вопросом морская ведьма, и Селеста осеклась. — Когда ты успела полюбить его? Вы ведь женаты не так уж давно.

— Я не знаю, — после долгого молчания произнесла она. — В самом деле, Марлин, не знаю… Я…

— Говори, — подбодрила я, — если ты разберешься в этом, то, кто знает, вдруг догадаешься, как позвать мужа назад?

— Ты ведь понимаешь, как вышло, что я стала его женой? — негромко сказала Селеста после долгой паузы.

— Еще бы я об этом позабыла, — невесело вздохнула я. — Ты сказала, что увидела его на похоронах Клауса.

— Да, верно. Я ведь должна была отбыть домой после церемонии, но как-то так вышло, что Герхард посмотрел на меня, а я — на него. Помню, первое, о чем я подумала, было «до чего же он похож на Клауса!», — проговорила Селеста, — а потом: «о чем это я, ничего общего в них нет, кроме внешности».

— Я точно так же подумала об Эрвине, — улыбнулась я. — Братья схожи лицами, но не характерами.

— Именно так. Герхард младше Клауса, но он показался мне намного спокойнее и рассудительнее, правда, только поначалу. На самом деле у него огненный нрав, просто он хорошо умеет держать себя в руках. А тогда… — Она помолчала, потом продолжила: — Герхард принес мне соболезнования, как полагалось, а я ему, а потом я и опомниться не успела, как оказалась замужем. Отец не стал тянуть, решил, видимо, что один брат ничем не хуже другого.

Я кивнула.

— Ты знаешь, наверно, Герхард овдовел меньше чем через месяц после женитьбы…

— Эрвин упоминал об этом, но в подробности не вдавался.

— Вот и Герхард не желал говорить об этом и, похоже, запретил всей челяди даже упоминать о его первой супруге, — сказала Селеста, — да только я тоже упряма и понемногу выяснила, что с нею приключилось.

— И что же? — насторожилась я.

— Она… ее звали Элина, красивое имя, правда?

Я кивнула.

— Элина была моей ровесницей, — продолжила Селеста, бездумно заплетая косички на бахроме покрывала. — И точно так же воспитывалась в обители, только не здешней, она ведь была родом из другой страны. Нравы в той обители царили самые суровые, зато девушки получали прекрасное образование, были безупречно воспитанны и умели вести хозяйство куда как лучше меня-бездельницы…

— Неужто Герхард тебя этим попрекал? — не удержалась я.

— Что ты! — воскликнула она. — Он сказал, что у него достаточно челяди, экономов и управляющих, чтобы мне не приходилось утруждаться и скучать за какой-то цифирью. Я тогда заявила, что это никуда не годится и я должна во всем разобраться, чтобы не хлопать глазами, как дурочка, если речь у гостей вдруг зайдет о видах на урожай или о торговле каким-то товаром.

— А он?

— Он засмеялся и ответил, что я могу делать все, что мне заблагорассудится, позвал старшего управляющего и велел ему отвечать на любые мои вопросы. И, знаешь, довольно скоро я более-менее вникла в суть, — вздохнула Селеста. — Конечно, в обители объясняли только самые азы, а в разных краях и дела ведут по-разному. Но если есть основа, к ней можно приколотить что угодно. Так, кажется, тут говорят?

— Бывает, говорят, — кивнула я. — Но ты начала говорить об Элине.

— Да… — Она посмотрела в сторону. — Тот управляющий сказал, она тоже старалась разобраться во всем, и это выходило у нее лучше и быстрее, чем у меня. Говорю же, в обители я отлынивала от скучных занятий! Но дело не в этом…

— А в чем же? Скажи толком!

Селеста снова вздохнула.

— Не знаю, поверишь ты или нет, но девушки из знатных семей зачастую не имеют никакого понятия о супружеском долге…

— Отчего же, поверю, — улыбнулась я. — А ты?..

— Матушка осторожно рассказала мне о том, что между мужем и женой нечто происходит, но не вдавалась в подробности, — улыбнулась она. — Конечно, мне стало любопытно, а поскольку у меня есть замужние кузины, то какое-никакое представление я получила.

— И, надо думать, пришла в ужас?

— Не то чтобы в ужас, просто… — Она развела руками, — сложно было представить, как совсем чужой человек будет тебя обнимать и даже более того… Но, как сказала матушка, долг есть долг, придется перетерпеть, такова уж наша женская доля.

— И как у тебя обстоят дела с терпением? — поинтересовалась я, решив, что если братья и впрямь похожи, то Герхард, который постарше Эрвина, должен быть еще более умел в постели, все-таки опыт…

— Ужасно, — призналась Селеста и невольно покраснела. — То есть… Герхард — он очень… Словом, он меня не принуждал. Я думала, дело только в его деликатности, а потом разузнала об Элине. Она, видишь ли, полагала, что дети получаются от поцелуя, а когда выяснила, что нужно ложиться с мужем в постель и… Словом, она пришла в ужас.

— Но дальше-то что?

— Потом, когда Герхард стал чуточку откровеннее со мной, — произнесла Селеста, — он рассказал, что старался быть ласков с Элиной, приручал ее, как перепуганного дикого зверька, но она все равно не давалась в руки, так отвращала ее одна лишь мысль о близости. Неделя шла за неделей, а лодка все не двигалась с мели… Марлин, я уже начала повторять за Бертой ее присказки!

— Они привязчивые, — улыбнулась я. — Хм… Полагаю, однажды Герхард не сдержался?

— Да, вроде того. Элина уже позволяла себя поцеловать и обнять, и в какой-то момент он дал волю рукам. Сказал, даже не мог предположить, что, если опустит ладонь немного ниже и обнимет Элину чуточку крепче, она так испугается. Она… — Селеста вздохнула, — она оттолкнула Герхарда и бросилась прочь из гостиной. Это ведь даже не в спальне происходило, они просто сидели у камина… Герхард сказал, что не стал ее преследовать, чтобы не напугать еще больше. И даже не разозлился: он был уверен, что сумеет добиться от Элины взаимности, это уже стало делом принципа!

— Но, видимо, что-то случилось?

Селеста молча кивнула.

— Она так торопилась убежать и закрыться в своих покоях, что не глядела под ноги и споткнулась на лестнице. Когда ее нашли, она была жива, но не могла ни пошевельнуться, ни вымолвить хотя бы слово. А через два дня ее не стало…

Я невольно обхватила себя руками: у моей матери после удара гарпуном отказала нижняя часть тела, но она хотя бы могла говорить. Эта же несчастная девушка, видимо, сломала шею, раз ее парализовало полностью. Тут уж скажешь: повезло, что быстро отмучилась, я слыхала, такие люди могут лежать в полной неподвижности годами!

— После такого, сама понимаешь, Герхард боялся на меня даже смотреть, — добавила Селеста. — Не поверишь, Марлин, но это я заявилась к нему в спальню и потребовала вести себя подобающе и сделать меня, наконец, своей женой. И то, он обращался со мною так, будто я фарфоровая и могу разбиться от одного прикосновения!

— Ты не поверишь, до чего мы с тобой в этом похожи… — протянула я. — Эти братья на редкость строптивы.

— Вот уж точно! И тогда я еще не знала о крапивной рубахе, об этом Герхард рассказывать вовсе не желал, ну а я поначалу думала, что раздеваться догола и не нужно, — добавила Селеста и снова покраснела до ушей. — Потом уж… разобралась. А к чему мы вообще начали этот разговор?

— Я спросила, когда ты успела полюбить Герхарда, — напомнила я.

— Да, а я сказала, что не знаю, — задумчиво кивнула она. — Поначалу он просто нравился мне, так же как и Клаус: не то чтобы красавец, но интересный мужчина, обаятельный и умный, не грубый… Потом, когда я узнала его чуть лучше, оказалось, что он веселый, просто притворяется суровым и мрачным. Я узнала, что он любит, а что нет — оказалось, мы очень похожи в этом. А еще Герхард умеет слушать и, главное, слышит тебя. — Селеста помолчала, потом добавила: — И вот так, одна мелочь за другой… Ты рассказывала о каменных столбах в пещере морской ведьмы, вот и здесь было так же: капля за каплей начало прирастать это чувство, и, право, оно еще такое… хрупкое…

— Но оно есть, — кивнула я и погладила ее по руке. — А раз так, ты сможешь вернуть Герхарда. Больше некому это сделать, у него есть только ты и Эрвин. Но Эрвин, даже если и сумеет позвать братьев… — я покачала головой, — его не хватит на всех. Он и сам еще очень слаб, а их семеро…

— Ты говорила, — произнесла Селеста, — что Элизе не хватило сил, чтобы спасти всех братьев.

— Вот именно. Заклятие это невероятной мощи, а люди — это всего лишь люди.

Я встала.

— Я придумаю что-нибудь, обещаю. А ты не сдавайся. Как знать, может быть, Герхард услышит тебя и найдет дорогу домой?

Селеста молча кивнула и уставилась в стену. Казалось, она обдумывает что-то, но что? Хоть мы и стали с ней близкими подругами, хоть она и поверяла мне сокровенное, но далеко не всё. Это тревожило меня, и я стала следить за Селестой в оба глаза.

И, как выяснилось, не зря…

Эрвин не сидел дома: вместе с Гансом и остальными он объезжал округу, пытаясь представить, как лучше держать оборону, если на нас все-таки нападут. Я ездила с ними, но не всегда, потому что чем сильнее я удалялась от берега, тем сложнее мне становилось удерживать дождь на рубежах. И я очень боялась того, что Эрвин уедет слишком далеко, так далеко, что мне не по силам станет защитить его от чужого колдовства…

— Поберегись, — сказали мне деревья, когда я пришла навестить их. Эрвин снова уехал, как делал это не первый день, и должен был вернуться к закату промокшим, усталым, но по-прежнему полным решимости отстоять свой дом.

Я знала, кое-где в ущельях крестьяне валили лес, перегораживая и без того скверные дороги, а мои деревья обещали позвать на подмогу всю окрестную растительность. Эрвин рассказывал с удивлением, как за одну ночь засеки зарастали крапивой в человеческий рост, колючим ежевичником и дикими розами, цепким хмелем и вьюнками, скользким мхом, так что ни обойти, ни перебраться поверху!

«Сколько еще ждать?» — спрашивала я у деревьев, но те только задумчиво качали ветвями.

«Откуда нам знать? — говорили они. — На нашей прародине феи всегда старались ударить в праздники, тогда они делаются сильнее. Может быть, и здесь они поступают так же, а может, и нет».

Ничего нет хуже ожидания. Еще и в бытность свою русалкой я больше всего не любила сидеть в засаде или подолгу вываживать добычу. Вот схватить ее в стремительном броске или догнать, пусть даже ценою изматывающих усилий — другое дело, но именно терпением природа меня обделила.

— Что с тобой? — спросил Эрвин, обнимая меня той ночью.

— Я устала ждать, — честно ответила я. — Это ожидание висит над головой, как… как глыба льда на ненадежном карнизе, и ты знаешь, что она должна вот-вот сорваться, но минута идет за минутой, а она все держится, а ты не можешь никуда деться, и это…

— Это страшно злит, — подтвердил он. — Но несколько дней у нас было.

— Да, ты говорил, что сумел хоть как-то перекрыть дороги, — кивнула я, — а морским путем сюда добраться почти невозможно. Вот только…

— Я не об этом, — перебил Эрвин и повернулся так, чтобы смотреть мне в лицо. — Я говорю о нас с тобой. Вместе мы уже не первый месяц, но то все было…

— Дружбой? — улыбнулась я.

— Близкой дружбой, — кивнул он. — Больше, чем дружбой. Но сейчас… Знаешь, Марлин, я рад бы не считать минуты, проведенные с тобой, но не могу. Я все время с ужасом жду, что заклятие вот-вот снова захватит меня и унесет… куда-то. Даже прямо сейчас… я не знаю, почему у меня ломит плечи — просто устал за два дня в седле или же снова растут крылья! — Эрвин перевел дыхание. — А больше всего я боюсь тебя позабыть. Там, в той пустоте, страшнее всего было то, что я почти ничего не помнил, не знал, кто я и откуда, и только твой зов разбудил во мне эту память… А еще хуже: я знал, что о чем-то забыл, но не понимал, о чем именно. Быть просто беспамятной птицей, наверно, проще…

— Даже птицы возвращаются к родным берегам и не расстаются со своими парами, — ответила я и вдруг почувствовала, как по правой руке пробежали мурашки. По той самой, которую ведьма украсила своим узором — мне показалось, будто он едва заметно светится в полумраке.

— Куда ты? — вскинулся Эрвин.

— Сейчас вернусь! — отозвалась я и выбежала в сад в чем была, то есть в одних распущенных волосах.

Должно быть, если кто-то из челяди видел меня, то уверился, что я ведьма: кто же еще станет лунной ночью простоволосой и нагой собирать неведомые травы?

— Ты с ума сошла, — сказал Эрвин, когда я забралась обратно в постель. — У тебя ноги ледяные от росы… Что ты делаешь?

— Тс-с… — шепнула я, разминая в пальцах стебельки, от которых в покоях запахло горько и тревожно. — Дай руку. Дай, не бойся…

Никто никогда не учил меня такому рукоделию, но вот: я мастерила браслет из стеблей молодой крапивы и полыни, жесткого осота, порезавшего мне пальцы, и дикой мяты, переплетая их для крепости прядью своих волос. А еще Эрвин не видел, как тянется вместе с травяной пряжей золотистая нитка с моего запястья, из-под кожи, словно я распускала ведьмин узор на своей руке и выплетала его заново для мужа…

Никуда тот узор, конечно, не делся, даже, мне показалось, сделался сложнее, словно туже свились замысловатые спирали, каждый круг перекрылся еще несколькими, а уж переходов и ветвлений вовсе стало не счесть.

— Вот так, — сказала я, накрепко завязав тонкий браслет на запястье Эрвина. — Носи его, не снимая.

Он и не смог бы его снять просто так: узелок растворился, будто его и не было, а сам браслет не взял бы и мой обсидиановый клинок.

— Что это? — шепнул он.

— Просто оберег, — ответила я ему — Он не спасет тебя, но ты хотя бы почувствуешь, если тебе будет угрожать серьезная опасность.

Эрвин помолчал, потом обнял меня.

