Конец января в Уругвае – чуть ли не самое жаркое время года. Для тех, кто живет в Южном полушарии планеты, это настолько же привычно, как январские морозы для москвичей или, скажем, монреальцев. Так что январь для уругвайцев, чилийцев, бразильцев и всех прочих южноамериканцев – самый разгар лета. Вот и сегодня солнышко, весело сияющее в ярко-синем небе, основательно прогрело воздух и воду Атлантического океана, что смешивалась с могучим потоком, струящимся из речного устья величественной Ла-Платы.

Вода, словно подсвеченная изнутри, из самых глубин, переливалась лазурью и бирюзой.

До чего же живописная картина открывалась при взгляде на полоску пляжей подле Монтевидео! Муравьиное копошение в прибойных волнах и на желтом песке многих тысяч загорелых тел, белые чайки над океанской синевой и мощная стена то темно-, то светло-зеленой прибрежной растительности, среди которой мелькают такие же белые, как чайки, виллы, гостиницы, кемпинги… За катерами мчатся лыжники, водяные брызги соревнуются в блеске с искрящимся песком пляжей. Крохотные осколки перламутра придают побережью поразительно нарядный вид. Яркие пляжные тенты, блики солнечных лучей на лакированных боках и крышах автомобилей…

Но главное в этой изумляющей глаз радуге – паруса, паруса, еще раз паруса… То белые, как снег, то оттенка берлинской лазури, то нежно-зеленые, словно весенняя травка, то киноварно-красные. Парусов даже в обычные дни хватает: одни бесчисленные серфингисты чего стоят, да еще владельцы собственных спортивных и прогулочных яхт, каждый из которых из кожи вон вылезает, лишь бы утереть всем нос подбором своей, самой яркой палитры громадных нейлоновых полотнищ.

Однако именно сегодня разноцветных парусов было вовсе не счесть: в полдень брала старт престижная парусно-крейсерская гонка Монтевидео – Сидней. По своему весу и значению она почти не уступала розыгрышу Кубка Америки – АСМ – America’s Cup Management. Яхтсменам не нужно объяснять, что значит участие в международном парусном фестивале такого уровня.

А уж если призовое место или даже победа…

О!.. Это не только колоссальный авторитет среди тех, кто любит и понимает парусный спорт, не только признание международной общественностью чести флага твоей страны, – это очень, очень солидные призы. Желающих побороться хватает… Сегодня на старт Атлантическо-Тихоокеанской гонки Монтевидео – Сидней вышло семьдесят небольших парусников с экипажами из двух яхтсменов. На соревнование прислали своих участников тридцать пять стран и флотов – ведь яхтсмены распределяются не только по странам, но и по флотам, существует такая традиция.

Россия и Балтийский флот были представлены лишь одной яхтой, на коричневом борту которой золотом светилось: «Кассиопея». Яхт, несущих, к примеру, британский «Юнион Джек», насчитывалось аж десять.

Зато экипаж «Кассиопеи» по праву считался не просто отличным, а выдающимся. Эта пара могла задать жару кому угодно, даже самым прославленным и просоленным морским волкам, участвующим в крейсерской гонке.

На спортивном паруснике нет ни капитана, ни штурмана. Исстари повелось, что старший в двойке именуется рулевым, а младший – шкотовым, или попросту матросом. Понятное дело, что в многодневной крейсерской гонке шкоты – снасти для управления парусами – приходится тянуть и рулевому, а за румпелем стоять и матросу. То же самое, кстати, и в коротких гонках на регатах, где состязание экипажей длится часы, а не недели. И все же главный в экипаже – рулевой. Именно он подбирает себе матроса.

На «Кассиопее» рулевым был Андрей Александрович Муличенко; вскоре он готовился отпраздновать свое сорокалетие. Среднего роста, ширококостный, он казался, на первый взгляд, слегка тучноватым, но это впечатление было обманчивым. Ни грамма избыточного жира, лишь великолепно тренированные мышцы, без которых в парусном спорте на успех рассчитывать не стоит. Муличенко начинал лысеть, но ему это даже шло, делая его лоб шире и выше. А еще весьма украшала лицо Андрея Александровича коротко постриженная шкиперская бородка, такая же рыжеватая, как поредевшая шевелюра. Типично славянский нос картошкой, из-под густых бровей весело и дружелюбно смотрят небольшие серые глаза.

Его шкотовый матрос, Сергей Иванович Зарнов, был младше своего друга и командира почти на восемь лет. Зарнова отличал весьма высокий рост: чуть больше двух метров. И вес соответствующий: сто пять килограммов. Для шкотового это просто прекрасно: чем он выше и тяжелее – тем лучше, такова специфика парусного спорта. Но при непременном условии: матрос должен быть ловким, двигаться быстро и легко, обладать безукоризненной координацией движений. Здесь Сергея никто бы не упрекнул: когда Зарнов работал с бегучим и стоячим такелажем, он напоминал громадного кота, вроде тигра или ягуара. Силой Зарнов обладал просто неимоверной, куда там Муличенко, хоть и рулевого «Кассиопеи» небеса в этом отношении не обделили. Сергей одной рукой – что правой, что левой – мог десять раз подряд выжать краспицу. Это такая перекладина на мачте для разноса вант и штагов, и весит она почти четыре пуда.

Темные волосы Сергея слегка курчавились, на носу имелась чуть заметная горбинка. Глаза карие, большие и широко открытые. С веселым блеском глаза, как и у рулевого. А улыбка какая, просто загляденье, куда там голливудским! Во все тридцать два сияющих белизной зуба.

Подбородок Зарнов брил, но зато носил тонкие, в нитку усики. Чем-то напоминал Сергей привычный типаж донского казака, разве что чубчика не хватало. Этакий молодой Григорий Мелехов из экранизации «Тихого Дона». Мужикам с подобной внешностью и улыбкой надо с собой кусок рангоута носить, чтобы от женщин отбиваться.

Вдвоем Муличенко и Зарнов ходили под одними парусами четвертый год. Ходили и до того, но в разных экипажах. Они ведь оба были профессиональными спортсменами. В наше время, если желаешь добиться серьезных результатов, нельзя уже смотреть на парусный спорт как на отдых, хобби, развлечение. Работа, любимая, конечно же. Профессия. Впрочем, это к любому спорту относится, кроме доминошного «козла» и перетягивания каната.

Что интересно: до встречи с Муличенко Сергей тоже был рулевым. Но, когда Андрей Александрович пригласил его стать матросом, согласился почти сразу. Почувствовал, что возможности перед ним откроются совсем иные. Кроме того, Муличенко сразу показался Сергею необыкновенно симпатичным дядькой. Кстати, взаимно, иначе не стал бы Андрей Александрович его приглашать. Если люди, составляющие пару, не то что плохо, но хотя бы безразлично относятся друг к другу, ничего у них не получится, будь они хоть трижды атлетами и умницами. Это вам любой опытный яхтсмен подтвердит.

Оба не прогадали. Результаты прямо-таки прыгнули вверх. В первый же год – второе место на Балтийской регате в олимпийском классе «Звездный». Еще через год – золотая медаль открытого первенства Европы в Киле. Тогда же – первый результат на Кингстонской регате, а это не фунт изюма. Наконец, полгода назад – серебро на первенстве мира в Неаполе, причем американцы, занявшие первое место, выиграли у российской пары всего два очка! Повернись последняя гонка регаты чуть по-другому, не лопни во время смены галса грота-шкот, – не видать бы американскому экипажу золота. Словом, среди «звездников» их пара заслуженно считалась одной из сильнейших в мире.

Было, правда, одно существенное «но». В крейсерских гонках экипаж Муличенко – Зарнов участвовал впервые. А это совсем другое дело, нежели спринтерские гонки на регатах. Другой тип яхты, громадное расстояние, совершенно иные тактика и стратегия. К тому же на регате можно проиграть один заезд из шести или семи, – от случайностей никто не застрахован. Не беда – можно наверстать. Крейсерская гонка не повторяется, здесь единственная ошибка станет роковой. А если вдруг пробоина? А если полетит перо руля? Треснет киль? Все. Пиши пропало. Пусть даже ухитришься с неимоверными трудами исправить поломку, толку от того немного: соперники ждать не станут.

Но оба яхтсмена мечтали именно о крейсерской гонке, сложной, длинной, многодневной. Межконтинентальной! Вот такой, как эта: из Южной Америки в Австралию, через пролив Дрейка, вокруг знаменитого своим суровым характером мыса Горн. Крейсерское плаванье – это занятие для мужчин. В нем проходят испытание на мужество, выдержку, находчивость, товарищество.

Парус окутан многовековой романтикой. Кто из мальчишек не бредил в детстве парусами, кого не волновали звучные морские термины? Каравеллы Колумба, барки и бриги, стремительные и сказочно прекрасные клипера…

Не так много сохранилось в современном парусном спорте от старинных парусников. Но осталось главное – прежде всего борьба со стихией. В такой борьбе острее ощущаешь, для чего ты родился на свет!

И вот мечта сбывалась. А с красавицей «Кассиопеей» они справятся: ведь строилась она на стапелях верфи Санкт-Петербургского яхт-клуба по их заказу и под их наблюдением. Да и обкатать «Кассиопею» друзья успели: не меньше тысячи миль накрутили взад-вперед по Балтике.

Согласно регламенту трансконтинентальной гонки Монтевидео – Сидней, лимитировался лишь тоннаж яхты, число и общая площадь парусов. А в остальном – насколько фантазии да точного конструкторского расчета хватит.

«Кассиопея» задумывалась и строилась как гоночно-крейсерская яхта, своеобразный гибрид. В основном она походила на классическую, самую популярную крейсерскую яхту – 12-метровик. Но кое-что – немало! – в своих обводах, в схеме парусного вооружения «Кассиопея» взяла от гоночной яхты олимпийского класса «Солинг». Три паруса: стаксель, грот и спинакер – его ставят при попутных ветрах на стороне, противоположной гроту. Кокпит – вырез в палубе для экипажа – крытый и даже с небольшой надстроечкой, так что вышло нечто похожее на крошечный кубрик. Правильно: будет где спрятаться от непогоды, приготовить пищу, не страшась соленых брызг, поспать спокойно одному из экипажа, покуда другой на вахте.

Корпус и мачта «Кассиопеи» выполнены из стеклопластика, армированного углеродной нитью. Очень прочный и необыкновенно легкий материал. А до чего малое трение об воду! Чем оно меньше, тем лучше скольжение, тем быстрее пойдет яхта.

Муличенко и Зарнов прямо-таки влюбились в «Кассиопею». Красавица, ничего не скажешь! А умница какая: слушается каждого движения, словно хорошо обученная кавалерийская лошадь своего всадника.

…За полтора часа до полудня буксировочные катера потащили яхты в стартовый створ. Северо-восточный ветер силой до четырех баллов разогнал океанскую волну, швырял в лицо водяную пыль. Стало немного прохладнее: ветер смягчил полдневную январскую жару.

Белые облачка, появившиеся за час до старта, стремительно надвигались, точно в высоте небесные парусники боролись за скорость в своей воздушной регате.

Десятиминутная готовность.

«Трудный здесь старт, – озабоченно подумал Муличенко. – Ветры то с гор, то с океана… Характер волны сложный… Опять же сильные подводные течения… Так, решено: стартую левым галсом, сразу же уваливаю под ветер, и переносим паруса на другой борт».

Над створом вспыхнула ослепительно-зеленая стартовая ракета.

Трансконтинентальная крейсерская гонка Монтевидео – Сидней началась. «Кассиопея» отправилась в долгий путь.

С затянутого тучами неба сыпался мелкий, серый дождик. Сквозь его частую сетку виднелись пологие горбы таких же серых невысоких валов, идущих с норда, из Аргентинской котловины.

А вот настроение у Муличенко и Зарнова было, не в пример пасмурной погоде, самым радужным! Пока что гонка складывалась для «Кассиопеи» исключительно удачно, словно русским яхтсменам сам Нептун помогал.

Уже были пройдены пользующиеся недоброй славой заливы Сан-Матиас и Сан-Хорхе, где ветра совершенно непредсказуемы и коварны. На этом отрезке пути приходилось постоянно галсировать, яхта почти все время шла бейдевинд, ветер дул в переднюю половину ее горизонта. Поэтому скорость была невелика, а ведь вдобавок приходилось бороться с встречным Фолклендским течением!

Но «Кассиопея» не подвела свой экипаж, а он – ее, и вот эти тяжелые дни, заполненные изнурительной работой, остались позади. Муличенко принял весьма грамотное тактическое решение, отклонился к востоку, несколько удлиняя путь, но резко выигрывая в скорости.

Утром этого дня к востоку от яхты проплыли, словно темные тучи, опустившиеся прямо в океанскую воду, Фолклендские острова. «Кассиопея» миновала первый промежуточный этап.

Жизнь налаживалась! Ветер сменился, теперь он устойчиво дул в корму яхты, она шла фордевинд. О таком любой яхтсмен мечтает! Можно было ставить спинакер, что Сергей и сделал, по команде Муличенко. Оранжевое полотнище паруса, такое яркое и веселое в обступившей яхту хмари, гордо выгнулось вперед. «Кассиопея» резко прибавила ход, понеслась по отлогим волнам. Как тут не радоваться?! А погода – что погода? Самая лучшая погода, другой не надо. Яхтсмену ли сырости бояться? Да и штормовки с зюйдвестками имеются.

Существовала еще одна причина для повышенного настроения. Дело в том, что это ведь не короткая гонка на регате, где видишь своих соперников и представляешь, на что рассчитывать, точно знаешь, впереди ты, сзади или посредине. Тут ты видишь вокруг только океан, а чтобы в поле зрения появилась хоть одна из соревнующихся с тобой яхт, так это уникальный случай. Расстояния-то тысячемильные!

Крейсерские гонки делятся на два типа. В первом яхтсмены не знают своего положения на трассе относительно конкурентов до самого финиша. Только там выясняется, кто первый, кто десятый, а кто последний. Такой тип диктует самую простейшую тактику: гони во весь дух, и все тут. Но во втором типе, при прохождении промежуточных этапов, с яхтсменами связываются и сообщают им, как они идут. Какое место в гонке они занимают на текущий момент, насколько опережают соперников или отстают от них.

Так вот, гонка Монтевидео – Сидней относилась ко второму типу. Час тому назад Андрей Александрович получил по спутниковой связи сообщение: «Кассиопея» – первая, мало того, она уходит в солидный отрыв. Вот когда сказалось его решение «вильнуть» перед Фолклендами к востоку!

Победы это, конечно же, не гарантировало, но шансы на нее давало немалые, а уж про настроение и говорить нечего.

Когда яхта, как по струнке, идет фордевинд, когда не нужно лавировать, постоянно меняя галсы, управлять яхтой совсем несложно. Особенно если океан впереди пустынен, разве что на Морского Змея налетишь ненароком.

Появляется возможность слегка расслабиться, передохнуть, поговорить. Сейчас наступил как раз такой момент. Румпель был закреплен, оба яхтсмена сидели в кокпите, тесно прижавшись друг к другу.

– Слышь, Саныч, – весело обратился к своему рулевому Зарнов, – а ведь того! Можем устроить всем чучу! Вот эт-то будет номер! В смысле – наше первое место, а?! Первый раз попробовали крейсировать, да всех и уделали! Нет, ты только представь!

– Э-э! Не говори «гоп»… Сглазить можешь. Вечно ты торопишься и кипятишься, Серж! – спокойно ответил рассудительный Муличенко своему более молодому, рисковому и горячему другу. – Мы куда сейчас идем с тобой? Правильно, на запад. К мысу Горн, в пролив Дрейка. Ты же, Серж, не мальчик. Знаешь, что за райские уголки такие.

Хм! Еще бы Зарнову не знать, когда об этом на школьных уроках географии рассказывают. Мыс Горн – один из самых опасных для мореплавания пунктов, большинство кораблекрушений в Южном полушарии как раз там и случаются. Да и пролив Дрейка… Тут тебе и бешеные шквалистые ветра, и близость Антарктиды, а значит, ледовая опасность, айсберги, плотные туманы с нулевой видимостью и много прочих прелестей, от которых моряки седеют.

Словом, местечки были того сорта, что без необходимости туда никто не заглядывал. Да и при необходимости совались неохотно… Вот разве что такие сумасшедшие, как Муличенко с Зарновым.

– Уж и помечтать нельзя! – делано обиженным голосом откликнулся Сергей. – А то мы, Саныч, всяких горнов-дрейков испугаемся!

– Помечтать, конечно, можно, – легко согласился Муличенко, который ни на секунду не купился на «обиду» друга. – Мне, Серж, тоже мечтается…

Кстати, история того, как сложились их обращения друг к другу: «Саныч» и «Серж», довольно любопытна.

Ну, с «Санычем» все просто. Поначалу Зарнов, сделавшись шкотовым у Муличенко, обращался к тому на «вы» и не иначе как «Андрей Александрович». Сергей был младше по возрасту и положению в экипаже, он очень уважал Муличенко, и все прочее в том же духе.

Только продолжалось это вежливое «выканье» недолго и само собой сошло на нет. Попробуйте во время гонки, когда каждая секунда на счету, выговорить «Андрей Александрович»… Все понятно? Вот и редуцировалось обращение до ласково-уважительного «Саныча».

С «Сержем» дело обстояло куда интереснее.

Международный язык парусного спорта – английский. Так сложилось, что гордые британцы и здесь умудрились стать зачинателями, законодателями, хранителями традиций и прочее, и прочее. Так что плох тот яхтсмен, который английского не знает и общаться на нем не в состоянии. Вообще говоря, сие не только к яхтсменам относится, весь мир по-английски говорит, и никуда от этого не деться.

Когда Муличенко и Зарнов впервые попали в Киль уже вдвоем, они вдоволь контачили со своими коллегами из других стран. Особенно Сергей, он был моложе и общительнее спокойного, чуть флегматичного – на берегу! – Андрея Александровича. Английский оба знали очень неплохо, хотя бы потому, что не были новичками в парусном спорте и за границей России оказались отнюдь не в первый раз. Так что и старых знакомых встречали, и новые знакомства заводили. В каком-то смысле девиз шахматистов «Gens una sumus!» – «Все мы – одна семья!» – яхтсменам тоже подходит.

Когда Муличенко и Зарнов оказались вдвоем в гостиничном номере, Андрей Александрович сказал, добродушно усмехаясь:

– Знаешь, хочу тебе дать один совет. Ты, если захочешь представиться какому-нибудь иностранцу, особенно – англичанину или американцу, говори, что зовут тебя Серж. Этак на французский манер. Но не Сергей.

– Это почему? – поразился Зарнов. – Чем вам мое имя не нравится?

– Мне нравится. Очень. Только вот для человека, привыкшего говорить по-английски, твое имя звучит, извини, похабно. Сергей. Сэр гей. За границей тоже не все от геев с лесбиюшками в восторге. А тут получается не только гомосексуалист, но еще и с претензией на аристократизм.

Услышав столь оригинальную интерпретацию своего имени, Зарнов сперва пару раз икнул от удивления, а затем безудержно расхохотался. Чуть не пять минут успокоиться не мог.

Полугодом позже, когда отношения между ними окончательно сложились, он как-то спросил Муличенко:

– Саныч, признайся честно, ты меня тогда на вшивость проверял? Есть у меня чувство юмора или я дурак набитый?

– А ты как полагаешь? – усмехнулся в ответ Андрей Александрович. – Сам подумай: зачем мне в экипаже набитый дурак без чувства юмора, хотя бы и твоей кондиции? Вместо мачты ставить?

Однако привилось. Так вот и стал Сергей Зарнов для своего рулевого Сержем.

…Ветер становился все сильнее. Его порывы срывали с волн клочья пены, швыряли их вдогонку убегающей яхте, но «Кассиопея», казалось, только радовалась этому, все прибавляя ход. А уютно устроившиеся в кокпите яхтсмены не на шутку размечтались.

– Как делить станем, поровну или по справедливости? – азартно поинтересовался Зарнов. – Если по справедливости, так мне и сорока процентов хватит. Ты же у нас не только по названию, но и по делу рулевой.

Сергей нимало не кривил душой. В чем в чем, но в жадности и склочности Зарнова обвинять бы постеснялись даже злейшие враги, которых у Сергея, кстати, не было.

– Поровну. Не обсуждается. И что ты со своей половиной делать станешь? Женишься, наконец? На какой-нибудь топ-модели? – с легкой, необидной усмешкой спросил Муличенко.

– Не решил еще… – столь же усмешливо отозвался Сергей. – А что? Может, и женюсь… Хоть мне, Саныч, этого добра без того девать некуда, а уж с такими деньжищами… А ты?

– Я? Эх, медведь еще в лесу бегает, а мы с тобой о шкуре… Знаешь, если серьезно, то… Очень бы мне деньги кстати пришлись. Ты вспомни, что я малость постарше тебя. Мой спортивный век подходит к концу, ничего тут не попишешь. Галина запилила: мол, старый я дурак, ни ее толком не вижу, ни дочку. Мол, пора на берег. Ведь права, как ни печально! Нет, годик-другой я еще шкоты потяну и румпелем поверчу, подожду, пока ты себе кого в пару не подберешь. А потом… Потом нужно уходить. В любом случае лучше уходить непобежденным. Но я ведь без паруса не проживу! Кстати, я ничего больше толком не умею. Ты вот раньше на флоте служил, так хоть специальность приобрел нужную, пока не уволился из рядов. Связисты твоего класса и на гражданке пригодятся, тебе будет чем на хлеб с маслом заработать, когда придет пора на якорь становиться. А я, смешно сказать, по образованию – историк русской литературы, каково? Чуть за диссертацию не взялся, да вовремя опомнился. Оч-чень востребованная специальность!.. Если бы не парус, давно бы с Галкой ноги протянули с голодухи. Так вот, появилась у меня с год тому назад одна идейка…

Сергей слушал спокойный голос друга в немом изумлении: ни фига себе, лихо «развернулся под ветер» шуточный разговор о дележе шкуры того самого медведя!

– Хорошо бы открыть в каком-нибудь пригороде Питера детско-юношеский яхт-клуб. Стал бы я его директором, сам бы туда переселился с Галиной и Наташкой. Ага, в пригород. Построили бы себе коттеджик. Чем по подворотням клей нюхать и пиво пить, пусть лучше занимаются пацаны благородным парусным спортом. И заработал бы я со временем на этом неплохо. Хвастать не буду, но с моим опытом… Да через десять лет я команду чемпионов натренирую! И в одиночном разряде, и в двойках.

«А ведь натренирует!» – подумал Зарнов.

– Но ты представь, какие деньжищи нужны на раскрутку! Эллинги, яхты, аренда земельного участка, проектные работы, строительство, накладные расходы… На одних взятках миллионер разорится! Власти? Половину, скорее всего, дадут. Если хорошо попросить. Я же не бордель или лавку по сбыту анаши открывать собираюсь. Был у меня один… э-э… предварительный разговор. В спорткомитете. Но – не хватит. Половина – это половина и есть. А вот вторая половина – тут бы мне очень призовые денежки пригодились.

– Во-он ты как! – уважительно сказал Сергей. – Это да! Это дело! Чего ж ты раньше-то молчал?

– А что толку было воздушные замки строить? Вот если выиграем гонку…

– И наши призовые денежки не зажилят… – закончил его фразу Зарнов.

– Зришь в корень. Н-ну… Тогда замок может получиться не совсем уж и воздушный.

Некоторое время оба задумчиво молчали. Слышен был лишь свист ветра в снастях да плеск океанской волны за бортами яхты.

– Вот ведь какое дело, – задумчиво сказал Зарнов, – если ты из спорта уйдешь… Нет, какие тут обиды, ты ведь прав. До пятидесяти шкоты не потягаешь, меня это тоже ожидает. Только я, вроде того лебедя из песни, в другую пару не впишусь!

Даже ведя разговор на столь серьезную тему, не мог Сергей Зарнов не похохмить! «Лебединую верность» вспомнил, надо же…

– Ни рулевым, ни, тем паче, шкотовым. Матросить я только у тебя согласен. В другой класс уходить? – продолжал Зарнов, все более горячась. – В одиночки? Так для одиночного швертбота уже я староват, да. Я вот как поступлю. Если у нас дело выгорит, то походим мы с тобой еще с год, а потом уйду и я. Не возражай! Кто только что говорил: лучше непобежденным? У меня тоже давняя мечта. Построю одиночную крейсерку под себя и отправлюсь в кругосветку, да.

«Дакать» в конце фраз Зарнов начинал, если тема разговора основательно цепляла его за живое.

– Один? В кругосветное парусное плаванье? Ты серьезно?

– Более чем. Раз уж у нас такой серьезный разговор пошел. А что? Думаешь, не потяну?

– Честно? Не знаю. Но понимаю тебя прекрасно. Можешь потянуть. Прославишься на весь мир.

– Ага. Когда меня вместе с моей малюткой кашалот проглотит, – рассмеялся Сергей. – Вернусь из кругосветки – пойду в твою школу тренером, да. Возьмешь?

– Спрашиваешь! С руками и ногами. Со всеми прочими частями тела в придачу. Особенно – с головой, она у тебя варит.

Они переглянулись и дружно рассмеялись.

– Если мы с тобой гонку выиграем, – сказал мечтательным тоном Сергей, – то власти, тот же самый спорткомитет, к тебе совсем по-другому относиться станут! И с арендой поддержат, и взятки давать не придется. Да и мне с кругосветкой солидно помогут, да!

– Это почему? Шибко зауважают? Дождешься от них! – скептически откликнулся Муличенко. – А уж относительно взяток, так прямо ненаучная фантастика про драконов. Ты забыл, в какой стране живешь?

– Забудешь такое… Наш НОК заставит нас уважать. Ага, национальный олимпийский комитет. И те, кто его патронирует. Есть ведь еще МОК! И чего-то он решит, а?

– А, ты вот о чем! – Андрей Александрович заинтересованно хмыкнул. – Слушай, Серж, а ты ведь прав. Говорил я, что у тебя башка хорошая. До финального заседания МОК в Гватемале всего полгода… Да, если мы станем первыми в такой престижной гонке, это еще один аргумент в пользу Сочи.

– И немалый, да! – убежденно сказал Зарнов.

– Замечтались мы с тобой, а ведь пора определяться с координатами, – сменил тему Муличенко. – Вот ты и займись. Тебе, как бывшему флотскому связисту, это как-то ближе. Я никак привыкнуть не могу, да и не умею толком этой навороченной техникой пользоваться. На обычной регате определять координаты как-то без надобности. Вот он – Киль. Или Неаполь. В пределах видимости, так что не заблудишься. Вся техника на яхте – ты сам, хронометр да обычный компас. Да простейшая рация, а последнее время и мобильниками обходились. А у нас на «Кассиопее» столько наворочено… Не знаю, что бы я без тебя делал!

– Это точно! – довольно кивнул Сергей. – Спутниковая связь с видеоинтерфейсом, хоть онлайновые конференции проводи. Джи-Пи-Эс, опять же, так что с координатами проблем не будет. Я тебе их сейчас за пару минут с точностью до сотых долей угловой секунды определю. И широту, и долготу. Можно, кстати, высоту над уровнем моря. С точностью до двух метров, да.

– Высоту не нужно, – решительно возразил Андрей Александрович. – Она без того известна. Мы вроде бы не взлетели над волнами.

– И не потонули, ха-ха-ха! – весело рассмеялся Зарнов. – Вот такой аспект позиционирования по вертикали мне в голову не приходил, ха-ха-ха! Слышь, Саныч, если булькнем на грунт, так в штабе гонки это сразу засекут, вот умора!

– Типун тебе на язык с такими шутками! Просветил бы лучше бывшего филолога, что эта Джи-Пи-Эс за зверь такой? А то я слышал звон, но не знаю, где он. И что там звенит.

– Джи-Пи-Эс не зверь, а система глобального позиционирования, – охотно пояснил Сергей. – Или спутниковой навигации, чтобы тебе понятнее было. Придумали и организовали ее янкесы, но Россия в ней уже лет пятнадцать участвует. С тех пор, как стали мы с американцами лучшими друзьями. Сейчас, правда, спохватились и что-то свое в том же духе в космос запускаем. ГлоНаС называется. Глобальная навигационная система. Это хорошо, что спохватились, а то с такими друзьями, как янкесы, врагов уже не надо! Принцип простой, как мачта. Над шариком на геостационарных орбитах крутятся двадцать четыре американских спутника. И десять наших. Имея специальную аппаратуру, типа приемопередатчика, ты можешь в любой момент определить свое местоположение на шарике. Что я сейчас и сделаю, да.

– О-о-о! Лихо, ничего не скажешь! – уважительно протянул Муличенко. – Постой, система американская, я правильно понял?

– Ага.

– Так почему ж у нас на «Кассиопее» какая-то южнокорейская хреновина стоит?! Нам, случаем, нос не натянули господа спонсоры? А то ты сейчас определишь год рождения моей бабушки с точностью до угловой секунды.

Зарнов снова расхохотался.

– Саныч, не боись, все в порядке! Это спутники американские, а приемопередатчики хоть Республика Чад может выпускать. Хоть у нас можно, в мехмастерских деревни Мухосранцево. Так что нам повезло: Южная Корея – это круто. У них аппаратура продвинутая. И досталась нам бесплатно, за красивые глаза. В оргкомитете еще уговаривали, чтобы мы взяли.

Понятно, почему бесплатно. Среди титульных спонсоров трансконтинентальной крейсерской гонки числилась известная южнокорейская фирма, которая специализировалась на системах связи и навигации. Кто ж от возможности такой рекламной акции откажется!

– Успокоил, – отозвался Муличенко. – А у нас вся эта аппаратура не сдохнет по пути? Сырость, то да се… Или без питания останется… К хорошему быстро привыкаешь, хотелось бы до самого Сиднея такие навигационные возможности иметь. Да и отзваниваться в штаб гонки мы дважды в сутки обязаны.

– Снова не боись! Там все по уму сделано. И аккумулятор новейшей конструкции, продвинутый по самое не могу. Хватит до Австралии, будь уверен.

– Превосходно. Как определишься, выйди на палубу, посмотри, как там с румпелем. Поправь, если крепеж расшатался, курс подкорректируй. Еще проверь, не провисает ли грота-шкот, а то в такой сырости все может быть. Я пока посплю здесь в тепле, а потом сменю тебя на вахте. Не забудь через три с половиной часа передать в Монтевидео, в штаб, что все тип-топ, морской дьявол нас не схавал. Славная рифма, а? Знай бывшего филолога!

Сергей улыбнулся, согласно кивнул.

– А хорошо поговорили, правда? – вопрос Зарнова прозвучал скорее как утверждение.

…Очередной день гонки завершался. Дождь иссяк, воздух заполнила жемчужно-серая туманная мгла, через которую так и не могли пробиться лучи заходящего солнца.

«Кассиопея» бодро и резво шла на зюйд-вест, приближаясь к грозным водам пролива Дрейка.

Ничего нет мерзостнее летом – в смысле погоды, – чем когда над атлантическим побережьем вблизи Монтевидео застревает область высокого атмосферного давления и падает полный штиль. С гор ни ветерка, с залива тоже. Натуральная сковородка получается. Хуже – духовка.

…Тяжелый зной выдавливал крупные капли пота. Солнце палило немилосердно. Ни единого облачка на белесом, точно полинявшем от жары небе.

Эдуард Лайонс преодолел не более ста метров, отделявших его бежевый «Крайслер» с кондиционером от вестибюля «Хилтона», а сердце уже неритмично дергалось и во рту появился противный медный привкус.

«Слава Всевышнему, здесь прохладнее и воздух очищен, нет треклятой бензиновой гари. Когда латиносы научатся следить за чистотой выхлопа?! Но я что-то совсем потерял форму, а мне еще пятидесяти нет, – печально подумал он, подходя к лифту. – И это называется январь?! Как же мне опротивел Уругвай! Хочу домой, в Детройт. Лиззи, детишки… Поехали бы на виллу к ее папаше, на озеро. И чтобы на десять миль вокруг – ни одной яхты! Мороки с этой гонкой… Я же не яхтсмен, в конце-то концов, я вообще не спортсмен, я чиновник. Мало ли что в юности плаваньем занимался, на то и юность. Вот Роттенбергу жара нипочем, гонка ему не наскучит, то-то Фриц и держится… А почему? Фанатик, как и все они, кто под парусами ходили. Даже завидно, право слово. По-хорошему. Правда, Фриц и моложе меня лет на десять. Про физическую форму и говорить нечего… Эх, стыдно мне должно быть: хорош полномочный представитель МОК, сто метров прошел – и уже одышка».

Внешне Тедди Лайонс совершенно не соответствовал своей фамилии – она на русский переводится как Львов. Походил Эдуард скорее на добродушного немолодого медведя. Фигура у него была тяжеловатая, немного сутулая, с крупными длинными руками и короткими ногами. Очень характерная голова: блестящий круглый череп с остатками курчавых рыжих волос на макушке, подбородок сильно выдается вперед. В сочетании с толстой, чуть отвисшей нижней губой это придавало его широкому лицу флегматичный вид. Чем-то он здорово смахивал на Винни-Пуха из отличного советского мультфильма.

На десятом этаже «Хилтона», в люксе с видом на океан, снятом под штаб трансконтинентальной крейсерской гонки, Лайонса встретил член Высшего совета ИЯРУ Фридрих Роттенберг.

IYRU – это International Yacht-Racing Union, Международный союз яхт-клубов, основанный в 1907 году. Штаб-квартира IYRU и Высший совет Союза расположены в Лондоне, а в каждой стране – участнице Союза есть его представительства. Под эгидой этой организации проводятся все сколько-нибудь заметные соревнования в парусном спорте. Крейсерская гонка Монтевидео – Сидней не стала исключением.

Роттенберг был рослым, крепким, но стройным мужчиной лет тридцати с небольшим на вид, коротко стриженным, светловолосым и сероглазым. Мощная шея, отлично развитые мышцы рук и ног. Было в его внешности что-то от типажа «истинного арийца» с картин и плакатов времен Третьего рейха. При ходьбе Фридрих немного прихрамывал, но двигался легко и красиво.

Роттенберг был председателем германского отделения IYRU, членом Высшего совета этой организации. Жил он в Киле, столице немецкого парусного спорта.

Еще два года назад он по праву считался одним из самых сильных и титулованных яхтсменов-одиночек Европы, но на Балтийской регате Фридриху крупно не повезло: его швертбот опрокинулся, сам он сломал бедро. Перелом оказался сложным, и хоть сейчас хромота Роттенберга стала почти незаметной, об участии в гонках можно было забыть. Однако с его опытом, умом и характером Фридрих Роттенберг быстро выдвинулся на первый план в руководстве Союза. Сейчас именно он отвечал за трансконтинентальную гонку со стороны IYRU, курировал и координировал ее проведение.

– Ничем не могу вас порадовать, Нед, – хмуро сказал он, даже не поздоровавшись с Лайонсом. – Они молчат уже больше суток. Пропущено два сеанса обязательной, – слышите – обязательной! – связи. За это время они могли уйти… Дьявол знает, куда они могли уйти в створе пролива Дрейка! Лишь бы не на грунт. Я думаю: не приостановить ли гонку?

В его английском слышался жестковатый немецкий акцент. Те, кто хорошо знал Фридриха Роттенберга, сделали бы вывод: Фриц волнуется, он не в своей тарелке.

Надо сказать, что отношения между Фридрихом Роттенбергом и Эдуардом Лайонсом были весьма непростыми. Они взаимно терпеть не могли друг друга, но вот работать вместе были вполне в состоянии.

– Чем это поможет русскому экипажу? – пожал плечами Эдуард Лайонс. – Бросить все яхты на поиски одной? Но яхтсмены – не профессиональные спасатели, у них попросту нет таких навыков. Да и технически это трудно: ваши кораблики не спасательные катера. Этак вы при поисках в тех гиблых местах рискуете еще пяток экипажей потерять. Оставьте, герр Роттенберг! Вы связались с российским НОК?

– С какой бы это стати? Я дал знать о… О возможных неприятностях руководству российской федерации парусного спорта. А национальный олимпийский комитет России… Это уж ваше дело. Хотите – связывайтесь. Но зачем? Наш Союз все равно обязан организовать спасательную экспедицию, хотя бы по уставу IYRU. Вот почему я хотел остановить гонку и бросить всех на поиск русской яхты. Хотя вынужден с вами согласиться: это не лучшее решение. Но у нас есть и другие возможности. Еще раз: зачем нам российский НОК?

– То есть как это зачем? – тон вопроса, который задал Лайонс, был преувеличенно удивленным. – Ваш вид спорта – олимпийский, хоть к крейсерским гонкам это не относится. Мало того, двое русских яхтсменов – члены национальной олимпийской сборной. Так пусть их российский НОК изыщет свои средства на организацию рейда своих же спасателей. Нет, мы, конечно, поможем. И деньгами, и людьми, и техникой…

Фридрих Роттенберг кисловато поморщился.

– Мне это… не по душе! Лишняя огласка. Вы вмешиваете во внутреннее, вообще говоря, дело нашего Союза постороннюю организацию. Тем более – национальную. Это… Это не в наших обычаях. Мы предпочитаем справляться сами. Традиция такая с давних времен среди тех, кто ходит под парусом.

Лайонс недовольно хмыкнул:

– Странноватый обычай. Мне его не понять. Речь о человеческих жизнях!

Роттенберг пожал плечами:

– Обычаи – не законы. Они не требуют понимания и объяснений.

– Возможно. Но в данном случае вам придется смириться с тем, что ваши обычаи, от которых попахивает откровенным снобизмом, будут нарушены, – сказал Эдуард достаточно жестким тоном. – Мне, герр Роттенберг, тоже кое-что не по душе. Ваша позиция. Стремление к келейности, боязнь скандала… Не хотите, чтобы история с пропавшей русской яхтой вышла за пределы вашего IYRU? Одно дело остановить гонку и бросить на поиски своих же, хоть это имеет мало шансов на успех, и другое – подключить к поиску постороннюю, по вашему выражению, организацию? А о тех двоих, которые, может быть, погибают прямо сейчас, в эту вот минуту, вы подумали? Ведь вы должны бы знать их лично…

– Я и знаю. Весьма неплохо.

– У вас хорошие отношения с этими людьми? Приходилось конкурировать с ними?

Серые глаза Фрица Роттенберга недобро потемнели.

– Вы что же, Тедди, не доверяете мне? Полагаете, что из каких-то неблаговидных соображений я не хочу сделать все возможное, чтобы найти и выручить пропавший экипаж? Этак вы договоритесь до того, что я вообще терпеть не могу русских, потому что мой дедушка служил в Люфтваффе! Кстати, действительно – служил. Хвосты у самолетов заносил.

– Не говорите чепухи, Фридрих. Ничего подобного я не имел в виду. Просто я серьезно волнуюсь за жизнь двоих русских яхтсменов. Ведь две спасательные экспедиции лучше, чем одна, организованная исключительно силами вашего Союза. Так?

– Кто бы спорил, – крыть подобный арифметический аргумент Роттенбергу было нечем.

– Тогда какие возражения? Пусть будет две группы спасателей. От вашего IYRU. От российского НОК с нашей поддержкой. Они могут работать самостоятельно. Или объединиться, это уже детали. Это, кстати, еще не все! Неплохо бы подключить к поискам аргентинцев и чилийцев. Пограничников. Береговую охрану. Тут не до престижа вашего Союза и боязни огласки и скандала, тут людей спасать нужно. Согласны?

Теперь Лайонс говорил спокойно, медленно, как бы нехотя.

– Согласен, вы меня убедили, – кивнул в ответ Роттенберг. – Аргентинская береговая охрана уже задействована. Их вертолет покружился над местом последнего выхода русских на связь. И даже сместился миль на тридцать к югу.

– И что?

– И ничего. Побарражировали там в течение часа, пока горючего в обрез не осталось, затем убрались восвояси. Густой туман, ничего не видно. Безнадежное дело – искать их с воздуха при такой погоде, а она в ближайшие несколько суток навряд ли изменится. Нужно искать с воды.

– Этим и займемся. А что с системой GPS? На яхте стояла отличная аппаратура, они не только могли определяться сами. Их можно найти и независимо, вы пытались?

– Само собой. К сожалению, безуспешно. Хотя ответный сигнал мы должны были чуть ли не с океанского дна принять, тут вы правы. Но что-то сбоит.

Эдуард Лайонс призадумался.

– Вот что я вам скажу, – произнес он затем самым решительным тоном, – нужно обратиться за помощью к тем фирмачам, которые поставили навигационное оборудование и средства связи. Да, к спонсорам.

– К южным корейцам? – совсем уж недовольным тоном протянул Роттенберг. – Этого только не хватало, зачем? Недолюбливаю я их. Азиаты из самых хитрых, одна выгода на уме.

Лайонс только руками развел. Он был неприятно удивлен, более того, обескуражен. Как тут можно вести нормальный диалог, предлагать что-то конструктивное и полезное? Что прикажете возразить человеку, настолько чуждому элементарной логике?! Недолюбливает он, видите ли, азиатов… Выгода, понимаете ли!.. А герр Фриц у нас романтик, что ему презренная выгода и прибыль! Что же корейским фирмачам, об убытках мечтать?!

– Да как же до вас не доходит?! Они разработчики, их специалисты все монтировали. Кому же разобраться в причинах сбоя, как не им? Если повезет, то и наладить прием сигнала помогут, тогда мы узнаем координаты яхты. Понимаю, что координаты эти могут оказаться самыми э-э… неутешительными. Только это все же лучше, чем полная неизвестность. Словом, я с их представителями сам свяжусь, по каналам МОК. И не вздумайте возражать, это не обсуждается. Мало ли кто и по каким причинам вам не по вкусу.

Сегодняшний учебно-тренировочный бой у Александра Голавлева, известного на Черноморском флоте под напрашивающейся кличкой Голавль, решительно не складывался. Все шло не так, как Голавлев хотел, не по его сценарию. Минуло уже более четверти часа с начала спарринга, а он не только ни разу не вступил в силовой контакт с противником, но вообще его потерял, и даже представления не имел, где теперь Павлов. Ушел к поверхности? Прижался к самому дну? Заплыл в угол бассейна и выжидает?

Какую тактику изберет Сергей Павлов? Если не атакует впрямую до сих пор, то, очевидно, попытается поймать на контратаке? А как – дистанционно или контактно? Пойди догадайся.

Голавль – рыба хищная, сильная и хитрая. Кличку такую Александр получил не только по созвучию со своей фамилией. Он заслуженно считался одним из лучших – если не самым лучшим! – подводным спецназовцем Черноморского флота, командовал особой группой боевых пловцов. Тактику он применял простую, но надежную, обычно она приносила спецназовцу успех. Саша Голавлев всегда стремился войти с противником в возможно более тесный физический контакт, потому что силой обладал медвежьей и ловок при этом был на удивление. Плюс к тому громадный опыт подводных стычек – не только учебных! – прекрасное владение особыми приемами подводного ближнего боя и очень неплохие мозги. Тоже дело далеко не последнее.

Драться на дистанции, используя гарпунники или оружие типа «СПП-1», Голавль не слишком любил. Из «СПП» тебя любая салага при соответствующем везении ухлопать может. То ли дело грудь в грудь сойтись, лицо в лицо… Точнее, маска в маску, учитывая специфику подводного боя.

Тренировочный бассейн, где проходил сегодняшний спарринг, располагался на специальной базе подготовки боевых пловцов, в поселке Головинка близ Сочи. Здесь, на «своем поле», да еще с таким характерным названием, созвучным с его фамилией, проигрывать тренировочный бой Саше очень не хотелось! Тем более что сверху, по бортикам бассейна, расположились не только инструктора, но и товарищи Голавля по боевому ремеслу. Им всем прекрасно видно то, что происходит в лабиринте.

Да, именно в лабиринте. Потому что бассейн был разгорожен по всему объему сложной системой специальных щитов. Разных по высоте и ширине. Они образовывали хитроумную систему тупичков, переходов, сквозных туннелей, камер, полузамкнутых полостей.

А чтобы еще сильнее затруднить бойцам ориентацию в получившемся лабиринте, инструкторы добавили в воду мелкодисперсный краситель, обычную метиленовую синьку. Аккурат в таком количестве, чтобы видимость упала до метра: вытянутую вперед руку еще можно разглядеть, а дальше клубится непроницаемая синяя муть, искусственный туман.

К чему такие сложности? Ну, не для того, чтобы поиздеваться над спецназовцами: это отработка и тренировка «ощущения опасности», своего рода шестого чувства. С этим загадочным чувством любопытно получается: оно у человека либо есть, либо нет. Во втором случае среди боевых пловцов подводного спецназа человеку не место. Мало ли других флотских специальностей! Но вот если такое врожденное, природное чувство имеется, то тренировать его, развивать и шлифовать не только можно, но и нужно.

В сегодняшний спарринг инструкторы поставили лучших бойцов. Это своего рода показательные выступления, мастер-класс. Пойдет методика – можно и к другим ее применять.

Экипированы Александр Голавлев и его противник были по полной программе: гидрокостюмы, кислородные баллоны и маски, подводный фонарь ХИС – химический источник света; вооружение – специальный подводный пистолет «СПП-1». Только заряжен четырехствольный пистолет не дротиками, а шариками с ярким карминовым красителем – тот же принцип, что и в популярном пейнтболе. Попали в тебя такой капсулой – все, ты убит.

Плюс к тому засчитываются имитации некоторых захватов и ударов, что в реальном бою привели бы к гибели врага. Скажем, сдернуть с противника маску. Или незаметно подплыть сзади и сорвать с его спины кислородный баллон. Или пережать в мертвом захвате дыхательные шланги. Или что-то еще в подобном духе, на то инструкторы есть, им сверху видно все, даже краситель не мешает. А еще ведь под водой, в дно и стенки бассейна, в щиты камеры слежения вмонтированы, от них точно ничего не скроешь!

Александр, медленно пошевеливая ластами, осторожно плыл почти под самой поверхностью воды. Голавль ставил на ближний бой, здесь он считал себя по крайней мере не слабее своего спарринг-партнера.

А соперник Голавлю достался сегодня весьма непростой! Североморец Сергей Павлов, близким друзьям известный как Полундра. Боец, знаменитый не только на родном Северном флоте, но среди всех российских морских спецназовцев. Что там! Среди зарубежных «коллег по ремеслу», скажем, американских «морских котиков», фамилия и прозвище североморца тоже произносились с почтительным и опасливым уважением. Доводилось Полундре сталкиваться с этими пушными зверями на узких подводных дорожках в разных уголках планеты. По-разному такие встречи завершались… Но то, что Павлов живой до сих пор, говорило о многом.

Голавлев на секунду всплыл, поднял голову над водой и окинул мгновенным взглядом поверхность бассейна. В этом был элемент риска: на короткое время он оставался беззащитным, с неприкрытой грудью и животом. Запросто можно капсулу с краской получить, если соперник каким-то образом отслеживает его действия. Но риск оказался оправданным.

Ага! Отлично, он не просчитался!

В дальнем левом углу бассейна воду рябили мелкие воздушные пузырьки. Теперь понятно, где отсиживается Павлов, выжидая удобного момента для контратаки. Но Полундра, вероятно, не думает, что Голавль увидит демаскирующие пузырьки, и попытается атаковать его прямо с поверхности, отвесно вниз! Это ж нужно было догадаться вынырнуть и оглядеться, а не шарить под водой почти вслепую.

В подводном бою, как и в бою воздушном, преимущество имеет тот, у кого больше высота и скорость.

«Значит, и здесь преимущество будет на моей стороне, – подумал Александр. – Свалюсь на него на скорости, сверху, как камень! А там один хороший рывок за маску… И дело сделано! Без пистолета обойдемся. Ну, вперед!»

Вот Голавль уже в нужном углу, теперь переход в «змейку» и стремительное пике вниз!

Три инструктора, наблюдающие сверху за перипетиями спарринга, понимающе переглянулись: похоже, все ясно. При таком раскладе у Павлова мало шансов. Обступившие бассейн черноморцы, сослуживцы Саши Голавлева, возбужденно загудели: это был народ опытный, они тоже решили, что победа в этом единоборстве у Голавля в кармане.

А вот ничего подобного! Не прошло и двух секунд после нырка Александра, как снизу поднялось ярко-красное пятно. Смешиваясь с метиленовой синькой, кармин давал прямо-таки изумительную цветовую гамму.

Еще через секунду метрах в трех от радужного пятна появилась голова в маске. Спецназовец выплюнул загубник, отбросил на спину маску и облегающий капюшон гидрокостюма, с наслаждением вдохнул полной грудью.

Коротко стриженные светлые волосы, смеющиеся серые глаза… Полундра!

И тут же в углу показался на поверхности Голавль. Тоже сбросил маску, подплыл к Павлову, крепко пожал тому руку:

– Ну ты даешь! Силен! Не пойму, как это ты меня надул…

Сергей широко, открыто улыбнулся:

– Военная хитрость. Я запасной нагрудный баллончик снял, слегка приоткрыл вентиль, чтоб стравливало, и положил в угол. А сам залег чуть поодаль и задержал дыхание, чтобы в двух местах не пузырилось. И стал тебя дожидаться. Как вдохнуть-выдохнуть нужно, я к приманке. И сразу назад, в засаду. Минут пять тебя подстерегал.

– А я купился, – кивнул Александр, приобняв прямо в воде Полундру за плечи. – Поздравляю, Сергей. Но этот трюк в бассейне хорош, а если бы в реальной обстановке? На глубине метров в сорок? Тогда бы он не сработал.

– Тогда бы я еще что-нибудь коварное придумал, – весело рассмеялся Полундра. – Давай, Саша, вылезать, а то болтаемся с тобой тут, как кое-что в проруби. Сейчас нам инструкторы устроят разбор полетов. В смысле заплывов.

Придумал бы, это и к гадалке не ходи. Сергей Павлов славился именно способностью нестандартно мыслить, принимать в скоротечном подводном бою оригинальные, каверзные решения, сбивающие противников с панталыку.

Но «разбора полетов» на сей раз не получилось. Едва успели спарринг-партнеры выбраться из воды, как дверь громадного ангара, в котором располагался тренировочный бассейн, распахнулась. К группе боевых пловцов подходили двое.

Впереди шагал высокий мужчина с коротким седым «ежиком» и умными цепкими глазами. На нем была черная адмиральская форма. Были во внешнем облике пожилого моряка спокойное достоинство и властность. В профиль он здорово походил на известный «Портрет сановника» кисти Ганса Гольбейна, только без вельможного самодовольства, которое немецкий художник столь четко отобразил.

Этого человека прекрасно знали и очень уважали на всех флотах России. Петр Николаевич Сорокин. Живая легенда. Из тех немногих высших морских офицеров, на которых держится флот. Звезды на его погонах были заслужены не связями в Кремле, Белом доме или Генштабе, не покладистостью, переходящей в лизоблюдство, а каждодневным тяжелым, порой изматывающим трудом, умом и талантом. Кроме того, Сорокина отличали храбрость и умение нестандартно мыслить, смотреть на возникающие вопросы и проблемы с неожиданной точки зрения, то есть та же храбрость, только интеллектуальная. Он никогда не был карьеристом. Этот человек всегда стремился стать не «первым среди равных», а равным среди первых. И надо сказать, это ему удавалось. Причем так, что репутация Петра Николаевича оставалась незапятнанной, а авторитет – колоссальным.

Сорокин отнюдь не всю жизнь в кабинетах просидел, он начинал свою карьеру с мичмана, а времена те еще были! Времена необъявленных и не слишком масштабных, но жестоких войн. Северная Корея, Вьетнам, Ангола… Приходилось Петру Николаевичу и гореть, и тонуть…

О том, что ожидает Россию в ближайшем и отдаленном будущем, адмирал Сорокин был весьма мрачного мнения. Что не мешало ему работать, как проклятому, во имя блага России, так, как он это благо понимал. При всем том Петр Николаевич давно перестал надеяться, что его работа и работа его коллег принесет стране перемены к лучшему. Потому что единственное, что, как Сорокин полагал, стоило поменять, – самосознание народа, его, как принято сейчас выражаться, менталитет. Но это ни он, ни кто угодно другой изменить не в силах.

Сергей Павлов и адмирал Сорокин прекрасно знали друг друга: долгое время Петр Николаевич служил начальником оперативного управления штаба Северного флота, в Москву с повышением его перевели совсем недавно. Два этих моряка, при всей колоссальной разнице в званиях и служебном положении, испытывали друг к другу искреннюю симпатию и глубокое уважение. Не раз случалось, что задачи из разряда «невыполнимых» ставил Полундре и его команде «морских дьяволов» именно Сорокин.

Отставая на два шага, за адмиралом шла молодая женщина в обтягивающих джинсах и яркой спортивной куртке. Лица стоящих у бассейна спецназовцев приняли удивленное выражение: увидеть женщину здесь, на учебно-тренировочной базе боевых пловцов… Странно!

Женщина никак не подходила под стандарт «красавицы» и «топ-модели», господствующий сейчас на телеэкранах, в кино, в журналах мод. Но вот миловидной ее назвать было очень даже можно! Невысокая, с отличной фигурой и очень живым лицом, на котором выделялись большие чуть выпуклые глаза темно-карего цвета. Взгляд загадочный и пристальный, как у кошки. Волосы светлые, соломенного оттенка, коротко стриженные и очень густые. Светлые волосы и карие глаза – довольно редкое сочетание. Вроде бы признак аристократического происхождения… Губы у нее были пухловатые, чувственные, над ними типично славянский нос с очаровательной курносинкой. Брови тонкие, белесые, почти незаметные.

– Вольно, вольно, – махнул рукой Сорокин, подойдя к группе спецназовцев, вытянувшихся в струнку. – Что это у вас лица, точно вы морского змея увидели? Удивляет визит моей спутницы? Так она здесь не из праздного любопытства, а по делу. Познакомьтесь: Людмила Александровна Белосельцева, представитель российского Национального олимпийского комитета.

Женщина сдержанно улыбнулась, кивнула. Меж тем взгляд адмирала остановился на Полундре.

– Вот его я и имел в виду, – тихо сказал Сорокин Людмиле, указав легким движением головы на Сергея. Затем адмирал подошел ближе к Полундре. – Здравствуй, Сергей. Рад тебя видеть.

Молодая женщина, которую только что представил адмирал, внимательно тем временем разглядывала Полундру.

Он был крупный, высокий, широкоплечий, с тонкой талией и очень мощными от постоянного плаванья мускулами ног. Короткие светлые волосы, широко посаженные серые глаза. Нос прямой, нижняя челюсть, пожалуй, тяжеловата. Его внешность оставила у Людмилы впечатление спокойной и уверенной в себе силы.

– Взаимно, товарищ адмирал! – по выражению лица Павлова сразу было видно, что он ничуть не кривит душой.

– Ты вот что… Переодевайся в темпе, нам нужно поговорить втроем. Ты, я и Людмила Александровна. Мы будем ждать тебя в штабе, в кабинете начальника базы.

Verdelita по-испански значит «зеленушка». Водится в Атлантике близ берегов Аргентины такая вкусная и очень красивая рыба. Кто знает, почему Хуан Педро Лопес, капитан и хозяин небольшой рыболовецкой моторной шхуны, назвал свое суденышко именно так? Не иначе зажаренная в кляре зеленушка была его любимым блюдом… Или за быстроту и проворство шхуны?

«Зеленушка» вышла из Рио-Гальегоса ранним утром, сейчас время приближалось к полудню, а улова – кошке пообедать! Не слишком сытно… Похоже, что в этот день рыбацкое счастье отвернулось от капитана Лопеса.

Океан был неспокоен, невысокие, но крутые волны с силой ударяли в корпус шхуны и порой обдавали брызгами палубу. Раз за разом две старенькие лебедки, поскрипывая блоками, вытягивали из серой воды кошелек трала. И Лопес с командой снова убеждался, что трал пуст, точно карманы пропойцы.

Сегодня рыбаки на «Зеленушке» вышли тралить мерланга. Еще на памяти Хуана Педро – владельцу шхуны шел шестой десяток – эта рыба считалась «условно съедобной», почти сорной. Отцу, тем более деду Лопеса никогда бы в голову не пришло ловить такую худосочную рыбешку. Но времена меняются! Худосочность мерланга из недостатка вдруг превратилась в достоинство. Сумасшедшие нортеамерикано и прочие гринго окончательно рехнулись на «здоровом образе жизни». Рыба, видите ли, должна быть нежирной! Совсем, понимаете ли, худой… Только тогда она не повредит драгоценному здоровью этих чокнутых! А в мерланге как раз днем с огнем лишнего жира не сыщешь. Да и с нелишним проблемы… Значит, самое то, ешь не хочу, и сплошная польза получается. Так что цена мерланга у оптовиков подскочила, и ловить его стало выгодным делом. Вот Хуан Педро и ловил. Выручки хватало, чтобы оплачивать горючее, аккуратно рассчитываться с немногочисленной командой «Зеленушки» и раз в год ремонтировать старую шхуну, которая досталась Лопесу в наследство от отца. Ну и откладывать по чуть-чуть. Словом, концы с концами он сводил, но не более того. Это ж только называется так: владелец рыболовецкой шхуны «Verdelita», на самом-то деле Хуан Педро мало чем отличался от десятерых своих рыбаков. И жил не намного богаче, и вкалывал наравне со всей командой. Одно слово – труженики моря, которым каждый песо по́том дается.

Хуан Педро сплюнул за борт, подумав, что один морской дьявол разберет чокнутых гринго, с их неожиданно вспыхнувшей любовью к мерлангу. Он как-то раз ради любопытства попросил Марию Луизу, свою супругу, приготовить «условно-съедобную». Интересно все ж таки, что ты из океана день за днем вытаскиваешь, и чего находят привлекательного в мерланге, самой обыкновенной, по сути, треске, ненормальные нортеамерикано. И что же? Хоть Мария Луиза в кулинарии разбиралась, но получившееся у нее блюдо что вкусом, что консистенцией напоминало жареную подметку! Даже их черная кошка Карменсита только понюхала, брезгливо тронула лапкой, негодующе фыркнула и есть отказалась. То ли дело зеленушка, что жареная, что вареная, что копченая! От нее Карменситу за хвост не оттащишь. Вся в хозяина, понимает в рыбе толк.

С норд-веста, со стороны континента, все чаще налетали шквалы, наползали низкие дождевые облака. Ветер крепчал, он задувал, казалось, со всех тридцати двух румбов сразу. Качка тоже усилилась, но какого же рыбака качкой испугаешь?

Мысли капитана Лопеса приняли иной оборот. Невеселый. Как дальше поступить, коли день такой невезучий? Нет, право, трал будто не в океан, а в фонтан на центральной площади родного Рио-Гальегоса забрасываешь… Вернуться домой, к знакомому причалу? Самое бы лучшее, вот только… Этак ведь раз не повезет, второй раз пустым вернешься, третий… Не заметишь, как в долги залезешь.

Он сердито нахмурил густые брови, стиснул зубы. Нет! Нужно хотя бы стоимость израсходованного горючего оправдать. Значит, нужно идти на зюйд-ост, к Огненной Земле. Даже еще южнее. Там рыбы побольше, потому что соваться туда желающих мало. Кроме того, Лопес знал там несколько богатых мелководных банок, где водилась хенетида, ледяная щука. Рыба редкая, дорогая. Тралом ее, само собой, не выловишь, но у него на «Зеленушке» и другие снасти имеются. Никуда щука не денется, глядишь, еще и с прибылью останемся. Если совсем повезет, то можно и парочку тунцов добыть, наживка для них используется такая же, как для хенетиды. В летнее время года тунцы порой заплывают в эти негостеприимные субантарктические воды. Здесь проходит южная граница распространения этой ценной рыбы.

Погода, правда… Б-р-р-р! Облака опустились еще ниже, из них стал сеяться мелкий холодный дождик, окрасивший все вокруг в тускло-сизый цвет. Его капельки испещрили мелкой рябью волны, которые неутомимо накатывались на борт «Зеленушки», гулко, словно в барабан, били в пустой, не заполненный уловом трюм.

Лопес коротко и хрипло отдал несколько команд. Рыбаки, особенно те, кто постарше, недовольно заворчали: в такую погоду идти к проливу Дрейка? Э-хе-хе!.. Ни один дурак так делать не будет. Умный – тем более. Но ворчали они именно что себе под нос: Хуан Педро Лопес славился неукротимой натурой, редкостным упрямством и тяжелым характером. Говорили также, что Лопес отличается абсолютным бесстрашием, что он боится только своей жены Марии Луизы и имеет на это вполне основательные причины.

Но невеликую команду капитан крепко держал в кулаке. И платил без обмана, справедливо. На место любого с «Зеленушки» сколько угодно желающих найдется – с занятостью в Рио-Гальегосе дела обстояли неважно, как и во всей Аргентине.

Никому из рыбаков не хотелось куковать на берегу без работы. Так что особенно роптать не приходилось: на юг так на юг. «Verdelita» – суденышко хоть маленькое, но надежное. Авось, поможет святая мадонна Гальегосская!

Нос шхуны развернулся влево, и она резво побежала по волнам в сторону острова Огненная Земля. Теперь ветер давил в правую скулу «Зеленушки», все сильнее отжимая ее в океан.

Через четыре часа быстрого хода шхуна вплотную приблизилась к первой из заветных банок, где капитана Лопеса поджидала ледяная щука. Как выяснилось, не только она…

Вот уже более получаса Лопес сквозь мощный бинокль внимательно вглядывался в океанскую даль. Здесь нужно было держать ухо востро, иначе можно и на айсберг напороться, они в этих субантарктических широтах нередкие гости. Пусть в это время года среди них нет слишком крупных, но и «Verdelita» отнюдь не «Титаник». Тем более что дождик сменился туманом, видимость упала до полумили.

Уже вовсю чувствовалось дыхание Белого континента: с юга тянуло пронизывающим холодом. На свинцово-серой воде выделялись там и сям плоские белые пятна – осколки ледяных полей, оторванные течением и ветрами от антарктического материкового припая. Осколки хоть небольшие, но тоже представляют реальную опасность, так что приходилось смотреть в оба.

Капитан еще раз прижал к глазам окуляры бинокля. Стоп! Что это такое непонятное виднеется впереди по курсу, кабельтовых в шести? Как раз там, где дно поднимается и образует нужную ему мелководную банку? Лопес вгляделся пристальнее.

Какой-то темно-коричневый шест, на нем бьется под порывами ветра что-то цветастое, желтое с оранжевым. Ага! Понятно. Это верхушка мачты небольшой парусной яхты с обрывками парусов. Похоже, что яхта села на мель в самом центре банки.

Тут Лопеса осенило. Он вспомнил, как вчера алькальды порта Рио-Гальегас оповестили капитанов всех судов, приписанных к порту, что между Фолклендами и проливом Дрейка пропала одна из яхт, участвующих в трансконтинентальной гонке. Лопес тогда еще неодобрительно подумал, что он со своими рыбаками каждый день выходит в океан, чтобы заработать на жизнь, а эти бездельники лезут морскому черту в зубы исключительно по собственной дурости! С жиру бесятся. Не иначе нортеамерикано или еще какие придурковатые гринго. Что с них взять!..

Через минуту с борта «Зеленушки» на воду спустили двухместную надувную лодку с подвесным мотором. Подходить вплотную к сидящей на мели яхте непосредственно на своей шхуне Хуан Педро опасался: как бы самому ненароком рядышком не пристроиться. Он спрыгнул со штормтрапа в лодку и, заложив крутой вираж, направил ее к потерпевшей крушение яхте.

Сейчас посмотрим, что там такое. Если экипаж все еще на яхте, то он снимет людей и доставит их на борт своей «Зеленушки». Еще двоих надувная лодка выдержит.

Нет, на накренившейся палубе маленького суденышка никого не видать. Может быть, в кокпите? На крейсерских яхтах такого класса он частенько бывает крытым, это опытному моряку Лопесу было прекрасно известно. Некоторое время Лопес кричал на ломаном английском, давая понять, что пришла помощь. Без всякого результата.

Может, они там с травмами, с переломами, не в состоянии выйти на палубу? Или вовсе без сознания?

Проклиная свое сегодняшнее невезение – мало ему своих забот! – Хуан Педро принайтовил швартовочный конец к штагу яхты, подпрыгнул, подтянулся и перевалился на палубу.

Нет, в кокпите тоже никого не оказалось. Лопес прошелся по борту в поисках спасательного плотика с НЗ: такой непременно должен быть на подобном судне, без него никто яхтсменов в море не выпустил бы. Плотика аргентинец не обнаружил. На плотике уплыли? Но зачем?! Это же в подобных условиях почти стопроцентное самоубийство!

Лопес недоумевал. Что же получается? Да, ниже ватерлинии у яхты имеется основательная пробоина, скорее всего от столкновения с теми самыми осколками плавучих ледяных полей. Но яхта же не на открытой воде, там с такой дырой в борту она в момент булькнула бы на грунт, она достаточно надежно на мели сидит! Так зачем, скажите на милость, экипажу сниматься с яхты на крохотном спасательном плотике?! Что они, на плотике хотят пройти полтораста миль до ближайшей суши? На веслах? В этих-то водах?! Оптимистом на грани идиотизма нужно быть, чтобы на такое всерьез рассчитывать.

Куда разумнее оставаться на борту и срочно вызывать помощь! Двадцать первый век на дворе, так что, у них средств связи не было? Никогда в такое Лопес не поверит.

Когда Хуан Педро повторно заглянул в кокпит и осмотрелся повнимательнее, его изумление достигло крайних пределов. На крохотном, сильно покосившемся складном столике стояли две открытые, но нетронутые жестянки с саморазогревающейся готовой пищей, кусочки мяса с нехитрым гарниром. Рядом – две чистые пластиковые вилки, галеты и два стаканчика с темной жидкостью, один из них опрокинулся. По запаху – кофе. Чуть поодаль, в углу кокпита – вскрытая пачка каких-то иностранных сигарет, зажигалка, пепельница из пустой консервной банки.

Складывалось полное впечатление, что экипаж яхты собирался мирно пообедать – или поужинать, – но случилось нечто, и стало не до еды. Допустим, как раз в этот момент яхта села на мель. Но почему они позже-то не поели? Перед тем, как зачем-то удирать в открытый океан на спасательном плотике? Неужели так испугались, что аппетит отбило?

Чушь собачья, не из-за чего в такой ситуации было особенно паниковать. В конце концов, ведь не парочка же юных католических монашек на борту находилась! По тому, как представил себе случившееся Лопес, совершенно точно выходило: не было непосредственной угрозы для жизни экипажа. Вот не было и все! Любой нормальный человек на их месте сперва связался бы со штабом гонки – или как там у них это называется? – передал свои координаты, затем спокойно закончил бы обед и стал бы дожидаться спасателей. Нужно было просто ждать, ни в коем случае не покидая яхту на ненадежном спасательном плотике. Он ведь и средств связи не имеет, да и найти такую крохотульку в открытом океане – чудо из чудес.

Тут-то Хуан Педро осознал, что именно зацепило его внимание, еще когда он только подходил на своей надувной моторке к яхте. Состояние и расположение такелажа относительно рангоута было каким-то странным, неправильным! Лопес в молодые годы тоже ходил под парусом, он не так уж плохо разбирался в этих деталях. Сейчас Лопес ясно понял, что его насторожило: в такое нелепое состояние такелаж мог прийти, если бы яхтой какое-то время вообще никто не управлял! Если бы она сама по себе носилась по воле волн и ветра, как бог на душу положит. А уж потом, пустая, без людей, села на мель. Кстати, именно на мели яхту, скорее всего, осколком льдины по борту и чиркнуло! Случись такое над глубоким местом, яхта давно лежала бы на дне.

Лопес суеверно трижды плюнул через левое плечо и размашисто перекрестился, помянув мысленно святую Деву Марию Гальегосскую. Ему невольно вспомнилась жутковатая история с американской бригантиной «Мария Селесте», известная почти каждому моряку.

В 1872 году одно из английских судов обнаружило дрейфующую бригантину. Пятьдесят два человека экипажа «Марии Селесте» бесследно исчезли, но при этом в кубрике был накрыт стол, на котором в тарелках дымилось жаркое. Ни смерчей, ни штормов в районе обнаружения бригантины не наблюдалось. Запасы рома остались нетронутыми. Куда исчезли моряки, непонятно до сих пор…

По хребту Хуана Педро прошел холодок. И совсем не от южного ветра, берущего разбег над ледяными пустынями близкой Антарктиды. Затем началось нечто вовсе странное и зловещее.

Все вокруг потеряло четкость и контраст, стало словно бы однотонным. Мир подернулся вуалью, точно плохо проявленная фотография. Аргентинец ощутил, как на него накатывается жуткая слабость. Все его тело покрылось липким холодным потом, пальцы рук онемели, точно Лопес долго держал их в ледяной воде. Даже глубоко дышать было трудно. Сердце зачастило, гулко забухало о ребра, будто желая вырваться из грудной клетки, а затем ухнуло куда-то вниз. Сквозь липкий туман, застилающий сознание, пробивалась единственная мысль: нужно срочно, не теряя ни секунды, сматываться отсюда. Куда угодно, лишь бы подальше!

На подгибающихся ногах Лопес кое-как выбрался из кокпита на палубу яхты. Позже он не мог четко вспомнить, как отвязывал швартовочный конец, как оказался в своей надувной лодке, как заводил мотор.

В себя он пришел лишь на полпути к своей шхуне, хоть в висках и над бровями все еще точно отбойные молотки грохотали.

Поднявшись на палубу «Зеленушки», Хуан Педро первым делом выпил полный стакан наполовину разведенного спирта, и только после этой медицинской процедуры дрожь в руках немного унялась, а мир вернул себе обычные краски, запахи и звуки.

Затем Лопес дал радиограмму в Рио-Гальегос. Он сообщил координаты найденной яхты – система GPS и на «Зеленушке» имелась – и то положение, в котором яхта сейчас пребывает. Экипаж не обнаружен. Спасательного плотика не найдено. Первый же приличный шторм снимет яхту с мели и она быстро потонет. О своих необычных ощущениях Лопес ничего говорить не стал.

В ответной радиограмме капитану Лопесу предложили попытаться завести под пробоину в борту яхты пластырь, взять ее на буксир и доставить в Рио-Гальегос. Лопес ответил категорическим отказом. У него своих дел по горло, на борту нет специалистов, он не может рисковать своей шхуной… И вообще: пусть всеми дальнейшими манипуляциями с яхтой занимаются те, кому это по штату положено. Ему и его команде за это денег никто не заплатит, а даром в наше время даже кошка Карменсита не мяукает.

Вполне разумные и убедительные доводы, но на самом-то деле Хуан Педро Лопес знал: за все сокровища морского дьявола, без которого тут явно не обошлось, «Зеленушка» больше не приблизится к этой яхте даже на милю!

У столицы Южной Кореи та же географическая широта, что у Тегерана, Афин или Лос-Анджелеса, так что в последних числах января здесь уже совсем тепло, весна в разгаре. Климат смягчают и влажные западные ветра с Желтого моря. Уже проклюнулась на газонах молодая травка, набухли почки на китайских акациях и мимозах. Не пройдет и двух недель, а в садах и парках Сеула появятся желтые звездочки нарциссов, вспыхнут пушистым сиреневым пламенем цветы ирисов…

Сухощавый и высокий для корейца молодой мужчина лет двадцати пяти – тридцати в строгом европейском костюме классического покроя молча смотрел из окна приемной председателя совета директоров одной из самых известных южнокорейских фирм на панораму столицы. Головной офис фирмы располагался на пятидесятом этаже небоскреба в самом центре Сеула, так что вид открывался впечатляющий.

Молодого мужчину звали Кай Чун Бань, и он был широко известен. Правда, в очень узких кругах… Последнее более чем устраивало Кай Чун Баня, он с радостью сузил бы эти круги еще сильнее, а свою известность свел бы на нет. Лишь дураки, как правило, мечтают о славе. Хотя бы и скандальной. Комплекс Герострата. В корейской истории тоже имелся сходный персонаж. И тоже плохо кончил, хоть и прославился на века…

Умный человек не любит оказываться в центре внимания окружающих.

Бывало, и не раз, что Кай Чун Бань пытался представить себя в другой обстановке, другой жизни, с иной профессией, совсем другим кругом общения… Получалось плохо: воображение неизменно отказывалось подчиняться ему. И тогда он думал, что, видимо, и впрямь существует некая таинственная могучая сила, незримая, но куда более значительная для человека, чем законы Кеплера или Ньютона, по которым Земля вращается вокруг Солнца. Можно называть ее судьбой, как широконосые западные варвары, можно кармой, колесом сансары, как последователи учения Гаутамы Будды, суть от этого не изменится.

Кстати, сам молодой кореец, задумчиво разглядывающий Сеул с высоты пятидесятого этажа, был скептиком, агностиком и ни в каких богов не верил. Просто сейчас он, чтобы скоротать время ожидания, возвращался к занимающим его мыслям, по-своему медитировал.

Но как же свободная воля? Неужели все мы только пешки на шахматной доске жизни? С этим Кай Чун Бань согласиться никак не желал. Он сам хотел почувствовать себя игроком, манипулировать другими людьми, двигать их, точно резные фигурки из красного дерева или слоновой кости.

Кореец как бы выпал из потока времени за созерцанием и размышлениями, но тут на столе у секретаря – женщин на такую должность в Южной Корее брать не принято – призывно мяукнул сигнал селектора.

– Пройдите, глубокоуважаемый! – секретарь поднялся со стула, изобразил почтительный полупоклон.

– Доброго здоровья и цветущего долголетия вам, уважаемый! – приветствовал Кай Чун Бань хозяина кабинета, прикрыв за собой дверь. – Я вынужден был ждать в приемной целых семь минут. Такое пренебрежение пунктуальностью несколько удивляет.

В Корее очень серьезно относятся к ритуалу и церемониалу, по малозаметным тонкостям которых можно судить о многом. Кай Чун Бань поздоровался с председателем совета директоров как с равным. И не постеснялся упрекнуть его.

Тот встал из-за громадного стола, приветственно кивнул:

– И вам желаю цветущего долголетия и доброго здоровья! Приношу вам свои глубочайшие извинения. Наш разговор, как вы понимаете сами, уважаемый, носит строго конфиденциальный характер. А у меня на приеме был один из держателей крупных пакетов, член контрольно-ревизионного совета акционеров нашей фирмы. Мне стоило больших усилий достаточно вежливо прервать затянувшуюся беседу с ним, я немного не успел. Однако еще раз прошу у вас прощения за эту досадную накладку.

Кай Чун Бань слегка наклонил голову, принимая извинения.

Было видно, что эти люди встречаются не в первый раз. То, что они, приветствуя друг друга, опустили имена, свидетельствовало о том же.

Уже через несколько минут разговор, несмотря на безукоризненную вежливость собеседников, приобрел напряженный характер.

– Это была ваша идея, установить наше оборудование. Я не могу себе позволить поставить под удар репутацию фирмы. Вы упрекаете меня за случайную семиминутную задержку, а сами?

– За мою идею вы с радостью ухватились, – голос Кай Чун Баня оставался совершенно спокойным, а выражение лица непроницаемым. – Это раз. Лишь небожителям, в которых я не верю, дано предусмотреть все. Это два. Позволю себе заметить, что хоть авторство идеи действительно принадлежит мне, в ее реализации были заинтересованы и другие люди. Очень серьезные. Которые должны были растолковать вам, что здесь затронуты не только и не столько ваши интересы. Это три. Короче: чего вы хотите от меня, уважаемый?

– Вы должны исправить свою ошибку, уважаемый! – а вот голос председателя совета директоров ощутимо дрогнул.

– Ничего я вам не должен, это вы меня с кем-то перепутали. Ошибок своих я не усматриваю, разве что невезение, но от него не застрахован никто. Великий Лао Цзы учил: «Муж, обретший путь, подвергается опасности. Лишь муж, стоящий на месте, не подвергается опасности. Но можно ли именовать его мужем?» Я далек от даосизма, но здесь старый китайский мудрец прав. Лишь вообще ничего не делая, можно рассчитывать на неизменный и полный успех. Возвращаясь к теме пути: не пора ли нам с вами расстаться навсегда и идти дальше своей дорогой? Я не люблю чувствовать на своей шее ошейник, кто бы ни держал поводок! Разве что за одним исключением, но к вам-то оно отношения не имеет. И мне не нравится назойливость!

– Вы не можете так поступить! – взволнованно сказал председатель совета директоров. – Вы не можете разорвать наше сотрудничество в столь сложной ситуации, да еще в одностороннем порядке.

– Вот как? Почему, позвольте узнать? – голос Кай Чун Баня по-прежнему звучал ровно, а выражение лица ничуть не утратило невозмутимости.

– Хотя бы потому, что упомянутые вами очень серьезные люди также будут весьма недовольны таким оборотом дел. Кроме того, – с лисьей вкрадчивостью сказал председатель совета директоров, – я ведь догадываюсь, о каком исключении вы говорили. Да-да, относительно ошейника, поводка и тех, кто его держит… Так не лучше ли вам самому исправить собственную недоработку, не дожидаясь, когда за поводок дернут? А дернут ведь!..

На некоторое время в кабинете воцарилось напряженное молчание.

– Хорошо, – медленно произнес Кай Чун Бань. – Вы меня убедили. Хотя я продолжаю считать, что ошибок не было.

– Но вы заверяли, что не останется никаких следов!

– Не останется. Это вопрос времени, – слегка пожал плечами Кай Чун Бань.

– Вот именно, и этого времени у вас чрезвычайно мало. В случае чего я приложу максимум усилий, чтобы вся ответственность легла на вас. Стоит ли объяснять, что при таком прискорбном обороте событий ваша репутация понесет невосполнимый урон? Я предупредил наше чилийское и аргентинское представительства, и вам, глубокоуважаемый, будет оказано содействие, какое только возможно: людьми из службы собственной безопасности нашей фирмы, финансами, техникой, любой потребной информацией. Вы вылетаете сегодня же…

Кай Чун Бань поднял на собеседника взгляд своих черных глаз, холодный, как вода в декабре:

– Я вылечу тогда, когда сочту нужным вылететь. Но в данном случае вы, уважаемый, попали в центр мишени. Это случится сегодня.

– Вопрос можно, Петр Николаевич? – была у Полундры такая, очень им ценимая, привилегия: «вне строя», в деловом разговоре один на один, когда Сорокин ставил ему задачу и они начинали вслух рассуждать вдвоем, как ее лучше выполнить, обращаться к адмиралу не по званию, а по имени-отчеству.

Сорокин, который в свое время и предложил Сергею обращаться к нему не по уставу, хотел подчеркнуть этим: сейчас нам с тобой, Полундра, звания и звезды на погонах не важны. Мы – два профессионала, два офицера российского флота, которые делают одно общее дело. А субординация вторична. Адмирал как бы показывал старлею Павлову: я считаюсь с твоим мнением, я доверяю тебе.

После того как Сергей Павлов двумя годами ранее вернулся с победой из совершенно немыслимого, фантастического схлеста – а ставил ту запредельную задачу не кто иной, как Петр Николаевич, – адмирал Сорокин сказал ему: «Во всем нашем флоте можно найти лишь полдюжины парней, на которых я могу абсолютно положиться, и ты один из них».

Полундра именно так эту свою привилегию воспринимал и очень таким отношением к себе гордился.

Существовала здесь еще одна тонкость. По глубокому убеждению адмирала Сорокина, Полундра давно дорос до капитан-лейтенанта, если не до кап-три. А Павлов до сей поры оставался старлеем! Характер у него был слишком независимый, ершистый, плохо Сергей Павлов уживался с непосредственным начальством. Слишком часто Полундра, по мнению этого самого начальства, руководствовался не буквой, а духом и смыслом приказа, слишком охотно шел нестандартными путями и брал ответственность на себя. А потом, когда приказ благодаря инициативе и решительности Полундры оказывался с блеском выполнен, он не скрывал своего мнения и не стеснялся указать начальству на его ошибки. Так уж Сергей Павлов был устроен…

Кому же подобное поведение подчиненного понравится? Адмиралы Сорокины встречаются редко… Это Петр Николаевич, когда дело касалось работы, не обращал внимания на должности, звания и чины.

Вот и придерживали Полундру на служебной лестнице, благо формальных поводов для этого Павлов давал сколько угодно. Тут даже Сорокин ничего поделать не мог, и без того Полундра считался его любимчиком.

Сорокин только досадливо морщился, когда до него доходили слухи об этом. Ага, побольше бы таких адмиральских любимчиков! Чему завидовать? Тому, что самая головоломная боевая работа, самые сложные, почти невыполнимые оперативные задачи неизменно сваливаются на голову старшего лейтенанта Сергея Павлова? Тому, что у старшего лейтенанта Павлова боевых наград столько, что иному каперангу не снилось? Так они честно заработаны.

Сам Полундра искренне недоумевал, когда подобные разговоры затевал кто-либо из его сослуживцев, не обремененный лишним умом. Прояви, дружок, себя в деле, покажи себя асом подводного боя – и будут тебе мои «привилегии» по полной программе, так, что только держись!

Словом, Сорокин не без основания считал, что с Полундрой поступают несправедливо, не давая ему подниматься по служебной лестнице так быстро, как он того заслуживал.

Так вот, своей манерой общаться с Полундрой, тем, что Павлов был одним из немногих людей, который мог в разговоре говорить ему «Петр Николаевич», Сорокин словно бы немного компенсировал эту несправедливость.

– Можешь не трудиться, Сергей, – слегка усмехнулся адмирал Сорокин. – Ты хочешь спросить, при чем тут мы, верно я угадал?

– Вот именно, – кивнул Полундра. – Мы ведь ВМФ, а не ведомство моего тезки! Спасательные операции скорее по их части.

Они сидели за рабочим столом начальника учебно-тренировочной базы «Головинка» втроем: адмирал Сорокин, старший лейтенант Павлов и дама, которую Петр Николаевич представил как Людмилу Александровну Белосельцеву. Она покуда не вмешивалась в разговор, не сказала еще ни слова, лишь время от времени поднимала на Полундру загадочный, какой-то изучающий взгляд своих красивых темно-карих глаз.

«К чему бы здесь эта миловидная спортивная чиновница? – думал Полундра. – Представитель НОК, или кто она там? Что-то я забыл: яхтинг – олимпийский вид спорта? Или нет? Кажется, да. Впрочем, куда более странно другое. Петр Николаевич – фигура о-го-го какая! И вот он прилетает сюда из Москвы из-за рядового, вообще говоря, несчастного случая. Разбираться с которым, кстати, совершенно не наше дело. Мы все больше не спасаем, а вовсе даже наоборот… Неужели у Сорокина поважнее работы не нашлось?»

– Это ты прав, что мы не МЧС. Но и нам не только же окаянствовать на морях-океанах, можно и спасти кого-нибудь из наших. Ради разнообразия, – сказал адмирал Сорокин, словно прочитав несколько недоуменные мысли Полундры.

Петр Николаевич не улыбался, его тон был абсолютно серьезным. Лишь в глубине глаз мерцали озорные искорки.

– Словом, приказ организовать участие ВМФ в этой спасательной операции я получил с самого верха, – продолжил адмирал. – Это первая причина.

«Которую девать некуда, – усмехнулся про себя Полундра. – Приказ есть приказ, его не обсуждают. Только немного найдется людей, которые могут Петру Николаевичу приказывать… Может, там, на самом верху, кто-то фанатично влюблен в парусный спорт? Или один из пропавших яхтсменов доводится ему родней? А… Какая мне разница? Прикажут спасать – буду спасать. Дело-то благородное».

– Теперь посуди сам, – Сорокин встал из-за стола и принялся расхаживать по кабинету, была у Петра Николаевича такая привычка: шагать взад-вперед и рассуждать вслух. Адмирал как-то говорил Полундре, что, когда он разъясняет мотивы своих решений, они ему самому понятнее становятся. – Раз в спасательном рейде должен принять участие флотский и выбор кандидатуры за мной, то кого же мне послать? Старлей Сергей Павлов прекрасно подходит на кандидатуру представителя ВМФ, тебе не кажется? Первое: я тебя, Сережа, успел узнать и верю в тебя, ты меня ни разу не подводил. В твою удачу тоже верю, а это очень важно. Пусть сухопутные штабные крысы думают что хотят, но я-то знаю: удача, фактор везучести – это такая же реальность, как рост, вес, сила мышц, быстрота реакции… Ты – везучий. Далее: у тебя отличные водолазные навыки. Ты превосходно умеешь работать в холодных морях. Там, под водой, что арктические моря, что антарктические – невелика разница. А ты из Североморска, и опыта тебе не занимать.

Полундра удержался от очередного вопроса, но про себя подумал, что он все же не водолаз, а боевой пловец. Существенно различающиеся специальности! Но кто-кто, а Петр Николаевич знал это не хуже самого Полундры. Получалось, что Сорокину нужен в спасательном рейде такой водолаз, который может, если понадобится, постоять за себя и дать отпор. Только вот кому? Акулам с осьминогами? Взбесившемуся кашалоту? Великому Морскому Змею?

Кстати, в теплых водах Полундра тоже мно-ого чего интересного понатворить успел…

– Второе: мне нужен там человек, который не только тигровую акулу наизнанку вывернет, кракена оседлает и якорную цепь зубами перекусит, но и соображать умеет. Разбирается в стратегии и тактике, причем не только подводных схваток. Просто отличный боевик, вроде твоего сегодняшнего спарринг-партнера, меня не устраивает. В этой спасательной экспедиции придется пошевелить мозгами. Это мне, знаешь ли, интуиция подсказывает. И многолетний опыт.

В интуицию Сорокина Полундра верил безоговорочно. Равно как и в его опыт. Только совершенно явственно Сергей чувствовал: что-то адмирал недоговаривает. Есть у Петра Николаевича некие резоны, согласно которым там, на месте, Полундре придется все решать самому, брать на себя ответственность и не рассчитывать на опеку и помощь.

Что хорошо – в смысле психологии – для тех, кто ходит «под погонами»? Возможность сказать себе: начальству виднее! Если ты искренне уважаешь начальника, доверяешь ему, то вообще нет никаких проблем. Радостно и с доверием подчиняешься старшему. Принцип «дзюо», основа самурайского кодекса Бусидо! А таких изумительных вояк, как японцы, днем с огнем не сыщешь.

Адмиралу Сорокину Сергей Павлов доверял абсолютно.

Вот, значит, и будем радостно, с доверием подчиняться. Пусть Сорокин недоговаривает. Когда и если появится такая необходимость, Петр Николаевич сам расскажет о деталях.

– Перехвалите, господин адмирал! – Сергей чуть заметно кивнул в сторону молчаливой Белосельцевой.

Спортивная дама, однако, заметила этот жест. Глазастая оказалась…

Она тоже встала из-за стола, потянувшись при этом, как кошка. Улыбнулась. Посмотрела прямо в глаза Полундре.

С первого взгляда, тогда, у бассейна, Людмила Александровна напомнила Сергею именно кошку. Но не домашнюю уютную мурлыку, которой нужен только мягкий матрасик да миска с «Китти-Кэт», не игривого котенка, а беспощадную ночную хищницу, которую от киплинговской пантеры Багиры разве что размеры отличают. Упаси боже встретиться с такой на узкой дорожке. А «размеры» в человеческом обществе – дело наживное. Чай, не джунгли. В том смысле, что много сквернее…

– Вас не перехвалишь, как можно, – голос у Белосельцевой оказался низким, привлекательно хрипловатым и с теми глубокими грудными обертонами, на которые любой нормальный мужик клюет с ходу, не задумываясь. – Я, Сергей Николаевич, и так про вас наслышана. Морской дьявол, супермен… Не стану скрывать: кого именно из доблестных суперменов взять в помощники, зависело от меня и моего начальства.

Некоторые женщины владеют замечательным искусством: одним тоном они могут выразить то, на объяснение чего мужчине понадобился бы не один десяток слов.

Сейчас в подтексте явственно слышалось: «Пусть ты трижды Ихтиандр и морской дьявол в одном флаконе, но в спасательной экспедиции будешь именно помощником. Моим».

– Поисковую группу, в состав которой вы войдете, возглавляю я, – Белосельцева улыбнулась. – Настроение не испортилось, Сергей Николаевич?

– Сергей Николаевич… Слишком официально. Давайте просто Сергей, – улыбнулся в ответ Полундра. – А я вас Людой стану величать, пойдет? Или лучше Милой? И сразу, без выпивки на брудершафт, на «ты» перейдем, коль мы в одной упряжке. Как вам такое предложение?

– Вполне устраивает. Договорились. Выпить успеем, когда наших яхтсменов спасем. Милой не стоит, у моей бабушки корова была, Милка. Лучше Людой. Я ведь на корову не похожа, как считаешь?

Петр Николаевич Сорокин, с трудом сдерживая смех, смотрел на эту словесную дуэль. Полундра дуэль, по крайней мере, не проигрывал. Все правильно, нужно сразу определить свое положение в группе. Если мадам Белосельцева предполагала, что ей предстоит иметь дело с тупым роботом-терминатором, у которого одна извилина, да и та прямая… Вот пусть и убедится, что это далеко не так.