— Ты права, — произнес он негромко. — Скорее бы уже. Ничего нет хуже ожидания… Выйти бы один на один с врагом, но где он, этот враг? Люди Оллемана не в счет, это зло привычное, человеческое, но куда подевалась фея?

— Наверно, выжидает. Что ей несколько дней и даже лет?

— Нельзя же всю жизнь сидеть в осаде, — сказал Эрвин. — Придется встретиться с нею лицом к лицу, хотя я не представляю, что можно противопоставить такому существу. Кинжал, о котором ты говорила? Но чем он поможет, если она может зачаровать издали?

— Не может, — покачала я головой. Меня вдруг осенило. — Эрвин, она в самом деле не может просто так взять и наложить проклятие! Непременно должно быть какое-то условие! Тогда, с тобой и твоими братьями, у феи не получилось, как она хотела, именно потому, что то ли сама она забыла об условии, то ли Лаура его не произнесла… Помнишь, как оно звучало?

— Да, я же говорил… «Летите на все четыре стороны и заботьтесь о себе сами! Летите большими птицами без голоса!» Так она сказала.

— Вот именно… Потом, когда она явилась к Элизе, то условие поставила: снять заклятие можно, если Элиза не проронит ни слова и сплетет эти рубашки голыми руками. Только фея не упомянула, что у обычного человека недостанет сил расколдовать сразу одиннадцать человек, вот почему все так обернулось, — сбивчиво объясняла я. — Так и в сказках: быть кому-то в зверином обличье, пока его не полюбит девушка или пока он не вымолит прощения… А вам не было поставлено условие, и, думаю, фея сама теперь не знает, чем может обернуться это ее колдовство! Ты ведь вернулся человеком!

— Погоди, я совсем запутался, — потряс темной головой Эрвин. — Ты уже рассказала мне столько легенд, что я во все готов поверить… Значит, если условия нет, то колдовство может сработать как угодно?

— Именно, — кивнула я. — С условиями оно тоже… чаще всего играет на руку фее, но без него… И предположить нельзя, что именно произойдет!

— Значит, у братьев еще есть шанс, — негромко произнес он, и глаза его сверкнули в темноте. — И я обязан найти способ вернуть их… Утешает одно: там, в пустоте, страшно и одиноко, но хотя бы боли ты не чувствуешь!

— А разве душа не болит? — спросила я, и Эрвин осекся.

— Ты права, — сказал он наконец. — Не знаешь, что хуже — муки душевные или телесные. От последних хотя бы можно отвлечься, а вот вечность наедине с собой… Марлин, а может ли быть так, что нас забросило в это безвременье именно потому, что условия нет, и неведомо, как теперь все может повернуться? Победит фея — и братья разобьются о скалы или навсегда останутся глупыми птицами, а птичий век недолог. Выиграем мы… тогда, быть может, они сумеют выбраться?

— Я не знаю, — в который раз повторила я. — Ты куда ученей меня, ты и думай! А из меня пока и ведьма-то еще никудышная, где уж мне рассуждать о воле фей…

— И верно, — согласился Эрвин. — Иногда нужно отдыхать от дум. Ты согласна?

Еще бы я была не согласна!

Семь… нет, уже восемь дней прошло с той минуты, как я привела его домой. Они пролетели, как единый миг, и сколько еще было нам отведено? Сколько бы ни было, думала я, этого все равно мало… Даже вечности будет мало, ведь время так быстротечно!

Поутру Эрвина не оказалось со мною рядом, и я удивилась: сегодня он никуда не собирался. Должно быть, просто вышел прогуляться, решила я, одеваясь, и тут заметила на столе альбом.

Видно было, что Эрвин давно не держал в руке карандаша: штрихи казались неуверенными, но это только на первых рисунках, на которых он набросал деревья на месте старой беседки, морской берег, старую Берту с ее неизменной трубкой… А потом, словно обретя прежнее умение в полной мере, он изобразил… да, меня.

Это был небрежный, торопливый рисунок, будто Эрвин торопился запечатлеть увиденное и не слишком заботился о деталях. Я смотрела попеременно то на бумагу, то в зеркало и узнавала и в то же время не узнавала свое лицо: стоило повернуть рисунок под иным углом, менялось и оно…

— Ты в самом деле художник, — негромко сказала я, отложив альбом, — если уж можешь запечатлеть что-то столь же переменчивое, как море!

Слуга сказал, что Эрвин поднялся очень рано и вышел в сад, и я отправилась туда же, подозревая, что он решил навестить деревья. Он их не слышал, но уверял, будто чувствует нечто, и надеялся, если приноровится, поговорить с ними. Вот, видно, и захотел попытаться еще раз, пока никто не мешает и не отвлекает…

Я бесшумно прошла по траве — босиком, как обычно, и так легко, что даже не стряхнула росу с тех листьев, на которых она еще не успела высохнуть, — и вдруг услышала голоса.

Русалки умеют замирать неподвижно, прятаться за первым попавшимся камнем или даже водорослью, неподвижно распластываться на дне или таиться, прижавшись к скале, к затонувшему кораблю, — порой это спасает жизнь. Вот и я застыла за пышным кустом бузины, который словно нарочно растопырил резные темные листья, чтобы прикрыть меня от посторонних глаз.

— …и прошу, выслушайте меня! — Это говорила Селеста, и я вдруг почувствовала, как мелкими иголочками покалывает руку, и увидела проявляющийся золотой узор.

— Я уже полчаса слушаю вас, — ответил Эрвин, — но никак не могу взять в толк, чего вы хотите от меня? Поверьте, я не меньше вашего хочу вернуть Герхарда и других моих братьев, но пока не представляю, как можно это сделать!

— Вы, может быть, и желаете этого, — прошептала Селеста, — но не она…

— Фея? Да уж, это ей не на руку, — усмехнулся мой муж.

— Вы не поняли! — воскликнула прицесса. — Я говорю о Марлин… О, нет-нет, молчите, позвольте мне закончить, не то я вовсе растеряюсь! Ах… Эрвин, вы скажете, что я пытаюсь оболгать вашу супругу, но, клянусь, я лишь недавно смогла взглянуть на все произошедшее как бы со стороны и, право, ужаснулась — ведь она совсем не та, кем кажется!

— Марлин спасла вам жизнь, — негромко сказал Эрвин.

— В самом деле? — Я знала эту гримаску Селесты, она наверняка прищурилась и вздернула подбородок. — О да, она запугала меня, но теперь… Теперь, по здравом размышлении, я не верю в то, что шахди Оллеман мог бы отдать приказ расправиться со мною. Скорее уж мне грозила гибель в бурном море, чем от рук его людей!

«Море было совершенно спокойным, креветка ты бестолковая!» — подумала я, но сдержалась.

— Ну же, продолжайте, — подбодрил Эрвин каким-то незнакомым вкрадчивым голосом. — Кажется, вы с Марлин стали назваными сестрами?

— Да, верно… — Бузина чуть опустила ветви, и мне стало видно, как Селеста потупилась, теребя кисточку на поясе. — Я очень внушаема, об этом всегда твердил мне Герхард и призывал быть чуточку сдержаннее и рассудительнее. Что же поделать, если я не успела научиться этому! Марлин казалась такой сильной, такой уверенной, невзирая даже на ее немоту, вот я и поддалась ее уговорам…

Эрвин молчал, молчала и Селеста. Потом сказала, наконец:

— Здесь, на тихом берегу, у меня было время поразмыслить. Простите, Эрвин, если я скажу что-то, что ранит вас, но я не могу больше молчать!

— Так говорите же, — проронил он.

— Боюсь, Марлин ввела в заблуждение всех нас, — прошептала Селеста, оглядываясь. — Все эти истории о феях, об их коварстве, которые с таким удовольствием подхватывают старые служанки… Но судите сами, кто видел эту фею? И кто больше Марлин подходит на эту роль? Постойте, не перебивайте… Ваша мачеха, Лаура, была высокой, статной, белокурой, с глазами цвета моря, и посудите сами, разве Марлин не соответствует этому описанию?

— Равно как и вы, — напомнил Эрвин.

— Но мне в те годы было совсем мало лет, и я воспитывалась в обители, это любой подтвердит! А фея может прикинуться хоть девушкой, хоть старухой, разве нет?

— Допустим.

— И следом все сходится, — говорила Селеста. — Фея превращает вас с братьями в лебедей, и, хоть заклятье ее не выполнено, не оставляет своих козней. Она мучит Элизу и даже ее мужа! Чего стоит история с отданным первенцем… А видели вы, во что превратилась ваша красавица-сестра?

Эрвин молчал.

— И всегда, везде, где бы ни случалось несчастье, поблизости оказывалась Марлин, — горячо произнесла она. — Клаус умирал, а она исчезла, чтобы появиться в вашем доме! Разве обычный человек сумел бы проделать такой путь по морозу, в пургу?

— Марлин не обычный человек, — подал голос Эрвин.

— Об этом я и говорю! — воскликнула Селеста. — Если правда, что феи наслаждаются чужими страданиями, то возле вас она устроила пир горой! Ведь вы, Эрвин… о, простите, но при одном взгляде на вас, даже если не знать о тех кошмарных крапивных рубахах, сердце кровью обливалось, как подумаешь, что вам приходится выносить!

«Обними меня крепче, — говорил мне Эрвин еще тогда, давно. — Когда ты со мной, мне не страшно. Ты — как морская волна, ты смываешь усталость и боль…»

Сейчас он молчал.

— Должно быть, она выжидала и… питалась, — с содроганием выговорила Селеста. — А затем снова подвернулся случай — все братья собрались вместе! И ведь Элиза же вспомнила колдунью, пришедшую к ней по воде… Видно, тогда фея и решила покончить со всеми разом и снова превратила вас в птиц.

— А вы-то ей зачем понадобились? — спросил Эрвин.

— Я сама ей ни к чему, — ответила она. — Но я ношу под сердцем ребенка Герхарда, и, если бы вы не вернулись, он стал бы последним отпрыском королевской крови в этом мире. А кровь эта нужна фее для какого-то обряда, кажется, ради того, чтобы открыть врата в иной мир…

— Допустим, — кивнул он. — Но почему тогда вернулся я, причем прежним, без увечья?

— Должно быть, любовь к жизни в вас оказалась настолько сильна, что переломила даже заклятие, — сказала Селеста. — Любовь к жизни и… к ней. Я права?

— Отчего же она не воспользуется моей кровью? — спросил Эрвин. — Зачем ждать, пока родится ваш ребенок? Я — вот он, я полностью доверяю Марлин, и если бы она захотела, то давно перерезала мне горло! Или задушила, — добавил он справедливости ради. — Она намного сильнее меня.

— Может быть, дело в том… Марлин сама же и упоминала: феи обретают особенную власть в определенные дни года, — проговорила она. — Мой ребенок должен появиться как раз к весеннему празднику, но это ведь сложно предугадать, да и времени пройдет еще немало… И кто знает, сумею ли я доносить дитя до срока, выживем ли мы оба? А осеннее равноденствие уже вот-вот, и раз у нее есть выбор… — Селеста судорожно вздохнула. — Прошу вас, Эрвин, берегитесь! Вы — самый необычный из братьев, я слышала, как она говорила об этом. Вам угрожает опасность…

— Равно как и вам.

— Да, но вы можете защитить себя, вы взрослый сильный мужчина, а я — всего лишь слабая женщина, оставшаяся без мужа! — Селеста сделала шаг к нему, а Эрвин отступил. — И я прошу вас, как брата Герхарда… спасите меня!

— Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, — сказал он ровным тоном.

— Я говорю не об этом, Эрвин… — Голос Селесты вдруг изменился, сделался глубже и мягче. — Я уже сказала: у меня будет ребенок, сын вашего брата, ваш родной племянник! А вы… вы не дождетесь наследника от феи…

— Вот как?

— Она пообещала вам это? — делано рассмеялась Селеста. — И вы поверили? Даже если у нее и родится… нечто, человеком это не будет!

Эрвин молчал, во мне же вскипала ярость.

— Мы остались вдвоем, Эрвин, поймите же, — продолжала она. — Нам нужно держаться вместе, иначе фея сгубит нас поодиночке!

— Мы с Герхардом — одно лицо, верно? — произнес вдруг он. — А вы похожи на Марлин. Я верно вас понял?

— Да, Эрвин, — серьезно ответила она. — Сын Герхарда, если это будет мальчик, конечно, унаследует его земли, а девочке мы найдем достойную партию. У нас же будут свои дети… Впрочем, если вы захотите назвать сына Герхарда своим, я не стану возражать, да и он, думаю, только порадовался бы за нас…

— Да, как и Клаус, — кивнул он, отступая еще на шаг. — Мы все похожи. Как в сказке — лицо в лицо, рост в рост, волос в волос, голос в голос. Только на самом деле мы совершенно разные, и общего у нас с братьями — только внешность да кровь. Королевская кровь. Та самая, что не дает тебе покоя, верно?

— О чем вы? — недоуменно спросила Селеста и протянула руку. — Быть может, вы не поняли меня, я…

— Я прекрасно тебя понял, — оборвал Эрвин. — Не приближайся ко мне. Ты не та, за кого себя выдаешь. Мой брат никогда не женился бы на подобной твари!

— Эрвин… — прошелестела она и вдруг словно поплыла вперед, а ему некуда было отступать, за спиной его высились деревья…

— Не прикасайся к нему! — не выдержала я и ринулась вперед, перехватив ту, что выдавала себя за Селесту, в полушаге от своего мужа. — Не смей трогать то, что тебе не принадлежит, ты, мразь…

Она оказалась сильна и выдиралась из моих рук, как здоровенная скользкая рыбина, а я боялась сжать ее посильнее, чтобы не повредить настоящей Селесте, той, чье тело заняла эта гадина! Только и удалось, что схватить ее за локти, прижать лицом к деревьям и удерживать, и то она норовила высвободиться…

Сбоку мелькнула тень — это Эрвин перехватил у меня Селесту, заломил ей руку за спину каким-то неуловимым движением, так что она взвыла в голос и забилась, но тщетно.

— Держи вот так! — велел он мне, и я послушалась. Так и впрямь было удобнее: Селеста не могла вывернуться, не переломав себе кости, видно, такой захват причинял нешуточную боль! Нужно будет выучиться…

Ну а муж мой без проволочек задрал на Селесте юбку, сдернул панталоны и с размаху огрел ее здоровенным пучком ядреной молодой крапивы пониже спины.