– Что там корова Милка! – мечтательно вздохнув, сказал Полундра. – С кличками – это вообще что-то… Моей бабушке немного за восемьдесят, живет в крохотной деревеньке под Псковом. Корову уже потянуть не может, но свинья есть. Кличка – Лерка. В честь Валерии Ильиничны Новодворской. И три подсвинка: Демократ, Делегат и Депутат. Соответственно, если кратко, – Димка, Лега и Путя. Вот как поеду к бабусе в следующий раз, придется какого-то кабанчика резать. По всему получается, что Путю! Одна беда: больно уж созвучие многозначительное… Представь, Люда, а вдруг бабкины соседи решат, что это неспроста? Народ у нас сейчас бдительный и мнительный, спасибо телевизору. Не зря его Высоцкий «ящиком для идиотов» приложил. Ну не собираюсь я стрелять во всенародно избранного президента из крупнокалиберной рогатки с оптическим прицелом, но пойди докажи это державно настроенным односельчанам бабушки! Как бы не стукнули, куда следует, что окаянный спецназовец на кабанчике только тренируется. Хлопот ведь не оберусь! А на корову ты, кстати, совершенно непохожа. Скорее на козу. Опасную такую козу, от которой волки, поджав хвосты, бегают.

Белосельцева не выдержала, расхохоталась.

– Похоже, я в тебе не ошиблась. С чувством юмора все в порядке. Это радует.

– А уж меня-то как радует! Послушай, Люда, с чего ты взяла, что у меня настроение испортится?

– Ну, мало ли… Вдруг тебе жутко унизительным покажется подчиняться женщине…

– Мне всегда жутко унизительным было подчиняться дуракам, – вновь усмехнулся Полундра.

– Что, приходилось? – осведомилась Белосельцева с выражением неподдельного интереса на лице.

– А то нет. От такой напасти даже Петр Николаевич не застрахован. Мы под погонами или как?

– Значит, все в порядке, – довольно сощурилась Белосельцева. – Поверь, я кто угодно, только не дура.

– Верю.

– Похоже, взаимопонимание налаживается, – вклинился в разговор Сорокин. – Ты не смотри, что Людмила Александровна такая молодая. Она успела пройти в спецподразделении МЧС «Лидер» подготовку по выживанию в экстремальных условиях, и многое другое…

– О! В нашем Олимпийском комитете и такие люди есть? – уважительно протянул Полундра, подумав про себя, что и сам догадался: мадам Белосельцева не Гнесинку заканчивала.

– У нас разные люди есть… – промурлыкала Людмила. – Кстати, в поисковой группе легендироваться ты будешь как гражданский специалист по водолазному делу и дайвингу, естественно, от нашего НОК. Остальное – на месте. Группа уже собрана, сегодня вылетаем.

Легендироваться? Это еще зачем? Павлов удивился, но вопросов задавать не стал. Сами разберемся со временем.

– Была еще одна причина, по которой в нашу группу взяли именно тебя, – сказала Белосельцева, доставая из кармана фотографию. – Вот, посмотри. Узнаешь?

– Ни фига себе! – удивленно воскликнул Полундра. – Еще бы! Это же мой тезка, Серега Зарнов, мы с ним в свое время в Высшем военно-морском училище имени Фрунзе в одной роте были.

– Он шкотовый на «Кассиопее», – сказал адмирал Сорокин.

– Вон оно как! Ну да, он еще тогда за флотскую команду по яхтингу выступал в одиночном разряде. Хороший парень. Помнится, распределился он на Балтфлот, а потом…

– Потом в отставку вышел. А рулевым на «Кассиопее» Андрей Муличенко, – уточнил Петр Николаевич.

– Люда, – Полундра повернулся к Белосельцевой, – а сейчас их кто-то ищет?

– Конечно. Организаторы гонки, ИЯРУ. Кстати, они сами попросили подключить нашу поисковую группу под эгидой российского НОК. Видимо, в случае неудачи хотят разделить ответственность поровну.

В кармане цветастой куртки Белосельцевой зазвучали первые такты хита сезона, шлягера «Дед Отморозок» известной рок-группы «Харя я». Хорошо хоть не похоронный марш в исполнении сексуально озабоченного мартовского кота – сейчас в качестве сигнала вызова и такое запросто услышать можно. Мода, куда денешься!..

Людмила достала мобильник. Некоторое время она внимательно вслушивалась в слова своего абонента. Лицо ее мгновенно посуровело, подурнело даже.

– Нашли? Что? А экипаж где? Нет? Ни живых, ни мертвых? Куда же они могли пропасть? Ладно, хорошо, что хоть трупов нет на борту. Значит, остается надежда, что они живы.

Адмирал Сорокин и Полундра молчали, и так все было понятно. Яхта обнаружена. Люди – нет.

– Когда отправляемся? – спросил Полундра, дождавшись окончания разговора.

– Надо было вчера, – невесело откликнулась Белосельцева. – Сегодня мы должны быть в Москве. Завтра утром вылетаем в Монтевидео.

Когда они втроем вышли из штаба, адмирал Сорокин чуть придержал Сергея за руку.

– Ты вот что, Полундра, – тихо сказал Петр Николаевич, дождавшись, когда Людмила уйдет вперед, – будь там осторожен, смотри в оба. Ситуация и в штабе регаты, и в Международном олимпийском комитете какая-то мутная… Ага, есть у меня такие непроверенные данные. Сорока на хвосте принесла. Даром, что ли, у меня фамилия Сорокин?

Торпедный катер с логотипом трансконтинентальной гонки Монтевидео – Сидней – парящим альбатросом – подходил к засевшей на мели «Кассиопее» с норд-оста, от Южных Оркнейских островов. Близость летней границы паковых льдов моря Уэдделла и могучих материковых ледников Земли Королевы Мод давала себя знать: на поверхности океана там и тут плавали белые ледяные поля, оторвавшиеся от припая, на юге в пяти кабельтовых по курсу катера виднелись сразу три айсберга. Небольшие для Антарктики: надводная часть высотой с десятиэтажный дом и площадью размером с футбольное поле.

Вот один из них стал сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее крениться набок, опрокидываться. Еще секунда – и плавучая ледяная гора с громким плеском перевернулась, подняв мощную волну.

С айсбергами такое случается нередко. Их подводная часть подтаивает, центр тяжести смещается, и айсберг, потеряв устойчивость, переворачивается так, чтобы вновь оказаться в равновесном состоянии. Такие перевороты – одна из наиболее грозных опасностей, связанных с айсбергами. Столкнуться с айсбергом «лоб в лоб» – это все-таки редкость. Печально знаменитый «Титаник» оказался в этом смысле на удивление невезучим кораблем. В наше время, когда даже небольшие суда оборудованы локаторами, подобный несчастный случай практически исключен: нужно очень постараться, чтобы впилить непосредственно в громадную ледяную гору. Но вот если на беду оказаться в опасной близости от плавучей махины в тот момент, когда она кувыркается, принимая положение «поудобнее»… Возникающая в результате такого кульбита крутая и высокая волна способна опрокинуть даже довольно крупное судно, чего уж о торпедном катере говорить!

Капитан катера очень опасался чего-то подобного. Он недовольно хмурил густые брови, покусывал усы. Ледовая обстановка ему решительно не нравилась. Погода тоже установилась такая, что хуже не придумаешь, без айсбергов проблем хватало. В летние месяцы пролив Дрейка уподобляется громадной аэродинамической трубе. Неустанный напор западных ветров в здешних местах дело обычное, но сегодня мощные шквалы, налетающие с норд-веста, не могли разогнать сгущающийся с каждым часом туман, и видимость стремительно падала. Оттуда же, с запада, шли нескончаемой чередой невысокие, около четырех баллов по Бофорту, но очень крутые волны. Катер так и прыгал на них, точно пробка или автомобиль на редкостно ухабистой дороге, бортовая и килевая качка становилась все сильнее. Больше всего на свете капитану хотелось сейчас срочно повернуть катер кормой к волне и уйти в безопасную бухту, в порт. Хотя бы подняться немного к норду, отгородиться цепочкой Южных Шетландских островов от плавучих льдов и злобной волны. Переждать там непогоду, а уж потом снова выйти в точку с координатами, указанными аргентинским рыбаком. Ведь людей на борту яхты нет? Так какого же рожна пороть горячку и лезть морскому черту в пасть?! Таким манером вместо того чтобы кого-то спасать, только сам угробишься.

Но двоих людей, стоящих рядом с капитаном на крыле мостика, отступление не устраивало.

– Смотрите, вон она сидит! – сказал капитану Эдуард Лайонс, указывая рукой, в которой был зажат бинокль, вправо по ходу катера, в свинцово-серую заверть тумана и волн. – Попробуйте подойти поближе.

– Вижу, что сидит, – буркнул в ответ капитан, которому «подходить поближе» к несчастной «Кассиопее» вовсе не хотелось. Однако он коротко скомандовал: – Право руля. Двенадцать на ост. Так держать.

Резкие порывы ветра налетали с западных румбов один за другим, залепляли лица мокрой ватой тумана, мешали дышать. Очередной шквал хлестнул по катеру слева направо зарядом мелкого дождя пополам с брызгами океанской воды, все моментально промокли до нитки, невольно вжимая головы в плечи и сутулясь. Да, самая что ни на есть подходящая погодка для морских прогулок, и местечко просто замечательное. В перехлест его через клюз и беременной кашалотихе в зубы!

Катер самым малым ходом – такая ледовая обстановка при сильном волнении требовала максимальной осторожности! – продвигался вперед, и чем ближе он подходил к злосчастной банке, тем мрачнее становилось лицо капитана. В полутора кабельтовых от «Кассиопеи» он развернул катер носом к волне. Теперь дизели работали только на то, чтобы удерживать судно на месте.

– Что дальше, мастер? – поинтересовался Эдуард Лайонс, с ожиданием глядя на капитана. – Как вы собираетесь высаживать на яхту штормгруппу?

– Никак не собираюсь, – буркнул тот. – Мои матросы на такое явное самоубийство не пойдут. И вашим людям я подобное безрассудство не разрешу. Это, к вашему сведению, никакая не смелость, а дремучий идиотизм. Было бы ради чего рисковать! Людей на яхте нет, спасать там некого, а подвергаться смертельной опасности из-за пустого стеклопластикового корыта… Ищите других желающих. Кому жизнь не дорога.

– Но как же так?! – возмущенно сказал Лайонс. – Мы собирались завести пластырь, откачать воду, взять яхту на буксир и увести ее в порт! Корыто, говорите? Знаете, мастер, каких денег стоит это корыто? И потом: этим спасательным рейдом командую я!

Верно, Лайонс командовал. Фридрих Роттенберг остался в Монтевидео. Вот он, как человек, отлично знающий море, вряд ли стал бы спорить с капитаном катера.

Существовал в этой ситуации еще один весьма важный аспект. С очень давних времен повелось, что капитан на своем судне – «первый после Бога», будь это судно хоть ржавой лоханкой с полутора матросами команды. Даже если на борту такой лоханки, когда она в море, каким-то чудом окажется король, президент могучей державы или еще какая очень важная персона, персона эта не должна оспаривать решений капитана! Таков морской закон, очень, кстати, разумный, ибо именно капитан отвечает за свое судно и команду перед Богом и людьми.

Тут в разговор, который становился все напряженнее, вмешался третий человек. Стоявший на мостике и молчавший до сей поры кореец Кай Чун Бань.

– Я тоже весьма заинтересован в том, чтобы в составе поисковой группы оказаться на борту яхты, – тихим бесцветным голосом произнес он. – Я бы очень хотел забрать наше навигационное оборудование. Приемо-передающую систему спутникового поиска, аккумулятор…

Английский язык Кай Чун Баня – разговор на мостике велся, естественно, на английском – был безукоризнен. Даже слишком – на фоне техасского тягучего выговора капитана и скороговорки Эдуарда Лайонса, столь характерной для жителей приозерного Детройта. У корейца оказалось поставлено чуть ли не оксфордское произношение, разве что чуть заметное специфическое подмяукиванье в конце фраз можно было уловить, если обладать изощренным слухом.

– Вот видите, мастер! – тут же поддержал корейца Лайонс. – А вы говорите: слишком опасно, невозможно… Как это так, невозможно? Сейчас ведь даже сильного шторма нет, разве я не прав? Вот видите: хотя бы оборудование с яхты снять желательно.

– Что они, из платины с бриллиантами, что ли, ваши система с аккумулятором? – гаркнул вконец обозлившийся капитан. – Жадность замучила? Так жадность – мать всех пороков. В данном конкретном случае она может привести всю нашу теплую компанию на холодное дно. Ага, именно так, я нисколько не преувеличиваю. Сами посмотрите, что творится, разуйте глаза! Тут не до материальных потерь! Не дай господь, сдохнет хоть на три минуты машина…

Словно подтверждая его слова, океан ударил в правую скулу катера тремя особенно крутыми волнами подряд. Фонтаны брызг и клочья грязноватой пены взлетели выше полубака, еще раз окатив капитана, Лайонса и корейца ледяным душем.

– Не в жадности дело, – невозмутимо, ничуть не изменившись в лице, ответил Кай Чун Бань, выслушав отповедь капитана. – Ведь мы не только спонсор гонки, но и фирма-производитель этой сложной техники! Все системы неожиданно засбоили и отключились, что стало одной из главных причин сегодняшнего печального положения вещей. Надо выяснить, почему это произошло. Чтобы в дальнейшем у других пользователей нашего оборудования, тех же яхтсменов, ничего подобного не повторялось…

Ощущалась в построении его фраз некоторая чуждость, оттенок неестественности, книжности, как бывает, когда человек думает на своем языке, а затем, как бы мысленно, переводит на иностранный, который знает в совершенстве.

Он повернулся к Лайонсу и посмотрел тому в глаза очень пристальным, жестким взглядом, который капитан катера заметить не мог. В глазах Кай Чун Баня читалось что-то вроде: «Выскажитесь более твердо. Покажите, кто здесь начальник. Настаивайте на своем решении, пусть оно сопряжено с риском. Мне необходимо снять с яхты оборудование, произведенное нашей фирмой. Поддержите мою позицию более определенно и однозначно».

– Так все же… – неуверенно промямлил полномочный представитель МОК. – Неужели ничего нельзя сделать для спасения яхты? И… э-э… продукции наших корейских друзей? Мы же сейчас подошли совсем близко!.. Нет, право, мастер, должен найтись какой-то выход! Будьте смелее! Вы должны учитывать мои пожелания и э-э… распоряжения. Вам за это деньги платят! И за риск, кстати, тоже.

Последний аргумент в этом бессмысленном споре окончательно взбеленил капитана, ангельским терпением и без того не отличавшегося. Ну что ты будешь делать с сухопутными пеньками, которые по дурости утопиться готовы и других за собой на грунт потянуть?! Получается, что пеньки его чуть ли не в трусости обвиняют?! Ну, сейчас он им покажет, какого цвета у осьминога задница!

Вот чего у осьминога, кстати сказать, нет, так это про себя упомянутой капитаном части тела. Но капитан привык мыслить образно, особенно пребывая в нешуточном гневе.

– Это я на берегу ваши распоряжения учитывать стану! – заорал он. – Если мы доберемся до берега, в чем я начинаю сомневаться. Впрочем, раз вы уж так настырны и храбры… Извольте, акулий хвост вам в глотку! Вы возьмете на себя всю полноту ответственности? Вы лично отдадите приказ о высадке на яхту штормгруппы? Только учтите, смельчак, за последний час барометр упал на десять миллиметров и продолжает падать. А ведь без того было 750 миллиметров. Понимаете, что это значит и чем пахнет? Я вам скажу: могилой. А с зюйда, посмотрите, три айсберга приближаются. Один уже крутанулся на наших глазах, что если и два других надумают? При таком волнении и ветре это запросто. Так что с приказом? Тогда я подумаю, глядишь, и подчинюсь.

Э-э, нетушки! Такой расклад мистера Лайонса категорически не устраивал. Одно дело пожелания, ценные руководящие указания и все прочее, столь милое сердцу чиновника, которым полномочный представитель МОК, по сути, и являлся, а вот прямой и недвусмысленный приказ – дело совсем другое. Ишь, капитан хитрец какой, хочет ловко устроиться! А если кто-то погибнет, что же, Лайонсу отвечать?

Чиновники, независимо от национальной принадлежности и конкретного рода деятельности, чем-то напоминают друг друга. Вот если бы комиссию создать или комитет да решить вопрос коллегиально, чтобы поделить ответственность на всех… Но чтобы так? Самому? Немедленно? Слуга покорный! Нет, Лайонс ни в коем случае не был трусом и перестраховщиком, вот только… На него же, в случае чего, всех собак понавешают! Мало, что ли, у него завистников и недоброжелателей в МОК? Да девать некуда.

Кроме того, полным невеждой и глупцом Эдуард Лайонс отнюдь не был, он прекрасно понимал, что предвещает столь резкое падение атмосферного давления. Приближается настоящий шторм, а торпедный катер не настолько надежная посудина, чтобы гарантированно с антарктическим штормом справиться. Да еще тройка айсбергов, как на грех… Этак правда можно тутошним рыбам на корм угодить.

Капитан катера впрямь оказался хитрецом, разбиравшимся в тонкостях чиновничьей психологии. Он и в мыслях, конечно же, не держал выполнять даже сколь угодно категоричное распоряжение Лайонса, если тот на него все-таки решится. Но вот не верилось капитану в подобную решительность, и он оказался прав.

– Черта в стуле я отдам, а не приказ! – мрачно, однако непреклонно заявил Лайонс, посмотрев почему-то на невозмутимого корейца. – Я не хочу брать на себя никакой ответственности, мое единственное желание – избежать ее! Я умываю руки. Теперь с проклятым барометром. Мастер, вы полагаете, нам пора отсюда уходить?

– Дошло до вас наконец. Полагаю. Сматываться. Улепетывать, покуда целы. Самым полным ходом.

– Так командуйте, холера б вас побрала! – у Лайонса тоже сдали нервы. – Как только погода позволит и плавающих льдов станет поменьше – сразу же попытаемся снова.

Последнюю фразу Эдуард адресовал Кай Чун Баню, выражение лица которого по-прежнему оставалось непроницаемым.

Часом позже, на траверзе острова Сигни-Айленд, когда непосредственная угроза миновала, Лайонс спросил у капитана:

– Как полагаете, мастер, сколько еще может прожить яхта?

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Может, и неделю. А может, и несколько часов. Или минут. Это зависит от того, насколько прочно она уселась. А также от скорости ветра, ледовой обстановки. В этом районе погода меняется едва ли не каждый час. Как только ее стащит штормом с банки, тут ей и каюк. Судя по тому, что там намечалось, когда мы благополучно удрали, думаю, это произойдет вскорости. Далась вам злосчастная яхта, Нед! Меня больше волнует вопрос: что с русскими парнями? Почему они покинули яхту, почему не дождались нас? Куда они пропали?

– Скорее всего, погибли… – грустно вздохнул Лайонс. – Холод, льды, воды пресной нет. Впрочем, тут поисково-спасательная группа прибыла из их НОК. Будем вместе искать…

– Саныч! Саныч, ты живой?.. – Зарнов потряс Андрея Александровича за плечо, похлопал по щекам.

Муличенко закряхтел, с трудом сел. Расфокусированный взгляд его помутневших глаз постепенно начал приобретать осмысленное выражение.

Выглядел рулевой «Кассиопеи» ужасно, именно что краше в гроб кладут: лицо бледное, мучнисто-белого цвета, с выделяющимися синяками подглазий. Да и чувствовал себя Муличенко соответствующе: мелкая ознобная дрожь во всем теле и одновременно пот, как при малярийном приступе. Очень хочется пить. Во рту противный медный привкус, пересохший язык словно шерстяная варежка. Голова кружится так сильно, что сесть еще можно, а вот встать…

На Сергея тоже было страшно смотреть. И чувствовал он себя ничуть не лучше. Колени предательски подгибались, в горле першило, голова разламывалась, в глаза словно песку сыпанули.

– Вроде живой, – не слишком уверенно ответил Муличенко. Слова еле-еле выговаривались, от звуков собственного голоса пульсация над бровями и в затылке болезненно усиливалась. – На ангела с крыльями ты, Серж, не похож. На черта с рогами тоже. Значит, я покуда на этом свете.

– Саныч, что это такое было? Что с нами стряслось? – в голосе Зарнова проскальзывали панические нотки. – В конце концов, где мы? Куда нас нелегкая занесла?

Эх, если бы Андрей Александрович мог ответить на вопросы своего шкотового!

– Знал бы я… – угрюмо проворчал Муличенко. Язык у него слегка заплетался. – Хреновина какая-то стряслась непонятная. Ты вот что последнее отчетливо помнишь?

– А ты?

Быстро выяснилось, что помнят они оба примерно одно и то же, причем немногое. «Кассиопея», подгоняемая попутным ветром, шла фордевинд. Они решили пообедать, спустились в кокпит. А вот потом?..

Потом Муличенко и Зарнову одновременно стало плохо. Причем слово «плохо» не слишком точно описывает то, что ощущали яхтсмены.

– На меня точно затмение нашло, – нервно посмеиваясь, сказал Сергей. – Вот чувствую, нужно отсюда удирать, иначе что-то жуткое случится. Страшно мне было так, что чуть сердце не останавливалось. Но чего конкретно я боялся, хоть застрелись, вспомнить не могу.

– Ага, – кивнул Муличенко. – Со мной та же история. Словно выпал из реальности в какой-то кошмар. А чтобы я был настолько напуган, так даже не припомню. Что меня испугало? – Он беспомощно развел руками. – Как и ты, понятия не имею.

В таком помраченном состоянии они не сговариваясь спешно забрались на спасательный плотик и отгребли от яхты. Именно это было последним, что помнили оба. Поступок абсолютно дикий, ни одному из них такое в нормальном состоянии никогда бы на ум не пришло.

– Потом мы с тобой отрубились. Пока мы лежали в бесчувствии, течение и ветер пригнали плотик к берегу. Знать бы еще, к какому. Нам фантастически повезло: то, что плотик не перевернулся или нас с него не смыло волной, – это чудо из чудес, – Андрей Александрович изумленно покачал головой. – А до чего «Кассиопею» жалко!

– Что же получается, Саныч? У нас с тобой на время крыша поехала?

– Одновременно у двоих? Так не бывает. Да и с чего бы? Знаешь, на что это больше всего похоже? Вот если бы мы с тобой не просыхая квасили дней десять и допились до белочки… Да перед тем, как пообедать, по стакану водки на голодный желудок ошарашили… Заметь, Серж, вот мы сейчас рассуждаем вроде бы здраво. А самочувствие какое? У меня – будто я под танком побывал.

– Аналогично, – криво усмехнулся Зарнов. – Ты прав, очень похоже на жесточайшее похмелье. Господи, как же пить-то хочется!

Как и подавляющее большинство россиян, Андрей Муличенко и Сергей Зарнов любили – и умели! – выпить. А что? Если в меру, в должное время и в должном месте, да еще и в хорошей компании, то почему бы нет? Друг друга они считали очень даже неплохой компанией. Оба предпочитали родной отечественный напиток всяким заморским виски, джинам и прочим бренди. Так что яхтсменам было с чем сравнивать свои ощущения.

Но ведь не то что по стакану, а уже недели две ни тот, ни другой и капли спиртного себе не позволяли!

– Ладно, – решительно проговорил Андрей Александрович. – Раз не можем пока понять, что за пакость с нами приключилась, так нечего лбом стенку бодать. Глядишь, потом разберемся. Сейчас у нас задача поважнее: определить, куда нас занесло. Есть соображения?

– Ну, не на Васильевский остров. На Черноморское побережье Кавказа тоже не слишком походит. Давай осмотримся…

Осмотрелись.

Вокруг каменистый берег, прямо перед глазами лоснящаяся, как спина кита, поверхность моря. Небольшие волны с шорохом накатываются на крупную гальку. За спиной километрах в пяти виднеются довольно крутые скалы, пятнистые от снега. Совсем рядом торчит скальный останец, напоминающий палец великана, уставленный в хмурое серое небо. Он коричнево-красный, покрытый белым налетом соли и синеватыми потеками. Внизу, у самого подножия, бросаются в глаза цепкие куртинки лишайников. В этом серо-белом мире они кажутся на удивление яркими: лимонно-желтые, оранжевые, бархатисто-черные. И еще одно оранжевое пятно около самого уреза воды – их плотик.

Мрачноватый, вообще говоря, пейзаж. Почти безжизненный: ни людей не видно, ни зверья какого, ни деревца, ни кустика, ни травинки. Только лишайники на камне останца, да кружит над морем с хриплыми криками темно-бурая птица величиной с небольшого гуся, но внешне напоминающая чайку. Птица знакомая яхтсменам, у нас такие часто встречаются в высоких широтах: большой поморник. Известный разбойник, который кормится тем, что разоряет гнезда других морских птиц и отнимает у них добычу. На побережье Белого моря, где доводилось бывать Муличенко и Зарнову, этих пернатых бандитов полным-полно на каждой мусорной свалке, они там вроде ворон в Москве. А те поморники, кто понахальнее, уже начали Балтику осваивать.

Холодно и сыро. Здесь, на галечном берегу, в ложбинках лежит снег. Но не сухой, а ноздреватый и влажный, сочащийся талой водой. Море чистое, но у кромки прибоя заметны выброшенные волнами на берег плоские осколки льдин. Иные вполне приличных размеров, метров до пяти в поперечнике. Похоже, что они тают, но очень медленно. Значит, температура около нуля по Цельсию, да и собственные ощущения яхтсменам о том же самом говорили.

Хорошо, конечно, что не холоднее, мороз быстро убил бы Муличенко и Зарнова. Но и без того хватает: ноль градусов при высокой влажности и ветре, это ой-ой-ой что за прелесть. Зуб на зуб не попадает! Значит, нужно срочно как-то защищаться от ветра и добывать огонь, иначе конец не за горами.

Теперь вопрос на сообразительность и знание географии: что же это за берег? Берег чего? Ясно, что либо Атлантического, либо Тихого океана, их как раз пролив Дрейка разделяет, но вот какой земли?

– Когда нам с тобой посносило башни, мы уже обогнули с запада Южные Шетландские острова, – вслух рассуждал Андрей Александрович. – Могло выбросить на один из них.

– Если плотик чудом проскочил пролив Дрейка, то это может быть островок Пунта-Аренасского архипелага, – поделился своими соображениями Сергей.

– Не думаю, – покачал головой Муличенко. – На островах этого архипелага довольно много народу. Поселки, хоть крохотные, но все-таки… Дороги. Рыбаки, охотники на тюленей… Там даже администрация с полицией имеется, чилийская. Хотя нам могло просто не повезти. Выбросило в безлюдное место… Только, знаешь, Серж, мы ведь шли бейдевинд, ветер дул прямехонько в корму, строго с норда. Мы двигались вдоль шестидесятого меридиана. Вниз. На юг. И если ветер не сменился…

– Тогда мы в Антарктиде, – закончил Зарнов. – Либо на самом кончике Антарктического полуострова, либо на одном из ближайших к нему островов. Так оно, скорее всего, и есть. Хотя, заметь, сейчас ветер дует с зюйда! Нет, сидя на месте, нам только гадать остается. Ты как себя чувствуешь, Саныч? Пришел в себя? Надо бы пройтись по бережку, посмотреть по сторонам, да. Может, найдем что-нибудь, уточняющее наше г-мм… местоположение. Или встретим кого…

Андрей Александрович некоторое время молчал, прислушиваясь к своим ощущениям и оценивая собственные силы.

– Нет, – сказал он, – к прогулке я пока что не готов. Голова кружится. Сходи один, это дело нужное. Я плотиком займусь, посмотрю, чем мы располагаем. Что там есть полезного. Вот, например, НЗ должен оставаться. Опять же, ракетница. Поищу что-нибудь вроде посудины, а то в чем мы снег растапливать станем? Ножик нам какой-никакой позарез необходим. Или что-нибудь, его заменяющее. Я найду чем заняться. А ты иди строго по берегу, чтобы не заблудиться, когда возвращаться станешь. Часы при тебе? Давай сверим. Жду тебя через три часа, километров семь туда, столько же обратно. Удачи, Серж!

…За те полтора часа, которые Сергей Зарнов отшагал направо от места их «высадки» вдоль по берегу, пейзаж вокруг не изменился. Тот же самый пустынный, унылый галечный пляж с редкими скальными останцами, хрустящие под ногами обломки льдин, впадины и ямки, заполненные мокрым снегом. Ничего, позволившего прояснить, куда все-таки прихотливая игра ветров и течений выбросила их плотик, Зарнову по дороге не попадалось. Хоть бы с дворняжкой бродячей повстречаться, право слово! Где собаки, там и люди…

Пора было возвращаться, не то Муличенко начнет беспокоиться. Да и какой смысл идти дальше? Сергей посмотрел вперед, насколько хватило взгляда. Ну и что? Опять скалы, все тот же едва заметный изгиб берега да пустынная полоса прибоя.

Но на обратном пути, где-то за километр с небольшим до плотика и поджидающего Зарнова Саныча, Сергей увидел сценку из жизни дикой природы, разрешившую все его сомнения.

Метрах в сорока от кромки прибоя раздался вдруг громкий плеск, поверхность воды раздалась, и из студеного моря вынырнули две странные на первый взгляд фигуры. Они стремительно понеслись к берегу, только брызги летели.

Сергей Зарнов раньше видел живых пингвинов лишь в зоопарке да в цирке, но на этих необычных птиц достаточно один раз взглянуть, чтобы ни с какой другой живой тварью не перепутать. Картинки в книжке и той хватит, больно уж внешний облик своеобразный.

Два пингвина, ловко работая крыльями и перепончатыми лапами, очень быстро оказались на прибрежном мелководье и, потешно переваливаясь, вышли на гальку.

Пусть не видеть в естественных, как сейчас, условиях, но читать про пингвинов Зарнову доводилось. И фильм про них смотреть на телеканале «Animal planet». Сергей сразу определил: перед ним не адельки – пингвины Адели – самые многочисленные и распространенные птицы этого отряда. Адельки где только не гнездятся: на островах антарктических архипелагов, на побережье Австралии и Новой Зеландии, даже на южной оконечности Африки близ Кейптауна встречаются колонии этих некрупных суетливых птиц.

Нет, эта парочка была куда как посолиднее аделек. И значительно наряднее. Спина и бока как черное полированное дерево, отливающее стальным блеском, грудь словно из белого шелка, а у шейки и вокруг глаз – оранжевые перышки. Перепончатые лапы ярко-красные. И какие крупные птицы! Не меньше метра высотой.

Это императорские пингвины, никаких сомнений! А они, в отличие от своих более мелких собратьев, встречаются только лишь в Антарктиде, это Сергей помнил совершенно точно.

Пингвины – своеобразные птицы. Летать и бегать они не могут. Основной способ их передвижения – плавание и ныряние. На суше пингвины ходят неуклюже, переваливаясь с одной лапы на другую и держа мешковатое тело вертикально. Иногда они падают брюхом на лед и быстро скользят по нему, действуя при этом всеми четырьмя конечностями.

Вспомнив содержание фильма про пингвинов, Зарнов удивился: что понадобилось сладкой парочке на берегу в разгар антарктического лета? В этот сезон императорские пингвины из воды не выходят, интенсивно кормятся, запасая жир на зиму. Ведь именно к самому суровому времени года приурочены у них гнездовые дела.

Наверное, кто-то хотел пингвинами полакомиться, догадался Сергей. Вот они и выскочили на берег, спасаясь от хищника. Любопытно, от какого: врагов у пингвинов немного. На суше им вообще никто не страшен, а в море для них могут быть опасны разве что белые акулы и морские леопарды – громадные хищные тюлени.

– Так что в Антарктиде мы с тобой, Саныч, к гадалке не ходи, – резюмировал Зарнов, рассказав Муличенко о своей встрече с императорскими пингвинами. – Надо же, сбылась мечта идиота. Я в детстве очень любил книжки про полярников. Руал Амундсен, Эрнст Шеклтон, Дуглас Моусон… Какие люди! «Последний дневник капитана Скотта», помнится, без слез читать не мог. Уж до чего я героям завидовал! Дозавидовался… Чует мое сердце, нагеройствуемся мы с тобой тут по самое не могу. Попали, что называется, в вагон для некурящих. Начать, что ли, последний дневник шкотового матроса Зарнова писать? Так нечем и не на чем…

– Не унывай, Серж! – Муличенко похлопал друга по плечу. – Все могло обернуться куда печальнее. Что у нас в активе? Главное: мы живы и целы. Я нашел на плотике нож и колпак от фонаря, мы его вместо котелка приспособим. Есть зажигалка. Снега в низинках полно, без воды не останемся. С топливом, правда, погано. Ничего, мы половину плотика спалим, там есть чему гореть. На первое время хватит, а там плавник поищем по берегу. Из второй половины и камней соорудим что-нибудь вроде хижинки. Вот этим нужно срочно заняться, иначе нас ветер доконает, покуда спасатели появятся.

– Откуда они появятся? – грустно поинтересовался Сергей. – С неба свалятся, да?

– А что? Может, и с неба. Искать ведь станут со спутников, с самолетов, вертолетов…

– Оптимист ты, Саныч. Кто станет искать? Кому мы, на фиг, такие красивые, загнулись?

– Ну, не скажи… Как же… Гонка серьезная, не думаю, чтобы организаторы просто так бросили нас на произвол судьбы.

– Твои бы слова да богу в уши. Ладно, пошли хижину дяди Тома строить. А то ветерок впрямь до костей пробирает, да.

Андрей Александрович рассмеялся:

– Представь себе, Серж, первый перевод «Хижины» Бичер-Стоу на русский язык назывался «Избушка дедушки Фомы». Откуда знаю? Ну, я же по образованию как-никак филолог. Так что будет у нас избушка.

Через три часа импровизированное жилище из остатков спасательного плотика, камней, обломков выброшенных на берег льдин и снега было готово. Получилось неказисто, но вполне надежно. Что-то похожее строят эскимосы, чукчи, алеуты и другие народы Крайнего Севера. Вот в Антарктиде, как известно, аборигенов нет. Кроме пингвинов…

Не умевший долго унывать Зарнов сидел у костерка, следил за тем, как в жестяном фонарном колпаке плавится снег, и громко распевал на мотив прославленной «Мурки»:

– Эх, зашелестела зелень в потайном кармане! Двинул я в кабак на Брайтон-Бич…

Ни слуха, ни голоса у Сергея Зарнова отродясь не водилось. Но петь он любил до самозабвения, отключаясь в такие счастливые минуты от грубой действительности, наподобие токующего глухаря. А вот чего Сергей терпеть не мог, так прозрачных намеков на то, что его вокальные упражнения особой радости окружающим не приносят.

Андрею Александровичу приходилось терпеть, зачем обижать друга? Муличенко сидел на корточках лицом к костерку, грел над огнем иззябшие руки и тихо радовался тому, что его шкотовый справился с приступом хандры.

Меж тем на берег со стороны моря надвигалась стена плотного тумана. Вот она добралась до останца, накрыла его так, что кончик громадного каменного пальца скрылся из вида.

Пласты тумана медленно колыхались. Стоит вглядеться пристальнее, и можно различить неравномерность его структуры. Спирали, петли и круги, мягкие сонные волны, закручивающиеся в неторопливые водовороты. Если похолодает, туман рассыплется на мелкие частички, осядет инеем и снежными хлопьями.

Но пока что погода была такой, что рассмотреть с воздуха костерок, «избушку» и двоих людей на пустынном берегу представлялось едва ли возможным.

Муаровая поверхность океана, испещренная матовыми и гладкими полосами, казалась совершенно спокойной, и только слабые всплески у берега говорили о том, что океан дышит. Здесь, у оконечности Огненной Земли, совсем недалеко от Южного полярного круга, солнце в это время года скрывается за горизонтом лишь на час. Стоит полярный день.

Крохотный необитаемый островок, расположенный милях в десяти к востоку от Огненной Земли и находящийся под юрисдикцией Аргентины, стал на какое-то время обитаемым. Повезло же ведь ничтожному клочку суши! На самом его берегу появился блочно-щитовой домик, над которым развевался бело-сине-красный флаг с пятью олимпийскими кольцами. Прямо под ним виднелся еще один флаг с эмблемой МЧС России в центре.

Да уж, где Россия, а где Огненная Земля… Как взглянешь на карту, так оторопь берет. Прямо по Макаревичу: «Мы в такие шагали дали, что не очень-то и дойдешь…»

В модульном домике расположился временный штаб поисково-спасательной экспедиции. Возглавляла экспедицию, организованную российским НОК, Людмила Александровна Белосельцева. Кроме Полундры под ее началом было еще два человека: двадцатипятилетний Николай Гробовой, метеоролог, механик и моторист, и вдвое старший Станислав Васильевич Успенский – по основной профессии врач, но также и гидрограф, специалист по океаническим течениям. Дополнительно Успенский выполнял обязанности повара.

Ничего удивительного, обычная практика. Каждый участник подобных экспедиций должен владеть несколькими специальностями. Полундра, допустим, числился водолазом-ныряльшиком и консультантом по яхтингу. Плюс к тому Павлов отвечал за материальную часть экспедиции, являя собой завхоза, охранника и подсобного рабочего в одном лице.

Не сказать чтобы материальная часть отличалась особыми излишествами. Помимо щитового домика с бытовыми мелочами в распоряжении экспедиции был небольшой, но быстрый дизельный катерок с набором водолазного снаряжения, средства связи, – правда, очень хорошие – и полевое метеорологическое оборудование. Вот и все.

Еще аптечка и малый хирургический комплект у Станислава Васильевича.

Можно, правда, вызвать с континента вертолет, но его нужно предварительно заказывать в штабе трансконтинентальной гонки. И деньжищи за каждый вызов платить огромные.

Какими дополнительными специальностями, кроме ремесла руководителя и начальника, владела Людмила Белосельцева, оставалось покамест тайной.

Гробовой, в отличие от Полундры комплексовавший из-за того, что попал в подчиненные к даме своих же лет, уже успел подкусить начальницу ехидным анекдотом. Прямо в первый же день, не успели на месте оказаться и толком познакомиться.

– Идет мужик по Птичьему рынку в столице, смотрит – продаются три попугая, – хитро поглядывая на Белосельцеву, рассказывал он. – У одного на лапке бирка с ценой: сто баксов. У второго – тысяча. А у третьего на бирке аж десять тысяч долларов проставлено. Мужик интересуется: что они умеют, птички? Почему цена такая разная? Продавец ему отвечает, что первый умеет говорить по-русски и вытаскивать билетики «на счастье». Второй может и говорить на трех языках, и писать, и плясать, и считать, и читать… Словом, много чего может. Изумленный мужик спрашивает: что ж тогда этот умеет, который за десять тысяч?! Ведь представить страшно, до чего он должен быть умен! Продавец пожимает плечами и говорит, что этого не знает никто, но первые два попугая называют третьего шефом…

Мадам Белосельцева, нужно отдать ей должное, на прозрачный намек не обиделась, смеялась вместе со всеми.

Впрочем, связью занималась именно Людмила, а это дело первостепенной важности.

Коля Гробовой сразу понравился Полундре. Бывает так, что люди встречаются впервые в жизни, ничегошеньки друг о друге не знают, а вот завязывается сразу между ними узелок взаимной симпатии.

Николай был невысоким русоволосым крепышом, веселым и добродушным, но слегка сдвинутым на самоутверждении с дальнейшим самоусовершенствованием посредством закалки характера и преодоления всего, чего только можно. И нельзя.

…Есть люди, которых неизменно притягивает все труднодостижимое, опасное, рискованное. Они могут полноценно жить лишь на пределе. Такой человек будет вечно стремиться к превосходству, даже если единственный, кого надлежит превзойти, – это он сам. Такие должны вечно преодолевать преграды, а если преград нет, они начинают чахнуть. Или создавать преграды искусственно, а то и просто выдумывать их. Подобные натуры часто встречаются среди альпинистов, геологов-поисковиков, полярников, спортсменов-экстремалов… Идеально, так, что лучше нельзя, выразил психологию этого человеческого типа Владимир Высоцкий в своих песнях.

Вот таким был Коля. Полундре вообще казалось, что Гробовой опоздал родиться лет на сорок-пятьдесят. Слишком уж точно, как патрон в патронник, укладывался Коля в типаж неунывающего и романтичного бородача – геолога из хороших советских фильмов шестидесятых годов. Вплоть до пресловутой бороды, которая на молодом лице Николая смотрелась несколько странновато. Вплоть до гитары, с которой он не расставался. Ага, и сюда подругу шестиструнную притащил, как же без нее?! Словом, – «А в тайге по утрам туман…» – и далее по тексту.

Да, в жизни такие чудаки тоже встречаются, и не столь редко, как принято считать.

Кстати, далеко не самый дурной человеческий характер, разве нет? Чудаки украшают жизнь…

Ясное дело: с такими взглядами на жизнь Гробовой был рад-радешенек тому, что участвует в поисково-спасательной экспедиции. Куда романтичнее: противоположный край шарика, Антарктида под боком. Мало ли что шарик краев не имеет. Это ж не геометрия!

Коля очень переживал из-за своей необычной фамилии, но менять ее категорически не хотел. Усматривал в таком поступке нечто унизительное.

– Это еще что! – успокаивал его Станислав Васильевич. – Подумаешь! Вот у меня был одногруппник в мединституте по фамилии Вселенный. Кстати сказать, вполне для Восточной Украины обычная фамилия. От слова «вселять, вселяться». Так его жена – тоже на нашем курсе училась – брать фамилию мужа отказалась. А то стала бы Юлия Михайловна Вселенная! Помню, смеялись мы над Юлечкой…

– Больно уж у нас с вами, Станислав Васильевич, фамилии мрачные! Я – Гробовой, вы – Успенский… – недовольно покачал головой Коля. – Успение – это ведь по-церковному… м-м… того?.. Кончина, надо понимать?

– Она самая. Кончина Пресвятой Девы Марии. От праздника Успения Богородицы фамилия пошла. Мой прадед вышел из временнообязанных крестьян в семинаристы. Им часто такие фамилии давали: Воскресенский, Преображенский, Троицкий, Рождественский, Успенский… По двунадесятым праздникам. Так что я из долгогривого сословия, – не без гордости закончил Станислав Васильевич. – Самые лучшие врачи и естественники из поповских семей выходили.

Успенский составлял живой контраст жизнерадостному Коле Гробовому. Высокий, костлявый и тощий: метр девяносто при шестидесяти с очень небольшим килограммах веса. Из тех, про кого не скажешь, что у них «телосложение». Тут скорее теловычитанием пахнет. Но вот руки, особенно кисти, сильные и крупные. Сразу видно: руки хирурга.

У него было длинное породистое лицо с печально опущенными уголками рта, глядя на которое думалось, что этот человек знает нечто, недоступное другим. И это знание его отнюдь не радует.

Да, Станислав Васильевич всегда считал, что жизнь подчиняется определенным законам и правилам. То, что случается, должно было случиться. Все понятия имеют конкретные значения, обстоятельства делятся на благоприятные и неблагоприятные, поступки – на хорошие и плохие. Все события, все жизненные ситуации выстраиваются в логические ряды причин и следствий, все факты подлежат классификации и разнесению по рубрикам. Человек – хозяин своей судьбы. Жить надо так, как положено. И тогда все будет в порядке. Не хуже, чем у других. Лучше.

Существует довольно распространенная точка зрения, трактующая нашу жизнь как урок, а нас – как учеников, порой прилежных и понятливых, но чаще – не очень. В рамках подобных представлений любой опыт, любое чувство, радость и печаль, удача и неудача – все является уроком, призванным чему-то нас научить. Очень простая философия: мы ученики, впереди экзамен. И ясно, кто экзаменатор.

Может быть, так оно и есть?..

Во всяком случае, именно таких взглядов на жизнь придерживался Станислав Васильевич, более всего ценивший порядок, систематичность и надежность. Успенский был из тех людей, которые считают переход улицы в неположенном месте серьезным правонарушением…

Кстати, Людмила упомянула мимоходом, что Успенский работает с ней не в первый раз.

Вот так размышляя о своих новых товарищах по экспедиции, Полундра прогуливался по берегу и рассеянно глядел на простирающийся перед ним Атлантический океан. В каких только морях не приходилось бывать Сергею Павлову, но вот к Южному полярному кругу судьба его ранее не заносила.

Два соседних островка, подернутых синеватою мглою, как будто повисли в воздухе. Казалось, будто небо узкою полосою вклинилось между ними и поверхностью океана. Такое явление, вызванное рефракцией, весьма обычно в субантарктических водах. Полундра знал, что оно предвещает скорое ухудшение погоды. И точно, холодный норд-вест постепенно усиливался, гладкая поверхность океана пошла складками пока что мелких волн.

Дверца домика отворилась, на пороге показалась Белосельцева:

– Сергей! Заходи, нужно посовещаться.

– У кого какие появились соображения относительно того, куда могли подеваться Муличенко с Зарновым? – спросила Людмила, когда все четверо собрались за столом.

– Я уверен, на яхте стряслось нечто такое, что заставило срочно ее покинуть. Причем до того, как яхта села на мель. Когда это произошло, я про посадку на мель говорю, людей на борту уже не было, яхта никем не управлялась. Почему я так считаю? Сейчас объясню. Парни из МОК не стали высаживаться на яхту, погода не позволила, – Полундра осуждающе хмыкнул. – Так, Людмила Александровна?

– По крайней мере, их старший, мистер Эдуард Лайонс, утверждает именно это, – кивнула Белосельцева.

– По-моему, это называется струсили, но я им не судья. Фотографии они, однако, все-таки сделали. Передай мне снимки, Люда. Ага, спасибо. Хорошие снимки, четкие. Вот, смотрите: нос «Кассиопеи» смотрит на северо-восток. Значит, яхта шла именно этим курсом, когда ей под киль банка дурацкая подвернулась.

– А Муличенко с Зарновым должны были плыть в прямо противоположном направлении! – удивленно сказал Гробовой.

– Правильно. Только не плыть, а идти, – поправил его Сергей. – Плавает дерьмо в проруби. Я делаю вывод: то самое нечто, заставившее Муличенко и моего тезку срочно покинуть яхту, случилось несколько южнее. А потом, когда на борту никого не осталось, ветер сменился с норда на зюйд. Пустая яхта повернула под него и пошла назад, так сказать, по собственным следам, хоть на воде следов не бывает. Теперь посмотрите внимательнее на состояние такелажа. Видите, как запутаны снасти? Это тоже свидетельствует в пользу моей версии: будь на яхте экипаж, до такого дело бы не дошло. «Кассиопея» самостоятельно по волнам бултыхалась.

– Логично, – согласился с доводами Полундры Успенский. – Убедительно. Только я не очень вижу, чем рассуждения Павлова приближают нас к ответу на главный вопрос: где искать яхтсменов?

– Отчего же не приближают? – задумчиво сказала Белосельцева. – Во всяком случае, искать их севернее банки не стоит. А вот южнее… Я согласна с выводами Павлова.

– Я тоже, – подал голос Николай. Он указал карандашом на лежащую на столе карту, на северную оконечность Антарктического полуострова. – А может, их стоит там поискать?

– Может, и стоит, – кивнула Людмила. – Но для этого потребуется вертолет. К тому же с воздуха их особо не увидишь – сезон туманов… Так с чего начнем? Какие у кого будут предложения? Сергей?

– Мне кажется, надо срочно обследовать яхту, пока ее не разбило льдами или не стащило с банки штормом, что неизбежно произойдет в самое ближайшее время. Благо полузатопленная яхта совсем близко, – Полундра, тоже вооружившись карандашом, указал точку на карте. – Может быть, результаты осмотра позволят нам предположить, что же случилось на «Кассиопее». Может быть, эти результаты наведут нас на мысль, где искать экипаж.

– Станислав Васильевич?

– Согласен с Павловым.

– Николай?

– Тоже согласен. Необходимо осмотреть яхту, пока она не потонула.

– И я согласна, – подвела итог Белосельцева. – Полное единодушие в нашей команде, что обнадеживает. Как лучше всего к этому приступить, Сергей?

– Н-ну… Проще всего в квадрат с полузатопленной яхтой добраться на вертолете, спустить спасательный плотик со мной, скажем, и с Колей. На всякий случай прихватить снаряжение для подводных исследований. Не помешает. Постараюсь выяснить, когда «Кассиопея» с ледышкой поцеловалась. Есть способы.

– Отлично. Договорились. Сейчас я свяжусь с мистером Лайонсом, закажу вертолет.

Однако с вертолетом ничего не вышло. После пятиминутного разговора с американцем Людмила положила микрофон рации, полупрезрительно пожала плечами:

– Перестраховщик! Отказывает он нам. Мямлит что-то про возможное ухудшение погоды, резкое усиление ветра, чуть ли не штормовое предупреждение…

– Да? – с удивлением в голосе спросил Николай. – Гм… Странно! Сам себя не похвалишь, так от других черта лысого дождешься, но метеоролог я, право же, неплохой. Со всей авторитетностью заявляю, что в ближайшие сутки никаких штормов не будет. Так, незначительное усиление ветра, легкое волнение…

– Этот буржуй, небось, вертолет пожалел, – рассмеялся Полундра. – Жадность замучила, хоть мы же немалые деньги платим, так, Люда? Пес бы с ним, обойдемся без сопливых. Катер-то у нас на ходу? Чего ждать у моря погоды? Сейчас мы с Колей к яхте сходим. Согласен, Николай?

– Конечно!

Еще бы Гробовой не согласился!.. Скучно было Коле на берегу сидеть. И Сергей Павлов как напарник вполне Николая Владимировича Гробового устраивал.

После непродолжительного раздумья Белосельцева тоже согласилась с предложением Полундры.

Уже через четверть часа катер с Сергеем Павловым и Николаем Гробовым отвалил от берега.

Холодный западный ветер, дувший всю ночь с материка в океан, немного усилился. Он налетал порывами, срывая с гребней волн мириады брызг, сеял ими, как дождем. Катер резво запрыгал по невысоким водяным холмам, направляясь в сторону злосчастной банки, на которой все еще сидела полузатопленная «Кассиопея».

Антарктида – уникальный континент во многих отношениях, и прежде всего по удивительным, неповторимым особенностям своей природы. Нигде более не наблюдается столь суровых и своеобразных природных условий. Даже Арктика – высокоширотная область Северного полушария – существенно отличается от своего южнополярного антипода.

Главная особенность шестого материка – его расположение в районе полюса. Почти весь континент, площадь которого чуть ли не в два раза больше Австралии, находится внутри Южного полярного круга. Лишь самый кончик Антарктического полуострова выдается на несколько градусов к северу.

Так что Андрею Муличенко и Сергею Зарнову очень повезло: волны и ветер выбросили их спасательный плотик как раз на полуостров. Антарктическим летом здесь вполне можно выжить даже без специальной одежды полярников и теплого герметичного убежища. На куполе, на ледовом щите центральной Антарктиды, без специальной экипировки и отапливаемого жилья человеку не выжить ни в какое время года. Там обстановка суровая, почти как на Марсе или Луне.

Южнополярный материк с его самыми экстремальными на планете климатическими условиями, казалось бы, совершенно не благоприятен для развития органической жизни. Пустынный, безжизненный облик бескрайних снежных пространств Шестого континента, особенно его центральных районов, красноречиво свидетельствует об этом. Однако на участках, свободных от давящей брони ледников, дела обстоят несколько по-иному, не так уныло и безнадежно.

Да, растительный и животный мир Антарктиды беден по сравнению с другими материками и количеством видов, и их численностью, но весьма своеобразен. Многие обитающие здесь растения и животные эндемичны – их не встретишь в других районах Земли.

Для двоих яхтсменов, заброшенных судьбой в столь неуютный уголок планеты, это становилось не академическими рассуждениями, а вопросом выживания.

Пошли уже третьи сутки пребывания Андрея Муличенко и Сергея Зарнова на пустынном и неприветливом антарктическом берегу. Впопыхах построенная из подручных средств, «избушка дедушки Фомы» худо-бедно защищала друзей от свирепых стоковых ветров, несущих студеное дыхание купола, ветров, набирающих разбег над жуткими ледяными пустынями центральной Антарктиды.

Самой главной проблемой оставалось тепло. Костер нужно было поддерживать постоянно, иначе при температуре, пляшущей около нуля, и влажности под сто процентов долго не протянешь. Огонь поддерживали, чем могли. Половинки спасательного плотика, покромсанного на куски, надолго не хватило. С плавником тоже возникли трудности: мало его на галечном берегу, замучаешься собирать.

В дело шло все, что попадалось под руку: сухие водоросли, корки лишайников, стебли низкорослых мхов. Огонек и так был совсем крошечным, а нехватка топлива в скором времени обещала превратиться в серьезную проблему.

Костерчик горел прямо в избушке, дым уходил в щели «потолка». Спали Муличенко с Зарновым по очереди, один из яхтсменов дежурил, не давая огню погаснуть: только так можно было поддерживать в их убогом жилище сносную температуру.

Скверно обстояли дела с едой. НЗ спасательного плотика, содержащий шоколад, галеты и прессованные с медом орехи, закончился еще вчерашним утром. С пресной водой сложностей не возникало: растапливали снег и пили. Но вот есть хотелось все сильнее. Когда постоянно мерзнешь, потребность в пище возрастает.

Антарктида – не Индонезия или Таити, тут бананы с кокосами сами под ноги не падают! А жаль…

Летом на берегах Антарктического полуострова, на скальных и галечниковых оазисах гнездится и выводит птенцов около десятка видов птиц. Сергею Зарнову посчастливилось наткнуться на гнездо качурки Вильсона, в гнезде обнаружилось четыре небольших яичка кремового цвета. Яички сварили и съели, но чувство голода от этого только усилилось.

Андрей Муличенко выдернул из своей штормовки тонкий синтетический шнур и изготовил из него некоторое подобие силка. Петлю насторожили вблизи разоренного гнезда. Вдруг да попадется снежный буревестник, большой поморник или та же самая качурка? Шансы на такое везение, правда, были не особенно велики.

Зарнов хотел было пожевать лишайник, но Муличенко отговорил приятеля: кто их знает, вдруг на ядовитый нарвешься? Да и много ли толку в том лишайнике? Человек все же не северный олень, это они ягелем питаются.

Яхтсмены не унывали и не отчаивались. Очень правильно делали! Голод убивает человека за несколько недель, жажда – за несколько дней, а вот отчаяние и неверие в собственные силы – за несколько часов, порой и минут. Никогда не стоит отчаиваться. Нужно помнить: человек – самое приспособляемое животное на планете, мы даже серой крысе сто очков вперед дадим! Отчаяние туманит мозг, а это – самое сильное оружие в сложной ситуации. Нельзя терять хладнокровия. Как бы ни была сложна и опасна обстановка, сначала стоит подумать и только потом действовать. Но тогда уж – решительно.

– Саныч, мне во сне котлета привиделась! – посмеиваясь, сказал Зарнов. – Вкусная такая, с вареной картошкой и укропчиком посыпанная. Надо что-то делать, мы с тобой не индийские йоги, чтобы воздухом питаться.

– Котлета – это здорово! – мечтательно вздохнул в ответ Андрей Александрович. – Моя Галина замечательные котлеты жарит! А Наташка – лентяйка, ничего, кроме яичницы, готовить не умеет.

– Не отказался бы я сейчас от яичницы, хоть бы и в исполнении твоей дочурки. Яиц, эдак, из десяти. Надо на охоту идти, вот что я тебе скажу, Саныч! Мы с тобой два нормальных мужика и должны питаться мясом. Тут километрах в десяти влево по берегу лежбище тюленей-крабоедов имеется. Вот завтра утречком я туда и отправлюсь. Эскимосы с чукчами много веков тюленей едят, и ничего. Если добуду тюленя, нам все пригодится: и жир, и шкура, и мясо. Ножик для разделки туши у нас есть. Мясо в ложбинку со снегом положим, там оно не пропадет.

– Ты размечтался, Серж! – охладил пыл Зарнова Андрей Александрович. – Так тебя тюлени и подпустят с ножом вплотную…

– Зачем вплотную? Вон сколько каменных окатышей, кидай не хочу. Если точно попасть в голову… Матерого навряд ли завалю, а вот какого-нибудь тюленьего подростка – вполне. Постой-ка! Сейчас я попробую одну штуковину изготовить, я про нее в книжке читал.

Сергей отрезал ножом полоску ткани от своей штормовки, вложил в нее круглый, окатанный волнами камень. Затем закрутил полоской над головой, все убыстряя вращательное движение. И отпустил один из кончиков полоски. Камень с взыкающим звуком улетел в океан.

– О! – довольно воскликнул Зарнов. – Видал, Саныч, какая у меня праща получилась знатная? Такой пращой не то что тюленя, мамонта завалить можно!

– А с точностью как? – скептически поинтересовался Муличенко. – С прицельностью?

– Потренируюсь, будет точность, – бодро ответил начинающий тюленебой. – И прицельность.

Но нет, ничего у Сергея с точностью броска не выходило, видать, искусству обращения с этой снастью нужно учиться с детства. За два часа Зарнов расшвырял не меньше сотни окатышей, но камни по-прежнему летели по самым причудливым и фантастическим траекториям. Даже в здоровенный останец с расстояния в двадцать шагов Зарнов попадал через два раза на третий. Зато одним из камней Сергей чуть было не подшиб ногу своему рулевому. После этого он прекратил свои стрелковые упражнения.

– Придется просто рукой бросать, – сказал Зарнов сожалеющим тоном. – Одного не могу понять: как это библейский Давид умудрился из подобной штуковины с первого раза засадить каменюку в лоб великану Голиафу?

Погода стояла неустойчивая. Вчера штормило весь день, сегодня ветер стих, но океан еще не успокоился. Крутые волны с неумолимой настойчивостью одна за другой двигались к берегу, стройно и почти бесшумно, точно войска на приступ крепости. Но, достигнув мелководья, волны вдруг приходили в ярость, вздымались и с ревом обрушивались на намывную полосу прибоя, поливая ее белой пеной. Вода тотчас отбегала назад, но новые волны встречали ее и увлекали обратно на берег. С шипением вода взбегала еще дальше, просачивалась сквозь крупную гальку, а на ее место набегали новые пенные языки.

Весело порыкивая дизелем – все же сто лошадок на винте! – катер с Сергеем Павловым и Николаем Гробовым мчался к месту, координаты которого передал трое суток назад насмерть перепуганный капитан «Зеленушки» Хуан Педро Лопес.

Почти тридцать узлов, хороший ход.

Еще полчаса, и они выйдут в нужную точку. Проверить это будет проще простого: на катерке российской спасательной экспедиции тоже стояла система GPS. Да и Полундра, который сейчас стоял у штурвала, прекрасно умел ориентироваться на любых морских просторах, тут Сергею Павлову опыта было не занимать.

Плавали, знаем!

Полундру удивляло другое. Они прошли не более семидесяти миль, а характер погоды резко изменился. Стихли волны, упал ветер. Нет, право, когда они с Колей отходили от островка, все было значительно хуже. Океан был не то что бы слишком беспокойным, но…

Тогда и там, у островка, еще можно было думать, что чиновник из МОК, отказавший Белосельцевой, мог оказаться прав. Потому, а вовсе не из патологической жадности, он не дал вертолет.

А теперь? Совсем другое дело!

Здесь, в семидесяти с небольшим милях к норд-осту, стоял полный штиль.

Полундра внимательно разглядывал небосклон. Метеорологические приборы – это, конечно же, хорошо. Только многое можно определить и чисто визуально, имея опыт и мозги. У североморца Сергея Павлова наличествовало и то, и другое.

На небе было можно различить два слоя облаков. Нижние лежали большими рыхлыми массами, верхние – тонкие, перистые. Когда солнце поднялось над горизонтом градусов на десять – выше оно вблизи Южного полярного круга даже антарктическим летом и не поднимается, – верхние облака приняли чрезвычайно красивую окраску.

Края их, обращенные к солнцу, были точно вылиты из расплавленного металла. За ними шли бирюзовый, золотисто-желтый, пурпурный и фиолетовый цвета. Одновременно нижние облака окрасились в оранжевый цвет и стали похожими на дым, подсвеченный заревом пожара.

Характерные для высоких широт погодные признаки. Или для низких широт, южных, это как от экватора считать.

Пусть Полундра никогда ранее не бывал в антарктических водах, но такие приметы он знал по Арктике. Павлов был уверен: что подтверждается рядом с Северным полярным кругом, то окажется истинным и здесь, рядом с Южным. Его опыт свидетельствовал – метеоролог их экспедиции Коля Гробовой оказался совершенно прав в своих выводах: в ближайшие десять-двенадцать часов никаких штормов не будет.

Поэтому Павлов вполне закономерно начал размышлять, почему же тот самый Эдуард Лайонс, с которым говорила Людмила, порол явную чушь про надвигающийся шторм. Что, в распоряжении спасательного штаба МОК и IYRU нет грамотных метеорологов, не уступающих по квалификации двадцатипятилетнему Коле? Да бабушке вашей расскажите! Любила старушка сказки рассказывать и слушать, ага!..

Раздумывая об этих несообразностях, Полундра пришел к не особенно утешительным выводам. Отчего и сделался мрачноват. Не любил спецназовец такого рода заморочек, настораживали они его.

Ладушки, возьмем на заметку.

– Сергей, мы же вроде на месте! Смотри, индикатор показывает…

– Вижу, что он показывает. Переложи на шестьдесят к весту, описывай полную циркуляцию, но не по кругу, а по спирали. И с плавучими льдинами осторожнее. Посматривай…

Коля, стоящий за штурвалом катера, кивнул в ответ. Теперь они шли витками, наматывая кабельтов за кабельтовым.

– Стоп! – скомандовал Полундра. – Ход на самый малый. Вон она где, голубушка. Видишь, Коля?

– Ничего не вижу, – Гробовой повернул рукоятку дросселя влево, сбавляя обороты двигателя до минимума.

– Ну как же! Гляди, верхушка мачты торчит. Значит, с банки яхту все-таки снесло. Чего и следовало ожидать. Вчера основательно штормило. Но, помнится, Люда говорила, что тот аргентинский рыбак, который «Кассиопею» первым обнаружил, сообщал, что у нее пробоина ниже ватерлинии.

– Ага, – кивнул Николай. – Зоркие у тебя глаза, однако! Теперь и я разглядел. Пробоина? Ясненько, поэтому ее далеко не оттащило. Но как же мы теперь на палубу попадем? Мы же собирались там осмотреться, то да се…

– Ничего, осмотримся. Точнее, я осмотрюсь. А ты останешься на подстраховке. Как, кстати, во всех должностных инструкциях по водолазным работам и значится. Даром, что ли, мы снаряжение для ныряния прихватили? Я, по штатному расписанию нашей экспедиции, кто такой? Специалист по дайвингу, водолаз-ныряльщик. Вот и нырну.

– Замерзнешь… – поежился Николай. – Может, ну ее к лешему, яхту эту? Чего ты там такого особенного разыщешь?

– Э, нет! Раз приняли решение, надо выполнять, так уж я приучен. Опять же: если не нырну, получится, что мы с тобой за просто так солярку сожгли. Как перед очаровательной шефиней отчитываться? – рассмеялся Сергей. – Особенного, говоришь? Как знать, вдруг что интересное и попадется. Вот поверь: предчувствие у меня такое. Не замерзну, ты не переживай. Гидрокостюм утепленный, там внутренняя прокладка из гагачьего пуха. Слышал про такую интересную птицу? Она, судя по фольклору, мороза не боится. И даже может на ходу… М-р-р… вот не люблю я матерной похабели. Но рифма хорошая. Какая? Сам догадаешься, не маленький. Нет, в здешних местах гаги не водятся. Они северянки.

Через пять минут полностью экипированный Полундра стоял у бортика катера спиной к воде. Именно так, спиной вперед, уходят на глубину профессионалы.

– Еще раз: не переживай, я под водой не два часа мотыляться собираюсь. Нырну – вынырну. Туда – обратно, – сказал он перед тем, как вставить загубник. – И еще: видишь, в полукабельтове справа айсберг небольшой? Ты поосторожнее с ним: если вдруг течением его будет на катер нести, отойди в сторонку. Не бойся, я не потеряюсь. Я быстро. Ты даже соскучиться не успеешь!

Эх, если бы Сергей Павлов только мог знать, насколько трагически сбудутся его слова!

Не успел Коля Гробовой соскучиться, это уж точно…

Этот особенный миг, момент перехода из воздушной среды в подводную, всегда изумлял североморца Сергея Павлова, наполнял его душу торжествующей радостью. Граница двух миров!

Сколько погружений было уже за спиной у Полундры? Сотни! А вот поди ж ты: к этому ощущению он так и не привык.

Здесь, под водой, тело теряло вес, обретало способность полета. Кто из людей не мечтал парить, как птица? Кто не летал во сне? Полундра испытывал это волшебное ощущение наяву.

Глубина тут была совсем небольшой. Плавно опустившись к самому дну, Сергей огляделся. Солнце стояло совсем невысоко над горизонтом, в этих широтах оно даже полярным днем до зенита не добирается. Но погода стояла ясная, и видимость под водой была довольно хорошая. В холодных водах всегда видно дальше и лучше, чем в теплых, в этом Полундра неоднократно убеждался.

Косые лучи солнца дробились в волнах над головой Сергея, создавая крышу из мелкой ряби, отражавшуюся на темном каменистом дне. Вода вокруг Полундры переливалась всеми оттенками синего и зеленого, постепенно темнея вдали. Сергей чувствовал, как она омывает его тело, ласкает мускулы. Полундра снова был в стихии, ставшей для него родной, и это несказанно радовало его.

Ага, вот она, затонувшая «Кассиопея». Совсем близко. Пошевеливая ластами, Полундра двинулся было к яхте. И в ту же секунду замер на месте, прижавшись к дну.

Из-за кормы затонувшей яхты вдруг появилась какая-то неясная тень. Что это: акула? Тюлень? Дельфин?

Нет, как ни поразительно, это оказался еще один подводный пловец!

Полундра очень удивился: вот на такую встречу он никак не рассчитывал! Кто бы это мог быть и что ему нужно рядом с «Кассиопеей»? Не стоило завязывать тесное знакомство с неизвестным аквалангистом, не попытавшись ответить на эти вопросы. Именно поэтому Сергей решил притаиться и посмотреть, что будет дальше. Пока он лежит на дне, не делая резких движений, заметить его довольно сложно.

«Та-ак, вот тебе и встреча на рейде! – думал Павлов, пристально следя за движениями пловца. – Картина Репина „Приплыли“. Ясен пень, он не с берега сюда добирался. Значит? Значит, где-то поблизости должно быть судно обеспечения. Возможно, небольшое. Вроде нашего катерка. И все же: отчего ни я, ни Коля его не заметили? Ага, понятно: судно пряталось за айсбергом. Тем самым, о котором я Колю предупреждал. Что же это за любители морских прогулок и подводного плаванья тут объявились? Гм-м… Похоже, это к тому же любитель чужого имущества! Что-то он с „Кассиопеи“ стащил, вот только не разберу, что именно».

Неизвестный аквалангист тем временем опустил предмет, который держал в руках, на дно. Затем развернулся и скрылся за кормой затонувшей яхты. Павлова он так и не заметил, будучи поглощен своей добычей.

«Ага, за новой порцией отправился, – понял Полундра. – Ишь, мародер подводный! Да, на яхте много всякой всячины, наверняка и что-то ценное отыскать можно. А яхта, между прочим, российская. Так что этому безобразию нужно положить конец. Пришла пора познакомиться поближе!»

Сергей решил, что до «Кассиопеи» добрались, скорее всего, аргентинцы из какого-нибудь прибрежного поселка. Тот самый рыбак, который первым яхту обнаружил, конечно же, рот на замке не держал, да и с какой бы стати? Он не на атомный подводный крейсер наткнулся, в конце-то концов. Рассказал своим приятелям в порту о находке. Разошлась такая интересная информация по аргентинскому побережью, вот любители легкой поживы и надумали ободрать с затонувшего судна все, что можно. А много чего можно, можно и саму яхту прихватить. Залатать наскоро пробоину и взять на буксир. Крейсерская яхта такого класса очень солидных денег стоит, а народ в Аргентине небогатый.

Просто им фантастически не повезло: появились настоящие хозяева яхты и всего, что находится на ее борту. Ничего страшного: ситуация хоть и конфликтная, но…

Мягко конфликтная. Такую можно без мордобоя и прочих резких телодвижений разрулить.

Объясняя себе неожиданную встречу именно таким образом, Сергей Павлов рассуждал вполне здраво и логично. Обычно самое простое объяснение – оно же и самое верное, ближе всего лежащее к истине.

Только вот исключения бывают из этого правила – закачаешься…

Полундра нарвался как раз на исключение. Знай североморец, кто и зачем в действительности шарит по затонувшей «Кассиопее», он повел бы себя совершенно по-другому! Максимально жестко. А сейчас не был настроен Полундра на силовой контакт!..

Сделав несколько сильных гребков, Сергей оказался прямо над предметом, который охотник до чужого добра опустил на дно. Сейчас неизвестный появится с новой порцией добычи, Полундра заставит его всплыть и всплывет сам. И на поверхности разъяснит неизвестному, что тащить что-то с затонувшего судна нехорошо. С испанским у Сергея дела неважнецкие, но уж английский он знает «от и до». А это международный язык. Хватит, чтобы растолковать аргентинцу, что к чему. Особенно если парой интернациональных жестов подкрепить. Одна беда: материться он по-испански не умеет. Очень бы пригодилось. Для доходчивости.

Полундра опустился совсем низко, принялся через триплекс маски заинтересованно разглядывать лежащий на дне предмет.

Сероватого цвета параллелепипед, размерами и формой – точь-в-точь обычный силикатный кирпич. Какие-то надписи, похоже, на английском языке. Маркировка непонятная… Плоховато все же видно.

Внимание североморца оказалось ненадолго отвлечено, и это чуть было не стоило Павлову жизни.

Кто-то сзади ухватил его за шланг и попытался рывком выдернуть изо рта Сергея загубник! У нападавшего был шанс: ничего подобного Павлов не ожидал…

Полундру спасли накрепко вбитые в подкорку рефлексы боевого пловца. Он крепко стиснул зубы, удерживая загубник, резко рванулся вперед и вверх, одновременно поворачиваясь вдоль по оси тела. Аквалангист, напавший на Полундру, не выдержал резкого рывка, его рука сорвалась с гофрированного шланга.

Полундра проделал правый пируэт, разворачиваясь лицом к противнику.

Тот улепетывал, быстро работая ластами. Грамотно, нужно заметить, удирал: видно было, что под водой он вовсе не новичок. И скорость развил весьма неплохую.

Но Павлова такой оборот событий отнюдь не устраивал! Теперь уж он твердо решил познакомиться с напавшим на него пловцом потеснее. И выяснить: что за дела такие? За что и почему его чуть было не угробили? Он, понимаете ли, никого не трогал, мирно подплыл к «Кассиопее», и на тебе!..

«Ишь, крутой какой! – с веселой злостью подумал Полундра. – Раз так, получай свою конфету. И печенье с дальней полки!»

В руке у Полундры оказался специальный подводный пистолет, стреляющий дротиками, в просторечии «гвоздями». Он четырехствольный; сейчас все четыре ствола были заряжены. Бьет такое оружие дальше, чем обычный пружинный гарпунник. Метров на пятнадцать лупит.

Да, спускаясь к затопленной яхте, Полундра пистолет с собой прихватил. А как же иначе?

Нет, он вовсе не предполагал силовых контактов, просто привычка у спецназовца была такая: под воду идти с оружием. Нож на поясе обязателен, гарпунное ружье или такой вот пистолет – еще лучше. Кашу маслом не испортишь. Обитатели глубин разные попадаются. Иные – так весьма зубастые.

Словом, идти на глубину без оружия было для Полундры все равно что в библиотеку голым отправиться.

Сергей прицелился в удирающего незнакомца, выстрелил. Нет, он не собирался убивать напавшего на него аквалангиста. Полундра вообще не любил убивать без крайней необходимости. Даже врагов. Сергей хотел зацепить ногу, помешать неизвестному уйти.

Потом Сергей признавался самому себе: в данном случае он допустил ошибку! Надо было бить из всех четырех стволов, и бить убойно. Тогда события приняли бы совершенно другой оборот… Не первый раз Сергея Павлова «абстрактный гуманизм» подводил. Кстати, адмирал Сорокин в свое время говорил тогда еще лейтенанту Павлову: «Сережа, запомни первое правило любого спецназа. Морского в том числе. Никогда не стреляй без необходимости. Но всегда стреляй первым!»

Североморец допустил еще одну ошибку, которая принесла впоследствии много неприятностей. Впрочем, это даже ошибкой называть нельзя. Те же самые рефлексы на уровне подсознания.

Осторожный и очень внимательный к мелочам Павлов не подумал, не вспомнил об очевидном: его подводный пистолет и дротики в стволах были из снаряжения МЧС!

Все предельно просто: Полундре и боевым пловцам его группы не раз и не два приходилось схлестываться под водой в скоротечных и беспощадных схватках. Да, в самых разных уголках планеты. В теплых и холодных водах. Порой и на суше доводилось.

Крохотные войны, о которых знают только очень немногие люди. Вроде Петра Николаевича Сорокина. И аналогичных ему высокопоставленных вояк с той, другой стороны.

С теми же штатовскими «тюленями» – иногда их «морскими котиками» называют – сколько наши «морские дьяволы» друг другу крови попортили! В самом прямом смысле слова, когда кровь утекает в морскую воду… Служба такая, ничего личного! Как говорится, Родина велела. И им, и нам. У них приказ, у нас тоже приказ.

Так вот: никогда сходящиеся в подводных боях пловцы не имели с собой ничего – как бы это выразиться? – национального. Позволяющего определить, кто они, такие красивые, и какой державе служат. Ни оружия, ни экипировки, ни-че-го.

Очень строго соответствующие структуры за этим следили. И у «нас», и у «них».

Полундра к подобному положению вещей настолько привык, что даже не задумывался на сей счет, воспринимал словно данность. Как факт, насквозь прозрачный, привычный и общеизвестный, вроде того, что Земля – круглая.

Если на дне, скажем, Карибского, Японского или Северного моря обнаружится вдруг несколько трупов… Да хоть Черного или Каспийского! И что с того? Кто это здесь упокоился? Знать никто не знает!.. Некоторые неопознанные личности без национальной и государственной принадлежности.

Вот-вот, таковы правила игры. Зачем сверхдержавам – и державам попроще, вроде Индии или Бразилии, – лишний раз светиться? Мало ли из-за каких высших интересов боевым псам надлежит рвать друг другу глотки?

Ох, всякое бывает! Про то политики ведают да военные чиновники самого высокого ранга. Только никому не скажут.

Стандартные гидрокостюмы, попробуй разбери, где их произвели, – в Канаде, Норвегии или России. Может, вообще в Анголе? Или Армении какой, там тоже озеро Севан имеется.

Никакой маркировки, упаси святые угодники! Стандартные дыхательные аппараты закрытого цикла, чтобы пузырей не пускать. Ножи, гарпунные ружья, подводные пистолеты или автоматы – есть и такие. И чтобы маркировка на дротике, типа: «Изготовлено в…»? Да держите меня трое: такого не может быть, потому что не может быть никогда.

Только МЧС – это не ВМФ! У спасателей маркировка на снаряжении есть, им-то «стесняться» некого. Вот об этом не подумал Павлов. На выпущенном им дротике четко значилось: «Сделано в России».

…Не его был сегодня день, категорически – не его! Полундра попал не в ногу неизвестному аквалангисту, а в плоскость правого ласта. Там, в армированной углеродным волокном резине, дротик и застрял.

Его противник еще прибавил в скорости. Павлов мгновенно подобрался, бросился вдогонку, но немного, совсем немного опоздал. Ах, если бы «гвоздь» подводного пистолета хоть бы чиркнул по ноге улепетывающего врага!

Увы, не повезло.

Когда Полундра обогнул лежащую на дне «Кассиопею», его противник уже успел скрыться, раствориться в холодных придонных водах. Вот как не было его! Точно примерещилось Сергею это несуразное и непонятное нападение…

«Вот ведь, морской черт меня заешь! – с досадой подумал Павлов. – Похоже, это профессионал… Любитель, неопытный ныряльщик и пловец от меня бы не ушел!»

Зато рядом с носом затонувшей яхты Полундра обнаружил подводный гидроцикл, крохотное одноместное суденышко, похожее на скутер. Такие и нашим спецназом используются. Кстати, передвигаться на гидроцикле можно не только под водой, но и по поверхности моря. Больше всего такой скутер напоминает слегка вытянутый вдоль одной из продольных осей таз, да и по водоизмещению его практически не превосходит. Движение гидроцикла очень похоже на движение гладкого камешка, когда его бросают, чтобы получить цепочку «блинчиков». Главное его достоинство – предельная простота в управлении и потрясающая маневренность. Главный недостаток – то, что в надводном положении подобное «плавсредство» хорошо лишь на достаточно гладкой воде, поскольку оно не выносит даже небольших волн.

«Ага, – подумал Полундра, – значит, мой неожиданный противник на этом гидроцикле сюда прибыл. А когда удирал, бросил его. Правильно, кстати, сделал: пока бы он гидроцикл завел, я бы его настиг. Что еще раз подтверждает: я столкнулся с человеком опытным. И уж никак гидроцикл не монтируется с моим предположением об аргентинских мародерах! Откуда бы у них такой технике взяться? Ладно, будем считать гидроцикл трофеем. Нужно срочно всплывать, что-то мне стало тревожно за Колю. Как бы его не обидел кто».

Забросив непонятный «кирпич» в трофейный гидроцикл – там наверху разберемся, что пытался неизвестный аквалангист стащить с «Кассиопеи», – Полундра пошел к поверхности. Прямо на гидроцикле, не бросать же его! А завести скутерок оказалось делом несложным.

И первое, что он увидел, всплыв, – это их катер, беспомощно дрейфующий с отключенным мотором. Сергей рванул к катерку, перевалился через его борт и…

И буквально остолбенел. Нереальность увиденного на несколько секунд ошеломила Полундру.

Было чем ошеломить!

На залитой кровью палубе у штурвала лежал Николай. Мертвый, с простреленной грудью. Убитый совсем недавно, несколько минут назад: темная струйка крови еще вытекала из его приоткрытого рта. На побелевшем лице Коли застыла боль и выражение громадного удивления.

«В него стреляли из чего-то мощного, – отстраненно подумал Сергей. – Вроде „Магнума-357“. Вон как спину выходным отверстием разворотило… Бог мой! Пока я там гонялся неизвестно за кем, тут убивали Колю… Это немыслимое что-то!»

Подобные моменты навсегда застревают в памяти, вызывая потом мучительные воспоминания…

В этот момент из-за приблизившегося айсберга раздался характерный рокот мотора.

«Уходят, негодяи! – Полундра дернулся к штурвалу. – Ну, это мы еще поглядим! Я за Колю на куски вас порву, убийцы гнусные! Ничего, что у меня из оружия только подводный пистолет и нож. Я и ими много натворить смогу. Ах ты, холера!..»

Только сейчас он заметил, что в дюралевом борту их катерка зияет огромная дыра. Вода уже заливала палубу, смешиваясь с кровью Николая, захлестывала Сергею ноги. Совсем недолго оставалось катерку быть на плаву, а уж догонять кого-либо на такой вот дырявой посудине нечего и думать. Неизвестные враги оказались предусмотрительны: они лишили Полундру возможности преследовать себя.

На гидроцикле? Нет, на нем за катером не угонишься.

От ощущения злобного бессилия Полундру аж передернуло: у его ног лежал убитый товарищ, а он не мог нагнать негодяев и отомстить им!

Мало того: нужно было позаботиться о том, чтобы уцелеть самому. Никаких подручных средств, чтобы заделать пробоину в борту, в распоряжении Сергея не было.

Полундра бросился к рации. Проклятье! Она была разбита выстрелом в упор. Приемопередатчик GPS? Тоже разбит! Сергей Павлов лишился средств связи и навигации. Точнее, его лишили.

Положение становилось совсем скверным.

– Стоп! Без паники! – сказал себе Полундра. – Эмоции оставим на потом.

Затем он покинул палубу тонущего катера, перепрыгнул в гидроцикл, прихватив лишь свою одежду.

Полундра последний раз посмотрел в лицо убитого товарища:

– Прощай, Коля! Даже тело твое я спасти не могу. Покоиться тебе на океанском дне… Но я клянусь тебе, я найду твоих убийц. И отомщу, кто бы они ни были.

Если бы те, кто убил Николая Гробового, видели в этот миг Полундру, слышали его негромкий голос… Ох, показалось бы им небо с овчинку!

– А у моей тещи, она в Сибири живет, фирменное блюдо – домашние пельмени. Это, скажу тебе, Серж, такая вкуснятина, что просто ум отъешь!

Кулинарная тема никак не отпускала изголодавшихся яхтсменов. В животах бурчало все настойчивее.

– Я бы, Саныч, сейчас и диких пельменей намял, – рассмеялся Зарнов.

– Каких еще диких?

– Которые в магазинах продаются. Раз есть домашние пельмени, должны быть и дикие. Ладно, сколько ни говори «халва», во рту слаще не станет. Оставайся тут на хозяйстве, а я пошел тюленя добывать. Вот он точно дикий.

– Так ты серьезно? Хм-м… Ну что ж, попробуй. Когда тебя ждать?

– До лежбища километров десять, там час или два уйдет, да обратная дорога. Вот и считай: часов через восемь-девять вернусь. Назад медленнее пойду. Мне ж еще тушу тащить!

– Ну, ты оптимист! – теперь рассмеялся уже Муличенко. – Тушу, говоришь? Нож не забудь взять. Действуй, охотник, ни пуха тебе, ни пера!

– К черту! Помнится из школьной зоологии, что с перьями и пухом у тюленей напряженка.

Не прошло и получаса, а Сергей Зарнов уже энергично шагал по берегу в направлении лежбища. Из глубины Антарктического полуострова тянуло промозглым холодом, так что время от времени новоиспеченный зверобой переходил на бег, чтобы согреться.

– Не ругай меня, родная, что все время с бодуна я! – бодро, в маршевом темпе распевал Сергей, как всегда немилосердно фальшивя. – От тебя, моя родная, на Канары уканаю!

Да, на Канарских островах сейчас не в пример приятнее… Тепло, море ласковое, девушки красивые в купальниках… И жратва на каждом углу продается! Только вот до островов этих десять тысяч морских миль.

Никакого заранее продуманного плана охоты у Зарнова не было. До сего дня он вообще ни разу в жизни не охотился. То ли дело рыбалка!

Приходилось полагаться на природную смекалку и здравый смысл. А пуще всего – на везение да знаменитый русский «авось».

Зарнов решил, что постарается незаметно подкрасться к тюленям поближе. Уже с запасом камней. И станет швырять эти камни что есть сил, целя в голову не слишком крупного зверя. А если этот гениальный в своей первобытной простоте план даст сбой и тюлени переполошатся раньше времени, тоже ничего страшного. Тогда он затаится, спрячется за каким-нибудь укрытием. И станет поджидать, когда успокоившиеся тюлени вернутся.

В реальности у Сергея получился как бы гибрид этих двух планов.

Галечное лежбище, испещренное лужами морской воды, было небольшим и плавно переходило в мелководье. Стадо тоже оказалось невелико: не более ста особей, в основном самки с детенышами. Но встречались и матерые самцы, и, на радость Сергею, подростки прошлогоднего окота. Вот одного такого Зарнов и выбрал на роль жертвы.

«Совсем маленького жалко, да и мяса в нем мало, – думал он, медленно подползая к зверям. – Но здоровенного громилу я камнем не завалю, тут ружье нужно. А вот тебя, голубчик… Были бы вы свиньями, я бы тебя подсвинком назвал. А похожи, кстати, на свиней… Ишь, гладкие какие! И размеры, как у средней хрюшки».

Тюлени-крабоеды, на которых охотился Зарнов, похожи на гренландских тюленей и самых обычных наших нерп, разве что крабоеды немного побольше и шкура у них темнее. Ничего удивительного: эти животные являются близкими родственниками.

Зарнов подползал все ближе к ничего не подозревавшим ластоногим, выбирая удобный момент для прицельного броска. Сергей сжимал в правой руке круглый камень весом в полкило с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Зарнова захлестнуло неведомое ему до сей поры чувство: охотничий азарт. Дыхание Сергея участилось, во рту пересохло, поле зрения сузилось до головы намеченного зверя. В крови Зарнова гулял сейчас настоящий адреналиновый шторм! Ни холода, ни сырости гальки под животом он в настоящий момент не ощущал.

Подсознание включило таинственные, глубоко запрятанные резервы. Заработали древние инстинкты, дремавшие с тех пор, когда наши дальние предки жили в пещерах, на деревьях… Кто знает: может быть, затрагивались и более древние слои, невообразимо далекие времена… Пробуждалось нечто первозданное, свойственное всему живому, роднящее нас с волком, саблезубым тигром, вымершим ящером. Инстинкт хищника и охотника, яростное желание отобрать чужую жизнь, чтобы продлить свою.

Вот до желанного «подсвинка» осталось не более десяти метров! Пора, подползать ближе опасно. Ну!

Зарнов одним движением вскочил на ноги, размахнулся и вложил в бросок всю силу – кидал от плеча и резко завершил кистью, придавая каменному окатышу максимальную скорость.

Ведь попал бы и завалил! Но тут начинающему зверобою не повезло: буквально за мгновение до того, как камень вылетел из руки Сергея, его левая нога поехала по влажной поверхности, точно по льду. Камень по крутой параболе улетел в океан, а Сергей вновь принял лежачее положение, растянувшись на гальке.

Тюлени с возмущенными криками, напоминавшими что-то среднее между хриплым лаем и хрюканьем, бросились к воде.

Зарнов вновь вскочил на ноги, с досады даже хлопнул себя по лбу:

– Ну я коряга неуклюжая! Ну олух царя небесного! Что ж делать-то теперь?

Ясно что. Приступать к реализации плана номер два.

Метрах в пяти от берега на мелководье торчала невысокая скала. Она привлекла внимание Зарнова тем, что имела небольшой выступ с гротом – как раз одному человеку укрыться. Других мест для того, чтобы спрятаться, вблизи лежбища не было: ровный, как стол, галечный пляж.

Но как до нее добраться?

«А! Не простыну, – решил Сергей. – Не вплавь же! Тут близко совсем, и глубина по колено».

Подгоняемый охотничьим азартом, да и просто необходимостью добыть столь нужное им с Муличенко мясо, Зарнов разулся, закатал штаны и полез в ледяную воду. Но до скалы в самом деле было недалеко, и через несколько секунд он уже вскарабкивался на нее.

Овчинка стоила выделки: место для засады оказалось просто идеальным. Теперь оставалось ждать и надеяться на то, что тюлени не слишком испугались его первого «выхода из-за печки» и вскоре вернутся на облюбованное место.

Ждать пришлось довольно долго, Зарнов успел основательно продрогнуть, а эпитеты, которыми Сергей мысленно награждал всех и всяческих тюленей, становились все более забористыми. В том смысле, что только на заборах писать. Но часа через два его ожидания сбылись: тюлени, один за другим, стали возвращаться. Крабоеды людей не особенно боятся, поскольку практически с ними не знакомы. Да и повышенной осторожностью тюлени не отличаются, нет у них на суше врагов. Вот в океане – иное дело.

Карманы штормовки оттягивали припасенные окатыши. Зарнов, стараясь не делать резких движений, выбрал один из них. Недаром он не побоялся «ноги промочить»: позиция для прицельного броска была лучше не придумаешь.

«Врешь, теперь не промахнусь, – подумал Сергей. – Ну, поехали!»

Не промахнулся, угодил точно в покатый лоб молодого крабоеда. Тот резко вскинулся передней половиной тела, громко хрюкнул и повалился боком на гальку. Из ноздрей тюленя потекла струйка темной крови. Но дело еще не было завершено: смертельно раненный зверь судорожными рывками, на боку, полз к воде. Инстинкт тянул тюленя в родную и привычную стихию. Вот он плюхнулся на мелководье, совсем рядом со скалой, на которой сидел охотник. Плюхнулся и… затих. Кровь потекла обильнее.

Теперь нужно было спускаться со скалы, добить ножом умирающее животное и заняться разделкой добычи. Зарнов замешкался на несколько секунд, он не сразу осознал, что добился своего, что охота оказалась удачной.

Эти несколько секунд заминки спасли Сергею жизнь.

Вдруг несколько в стороне на воде появились круги, и вслед за тем над ее поверхностью показалась большая голова какого-то страшилища буро-серого цвета, с маленькими глазами, черным носом и щетинистыми усами; голова была крупнее человеческой раза в три.

Морское чудовище раскрыло пасть, которая показалась оторопевшему Сергею шире железнодорожного тоннеля. А уж зубы… Бр-р-р, какие зубищи!

Рядом с первой головой возникла вторая, третья… Вот уже десяток крупных пятнистых тел вспенивают воду, рвутся к подбитому Зарновым крабоеду.

«Холера, да это же морские леопарды! – с нехорошим замиранием сердца подумал яхтсмен. – Откуда, во имя всего святого, взялись эти мерзкие твари?!»

Из океана, откуда ж еще. Вот когда Зарнов ярко вспомнил сценку из первого дня пребывания на этом негостеприимном берегу. Двух императорских пингвинов, торпедами выскочивших из воды. Не от таких ли милых зверушек пингвины спасались?

Морские леопарды пользуются дурной славой. И вполне заслуженно: по зловредности характера и опасности для человека они, пожалуй, превосходят акул. Хотя бы потому, что куда умнее рыб. Даже элита морской фауны, дельфины, – ни-ни! – не связываются со стаей морских леопардов, хотя акул дельфины совсем не боятся. Счастье еще, что распространены эти громадные хищные тюлени лишь в антарктических водах и нигде больше не встречаются. Страшно подумать, что могла бы натворить даже одна такая тварь на морских курортах Флориды или Калифорнии. А если стая?! Все акулы отдыхали бы!..