От ее вопля птицы снялись с деревьев и разлетелись в разные стороны, а я едва сумела ее удержать. Эрвин же не останавливался и продолжал охаживать сноху крапивой до тех пор, пока стебли ее не измочалились, а Селеста не перестала вырываться и не сползла по стволу наземь.

— Ты смотри-ка, действует, — удивленно сказал он и одернул на ней юбку.

— Ну так, средство проверенное, — хмыкнула с высоты яблоня-дичка. — Неужто бы мы тебе дурное посоветовали!

— Так это вы? — сообразила я. — Он вас услышал?

— Угу, мы нашептали, — прогудел дуб, — ну да он и сам уже почти додумался…

— Еще бы я не догадался, — криво улыбнулся Эрвин и протянул мне руку. Там, под моим браслетом, плотно охватившим его запястье, виднелась узкая полоска воспаленной от ожога кожи. — Я уж надеялся, что мне больше никогда не придется этого ощутить… Марлин, ты что? Перестань!

А что я могла сделать? Только попытаться поцелуями утишить боль от ожогов, и то Эрвин не дался, обнял меня, что было сил, и держал так долго, что даже Селеста начала шевелиться.

— Что со мной было? — неверным голосом произнесла она, сев на траве. — Ох…

— Видно, обморок, — спокойно ответил Эрвин. — В вашем положении такое случается. Мы нашли вас здесь.

— Но почему я… — Селеста приподняла край юбки и жгуче покраснела.

— Подозреваю, решила зайти в кусты по надобности, да и лишилась чувств, — вздохнула я. — И надо же там было оказаться крапиве!

— Какой стыд… — Она закрыла лицо руками, а Эрвин деликатно отвернулся.

— Вставай. — Я подняла ее на ноги и помогла поправить одежду. — Идем домой. И не выходи больше одна. Сама видишь, чем это заканчивается…

Когда я передала Селесту на попечение Анны и вернулась к Эрвину (рисунки он успел спрятать и сделал вид, будто их и не было вовсе), он сказал:

— Значит, осеннее равноденствие? Ты ведь все слышала?

Я кивнула.

— До него осталось совсем недолго, — произнес он. — И у меня такое чувство, что именно тогда все и должно будет решиться.

— Нет, — покачала я головой, — не тогда. Это будет… как проба сил. Знаешь, птицы, перед тем как улетать на зиму, заранее поднимают птенцов на крыло и собираются в стаи. Так и теперь — придется ждать перелома осени.

— Что ж, — негромко сказал Эрвин. — Значит, придется попробовать крылья на прочность. Перелет предстоит далекий и тяжелый. Я прав, Марлин?

— Да, — ответила я. — И еще, Эрвин. Я никогда тебя…

— Я знаю, что ты меня не обманывала, — перебил он. — И не нужно тратить лишних слов. Зачем, если у тебя говорящие глаза?

— И о чем же они говорят тебе теперь? — улыбнулась я.

— О том, что мы попусту потратили все утро, — серьезно сказал Эрвин. — Но у нас впереди весь день и вся ночь, и следующее утро, и еще одно, а это…

— Целая вечность, — кивнула я и закрыла глаза, чтобы снова раствориться в его объятиях, полностью, без остатка, как морская пена в безграничном океане…

Миновал праздник урожая. Год выдался богатым: я остановила дожди как раз вовремя, чтобы зерно и плоды успели как следует налиться и вызреть, но не сгнили от сырости.

Как раз после праздника войска (стоит ли упоминать о том, что состоял отряд в основном из южан?) сделали попытку прорваться в вотчину Эрвина, потрясая королевским эдиктом и требуя сдаться.

Но их засыпали стрелами из зарослей на склонах (а зазубренные наконечники из кости, звериной или рыбьей, скажу я вам, штука пренеприятная, особенно если они смазаны рыбьим же ядом или просто выдержаны в подгнившем мясе). Это были охотники и рыбаки. Рыбаки-то у нас тоже стрелять не промах: кое на какую крупную рыбу охотятся не только с острогами, но и с луками, а поди попади в нее, верткую, сквозь толщу воды, да с борта пляшущей на волнах лодки! А что уж говорить об охотниках, привыкших скрадывать осторожную дичь на здешних крутых склонах… Конные бойцы были для этих стрелков все равно что статуи!

А использовали костяные наконечники потому, что подручного материала для них полным-полно, знай, пили. Вот металл следовало поберечь, его было не так уж много, и если у Оллемана имелись в запасе латники или хотя бы воины в хороших кольчугах, тогда пригодились бы и железные наконечники. Но этих, беспечных, не ожидавших серьезного сопротивления, утыкали стрелами, как морских ежей.

Пробраться через засеки нападавшие не смогли и, подсчитав потери, решили двинуться через холмы и скалы. Сколько их осталось в волчьих ямах и хитрых ловушках, на коварных осыпях, в расщелинах и промоинах, не знаю. Могу лишь сказать, что стервятники совсем обленились, и если уж летели куда-то, стало быть, там их ждала особенно богатая пожива!

— Зато волки сыты, — высказалась Берта, уже привычно посиживавшая у очага на кухне. — Оно, конечно, тоже не особо хорошо, чтобы они к человечине привыкали, но куда ж деваться?

Пробовали обойти нас и с берега, но снова потерпели неудачу — земля оползала у них под ногами, корявые деревца, за которые всегда так ловко хватались ребятишки, вырывали корни из трещин и рушились в воду, а волны так и норовили слизнуть чужаков и уволочь вниз, на острые камни, в жадный прибой.

Мы знали, что подкрепление к Оллеману уже пришло: нельзя же вечно держать штиль на море! Вот они и проскользнули… правда, потеряли по дороге половину флота: штиль-то закончился, но теперь настало время осенних штормов. Немного рано, но деваться было некуда… Попадали эти корабли и на невесть откуда взявшиеся рифы среди моря, кого-то затянул гигантский водоворот (не иначе, ведьма намешала), другие завязли в клочке Мертвого моря, видно, принесенного очередным штормом, а третьих заманили на опасные блуждающие мели сладкоголосые русалки…

А мы… Мы жили, считай, как и прежде. Рыбаки выходили в море и не могли пожаловаться на улов, легкие шхуны и баркасы торговцев и контрабандистов сновали туда-сюда, привозя новости и всяческие товары, и к исходу августа одно такое суденышко доставило, наконец, ответное послание от отца Селесты. Увы, оно нас не порадовало.

— Не может быть! — воскликнула Селеста, прочитав письмо. Мы старались не выпускать ее из дома без надежного присмотра, и она порядком извелась. Я и для нее сплела браслет, но, боюсь, она не поверила, что эта невзрачная веревочка может остеречь ее от беды. — Отец не мог, не мог поверить, что я…

Селеста закрыла лицо руками: с некоторых пор она плакала по любому поводу, и хоть Анна с Мари твердили, что это дело обыкновенное для женщины в положении, я все равно удивлялась, до чего Селеста нынешняя не походила на Селесту прежнюю, будто подменили ее! Но нет, на этот раз феи были вовсе ни при чем. В конце концов, это же не они насылали на нее неудержимую тошноту от запаха жареной рыбы или еще какого-нибудь кушанья, до которого Селеста прежде была большой охотницей!

Я читала письмо из-за плеча Эрвина. Да, похоже, шахди Оллеман не терял времени понапрасну, а вернее того — связался с его величеством Эймаром заранее. Его гонцы не успели бы доставить послание прежде Бертиных знакомцев, это уж точно!

Так или иначе, но король Эймар требовал предоставить доказательства того, что его дочь Селеста действительно жива, а не является наглой самозванкой. Дескать, очевидцев того, как она пошла на дно, предостаточно, и живой с тех пор ее никто не видел, только пресловутую косынку нашли… Ну и, конечно же, в качестве доказательства нужно было отправить саму Селесту ко двору Эймара, а сопровождающим — уж кто бы сомневался! — должен был стать доверенный человек шахди Оллемана.

— Я запрещаю так рисковать, — сразу же сказал Эрвин, отбросив письмо. — Устрице понятно, что до дома Селеста не доберется, а отцу ее либо предъявят фальшивку и тем самым окончательно убедят — верить мне и той, кто назвался ее именем, нельзя, — или же будет заявлено, что Селесту вновь похитила ведьма, фея, да хоть кто!..

— И нечего госпоже бултыхаться по осеннему морю, — добавила Берта. — Ее и на суше-то штормит, а уж на хор-рошей такой волне…

Видимо, Селеста представила эту самую волну, потому что зажала ладошкой рот и выбежала прочь.

— Я и говорю, — невозмутимо произнесла старая рыбачка.

— Словом, от Эймара помощи ждать не приходится, — проговорил Эрвин, привычным жестом взъерошив волосы. Они отросли ниже плеч, так что он собирал их в хвост, только челка падала на глаза, вот ее-то он и теребил в задумчивости. — На мое письмо он не ответил вовсе. Видимо, не счел возможным переписываться с самозванцем или, хуже того, подменышем.

— Может быть, его еще не доставили, — покачала я головой. — Стоял штиль, а ты писал намного позже, чем Селеста. Теперь же начались шторма, вот ответ и запаздывает.

— Я тоже был бы рад утешить себя этим, но предпочитаю думать о худшем, — вздохнул он. — Что ж… Выходит, нас будто бы и нет вовсе!

— А если так, зачем же нас пытаются атаковать снова и снова? — спросил Ганс. — Вон, доложили, сегодня с моря пытались зайти три баркаса, вроде как контрабандисты в бурю угодили, просили помочь с ремонтом. Только здешние-то живо чужаков опознали да угостили их как следует…

— И почему я слышу об этом только сейчас? — прищурился Эрвин. — Где пленные?

— Нету пленных, — буркнул тот. — Эти южане не сдаются, а их там под лавками порядочно лежало. Скрутили только парочку парней с ближнего берега, которые взялись этих головорезов к нам доставить, но что с них возьмешь? Им заплатили, а они и не спрашивали, кому и по какой надобности сюда понадобилось, не принято. Они ж так… не пришей акуле хвост, в наших делах толком не разбираются. Денег им посулили порядочно, вот и…

— Ловко проскользнули, — добавила Берта. — Под самым берегом, так что русалки и не заметили, поди, а и заметили — за своих приняли. Суденышки-то в точности, как наши, оснастка та же, поди различи! Если б не чайки, успели б они на сушу выбраться, а там и до резни недалеко…

— Постой, при чем тут чайки? — насторожился Эрвин.

— Чайки вдруг поднялись со скал всей стаей и такой гвалт подняли… — покачала она головой. — Так и кружили тучей над теми баркасами, на гребцов да рулевых бросались, норовили глаза выклевать. Это ведь вы, госпожа, им приказали следить?

Я кивнула. Поди ж ты, получилось! На чаек большой надежды не было: они как завидят добычу, так забывают о любом обещании, но тут не подвели, и славно!

— В покое нас не оставят, — задумчиво произнес Эрвин. — Зимой сюда не так-то просто добраться, но… кто знает? Деревья зимой спят, а море? Марлин?

— Море никогда не спит, — ответила я, — разве что дремлет. Но мы ведь говорили о том, когда все должно разрешиться… Если до тех пор удастся сдержать обычных людей, то мы сможем хотя бы попробовать противостоять феям. Если нет… это уже не будет иметь значения.

— Значит, мы продержимся, — сказал он и привычным жестом обнял меня за плечи. — Эта земля всегда заступится за меня.

— А море вступится за эту землю, — улыбнулась я, — хотя бы потому, что часть дна морского когда-то была здешней столицей.

— Эту историю ты мне еще не рассказывала, — нахмурился Эрвин.

— Как же нет — я говорила о взрыве огненной горы далеко в океане, о том, как дрожала земля, а этот город ушел под воду…

— А, верно! У меня в голове уже все спуталось, — вздохнул он. — И о месте Силы ты говорила тоже. Не будем повторяться лишний раз. Здесь все свои, но мало ли, кто может прокрасться и подслушать? Я скоро от собственной тени начну шарахаться!

Эрвин взглянул на эту самую тень, которую отбрасывал на стену, и передернул плечами. Я знала, чего он боится: посмотреть вот так однажды на собственный черный силуэт и увидеть сложенное крыло — оно будет выглядеть уродливым горбом…

Праздник осеннего равноденствия выдался тихим и ясным. Затишье это тянулось с самого рассвета, и Берта сразу сказала — быть буре. И не обманула — к закату небо уже затянуло, и солнце едва пробивалось сквозь темные тучи, почти касавшиеся воды тяжелыми тушами. По волнам тоже пошла опасная рябь: дело шло к шторму.

— Не самое лучшее предзнаменование, — сказала Берта, поглядывая в окно. — Вот-вот грянет, какие уж тут костры! Как польет, тьма будет кромешная, ни зги не увидишь… Хорошо, что те, кто в море выходил, вернуться успели. Шторм-то будет похуже зимних, верно вам говорю!

Эрвин, услышавший это, вдруг вздрогнул и замер.

— Говоришь, ни зги не увидишь? — повторил он. — И праздничных костров не будет?

— Конечно, господин, — кивнула она. — Это сейчас тихо, а как ветер подымется, так любой костер не то что задует — вовсе сдует! В такие ночи неба от моря не отличишь, а моря от суши, это уж мое вам верное слово!

— Вот как… — проговорил Эрвин и вдруг, схватив меня за руку, потащил за собой. — Ганс, седлай коней, немедленно!

— Господин, да куда вы…

— Седлай, тебе сказано!

Он втащил меня в свои покои, захлопнул дверь и, по-прежнему не выпуская моей руки, выговорил:

— Ты поняла, Марлин?

— О чем ты?

— На этом берегу не будет видно ни единого огонька. Как тогда…

— Сегодня особенная ночь, — произнесла я и, не говоря больше ни слова, принялась собираться. — Правда, тогда, когда я позвала тебя, она была самой обыкновенной, но не теперь…

— Что? Ты в самом деле думаешь, что то была обычная ночь? — удивленно спросил Эрвин, и я обернулась. — Или… ты просто не знала?

— Не знала о чем?

— Я родился той ночью, — улыбнулся он. — Точно такой же темной ночью, в лютую бурю, я появился на свет. Нет, ты в самом деле не знала?