На берегу морские леопарды ни пингвину, ни тюленю-крабоеду, ни человеку не страшны. Слишком велики и тяжелы, более трех метров в длину, до полутонны весом. И неуклюжие они на суше. Зато в море, даже на мелководье… О-го-го! Там хищники двигаются стремительно и ловко.

Обычно они подкарауливают пингвинов или другую добычу, курсируя вдоль кромки дрейфующих льдов или на мелководье у самого берега. Охотятся из засады стаями, иногда количество морских леопардов в стае достигает сотни особей. А уж свирепы! Забивают даже свой собственный молодняк, когда другой добычи нет.

Морские хищники, ведомые запахом свежей крови, добрались до подбитого Зарновым крабоеда. Сверху, со скалы, они напоминали Сергею каких-то гигантских слизней.

От его охотничьего трофея только кровавые клочья полетели, за несколько секунд от туши буквально ничего не осталось! Но что десятку оголодавших чудовищ молодой крабоед? Так, на один зубок! Еще кого-нибудь слопать хочется…

И кого же? На берег, к лежбищу крабоедов, морские леопарды не полезли. Они, как уже было сказано, звери сообразительные: прекрасно понимают, что на галечном пляже им за крабоедами не угнаться. А в воду те, когда рядом леопарды, ни за какие коврижки не сунутся.

Вот тут-то головы морских леопардов с нехорошим интересом повернулись в сторону скалы и сидящего на ней Сергея. Весьма выразительными были их взгляды. Весьма!..

Лишь колоссальным усилием воли Сергей сдерживал готовый вот-вот прорваться панический страх – ему отсюда не выбраться! Кто поможет ему теперь, на самом краю неотвратимой гибели?

Ситуация – хуже не бывает. Она весьма напоминала классическую картинку «Охотник на дереве, под которым – стая голодных волков». В карманах штормовки осталось несколько камней, только камни тут не помогут. Матерый морской леопард – это не молодой крабоед, окатышем его не уложишь, только разозлишь. Не с ножом же в бой с такой стаей кидаться?! Такие подвиги разве что Супермену под силу. Впрочем, схавали бы славные зверушки Супермена и не поморщились. Вон клыки какие: длинные, словно кинжалы. И такие же острые.

И что получается в итоге? Чтобы перебраться на спасительный берег, надо пройти несколько метров по мелководью, а ведь эти мерзкие твари наверняка не дадут. Костей не оставят, как минутой раньше от крабоеда.

За Сергеем пристально следили жадные глаза зверей, ноздри хищников трепетали, алчно принюхиваясь…

– Ума не приложу, куда они подевались, – вслух проговорила Людмила Александровна Белосельцева.

Они сидела перед пультом связи, допивая очередную чашку кофе. На бумажной тарелке сох недоеденный бутерброд. Незаходящее солнце антарктического полярного дня било лучами в окошко щитового домика, так что в комнате было даже жарковато.

Держа в одной руке чашку, Людмила другой подкручивала один из верньеров пульта.

– Со связью у вас по-прежнему сложности? – осторожно поинтересовался Успенский, в голосе которого слышалось нескрываемое беспокойство.

– Слабо сказано, – мрачно пробурчала Белосельцева, продолжая вращать ручку тонкой настройки частоты. – Это по-другому называется. Связи попросту нет. Причем не только они молчат, но и я не могу получить автоподтверждение прохождения моего сигнала! А должна бы…

– Я в связи не слишком разбираюсь, – смущенно продолжил Станислав Васильевич. – Но в таких широтах… Южный полюс не так уж далеко. Может, в погоде все дело? Магнитные бури, то да се…

– Оно заметно, что не слишком, – с иронией откликнулась Людмила. – Зато я разбираюсь. Учили, знаете ли, на совесть. Нет, погода тут ни при чем. Молчит основной диапазон. Молчит запасной. Аварийный диапазон тоже молчит! Не бывает таких магнитных бурь, чтобы сразу три несущие частоты накрылись. Да и геомагнитная обстановка сейчас спокойная, я у Николая интересовалась. Ага, как раз перед тем, как они с Павловым отплыли.

– А что с системой GPS? Она работает?

– Если бы! Та же история: молчит, как комсомолка на допросе. Словно ее на катере нет и не было никогда.

– Людмила Александровна, так что же случилось?

– Вы меня спрашиваете, Станислав Васильевич? – несколько раздраженно пожала плечами Белосельцева. – Хотела бы я знать…

За окном домика раздался характерный звук: порыкивание дизеля на низких оборотах. Мотор небольшого катера.

– О! Это, наверное, наши возвращаются! – в радостном возбуждении Успенский метнулся к двери. Людмила последовала за ним.

Увы, нет. Подходящий к хлипкому дощатому пирсу катер был совсем другим. И экипаж у него был другой. Когда Белосельцева и Успенский спустились к пирсу, их поджидали двое: полный лысоватый мужчина лет пятидесяти и довольно высокий стройный азиат, на лице которого застыло выражение абсолютного безразличия.

С самого начала разговор сложился весьма напряженно. Велся он на английском языке, все четыре человека, оказавшиеся в эту минуту на берегу безвестного островка, знали английский в совершенстве. Хотя родным он был лишь для одного из них.

– Миссис Белосельцева? – взгляд лысоватого толстяка был весьма недобрым. – Я – Эдуард Лайонс. Полномочный представитель МОК при штабе трансконтинентальной гонки. Вы – шеф российской поисково-спасательной экспедиции, так? Мы с вами заочно знакомы.

– Мисс Белосельцева, – холодно поправила американца Людмила. – Я покамест не замужем. Ваш визит вызван желанием познакомиться лично?

– Где ваш специалист по дайвингу? – проигнорировав вопрос Людмилы, спросил Лайонс.

– С какой стати это интересует вас, мистер Лайонс? – Белосельцева превосходно изобразила предельное удивление. Впрочем, она и была удивлена. И не привыкла она к столь хамскому тону.

– А с такой, что он преступник! Он покушался на убийство! – в голосе Эдуарда Лайонса слышалась с трудом сдерживаемая ярость.

– Что это он такое говорит? – возмутился Успенский, обращаясь к Людмиле по-русски. – Этому господину полярное солнышко голову напекло? Так я могу медицинскую помощь оказать!

– К угрызению грандиозному, мистер Лайонс имеет говорить истину настоящую, – вдруг тоже по-русски, хотя с чудовищным акцентом и не менее чудовищными ошибками, произнес худощавый азиат, доселе не произнесший ни слова. – Ваш нырятель пытался мне сделать смерть.

Лайонс на русский переходить не стал, не знал он русского. Даже так, как его спутник азиатской внешности. Хотя тот настолько своеобразно построил фразу, что у врача чуть челюсть от удивления не отвисла.

– Да, да! – заорал американец. – Это мой друг, он из Сеула. Он представляет интересы одной из спонсирующих гонку корейских фирм. Мы отправились с уважаемым Кай Чун Банем к затонувшей яхте, мы хотели снять с ее борта ценное и важное оборудование…

– Вот как? – возмущенно начал Станислав Васильевич. – Нам, значит, отказали в вертолете? Ссылаясь на какие-то чудовищные природные катаклизмы в том районе, где «Кассиопея» затонула? А сами со своим…

Коротким властным жестом Белосельцева велела Успенскому замолчать. Она тоже сразу обратила внимание на эту несообразность, но развивать данную тему сейчас не посчитала нужным. Были у Людмилы Александровны свои соображения на сей счет. Врач тут же прервал свою гневную тираду. Да, не в первый раз Станислав Васильевич под началом мадам Белосельцевой работал…

– Расскажите толком, что произошло. По возможности без лишних эмоций, придерживаясь фактов. Желательно – подкрепляя их доказательствами, – голос у Белосельцевой стал совсем другим. В нем явственно звякнул металл.

– Вот сейчас мой корейский друг и поведает об этом возмутительном инциденте! – кивнул Лайонс. – Честно и подробно. Желаете доказательств? Они у нас найдутся.

Людмила Александровна повернулась к корейцу, внимательно посмотрела в его темные, почти черные глаза:

– Я вас слушаю. И не утруждайте себя попытками говорить на моем языке. Вы говорите по-английски? Вижу, что да. Мы с коллегой Успенским, представьте, тоже. Не вчера, знаете ли, с пальмы слезли…

Выговаривая последнюю фразу, она умудрилась вложить в свои слова мегатонную дозу оскорбительного пренебрежения. Еще и улыбнулась подобающим образом…

Ядовитый намек был настолько прозрачен, что даже невозмутимый Кай Чун Бань слегка побледнел, а мистер Лайонс аж возмущенно фыркнул, точно лошадь. Не секрет, что до сей поры некоторые «несознательные личности» в Штатах и старушке Европе втихаря кличут корейцев, тайцев, вьетнамцев «желтопузыми обезьянами». Японца или китайца так вряд ли назовут, а вот представителей не самых крупных народов Юго-Восточной Азии… Случается, несмотря на всю политкорректность, – больно уж они достали всех своим умением в любую щель без мыла просочиться. Не публично, конечно, их так называют, боже упаси! А то и под суд попасть можно…

Надо отдать корейцу должное: он умел быть кратким. Рассказ Кай Чун Баня занял не более трех минут. Говорил он ровным, преувеличенно спокойным тоном. Это Лайонс, слушая слова «корейского друга», чуть слюной не брызгал, точно чайник кипятком.

Правда, на взгляд опытного Успенского, негодование американца отдавало фальшью. Нарочитое возмущение, наигранное. Как у плохого голливудского актеришки в роли благородного шерифа.

– …и вот он выстрелил в меня. А я ведь ничем не провоцировал вашего ныряльщика! Мы встретились с ним у затонувшей яхты совершенно случайно. Мне посчастливилось: ваш человек попал мне в ласт. Вот и доказательство: дротик. Да, дротик застрял в резине моего ласта, а мог бы – в моем теле. Вот он, дротик. Посмотрите, какая на нем маркировка, – закончил Кай Чун Бань.

Людмила потянулась к металлической стрелке, которую протягивал ей кореец.

– Э-э, нет! Так дело не пойдет! – Эдуард Лайонс весьма невежливо отвел руку Белосельцевой. – Смотреть – смотрите, но вам мы вещественное доказательство не отдадим. Оно нам еще пригодится! Нам еще предстоит разобраться в истоках и причинах этого чудовищного покушения.

Улыбаясь так, что хоть волков морозь, Белосельцева спросила: разве мистер Лайонс полагает, что инцидент был специально спланирован российской стороной? И кому это «нам»?

Лайонс ответил многословно и путано, однако в том смысле, что – да. Не верит он, что встреча под водой была случайной. Иначе зачем русский аквалангист прихватил с собой столь смертоносное оружие?

– Куда уж смертоноснее, – презрительно скривился Успенский. – От акул, мурен и касаток отбиваться, затем и прихватил.

– Но вы не можете отрицать, что он сперва покушался на жизнь уважаемого Кай Чун Баня, а потом ушел на катере вместе со своим бородатым другом.

– Но зачем? Какие у них мотивации? – вскинул голову Станислав Васильевич. Белосельцева молчала, покусывая в задумчивости верхнюю губу.

– А об этом пусть ваш национальный олимпийский комитет поразмыслит! Вы спрашивали, кому предстоит разобраться и сделать выводы? Международному олимпийскому комитету, полномочным представителем которого являюсь я! – с торжеством закончил Лайонс.

– С какой стороны здесь наш олимпийский комитет? – тихо и недобро спросила Белосельцева. – О чем ему предлагается поразмыслить, что за намеки?

– Ваша поисково-спасательная экспедиция проводится под эгидой национального олимпийского комитета России, – тон мистера Лайонса сделался донельзя официальным. – Вы, мисс Белосельцева, руководитель этой экспедиции, не так ли? И вы, как мне известно по официальным каналам, представляете именно НОК России. Значит, ответственности вам и вашим шефам в Москве не избежать. Вы не сумели осуществить нормальный контроль за деятельностью своих людей. Вы не проверили, чем и почему собираются заниматься члены вашей экспедиции вблизи затонувшей яхты. Вы позволили одному из них взять с собой оружие. Возникает вопрос: не специально ли?!

– Вы отдаете себе отчет в серьезности ваших обвинений? – ледяным тоном поинтересовалась Людмила Александровна. – И, что еще хуже, в их направленности?

– А что мне еще прикажете думать? – немного смущенно откликнулся американец. Лайонс понимал, что малость хватил лишку. Кай Чун Бань индифферентно молчал, предоставляя инициативу своему американскому «другу».

– В таком случае я предлагаю всем вместе на вашем катере пройти в квадрат с затопленной яхтой, – решительно сказала Белосельцева.

Эдуард Лайонс и Кай Чун Бань переглянулись. Опытный и очень внимательный Успенский заметил, что взгляды эти уж никак не выражали большой радости. Чем-то предложение Людмилы Александровны было нежданным визитерам неприятно…

– Прямо сейчас? Стоит ли… – промямлил американец.

– Еще как стоит! Там, на месте, разберемся. Что к чему и почему. Но предварительно я свяжусь с Монтевидео, с господином Фридрихом Роттенбергом. Чтобы он знал, где в ближайшее время мы все будем находиться.

– Это еще зачем?! – вырвалось у Лайонса.

– А мне так хочется! – обворожительно улыбнулась женщина. – Так вы согласны с моим предложением?

– Н-ну… Согласны, – с явным неудовольствием ответил американец.

Когда Белосельцева и Успенский скрылись в домике, чтобы переодеться и связаться со штабом гонки, Кай Чун Бань тихо сказал Лайонсу:

– Там ведь гидроцикл остался.

– Понадеемся, что русский его не нашел, – после секундной заминки ответил Лайонс. – А в продырявленном катере ему долго не удержаться… К тому же – низкая температура воды, да и запас воздуха в баллонах не бесконечен. Но так портачить, как вы, милейший… Впрочем, о ваших ошибках речь впереди.

Про себя же Эдуард Лайонс подумал: «Бог мой! С кем меня связаться угораздило! Он еще глупее, чем я полагал. А ведь я с самого начала считал его набитым дураком. Хорош профессионал, который такие ляпы допускает. А уж как рекомендовали! Супермен, понимаете ли, корейский… Нет! Воистину: азиатская обезьяна – она обезьяна и есть, разве что без хвоста. Тут русская стерва со своим намеком совершенно права!»

Ужас, поначалу обуявший Зарнова, куда-то бесследно исчез, осталась одна досада и злость. Сергей уже понял: пока он сидит на скале, хищникам до него не добраться. Одна беда: сколько он высидит? Морские леопарды снимать осаду не собирались.

Зарнов уже расшвырял по ним весь свой запас камней. Просто так, из бессильной ярости. Чтобы страшилищам жизнь совсем уж медом не казалась. Одному весьма чувствительно угодил по носу, тот так взревел, что аж уши заложило. Тоже, лайнер на взлете нашелся!..

Умом Сергей Зарнов понимал, что морские леопарды ни в чем не виноваты. Они хищники, они действуют так, как им предписано природой. Но эмоции брали верх. Что бы там природа ни предписывала, а оказаться в чьей-то зубастой пасти Сергею не улыбалось. Как-то не прельщала его мысль, что к нему, венцу, понимаете ли, творения, могут относиться как к добыче, как к обычному куску мяса.

И вот сейчас Зарнов орал во все горло на зубастых тварей, поминая на хорошем русском языке всех без исключения родственников морских и прочих леопардов. Вдобавок он перечислял разнообразные способы интимных отношений между хищниками, их родителями и потомством, Антарктическим полуостровом, Атлантическим океаном, Южным полюсом… Отношения эти, судя по пылкой речи Сергея, отличались редкостной экзотичностью и жуткой извращенностью.

Словом, его проклятия заставили бы покраснеть даже пьяного боцманюгу времен парусного флота, недаром Сергей именно парусным спортом занимался.

Что толку от площадной брани в таких обстоятельствах? Э-э, не скажите! По крайней мере, немного согреться это помогало. Да и бодрости духа прибавляло, пусть хоть на время.

Зубастые твари внимательно слушали, они узнали про себя много нового и интересного. Изредка морские леопарды отвечали Сергею громкими скрипучими криками.

«Насколько сообразительны эти зверюги? – думал Зарнов, отдыхая от ругани. – Настолько, чтобы менять друг друга, чтобы устроить вокруг моего убежища что-то вроде посменного дежурства? Или нет?»

Зарнову не верилось, что его жизнь может вот-вот оборваться, и оборваться таким жутким образом. Это казалось нереальным.

Меж тем погода начинала портиться. Стоковый ветер, дующий с юга, из глубины ледового континента, набирал силу. Становилось все холоднее, в воздухе замелькали редкие пока снежинки. Для Антарктиды такое не редкость даже в середине полярного лета.

Сергей подумал, что на проклятущей скале он сидит уже не менее четырех часов. Контрольный срок, о котором он договорился с Муличенко, давно миновал. Саныч наверняка уже беспокоится: куда запропал его шкотовый? Значит, вскорости Муличенко отправится его искать. А чего искать-то? Иди по берегу в ту же сторону, куда отправился Зарнов, и мимо лежбища не промахнешься. Очень может быть, что Саныч уже вышел, что он скоро окажется здесь.

И что с того? Чем Муличенко в этой ситуации сможет ему помочь? Только бессильно по берегу бегать. Да еще моральную поддержку оказать: станут они проклинать морских леопардов на два голоса, то-то хищники испугаются!.. Вот если бы у них было оружие…

«Ох, не помешало бы мне сейчас какое-нибудь легкое оборонительное оружие, – с тоскливой усмешкой подумал Сергей. – Совсем легонькое такое. Типа установки залпового огня „Град“. Или баллистической ракеты средней дальности…»

Беднягу Зарнова мелко, противно трясло. Не от страха, бояться он практически перестал. Точнее, страх притупился. Но продрог он на продуваемой ветром скале до последней степени!

Перспективы перед Зарновым открывались самые безрадостные: либо прорываться к берегу, с почти полной гарантией, что его во время прорыва сожрут, либо помирать от переохлаждения, оставаясь на месте. Это уже со стопроцентной вероятностью, к гадалке не ходи. Вот и выбирай: что пеньком по сове, что сову об пенек.

Но все же судьба сжалилась над попавшим в переделку яхтсменом, причем сжалилась самым чудесным и необыкновенным образом.

Со стороны океана вдруг послышался и стал быстро приближаться очень странный звук: будто кто-то шпарил по волнам на мотоцикле. Зарнов всмотрелся в океанскую даль. Некоторые из его мучителей тоже повернули головы в сторону непонятного звука, насторожились, заскрипели, точно переговариваясь.

Все правильно, это мотоцикл и оказался. Только водный. Кто-то в гидрокостюме и маске – чтобы защититься от встречного ветра и брызг – мчался на нем прямо к скале, на которой куковал незадачливый охотник, чуть было не превратившийся в добычу.

Сергей слегка воспрянул духом: кто бы это ни был, он может распугать морских леопардов. Звери, даже самые свирепые, побаиваются всего незнакомого и непонятного, а гидроцикл-скутер вряд ли часто этим хищникам попадался на жизненном пути.

Неизвестный на гидроцикле, похоже, заметил скорчившегося на скале человека, окруженного стаей громадных тюленей. И решил прийти на помощь. Гидроцикл прибавил скорость, выходя на глиссирование. Треск мотора становился все громче.

Теперь уже все звери забеспокоились: на них неслось что-то непонятное!

Затем пилот гидроцикла – он явно был сообразительным и опытным человеком! – применил лихой трюк. Он ушел в крутой вираж буквально под носом у морских леопардов, развернулся на месте почти на 180 градусов и заглушил мотор. После громкого мотоциклетного треска наступила тишина, которую нарушало лишь недоуменное фырканье хищников.

И тут же в их сторону полетели два небольших цилиндрика, которые с оглушительным треском разорвались над самой водой, чуть ли не на головах морских леопардов. Мало того, каждый из цилиндриков выбросил по снопу желто-оранжевого пламени, точно новогодние петарды.

«Да это же петарды и есть! – догадался Зарнов. – Точнее, сигнальные файеры. Они в комплекте гидроцикла, видимо, имеются. Чтобы внимание спасателей привлечь, если в беду попадешь».

Такого сюрприза нервы морских леопардов вынести не смогли. Возникла настоящая паника. Звери стремительно ныряли, сталкиваясь друг с другом. Какая уж тут добыча, самим бы ласты унести! Зарнову со скалы было прекрасно видно, на какой скорости улепетывали под водой прочь от берега морские страшилища, что чуть его не сожрали!

– Ага! – торжествующе заорал Зарнов, потрясая сжатыми в кулаки руками. – Получили, волки позорные!

После чего он добавил вдогонку «волкам позорным» изумительную по своей сочности и многоэтажности тираду, в которой пожелал своим недавним мучителям мно-ого чего хорошего. Будь у морских леопардов настоящие уши, так они бы и под водой в трубочку свернулись: велик все-таки и могуч русский матерный язык!

Но кто же его неожиданный спаситель, появившийся в самый отчаянный момент? Зарнов спрыгнул со скалы прямо в воду, шагнул вперед.

Человек в маске для подводного плаванья приближался, шлепая ластами по мелководью, ведя гидроцикл «в поводу». Когда между ними осталось не более полутора метров, спаситель Зарнова остановился.

– Сережа? Зарнов? – услышал яхтсмен удивленный и, кажется, смутно знакомый голос. – Да, вот уж не ожидал! Ну, здравствуй, тезка!

И человек в гидрокостюме одним движением поднял маску на лоб.

Погода в субантарктических водах постоянством не отличается, меняется очень быстро. Когда катер с Эдуардом Лайонсом, корейцем, Людмилой Белосельцевой и Успенским подошел к точке с нужными координатами, обстановка там была совсем не такой, какую застали Сергей Павлов с Николаем Гробовым, хоть времени прошло не так уж много.

Нет, никаких особых природных катаклизмов, незадолго до того обещанных американцем в разговоре с Белосельцевой, не наблюдалось. Но волнение и ветер усилились, небо затянули серые, точно больничные простыни, тучи, низко над водой колыхались пласты тумана. То есть видимость стала неважной. К тому же скрывшееся за тучами солнце хоть и не опустилось за горизонт окончательно – полярным днем такого не бывает, – но стояло очень низко. Словом, над океаном царили мрачные холодные сумерки.

Но не это оказалось самым неприятным. В худшую сторону изменилась ледовая обстановка. Разошедшийся зюйд-вест пригнал к злосчастной банке, на которую не так давно вынесло «Кассиопею», обломки ледовых полей, оторванных от паковых материковых льдов. Обломки эти крутились там и сям, сталкивались друг с другом, складываясь в постоянно меняющийся опасный лабиринт. Толщина их была совсем невелика, но и катер ведь не атомный ледокол. Вдобавок невдалеке виднелась сквозь туман парочка айсбергов.

Кай Чун Бань, стоящий у штурвала катера, нужно отдать ему должное, присутствия духа в такой непростой обстановке не терял и вел небольшое суденышко уверенно и спокойно. Лицо корейца по-прежнему сохраняло бесстрастное выражение, только скулы резче обозначились, да прищурились и без того узкие глаза.

Мистер Лайонс нервничал. Лицо его побледнело, время от времени он вытирал вспотевший лоб. Нет, подобного рода морские прогулки были явно не в его вкусе…

– По-моему, мы на месте, – сказала Белосельцева, взглянув на портативный GPS-датчик. – Вы упоминали о том, что над водой торчал кончик мачты? Давайте его поищем.

– Зачем? Полюбоваться на него? Найдем мы тот кончик в тумане и сумерках, как же! – злобно сказал Лайонс. – Да скорее всего окончательно раздраконило вашу яхту льдинами. Удивительно, что этого не случилось раньше. Что, сами не видите, какая каша?! Нужно уходить отсюда, пока нас самих не затерло. Я вообще с самого начала не хотел возвращаться сюда вместе с вами, мисс! Но вы же настаивали, хотели с чем-то там разобраться на месте, своими глазами посмотреть… Ладно, я пошел навстречу. Вот, смотрите. Только разбираться не в чем. И так все ясно. Точнее, разбираться мы будем не здесь, не сейчас и совсем в другом составе. Кстати сказать, ценнейшее оборудование корейской фирмы пропало вместе с яхтой. А ведь если бы специалисты, тот же самый уважаемый Кай Чун Бань, обследовали его, это могло бы пролить свет на причины катастрофы и непонятного исчезновения ваших яхтсменов. И что же? Мы как раз пытались снять это оборудование с борта яхты, спасти его, но тут ваш человек устраивает это дикое нападение! Покушается на убийство, каково?! А потом скрывается со своим напарником, тоже членом вашей экспедиции, в неизвестном направлении. Почему скрывается? Совесть нечиста? Понял, что покушение сорвалось, и решил удрать куда глаза глядят? Поневоле призадумаешься! Вы же утверждаете, что знать ничего не знали о планах своего ныряльщика. Позвольте вам не поверить. Поставьте себя на мое место, мисс. Вы бы поверили?!

Выслушав эту отповедь, Людмила Александровна некоторое время задумчиво молчала, приводя мысли в порядок и подбирая слова для ответа. Мыслей в голову приходило много, грех пожаловаться… Одна беда – соединить их в единое непротиворечивое целое Белосельцева пока что не могла.

– Не собираюсь я ставить себя на ваше место. Я уж как-нибудь на своем. Простите, мистер Лайонс, но сказанное вами идет вразрез всякой логике! – холодно сказала она, надменно вскидывая подбородок. – Вы утверждаете, что наш ныряльщик первым напал на вашего корейского э-э… партнера. Исходя из этого вы строите какие-то туманные выводы. Но где доказательства ваших слов?

– А дротик с российской маркировкой не доказательство? – вступил в дискуссию Кай Чун Бань.

– Нет. Для меня – не доказательство. Откуда мне известно, где вы взяли этот дротик? И вообще, строить подобные обвинения на одном «гвозде» – это нонсенс!

– Это почему же на одном, как вы изволили выразиться, «гвозде»? – возмущенно засопел Эдуард Лайонс, который в запале спора даже про страх перед плавучими льдами позабыл. – А наши свидетельские показания, они что, не в счет? Для вас – может быть, но в исполкоме МОК к ним прислушаются! Я в этой организации фигура не из последних.

Глаза Людмилы Александровны коротко и зло блеснули. Заметивший это врач только головой покачал: он неплохо знал Белосельцеву.

– Изначально речь шла о том, что поисково-спасательная экспедиция вашего национального олимпийского комитета будет сотрудничать с нашей, международной, – продолжал разошедшийся американец. – Вы не можете упрекнуть меня в предвзятости, к вашему сведению, это я настоял на вашем приглашении для участия в поисково-спасательных работах! Да-да, можете поинтересоваться у Фридриха Роттенберга, он подтвердит. А что получилось на деле? Нам такого сотрудничества даром не надо! Мне, как представителю Международного олимпийского комитета, совершенно очевидна не только некомпетентность российского НОК, пославшего такую, мягко выражаясь, странную спасательную команду… Это было бы еще полбеды. Налицо – террористическое нападение на представителя уважаемого спонсора нашей регаты. О случившемся я буду вынужден информировать не только исполком МОК, но и ведущие мировые СМИ…

– Че-пу-ха! – не выдержав, прервала американца Людмила. – Презумпцию невиновности еще никто не отменял, степень вины определяет суд, а уж тем более в случае обвинений в терроризме или покушении на убийство.

Станислав Васильевич украдкой взглянул на корейца у штурвала – тот слушал совершенно спокойно, лицо его напоминало сейчас маску. Кай Чун Бань смотрел на Белосельцеву с холодным отстраненным интересом.

– Я не говорю об официальном обвинении, – уверенным тоном произнес Лайонс. – Но общественное мнение будет на нашей стороне, не можете вы этого не понимать.

Людмила Александровна понимала. Еще как понимала!

– Называя вещи своими именами, вы попросту хотите дискредитировать российский национальный олимпийский комитет в глазах мирового сообщества, – сказала она, твердо выговаривая каждое слово. – Но это вам не удастся! Никто не позволит вам наклеивать на наш комитет ярлыки такого рода.

– Вот как? – брови Эдуарда Лайонса удивленно поползли вверх. – Ваши слова – полнейшая чушь, при чем тут дискредитация? Но хотя бы и так, только я отнюдь не наклеиваю ярлыки. Я попросту называю вещи своими именами, а это – несколько другое дело, а? Не удастся, говорите? Почему, позвольте узнать?

– Допустим, некий инцидент с участием нашего водолаза действительно произошел. Я выступлю на заседании МОК, в этом вы мне помешать не сможете. Возможно, я даже принесу извинения. В том случае, если до той поры не появятся оба наших человека и не поведают свою версию случившегося. Но в любом случае я сделаю публичное заявление: любые действия двух участников нашей экспедиции являлись их личной инициативой.

«Ну-ну, поможет тебе это, – злорадно подумал американец. – Как же, жди! Надеешься, что появятся твои люди? Это вряд ли. Бородатый с того света свидетельских показаний не даст. А второй, скорее всего, там же. На том свете. Не мог он выжить! Холод, льды, до земли далеко… Никто не появится».

– Желаете выступить на заседании МОК? Отчего бы нет? – сказал Лайонс. – Я и в мыслях не держу мешать вам. Как раз наоборот. Мы предоставим вам такую возможность.

«Чтобы ты еще основательнее опозорилась. Села в дерьмовую лужу. Вместе со структурой, которая тебя сюда направила. То есть с вашим паскудным национальным комитетом!» – мысленно закончил он.

– А теперь доставьте нас обратно. К нашему острову. Мне необходимо еще раз связаться с господином Роттенбергом, – голос Людмилы Белосельцевой был холоднее ледяной воды, кипящей за бортом катера.

Вновь американец и кореец недоумевающе переглянулись. Вот ведь дался ей Фриц Роттенберг!

Характер погоды вблизи северной оконечности Антарктического полуострова окончательно испортился. С запозданием в шестнадцать часов мрачные прогнозы мистера Эдуарда Лайонса, которыми он оправдывал свое нежелание дать российской экспедиции вертолет, начали сбываться. Над Южной Атлантикой и морем Уэдделла закружилась воронка гигантского циклона. Стоковые ветра антарктического купола сталкивались с массами более теплого атлантического воздуха. В атмосфере творилось черт знает что, барометрические и температурные показатели менялись чуть ли не ежеминутно. Не в лучшую сторону менялись…

В такую погоду в океан лучше не выходить даже на большом и надежном судне – Антарктика шутить не любит. А уж на крохотной надувной лодочке с двадцатисильным подвесным мотором, примерно на такой же, на какой подходил тремя сутками ранее к «Кассиопее» Хуан Педро Лопес… На скорлупке несерьезной!.. Законченным безумцем надо быть. Ненормальным.

Но ведь нашелся же такой отчаянный храбрец!

…Белые пенные гривы огромных, как горы, темно-серых валов вздымались над надувными бортами оранжевой лодочки. Они рассыпались тучами брызг, с грохотом обрушивались вниз, точно клокочущие водопады. Под их ударами утлое суденышко дрожало и стонало. Уже не было никакой возможности уворачиваться от бешено несущихся исполинских волн.

Волны с неиссякающей яростью швыряли жалкую скорлупку, океан бесновался все неистовее. Он бушевал, бурлил, пенился. А над коварными подводными рифами, подстерегавшими добычу, кипели и кружились стремительные водовороты. Белые оскаленные челюсти плавающих льдин ежесекундно могли перемолоть лодчонку и находящегося в ней человека в мелкое крошево.

Управление лодочкой давалось человеку, согнувшемуся в три погибели у мотора на корме, с колоссальным трудом. На таких крохотных надувных лодчонках руля, понятное дело, нет, и управлять ими можно, только меняя горизонтальное положение мотора, который расположен на специальной подвижной шаровой подвеске. Вот и поворочай-ка рычаг, когда тебя валит с ног, подбрасывает, словно на аттракционе, вроде «американских горок». А ведь нужно еще следить за смертельно опасными льдинами, нужно удерживать лодку носом к волне. Иначе захлестнет, и сразу каюк.

Струи ледяного воздуха выдавливали слезы из глаз, рука на поворотном рычаге шаровой подвески занемела, мышцы ног и спины сводило жестокой судорогой. Но оранжевая лодочка упрямо двигалась вперед.

Куда? И зачем? Кто пошел на такой запредельный риск?..

Бывший госсекретарь США Генри Киссенжер, опытнейший политик и весьма неглупый человек, заметил в свое время, что мощь государства определяется двумя показателями: количеством ядерных боеголовок и количеством олимпийского золота.

Прав ведь был старый лис, не поспоришь ни с первым, ни со вторым.

Наверное, еще в древней Элладе, родине Олимпийских игр, цари, которых тогда на Пелопоннесском полуострове расплодилось, как на помойке кошек, хвастали друг перед другом: вон, дескать, у меня в Беотии – аж три олимпионика за последние десять лет! А у тебя, Амфитрион? Только один! Так что слабы твои, коллега, семивратные Фивы!

В современности положение точно такое же, только еще помноженное на колоссальные возможности массмедиа. Государства гордятся достижениями своих спортсменов-олимпийцев и прикладывают максимум усилий для того, чтобы достижения эти становились весомее. Пусть официального зачета олимпийских наград по странам нет, но неофициальный все держат в уме!

В последнее время исключительное значение приобрело не только количество олимпийских медалей, завоеванное спортсменами той или иной страны, но и место проведения Олимпиады.

Престиж? О да! Конечно! Но дело здесь не только и не столько в престиже. Страна, получившая право на проведение Олимпиады, выигрывает вдобавок к престижу огромные инвестиции, развитие инфраструктуры, создание рабочих мест и многое, многое другое. Это характерно для всех крупнейших международных спортивных форумов. Вот пример: будущие суммарные инвестиции в экономику Польши и Украины как стран – организаторов чемпионата Европы по футболу 2012 года уже оцениваются в 100 млн евро, и это лишь стартовая цифра. То же самое и к олимпиадам относится, что к летним, что к зимним. Только там еще более впечатляющие деньги крутятся.

Лакомый кусок, не правда ли? Стоит ли удивляться тому, что коррупционные скандалы в МОК не редкость, достаточно вспомнить самый последний, в 2005 году, когда выяснилось, что представителей МОК, обосновывающих кандидатуру на проведение летней Олимпиады-2012, пытались элементарно подкупить.

Россия, как известно, подала заявку на проведение зимней Олимпиады 2014 года в Сочи. Но у России – весьма серьезные конкуренты. Олимпиаду хотели бы провести и австрийский Зальцбург, и южнокорейский Пхенчхан. Который из трех этих городов изберет Международный олимпийский комитет? Какой из стран достанутся богатые инвестиции, через какую потекут солидные финансовые потоки? Да ведь и для авторитета страны право провести Олимпийские игры – дело не последнее! Это большая честь, это признание высокого уровня страны, ее веса в международном сообществе.

Ясно, что предполагаемые страны-хозяева будут пытаться воздействовать на МОК с тем, чтобы склонить чашу весов в свою пользу.

Только воздействовать можно по-разному. В том числе и не слишком порядочными способами, откровенно грязными методами в печально известном стиле черного пиара. Специалистов этого поганого рода деятельности – сами они называют себя имиджмейкерами – развелось сейчас несусветное множество. Кстати, имиджмейкер – если дословно перевести с английского, то что-то вроде мордодела получается.

Эти мастера грязных дел и подлых информационных технологий способны обесчестить, замарать что и кого угодно, лишь бы им за это прилично заплатили. Благодаря их усилиям самый честный и порядочный человек в глазах других людей будет выглядеть черт знает кем. Двоюродным племянником Адольфа Гитлера – или Бен-Гуриона, выбирайте по вкусу! – и вообще правнуком Сатаны. Растлителем малолетних, пожирателем вдов и сирот, извергом, садистски терзающим свою престарелую бабушку, негодяем, выгнавшим на мороз беременную жену, и прочее, и прочее.

Увы, людям свойственно верить всяким пакостям про ближних своих. Вот и отмывайся потом! Дочиста все едино не отмоешься.

Те же подлые приемы применяются и к странам, и к организациям.

Опорочить страну-конкурента, бросить тень на ее национальный олимпийский комитет…

Колоссальную роль тут играет общественное мнение. Ох уж это пресловутое мнение! Сколь податливо оно, сколь легко ловится на ложь и провокации…

Нужно ясно понимать: общественное мнение тоже ведь не из земли произрастает или с небес сваливается, а заботливо формируется. Кем? Ясен пень – средствами массовой информации: радио, телевидением, газетами. Той самой «четвертой властью», которая, на деле, зачастую сильнее первых трех вместе взятых, особенно – в наше время, когда телерепортажи с мест боевых действий, массовых волнений и беспорядков, стихийных бедствий стараются вести в режиме реального времени, on-line. Это создает эффект присутствия, вызывает доверие, а затем следует соответствующий комментарий, который поддержат газеты, и… дело сделано!

…Природа не дала Эдуарду Лайонсу не то что выдающихся, а хоть немного превышающих средний уровень способностей, обделила его талантами. Он был более чем зауряден. Интеллект? Хорошо, если средний. Аналитический потенциал? То же самое. Долговременная память слабая, так что даже эрудитом он стать не мог. Хорошего спортсмена из него тоже не получилось, не было к тому природных данных.

Зато мистер Лайонс был в полной мере одарен неукротимой страстью к самосовершенствованию и могучей волей. И при этом совершенно не обременен такими ненужными и несовременными вещами, как совесть и мораль. Такое вот жутковатое сочетание.

Всю жизнь он чуть ли не за волосы поднимал «себя над собой», всеми силами и средствами стараясь добиться жизненного успеха и процветания. Успех и процветание для Эдуарда Лайонса определялись исключительно размерами его банковского счета. Он исповедовал крайний и худший вариант того, что называют «American Way of Life» : самое главное – это деньги, а какими способами они получены, совершенно не имеет значения. Этот человек был готов продать кого угодно, когда угодно и кому угодно, лишь бы цена была подходящая. Такие люди родную маму на мясозаготовку сдадут и только посетуют потом, что им мало заплатили. Такие, как мистер Лайонс, считают, что больше, чем за измену, Иуда заслужил презрения за то, что продал дешево…

Не добился успехов в спорте? Ну и пес бы с ними, с успехами, зато Лайонс сделал неплохую карьеру как спортивный функционер, достиг весьма значительного положения в Международном олимпийском комитете.

А эта организация для человека, начисто лишенного нравственных принципов, может стать о-го-го какой кормушкой. Ох, до чего хлебное место, если грамотно использовать некоторые возможности!

Эдуард Лайонс отличался хитростью и осторожностью. Хапать по маленькой он не желал. Нет, мистер Лайонс дожидался момента, когда перед ним откроется возможность хватануть по-настоящему крупные деньги. И вот, когда именно Лайонсу было поручено курировать трансконтинентальную парусную гонку по линии МОК, такой момент наступил.

Лайонсу сделали предложение, отказаться от которого было свыше его сил. Да и с какой стати отказываться? План нацеленной против русских яхтсменов провокации казался тщательно продуманным и не слишком сложным для исполнения. А деньги за участие в провокации Лайонсу предлагали весьма немалые.

Составлен этот план был в Сеуле некоторыми нечистоплотными и небрезгливыми в выборе средств членами национального олимпийского комитета Южной Кореи. Его реализация по замыслу планирующих должна была добавить еще один аргумент против избрания Сочи столицей зимних Олимпийских игр 2014 года. Стать гирькой, которая вдруг да перевесит чашу весов в сторону Пхенчхана. Не то чтобы в случае удачной реализации коварного плана на России как на возможной стране – хозяйке Олимпиады можно было бы ставить жирный крест, но… Курочка по зернышку клюет и сыта бывает!

В исполнении задуманного важную роль играла одна из южнокорейских фирм, та самая, которая являлась одним из титульных спонсоров трансконтинентальной гонки.

А связь между корейцами и полномочным членом МОК Эдуардом Лайонсом осуществлял бывший сотрудник южнокорейских спецслужб, а ныне «свободный художник», наемник и кондотьер Кай Чун Бань. На нем же лежала ответственность за урегулирование и практическую зачистку всякого рода шероховатостей, если таковые возникнут.

Они возникли. Все пошло не совсем так, как было задумано. Во всяком случае, руководство южнокорейской фирмы, производящей оборудование для навигации и связи, было недовольно некоторыми деталями. Кай Чун Бань был послан к месту, где развивались события, чтобы привести все в норму, зачистить хвосты.

Но снова гладко не получилось! Чтобы надежно упрятать концы в воду, корейцу требовалось снять с борта затонувшей «Кассиопеи» кое-какие предметы. Он как раз и занимался этим делом, но тут неожиданно появился нежелательный свидетель – русский водолаз. И сверху – его напарник на катере. Что было делать в такой ситуации Кай Чун Баню? Естественно, первой его мыслью было уничтожить свидетеля. Но тут нашла коса на камень! Тот проявил недюжинное упорство, сам перешел в контратаку…

Пришлось корейцу экстренно сматываться. У нежданно свалившегося ему на голову русского был перевес: подводный пистолет. К тому же Кай Чун Бань сразу понял, что столкнулся с профессионалом подводных битв. Будь русский аквалангист зеленым новичком, любителем, кореец живо бы его в бараний рог скрутил!

И Кай Чун Бань удрал, да в такой спешке, что не только один из предметов, за которыми нырял к «Кассиопее», но и свой гидроцикл на дне оставил.

Ничего страшного: опытный вояка, столкнувшись с врагом, который ему непонятен, о котором мало что известно, не посчитает позорным отступить. Он поспешит уйти из-под удара, с тем чтобы прийти в себя, оценить ситуацию и выработать разумный план действий. Именно так вел себя кумир корейца Юй Фэй – китайский военачальник, который шестьсот лет тому назад воевал с чжурчженями. Очень удачно воевал, за что был тайно удавлен по приказу императора…

Однако уже в те секунды, когда Кай Чун Бань удирал от русского, ему в голову пришла хитрая мысль, которая обращала ситуацию к благу. Окончательно мысль оформилась, когда кореец обнаружил дротик, застрявший в его ласте.

Очень редко некая политическая акция – равно как и разведывательная операция – бывает рассчитана на стопроцентный успех. Истинное искусство опытного политика – и разведчика! – заключается в умении поворачивать самую неблагоприятную ситуацию если не во благо, то уж и не во вред себе. Кай Чун Бань обладал изрядным и весьма специфическим опытом!

Так чуть ли не лучше получалось, во всяком случае заказ своих сегодняшних хозяев и нанимателей Кай Чун Бань выполнял. Едва ли МОК проигнорирует случившееся. Особенно если грамотно подать! Ведь российская поисково-спасательная экспедиция прибыла под эгидой НОК России, а напал на корейца дайвер-аквалангист из этой экспедиции. Дротик-то в наличии имеется с российской маркировкой? Дырка в ласте от этого дротика имеется?

Так что все оборачивалось против Полундры.

Конечно, если бы Сергей Павлов дал свои показания, то получилась бы патовая ситуация: его слова против слов Кай Чун Баня. Кореец это превосходно понимал. Но не верилось Кай Чун Баню в то, что русский сможет выжить. Хотя на самотек этот аспект проблемы Кай Чун Бань пускать не собирался. Имелось у него намерение твердо убедиться в том, что русский погиб. Вот тогда на него можно без опаски навешать всех собак: с того света не оправдаешься.

Близость смерти обычно здорово прочищает мозги. При том непременном условии, что смерти удалось избежать, мозги имеются в наличии и не отшиблены начисто животным ужасом.

Так что всего каких-то пять минут потребовалось Зарнову, чтобы осознать: ничего ему не мерещится, это впрямь Сережа Павлов, с которым они когда-то вместе тянули учебную лямку в одной курсантской роте, в Высшем военно-морском училище имени Фрунзе.

– Ни фигушеньки себе встреча! Н-ну и вовремя же ты появился! – нервно посмеиваясь, сказал Зарнов. – Видал, в какой теплой компании я оказался? Знаешь, есть такая рыбацкая байка. Закинул мужик удочку, а клева нет как нет. Решил он наживку проверить. Дерг за леску, вытащил поплавок и крючок из воды. А червяк с крючка ему и говорит: «Ты, мужик, что творишь? Совсем обалдел или как? Меня ж чуть не сожрали!» Очень хорошо я этого червяка теперь понимаю. Значит, тебя послали нас спасать?

С чувством юмора у Сергея Зарнова все оставалось по-прежнему в полном порядке. Такой уж он был человек, что не мог не похохмить в любой ситуации.

– Не только меня. Но об этом позже. Теперь спасать надо нас троих, я тоже попал в историю… С географией. Точнее, сами спасаться станем. Может дело так обернуться, что, кроме нас самих, помочь нам будет некому.

– И все же это что-то немыслимое! – возбужденно воскликнул Зарнов. – Как что?! То, что тебя вынесло практически туда же, куда и нас с Санычем! Удивительно, право… Это какая ж малая вероятность! А уж чтобы прямо на меня, да в такой пиковый момент…

Полундра пожал плечами:

– Не такая уж маленькая. Я экономил горючее, позволил течению нести гидроцикл. Движок-то я включил, когда был уже у самого берега. Когда увидел, что сейчас кого-то могут слопать. А дрейфовал я от того самого места, где ваша «Кассиопея» булькнула. Вот меня и вынесло примерно туда же, куда и вас. А что вовремя наткнулся прямо на тебя… Знаешь, тезка, случаи бывают и счастливые. Считай, что тебе улыбнулась судьба. Ну да и мне тоже. У меня с этой дамой особенные отношения…

Все верно. Опытные, много повидавшие и пережившие люди сходятся в том, что случаем управляют некие таинственные, непостижимые для человека законы. Случай может стать злейшим врагом, который ломает и опрокидывает любые планы и расчеты, а может – лучшим помощником, спасителем. Об этом превосходно знают те, чья работа связана с постоянным риском: моряки, летчики, пограничники, пожарные, сыщики…

К Полундре фортуна относилась по большей части благосклонно. Это, кстати, стало одной из главных причин того, что Петр Николаевич Сорокин, когда пришла пора решать, кого из «морских дьяволов» послать в поисково-спасательную экспедицию, остановил свой выбор именно на Сергее Павлове. Право, недаром такой умный и опытный человек, как адмирал Сорокин, пребывал в твердой уверенности: удачливость, фактор везучести – это такая же реальность, как рост, вес, сила мышц, быстрота реакции…

Полундра внимательно оглядел Зарнова. Выглядел его тезка неважно, однако держался бодро. Или очень старался создать такое впечатление. Североморец не впервые видел человека, чудом выкарабкавшегося из смертельно опасной передряги. Полундра сам в таких переделках частенько бывал. Сейчас у Зарнова проявлялся постстрессовый синдром, сильное возбуждение. Такое всегда бывает, когда человек вырывается из объятий старухи с косой. Один из признаков этого синдрома – повышенная болтливость, словно человек слегка перебрал спиртного.

– Откуда у тебя гидроцикл? Где остальные спасатели? В какие неприятности угодил ты? – Зарнов буквально засыпал Полундру вопросами. И в то же время он порывался в подробностях рассказать Павлову обо всем, что приключилось с ним и Муличенко, но рассказ выходил слишком сумбурным. Яхтсмен порывисто жестикулировал, чуть ли не кричал. Эмоции Зарнова перехлестывали через край. Он настолько возбудился и увлекся, что даже попытался изобразить подбитого им тюленя-крабоеда. Послестрессовый синдром, что поделаешь…

– Постой, – мягко остановил его Сергей. – Успокойся, приди в себя. Не пори горячку, спешка лишь при ловле блох хороша. Чего у нас пока в избытке, так это времени. Сделаем так: ты возвращаешься в ваш лагерь по берегу, я параллельно двигаюсь туда же на гидроцикле. Там втроем все обсудим. Вы мне о своих злоключениях расскажите, я вам о своих. Чтобы мне потом твоему рулевому еще раз все не объяснять. Правильно? Огонь у вас там есть? Костерчик? Отлично! Ничего, что маленький. Мне обогреться нужно, переодеться, я же больше двенадцати часов гидрокостюм не снимал. Тебе тоже необходимо тепло.

– Саныча я, наверное, по дороге встречу, – сказал Зарнов. – Он, небось, уже спешит мне на выручку. Вот ведь будет ему сюрприз! Только с едой у нас совсем погано, то есть вовсе жрать нечего. Я же здесь на тюленей-крабоедов охотился. Ага, даже завалил одного, я же тебе только что рассказывал. Но эти сучьи твари его съели.

– А тебя на закуску оставили, – рассмеялся Полундра. – Не беда. Крабоеды на лежбище еще вернутся. И мы вернемся, только чуть позже. У меня спецпистолет имеется. Подводный. И три дротика, один я потратил. На кого, спрашиваешь? Позже расскажу. Словом, без мяса не останемся, это я гарантирую. Но сперва, прежде чем о пропитании заботиться, нужно попробовать разобраться в ситуации. Хорошенько посоветоваться. Все подробно обсудить. Потому как складывается у меня такое впечатление, что ваши беды и мои несчастья из одного источника. И очень может статься, что самое неприятное у нас еще впереди… Как бы не началась охота на нас, вот ведь какое дело. К этому, на всякий случай, надо подготовиться.

– Это кто же на нас охотиться собирается? – недоуменно спросил Зарнов. – И с какой стати?

– Хороший вопрос, – вздохнул Полундра. – Если бы я знал! Вот об этом в первую очередь и подумаем.

Думать и совещаться принялись часа через четыре, когда трое русских, неожиданно для себя оказавшиеся в Антарктиде, расположились вокруг небольшого костерка, горевшего в центре импровизированной «избушки». Чуть поодаль, на берегу, лежал трофейный гидроцикл.

Сергей Павлов наконец-то освободился от гидрокостюма и прочего водолазного снаряжения, переоделся в предусмотрительно захваченную с тонущего катерка штормовку и теплые штаны. Он внимательно выслушал рассказ Муличенко и Зарнова о странных, непонятных и пугающих событиях, которые предшествовали появлению яхтсменов с «Кассиопеи» на пустынном берегу Антарктического полуострова.

– …значит, вы почувствовали какое-то наваждение, страх, приступ неожиданной паники и решили покинуть яхту? Вот так, ни с того ни с сего, без всяких внешних причин? Великий Морской Змей поблизости не выныривал и за киль «Кассиопеи» зубищами не цеплялся? Да-а, интересное кино получается… – Полундра задумчиво нахмурил брови.

Андрей Александрович и Сергей Зарнов переглянулись, затем одновременно кивнули. Вот именно что без всяких внешних причин, какие там Морские Змеи! Конечно, им было немного неудобно – как это два здоровых мужика, к тому же опытных яхтсмена, могли такое совершить? Поступок-то самоубийственный, на грани полного идиотизма.

– Сами понять не можем, что за помрачение на нас нашло, – невесело сказал Муличенко. – Бред какой-то. Опозорились, как салаги, прямо стыд и срам. Сами чудом не погибли, людей переполошили, гонку подпортили… Мистика какая-то зловредная. Впору в злых морских духов поверить.

– Не стоит так переживать, Андрей, – успокоил рулевого «Кассиопеи» Павлов. – Тут что-то хитрое и недоброе произошло, есть в вашей загадочной истории оттенок чего-то очень поганого. Но, полагаю, отнюдь не мистического, а вполне материального. Если мы покамест не понимаем причин случившегося, это не значит, что их не было. Просто так ничего на свете не происходит. Найдем мы причины, дай срок. И тех, кто за причинами стоит, – без тени сомнения закончил он.

– Ты думаешь, что за этим кроется чья-то злая воля? Даже так? – удивленно поинтересовался Зарнов.

– И никак иначе, – мрачным голосом откликнулся североморец. – Теперь послушайте, что со мной приключилось. Тоже поганее не придумаешь. А выводы и прогнозы будем делать вместе.

Он кратко и сухо, в стиле рапорта, не отвлекаясь на проявления гнева и негодования, рассказал яхтсменам о недавних событиях, начиная с того, как они с Николаем Гробовым вышли на катерке к затонувшей «Кассиопее». Зарнов и Муличенко слушали Полундру с перекошенными от горестного изумления лицами, к концу его рассказа у них разве что челюсти не отвисли. Было от чего!

– Так что убили Колю. Да и я, по их расчетам, наверняка не должен был спастись, – закончил Павлов. – Вопрос: кто и почему пошел на такое злодейство? Я не аналитик, друзья. Я боевик. Но чтобы сделать один напрашивающийся вывод, особо напрягаться без надобности.

– Какой вывод? – Андрей Александрович казался совершенно сбитым с толку. – Мне что-то ничего путного в голову не приходит. Идиотизм, кровавая мерзость… Кому она понадобилась?

– Пока не знаю. Но я глубоко уверен: мои враги, те, кто напали на меня и убили Николая, причастны к тому, что произошло с вами, – заявил Полундра непреклонным тоном. – Иначе что получается? Сначала по непонятным и таинственным причинам терпит крушение российская яхта и с нее исчезает экипаж. Затем на российскую же спасательную экспедицию совершается предельно наглый налет. Совпадение? Оставьте, друзья, не бывает таких совпадений! Вот, кстати, сейчас я вам покажу одну любопытную штуковину…

Он вышел из хижины, дошагал до гидроцикла и вернулся с предметом, похожим на силикатный кирпич. Тем самым, который неизвестный аквалангист стащил с борта затонувшей «Кассиопеи» и оставил на дне.

– Что бы это такое могло быть, как думаете? – Павлов протянул серый параллелепипед яхтсменам.

Сергей Зарнов взял «кирпич» в руки.

– Я не думаю, я знаю, – сказал он. – Это аккумулятор. От него запитывалась система связи и навигации на борту нашей яхты. И прочая электротехника тоже. Хороший аккумулятор, новейшего образца, очень мощный и с большой емкостью. Когда нам его спонсоры ставили, так сказали, что заряда до самого Сиднея хватит.

– Ага, я что-то такое и предполагал, – кивнул Полундра.

– Откуда он у тебя?

– Вот то-то и оно! – сказал североморец. – Подобрал я его на дне, а там он оказался, когда неизвестный мерзавец оставил его и снова двинулся к «Кассиопее». За чем-то еще. Я-то сперва подумал, что это просто мародер, а вот сейчас думаю иначе. Не стали бы искатели легкой наживы Колю убивать. Да и на меня нападать бы не стали! Что, если некто пытался замести следы? Убрать с борта «Кассиопеи» этот аккумулятор и, возможно, еще что-то? А мы с Николаем им помешали, вот они и…

– Убрать? Но с какой целью? – недоуменно спросил Андрей Александрович.

– Чтобы эти предметы не обнаружила наша экспедиция. Не стала в них копаться. Что, если аккумулятор представляет из себя некую опасность? Вам такое на ум не приходило?

– Да какую опасность он может представлять? – удивился Зарнов. – Разве что на голову кому уронить… Как в бородатом анекдоте: вбегает Анка в штаб дивизии, кричит, что Василия Ивановича током убило. «Как?» – спрашивает ее Петька. «Аккумулятор на него с печки свалился», – отвечает она.

Шкотовый с «Кассиопеи» был в своем амплуа: даже в таком серьезном разговоре Зарнов не мог удержаться от шуточек. Уголки губ у Полундры чуть дрогнули – слабый намек на улыбку.

– Нет, это ты загнул, – продолжил Зарнов. – Чай, аккумулятор не граната, не баллон с отравой…

– Отравой, говоришь? – вскинулся Полундра. – Гм-м… Это мысль! Заряжать вы аккумулятор на «Кассиопее» не могли, просто не от чего. Но на разрядку он же должен был работать, так? Он у вас часто в рабочем состоянии пребывал?

– Да не сказать чтобы очень, – подумав, ответил Зарнов. – С момента выхода из Монтевидео раза три-четыре мы его подключали. Со штабом связаться, координаты определить.

– А перед тем, как вам всякая чертовщина мерещиться стала, аккумулятор работал на разрядку? – тут же спросил Павлов. – Давал напряжение на активное сопротивление? Был в цепи ток? Вспомните, друзья! Это очень важно.

– Работал, – уверенно отозвался Муличенко. – И долго работал. Сначала на системы связи и GPS, а потом мы обедать собрались и к электроплитке портативной его подключили. Кофе сварить решили, помнишь, Серж? Ничего, что ток постоянный, мощности все равно хватало. Кстати, когда мы черт знает почему вздумали удирать на плотике, мы ведь плитку не отключали…

Зарнов кивнул. Да, точно так все и было. Но какое отношение это имеет к тому, что с ними стряслось?!

– Давайте проверим одно мое предположение, – сказал меж тем Павлов. – Андрей, подай мне нож. Ага, спасибо.

Полундра аккуратно открутил кончиком ножа несколько винтов, снял с аккумулятора верхнюю крышку, удовлетворенно хмыкнул и достал из прямоугольной емкости с электролитом одну из секций. Она напоминала ажурную решетку из тяжелого металла, похожего на свинец. Какой-то хитроумный сплав, «Know how», секрет фирмы-изготовителя.

– И что дальше? – заинтересованно спросил Муличенко. Пока что он не мог понять смысла манипуляций Полундры.

– Так, догадка… Когда аккумулятор заряжается, он нагревается, это общеизвестно. Но нагрев происходит и тогда, когда он разряжается, поддерживает ток в цепи, – пояснил Сергей. – Правда, не настолько интенсивно. Но чем больше нагрузка, чем больше сопротивление и ток, тем сильнее. Мы сейчас проведем небольшой эксперимент. Положим эту металлическую пластинку поближе к огню…

– И? – перебил его не сумевший сдержать возбуждения Зарнов.

– И посмотрим, что с нами случится. Может, что и ничего. Тогда я ошибаюсь, – Полундра положил секцию рядом с костром. – Теперь подождем.

Случилось, ждать пришлось не слишком долго. Спустя примерно двадцать минут всем троим стало здорово не по себе, возникло беспричинное желание покинуть «избушку» как можно скорей. Что они, помогая друг другу, и сделали. На свежем воздухе, под порывами холодного морского ветра, всем быстро полегчало.

После того как прошел приступ страха и унялось головокружение, а в глазах перестали мелькать зеленые искры, пришла пора сделать выводы из эксперимента.

– Черт меня побери! – прошептал Андрей Муличенко, потирая лицо онемевшими пальцами. – Чтоб мне на этом месте провалиться!

– Что, похоже? – хрипло спросил Павлов. – Я-то впервые такое испытываю, сравнить не с чем.

– В точности, – отозвался Зарнов, тяжело вздохнув. – Только тогда сильнее было. Бр-р-р… Ну и гадость!

– Вот, значит, как… – задумчиво сказал Полундра. – М-да, не завидую я вам, друзья, если сильнее. Мне и этого вполне хватило, никогда еще столь мерзопакостного ощущения не испытывал. Но мы мучились недаром: понятно далеко не все, однако начало положено. Нет сомнений: даже при незначительном нагревании аккумулятор выделяет нечто, действующее на нервную систему. Скорее всего, какой-то газ. Видишь, тезка, а ты говорил, мол, не баллон с отравой. Не баллон, но отрава явно присутствует. Никакой мистики, как я и предполагал. Просто чья-то подлость.

Он отнес аккумулятор и секцию, которую вытащил, обратно в гидроцикл, подальше от жилья.

– Что теперь делать станем? – несколько растерянно спросил Зарнов, обращаясь к Андрею Александровичу и Полундре.

Муличенко тоже с ожиданием посмотрел на Сергея Павлова. Как-то так сразу получилось, что яхтсмены признали североморца за главного, за командира.

Сергей некоторое время молчал, размышляя и прикидывая варианты.

– Прежде всего о том, чего мы делать не будем, – улыбнулся он. – Помирать от голода и холода. Такого подарка нашим врагам мы не преподнесем. Надеюсь, враги полагают, что наша песенка спета. Что нас можно сбросить со счетов. Ну-ну…

– А если нет? – с тревогой спросил Зарнов. – Ты сам говорил, что на нас может начаться охота. Теперь я тебя понимаю. Что, если первыми нас найдут враги, а не друзья?

– Такое тоже возможно. Тогда будем драться. Сдается, что я неплохо умею это делать.

– Но мы практически безоружны!

– Снова верно, – кивнул Павлов. – Об оружии стоит позаботиться, есть у меня одна идейка на этот счет. Но вообще-то поверьте моему опыту: побеждает не оружие, побеждают бойцы. Нам как воздух необходима связь с теми, кто остался от нашей спасательной экспедиции. С Белосельцевой и Успенским. Связи нет, не бутылку же с запиской в океан бросать.

– Бутылками мы тоже небогаты, – грустно усмехнулся Муличенко. – А жаль. Не то чтобы я был склонен к пьянству, но вот когда бы я выпил чего-нибудь крепкого, так это сейчас.

– Вот выберемся из задницы, окажемся в Монтевидео, так обязательно выпьем! Национального уругвайского напитка – текилы. «Саузи» не приходилось пробовать? Отличная штука и крепка, зараза.

– Чего мы в Монтевидео-то потеряли? – пожал плечами Зарнов. – Век бы его не видеть. Нам бы домой, в Россию, в Питер.

– Это позже. А в Монтевидео штаб гонки, которая обернулась для вас столь паскудными приключениями. И вот подсказывает мне что-то: придется кое с кем в этом штабе душевно поговорить. То есть взять за душу. На предмет разъяснения некоторых несообразностей. Как же без вас?

Сергею Павлову припомнилась мысленная заметочка, которую он поставил относительно чиновника из МОК. Как его, Лайонс, кажется? Про то, что Лайонс отказал Белосельцевой в вертолете и безбожно врал относительно совсем близкой бури. А ведь дай он вертолет, совсем по-другому дело обернулось бы, и Коля Гробовой остался бы жив! Да и яхтсменов, вполне вероятно, уже отыскали бы.

– Это все мечты, – печально произнес Андрей Александрович. – Как отсюда выбраться? Хоть бы помог кто!

– Помог… – повторил Полундра. – Знаете, возможно, Людмила и Станислав Васильевич уже ищут нас, возможно, они совсем рядом, – закончил североморец, стараясь приободрить Муличенко и Зарнова.

Однако самому Полундре в это очень слабо верилось. Нет, полагаться стоило только на себя.

– Завтра забьем крабоеда, – сказал Полундра, – заготовим впрок мяса. А потом… Потом видно будет, но вот что я вам скажу, друзья: здесь мы ничего хорошего не высидим. Нужно уходить…

Станислав Васильевич Успенский сидел за столом в одной из комнатушек щитового домика, в котором размещался штаб российской поисково-спасательной экспедиции. Врач обедал разогретой свиной тушенкой с галетами. Ел он без всякого аппетита, словно по обязанности: организм нуждается в топливе, вот и приходится хоть изредка заправлять его.

Над островком бушевал зюйд-вест, время от времени швырявший в окошки домика заряды мокрого снега. Температура воздуха крутилась около нуля, погода за стенами домика чем-то напоминала московский март, самое гнилое и противное межсезонье. Ничего себе, полярное лето! Впрочем, на то оно и полярное…

Океан шумел, мерно накатывая на берег островка волну за волной. Сквозь шум прибоя доносились визгливые крики поморников и снежных буревестников, прямо хоть Максима Горького сюда с того света вызывай. Что-то, помнится, сочинял пролетарский писатель по молодости лет про буревестника, который «гордо реет». Вот и полюбовался бы своими глазами.

«Бог мой, какая чепуха в голову лезет, – подумал Успенский, отправляя в рот очередной кусок свинины. – С какого боку тут Максим Горький? Совсем у меня нервы стали ни к черту».

Да, события последних полутора суток основательно выбили Станислава Васильевича из колеи. Бесследное исчезновение Сергея Павлова и Николая Гробового, дикие в своей абсурдности обвинения брюхатого и наглого американца, не совсем понятное поведение Людмилы Александровны Белосельцевой…

Правда, в то, что двое его товарищей по экспедиции погибли, Успенскому не верилось. Тот же самый Павлов сразу, еще при знакомстве, вызвал у врача безотчетную симпатию и уверенность в том, что на этого человека можно положиться в самой сложной ситуации. Такие запросто не погибают! Коля же просто очень нравился доктору Успенскому своей веселой бесшабашной молодостью и чудным характером. Так пожилой опытный пес относится к задорному щенку-подростку, который от избытка сил ловит собственный хвост. Дико было бы представить Колю мертвым.

Надо сказать, что Станислав Васильевич ни на секунду не допускал, что обвинения Эдуарда Лайонса могут оказаться правдой. Врач полагал, что имело место либо недоразумение, либо провокация, направленная против его товарищей. Он и Людмиле Александровне высказал свои предположения, но Белосельцева от разговора вежливо ушла. Немного зная эту женщину, Успенский настаивать не стал: очевидно, что у Людмилы есть какие-то свои резоны, чтобы поступать так, а не иначе.

Зато Белосельцева поставила ему крайне интересную и сложную задачу, но не как врачу, а как гидрографу, специалисту по океаническим течениям. Успенский решил ее. Станислав Васильевич гордился своим решением: оно оказалось точным и изящным. Людмила тоже осталась довольна, хоть в свои дальнейшие планы Успенского посвящать не торопилась.

Станислав Васильевич покончил со своим скромным обедом, налил в чашку кипятка, размешал в нем чайную ложку уругвайского растворимого кофе, который считал жуткой гадостью. Закурил и сквозь дым сигареты стал задумчиво глядеть на заверть непогоды за окном домика.

Успенский грустно думал о том, что годы берут свое и романтика дальних дорог, столь милая сердцу Коли Гробового, уже не для него. Укатали Сивку крутые горки, эта экспедиция станет для него последней, он так решил. Лишь бы закончилась она успешно, а то пока сплошные заморочки и неприятности.

Оказаться бы сейчас дома, в зимней Москве, в уютной холостяцкой квартирке на Сретенке! Принять горячий душ, сварить крепкий кофе, настоящий «Сантос», а не этот растворимый суррогат. Капнуть в него чуточку коньяка «Ахтамар», неторопливо посмаковать то, что получилось, так же неторопливо выкурить сигарету… Послушать любимую музыку, скажем, «Кошек» Вебера, почитать на сон грядущий хорошую умную книгу и заснуть на чистой простыне, под умиротворенное мурлыканье лежащего под боком Барсика.

В таких маленьких радостях заключен глубокий смысл! И катилась бы к чертовой матери под бок романтика дальних дорог…

Неспешные послеобеденные размышления доктора Успенского были прерваны сигналом вызова и миганием красной лампочки на панели рации. Кто бы это мог быть?

Станислав Васильевич нажал тангетку.

– Говорите! – сказал он по-английски. – На связи штаб российской спасательной экспедиции. Станислав Успенский слушает.

Из встроенного динамика послышался голос Эдуарда Лайонса. Успенский поморщился: вот радости-то привалило! Совершенно ему не хотелось общаться с этим хамоватым мистером, хоть бы и по рации.

– Мне нужно поговорить с мисс Белосельцевой, – американец даже не поздоровался. – Требуется уточнить некоторые э-э… детали.

– В настоящий момент мисс Белосельцева отдыхает. Спит. Она очень утомилась и перенервничала. И будить я ее не собираюсь. Обсудите детали со мной.

– Но я э-э… требую! – в голосе чиновника послышалось удивленное возмущение. – Мне необходима она!

– Да неужели? Необходима? А вы ей, сдается мне, не слишком, – стараясь вложить в интонацию побольше иронии, откликнулся Станислав Васильевич. – Требуйте на здоровье. Только позвольте напомнить, что вашими подчиненными мы не являемся. Изложите, что там у вас. Я передам мисс Белосельцевой, когда она проснется. Вот пусть сама решает, стоит ли связываться с вами и обсуждать что бы то ни было.

Некоторое время мистер Лайонс растерянно молчал. Никак не ожидал американец такой отповеди. И ведь возразить нечего: не подчинены ему русские! Его основательно щелкнули по носу.

– Н-ну… Хорошо, я повторю вызов позже, – сказал он наконец и прервал связь.

Успенский довольно усмехнулся. Затем врач встал из-за стола и прошел в соседний блок щитового домика. В комнатушку, где обитала Людмила Белосельцева, где она, по словам Успенского, должна была сейчас мирно отдыхать.

Но никого в комнатке не было! Похоже, что Станислава Васильевича это не слишком удивило. Успенский достал с полочки над кроватью телефон спутниковой связи, набрал номер…

Сергей Зарнов резал свежую тюленину на длинные тонкие полоски, напоминающие ремни. В естественном леднике, который располагался в четверти километра от берега, уже было выдолблено углубление, что-то вроде примитивного погреба. Туда в чехле от фонаря натаскали и залили около двух ведер океанской воды. Температура в углублении была ниже, чем на поверхности: около минус пяти. Эффект, сходный с известным эффектом вечной мерзлоты.

Через пару часов вода, залитая в углубление, замерзнет. Но не вся, а лишь пресная ее составляющая. В результате получится кусок пресного льда – лед другим не бывает, – плавающий поверху концентрированного солевого рассола. Именно этот рассол и был нужен Полундре. Если опустить в него ленты сырого мяса, то оно за два-три часа просолится. Подсушить полученный полуфабрикат, правда, будет негде. Но и в подсоленном виде тюленина, во-первых, не испортится и, во-вторых, станет хоть как-нибудь, да съедобна. Народы Крайнего Севера такое мясо едят да нахваливают.

На вкус обычного русского человека, само собой, противно. Но умирать от истощения еще противнее!

Зарнов кромсал мясо, по своему обыкновению громко и немузыкально распевая нечто духоподъемное: «Как в начале века // взял и ниспроверг // злого человека // добрый человек! // Из гранатомета // шлеп его, козла! // Стало быть, добро-то // посильнее зла!»

Полундра, прислушавшись к столь нестандартному тексту, только мрачновато усмехнулся.

«И то хорошо, что тезка не теряет оптимизма. Ишь, соловьем заливается, – подумал Павлов. На самом деле североморцу было вовсе не до шуток. – Ничего, мне бы только добраться до злых людей, которые Колю убили и все эту пакость учинили. Я уж как-нибудь и без гранатомета обойдусь! Я покажу этим мерзавцам настоящую, научную кузькину мать. А также заставлю вспомнить о печальной судьбе небезызвестной сидоровой козы!»

…Тюленя-крабоеда, взрослого матерого самца, Полундра завалил с первого выстрела из своего подводного пистолета. Дротик вошел зверю прямо в глаз и пробил мозг, так что крабоед даже не мучился. За три часа Полундра с Зарновым доволокли тяжелую тушу от приснопамятного лежбища к «избушке». Здесь тушу быстро разделали, сняли шкуру, которая, по мнению Павлова, еще могла им очень пригодиться. Полундра, не дожидаясь, пока шкура залубенеет, тщательно отскоблил мездру ножом от жира и крови, а затем хорошенько размял.

Тюлень нагулял неплохой жирок, его вытопили и получили вонючее, но сносное горючее. Если пропитать им сухой лишайник, то вполне приличное топливо получается. Тут же сварили часть мяса и, наконец-то, наелись. Не так чтобы совсем до отвала – переедать сразу после даже сравнительно короткой голодовки опасно, но все же… Полундра советовал побольше налегать на бульон, он легко и быстро усваивается. Вареная тюленина с горячим мясным бульоном показалась оголодавшим яхтсменам пищей богов. Да ведь и сам Павлов ничего не ел почти полтора суток и теперь с удовольствием чувствовал, как к нему возвращаются силы. Теперь, когда он плотно поел, промозглый холод антарктического побережья донимал не так сильно.

– Жизнь налаживается! – весело сказал Зарнов, допивая густую горячую жижу с плавающими в ней мясными волоконцами. – Эх, закурить бы сейчас! Поверите ли, пока брюхо от голода подводило, так даже и не думал о сигарете, а вот на почти сытый желудок потянуло… Ведь мог же, остолоп я такой, пачку в карман сунуть, когда мы с «Кассиопеи» когти рвали. Но в голову как-то не пришло, не до того было.

– Ага, еще и девочек тебе, – ехидно заметил Муличенко. – Ничего, потерпишь без курева. Здоровей будешь.

Словом, обед удался. А вот последовавшее сразу за ним маленькое совещание протекало непросто. Полундра со своим планом немедленно покинуть берег чуть было не оказался в меньшинстве. Андрей Александрович поначалу воспротивился этой идее, Зарнов же, привыкший полагаться на своего рулевого, колебался, пребывал в сомнении, кого поддержать.

– Почему бы нам не остаться на месте? – Муличенко вопросительно глядел на североморца. – Ты же сам говорил: твои товарищи по экспедиции, двое оставшихся, наверняка ищут и нас, и тебя. Возможно, они уже близко. Это ведь твои слова! Теперь у нас есть пища, есть чем поддерживать костер. Есть укрытие от ветра, хоть примитивная, а все же крыша над головой. Так зачем от добра добра искать? Станем сидеть спокойно и ждать, пока нас найдут.

В первый раз за все время после встречи с Зарновым напускное спокойствие Полундры дало трещину.

– Потому, что мы не знаем, кого дождемся, – резко сказал он. – Такое тебе, Андрей, в голову не приходило? Очень плохо, если нет… Потому, что не знаем, кто обнаружит нас первый – друзья или враги. Потому, что нам неизвестны ни планы наших врагов, ни их численность, ни их технические возможности. Но я подозреваю, что эти возможности куда больше, чем у двоих оставшихся в строю участников нашей спасательной экспедиции. Мы даже толком не знаем мотивов наших врагов, хоть некоторые догадки на сей счет у меня имеются. С чего они на нас взъелись, чего они реально добиваются? Но суть даже не в этом. Андрей, ты понимаешь, в каком мы оказались опасном положении?

Муличенко взглянул на него, но ничего не ответил. Конечно, рулевой «Кассиопеи» понимал, в каком они положении. Но бросать хоть немного налаженный быт, с таким трудом построенную «избушку дедушки Фомы»… Идти в неизвестность, да не куда-нибудь, а на юг, в глубь ледового континента! Страшно отрываться от берега: тут и тюлени, и птицы гнездятся, а там, ближе к центральному куполу, нет вообще ничего живого. И климат чем дальше от берега, тем холоднее, а одеты они все трое легковато, мягко выражаясь, для Антарктиды.

– Саныч, на мой взгляд, Полундра прав, – без всякой уверенности в голосе вмешался в спор Зарнов. – Меня его аргументы почти убедили. Риск, конечно… Но ведь и впрямь дождемся охотников за нашими скальпами, если будем сидеть тут, как сычи в дупле.

– Но куда мы направимся? – Муличенко постепенно сдавал позиции. – В полную неизвестность? Наугад, куда кривая вывезет? Ни карты, ни компаса…

На счастье Полундры, Андрей Александрович был человеком, с которым можно спорить. Это, вообще говоря, большая по нынешним временам редкость! Такой человек, перед тем как возражать, выслушает вас. А большинство людей только возражают, да и то не на ваши аргументы, а на мнимые, которые они вам приписывают.

– Зачем же в неизвестность? – добродушно сказал Полундра. – Есть у меня одно предложение относительно того, куда нам двинуться. Вот послушайте и посмотрите.

У подводного спецназовца Сергея Павлова зрительная и любая прочая память от природы была отличная, почти фотографическая. Вдобавок на хитрых спецсеминарах ему способности к быстрому, прочному и точному запоминанию тренировали, причем занимались этим мастера своего дела. Карты района, где должна была работать российская экспедиция, Полундра видел неоднократно и внимательно изучал. Разных масштабов карты, да плюс к ним аэро– и космические фотоснимки.

Он взял нож и его кончиком набросал на плоской льдинке абрис северной оконечности Антарктического полуострова, клином расширяющейся к югу.

– Мы вот здесь. Да, это я гарантирую с точностью плюс-минус пять километров, что в нашем случае несущественно. А вот здесь, – Полундра повел кончик ножа к югу, – километрах в пятидесяти от нас имеется научная станция «Новопетровская», законсервированная еще с советских времен. Теперь моя идея ясна?

Еще бы не ясна! В глазах яхтсменов мелькнул проблеск надежды.

– Сейчас, когда у нас есть мясо, можно рискнуть и двинуться к ней, – продолжал Сергей. – Только мясо нужно будет обработать, я скажу как. На станции непременно должен быть дизель-генератор с запасами топлива. Возможно, мы найдем там транспорт: трактор или вездеход.

– Если и найдем, то в каком состоянии? – покачал головой Муличенко. – После стольких-то лет… В лучшем случае ведро с гайками мы там обнаружим. Груду металлолома.

– Зря ты так, Саныч, это ж не МТС совхоза «Двадцать лет без урожая», – живо возразил своему рулевому Зарнов. – В Антарктиде пьяного гегемона не водится и раскулачить машины некому, разве что пингвинам. Вполне может случиться, что техника исправна.

– Вы не дослушали, – сказал Павлов. – Самое главное: там должна быть рация! Конечно, нет уверенности, что устройство в рабочем состоянии, но шансы на это есть.

– И запасы еды там должны быть! – воскликнул приободрившийся Зарнов. – Концентраты и все такое! Нет, решено, надо идти.

– Пожалуй, я с вами соглашусь, – сказал после непродолжительного раздумья Муличенко. – Тут ведь еще один момент есть. Доберемся до «Новопетровской», отдохнем там под настоящей крышей и в тепле. А потом, даже если не удастся наладить связь, можно будет попытаться дойти до какой-нибудь из иностранных станций.

– Верно, – кивнул Полундра. – Две станции поблизости там точно есть! Аргентинская «Висекомодоро-Марамбио» и чилийская «Хенераль Бернардо О’Хиггинс». А еще чуть к югу аргентинская «Альмиранте-Браун». И если нам повезет на «Новопетровской» с транспортом… Вообще с ветерком домчимся!

– Эх! Когда в поход мы собирались, слезами девки заливались! Давайте займемся сборами. Что там с мясом надо делать, Полундра? – подвел Зарнов итог дискуссии.

Сборы закипели. Но, как говорится, голому одеться – только подпоясаться, сейчас они уже приближались к концу. Только и осталось, что просолить мясные полоски, что резал сейчас Зарнов, и можно выходить.

Гидроцикл и водолазное снаряжение Полундра закопал у подножия останца: ориентир хороший. С собой их не потащишь, да и без надобности они на суше, но вдруг потом да пригодятся? Шкуру убитого тюленя решили прихватить с собой, хоть Муличенко и возражал поначалу, не понимая, на что она может в походе пригодиться. Но Полундра растолковал Андрею Александровичу, что из шкуры крабоеда получится, если возникнет в том нужда, отличная волокуша, которая будет легко скользить по снегу.

Неожиданно возник вопрос: что делать с проклятым аккумулятором? Весу-то он был весьма солидного, а путь неблизкий, нелегкий и тут каждый грамм на счету.

Муличенко настаивал на том, что аккумулятор нужно закопать там же, где и гидроцикл. А вместо него прихватить с собой в поход побольше провизии – подсоленного мяса. Зарнов поддержал своего рулевого: в самом деле, на кой леший им эта пакость в пути сдалась?! Еще раз отравы понюхать и безумный кайф словить? Так двух раз по самое горло хватило.

– Но ведь это единственное реальное доказательство обоснованности наших подозрений! – пытался спорить Павлов.

Однако Андрей Александрович уперся. Как знать, может быть, на подсознательном уровне рулевого «Кассиопеи» задевало то, что все решения и инициативы исходили от Полундры? Что североморец стал неформальным лидером их крохотной команды? Нет, ничего от зависти или ущемленного честолюбия здесь не было, просто в их с Зарновым паре Муличенко привык быть старшим. Рулевым. Командиром. Вот и сказывалась эта привычка, хотелось Муличенко настоять на своем. Если не в принципиальных вопросах, то хотя бы в мелочах.

Полундра отравленный аккумулятор мелочью отнюдь не считал, но, будучи отличным практическим психологом, решил не обострять ситуацию. Оставить? Ну, значит, оставим… Закопать? Ну, ладно, закопаем… Нет, не рядом с гидроциклом и амуницией для дайвинга. С другой стороны останца.

Полярный день на прощание улыбнулся собравшимся в поход людям. Туман над океаном развеяло северным ветром, подталкивающим шедших на юг путешественников в спину. Низко над горизонтом, там, где серая вода сливается с серым небом, стояло незаходящее солнце полярного лета. Его лучи, шедшие почти параллельно плоскому берегу, освещали торчащий вверх палец останца, под которым Полундра закопал трофейный гидроцикл и все остальное. К югу от останца тянулась гигантская темно-синяя тень, похожая на стрелку-указатель.

Такие же тени, только размером поменьше, отбрасывали три человеческие фигуры, скорым шагом двигающиеся туда, куда указывала теневая стрелка.

На юг.

На скале останца осталась небольшая надпись, нацарапанная кончиком ножа на высоте человеческого роста…

Чем больше и сильнее цивилизация, тем большую жизненную важность приобретает для нее необходимость поддерживать циркуляцию информации и тем острее реагирует она на любой перебой в такой циркуляции. Поэтому роль массмедиа в современном мире огромна, иногда даже складывается впечатление, что все происходящее на планете является лишь поводом для теле– и радиорепортажей, для газетных статей, комментариев и обзоров.

Одна беда: любая палка о двух концах, и у любой медали две стороны. Мир переживает эпоху нового варварства, особенно страшную оттого, что вещи невозможные и непредставимые считаются не только возможными, но чуть ли не нормальными. Злодеяния и насилие, порожденные человеческой завистью, ненавистью и глупостью, буквально затопили планету. И ведь все это тиражируется массмедиа в совершенно немыслимом масштабе, в режиме on-line. Да-а, недаром некоторые сравнивают иных деятелей, пашущих на тучной ниве СМИ, с шакалами и гиенами: неудержимо их трупный запах притягивает. Право, задумаешься иногда, а не сами ли СМИ способствуют эскалации насилия?! Больно уж новости пошли сейчас специфические: только и слышишь – зачастую и видишь! – как кто-то взорвал себя и полгектара толпы в придачу. Или еще что-то в том же духе. Скоро самой крутой сенсацией станут считаться дни, когда никто никого не взрывает…

Появился и расплодился без меры такой характерный тип среди журналистской братии: эти люди готовы даже из собственных похорон, да что там! – из светопреставления сварганить забавное шоу и лихо загнать в эфир. Свобода информации, ясное дело, профессиональный долг журналиста и все такое прочее в либеральном духе, но уж больно мерзкий душок идет от такого профессионализма.

Пресс-конференция в конференц-зале отеля «Хилтон» собрала немало журналистов. Есть у этой публики профессиональный нюх на сенсационный скандал или скандальную сенсацию, летят они на такой эксклюзив, точно мухи на дерьмо. Давали пресс-конференцию представители штаба проведения трансконтинентальной парусной гонки Монтевидео – Сидней; кстати, офис штаба располагался в том же отеле.

Кого только не было в просторном конференц-зале! Представители АП, парни из ЮПИ, тележурналисты СиНН, корреспонденты «Монд», «Нюсуик», «Шпигель»… словом, всякой твари по паре. Больше всего, конечно, журналистов из латиноамериканских стран. Даже кубинец имелся, спецкор газеты «Гранма».

Понятное дело, преобладали репортеры спортивных изданий. Были и представители России: один репортер из «Спорт-курьера», еще один, представляющий журнал «Катера и яхты», плюс симпатичная тележурналисточка с НТВ. В многоголосом и многоязычном жужжании, заполнявшем зал, преобладал английский язык.

На небольшом возвышении за столом, над которым был укреплен постер с логотипом трансконтинентальной гонки – парящим альбатросом, перед гроздью микрофонов сидели двое: член Высшего совета ИЯРУ Фридрих Роттенберг, возглавлявший штаб гонки, и куратор от Международного олимпийского комитета мистер Эдуард Лайонс. Кстати сказать, собрана пресс-конференция была по инициативе и с подачи американца. Роттенберг не видел особой необходимости в ее проведении, но спорить с Лайонсом не стал: себе дороже. За последние несколько дней их отношения, и так не безоблачные, разладились вконец.

Пресс-конференция вертелась в основном, как и следовало ожидать, вокруг потерпевшей аварию российской яхты и загадочно пропавшего невесть куда экипажа. Смысл вопросов сводился к классическим «Кто виноват?» и «Что делать?».

Отвечали Роттенберг с Лайонсом по очереди, то один, то другой.

Немец был краток и мрачен, ситуация не внушала ему оптимизма, а шумиха, устроенная вокруг трансконтинентальной гонки и ИЯРУ, откровенно раздражала герра Фридриха.

Никто не виноват. А точнее, виноваты некие непонятные пока форс-мажорные обстоятельства, заставившие русских яхтсменов покинуть «Кассиопею».

– В море, дамы и господа, случается много загадочного и зловещего, – нахмурился Роттенберг. – Да, как и в былые времена. Мы не приручили океан, и вряд ли это когда-нибудь удастся нам до конца. Это стихия, а не пруд Серпентайн в лондонском Гайд-парке или Женевское озеро. Ничего обнадеживающего я вам пока сообщить не могу, нет у меня таких сведений. А врать не хочу. Но прошу вас: не стоит излишне драматизировать ситуацию! Русские яхтсмены, участвовавшие в гонке, – опытные моряки, а не институтки из пансионата для благородных девиц. Я верю в то, что они остались в живых и еще поведают нам правду о том, что произошло.

– И куда же они пропали, ваши опытные моряки?

– Правда ли, что вы лично знали русских?

– Сначала отвечу на второй вопрос: правда. И придерживаюсь самого высокого мнения о них. На первый вопрос у меня ответа нет. Ведутся поиски.

– Кем ведутся? Насколько интенсивно? Что нового они дали за последние сутки?

Тут в дело вступил мистер Эдуард Лайонс.

– За последние сутки нам удалось точно выяснить местоположение затонувшей русской яхты, – американец промокнул платком вспотевшую лысину. В конференц-зале было жарко. В прямом и переносном смысле. – Поиски ведут представители ИЯРУ и МОК. Нам помогают наши спонсоры, одна из южнокорейских фирм, поставившая участникам гонок средства связи и навигационную аппаратуру. Часть персонала уругвайского филиала этой фирмы также принимает участие в поисковых мероприятиях. Еще нам помогает аргентинская береговая охрана, чилийские морские пограничники…

Вот интересно: насколько живо и образно, хоть и кратко, отвечал на вопросы журналистов Фриц Роттенберг, настолько речь Лайонса была пропитана бюрократическими оборотами. Да, чиновник – он чиновник и есть!

Со стула поднялась молодая русская тележурналистка из уругвайского представительства НТВ:

– Что вы можете сказать об участии в поисках моих соотечественников нашей, российской спасательной экспедиции? Ведь есть такая?

Эдуард Лайонс изобразил улыбку, но такую кислую, точно он лимон без сахара жевал:

– Да, такая есть. Действует под эгидой российского НОК. Н-но… Поймите меня правильно: я никого не хочу обидеть, однако… Меня разочаровывает отношение российских поисковиков к делу. Заторможенные они какие-то. Вялые. Никакой интенсивности, никакой инициативы. По-моему, у русских же есть такое яркое образное выражение: работать спустя рукава…

– Что вы имеете в виду? Конкретно? – возмущенным голосом спросил репортер из «Спорт-экспресс».

– Конкретно? – поморщившись, как от зубной боли, переспросил американец. – Ну, например: недавно я пытался выйти на связь с начальником российской экспедиции, мисс Белосельцевой. Но она не соизволила подойти к рации! Отдыхала. Спала. А ведь я хотел обсудить с ней текущее положение дел, уточнить дальнейшую стратегию общих поисков! Но мисс Белосельцева не велела себя будить, даже если с ней хочет переговорить полномочный представитель МОК! Это, конечно, мелочь. Я не страдаю избытком спеси, попытаюсь связаться с мисс Белосельцевой позже. Когда она выспится. Однако, согласитесь, мелочь симптоматичная…

Услышав ответ Лайонса, Фриц Роттенберг бросил на него весьма неприязненный взгляд, но вслух ничего не сказал, воздержался от комментариев. Чем-то очень не понравились члену Высшего совета ИЯРУ слова американца.

– Скажите, господин Роттенберг, как вообще проходит гонка? Каково положение участников?

– Гонка проходит нормально, позади осталось три четверти пути, – ответил Фридрих. – На данный момент лидирует с незначительным отрывом южнокорейский экипаж на яхте «Сю-Цзи».

Название яхты немец выговорил не без труда. В переводе оно означало «Ночная птица». Есть в корейских народных сказках такой любопытный персонаж – сова, которая может превращаться в прекрасную девушку.

Пресс-конференция завершалась. Журналисты уже вставали с мест, чтобы отправиться в свои пресс-центры и корреспондентские пункты, к камерам и телетайпам, чтобы дать репортажи для аккредитовавших их информационных агентств.

Но тут всеобщее внимание привлек высокий рыжий англичанин, спецкор известного иллюстрированного еженедельника «Yachting Today». Он вдруг громко, на весь зал проговорил:

– Коллеги! Я хочу поделиться с вами попавшей мне в руки конфиденциальной эксклюзивной информацией.

В зале изумленно зашумели: несколько странный поступок для журналиста! Делиться эксклюзивом?! Лишь опытные волки массмедиа понимающе переглянулись: понятное дело, материал уже ушел в издание, на которое работает рыжий тип. Еще до пресс-конференции. Теперь же он хочет осуществить информационную поддержку, подстраховку. Чтобы его «Yachting Today» дал материал раньше всех, первым, но остальные издания потом подпели, как бы подтверждая истинность информации. Прием известный. Обычно он применяется в тех случаях, когда речь идет о «жареных фактах» на грани фола, а достоверность материала остается под некоторым сомнением. Проще говоря, очень хочется крикнуть на весь мир что-то этакое, сенсационное, но с доказательствами дела обстоят не блестяще.