— Нет… — медленно выговорила я. — Если ты и говорил, когда именно родился, я не запомнила, а может, не сообразила в ту минуту. Просто… погас маяк, и я поняла, что, если не позову тебя, ты потеряешься в этой страшной темноте и, скорее всего, навечно.

— А сегодня… — Эрвин замер на мгновение, потом встряхнул головой. — Я не знаю, что мы станем делать. Но знаю зато, чего мы не можем допустить!

— Маяк не должен погаснуть, — кивнула я. — Едем скорее, пока до него еще можно добраться!

Мы едва успели: если бы я не была в состоянии придержать волны, чтобы нас не смыло, подняться на маяк мы бы не смогли. Стоило мне дать волю стихии, как маяк захлестнуло до середины!

От ударов стихии он содрогался, я чувствовала это, когда поднималась по узкой лестнице на самый верх. Но он был выстроен на совесть и пережил не одну бурю, так что бояться было нечего.

— Господин Эрвин? — поразился смотритель, старый Юрген. — Неужто решили сами досмотреть? Я больше так не оплошаю, слово даю! У меня тут и фонарь запасной имеется, и топлива хватит, в тот-то раз все одно к одному сошлось…

— Я тебе верю, — оборвал мой муж. Я тоже помнила сбивчивые объяснения старика: он и сам не понимал, почему вдруг погас огонь, почему вымокло все топливо, отчего он никак не мог зажечь хотя бы обычную лампу, куда подевались бутыль с маслом и фитили. — Просто делай свое дело, а мы займемся своим.

— Так вы, может, внутрь зайдете, в мою комнатушку? — боязливо спросил тот. — Там и сухо, и не дует…

— Ничего, нам нужно быть наверху, — сказала я. — Только дай веревку покрепче — привязаться, чтобы не снесло ветром!

— Да, падать отсюда высоко, — серьезно подтвердил Эрвин и искоса взглянул на меня. — Тебя-то, может, волны подхватят, а я вот вряд ли взлечу.

— И слава Создателю, — не менее серьезно ответила я, затягивая веревку на талии. — Дай, привяжу тебя. Ты таких узлов не знаешь.

— Берта научила? Если она, то знаю.

— Не Берта, — улыбнулась я. — Под водой другие умельцы…

Очередная волна ударила о маяк, и мне почудились в пенном гребне знакомые очертания… Нет, нет, это воображение шалит, не могла я увидеть маму — я ведь ее почти не помню! А мало ли русалок похожи силуэтом…

За нашими спинами пылал огонь, но далеко ли его видно сквозь кромешную тьму? Полночь была еще не скоро, но и теперь уже кругом сделалось черным-черно, и море перемешалось с небом, как сказала старая Берта, только гребни волн белели в темноте.

Не приведи Создатель человеку оказаться в открытом море в такой шторм!

— Что делать, Марлин? — спросил Эрвин, крепко державший меня за пояс, то ли чтобы меня не сдуло, то ли чтобы самого не унесло. Хоть мы и привязались крепко-накрепко, но все равно жутко было ощущать себя на немыслимой высоте, над острыми скалами, среди бушующей стихии! — Я чувствую, что должен быть здесь, должен сторожить огонь на маяке, но есть что-то еще, и этого я понять не могу…

— Попробуй позвать братьев! — ответила я. Приходилось почти кричать, чтобы он мог разобрать мои слова, у людей слух не настолько тонок, как у русалок. — Хотя бы кого-то!

— Но как?!

Я жестом попросила его помолчать, и Эрвин сильнее притиснул меня к себе.

В лицо мне летела морская пена, но холодно не было. В том ледяном мире и впрямь можно было замерзнуть, а здешние волны были еще по-летнему теплыми…

— Я позову их для тебя, — сказала я наконец. — Но я уже говорила, что почти не знаю их! Ты рассказывал мне кое-что, но этого мало, Эрвин… Ты должен вспомнить что-то оставшееся в твоем сердце, связанное с ними, что-то не дающее забыть их, связывающее вас… То, ради чего ты готов броситься за ними в эти волны!

— И как рассказать об этом?

— Никак. Просто вспоминай, — ответила я по наитию, — закрой глаза, не думай о том, что творится кругом, просто вспоминай! Обними меня крепче и не отпускай… Не знаю, что случится, если случится вообще, но не отпускай, пока я не скажу!

Эрвин молча кивнул и сильнее сжал руки, а я откинула голову на его плечо и тоже прикрыла глаза. Я не хотела спрашивать, о ком из братьев он станет вспоминать. Если у меня что-то получится, это не будет иметь никакого значения, а если нет — так и тем более…

Распев — дело небыстрое. Я знала, что ощущает сейчас Эрвин — он будто бы держал в руках сильно вибрирующую струну, только не слышал ни звука, но, возможно, чувствовал перемену тона — выше или ниже. Я же постаралась раствориться в нем — в его воспоминаниях, как подсказывал мне инстинкт. Меня никто не учил подобному, даже ведьма, но, может, это имеется в крови у всех русалок, только не каждая пытается воспользоваться врожденным знанием? А может, его и вовсе не существует, а я просто выдумываю?

Под закрытыми веками вдруг посветлело, и я уж подумала, что разразилась гроза, но нет… Это был яркий солнечный свет, теплый, летний!

Вспышка — и я вижу маленького мальчика: он бредет куда-то по усыпанной цветным гравием дорожке и горько плачет, не утирая слез. Так плачут не от простой обиды, я видела человеческих детей…

«Ты что? — спрашивает вдруг второй мальчик, заметно старше. — Кто тебя обидел?»

«Никто… — сквозь рыдания отвечает первый. — Он сказал, это я виноват, что мама умерла… Все так говорят! Даже папа!»

«Знаешь, и мне говорят так же, — вздыхает второй. — Не плачь. Думаешь, наши мамы обрадуются, если увидят нас в слезах? Да не реви же ты… Помнишь, третьего дня мы видели лебединый клин?»

«Помню…»

«Старик говорит, Создатель иногда отпускает хороших людей, чтобы они могли посмотреть на своих родных, — заговорщицким шепотом говорит старший мальчик, вытирая зареванную физиономию младшему. — Тогда они притворяются птицами и глядят на нас с высоты. Так что, когда в другой раз увидишь лебедей, помаши им — кто знает, вдруг твоя мама летит с ними и видит тебя? А теперь идем. И не слушай Мартина!»

«Откуда ты знаешь, что это был Мартин?» — поражается мальчик.

«Оттуда, что Михаэль когда-то говорил мне то же самое, — невесело усмехается первый. — Потом он вырос и попросил прощения. Потерпи…»

Они пропали во вспышке солнечного света, а я поняла: это же Эрвин и Герхард! Только спросить ни о чем не успела, картинка перед глазами сменилась.

«Держи, — говорит рослый черноволосый подросток, сунув что-то другому мальчику, еще ребенку. — Ты ее даже не помнишь. Тебе хуже. А на парадных портретах совсем не она».

Он уходит быстрым шагом, а мальчик смотрит на ту вещь, что ему досталась. Это маленький медальон с портретом — с него смотрит милая женщина с каштановыми волосами. Медальон очень потертый, видно, его годами носили при себе…

«Мартин, — догадалась я. — Так он попросил прощения, Герхард был прав… Но Мартина больше нет!»

Снова вспышка, на этот раз — молния.

«Струсил, да, струсил? — весело спрашивает юноша лет пятнадцати все того же мальчишку. — Погоди, это еще гром не грянул!»

«Ничего я не струсил! — отвечает тот, прижимаясь к корявому стволу. — Ты сам-то не боишься в грозу под деревом прятаться?»

«Это бузина, а в бузину молния не бьет», — серьезно отвечает юноша почему-то с другой стороны.

«Ничего себе! А я думал, это дерево…»

«Она старая, ее еще дед посадил, так говорят. Вот и выросла. Что притих?»

«Я слышал, тебе невесту нашли, — с некоторым злорадством говорит мальчик. — Она даже помладше меня, но очень знатная!»

«Ну нет! — восклицает тот. — Я же тысячу раз говорил, что мы никогда не женимся! А если женимся, то только на сестрах, желательно близнецах, иначе получится сущее безобразие! И вообще, я не желаю делиться с какой-то незнакомой девицей…»

Он смеется во весь голос, и ему вторит точно такой же смех, но второго юношу я не вижу, вспышка молнии ослепляет…

Вздрогнув, я открыла глаза и тут же зажмурилась — в лицо мне летела морская пена.

— Кажется, я что-то чувствую, — едва слышно прошептал Эрвин, но я расслышала. — Не понимаю что, но оно рядом… совсем рядом…

«Раз так, — подумала я, не прекращая петь, — нужно звать громче!»

И то — огонь маяка так рвался на ветру, что грозил вот-вот угаснуть, а если это произойдет, то останется только моя песня!

Очередная волна поднялась чуть ли не выше маяка — теперь я отчетливо разглядела в пенном гребне мчащихся буйных коней Хозяина Морей, вырвавшихся на свободу, летящие силуэты русалок, давным-давно ушедших за горизонт… и помахала рукой, подумав — вдруг мама видит меня сейчас?

А это… что это такое? Неужели чайку унесло бурей? Или же…

«Сюда! — Я заставила свой голос взмыть над ревом и грохотом бури. — Сюда, на свет, к маяку! Здесь твой брат, лети, не жалей сил, мы ждем тебя!»

— Что это? — хрипло спросил Эрвин, но я не могла ответить, ведь тогда бы пришлось прервать призыв.

Впрочем, я и сама видела, как расплетается сложный узор на моей руке, и ослепительной вспышкой света в непроглядную темень уходит тонкая путеводная нить, горящая золотом…

Когда нам под ноги из очередного пенного вала свалилось темное тело, мы не сразу поняли, что это… вернее, кто это.

— Держи, не то унесет! — выкрикнула я, дернув конец веревки. Наши узлы развязываются от правильного рывка, даже если веревка промокла насквозь.

— Кто? Кто?.. — Эрвин упал на колени, схватив неизвестного за руку, а тот никак не мог откашляться и отдышаться.

Я видела — он одно лицо с моим мужем, только волосы короткие, но…

— Эрвин? — хрипло выдавил он. — Я что, сдох-таки?

— Вернер! — тот стиснул его в объятиях. — Создатель, это ты…

— Вроде бы я… — согласился тот и попытался оглядеться. — А где Кристиан? Где он?

— Я не знаю, — помотал головой Эрвин. — Кажется, удалось выдернуть только тебя… Марлин?

— Я тоже не знаю, — сказала я.

Путеводная нить исчезла, словно втянулась обратно под кожу, и я не ощущала ровным счетом ничего. Начинать песню заново тоже не имело смысла — буря до странного быстро проходила стороной, и волны уже едва-едва лизали подножие маяка, лишь изредка вздымая пенные гребни.

— Нет… — Вернер поднялся сперва на колени, потом, хватаясь за ограждение, и на ноги. — Нет, так дело не пойдет…

— Ты что делаешь?!

— А ты не понимаешь? — Тот оглянулся через плечо. — Я иду обратно…

— Вернер, ты с ума сошел? — выкрикнул Эрвин и едва успел схватить брата за плечо. Я подоспела на помощь, но даже в четыре руки, даже с моей силой мы едва удерживали Вернера! — Да что с тобой такое?..

— Я не буду жить без него, слышишь?! — яростно кричал тот в ответ. — Я не могу без него жить! Пусти же! Кристиан! Кристиа-а-ан!!!

Он сразу же сорвал голос и теперь мог только хрипеть, но не оставлял попыток вырваться из наших рук.

Эрвин рассказывал, когда близнецы родились, то долго спорили, кого считать первым: Вернер цепко держал брата за ногу. Уж не знаю, байка это или нет, но сейчас в нее вполне верилось: с такой неистовой силой Вернер рвался к своему близнецу, к своей второй половинке, без которой его «я» не было бы цельным…

У русалок редко появляются близнецы, но так же, как и у людей, считается, что между ними имеется особенная связь. Именно поэтому я крикнула в ухо Вернеру:

— Скорее, зови его! Зови, пока не поздно! Если он и услышит кого-то, то только тебя! Ну же!..

И он звал, надрывая и без того сорванное горло, уже почти беззвучно и безнадежно. Я чувствовала, как колотится у него сердце, а из груди рвутся рыдания; слезы же казались обжигающе горячими в холодных брызгах морской воды, и так же горел узор у меня под кожей, хотя — вот странность! — я ведь больше не пела!

— Держись, шквал идет! — выкрикнул Эрвин, и я поспешила схватиться за ограждение, а свободной рукой — за пояс Вернера.

До Эрвина мне было не дотянуться, но он тоже успел закрепиться и придержать брата прежде, чем накатила особенно высокая волна…

Когда же мы отплевались и протерли глаза, стало ясно, что народу на площадке прибавилось.

— Я что, сдох? — голосом Вернера весело спросил парень, похожий на него как две капли воды, встал на четвереньки и встряхнулся, как собака. — Да не похоже, в садах Создателя должно быть тепло и сухо… Эй! Ты что, ума лишился?!

Это Вернер, опомнившись, сжал брата в объятиях так, что едва не задушил.

— Он думал, что потерял тебя, — негромко сказал Эрвин.

— Это я его потерял! Он рванул, понимаешь, куда-то со всех крыльев, маяк, мол, увидел! А я за ним… — Кристиан оторвал от себя Вернера и заглянул ему в глаза. — Еле догнал. Хорошо, тоже увидел маяк. Еще по пути успел этого вот паникера прихватить… Нету там света, обман да обман, заладил, понимаешь, зануда! Нет бы проверить! Спасибо, выбрался на моем хвосте, не то так и болтался бы невесть где…

— Кристиан всегда страшно много болтает, — откашлявшись, пояснил третий спасенный.

— Так я за двоих, Вернер-то охрип, — серьезно пояснил тот.

— Герхард… — тут уж Эрвин не выдержал и схватил старшего брата за плечи. — Герхард, поверить не могу!.. А остальные? Где остальные?

— Андреас увел их прочь, — тяжело вздохнул тот, взглянул на меня и вздрогнул. — Твоя жена… А где Селеста?!

— Здесь Селеста, не переживай, — усмехнулся Эрвин и поднял его на ноги. — А почему Андреас не полетел к маяку?