Тем интереснее! Ну-ка, послушаем, что поведает нам англичанин.

Да, информация оказалась мутноватой, но донельзя интригующей. Вкратце она сводилась к тому, что когда представители упомянутой Эдуардом Лайонсом южнокорейской фирмы прибыли к месту аварии, чтобы снять оборудование с российской яхты, то застали там неизвестного аквалангиста, скорее всего русского, который чуть не убил корейского специалиста.

Далее следовали весьма прозрачные намеки на то, что сама авария «Кассиопеи», равно как бесследное исчезновение ее экипажа, – лишь фарс, игра. Это подстроено самими же русскими!

Да, но… Зачем?!

А все очень просто! Русские решили использовать трансконтинентальную парусную гонку в целях элементарного промышленного шпионажа: снять и скопировать суперсовременное оборудование южнокорейской фирмы. А чтобы отвести глаза и замутить воду, устроили инсценировку с исчезновением своих яхтсменов. Вот, кстати, объяснение того, что русская спасательная экспедиция не очень-то старается отыскать своих пропавших соотечественников. Чего их искать? Сидят, небось, где-нибудь в каком-нибудь московском кабаке и водку хлещут. Знаем мы этих русских!

Нет, на подлинную сенсацию заявления англичанина не тянули. Однако запашок скандала уже явственно витал в воздухе, а для журналистской братии определенного толка нет ничего слаще и желаннее. У троих российских журналистов буквально глаза на лоб полезли: что за бредовую чушь несет этот тип?! Многие репортеры из других стран тоже были шокированы резкостью подобного заявления.

– Простите, но каковы все же ваши источники? Кто вам обо всем этом рассказал?

– Как можно задавать такие вопросы, коллеги? – возмутился рыжий репортер. – Я, естественно, не стану на них отвечать: это противоречило бы профессиональной этике!

М-да… Право же, любопытные представления об этике у представителей некоторых профессий…

Рядом с корреспондентом «Yachting Today» как-то неожиданно возник Эдуард Лайонс. Их тут же обступили журналисты, посыпались вопросы. Мистер Лайонс нахмурил брови, придал лицу многозначительный вид:

– Сегодня однозначно подтвердить эту информацию я не готов.

– Но вы и не опровергаете ее категорически?

– Нет. Не опровергаю, – глубокомысленно изрек американец. – Она нуждается в тщательной проверке. И когда такая проверка будет проведена, я сделаю заявление для прессы.

…Что ж! Эдуард Лайонс полагал, что он, аккуратненько слив репортеру «Yachting Today» скандальную версию произошедшего, совершил исключительно верный и тонкий тактический ход. Что было в активе у американца? Он мог предъявить лишь пресловутый «гвоздь» от подводного пистолета с российской маркировкой, хиленькую косвенную улику. Такие улики позволяют – далеко не всегда! – с грехом пополам выдвинуть обвинение, но никак не доказать его. И Лайонс совершенно верно полагал, что Людмила Белосельцева достаточно умна, чтобы отбить такое нападение.

Тогда американец начал рыхлить почву для не юридического, а информационного удара, готовить общественное мнение к грандиозному скандалу, который опорочил бы российскую поисково-спасательную экспедицию и через нее российский НОК. Ведь еще доктор Геббельс поучал своих подельников: «Чтобы в ложь поверили, она должна быть грандиозной». Знал, что говорил, стервец нацистский.

Фриц Роттенберг, которого все как-то упустили из внимания, прекрасно видел и слышал все, что происходило в центре конференц-зала, где вокруг рыжего англичанина и Эдуарда Лайонса бурлил водоворот журналистов.

Презрительно прищурив глаза, Роттенберг буркнул себе под нос: «Lumpengesindelen!» Самым мягким переводом этого слова на русский язык с родного для Фридриха немецкого будет «Сволочи!»

Вот интересно, кого охарактеризовал таким образом член Высшего совета ИЯРУ?..

Никому ранее неизвестная и вполне ординарная мелководная банка, расположенная между Фолклендами и северной оконечностью Антарктического полуострова, за последнюю неделю вдруг стала людным местом. Та самая банка, на которой капитан «Зеленушки» собирался ловить ледяную щуку.

С того момента, как Хуан Педро Лопес наткнулся на обезлюдевшую «Кассиопею», прошло совсем немного времени, но не проходило и дня, чтобы этот квадрат Южной Атлантики кто-нибудь да не навестил. С самыми разными целями.

Сейчас справа от банки, прямо над лежащей на дне яхтой, покачивался между льдин на пологих волнах небольшой вертолет с четырьмя оранжевыми поплавками, укрепленными на шасси. Американская модель, схожая по своим летным качествам, вместимости и грузоподъемности с нашим «Ми-14». Янкесы такие вертолетики «москитами» называют. Неприхотливый и надежный аппарат, а если поставить поплавки, то и на воду садиться может, лишь бы не было очень сильного волнения.

Несущие винты работали в холостом режиме, удерживая машину на одном месте. Из расположенного на брюхе «москита» люка свисал, касаясь воды, веревочный штормтрап. Поток воздуха от винтов заставлял его извиваться, делая похожим на ползущую змею.

Над серой стылой водой показалась человеческая голова в маске для подводного плаванья. Руки аквалангиста вцепились в нижнюю перекладину штормтрапа. Еще несколько секунд, и человек в черном, обтягивающем тело гидрокостюме оказался в кабине вертолета.

Это был Кай Чун Бань. Кроме него в салоне «москита» находилось еще четверо человек. Все они были корейцами. Лишь один из них – пилот вертолета – имел отношение к южнокорейской фирме, с председателем совета директоров которой Кай Чун Бань недавно беседовал в Сеуле. Пилот работал в службе безопасности аргентинского филиала фирмы.

А вот трое других… Они были похожи друг на друга почти как близнецы. Словно их в одной форме отливали. Невысокие, крепкие, накачанные. Спокойные скуластые лица с раскосыми черными глазами, короткие и жесткие темные волосы. Мастера рукопашного боя, отличные стрелки, спецназовцы-диверсанты широкого профиля. А южнокорейский спецназ в Юго-Восточной Азии уступает только японскому…

Кай Чун Бань знал этих людей не первый год. Когда-то, не так давно, их связывала общая работа в одной из южнокорейских спецслужб, причем Кай Чун Бань был старшим в четверке. Прямо южнокорейский вариант Д’Артаньяна и трех мушкетеров получался. Только без благородства героев Александра Дюма. Они вчетвером лихо порезвились в свое время в Сянгане, на берегах могучей Чанцзян, и много еще где. Их команде всегда доставались особые задания, те, которые на грани возможного. Они справлялись.

Теперь, как было сказано ранее, Кай Чун Бань находился в свободном плавании, он не числился в рядах какой-либо государственной структуры, по крайней мере, официально. Но старые связи остались, и когда корейцу потребовались квалифицированные помощники, он знал, куда обратиться и о чем попросить. Там, куда он обратился, ему охотно пошли навстречу. Нетрудно догадаться, что у руководства соответствующих служб были свои интересы в этом деле. Интересы эти требовали, чтобы миссия их бывшего сотрудника была выполнена успешно. И вот «дружная четверка» вновь собралась вместе.

Кай Чун Бань, как и в прежние времена, являлся старшим. Командиром. С прежних времен остались и клички, по которым они обращались друг к другу. Одного именовали Хай-Ся-Цзю – Медведь, второго – Кью-Ма-Фа – Тигр, третьего – Зинь-Лю-Да – Росомаха. Самого Кай Чун Баня его помощники называли Буй-Я-Цзянь – Хозяин Зверей, или просто Хозяин.

Кай Чун Бань сбросил дыхательный аппарат, освободился от гидрокостюма, переоделся в сухое. Лицо его было угрюмым, здесь, среди своих, не было надобности скрывать свои эмоции.

– Что там, Хозяин? – тронул его за плечо Медведь.

– Ничего хорошего. Я не нашел аккумулятора. Подводный гидроцикл тоже исчез.

– Ты полагаешь, что русский захватил аккумулятор и ушел на гидроцикле? – спросил Тигр. – Но он ведь не мог знать об истинной начинке аккумулятора.

Росомаха молчал, выжидательно глядя на своего старшего.

– Не осьминог же утащил и то и другое! – раздраженно ответил Кай Чун Бань. – Русский, кто же еще! Ах, как жаль, что мне не удалось его убить! Зря я тогда пошел под воду один, без подстраховки. Вчетвером мы легко справились бы с ним. Но кто же мог предполагать, что он появится у затонувшей яхты почти одновременно со мной и будет вооружен… Конечно, он не мог знать, что именно утащил, тут ты прав. Но раз аккумулятор у него, то рано или поздно он может догадаться! Или догадается кто-то другой. Этого допустить нельзя. Мы должны этому воспрепятствовать.

Кай Чун Бань испытывал сейчас сильную досаду. Он хорошо знал, как часто бывает, что маленькая неточность губит большие начинания. Еще он знал, что в этой игре не имеет права на проигрыш: слишком серьезные интересы были затронуты, слишком высоки были ставки. Проигрыша ему не простят. Детали плана прорабатывал он, с него и спрос.

– Стоит ли волноваться из-за русского ныряльщика, Хозяин? – с некоторой неуверенностью в голосе спросил Росомаха, самый молодой из тройки помощников Кай Чун Баня. – У него не было связи, рацию на их катере мы разнесли. Захваченный им гидроцикл… Это слишком несерьезное средство для здешних вод. Вряд ли он вообще добрался до берега.

– Даже если добрался, давно погиб от голода и холода, – поддержал Тигр.

Кай Чун Бань коротко взглянул на них – да так, что те мигом прикусили языки.

– Нет, мы не можем пускать дело на самотек и надеяться на то, что русский сгинул, – решительно проговорил Кай Чун Бань, нахмурив брови. – Даже если существует один шанс из ста, что он остался жив…

Кореец подошел к пилоту вертолета, отдал короткий приказ. Вода под брюхом «москита» забурлила от удара воздушной струи; вертолет оторвался от поверхности океана и косо взмыл вверх.

– Куда лететь? – донесся сквозь шум мотора голос пилота.

В самом деле, куда? Где искать русского аквалангиста? Где тот мог скрыться, если, вопреки всему, уцелел?

– Что думаете? – спросил Кай Чун Бань у своих помощников. – Высказывайтесь, я слушаю.

– Вряд ли русский добрался до Фолклендов, – сказал Медведь. – Или до побережья Аргентины.

– Согласен, – поддержал его Тигр. – Если бы он добрался до какой-нибудь обитаемой земли, то уже поднялся бы шум. Либо русский сейчас на дне, либо на каком-то безлюдном берегу.

– Безлюдный берег поблизости только один, – Росомаха высказался последним.

После недолгого размышления Кай Чун Бань кивнул:

– Вы правы. К тому же ходового ресурса гидроцикла хватило бы русскому ненадолго. Он волей-неволей должен был в основном дрейфовать. А течение здесь идет строго на юг. И ветер тогда задувал с норда, то есть помогал течению. Отсюда я делаю вывод: если он все же остался жив, то искать его следы нужно на северной оконечности Антарктического полуострова. Летим туда, а затем походим галсами над берегом, на небольшой высоте. Там не слишком-то спрячешься, это нам на руку.

Кай Чун Бань отдал еще одну команду, и нос «москита» развернулся к югу, вертолет взял курс на ледовый материк.

Время подошло к началу часа Обезьяны – три пополудни. До Антарктического полуострова было, по расчетам пилота, около тридцати минут лета.

– Давайте проверим оружие, – распорядился Кай Чун Бань. – Но учтите: пока я не узнаю у русского, где находится аккумулятор, он нужен мне живым. Вдруг он куда-то спрятал аккумулятор?

Вооружена троица оказалась на совесть: у Тигра и Росомахи короткоствольные израильские «узи», у Медведя помповушка «Мосберг-500». И то и другое на сколько-нибудь приличной дистанции совершенно «не пляшет», но в ближнем бою… Это что-то страшное!

Сам Кай Чун Бань снаряжал усиленными патронами обойму длинноствольного пистолета «Магнум-357». Имелось у его команды и дальнобойное оружие: американский ручной пулемет «МСХ-500» с прицельной дальностью в два с половиной километра.

Впечатляющий арсенал. А у Сергея Павлова и двух русских яхтсменов один подводный пистолет с тремя дротиками…

Кай Чун Бань закончил заряжать пистолет. Теперь и он, и Тигр с Медведем и Росомахой внимательно смотрели в иллюминаторы.

Конечно, отправившись в поход на поиски законсервированной станции «Новопетровская», они, все трое, сознавали: это будет не похоже на увеселительную прогулку! И все же никто из них, даже Полундра, не предполагал, что придется настолько нелегко.

Они шли уже восьмой час. Поначалу идти было не слишком тяжело: рядом с побережьем снег практически сошел. Правда, время от времени приходилось то карабкаться на скалы, то спускаться с них, и это выматывало.

Но по мере того, как Полундра и его спутники проникали все глубже на юг, снега становилось все больше. Еще до того как берег океана окончательно скрылся из глаз, перед невольными путешественниками простиралась бескрайняя снежная равнина. Тоже ничуть не лучше, чем скалы, но по-другому.

В Антарктиде нет ни дорог, ни даже тропинок, и каждый шаг по снежной целине давался с трудом. Особенно тяжело тому, кто идет первым, тропит целину. Полундра и Зарнов были моложе и сильнее Андрея Муличенко, они меняли друг друга, стараясь не выбиться из сил. Рулевой «Кассиопеи» шел замыкающим.

Вот когда пригодилась тюленья шкура! Из нее Полундра свернул некое подобие вещмешков, сам он тащил наиболее тяжелый. А еще из шкуры получилось нечто, напоминающее головные повязки, которые низко спускались на лбы путешественников и хоть немного защищали глаза от резкого слепящего ветра. Его направление переменилось, теперь ветер дул с юга, навстречу людям и нес леденящее дыхание антарктического купола.

Уже через четыре часа пришлось сделать первый привал: после длительной голодовки сил у двоих яхтсменов было мало, и Павлов прекрасно это понимал. Самому ему тоже пришлось несладко, но Полундра был все же лучше тренирован.

– Можно немного подкрепиться мясом, – сказал он. – Догадываюсь, что не слишком хочется, но нужно: мы сжигаем очень много энергии. Надо заправить баки. Но не увлекайтесь: в рассоле, который мы получили из морской воды, есть не только обычная соль, но и мирабилит. Тоже соль, ее еще английской называют. Приходилось слышать?

– Стой-ка! – откликнулся Зарнов. – Английская? Это которую в аптеках продают? Слабительное?!

– Ага. Я ж и говорю, особо на мясо не налегайте, нам для полного счастья только поноса не хватало.

Зарнов не выдержал и рассмеялся. Он ярко представил, как они, все трое, сидят орлами, спустив штаны, посреди белой снежной пустыни. Вот уж воистину картина получилась бы: героические покорители Антарктиды…

– И ни в коем случае не ешьте снег, как бы ни хотелось пить, – предупредил Полундра. – Снегом жажду не загасишь, только глотки поморозите. Дойдем до станции – натопим воды. Ну, хорош отдыхать, на ходу теплее. Встали, пошли…

«Дойдем до станции… – мрачновато думал Андрей Александрович. – Дойдем ли? Я понемногу начинаю жалеть, что мы оставили наш лагерь и пустились в рискованную авантюру. Там, по крайней мере, можно было согреться. А до станции еще ой как далеко. Хватит ли сил? Мы же даже рассчитать их толком не можем, опыта подобных переходов ни у кого из нас нет, все попали в такие условия впервые. Враги, о которых говорил Павлов, они ведь лишь гипотеза. Рация и запасы пищи на станции – журавль в небе, пойди-ка поймай его. А вот замерзнуть мы можем запросто».

Муличенко даже хотел предложить вернуться, но промолчал. Понял, что останется в меньшинстве, встал и пошел следом за Полундрой и Сергеем Зарновым.

Снова вперед, на юг. Погода становилась все хуже, словно Антарктида преграждала им путь. Ветер стал очень сильным и порывистым. То он завывал тоненьким голоском, то вдруг визг его превращался в яростный рев. Точно зверь, сорвавшийся с привязи, он бросался на троих людей, идущих ему навстречу, пытался опрокинуть их, сбить с ног, как будто нарочно швырял горстями снег в лицо. Снежные смерчики летели над белой равниной, точно привидения кружились вокруг путников в белесой мгле.

Остановиться, переждать? Вдруг да улучшится погода, стихнет ветер? Нет, слишком опасно. Заметет и замерзнешь. Движение все же согревает.

И они упорно, настойчиво шли вперед, пригибаясь, чтобы ослабить давление встречного ветра, закутавшись, насколько можно, в свои тонкие штормовки, оставив лишь узенькие щели для глаз. На их счастье, было не слишком холодно, примерно один-два градуса ниже нуля.

«Ничего, мы прорвемся. Мы дойдем, не можем не дойти, – упрямо думал североморец, шагавший сейчас впереди. – Слишком основательный счет накопился у меня к тем, кому мы обязаны этой прогулкой на свежем воздухе. Я привык оплачивать такие счета с процентами. Они полагали, что тезка с Андреем погибнут. Они почти наверняка считали, что и мне не выжить. Этим негодяям еще предстоит убедиться в том, как горько они ошибались. Им небо с овчинку покажется. Мы не сдадимся! Как хочется упасть в снег, прикрыть глаза, отдохнуть немного от изматывающего ветра! Но нельзя. Стоит лечь – уже не встанешь. Люблю притчу про двух лягушек в горшке со сметаной… Одна сложила себе лапки да пошла мирно ко дну. Сейчас, наверное, в своем лягушачьем раю. Конца времен дожидается. А вот другая… Не сложила. Так я – другая лягушка, не лучше, не хуже, просто по-другому не умею!»

Антарктида продолжала изобретательно пробовать троих русских «на зубок». Полундра, тропивший снежную целину, очередной раз оглянулся: все ли в порядке, не свалился ли кто из его спутников в снег от упадка сил? И Полундра не увидел Андрея Муличенко! Зарнов – вот он, бредет, пошатываясь, метрах в пяти сзади. А где рулевой? Упал?

Если бы просто упал! Все оказалось значительно хуже. В слепящей снежной заверти Муличенко отклонился на несколько метров в сторону от тропы, протоптанной Павловым и Зарновым, и ему здорово не повезло. Оказывается, путь отважной тройки пересекала занесенная снегом трещина в ледяном чехле, покрывавшем скальные породы. Такие трещины – не редкость в Антарктиде. Ближе к центральным областям материка они достигают полутора и более километров в глубину. Ухнешь в такую, и поминай как звали, не один полярник погиб такой смертью.

Расщелина, в которую угодил Муличенко, на счастье, оказалась неглубокой: метров десять всего лишь. Но и этого хватило!

Внизу ледовой трещины был довольно толстый снежный слой, своего рода подушка, так что Муличенко не разбился.

– Андрей! – закричал Полундра в трещину, когда они с Зарновым нашли по следам то место, где снежный мост обрушился под Муличенко. – Слышишь меня?! Ты там живой?

– Слы-ышу… – слабо донеслось снизу. – Живой вроде бы. Но сам не выберусь.

– Потерпи малость, сейчас мы тебя оттуда вытаскивать будем!

Ага, легко сказать! А как вытаскивать? Ни веревок, ни шеста какого-никакого. В Антарктиде молодое деревце под шест не срубишь, нет тут деревьев. И лиан, понятное дело, не встречается. Чем веревку заменить?

– Придется нам с тобой, тезка, стриптизом заняться, – с невеселой усмешкой сказал Полундра, расстегивая штормовку. – Раздевайся! Трусы и майку можешь оставить, а все, что сверху, скидывай. Хоть чем черт не шутит, если будет немного не хватать… Может, и без трусов нам с тобой пощеголять придется. Раздевайся, не тяни время.

– Зачем? – недоуменно спросил Зарнов и тут же понял, что задумал Полундра. – Хочешь связать все наши шмотки, чтобы что-то вроде веревки получилось?

– А что еще остается? – пожал плечами Полундра. – Надеюсь, длины того, что получится, хватит. Минут двадцать-тридцать выдержим и голышом, за это время должны Андрея вытащить. Иначе всем троим кранты.

– Ну, ни фига ж себе, экстремальный туризм! – нервно хихикая, воскликнул Зарнов и начал стаскивать с себя штаны. – Будет что вспомнить, что детишкам рассказать. Если они у меня после таких приключений появятся. Давай сюда одежду, Полундра. Что-что, а узлы вязать я умею. Шкотовый матрос как-никак. Хоть рукава со штанинами связывать до сегодняшнего дня не приходилось.

Они управились за двадцать минут, правда окоченев до последней степени. Павлов надеялся только на то, что в таких крайних обстоятельствах, когда на кону стоит жизнь товарища и собственная жизнь, человеческий организм подключает особые, резервные ресурсы, начинает работать в форсированном режиме. В конце-то концов, не простуды же им в такой пиковой ситуации опасаться!

Той снасти, которая получилась из связанной одежды, хватило впритык. Полундра надеялся, что Муличенко сможет вскарабкаться вверх сам, используя «веревку» как опору и упираясь ногами и спиной в стенки расщелины. Но ничего из этого не вышло: Андрей совсем обессилел и переохладился. Он, хоть и не снимал одежды, как Полундра с Зарновым, все это время пребывал в почти полной неподвижности и закоченел еще почище своих раздетых товарищей. К тому же температура на дне трещины была градусов на пять ниже, чем на поверхности.

Не без труда Муличенко обвязал рукав штормовки Полундры вокруг пояса.

Тащить почти восьмидесятикилограммового человека с глубины десять метров – то еще занятие. На что оба Сергея отличались большой физической силой, а еле справлялись. Тянем-потянем, вытянуть не можем… Когда голова и плечи Муличенко наконец показались из расщелины, его подхватили под руки и выдернули наружу, точно ту самую репку из детской сказки.

Только когда они с Зарновым, развязав хитроумные узлы, наконец оделись, Полундра облегченно перевел дух. На этот раз Антарктида не смогла проглотить их, поперхнулась. Но сколько подобных опасностей еще поджидает их впереди!

Оказалось, что рано Павлов радовался: с вытащенным из ледовой трещины Андреем Муличенко дела обстояли неважно. Суммарно сказались переохлаждение, стресс после падения, общий упадок сил… Словом, самостоятельно Муличенко передвигаться не мог. Пытался подняться на ноги, но тотчас падал.

– Оставили бы вы меня здесь, парни, – сказал Андрей Александрович после четвертой безуспешной попытки сделать хоть бы шаг, – а сами идите к станции, выживу – хорошо, нет – хоть вы спасетесь. Если повезет и станцию все же найдете, то вернетесь за мной…

Полундра насмешливо фыркнул и сказал нарочито жестким тоном:

– Андрей, избавь меня от необходимости выслушивать романтические глупости в пошловатом стиле дрянных повестушек про войну. «Ах, брось меня, командир…» и все прочее в том же духе. Чувствительные дамочки обливаются слезами. Но мы не дамочки. Мы своих не бросаем. Да и надобности в том нет никакой. Правильно я сделал, что тюленью шкуру прихватил. Вот предчувствие было, что она нам пригодится. Тезка, посмотри, я ее в твой вещмешок упаковал. Ага, давай ее сюда.

Шкуру расстелили на снегу мехом вниз, головной частью вперед.

– Ложись, Андрей. Свернись в клубок, я тебя сейчас еще своей штормовкой накрою. Нет, не замерзну, мы с тезкой в движении согреемся. Еще и вспотеем. Вон, смотри, передние ласты как специально приспособлены, чтобы нам за них эту волокушу тащить. Но часть припасов придется оставить здесь, иначе нам сил не хватит. Давай, тезка, впрягайся.

Они впряглись. Полундра уцепился за один ласт, Зарнов за второй. Волокуша хорошо скользила по снегу, но темп движения, и до того не особо резвый, здорово замедлился.

Павлов прекрасно осознавал: ситуация стала критической, пошла игра ва-банк. Если за ближайшие полтора-два часа они не найдут укрытия от пронизывающего ветра и хоть какой-нибудь источник тепла… Тогда, что называется, тушите свет, сливайте воду, рубите мебель на гробы. Первым погибнет Муличенко: просто не выдержит переохлаждения. Но и они ненадолго его переживут. Тем более что почти весь запас засоленной тюленины пришлось оставить у трижды проклятой расщелины: не хватило бы им с Зарновым сил тащить и волокушу с Муличенко, и мясо.

Так что Зарнов от своего импровизированного вещмешка избавился, ему было несколько легче. Но вот сам Полундра упорно нес свой за плечами.

Нет, не верилось североморцу в перспективу скорой гибели, ничуть не пал Полундра духом! «Мы выдержим, мы прорвемся, – думал он, упрямо делая шаг за шагом. – Удача еще улыбнется нам. Она любит смелых и упорных».

Они шли сгорбившись, с трудом удерживая окоченевшими руками ласты тюленьей шкуры, на которой лежал Муличенко. Они пошатывались и спотыкались, но все-таки шли. Падали, вставали… И снова продолжали идти вперед.

«Москит» с пятью корейцами и целым арсеналом оружия на борту длинными галсами ходил над пустынным берегом. Видимость была неважной, машину пришлось прижать почти к самой земле. Порывы ветра, иногда несущие снежные заряды, били в брюхо «москита», грозили перевернуть его. Но пилот оказался опытным и справлялся с легким вертолетом, который болтало и трясло, словно телегу на разбитой дороге. Пилот чуть слышно бурчал себе под нос что-то недовольное. Да, руководство аргентинского филиала фирмы приказало ему беспрекословно выполнять все распоряжения Кай Чун Баня, но к чему так рисковать? Ведь запросто угробиться можно…

Довольно долгое время ничего похожего на следы пребывания человека обнаружить не удавалось. Вот уже прошел час с того момента, как из иллюминаторов стала видна полоска прибоя, окаймляющая острый кончик Антарктического полуострова, стрелкой выдающийся в океан. Горючее в основных баках «москита» подходило к концу, мотор вертолета пьет его, словно голодный вампир кровь. Были еще два запасных бака, и все же команде Кай Чун Баня стоило подумать о возвращении. Может быть, эти поиски русского и впрямь чистая перестраховка?

Кай Чун Бань отвел на поиски еще десять минут. После чего вопрос считается закрытым и они возвращаются на базу. Нет так нет, значит, русский погиб, сгинул бесследно в холодных субантарктических водах. Туда ему и дорога!

До контрольного срока оставалось меньше минуты, когда Росомаха тронул Кай Чун Баня за локоть:

– Смотри, Хозяин! Вон там, впереди и чуть вправо, где скала торчит. Не пойму, что это. Похоже на эскимосское иглу. А рядом, на берегу, какие-то оранжевые обрывки.

Кай Чун Бань одобрительно похлопал помощника по плечу: молодец, что разглядел! Глазастый…

– Садимся! Приготовьте оружие!

«Москит» клюнул носом и пошел вниз, прицеливаясь сесть между берегом и непонятным строением. Защелкали затворы автоматов, досылая в стволы патроны.

– Тигр! Остаешься в вертолете. Подготовь к стрельбе пулемет. Так, на всякий случай. Росомаха, Медведь – за мной, на высадку. Помните: мне русский нужен живым! На время… Все, пошли!

Сопровождаемая рокотом винтов «москита» тройка корейцев, держа наперевес оружие, бросилась к покинутой «избушке».

Никого! Но жилище, судя по всему, оставлено совсем недавно. Кай Чун Бань кивком указал своим помощникам на остатки освежеванной тюленьей туши, над которыми с хриплыми криками дрались поморники.

Сам он направился к берегу, где на гальке лежали обрывки оранжевой ткани, несколько мелких щепок и кусков пенопласта.

«То, что осталось от спасательного плотика с русской яхты, – сразу же понял он. – Вот, значит, куда делись русские… Ушли на плотике, когда попали под удар. Надо же, удачливыми оказались. Дуракам везет, кажется, как раз у русских есть такая поговорка. Я-то был уверен, что их давно рыбы доедают. Я полагал, что после воздействия они попросту в воду попрыгают, тут бы им и конец. А у них хватило силы духа спустить плотик и перебраться на него. Наверное, доза оказалась недостаточной, чтобы начисто отключить им мозги. И они оказались здесь, на берегу. Почти наверняка в полнейшей растерянности и тяжелой депрессии от того, что приключилось. И что дальше? Куда и когда они делись отсюда? Почему покинули это место? Стоит ли их преследовать? Конечно, яхтсмены ни о чем не догадываются, им никогда не разобраться в истинных причинах того, что с ними произошло. Неплохо было бы зачистить и их тоже. На всякий случай, я не люблю оставлять незащищенные хвосты, это непрофессионально. Только с этим можно подождать, никуда они не денутся. Скорее всего, они погибнут и без моей помощи: без тепла, без еды, без связи… В конце концов, мне не так уж важно, выживут двое русских яхтсменов или нет. В этой игре они даже меньше чем пешки. Не факт, кстати, что спаслись оба русских. Но один-то спасся точно, иначе откуда на берегу обломки плотика? М-да, неприятно, но… Хуже другое! Я ведь искал совсем не их, мне был нужен проклятый русский аквалангист, который уволок аккумулятор. Так что же, он все-таки погиб? Или стоит продолжить поиски?»

Когда Кай Чун Бань подошел к своим помощникам, его лицо выражало недовольство.

– Мы нашли совсем не то, что искали. Здесь были русские парни с яхты. Возможно, мы займемся ими позже. А сейчас уходим на базу, но прежде… – Кай Чун Бань немного помедлил. – Порыскайте-ка вокруг этой развалюхи. Да, на всякий случай. Вдруг есть какое-нибудь указание, куда отправились эти двое русских. Или еще что интересное найдется. Десять минут вам на это. Медведь! Скажи Тигру, чтобы спускался из вертолета сюда. У пулемета он сейчас не нужен. Пусть тоже поищет. Что поищет? Не знаю. Что-нибудь необычное.

Почему кореец отдал такой приказ? Интуиция сработала, шестое чувство профессионала? Привычка доводить дело до конца? Ведь не прикажи Кай Чун Бань своим «зверям» пошарить по окрестностям, дальнейшие события развернулись бы совершенно по иному сценарию.

А теперь Кай Чун Баня ожидал сюрприз. Не прошло и пяти минут, как от скалы, уставленной в низкое небо точно окаменевший палец великана, раздался голос Медведя:

– Хозяин! Подойди сюда! Тут недавно что-то закапывали.

Точно! Ну, что один человек закопал, другие всегда раскопать смогут. Сейчас посмотрим.

Результат раскопок основательно удивил Кай Чун Баня: перед ним оказался его гидроцикл!

Вот те на! Что же это получается?! Выходило, что русских тут было не два, а три человека! Причем один из них – тот, кого Кай Чун Бань безуспешно пытался утопить. Тот, кто стрелял в него из подводного пистолета. Тот русский аквалангист, которого они сейчас ищут! В руках которого – и это главное! – оказался аккумулятор с несколько необычной начинкой. Маленький камешек, способный вызвать довольно опасную лавину, что может похоронить планы Кай Чун Баня и тех, кто его нанял.

Выжил ведь проклятый русский, чтоб его акула проглотила, выплыл! Использовал тот самый один шанс на сотню, которого опасался Кай Чун Бань. Это здорово меняло расклад, причем совсем не в пользу корейца.

Случайность, фактор невезения, который невозможно учесть в предварительных расчетах? О да! Конечно. Но Кай Чун Бань твердо знал: беда в том, что, казалось бы, случайное ухудшение обстановки может в конце концов обернуться серьезной опасностью…

К тому же кореец несколько перестарался. План разработанной им многоходовой провокации был с двойным дном! Лишь часть нанимателей и нынешних хозяев Кай Чун Баня была посвящена во все его детали. Другая же часть знала далеко не все. Как не все знал и его вынужденный партнер Эдуард Лайонс. Скажем, истинная роль «аппаратуры южнокорейской фирмы-спонсора» не была до конца ясна американцу. Так и задумывалось, каждый должен знать столько, сколько нужно. И не более!

Но многоходовка, которую разыгрывал Кай Чун Бань, не предусматривала появления на шахматной доске новой фигуры: русского аквалангиста, который, судя по всему, тоже имел изрядный боевой опыт. Теперь, в новых условиях, завеса тайны, наброшенная на спецоперацию по настоянию самого Кай Чун Баня, начинала ему же и мешать! Проще говоря, русского аквалангиста он должен был выловить сам, используя лишь свой «зверинец». Сделать это надлежало как можно скорее.

А как?! Где искать троих русских, которых нужно экстренно ликвидировать, предварительно забрав у них злосчастный аккумулятор? Антарктида большая… И если до того, как Кай Чун Бань выловит их, русские доберутся до любой действующей полярной станции и получат связь… Ох, как нехорошо может получиться!

Опытные работники спецслужб знают об интересном парадоксе: начиная с некоторого момента чем тщательней конспирация, чем изощренней разработана акция, тем вероятнее возможность провала. Проще говоря, можно самого себя перехитрить. Все хорошо в меру. Даже тщательность разработок. Даже неуязвимость. Воспалился бы у мифологического Ахиллеса аппендикс – пришлось бы через пятку вырезать. А окажись герой вовсе без уязвимого места? Так и помер бы от гнойного перитонита, зато целехоньким…

Вот и Кай Чун Бань по правилам им самим же затеянной игры не мог подключить к поиску русских никакие официальные структуры, хотя бы спасателей ИЯРУ и МОК. Что там! Нежелательно было даже участие в поисках служащих аргентинского филиала той самой фирмы, с председателем совета директоров которой Кай Чун Бань имел в Сеуле столь содержательную беседу. Слишком неудобные вопросы могли возникнуть… Ведь служащие аргентинского филиала, даже его руководители, вовсе не были посвящены в истинную роль аппаратуры, которая была установлена на «Кассиопее».

Самим, только самим справляться с неожиданно возникшей проблемой. Так, чтобы не было даже тени огласки. И концы в воду.

Сюрприз с найденным гидроциклом оказался не последним. Следующую находку сделал сам Кай Чун Бань. В двухстах метрах вправо по берегу, за низкой скальной грядой, спускающейся к самой воде, кореец обнаружил небольшую надувную лодочку с укрепленным на корме подвесным мотором на тридцать лошадок.

Кай Чун Бань положил ладонь на кожух мотора, тот еще не успел окончательно остыть, был чуть теплым.

Совсем интересно выходило! Кто, откуда и зачем мог совсем недавно приплыть сюда на смехотворном суденышке? Где этот человек сейчас? Ответ на эти вопросы многое мог бы прояснить…

Кай Чун Бань некоторое время в задумчивости разглядывал невесть откуда взявшееся плавсредство, затем холодно усмехнулся собственным мыслям и двинулся к вертолету. Но перед тем, как подняться в кабину «москита», он что-то тихо сказал Росомахе. Тот коротко кивнул в знак того, что понял своего командира.

…Шелестя винтами, вертолет сделал свечку над галечным пляжем, ушел в вираж и через минуту скрылся из глаз, растаял в туманной дымке, которая висела над океаном. На берегу вновь установилась тишина, нарушаемая лишь мерным рокотом прибоя да хриплыми криками поморников, доклевывающих то немногое, что осталось от подстреленного Полундрой крабоеда.

С четверть часа ничего на опустевшем берегу не происходило, зато потом события понеслись вскачь.

Все началось с того, что из-за прибрежных невысоких скал бесшумно вышел человек небольшого роста в утепленном непромокаемом камуфляжном комбинезоне и шнурованных десантных берцах. На его лоб была низко надвинута зюйдвестка, мешавшая рассмотреть лицо. Движения неизвестного были точными и экономными. Время от времени человек в комбинезоне останавливался и чутко прислушивался. Скользящими шагами он подошел к надувной моторке, склонился над ней… Затем в его руке оказалась трубка спутникового телефона.

Но номер набран не был. Потому что в ту же секунду за спиной человека с телефоном буквально из ничего, словно из воздуха возникла еще одна фигура. Это был Росомаха. Хорошо учили южнокорейских спецназовцев, ничего не скажешь. Грамотно следил Росомаха и грамотно подкрался. Вот теперь становилось понятно, что приказал Кай Чун Бань одному из своих «зверей». Отлет вертолета был демонстрацией, а Росомаха сумел незаметно спрятаться на берегу, где, казалось бы, и мыши не укрыться! Однако корейцу это удалось, он сумел провести хозяина надувной моторки.

В правой руке Росомаха сжимал рукоятку короткоствольного «узи». Ствол автомата уперся в спину незнакомца в камуфляжном комбинезоне и зюйдвестке. Чуть повыше поясницы.

– Молчать. Не звонить, – голос Росомахи был лишен всяких интонаций, точно робот говорил. Или автоответчик. Его английский был правильным, хотя и бедноватым. Чувствовался характерный акцент. – Трубку в воду бросить. Иначе я стрелять.

Вот так. Коротко и ясно. Попробуй ослушайся…

Человек, держащий в руках спутниковый телефон, догадался, что за предмет упирается ему в спину. Не говоря ни слова, он сделал движение кистью руки. Телефонная трубка улетела в воду, только круги пошли…

Кореец проводил летящий предмет взглядом, чисто рефлекторно отвлекся на долю секунды. Все же не хватало Росомахе опыта Кай Чун Баня. Тот ведь только казался таким молодым, на самом деле Хозяину Зверей шел тридцать второй год и за спиной у него ох как много чего было.

Эту мгновенную заминку человек в зюйдвестке использовал на все сто процентов, словно изначально рассчитывал на нее, выполняя требование Росомахи и бросая телефон в воду. Он неуловимым движением развернулся на одном каблуке на 180 градусов и оказался с корейцем лицом к лицу.

Да, это было очень рискованно! Кореец мог и нажать на спуск. Но не нажал. По трем причинам. Во-первых, Кай Чун Бань приказал брать хозяина надувной моторки живьем. Понятное дело: с трупом вдумчиво не побеседуешь, информацию из покойника не вытянешь. Во-вторых, израильский «узи» хоть легкий, а все же автомат. По любому тяжелее пистолета, удержать его в одной руке трудно. При резком движении автомат может «повести», что и произошло. Так что теперь ствол «узи» смотрел не в спину противника Росомахи и не в его живот, чего можно было ожидать после резкого поворота. Ствол уставился в каменные окатыши под ногами корейца.

Не беда, дело поправимое. Одно быстрое движение и…

Но не сделал Росомаха этого движения, он на несколько секунд остолбенел от изумления, что еще раз подтверждает: не хватало ему по молодости лет опыта и хладнокровия. Будь на его месте сам Кай Чун Бань, дело могло обернуться совсем по-другому.

Остолбенел? Но почему? Потому что была третья причина!

Перед Росомахой стояла женщина! На него из-под светлой челки в упор смотрели чуть выпуклые глаза темно-карего цвета, и взгляд их был таков, что до Росомахи мигом дошли две вещи.

Первое: лучше бы ему встретить на узкой дорожке тигрицу, защищающую своих тигрят. Второе: сейчас его будут убивать. И очень может быть, что убьют.

Людмила Александровна Белосельцева не потеряла ни секунды, она по полной программе воспользовалась временным замешательством своего противника. Четверть шага вправо и назад, смена опорной ноги, и Белосельцева четко, как на тренировке, ушла в левый пируэт.

Росомаха не успел поставить блок. Берц Белосельцевой с разворота врезался в грудь корейца.

Когда такой удар хорошо поставлен и профессионально выполнен, враг просто улетает – другого слова не подберешь. Вот Росомаха и отлетел метров на пять, где тяжело рухнул на влажную гальку.

А в правой руке у Людмилы вдруг оказался, как по волшебству, браунинг «Икс-Пауэр» МК-3, бельгийского производства, восемьдесят девятого года выпуска. Отличная, редкая и довольно дорогая машинка, способная в умелых руках таких дел натворить! Это вместо утопленного телефона…

Если бы удар из пируэта Росомахе нанес, скажем, Полундра, то тут бы корейцу и конец: не успел бы он среагировать, оглушенный таким подарком, не успел бы сгруппироваться и откатиться с линии огня. Пристрелили бы его, как бешеную собаку…

Но Людмила Александровна была все же в полтора раза легче Сергея Павлова, а корейца отлично учили. К тому же Росомахе повезло. Он опомнился на мгновение раньше, чем Белосельцева потянула спуск своего браунинга. Перекатом через плечо кореец ушел от первой пули, выбившей сноп искр из каменного окатыша в пяти сантиметрах от головы Росомахи.

Флажок указателя режимов стрельбы стоял у «Икс-Пауэр» МК-3 на «L». Одиночными. Стоял бы он на «F» – очередями, – ничто бы Росомаху не спасло. А так у корейца оказалось полсекунды на то, чтобы прямо из положения лежа прыгнуть щучкой за небольшой валун, который, на его счастье, лежал шагах в двух от него.

Когда кореец исполнял свой цирковой прыжок – жить захочешь – не так прыгнешь! – тишину вторично нарушил сухой треск браунинга.

Здесь корейцу вторично повезло, судьба хранила его сегодня. На этот раз пуля, выпущенная Белосельцевой, угодила не в грудь Росомахи, а в ствольную коробку его автомата и рикошетом ушла в небо. По «узи» словно тяжелым железным ломом ударили, автомат вывернуло из руки корейца. Теперь его можно было использовать разве как дубину. Росомаха взвыл от сильной боли: защитная скоба спускового крючка «узи» сломала ему указательный палец.

Людмила не стала пытаться добить врага, ей надо было спешить. Она догадалась, что вертолет с остальными корейцами может с минуты на минуту вернуться, и тогда соотношение сил изменится не в ее пользу. Белосельцева метнулась к своей лодке, прыгнула в нее, оттолкнулась от берега и дернула рычаг стартера. Мотор взревел, завоняло сгоревшим низкооктановым бензином.

Надувная лодочка прыгнула вперед, словно норовистая лошадка, которой дали шпоры. И понеслась вдоль берега, лавируя средь редких льдин.

Положение крохотной группы из трех человек, затерянной среди снежной пустыни, становилось критическим. Правда, через два часа после того, как они отошли от окаянной трещины, ветер постепенно стал падать и вскоре совсем утих. Погода в Антарктиде меняется быстро, особенно полярным летом. Небо немного расчистилось, из разрывов между тучами даже брызнули лучи низко стоящего над горизонтом солнца. Это немного приободрило двух Сергеев; лежащему на тюленьей шкуре и закутанному с головой Муличенко было не до чего.

Но силы были на исходе. Даже такой двужильный человек, как Полундра, чувствовал: еще немного – и он просто будет не в состоянии сделать хотя бы шаг. Теперь он даже не мог меняться с Зарновым, чтобы тропить снежную целину по очереди: приходилось идти рядом, чтобы тащить волокушу из тюленьей шкуры. Меж тем ни о каком привале на этот раз не могло быть и речи: Муличенко того и гляди замерзнет до смерти, североморца с Зарновым тоже согревает лишь движение. Особенно это относится к Полундре – ведь своей штормовкой он укрыл Муличенко.

Словом, или за ближайшие час-полтора они выйдут к законсервированной «Новопетровской», или их поход закончится очень печально.

Беда была в том, что, по расчетам Полундры, до станции им оставалось идти в таком темпе никак не менее четырех часов! Подключить волю, заставить себя через «не могу» увеличить темп? Полундра, пожалуй, попробовал бы, хотя, как пел любимый североморцем Владимир Высоцкий, «воля волей, если сил невпроворот…» А с Зарновым что делать? У него закалки и тренированности спецназовца Павлова все-таки нет, хоть и силен он как лось. Вот только несколько голодных дней на берегу основательно подточили силы шкотового матроса «Кассиопеи».

Да и много ли выгадаешь, даже выворачиваясь наизнанку? В лучшем случае час, а он не спасает…

Одно было хорошо: Полундра не боялся промахнуться, пройти мимо станции. Антарктический полуостров представляет собой сильно вытянутый, очень узкий равнобедренный треугольник. Если встать лицом к Южному полюсу, то правой стороной этого треугольника будет берег Тихого океана, а левой – берег моря Уэдделла. Павлов хорошо запомнил, что «Новопетровская» располагалась в полутора километрах от правого берега. Сейчас, когда ветер со снегом утихли, видимость стала такой, что, если двигаться параллельно тихоокеанскому берегу полуострова на юг, мимо станции не пройдешь.

Поэтому Полундра упорно забирал вправо, пока не увидел вдали прибрежные скалы и блестящую поверхность воды.

Здесь характер местности несколько изменился. Ближе к океанскому берегу вновь стали появляться скальные участки, с которых морскими ветрами сдуло снег. Целые скальные гряды. Полундра обходил их: не было сил карабкаться вверх-вниз, да и волокушу по голым скалам не очень-то потащишь. Такие обходы тоже удлиняли путь, это была еще одна каверза, припасенная Антарктидой.