— Он ничего не видел, — покачал тот головой. — Меня Кристиан силой погнал… Я что-то разглядел, но подумал, это снова обман. Там он на каждом шагу — летишь на свет, а это луна в воде отражается или вовсе фата-моргана морочит…

Я переглянулась с мужем, но он только развел руками и повторил:

— Ведь я рассказывал, что оказался в кромешной пустоте… Но лучше поговорим об этом дома, а пока идемте-ка под крышу, там хоть не дует!

— Надеюсь, у смотрителя найдется что-нибудь согревающее? — тут же спросил Кристиан. — Опять же Вернеру горло подлечить нужно, а то я не разбираю, что он там бормочет!

Сказать, что старый Юрген изумился, увидев братьев, значит, ничего не сказать. Как его еще удар на месте не хватил! Однако он был крепче, чем казался, а потому вскоре на огне кипела вода в котелке, в кружки лилось подогретое крепкое вино, щедро сдобренное медом и перцем, а мокрая одежда сушилась у очага. Всех пожиток Юргена едва хватило, чтобы нам кое-как прикрыть наготу. Меня она, положим, не стесняла, но Эрвин явно не обрадовался бы, покажись я кому-то, кроме него, раздетой. Вдобавок тут было не жарко, сильно сквозило, и сидеть без одежды и без того иззябшим людям было просто опасно.

Одним словом, мне досталось лоскутное одеяло, в которое я смогла завернуться целиком, а им… ну, что отыскали, вплоть до какой-то рогожки.

— А теперь рассказывайте, — сказал неунывающий Кристиан, одной рукой обнимая за плечи брата, а другой подливая обоим вина. — Что вообще тут происходит? Последнее, что я помню — это борт «Лебедя»… у меня еще голова люто трещала с похмелья. Потом Элиза понесла какую-то чушь, а потом…

— Потом мы улетели, — сипло закончил Вернер.

— Мы пытались вернуться, — дополнил Герхард. — Я так уж точно, я ведь видел, что творится на палубе. И ты, Эрвин, тоже кинулся на выручку жене!

— Да, только не видел, что случилось потом, — кивнул тот. — Будто меня силой кто-то заставил подняться выше, и та же сила увлекла прочь, за горизонт. После я уже ничего не помню. Вы говорите о луне, о фата-моргане, а у меня этого не было. Я летел за Дитрихом, это точно, а потом стало темнеть, и я потерял его из виду и не смог найти, как ни искал. Не знаю, сколько времени это длилось… Вернее, теперь уже знаю, но там не мог сосчитать. Потом… потом я увидел свет маяка и полетел на него. К Марлин.

— И выбрался… — протянул Кристиан. — А потом решил вытащить нас?

— Мы не были уверены, что получится, — сказала я. — Вы ведь Эрвину родные братья, не мне, а он не умеет призывать. Хотя… нет, вру! Если бы не умел, вас бы здесь не было. Я стала будто бы рупором, через который он ухитрился докричаться до Вернера. А Вернер уже позвал Кристиана…

— А я захватил Герхарда, чтоб не болтался в нерешительности, как цветок в проруби, — непосредственно ответил тот. — Жалко, с Андреасом не вышло. Его с курса так просто не собьешь, а младшие слушаются его беспрекословно. Ну, кроме Эрвина.

— Постойте, но если вы говорите, что были там все вместе, неужели вы не видели меня? — нахмурился он.

— А… не знаю, не могу сказать, — честно сказал Кристиан. — Там все так странно и зыбко… Я только старался не потерять из виду Вернера, а он меня, но вот остальные… Вроде бы только что рядом был Андреас, глядь — а это уже Манфред! И ты где-то мелькал, и…

— Мартин и Клаус, — тихо сказал Вернер. — И Михаэля я видел.

— И я, — кивнул Герхард, помрачнев. — Тогда я и решил, что мы все-таки умерли. Их ведь больше нет среди живых, и раз мы видим их, то…

— То творится какая-то ерунда, — завершил Кристиан, допив вино. — Нет уж, братья-лебеди, похоже, помереть просто так у нас не выйдет! А судя по загадочно-мрачной физиономии Эрвина, он знает почему. Так, братец?

Эрвин не выдержал и улыбнулся.

— Да, знаю. Или, по меньшей мере, догадываюсь. Только это разговор долгий и тяжелый, и…

— И нам все равно некуда деваться с маяка, потому что волны внизу с вековой дуб высотой, — закончил Кристиан, выглянув наружу. — Поэтому рассказывай! И да, милейший Юрген, если у тебя найдется к твоей превосходной выпивке какая-нибудь закуска…

— Конечно, господа! — воскликнул смотритель. — Припасов у меня достаточно, уже к зиме готовиться начал. Там и еще пара бочоночков имеется, я нацежу, сколько будет угодно!

— Чем туда-сюда с кувшином бегать, мы лучше бочонок принесем, — ответил тот. — Пошли, Вернер. А вы без нас не начинайте, а то наливать не станем!

— Погодите, я с вами, а то вы половину по пути выпьете, — вздохнул Герхард и тоже вышел.

— Иногда мои братцы бывают на редкость деликатными, — вздохнул Эрвин и улыбнулся. — Как же мне их не хватало…

— Нужно вернуть остальных, — напомнила я. — Но сегодня уж точно не выйдет. Кажется, одному человеку — и даже русалке — такое не по силам.

— Как и сказала тебе ведьма? — спросил он. — Элиза не могла спасти нас всех, потому что она всего лишь слабый человек?

— Именно. То, что сегодня нам удалось такое… это иначе, как чудом, и не назовешь!

— Но ты была не одна, — прошептал Эрвин. — Может, от меня не так уж много проку, но я сделал, как ты просила…

— У тебя получилось, — улыбнулась я. — Хотя бы трое… И мы еще придумаем, как вернуть этого вашего упрямого Андреаса и остальных!

— Теперь я в этом не сомневаюсь, — серьезно сказал он, и тут ввалились старшие братья с бочонком вина и снедью. — Н-да… чую, утром нас отсюда будут выносить.

— Зачем выносить, тут проспимся, — не менее серьезно ответил Герхард, занял место на колченогом табурете и попросил: — А теперь расскажи, что тебе удалось разузнать…

Рассказ занял немало времени, к тому же Кристиан поминутно перебивал и задавал вопросы по делу и не очень. Так или иначе, но уже светало, когда мы с Эрвином закончили свою повесть. К тому времени и одежда наша совсем просохла, можно было одеться.

— Да, без этого бочонка такие новости я бы не переварил, — задумчиво сказал Кристиан, а Вернер кивнул. — И ни за что не поверил бы, если бы сам не побывал птицей. А так… ну, фея, ведьма, какая разница? Одинаковая пакость.

— Не скажи, обычную ведьму убить не так уж сложно, — заметил Герхард, поглаживая короткую бородку, — а вот с феей это не пройдет, если я верно понял. Однако способ есть, не так ли, Эрвин?

— Есть, — кивнул он. — Но мы не знаем, получится ли. Попытаться всяко стоит.

— Неужели же сидеть сложа руки, — хмыкнул Вернер, который почти что обрел нормальный голос, но слегка окосел — так рьяно Кристиан подливал ему «лекарство». — Говори, что нужно делать.

— Пока мы можем только ждать, — покачал головой Эрвин. — Марлин считает, что до следующего праздника. Да и деревья говорят, что зимой феи не так сильны, а потому стараются управиться со своими делами до перелома года.

— Что ж, время подготовиться еще есть… если бы еще знать толком, к чему готовиться, — вздохнул Герхард. — Ну да ничего. Пробьемся. А теперь не пора ли нам покинуть этот гостеприимный маяк? Я вижу, буря уже улеглась, а наш добрый хозяин совсем валится с ног…

— Да, идем домой, — кивнул Эрвин и подал мне руку. — Только попрошу вас не шуметь.

— Думаешь, нам не обрадуются? — живо спросил Кристиан, взглянув на свою порванную рубашку и драный камзол.

— Еще как обрадуются, — заверила я, — но кое-кому сильные волнения опасны, поэтому уж постарайтесь вести себя потише, а я тем временем…

— Ты о ком? — не понял Герхард.

— Подозреваю, что о твоей супруге, братец, — сказал Вернер со смешком. — Что ж ты такой тугодум?

— Да, похоже, у нас будет племянничек! — потер руки Кристиан. — И мы сможем научить его плохому, вон как Эрвина…

— А если племянница?

— А какая разница? — пожал тот плечами. — Лет до десяти — точно никакой!

— Эрвин, это что, правда? — неверяще выговорил Герхард.

— Истинная правда, — серьезно отозвался он. — Селеста не сказала тебе, потому что и сама не знала. Это выяснилось, когда они с Марлин оказались здесь.

— Вот так чудеса… — покачал головой Герхард, улыбаясь такой дурацкой улыбкой, что близнецы покатились со смеху. Казалось бы, взрослые мужчины, старше его всего на год, а ведут себя хуже мальчишек!

— Ну, идем, — поторопил Эрвин, и мы отправились в усадьбу.

Да, появление наше было ознаменовано тремя обмороками (одним у Мари и двумя у Анны), бурным восторгом прочей челяди (уж как ликовал старый Ганс, люди Герхарда и близнецов, я и передать не могу!), и просьбы вести себя потише не помогали. Какое там! Не всякий день люди возвращаются из-за горизонта, а уж после этакой ночи… Тут на меня начинали коситься с опаской и уважением, ну так ведь знали уже, что я ведьма, и понимали, кто приложил руку к этим чудесам!

Я, смыв с себя соль и переодевшись, отправилась к Селесте — та всю ночь не смыкала глаз, сказала Анна, так растревожила ее буря, и только под утро забылась сном.

Видно, спала она очень чутко: стоило мне приблизиться, как Селеста открыла глаза, обведенные темными кругами.

— Марлин? Где ты была? — воскликнула она.

— Эрвину взбрело в голову проверить маяк, — пожала я плечами и присела рядом, — а вернуться мы уже не успели, такой разразился шторм. Пришлось заночевать там… Скажу я тебе, это было весьма романтично, хотя и очень страшно!

— Да, Ганс сказал, что вы отправились на маяк, а сам он едва успел добраться до дому с лошадьми… — Селеста поежилась. — Я не могла уснуть: ветер выл в трубах, как голодный зверь, окна содрогались, крыша едва не провалилась, по-моему, так колотил по ней ливень — будто чудовища пытались пробраться внутрь… Такая ужасная ночь!

— Тебе нужно меньше читать всяких глупостей, — сказала я и отложила в сторону какой-то роман, заложенный шпилькой. — Этак вот начитаешься, потом уснуть не можешь, совсем как ребенок после страшной сказки.

— А что там за шум? — спросила она.

— Просто все радуются, что мы вернулись живыми и невредимыми, — пожала я плечами, потому что мы так и не придумали, как бы поаккуратнее сообщить Селесте новости. — Вот и готовят застолье. Вечером-то отпраздновать не удалось, даже костры развести не вышло… Только на маяке огонь и горел.

— Нет, постой, — она схватила меня за руку. — Это чей-то чужой смех… Эрвин смеется совершенно не так, а слуги уж точно не гогочут во все горло! И голоса… слишком много мужских голосов! Я слышала их прежде…

Я вздохнула и смирилась: похоже, все наши идеи не пригодятся!

Селеста же напряженно вслушивалась: там, в гостиной, как раз наступила относительная тишина, а потом заговорили близнецы: их легко было узнать, они часто заканчивали фразы друг за другом, им что-то ответил Эрвин, а потом…

— Герхард… — Селеста сделалась белее мела и вскочила, я не успела ее удержать. — Это же… Герхард!

Она ринулась из спальни босиком и в одной сорочке, и каким чудом не переломала ноги на лестнице и не сверзилась с нее, не представляю! Хорошо еще, Герхард вышел на ее голос и поймал супругу в объятия.

— Пускай понежничают, — сказал Кристиан, выглянув на шум и увидев, как брат несет Селесту наверх. — Герхард всегда был чудовищно сентиментальным! А я лично хочу только спать…

Я тоже думала, что усну, едва окажусь в постели, но сон не шел.

— Не спится? — негромко спросил Эрвин, и я кивнула. — Дурные предчувствия?

— Не то чтобы дурные, но странные, — подумав, ответила я. — Мне все кажется, что фея пошутила над нами.

— Хочешь сказать, что мои братья — не настоящие? — насторожился он. — Подменыши?

Я покачала головой.

— Не в этом дело. Просто… меня не оставляет чувство, будто фея дала нам ложную надежду. Сейчас мы ликуем от радости, но кто знает, что случится через неделю? А может, она кинула нам подачку и рассчитывает, что мы успокоимся на этом? Что четверо спасенных — это уже много и мы оставим попытки дозваться остальных? Не знаю, Эрвин, как описать это, но мне тревожно…

— Мне тоже, — сознался он. — И, каюсь, я думал о том, что братья могут оказаться поддельными, но… Поверь, никакой подменыш не сумел бы так сыграть отчаяние Вернера. Это… это и человеку не по силам, каким бы гениальным лицедеем он ни был! И уж тем более творению феи — разве они умеют чувствовать, как люди?

Эрвин помолчал, потом добавил:

— Они ведь в самом деле не могут жить друг без друга, и это не шутки. Знаешь, в одном трактате я читал, что в далеких странах есть очень умелые лекари, иногда их приглашают и в наши края, но услуги их стоят безумных денег. Например, случается, что женщина не может сама разрешиться от бремени, скажем, если ребенок очень крупный. Тогда чаще всего погибают оба. Но те лекари могут вынуть ребенка через разрез… правда, мать все равно часто умирает.

— К чему ты заговорил об этом? — нахмурилась я.

— К тому, что эти лекари подробно описывают свой опыт для учеников и коллег, — пояснил Эрвин, — и особенно если это что-то необычное. Так, бывало, им приходилось извлекать сросшихся близнецов. Иногда те лишь немного срастались боками или ногами, и их даже удавалось разделить, пусть даже ценой жизни кого-то из них, а порой у них было одно тело на двоих. Две головы, но, скажем, три ноги и одно сердце… Понятно, что такие могли жить только как забавные уродцы у богатых людей… Ах да, к чему я вел… У тех несчастных было одно тело на двоих. А у Вернера с Кристианом, по-моему, на двоих одна душа. Они ведь понимают друг друга без слов, и ты слышала, как они разговаривают?

— Да, словно и мысли у них общие, — улыбнулась я.

— Они даже болели всегда одинаково, — добавил Эрвин, улыбнувшись. — И если неспелыми сливами объедался только Кристиан, то животами все равно маялись оба. И Вернер вовсе не шутил, когда кричал, что не сможет жить без брата. Он на самом деле не сможет… Или, вернее, выживет пустая оболочка, ущербная половина человека… и всю оставшуюся жизнь он будет искать рядом Кристиана, как, говорят, лишившиеся рук или ног люди годы спустя ощущают конечность на прежнем месте.

— Боюсь, долго он так не проживет, — осторожно сказала я.

— Именно. И поэтому же, скорее всего, они никогда не женятся, — добавил Эрвин. — Даже и на сестрах-близнецах. Просто потому, что никакая женщина не станет им ближе друг друга. Конечно, — добавил он справедливости ради, — жениться-то они могут, но супруги будут видеть их раз в неделю, если не реже. И не факт, что одного и того же — братья те еще затейники…

— Значит, это действительно Вернер вытащил Кристиана, — произнесла я, подумав. — А вот почему тебе достался именно Вернер, а не тот же Герхард и не другие братья?

— Сам не знаю, — пожал он плечами. — Наверно, потому, что именно близнецы с самого раннего моего детства учили меня плохому. С ними было весело, а невзгоды забывались сами собой… Ну а Герхард всегда мне помогал и утешал, у нас же с ним похожая судьба, но… он слишком правильный и серьезный, — усмехнулся Эрвин, — и большой близости с ним я никогда не испытывал. Даже с Мартином мы были ближе, хотя в свое время он меня ненавидел… Андреас — тот же Герхард, только старше и еще серьезнее. Ну а Дитрих, Вальтер и Манфред всегда тянулись к нему, как я — к Клаусу и близнецам. Может, поэтому так вышло?

— Возможно, — согласилась я. — Ну что ж… Осталось придумать, как дозваться прочих братьев! Вам нужно вспомнить что-то еще. Боюсь, попытка будет только одна, и если все не решится на переломе года…

Я замолчала, а Эрвин спросил:

— Ты уверена?

— Я так чувствую, — ответила я после долгой паузы, а Эрвин не стал уточнять. Он доверял мне так, что порою это пугало…

На время воцарился мир, но чувствовалось, что это затишье перед очередной, на сей раз самой опасной бурей, какие нам только доводилось пережить.

Селеста ни на шаг не отпускала от себя Герхарда, близнецам вполне хватало общества друг друга, а Эрвину — моего. Так мы и коротали дни, разве что братья выезжали на охоту да проверить, как обстоят дела с дорогами.

Дороги подсохли, но засеки никуда не делись: шиповник и ежевичник по-прежнему увивали поваленные деревья, стлался по земле дикий виноград, ловя непрошеных гостей за ноги, непроходимой стеной вставали густые ели, можжевельник и сосны с иглами длиной в ладонь — прежде я таких никогда не видела.

— Вот так дела, — сказала ведьма, когда я навестила ее на дне морском, — не ожидала, что тебе удастся вытащить еще хоть одного, но, видно, королевская кровь слышит, когда ее зовет родня… А вы с Эрвином были вдвоем, и вы давно уже больше, чем просто муж и жена.

— О чем это ты?

— Такое случается, пусть и нечасто, — ответила она после долгой паузы, и даже ручные мурены не решились побеспокоить ведьму в ее задумчивости, что уж говорить обо мне! — Ты сама рассказывала мне о близнецах. Вот и вы с мужем, пусть и родились в разное время… да что там! Ты и не человек вовсе! А все же сошлись вы, как две половинки целого. Я ошиблась тогда, — добавила она. — Никто иной из братьев не подошел бы тебе, ни Клаус, ни Герхард, только Эрвин.

— Ты говорила, что именно ему досталось больше прочих, хоть он и младший, — напомнила я.

— Да, такое случается, — кивнула она. — Недаром сложено столько сказок о младших сыновьях и дочерях…

— Но что делать дальше, тетя? — спросила я. — Снова подниматься на маяк? Сдается мне, фея не позволит этого сделать…

— И мне так кажется, — кивнула ведьма и глубоко задумалась. — А еще, рыбка ты моя, есть у меня чувство, будто на земле тебе с феей не совладать. Земля для тебя все же чужая, не родная, и пускай, ты говоришь, тебе помогают деревья, этого мало.

— А заманить фею в море не выйдет, — покачала я головой, — ты ведь сама говорила, что они сторонятся соленой воды!

— Не выйдет заманить, — серьезно сказала она, — значит, придется затащить. Подальше от берега, да… А уж как ты это сделаешь — вопрос другой. Поразмысли, пока еще есть время!

Мне ничего не шло на ум. Даже если фея появится во плоти, даже если мне хватит сил выйти с ней один на один, как схватить и удержать ту, что способна уйти, как вода сквозь пальцы?

Взгляд мой упал на толстую циновку, которую плела ведьма, совсем как Анна, чтобы не тратить времени понапрасну во время беседы, и я задумчиво сказала:

— Знаешь, тетя, кажется, мне придется немного проредить твои полипы.

— Вот как? — подняла она густые брови. — Что ж… От них не убудет. Делай, что считаешь нужным, тебя они не тронут.

Я кивнула и выбралась из пещеры, обнажая кинжал. Мне нужны были самые молодые, самые цепкие и сильные… На ведьмину пещеру никто не покушается, обойдется зимой без этой защиты, а мне пригодятся ловчие плети…

Наверно, Эрвин страшно перепугался, когда увидел меня за рукоделием. Должно быть, он готовился заново пережить тот кошмар, когда они с братьями вернулись домой и обнаружили сестру за бесконечной работой, безмолвную и сосредоточенную.

— Марлин… — шепотом произнес он и коснулся моего плеча так, будто боялся — я вот-вот исчезну. — Что ты делаешь?

— Не видишь разве — плету сеть, — отозвалась я и кивнула на ворох морской травы, жесткой и прочной, а еще крапивы — тоже жесткой по осени, но еще не растратившей своей силы. — Если хочешь, можешь помочь теребить волокно. Сплести, как нужно, ты все равно не сумеешь, это наши секреты.

— Я думаю, — сказал Эрвин, взвесив на руке пучок травы, — ничья помощь не будет лишней. И если ты скажешь, что задумала…

Я только покачала головой:

— Будто ты не догадался сам.

— Кажется, догадался, — ответил он, и взгляд его сделался колючим. — А раз так, то нечего медлить…

Вот так и вышло, что всеми вечерами, а то и днями напролет мы просиживали на большой кухне, то разминая жесткие стебли (тут помогали мужчины, хотя близнецы и возмущались, что не родились для женской работы), то свивая грубые нити (здесь не было равных старой Берте и Мари), то выплетая сеть. Это уж было моей заботой — даже Берта не знала русалочьих узлов и узоров и только диву давалась, глядя на мою работу. А я следила за тем, как вплетается в простой вроде бы узор нить из моих с Селестой волос, ею спряденная, — для прочности, — а еще тонкая золотая струна с моей руки, из-под самой кожи…

— Уже скоро, — сказала я деревьям, когда сеть была готова, и я отнесла ее на побережье, спрятав на мелководье под камнем. Так было нужно, иначе травяные волокна живо бы высохли и сделались ломкими на воздухе, вдобавок нужно было проделать с сетью кое-что еще. — Час близок.

— Если боишься не справиться, лучше и не берись за дело, — проскрипел дуб.

— Не слушай его! — тут же вспылила яблоня. — Коли рассуждать, как этот твердолобый, так нужно вовсе с места не двигаться, вот как мы… И даже не цвести и не плодоносить — что проку-то, все едино помрем рано или поздно, так или иначе!

— Нет уж, умирать я не собираюсь, — усмехнулась я, — но мне что, я всегда могу уйти на дно морское, куда фее нет ходу! Правда, если и море замерзнет, как в том мире, не долго мне придется наслаждаться вольными волнами… А потому, деревья-защитники, мне потребуется ваша помощь. Знаю, вы подняли всю окрестную растительность на защиту этого края, знаю, как удерживали врага, но… Теперь уже осень.

— К чему ты клонишь?

— Враг должен пройти, — негромко сказала я. — Не люди, нет, еще не хватало отбиваться от воинов Оллемана! Не до того… Но крохотная лазейка для феи должна найтись. Она уже являлась сюда, не иначе, проскользнула с ветерком…

— Это дерево в лесу свалили, она и просочилась, — мрачно сказал дуб. — Не успел шиповник прореху запутать. Но и то, ей едва хватило сил, чтобы околдовать твою подругу.

— А уж от крапивы она живо удрала, — захихикала яблоня. — Знай наших!

— Вот такая лазейка мне и нужна, и даже побольше, чтобы фея смогла появиться во плоти. Иначе… иначе не знаю, сколько еще придется ждать, — произнесла я и повторила свою мысль: — Ожидание — хуже всего, у всех уже терпение на пределе, кровь у братьев горячая… И неизвестно, что случится, если не бросить вызов прямо сейчас!

— Сделаем, — ответил за всех дуб, помолчав. Видно, деревья советовались по-своему, безмолвно. — На сам перелом осени?

— До полуночи, — ответила я, подумала и поправилась: — За два часа до заката. Если мне не хватит этого времени, то…

Они шумно вздохнули, но промолчали.

— Тебе, кажется, нужно что-то еще, — произнес вдруг орешник. — Оружие? Но оно у тебя уже есть!

— Да, но… не совсем такое, как мне хотелось бы, — сказала я и приложила руку к его коре. — Не хочу говорить вслух…

— А, — ответил он спустя минуту. — Это можно. Ради такого дела не жаль!

Толстая ветка, хрустнув, обломилась у самого основания, и я взяла ее. Убрать эти вот сучки…

— Не убирай, — предостерег меня орешник. — Видела рогатины, с которыми охотятся на вепрей и медведей? Там непременно есть перекладина, иначе зверь может насадить себя на рогатину и добраться до охотника!

— И верно… — прошептала я. — Рыбина-то этак не выпрыгнет… Спасибо вам, деревья. Не знаю, свидимся ли снова, но… берегите эту землю. Берегите Эрвина и его братьев. А я, если стану морской пеной, непременно прольюсь над вами хорошим дождем!

— Погоди ты загадывать, — проворчала яблоня. — Рано помирать-то собралась… Совсем еще росток зеленый, только расцвела, даже завязи не дала, а туда же!

— Засуха не спросит, так здесь говорят? — улыбнулась я и пошла прочь, крепко сжимая в руке ровный ореховый стволик. Ну и пучок крапивы заодно: у меня совсем закончилось волокно!

Время вновь полетело вскачь: вот только что сад был зеленым, а вот уже гроздья калины налились рубиновым цветом, а рябина давно уж стояла огненно-рыжей, как лисица зимой… Заалели листья дикого винограда, особенно яркие на фоне темной хвои сосен и можжевельника, и только шиповник еще цвел — его первые ночные заморозки, казалось, вовсе не трогали. Цветы стали мельче, только и всего, зато запахли тоньше и нежнее, не так оглушительно-сладко, как летом.

Море тоже дышало зимой. Закаты сделались пронзительно-яркими и холодными, даже те, что предвещали ясную погоду, а от дыхания уже порой поднимался парок, будто в холода.

— Уже скоро, да? — спросил Эрвин как-то поутру.

Он стоял у окна, глядя вдаль, на маяк, а я расчесывала волосы. Это было делом долгим, но я привыкла, а ему нравилось наблюдать за мной. Только не сегодня, сегодня мужу не сиделось на месте, и я чувствовала — его снедает какая-то странная, непонятная тоска…

— Да, — ответила я и вздрогнула, услышав далекий птичий крик — на побережье собирались последние стаи, им давно уже пора было отбыть за море на зимовку, а эти что-то припоздали.

Эрвин дернулся, как от удара, поежился и с треском затворил окно.

— Я боюсь… улететь за ними, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Когда я слышу эти крики, внутри что-то сжимается, и я вспоминаю небо, высоту… И братья рядом со мною, и все еще живы… Не знаю, как бороться с этим. А если не бороться, я, чего доброго, однажды снова очнусь в вышине и думать забуду о том, что был когда-то человеком…

Я подошла и обняла его за плечи.

— И братья боятся, — продолжил он. — Близнецам не так страшно снова сделаться птицами, как расстаться, поэтому они и неразлучны днем и ночью. А Герхард не отходит от Селесты, но не потому, что так уж тревожится за нее. Ему кажется, что она сумеет его удержать, если вдруг…

— А ты думаешь, не сумеет?

— Не знаю, — покачал он головой. — Сейчас она больше думает о ребенке, чем о муже, так мне кажется. Кто разберет…

«Кого она выберет», — закончила я его мысль. Что ж, мне не хотелось бы оказаться на месте Селесты.

— Послезавтра, — проронил он, а я кивнула, потому что не было смысла тратить слова попусту.

Мы давно уже сказали друг другу все, что могли сказать…

Послезавтрашнее утро выдалось ясным и ветреным, и небо было лишь едва заметно подернуто тонкими перистыми облаками.

«Быть буре, — задумчиво произнесла старая Берта, потом пожевала губами и добавила: — Но не сегодня. Или сегодня? Вот ведь, селедка старая, не могу разобрать!»

До заката было еще далеко, а Эрвин вдруг сделался беспокоен.

— Что с тобой? — спросила я, видя, как он мечется по кабинету, словно зверь в клетке.

— Не знаю, — встряхнул он головой. Черная челка упала ему на глаза, и он отбросил ее таким привычным, таким родным жестом… — Я все время слышу лебединый клич, но ведь этого не может быть, Марлин, верно? Окна закрыты, ветер не в нашу сторону, так откуда… Почему мне кажется, что это братья зовут меня? Нет, не просто зовут, просят о помощи!

— Может быть, не кажется? — шепнула я, но Эрвин услышал и замер на месте.

— Что же делать?

— А ты будто не помнишь, какой нынче праздник? — спросила я.

— Именно потому я и опасаюсь выйти из дому.

— Нечего бояться, — сказала я ему и обняла крепко-крепко, так, что хрустнули ребра. — Как вы, люди, говорите, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Иди, Эрвин, и позови братьев. Если кто-то и сумеет дозваться их сегодня до заката, то это только ты.

— Но как я это сделаю… без тебя? — беспомощно спросил он.

— Так же, как и прежде, — ответила я, хотя до смерти боялась выпустить его из рук, словно Эрвин сию секунду мог сделаться птицей и улететь неведомо куда, за тридевять морей…

Что там! Случись такое, я знала, я не отступилась бы, пока не отыскала бы его где угодно, в любом обличье!

— Эрвин, ты слышишь? — заглянул в гостиную Кристиан. Удивительно, я никогда не путала их с Вернером, чему всегда поражался даже Эрвин. — Лебеди кричат! Мы едем на побережье, ты с нами?

— Да, — ответил он, помолчав, и до боли сжал мои руки. — Я с вами. Прикажи оседлать коня и мне, я иду. Марлин…

— Я буду следом, — шепотом ответила я на невысказанный вопрос. — Но не торопитесь. До заката еще есть время.

Эрвин кивнул, потом, помедлив, поцеловал меня так, будто прощался навсегда, резко повернулся и вышел.

Что ж, если не удастся задуманное, так тому и быть, и встретятся однажды на закате сотканная из морской пены русалка и белоснежный лебедь…

Все приготовления давно были завершены, и я вышла следом за мужем, и успела еще увидеть, как мелькнули за поворотом всадники — четверо, они уехали без слуг.

В тревожно-багровом небе, сулившем не просто бурю, а что-то пострашнее давешнего шторма, с жалобными криками кружили птицы. Казалось, они не понимают, куда им лететь, не помнят пути, и теперь боятся остаться на этом берегу навсегда…

Когда я пришла на берег, она уже была там. И братья — все четверо — они смотрели в небо, которое звало их, манило, и они наверняка уже чувствовали, как расправляются за спиной сильные крылья, а ветер влечет за собою, и все еще живы, все рядом, можно окликнуть — Михаэль! Клаус! Андреас! — и получить ответ…

Она стояла на прибрежном камне, выбрав такой, который волны не обдавали бы пеной, и тоже смотрела в небеса.

— Вот ты и пришла, — произнесла она, наконец, когда я вдосталь налюбовалась ее спиной, и повернулась ко мне.

Я будто в зеркало погляделась — у нее было мое лицо, мои длинные золотистые волосы, стелющиеся по ветру, моя фигура, стройная и гибкая, но вовсе не хрупкая. Только глаза оказались чужими. У моря не бывает такого цвета — непроглядно-черного, непрозрачного, мертвого, — оно всегда изменчиво, и даже у штормовой темноты предостаточно оттенков.

Глаза феи были холоднее льда из умершего мира и чернее самой черной ночи. Обсидиан — и тот светлее.

— Да, пришла, — согласилась я, подходя ближе. Босые ноги стыли на мокром песке, а сердце замерзало в груди, но мне нужно было идти.

— Славно было играть с тобой, смелая русалка, — обронила фея. — Ты развлекла меня. Простые смертные давно мне наскучили, но ты…

Она едва заметно улыбнулась и повторила:

— Ты развлекла меня, а за это, пожалуй, я выполню одно твое желание.

Я открыла было рот, но она предостерегла:

— Не проси сохранить жизнь своему супругу и его родне. Тебя это вовсе не должно касаться — ты кровь от крови моря, ты пришла из него и уйдешь, чтобы стать морскою пеной. Оставь людям — человеческое, а мне… — она усмехнулась, показав мелкие острые зубы, — моё.

Воцарилась тишина, только ветер посвистывал в расставленных на просушку снастях и путал мне волосы.

— Хорошо, — сказала я. — Я знала, что мне не тягаться с тобою. Я всего лишь русалка, а ты… не знаю, что ты такое, но хорошо, что тебя интересуют лишь люди!

— А тебя будто нет? — шире улыбнулась она.

— Почти все юные русалки влюбляются в людей, — развела я руками, — и некоторым даже удается выйти на сушу, но… Земля слишком жестока. Я изведала это сполна. Должно быть, мне стоит благодарить все высшие силы, какие только существуют, за то, что я еще жива! Если мне удастся вернуться на дно морское, я до старости буду рассказывать малькам о том, как скверно на земле…

— Я все еще не услышала твоего желания, — оборвала фея. — Поторопись. После заката будет уже поздно.

— До него еще достаточно времени, — сказала я, обходя ее по широкой дуге, чтобы приблизиться к воде. — Скажи, что ты сделаешь с братьями? Ты так старалась извести их, что мне не уснуть спокойно, если я не узнаю, в чем тут дело!

— Все просто, славная русалка, — улыбнулась она. — Этой крови не место на земле. Только вот кровь эта слишком сильна, и просто так избавиться от нее не выходит… Не выходит даже у меня! Она противится всеми силами…

— Значит, это вовсе не ты обратила их в лебедей?

— Нет, это вышло случайно, — с досадой произнесла фея. — Все-таки одиннадцать человек королевской крови — это много, а уж когда они вместе… проще своротить голыми руками тот вон утес, чем уничтожить всех одновременно! Они так и выворачиваются, находят лазейку в каждом заклинании…

«Феи вовсе не так сильны, как говорится о них в легендах», — подумала я.

— Ты, сама того не ведая, оказала мне огромную услугу, когда вызвала из межвременья своего мужа и его братьев, — продолжала она. — Так, когда они не парят бестелесными духами там, куда нет хода никому, даже мне, с ними сладить куда проще… И теперь уж, — острые белые зубы сверкнули в улыбке, — я не стану тратить силы на волшбу и ждать, пока лебедей подведут крылья. Море примет их кровь… Их и прочих братьев… До заката еще далеко, но ты ведь позовешь их для меня, милая русалка? Тогда я не просто выполню твое желание, которое ты так и не загадала, я оставлю тебя в живых! Иначе зачем оно тебе, сама посуди?

— Но как мне их позвать? — удивилась я. — Я сама не понимаю, что у меня вышло с этими троими, а прочих я не знаю вовсе!

— Просто встань рядом с этими и зови, как в тот раз, на маяке, — велела фея, — а я уж заставлю их вспомнить…

— А потом ты отпустишь меня? — уточнила я. — Не обманешь?

— Ты мне не нужна, — сказала она. — Что с тебя взять? Горсть морской пены? Получишь свое желание, а потом отправляйся обратно в море и не появляйся больше! Но сперва сделай, как я говорю!

Я кивнула и подошла к Эрвину. Он даже не вздрогнул, когда я взяла его за руку, все так же смотрел в небеса, не мигая…

Распев — дело не быстрое. А уж особенный распев — тем более. Хорошо, если фея не знает разницы…

Море тяжело вздохнуло, будто там, у самого горизонта, пробуждался великан. Волна плеснула на песок.

— Вспоминайте! — приказала фея братьям, а я прикрыла глаза, чтобы провалиться в чужие воспоминания.

«Вам не шестнадцать лет! — Рослый молодой мужчина со шрамом на брови прохаживается взад-вперед. — Вы давно уже взрослые, а ведете себя хуже малолеток…»

«О, снова пошел воспитывать, — тяжело вздыхает Кристиан, а Вернер вторит: — Хватит уже, папочка, Михаэль нас достаточно пропесочил! Заказ мы выполнили, а если по пути заглянули… кое-куда, так что с того? Сам говоришь, мы давно уже взрослые!»

«Да я же беспокоюсь о вас, глупые… — серьезно говорит Андреас (а это он), кладет руки им на плечи и привлекает к себе. — Случись что с вами, как нам жить?»

«Ничего, нас и так более, чем достаточно, — бурчит Кристиан, а может, Вернер, и тоже обнимает старшего брата, неуклюже и крепко. — Брось, нам ничто не угрожало! Пока мы вдвоем, нас голыми руками не возьмешь!..»

Снова вспышка.

«Почему я должен смотреть за ними? — возмущается юноша, очень похожий на Эрвина, но с более резкими чертами лица. — Почему не могу отправиться с вами?»

«Это дело для взрослых, — серьезно говорит ему Герхард. — Вам рано еще… А ты, Дитрих, я знаю, уследишь за братьями, на тебя можно положиться. Эрвин что — уткнется в книжку, только его и видели, а вот Вальтер с Манфредом… Рассчитываю на тебя! И постарайтесь не разнести дом!»

«Хорошо, — мрачно цедит Дитрих, но, стоит Герхарду исчезнуть, опрометью бросается в другую комнату с криком: — Старшие ушли! Кто со мной в порт?»

«Идем!» — откликаются еще двое, а третий, в котором легко узнать Эрвина по взлохмаченным волосам и задумчивому взгляду, со вздохом откладывает книгу.

«А ты оставайся, — великодушно говорит ему Вальтер. — Тебе там все равно скучно, верно ведь?»

Эрвин с облегчением кивает и снова углубляется в толстый том, а братья его, смеясь и толкаясь, устремляются куда-то навстречу приключениям…

Должно быть, я видела кусочки их жизни там, за морем, еще до того, как они принесли с собой Элизу — себе на горе.

Горестный птичий крик в вышине стал громче, захлопали крылья, и…

— Четверо, — улыбнулась фея, глядя, как пытаются подняться на непослушные ноги братья, как озираются в недоумении и замирают, увидев остальных. — Раньше бы мне использовать тебя, русалка! Надо же, какая сила! Жаль, мне она не подвластна…

— А Элиза тебе не нужна? — спросила я.

— Элиза? — нахмурилась она. — А, та девчонка… Ее нет больше. Она свою службу сослужила. У трона есть наследник — ее сын, а она… — Фея развела руками: — Люди слишком слабы. Она и так слишком много взяла на себя: шутка ли, попытаться избавить сразу одиннадцатерых от моего проклятия… И ведь почти получилось! Будь их вдвое меньше, она совладала бы… Королевская кровь! — добавила она не без уважения.

— Так она все-таки сестра им?

— Да, она дочь Лауры, — кивнула фея. — Ты догадалась?

— А король знал? — ответила я вопросом на вопрос.

— Конечно же, знал, иначе не оставил бы ребенка при себе! Лаура давно ходила в его фаворитках: жены были вечно беременны, а она… — фея улыбнулась, — она, несмотря на возраст, могла дать фору любой юной красавице!

— И ты посулила ей трон для Элизы, если она…

— Да, в обмен на крохотную услугу. — Фея по-прежнему улыбалась, но улыбка эта казалась нарисованной. — Уже вторую. Сперва Лаура захотела стать супругой Стефана и стала ею, ну а дальше — больше…

— Люди не умеют останавливаться вовремя, — ввернула я.

— Именно. Ну что ж… — Она взглянула через плечо, на разгорающийся закат. — Тебе пора, моя услужливая русалка. Но ты все еще не назвала своего желания, я жду! Хочешь снова обрести рыбий хвост?

— Зачем же утруждать тебя? — ответила я. — Я и сама могу вернуться на дно морское… Я попрошу тебя только об одном.

— Ну же?

— Не мучай моего мужа перед тем, как убьешь его, — попросила я. — И сделай это после того, как я уйду. Я привязалась к нему и…

— Хорошо, — после паузы сказала фея. — Он умрет быстро. Первым, чтобы не увидел, как станут умирать его братья. Это тебя устроит?

Я кивнула.

— Тогда убирайся, да поживее. Видишь, кровь заката уже струится в воду… — Острый язычок облизал тонкие губы. — Пора!

— Позволь, я возьму лодку, — попросила я. — Вплавь будет дольше, а зелье, которое превратит меня обратно в русалку, припрятано во-он там, за дальним мысом!

— Бери, — отмахнулась она и повернулась к братьям, когда я со всех ног бросилась прочь.

Вновь прибывшие, казалось, не могли взять в толк, как оказались на этом берегу, почему остальные молчат и не отвечают…

Лодку я оставила не так уж далеко, будто чувствовала, в какое место фея приведет братьев. Старая крепкая посудина Берты лежала на песке, и я одним движением столкнула ее на воду, подняла весла и двинулась обратно вдоль берега.

— Ты еще здесь? — обернулась фея, услышав плеск. — Я ведь велела тебе убираться!

— К мысу отсюда выгребать ближе, — пожала я плечами, оставила весла и встала во весь рост. — Да и до тебя недалеко.

— О чем ты? — нахмурилась фея.

Лицо ее, подсвеченное закатным солнцем, все равно оставалось мертвенно-белым, лишь глаза полыхали багровым огнем, а волосы стелились по ветру сухой соломой.

— Не смей прикасаться к тому, что тебе не принадлежит, — негромко произнесла я. — Это говорю тебе я, русалка, кровь от крови моря… и Короля-чародея!

Кажется, она еще успела ахнуть, когда я метнула короткий гарпун — ореховое древко и длинное обсидиановое лезвие, примотанное к нему жгутом из крапивы и морской травы.

Ждать было некогда — я выпрыгнула на мелководье, волоча за собой сеть, — и бросилась к рухнувшей на песок фее. Вот где пришелся кстати совет орешника — она и впрямь могла бы насадить себя на древко, чтобы добраться до меня, да сучки мешали!

— Ты пойдешь со мной, хочешь ты того или нет! — оскалилась я, глядя в жуткое белое лицо, уже ничем не напоминающее человеческое, и стараясь не наступать на залитый черной кровью песок.

Силы мне не занимать, и как ни пыталась пронзенная почти насквозь, но все еще живая фея отползти прочь, я накрыла ее сетью, сплетенной из морской травы и крапивы, моего волоса и волшебной нити, окропленной королевской кровью и соленой водой… и облепленной ядовитыми полипами. Они недаром дожидались своего часа в садке на мелководье — я оставила им сеть, чтобы обжились как следует!

От страшного крика феи птицы снялись со скал и заполошно заметались в небе, а я проволокла добычу по песку, бросила на дно лодки, запрыгнула следом и схватилась за весла.

Нужно было избавиться от этой мерзости, что корчилась у меня под ногами, исходя визгом, истекая черной ядовитой кровью, но не умирая… Оставить бы ее так на веки вечные, но вдруг рано или поздно сеть изотрется, а какой-нибудь любопытный выдернет кинжал из груды костей? Что-то подсказывало мне: она сумеет возродиться и станет только злее прежнего! И утопить ее не выйдет — этак она отравит половину океана!

Вот и дальний мыс, последние рифы, те самые, где Берта когда-то повстречала ведьму.

Я выгребла на открытую воду и снова встала в лодке во весь рост, глядя на кровавый закат. Оборачиваться я не хотела. Если у меня выйдет задуманное, то братья будут жить. Эрвин по-прежнему станет мерить шагами свой кабинет, замирать на ходу, задумавшись, смотреть на небо — когда оно отражается в его глазах, они кажутся то синими, то голубыми, то зелеными, если над ним смыкают листву деревья, а то превращаются в звездную полночь, и крохотная луна дрожит у самого зрачка… Пускай без меня, но он будет жить. Может быть, когда он придет на берег и опустит руку в волны, я морской пеной коснусь его пальцев, таких теплых и чутких…

Я уже распевалась сегодня, но нужно было сделать это снова. Негоже приветствовать Хозяина Глубин чужой песней. Даже если он и не откликнется, все равно может осерчать!

Волны по моей воле несли лодку все дальше и дальше в открытое море, а я пела, все громче и громче, так, что фея на дне лодки изошла на визг, не будучи в силах хотя бы зажать уши. Это бы ее не спасло — только от простеньких любовных песенок моряки могут избавиться, заткнув уши воском, но когда звучит настоящий голос русалки, не детское мурлыканье, он проникнет даже сквозь стальные заслоны, сквозь толщу скал, в самые морские глубины…

Такой молодой русалке, как я, не под силу призвать Морского Хозяина, и я знала об этом, но не могла не попытаться. И даже не удивилась, когда мой голос подхватили, вплетая в него свою мелодию, сестры и братья. А за ними — другие русалки, еще и еще… Казалось, все кругом поет, и даже воздух вибрирует от этого небывалого призыва…

Что там! Я узнала голоса отца и даже бабушки — не ожидала, что и она решится подняться из глубин и спеть с непутевой внучкой!

Взбурлила вода, и глубокая, мощная нота зазвучала над морем — это сама ведьма, давным-давно не выбиравшаяся на поверхность, присоединилась к неслыханному хору.

…Далеко-далеко за горизонтом, куда падало и никак не могло упасть кроваво-красное солнце, вдруг поднялась гигантская волна.

Должно быть, таких не видали здесь с тех самых пор, как взорвалась огненная гора, и страшные шторма погребли старую столицу на дне морском.

Она шла совершенно бесшумно, без рокота и грохота, и даже ветер унялся, даже птицы перестали кричать.

Мир словно застыл, застыла и я, видя, как поднимается надо мной сверкающая громадина. На гребне ее, должно быть, можно было выстроить целый город, и я подумала, что если волна обрушится на берег, то сметет не только рыбацкие деревни, но и усадьбу… И никто не выплывет!

Ушли на глубину мои родные, даже ведьма исчезла. Я осталась один на один с гигантской волной.

В пене, скатывающейся с ее гребня, в переливах воды мне почудилось суровое лицо, седая борода и пронзительно-синие глаза, и я протянула руки к Хозяину Глубин.

— Великий седой океан, — беззвучно прошептала я. — Помоги… Вот этому, — тут я вздернула фею, нанизанную на мой гарпун, — нет места на земле. Не знаю, примешь ли ты такую жертву, но если скажешь, что нужно сбросить ее в жерло огненной горы, я найду такую гору!

Фея корчилась так, что едва не сорвалась с гарпуна. Я видела ее искаженное ужасом лицо, но не испытывала даже тени жалости. Даже пронзенную гарпуном акулу можно пожалеть: ведь она просто охотится ради пропитания, и ей нет дела, сильно ли страдает жертва перед смертью, было бы брюхо набито! Кого угодно я могла пожалеть, но только не это существо, наслаждавшееся чужими страданиями!

Миг — и ее не стало. Прозрачная волна слизнула ее, а меня подняла, отбросив пустую лодку, как скорлупку, и понесла куда-то вверх, вверх… Наверно, так чувствует себя крохотная букашка, когда человек берет ее на ладонь и поднимает, чтобы рассмотреть поближе.

Мне не было страшно. Наоборот, такого спокойствия я не испытывала уже давно, и если бы все закончилось теперь, я не стала бы роптать. Вот только… как же Эрвин?

— Знатная добыча для юной русалки… — пророкотала волна, и мне показалось, будто клочья пены обрисовали улыбку в густой седой бороде. — Я возьму ее. Чего ты хочешь взамен?

— Оставь мне жизнь, — прошептала я.

— Ты и так жива, — был ответ. — А я не пожираю своих детей… без большой на то нужды. Ну же, проси, чего хочешь!

Я вдохнула — кажется, воду, но разницы не заметила — и попыталась собраться с мыслями. Чего я хочу? Братья живы, а теперь, когда феи нет, должны прийти в себя… С прочим они разберутся сами, меня не интересует престол и прочая мишура! Мне нужен только…

— Я хочу… — начала было я, но осеклась. Потом подумала, кивнула собственным мыслям и продолжила уверенно: — Я хочу, чтобы Эрвин всегда был со мной. Всегда, навечно… Так, чтобы даже смерть не разлучила нас. Ничья, ни моя, ни его!

— Охо-хо… — пророкотал Хозяин Морей. — Ты хотя бы понимаешь, о чем просишь, капелька? Ты представляешь себе, что такое вечность?

— Конечно, — ответила я, глядя в сине-зеленую глубину. — Вечность — это ничтожно мало.

— Ну что же… — прогудела волна. — Всей вечности обещать не могу, но то, что в моих силах, ты получишь, капелька… Отправляйся назад, да смотри, не возвращайся раньше срока!

— Что? — опешила я.

— Тут за тебя просят, — гулко усмехнулся Хозяин Глубин, и по его седой бороде вдруг скользнула ко мне незнакомая русалка, сотканная из пены морской.

Незнакомая?!

— Мама?.. — едва сумела выговорить я, когда невесомые руки погладили меня по лицу, попыталась удержать ее, но куда там! — Мама…

Мелькнула еще одна русалка — я узнала ту, другую бабушку и одного из дядьев, ушедших за горизонт, а потом клок пены оторвался с гребня волны и сделался белой птицей… Нет, не одной — их было трое.

— Клаус… — я протянула к нему руки. — Михаэль, Мартин… Ваши братья живы, они там, на берегу, летите к ним!

— Уж будто они не видят, — пробурчал Хозяин Глубин. — Ну, довольно… Солнце наполовину село, пора мне. Не желаешь переменить своего решения, капелька? Учти, после уже не выйдет!

— Только в одном, — сказала я, помолчав. — Пускай Эрвин сможет уйти, если не пожелает больше быть со мной. Так будет честно.

— Ну что ж… — глубоко вздохнул он. — Будь по-твоему… До встречи, капелька!

И прозрачная волна поглотила меня, смыла мои горести и страхи и мягко вынесла на берег, а потом откатилась обратно в океан, оставив деревню и усадьбу нетронутыми.

Солнце скатилось за горизонт, будто только того и ждало, и наступила темнота…

— Марлин! Марлин! — Я чувствовала, что меня тормошат, но не могла пошевельнуться. — Марлин…

На лицо мне упала горячая капля — одна, другая… Ох уж эти люди, чуть что, так в слезы!

— Перестань солить море, оно и без того соленое, — сказала я и открыла глаза, чтобы встретиться взглядом с Эрвином.

— Марлин…

И тогда, на холодном осеннем берегу, обнимая мужа, который хватался за меня, как утопающий за соломинку, будто не верил, что я жива, что мы оба живы, я подумала, что Хозяин Глубин мог бы и не переспрашивать. Я не изменю своего мнения: вечность — это ничтожно мало.

Вот и вся моя история. Солнце вновь падает в море, и я в последний раз смотрю на закат с берега.

Русалки живут дольше людей, намного дольше, и я успела увидеть правнуков. Эрвин тоже — ведьма понемногу выучила меня своему ремеслу, и мой муж намного пережил своих братьев. Правда, никто и не заподозрил неладного — он ведь был самым младшим…

Но пришел и его черед. Эрвин хорошо чувствовал это: несколько дней назад он еще возился с малышами, потом вдруг слег, а сегодня попросил вынести его на берег, туда, откуда хорошо видно закат.

Мы не говорили об этом: что тут обсуждать? И будто мы не наговорились за столько лет… Все распоряжения давно были сделаны, землями Эрвина давно управлял Герард, наш старший внук — ему, в свою очередь, передал власть Эрик, наш средний сын. Старшего, Эдриана, забрало море, а младший, Корвин, не оставлял попыток разыскать хотя бы следы кораблекрушения: Эдриан ведь пропал бесследно, и даже русалки, даже морская ведьма ничего не могли поведать о его судьбе… Мы с мужем смирились: море есть море, и если ему вздумалось взять нашего мальчика себе, спорить нет смысла. Может быть, мы еще встретимся с ним там, за горизонтом, куда уходит солнце…

Правят нынче потомки Андреаса — их немало, да и у прочих братьев предостаточно родни! Даже неразлучные близнецы, Кристиан с Вернером, все-таки женились, но, как и предсказывал Эрвин, только порядка ради. Жены, я знаю, видели их не так уж часто: братья появлялись дома хорошо если раз в полгода, а то и реже, умилялись очередному отпрыску и улетучивались быстрее ветра!..

На берегу было тесно: проводить Эрвина явились дети и внуки, и правнуки, и жители окрестных рыбачьих деревень.

— Дедушка уходит? — тихо спросила Ариэль, самая младшая из внучек, потянув меня за рукав, и я кивнула.

Помню, как Эрвин бережно взял ее, крохотную, на руки, улыбнулся и сказал: «Марлин, я совсем забыл, каково это!» А я ответила, мол, ладно еще, меня принимают за старшую сестру моих же дочерей, но если очередная окажется ровесницей правнучки, это будет уже чересчур…

— Не плачь, — сказала я ей, погладив по переливчатым солнечным волосам — кое-кто все-таки удался в меня, не в черную масть Эрвина, — просто пришло его время. И я уйду за ним, а когда-нибудь мы все встретимся там, за горизонтом…

— И дедушке не больно?

Я покачала головой:

— Нет. Только очень грустно, но тут уж ничего не поделаешь. Пора…

Я поцеловала ее, потом других внуков, детей и подошла к Эрвину.

— Обними меня, — сказал он, — когда ты так делаешь, мне совсем не страшно…

И я обняла его, заглянула в черные глаза: с годами они совсем не изменились, остались прежними, ясными, и я по сию пору, посмотрев в них, видела не старика, а все того же юного порывистого Эрвина с непослушной вороной гривой, взрослого серьезного Эрвина, Эрвина — уже немолодого, с благородной сединой, своего мужа, которого я любила больше жизни. Мы долго прожили вместе, но этого все равно было так мало!

— Марлин, я буду ждать тебя за горизонтом, — шепнул Эрвин. — Только не торопись… Люблю тебя…

Он улыбнулся, взглянул на меня, потом на закат… Взгляд его остановился, черные глаза застыли, лишившись жизни, и лишь заходящее солнце отражалось в них, как в обсидиановом клинке.

— Я тебя люблю, — шепнула я, опустив ему веки. — Я приду к тебе, когда настанет время. Не скучай…

Один за другим подходили прощаться сперва наши родственники, потом местные жители: все знали и любили Эрвина. Уже праправнуки старой Берты (а что толку считать те «пра», как говаривает морская ведьма!) привели надежную лодку и бережно перенесли моего мужа на борт.

Эрвин не желал долгих проводов и лишних слез — море и так соленое донельзя, повторял он. И все равно, что подумают о нас другие: я уходила с ним вместе — больше ничто не держало меня на суше. Дети выросли, выросли уже и внуки, стало быть, я сдержала обещание, данное морской ведьме.

Я ступила в лодку и взяла весло, а дети оттолкнули ее от берега. Они знали, что случится дальше, но и не думали противиться: Эрвин запретил мне лгать им, и если прочие лишь подозревали неладное, то уж дети-то с внуками и правнуками прекрасно знали, кто я такая…

Я смотрела на них, пока могла разглядеть лица, а потом в последний раз поцеловала Эрвина и высекла огонь.

Смолистые дрова — потомки Берты не поскупились — вспыхнули быстро и жарко, и я немного погрелась у этого огня, а потом вынула склянку с зельем и выпила его залпом.

Последним, что я увидела перед тем, как волны сомкнулись над моей головой, была громадная огненная птица, простершая крылья над морем и взмывшая ввысь — это душа моего мужа устремилась к Создателю, покинув бренную оболочку. Ну а волны, плеснув белой пеной, затушили горящие обломки лодки и уволокли их на дно морское, туда, куда отправилась и я…

— Вот и ты, наконец, — встретила меня морская ведьма, обняла и погладила по голове. — Устраивайся. Теперь твой дом здесь.

Я кивнула: что там устраиваться? Пещера и есть пещера, а те немногие памятные вещицы, которым не повредила бы морская вода, я давно спрятала в камнях недалеко от берега.

— Навести родных, — сказала ведьма, — а потом возьмемся за учебу. Придется тебе подналечь — не думала я, что ты так долго будешь на земле!

— Ничего, тетя, я справлюсь, — ответила я. — Я ведь дала тебе слово. А во дворец я сплаваю поутру. Не сегодня, нет…

Она молча кивнула и уплыла в свою пещеру, оставив меня в покое. Молодая мурена подобралась поближе и свернулась у меня под рукой, как кошка, и я погладила ее по гладкой спине.

Эрвин мой, Эрвин, лети к братьям, вы наконец-то встретитесь, все одиннадцать… Только не забывай меня, Эрвин, я…

«Море и без того соленое, — подумалось мне, — а будет еще солонее. Может, это все русалочьи слезы? Да нет, мы же не умеем плакать…»

Есть в наших краях легенда: раз в году, когда дни самые длинные, откуда-то из-за моря прилетают лебеди. Один из них, тот, что меньше других и слабее с виду, всегда отстает и не следует за своим клином на берег, а остается на небольшом скалистом островке.

А на закате, когда он, встряхнувшись, сбрасывает крылья, из пены прибоя выходит девушка с длинными золотыми волосами, и одиннадцать дней, пока лебедям не настанет срок возвращаться обратно за море, когда еще можно преодолеть путь туда за пару дневных перелетов, этим двоим ни до кого нет дела.

Хозяин Морей выполняет свои обещания, но он не всесилен. Не в его власти дать вечную жизнь, на это и Создатель неспособен, но он может подарить одиннадцать дней счастья той, что избавила мир от нечисти, в память об одиннадцати братьях-принцах, по одному дню за каждого.

И иногда это больше вечности.