Да, они не заблудятся. Но вот дойдут ли? Не переоценил ли Сергей Павлов свои возможности, свою силу, выносливость, удачливость, наконец? Конечно, кто бы мог предполагать, что Муличенко ухнет в проклятую трещину, но ведь чего-то подобного следовало опасаться: не на прогулку в ЦПКиО имени Горького они вышли. Полундра не хотел себе в этом признаваться, но у него начали появляться сомнения: правильное ли решение он принял? Может, впрямь стоило оставаться на обжитом месте и ждать у моря погоды?

Откуда Павлову было знать о визите, который нанес в «обжитое место» Кай Чун Бань со своим «зверинцем»…

Словом, надеяться оставалось только на счастливый случай, почти на чудо.

И оно все-таки случилось, не зря Сергей Павлов не терял надежды на свою везучесть.

Подарок, приготовленный им судьбой, заметил Зарнов.

– Полундра! – окликнул он североморца. – Смотри, что это? Вон, за скальной грядой! Мне, случаем, не мерещится?

Ему не мерещилось. Между двумя скалами невысокой гряды можно было различить несколько неожиданный здесь предмет – натуральный самолетный хвост!

Впрочем, не такой уж неожиданный. Первые полеты над Антарктидой были выполнены англичанами в 1928 году. В 1936 году американцы совершили перелет через весь континент.

А после Второй мировой войны из «прихоти» отважных одиночек, упрямых безумцев, как порой называли пилотов, летавших над Антарктидой, изучение и освоение южнополярного материка с помощью авиации стало самым обычным делом. В конце сороковых годов состоялись американские экспедиции на ледовый континент под начальством известного полярного исследователя адмирала Ричарда Бэрда. Им удалось обследовать и положить на карты многие малоизученные территории. В своих экспедициях адмирал широко использовал авиацию.

Значительные, хотя и более ограниченные по масштабам исследования проводили тогда в Антарктиде Англия, Франция, Австралия, Норвегия, Швеция и ряд других стран. Все они использовали самолеты. Поэтому в Антарктиде довольно много брошенной авиатехники: если повреждение оказывалось таким, что его нельзя было легко устранить на месте, груз вывозили, а самолет бросали.

Антарктический полуостров – ворота Антарктиды. Это самый удобный путь к центральным районам ледового континента. По этой причине трассы самолетов часто пролегали над ним.

Сил у Полундры и Зарнова сразу прибавилось вдесятеро: в брошенном самолете наверняка должно оказаться что-то полезное! Через несколько минут они подтащили тюленью шкуру с лежащим на ней Муличенко к самолету.

– Потерпи, Саныч, еще маленько, – попросил Зарнов своего рулевого, – нам, похоже, подфартило! Сейчас все будет о’кей!

Самолет оказался широкофюзеляжным четырехмоторным военно-транспортным «Дугласом». Американская модель конца пятидесятых годов, лыжный вариант. Все верно: именно такие самолеты чаще всего использовались тогда для полетов над Антарктидой. Наши экспедиции времен СССР использовали самолеты «Ил-14» и «Ан-2», тоже на лыжах.

Полундра и Зарнов быстро расчистили вход от снега и проникли внутрь самолета. Внутри было довольно просторно, по бортам фюзеляжа тянулись длинные дюралевые скамейки, впереди виднелась открытая дверь в кабину экипажа. Волокушу с Муличенко не без труда втащили в самолет и положили на пол. По крайней мере, тут не было ветра. Затем два Сергея принялись за поиски чего-нибудь такого, что могло бы пригодиться в их непростой ситуации.

Поиски оказались исключительно успешными! Да, им по-настоящему повезло, удача оказалась на их стороне, словно люди из прошлого позаботились о возможных «гостях из будущего». Каждая новая находка сопровождалась радостными восклицаниями.

Полундра нашел три семисотграммовых банки мясных консервов, той самой американской тушенки, которая во времена войны называлась в России «Второй фронт». Отличные банки, без всяких признаков вздутия и бомбажа, открывай и ешь. Еще там была пустая упаковка из-под армейских американских галет и бутылка джина «Бомбей», тоже, к сожалению, пустая.

В грузовом отсеке обнаружились две десятилитровые канистры с авиационным керосином, коробка с таблетками сухого спирта. Однако самые интересные находки были сделаны в кабине экипажа. В ящичке, помеченном красным крестом, лежали несколько перевязочных индпакетов, резиновый жгут, флакон с настойкой йода, бутылочка с тридцатипроцентной перекисью водорода, пенальчики с какими-то таблетками. Таблетки неизвестного назначения были нашим путешественникам, конечно, без надобности, тем более что срок годности этих медикаментов, разумеется, давно вышел. Но вот все остальное вполне могло пригодиться.

Рядом с креслом второго пилота на полу кабины лежала ракетница. Полундра поднял ее, осмотрел и довольно хмыкнул: ничего с простым механизмом за полвека не случилось, ракетницей можно было пользоваться. Около ракетницы лежали три снаряженные ракеты в цилиндрической картонной упаковке. Что ж, какое-никакое, а все-таки оружие.

Тут из задней части кабины раздался радостный возглас Зарнова:

– Полундра! Смотри-ка, что я нашел!

О! Вот это уже было не в пример серьезнее старой ракетницы. Полундра взял из рук Зарнова винчестер. Оружие было густо покрыто смазкой, оно не заржавело.

Павлов довольно зацокал языком: теперь у него появился вполне приличный ствол! А то без настоящего оружия Полундра чувствовал себя несколько неуютно, точно голым.

– «Манлихер-302», славная штучка! – довольно сказал он. – Восьмизарядный, полуавтоматический. С безоткатным затвором. Посмотрим, что там с патронами в магазине.

Патроны в магазине были, пять штук девятимиллиметровых «винчестер магнум».

Оказалась в пилотской кабине и рация, как же без нее. Но Полундра и Зарнов даже не пытались привести рацию в рабочее состояние. За прошедшие десятилетие ее батареи пришли в полную негодность, точно так же, как и бортовая система электропитания. Ничего не поделаешь, даже редкостному везению положен предел.

С помощью ножа Павлов смастерил из одной канистры примитивную капельницу. После этого он зажег прямо на полу несколько таблеток сухого спирта. Керосин из укрепленной сверху канистры капал в импровизированный костерок, поддерживая огонь. Изморозь, покрывавшая металл внутренней обшивки самолета, стала таять, температура быстро повышалась.

Теперь у троих людей, отправившихся на поиски законсервированной станции «Новопетровская», появилась возможность немного отдохнуть, перекусить, попить теплой воды, натопленной из снега, и обогреться.

Надувная моторка с Людмилой Белосельцевой на корме мчалась вдоль берега Антарктического полуострова, лавируя между осколками льдин. План Людмилы был прост: найти на берегу какое-нибудь относительно укромное местечко, спрятать там, в прибрежных скалах, свою лодку и спрятаться на берегу самой. Обезопасив себя таким образом, не торопясь подумать о случившемся, оценить ситуацию и решить, что делать дальше.

Возможно, Людмиле не хватило нескольких минут, чтобы этот план реализовать. Но – увы! – не хватило.

Над головой женщины раздался характерный стрекот вертолетных винтов: это прибыл Кай Чун Бань со своей командой. «Москит» сделал круг над прыгающей по волнам лодочкой, снизился.

Из люка на брюхе вертолета высунулась голова Кай Чун Баня. Он что-то прокричал, но рев двух моторов – вертолетного и подвесного на лодке – заглушил его слова. Однако жестикуляция корейца не оставляла сомнений: Кай Чун Бань требовал, чтобы лодка остановилась. События стали развиваться по самому неблагоприятному для Людмилы Александровны сценарию…

Конечно, она и не подумала застопорить мотор. Развернув его на шаровой подвеске, Белосельцева повела моторку в крутой вираж, попыталась уйти от «москита» на противоходе. Не получилось. От вертолета так легко не удерешь! Машина, сверкая винтами в лучах невысокого солнца, пошла на новый заход. Людмила отчаянно пыталась сорваться с крючка, совершая немыслимые развороты, ежесекундно рискуя перевернуться. Нет! К ней прицепились намертво.

На сей раз Кай Чун Бань был не намерен шутить. Впереди по курсу моторки воду вспорола пулеметная очередь. «МСХ-500» из ремингтоновского семейства – очень серьезное оружие, и Тигр владел им виртуозно. Пока что очередь была предупредительной, Кай Чун Бань попросту подкреплял свое требование самым весомым из аргументов… Он снова высунулся из нижнего люка вертолета и подал недвусмысленный знак: немедленно остановиться!

Белосельцева мрачно усмехнулась, нахмурила брови. В ее руке вновь оказался браунинг «Икс-Пауэр» МК-3, на этот раз Людмила передвинула флажок переключателя режимов стрельбы на «F». Прямой коробчатый магазин ее браунинга вмещал четырнадцать патронов. Ударно-спусковой механизм «Икс-Пауэра» двойного действия, то есть он может работать в режиме пистолета-пулемета. После стычки с Росомахой патронов осталось двенадцать – на три короткие очереди в режиме «F» хватит.

Людмила вскинула пистолет и открыла стрельбу. Очередь. Еще одна. Третья очередь!

Стрелять из пистолета, пусть очень хорошего, по вертолету?! Не безрассудство ли? Э-э, нет, не совсем! Кое-какие шансы у Людмилы Александровны имелись. Начальная скорость пули, выпущенной из МК-3, не меньше четырехсот метров в секунду, сила удара у нее о-го-го какая… Конечно, лучше бы в ее руках оказалось что-нибудь вроде ПЗРК «Игла», у американцев такая система «Стингером» называется. Но за неимением гербовой пишем на простой…

С другой стороны, легкий «москит» тоже ведь не вертушка огневой поддержки типа нашей «Черной акулы» или американского «Апача», у которых все важные узлы прикрыты броней. Попади Людмила в топливные баки вертолета… Печально это кончилось бы для Кай Чун Баня с компанией.

Увы, не попала. Однако двенадцать пуль, которые она выпустила, прошили тонкий металл вертолетного борта и пощекотали-таки нервы корейцам. Но не повезло Белосельцевой и здесь: ни одна из пуль никого из ее врагов не зацепила.

«Москит» описал в воздухе полукруг и вновь вышел на цель. Кай Чун Бань отдал Тигру короткий приказ. Время предупреждений вышло: на этот раз очередь из «МСХ-500» разорвала один из бортов надувной моторки. Еще одна очередь – и клочья полетели от другого борта. Но Тигр, выполняя приказ Кай Чун Баня, стрелял так, чтобы не попасть в Людмилу.

Под шипение воздуха, выходящего из пулевых пробоин, лодка стала быстро тонуть. Не прошло и минуты, а Людмила уже барахталась в ледяной воде. Теперь ее положение и ближайшие перспективы стали совсем погаными…

Вертолет завис метрах в пяти над Белосельцевой. Теперь из люка вывалился трос с карабином на конце. Карабин был застегнут на поясе, такими обычно пользуются монтажники-высотники. Людмилу Александровну настойчиво и недвусмысленно приглашали в гости.

Попробуй откажись от такого приглашения, когда температура воды близка к точке замерзания, а намокший комбинезон неудержимо тянет на дно!

Колебаться не приходилось: вульгарно утонуть вовсе не входило в планы Белосельцевой. Сейчас необходимо было избавиться от опасности, непосредственно угрожавшей ее жизни. А как поступить потом… Там разберемся! Она застегнула пояс на талии, последовал рывок троса – и Людмила оказалась в брюхе «москита».

Когда в гости приглашают таким образом, ждать от хозяев любезностей не приходится.

Когда Кай Чун Бань разглядел, кого они вытащили из воды, глаза его удивленно расширились, а брови поползли вверх: подобного он никак не ожидал. Свидеться в таких любопытных обстоятельствах с дамочкой, которая так дерзко и лихо отбрила его во время последней встречи, надо же! Впрочем, где только люди не встречаются…

Хуже нет ничего, чем когда здравый смысл тонет в эмоциях. Кореец мгновенно взял себя в руки, на его лицо вновь легла маска холодного безразличия. Кай Чун Бань сразу попытался взять быка за рога:

– Где ныряльщик вашей экспедиции? Где два яхтсмена с «Кассиопеи»? Где аккумулятор, который утащил ваш дайвер? Что ты знаешь об аккумуляторе? Что ты делала там, на берегу? Искала своих людей? – английский язык корейца был безукоризненно правильным, а тон вопросов очень жестким, если не сказать угрожающим.

Вода с Людмилы Александровны текла ручьями, мокрый комбинезон облепил тело, но, как ни странно, выглядела Белосельцева отнюдь не смешно. Может быть, потому, что пребывала она сейчас в предельном градусе ярости. Лицо женщины побледнело, челюсти были крепко сжаты, а карие глаза недобро прищурились.

Кореец всегда считал выражение «пронзать взглядом» не слишком удачной метафорой, поэтическим преувеличением. Всегда, но только не сейчас! Он физически ощущал взгляд Белосельцевой, как острый и холодный клинок, уже прикоснувшийся к его горлу.

– Отвечай на мои вопросы, если хочешь остаться в живых, – сказал Кай Чун Бань, стараясь, чтобы в голосе не ощущалась переполнявшая его злость.

Трудно одновременно презрительно кривить губы и говорить, тем более на чужом языке. Но у Людмилы Белосельцевой это получалось. Она достаточно хорошо знала английский, чтобы сказать на нем нечто по-настоящему оскорбительное!

– Скот узкоглазый, – спокойно, даже как-то задумчиво произнесла Людмила. – Твоя мамаша была кобылой. А папаша твой имел ее в хлеву. Родилась желтопузая обезьяна. То есть ты. И дети твои будут точно такими же обезьянами. И подручные твои – вонючие обезьяны. Как тебе такой мой ответ?

Она рисковала, и сильно. Но сейчас ей любой ценой нужно было проверить – какую, насколько большую ценность она представляет для захвативших ее врагов. И разозлить их. Да, именно разозлить. Злость туманит мозги, а обдурить мерзавцев – ее единственный шанс в этой поганой ситуации.

Ее ядовитая колючка подействовала, Белосельцева видела, как нестерпимо хочется узкоглазому ударить, а лучше бы вовсе растоптать ее. Но нет. Сдержался, тут же взял себя в руки, даже ухмыльнулся кривовато. Двое других корейцев возмущенно залопотали что-то по-своему, но никаких агрессивных действий в ее отношении не предприняли. Значит, она им нужна пока живая, в сознании и способная нормально говорить и слушать. Учтем.

– Ты напрасно пытаешься разозлить меня настолько, чтобы я пустил тебе пулю в лоб. Легкую смерть нужно еще заслужить, – Кай Чун Бань говорил размеренно, безо всякого выражения, будто инструкцию читая. – Мне нужны ответы на поставленные вопросы, и я их получу. Если для этого придется резать тебя живьем на мелкие кусочки, то, можешь не сомневаться, я это сделаю. Причем это самое легкое из того, что тебя ожидает. Вы, европейцы, не знаете толка в пытках. Мы знаем. Ты быстро убедишься, что есть на свете вещи куда страшнее смерти. От твоего трупа будет просто избавиться. Мы выбросим его в океан.

Он сказал это спокойно, без желания порисоваться или напугать. Кай Чун Бань просто оповещал Белосельцеву о своих намерениях. И о своих методах. Это впечатляло куда сильнее, чем злобные крики и зверские гримасы.

Белосельцева молчала. Кай Чун Бань тоже замолчал, резать Людмилу на части и применять к ней другие меры сходного характера он не торопился. Она ему еще в целом виде пригодится. Пока.

В голове у корейца постепенно складывался план дальнейших действий, и он дал ему время созреть. Сначала необходимо было вернуться за оставленным на берегу Росомахой.

Выполняя распоряжение Кай Чун Баня, пилот «москита» развернул свою машину. Вертолет вновь возвращался к «избушке», покинутой русскими яхтсменами и Полундрой.

Кореец думал о том, что уже допустил одну ошибку, позволив русскому аквалангисту переиграть себя при первой встрече. Второй раз он ошибаться не собирался…

Полдень затопил столицу Уругвая мутными волнами зноя. Было тихо, слышалось лишь гудение автомобильных моторов на улице внизу да мягкое урчание кондиционера. В солнечном луче, наискось пересекавшем люксовый номер «Хилтона», где расположился штаб трансконтинентальной гонки, плясали пылинки.

Фридрих Роттенберг сидел за клавиатурой мощного «Пентиума», внимательно вглядываясь в экран монитора и время от времени щелкая кнопками «мыши».

Дверь номера открылась, и на пороге показался мистер Лайонс, утирающий пот с лысины огромным клетчатым платком. Выражение лица у американца было кислым. Роттенберг поднял на вошедшего хмурый взгляд.

Тут-то благостная тишина, царившая в номере люкс, и закончилась. За окнами штаба по-прежнему светило яркое уругвайское солнце, зато в самом номере начали сгущаться грозовые тучи: разговор между двумя руководителями гонки Монтевидео – Сидней сразу пошел на повышенных тонах. С первого дня совместной работы немец с американцем жили друг с другом как кошка с собакой. Но на сей раз взаимное недоброжелательство перешло все границы.

Нападал Фриц Роттенберг. Лайонс отбивался.

– Кто тут кому, как говорится, морочит голову? – наседал немец. – Ваше поведение, Нед, не укладывается ни в какие рамки!

– О чем это вы? – Лайонс безуспешно силился изобразить этакое высокомерие. Получалось плохо. Чуяла кошка, чье мясо съела!

– Об этой идиотской пресс-конференции, о чем же еще! – Роттенберг был не на шутку разозлен и даже не пытался скрыть это. – Проведенной, кстати сказать, по вашей инициативе! С какой целью, хотел бы я знать! Я, Тедди, старался понять, что у вас на уме, но ничего у меня не получилось. Мне начинает казаться, что вы добивались одного: наехать на российскую экспедицию и ее руководительницу, выставить их в невыгодном свете. Вам это удалось. Но зачем вам это понадобилось? Не вы ли настаивали на том, чтобы русская экспедиция приняла участие в поисковых работах? А теперь вы же сами дискредитируете русских! Неужели только с этой целью вы и приглашали их сюда?

– Ну-у, что за дурацкие подозрения, Фриц? – всем своим видом Эдуард Лайонс выражал оскорбленную невинность. Но актером он был неважным. Переигрывал. – В мыслях не держал ничего подобного. Так… Случайно получилось. К слову пришлось.

– Ах случайно? Не держали, значит? – Роттенберг не вытерпел и шваркнул по столу кулаком. – Тогда на кой черт вы принялись разглагольствовать о том, что, дескать, русские мышей не ловят, что они работают спустя рукава и толком не участвуют в поисках? Что их руководительница, мисс Белосельцева, видите ли, спит, вместо того чтобы с вами насущные проблемы обсуждать? Меж тем она звонила мне по спутниковому каналу и предупредила, что собирается сама отправиться на поиски на моторной надувной лодке.

– Вот как? – в голосе Лайонса послышалось удивление и заинтересованность. – Но вы же мне и словом об этом звонке не обмолвились, Фридрих! Как прикажете вас понимать? Меня вы подозреваете бог весть в чем, а сами скрытничаете, проявляете неискренность! Так дело не пойдет! У нас не должно быть тайн друг от друга.

– Неужели? – в голосе Роттенберга слышалось столько яду, что гремучей змее было впору обзавидоваться. – У вас, Тедди, надо полагать, нет секретов от меня? Душевно рад! А вот, скажем, откуда репортер «Yachting Today» получил свой бредовый материал о нападении русского аквалангиста на корейцев? Не от вас ли, милейший? Или от ваших южнокорейских приятелей?

– Что-то мне тон ваш не нравится, – заносчиво произнес Лайонс, которому такой оборот разговора пришелся весьма не по вкусу. – И манеры. Что-то и то, и другое представляется мне хамским, враждебным и агрессивным.

– Ничего подобного! – мрачно возразил Роттенберг. – Я настроен отнюдь не агрессивно. Напротив. Я очень терпим. Я исполнен дружелюбия. А всех, кто думает иначе, я в бараний рог согну. Корейцев, с которыми вы разве что не целуетесь, в первую очередь. С их провокационными заявлениями… Если вонючий эксклюзив английскому корреспонденту подбросили не вы, то получается, что они: больше некому. Какого рожна корейские фирмачи вообще лезут не в свое дело? Halunken! Schweinen Dreck!

Ругаться, будучи в запале, Фриц Роттенберг предпочитал на родном немецком языке, который словно специально приспособлен для ругательств. «Проходимцы! Свинячье дерьмо!» Да-а, хорошего же мнения о южнокорейских предпринимателях придерживался член Высшего совета ИЯРУ Фридрих Роттенберг!

– Меня ваша позиция, нелюбовь к русским и излишняя любовь к корейцам, мягко выражаясь, настораживают, – продолжил он, не сводя взгляда с американца. – Тем более что и те, и другие оказались здесь с вашей подачи. Мисс Белосельцева сказала мне, что вы отказали ей в вертолете. Кстати, не посоветовавшись со мной, вот цена вашей искренности! А почему отказали? Погода? Чушь несусветная, погода тогда стояла летная!

– Что вы прицепились к корейцам? – возмущенно спросил Лайонс, уходя от еще одной неприятной темы. – Вас послушаешь, так невольно в расизме заподозришь. Корейцы делают что могут. Помогают в поисках. Скажите лучше: вам эта русская больше не звонила по спутниковому каналу?

– Нет. А почему вас это интересует?

«Это просто замечательно, что нет», – подумал мистер Лайонс, а вслух сказал:

– Не могу понять, как это она в одиночку отправилась на поиски? Куда? Просто так, наугад? Это законченная глупость. Южная Атлантика слишком велика, чтобы шарить по ней наугад, да еще в надувной моторке… Если русская направлялась куда-то, то в какое-то конкретное место! Хорошо бы узнать, в какое.

Роттенберг пожал плечами:

– В том разговоре она сказала мне, что врач их экспедиции еще и отличный гидрограф с большой практикой. Знаток океанических течений. Вот они на пару и рассчитали, куда течение могло отнести дрейфующий спасательный плотик с русской яхты. Видимо, туда мисс Белосельцева и направилась.

«Вон оно как! – подумал Лайонс. – Теперь кое-что становится понятным!»

– А координаты этого предполагаемого места русская вам назвала?

– Нет, – после некоторой заминки ответил Роттенберг. – Из ее слов я понял, что это где-то в районе северной оконечности Антарктического полуострова.

Его заминка не укрылась от внимания Лайонса, но форсировать разговор и давить на немца он не стал. На такого надавишь, пожалуй!

– Дело в том, – сказал американец, тщательно подбирая слова, – что затонувшая надувная моторка была совсем недавно обнаружена столь нелюбимыми вами корейцами в точке…

Затем Эдуард Лайонс дважды соврал: он указал совсем иные координаты и ни полусловом не обмолвился о причине, по которой надувная лодка затонула. Еще бы ей не затонуть, когда по бортам прошлись двумя пулеметными очередями!

– Вот я и думаю: не нашей ли знакомой русской мисс принадлежала это лодочка? – его вопрос прозвучал скорее как утверждение. – И где она сейчас в таком случае, эта неуемная мисс Белосельцева? Тоже пропала? Еще и ее искать? Вот вы, Фридрих, защищаете русских, а ведь от них сплошная морока и неприятности! Полагаю, стоит разобраться, что это за уникальная персона, которая способна на такие отчаянные поступки: это надо же – отправиться на жалкой надувной посудине бог весть куда в антарктических водах! Тут нужна особая подготовка… Я бы сказал, специальная.

– На что это вы намекаете? – весьма недружелюбным тоном поинтересовался Роттенберг.

– Намекаю? Да так… Ни на что конкретное. Просто размышляю вслух. Знаете, Фриц, я склоняюсь к мысли, что британский журналист из «Yachting Today» очень четко уловил суть произошедшего. Нет, этот материал ему дал вовсе не я, – здоров был мистер Лайонс врать! – Но… Даже если он сам это и придумал, русские на такое способны.

– На что «такое»? – грубо спросил Роттенберг.

– На промышленный шпионаж, – охотно пояснил американец. – На инсценировку несчастного случая. На дальнейшие инсценировки, имеющие целью затуманить нам всем мозги. Что мы с вами все время собачимся, Фриц? Может быть, поговорим откровенно? К обоюдной выгоде, а? По душам и начистоту?

Фридрих Роттенберг отрицательно покачал головой и очень нехорошо улыбнулся, глядя прямо в глаза собеседнику:

– Меня настораживает, когда люди, подобные вам, Нед, предлагают откровенный разговор начистоту. Это значит, что они собираются перестать врать по мелочам. Для того, чтобы начать врать по-крупному.

– Когда это я вам врал? – возмутился Лайонс, прекрасно понимая, что сию секунду он чуть было не прокололся весьма основательно. Нет, предлагать Роттенбергу взятку и посвящать его в подноготную происходящего, хотя бы частично, пока что рановато. – Я к вам по-хорошему, со всей душой, а вы…

Немец издал непонятный звук: то ли фыркнул, то ли хмыкнул, то ли кашлянул. Но смысл его «высказывания» не оставлял сомнений: ни черта он Эдуарду Лайонсу не верил.

«Надо сворачивать разговор, – подумал американец. – Пока я еще могу себя контролировать».

Мистера Лайонса душила ярость, которую он сдерживал из последних сил. Вот же послала ему судьба такую неожиданную помеху на пути – упертого осла!

Оказавшись в салоне своего «Крайслера», Лайонс первым делом включил кондиционер, а затем достал из бардачка трубку спутникового телефона и набрал номер.

– Да, это я. А кого вы рассчитывали услышать, президента Буша?! – после разговора с Роттенбергом нервы подводили американца. – Знаю, что у вас. Только нужно, чтобы не только она, но и остальные трое оказались у вас! Да, вместе с той самой вещью. А затем… Ну, вы понимаете, что делать с ними затем. Нам такие свидетели не нужны. И, заклинаю вас, не мешкайте, действуйте быстрее! Боюсь, Роттенберг что-то заподозрил.

Их отдых затянулся на три часа, хоть некое внутреннее чувство подсказывало Сергею Павлову: нужно поторопиться! Связь, прежде всего – связь, без нее они беспомощны, хоть бы им в руки попал не винчестер, а крупнокалиберная гаубица. Связь можно наладить только из радиорубки «Новопетровской», правда, это тоже бабка надвое сказала. В каком состоянии та радиорубка?

Но как же трудно было расстаться с прогретым и уютным «Дугласом», который столь счастливо попался на их нелегком пути! Как психологически нелегко заставить себя вновь выйти на бескрайнюю снежную равнину, снова напрягать все силы и волю, двигаясь вперед, к цели!

Кроме того, Полундра хотел дать Андрею Муличенко время, чтобы он пришел в себя после падения в трещину и путешествия в качестве груза на волокуше. Тепло, разогретая тушенка и горячая вода должны были восстановить силы рулевого «Кассиопеи». Полундра надеялся, что дальнейший путь до «Новопетровской» Андрей Александрович пройдет на своих ногах.

Конечно, знай Полундра о событиях, разыгравшихся на оставленном ими берегу, и о планах, которые вынашивал Кай Чун Бань, он сократил бы время отдыха до минимума. Тогда дальнейшие события пошли бы по несколько иному, более благоприятному сценарию, но откуда Сергею было об этом знать? Ясновидение не относилось к числу его немалых достоинств. Так, разве что ворочалась неясная тревога под сердцем, предчувствия нехорошие одолевали…

Расчет Полундры оправдался: Муличенко шел сам, хотя и с трудом. Теперь порядок следования восстановился: впереди попеременно два Сергея, замыкающим – Андрей Александрович. «Дуглас» решили использовать как промежуточную базу для возможного возвращения к «избушке». По настоянию Полундры почти все оставшиеся запасы мяса и тюленью шкуру оставили в самолете, чтобы идти налегке. Но свой самодельный вещмешок Павлов оставлять не захотел: тот так и остался у него за спиной.

Найденный винчестер Полундра повесил себе на плечо, а ракетницу заткнул за пояс штормовки. Он здраво рассудил, что обращаться с оружием умеет лучше всех в их маленьком отряде. Еще бы – спецназовец, «морской дьявол»! Сергей Зарнов, конечно, тоже заканчивал Высшее военно-морское училище имени Фрунзе, но с тех пор много воды утекло, и от оружия шкотовый матрос «Кассиопеи» успел отвыкнуть. Однако свой подводный пистолет Полундра ему отдал, так что и Зарнов оказался вооруженным. Муличенко всю свою жизнь был человеком сугубо гражданским, он даже в армии не служил. Так что ничего стреляющего Андрей Александрович не получил, да и до того ли ему было после всех передряг, выпавших на его долю? Ноги сам переставляет – и на том великое спасибо!

…Станция открылась их глазам неожиданно, словно вынырнула из скального распадка. Три домика из серых плит арболита – спрессованных опилок, связанных цементом. Недорогой материал с отличными теплоизоляционными свойствами, что в Антарктиде очень важно.

Домики, по форме напоминавшие спичечные коробки, стояли на свайных фундаментах, поднятых над скалами на полутораметровую высоту. На других континентах дома на сваях строят обычно либо в болотистых местах на затопляемых водой участках, либо на мерзлых грунтах, как у нас в Сибири, чтобы мерзлота не оттаивала и грунт не проседал. А здесь, в Антарктиде, и, пожалуй, только на этом материке, – чтобы уберечься от снежных заносов. Здания, поставленные прямо на скальный грунт или лед, быстро заносятся метелями. Такая судьба постигла в прошлом многие антарктические станции, их домики давно погребены под многометровым слоем снега. А домам на сваях метели не страшны. Снег, гонимый устойчивыми на побережье юго-восточными ветрами, проскальзывает под полом, не задерживается около построек.

Три домика. В одном, который в центре, – кают-компания, камбуз и столовая, рядом пристройка с дизельным электрогенератором. В соседнем домике, стоящем справа, – каюты полярников, это жилой блок. Наибольший интерес для Полундры и его спутников представлял третий домик, над которым торчала ржавая радиомачта: в нем размещалась радиорубка, лабораторный и медицинский отсеки.

Как же сразу прибавилось сил, когда перед глазами Полундры, Зарнова и Муличенко возникли эти невзрачные домики! Сейчас они представлялись измотанным людям прекраснее любых дворцов. Прав оказался Сергей Павлов: вот она, станция! Теперь спасение становилось не туманной мечтой, а близкой реальностью. Ноги сами понесли путешественников вперед, словно не было позади адски трудного многочасового пути… Трое людей чуть ли не на бег перешли, лишь бы скорее там, куда они стремились с такой настойчивостью и упорством, оказаться.

И остановились, все трое, перед вдруг открывшейся им мрачной и печальной картиной. Никаких сомнений: метрах в трехстах перед станцией на скальном обнажении, с которого ветра сдули снег, располагалось кладбище. Совсем маленькое – четыре могилы с оградками из якорных цепей на металлических стойках.

…Хоть полярные исследователи, вооруженные современной техникой и средствами связи, стали намного сильнее, чем во времена Амундсена и Скотта, но и в наши дни работа на ледовом континенте сопряжена с большими трудностями, риском, опасностями.

За сравнительно короткую, но яркую историю освоения Антарктиды здесь произошло немало трагических случаев. Антарктида – единственный континент, где почти никто не умирал от болезней или в преклонном возрасте, смерть поражала исследователей в расцвете сил при непредвиденных форс-мажорных обстоятельствах и катастрофах.

В начале двадцатого века человечество было потрясено героической гибелью капитана Роберта Скотта и его спутников на обратном пути с Южного полюса. Да, их попытка победить Антарктиду окончилась трагической неудачей, но эта неудача стоила иного легкого успеха! Ведь именно Скотта и его знаменитый дневник вспомнил Зарнов в самый первый день на антарктическом берегу. Скольких отважных людей призвал в Антарктиду героизм участников тех, первых экспедиций!

Широко известны и другие трагические исходы в антарктических путешествиях первопроходцев шестого материка.

К сожалению, и в наше время никто не застрахован от неудач, порой трагических. Наиболее характерные причины гибели людей в Антарктиде – авиационные катастрофы, провалы в ледяные трещины – это очень ярко проиллюстрировал случай с Андреем Муличенко, несчастные случаи во время разгрузки судов и, как ни странно, пожары.

Увы, стала обычной фраза: «Погиб в борьбе с суровой природой Антарктики». Все это, конечно, так: куда уж суровее! Однако немалая часть катастроф, особенно в последнее время, когда технические возможности человека необычайно возросли, происходит из-за нелепых случайностей и по недосмотру, а когда и по разгильдяйству. Собственно, по тем же самым причинам, что и большинство несчастных случаев на других материках.

Память о погибших исследователях увековечивается на географических картах южнополярного континента, их именами называют новые географические объекты – горы, ледники, острова, которые и в наше время открывает в Антарктиде почти каждая экспедиция.

И еще остаются такие вот скромные могилы.

С могилами, правда, не так все просто. Дело в том, что СССР был единственной страной, которая не вывозила из Антарктиды тела своих погибших или умерших граждан. Кладбища, естественно небольшие – на три-четыре могилы, устраивались неподалеку от полярных станций.

Вот как раз на такое кладбище и наткнулся Сергей Павлов с двумя своими спутниками.

С минуту все трое просто молча стояли над последним приютом неизвестных им полярников, отдавая тем дань уважения. Полундра смотрел на могилы, и на душе у североморца становилось все пасмурнее. Те, кто лежали здесь, наверняка были достойными, отважными и мужественными людьми, другие в Антарктиде практически не встречаются. И вот покоятся они за десятки тысяч километров от далекой родины, в промерзшем скальном грунте. Ни деревца над их могилами, ни кустика, ни травинки… Тут еще вспомнился Полундре убитый Коля Гробовой, у которого даже такой могилы нет.

Но не время было предаваться печальным размышлениям. Они ведь сами только чудом спаслись от смерти, и неизвестно еще, какие трудности и опасности поджидают их впереди: Антарктида богата на поганые сюрпризы. Сейчас их ждала станция!

Дверь домика, где была расположена радиорубка, на замок закрыта не была, как обычно и делается в безлюдных местах, ее защищал лишь запор и нетронутая пломба. Полундра, Зарнов и Муличенко вошли в домик.

Так: здесь медпункт, в этом отсеке – лаборатория, а где же радиорубка? Ага, вот и она!

Оборудование, приборы, мебель – все, что было в отсеке радиорубки, выглядело жалким, заброшенным, производило гнетущее впечатление. Как, впрочем, и вся станция: всегда бывает грустно, когда попадаешь в оставленное людьми жилье.

– Когда станцию законсервировали? – спросил Зарнов, разглядывая приборы связи.

– Точно не скажу, но еще при Горбачеве, – ответил Полундра. – То есть более полутора десятков лет назад.

– Ого! Тогда у нас проблемы, – невесело протянул Зарнов. – Ни один аккумулятор не мог бы простоять в заряженном состоянии полтора десятка лет, да еще при страшных зимних морозах. Даже если аппаратура исправна, чем мы ее запитывать будем? Право, начинаю жалеть, что мы ту погань на берегу оставили. Хотел же ты этот отравленный аккумулятор с собой прихватить! Он хоть и с какой-то непонятной пакостью внутри, но напряжение выдавал – будь здоров! Ничего, как-нибудь выдержали бы, посменно бы у рации сидели, чтобы крышу не снесло. А теперь как быть?

Полундра посмотрел на Зарнова несколько странным взглядом.

– Ничего страшного, тезка! – успокаивающе сказал он. – Ты забыл: тут, на станции, обязательно должен быть дизель-генератор. Ты ведь связист по специальности? Вот и превосходно: посмотри, что там с рацией, исправна ли она. А я тем временем разберусь с генератором, постараюсь его запустить. Тогда и будет тебе питание.

Сказав это, Павлов направился к выходу из домика. Вещмешок, сделанный из тюленьей шкуры, так и остался у Полундры за спиной. А на плече у североморца висел винчестер «Манлихер-302» с пятью патронами в магазине…

Кай Чун Бань был крепким, опытным профессионалом, он не терял времени даром, хотя положение острого цейтнота, в которое угодил кореец, иначе как дьявольски сложным назвать было нельзя. Тут еще звонок этого жирного идиота Лайонса! Поторапливать, видите ли, вздумал! Ценные руководящие указания давать… Словно без его панического звонка Кай Чун Бань не сделал бы все возможное и невозможное, чтобы поскорее схватить русского аквалангиста и яхтсменов с «Кассиопеи».

Белосельцева оказалась не из пугливых, она упорно молчала. Кай Чун Бань решил подождать пока что с пытками. Вовсе не из соображений гуманизма, просто кореец допускал, что Людмила в самом деле ничего не знает о теперешнем местонахождении своего ныряльщика и аккумулятора. Он намеревался использовать женщину по-иному, а убить ее сколь угодно мучительным способом никогда не поздно.

Меж тем Белосельцева знала, куда направились Полундра и яхтсмены! Успенский оказался молодцом, отличным специалистом, он грамотно рассчитал возможное направление дрейфа. Людмила вышла почти в ту же точку, куда течение вынесло сначала спасательный плотик с яхтсменами, а затем и Сергея Павлова на гидроцикле. У опустевшей «избушки» она оказалась на полчаса раньше «москита» с корейцами на борту.

Белосельцева почти сразу обнаружила нацарапанную ножом записку, которую Полундра оставил на скальном останце. Людмила тут же затерла записку острым каменным осколком. Мало ли что записка была написана на русском и содержала некоторые сокращения, понятные очень немногим… Она еще подумала, что прав был адмирал Сорокин, когда предложил ей и ее начальству кандидатуру Сергея Павлова. Этот спецназовец не из тех, у кого одни мускулы с боевыми рефлексами, а извилина одна, да и то прямая. Павлов прекрасно понимал, кто сможет адекватно воспринять его сообщение.

Вся беда заключалась в том, что Кай Чун Бань тоже был далеко не прост, и голова у корейца служила не только для приема пищи. Он головой умел думать, и неплохо это у Кай Чун Баня получалось. Гоняться за русскими по всей Антарктиде? Зачем? Глупое это занятие!

Что если попытаться вычислить, куда могут направиться русские? Аналитически рассчитать их возможные действия? Такая стратегия представлялась Кай Чун Баню куда более перспективной.

Для решения этой задачи Кай Чун Бань должен был мысленно поставить себя на место русского подводника, как бы перевоплотиться в него и попытаться думать так же, как его противник. Чем-то такая методика напоминала шахматную игру, ведь хороший шахматист всегда старается думать не только за себя, но и за партнера, с тем чтобы предугадать его ходы.

Итак, Кай Чун Бань представил, что он – русский аквалангист, оказавшийся на берегу Антарктического полуострова и встретивший там своих пропавших соотечественников, двоих яхтсменов с «Кассиопеи». Уже ясно, что было принято решение: не сидеть на месте, а двигаться. Но куда? Начнем рассуждать…

Что нужнее всего людям, оказавшимся в такой непростой ситуации? Тепло, пища, крыша над головой, хотя бы примитивная. Да, но все это было у русских и здесь. Тому есть доказательства: хибарка, построенная из снега и камней, кострище внутри хибарки, остатки тюленьей туши. Но все же русские ушли. Почему?

Стоило учитывать: русский аквалангист в отличие от яхтсменов точно знал, что против него действуют некие враждебные силы. Смерть его товарища и дыра в борту катера не оставляли никаких сомнений в этом. Очевидно, что русский аквалангист разъяснил данный аспект яхтсменам. Вероятно, это и вызвало их уход с обжитого места. Они попросту спасались, удирали, предвидя возможный визит своих врагов. Все правильно, такой визит и последовал. К сожалению, несколько запоздалый!

Удирали? Да, но не только! Было еще кое-что, жизненно необходимое русскому: связь! Возможность дать о себе знать и позвать на помощь. В особенности если русский хотя бы наполовину смог догадаться о причинах нападения на него и убийства его товарища. А ведь могло быть и хуже: русский, выслушав рассказ уцелевших яхтсменов, мог сообразить, что «Кассиопею» они покинули не просто так, в припадке кратковременного помешательства, а по вполне определенным причинам. Мало того: русский мог связать эти причины и подобранный им аккумулятор. Кай Чун Бань вполне допускал такой вариант. Тогда русский тем более захочет связаться со своими, чтобы сообщить им о возникших подозрениях. Кореец был крепким и опытным профессионалом, он хорошо усвоил: нет ничего опаснее, чем надеяться на слабость, глупость и трусость врага. Впрочем, переоценивать противника – тоже ошибка. Но менее фатальная.

Где же можно найти связь? Только на полярной станции. Значит, туда русские и отправятся! Точнее, уже отправились. Но на какую станцию?

Кай Чун Бань, как и Сергей Павлов, обладал отлично тренированной памятью. И карта Антарктического полуострова у корейца была под рукой, и навигационные приборы имелись. Ближе всего к тому месту, откуда ушли русские и где стоял сейчас его вертолет, была законсервированная российская станция «Новопетровская». Продолжая «разыгрывать партию» за русского аквалангиста, Кай Чун Бань решил, что направился бы именно туда.

«До чего люблю логику собственных рассуждений, – с иронией обращаясь к самому себе, подумал кореец. – Какой я умный и проницательный, аж противно… Все уже понял, все выяснил. Кроме одного: что теперь делать? Если они уже дошли до станции и наладили связь, то мне впору топиться. Будем исходить из того, что еще не дошли, не успели. Преследовать их, пытаться поймать по дороге к „Новопетровской“ – не лучшее решение. Допустим, они пойдут по прямой, как ворона летает. Все равно у меня нет гарантии успеха: видимость не слишком хорошая, есть вероятность проглядеть группу из трех человек. Мало того, они могут услышать вертолет, догадаться, что их преследуют, и затаиться на какое-то время. Тогда сыскать их станет безумно сложно. А если поступить по-иному? Загодя подлететь к станции со стороны океана, чтобы ненароком не спугнуть дичь, и устроить там засаду? Вот такое решение, пожалуй, самое разумное».

Эти размышления заняли у Кай Чун Баня всего пять минут. Именно столько времени потребовалось, чтобы подобрать Росомаху и переключиться на запасные топливные баки.

Росомаха, поднявшийся в вертолет, поглядывал на Белосельцеву со злобноватым уважением. Он вкратце рассказал Хозяину о кое-каких деталях своей стычки с Людмилой. Кай Чун Бань не стал ругать своего бойца за неудачу, только задумчиво кивнул. Рассказ Росомахи подтверждал некоторые предположения корейца об истинном лице этой женщины.

Он распорядился, чтобы Людмиле дали сухую одежду и меховую куртку. После вынужденного купания в ледяной воде ее комбинезон был насквозь мокрым, а в планы корейца не входило, чтобы его пленница умерла от переохлаждения. Она умрет другой смертью. Но несколько позже.

Кроме того, Кай Чун Бань хотел унизить русскую, психологически подавить ее, заставив Людмилу переодеваться у них на глазах. Ни черта у него из этого не получилась: Белосельцева смотрела на корейцев как на пустое место. Спокойно переоделась – не хватало еще желтопузых обезьян стесняться! Не дождутся!

Запястья ей сковали наручниками, после чего Кай Чун Бань как бы забыл на время о своей пленнице.

Ничего он не забыл! Второй психологический трюк корейцу удался. Кай Чун Бань специально стал излагать своим помощникам сложившийся у него план не на корейском, а на английском языке. А сам исподтишка наблюдал за выражением лица Людмилы Александровны.

Белосельцева умела владеть собой, но все же, услышав, что кореец планирует засаду на «Новопетровской», не сдержалась. Ее лицо чуть дрогнуло. Кай Чун Бань, опытный физиономист, заметил это. И с удовлетворением подумал, что, похоже, попал в десятку.

Кореец полагал: если у тебя появился план, немедленно приводи его в действие. Не давай ему залеживаться и покрыться плесенью.

«Москит» приземлился вблизи русской полярной станции, за невысокой скальной грядой, так, что увидеть его от домиков было невозможно. Это произошло за час до того, как до «Новопетровской» добрались Полундра, Зарнов и Муличенко.

Убедившись, что на станции пусто и что никого здесь давненько не было, Кай Чун Бань оставил пилота в кабине «москита», а сам с тремя своими бойцами засел в центральном домике, где располагалась кают-компания. Белосельцеву корейцы прихватили с собой.

Ждать пришлось не слишком долго, предположение Кай Чун Баня блестяще оправдалось.

Когда за русскими закрылась дверь соседнего домика, Кай Чун Бань вывел своих бойцов наружу. Ловушка захлопнулась! Дальнейшее представлялось корейцу совсем простым.

Он крупно ошибался!

…Полундра шагнул за порог и прищурился – после полумрака, царившего в радиорубке, даже неяркие солнечные лучи, отражаясь от снега, слепили глаза. Именно из-за этого он и не увидел опасность вовремя – Кай Чун Бань опередил его.

– Стоять! Руки вверх! – выкрикнул он по-английски, и тут же две пули из длинноствольного «Магнума-357» выбили мерзлую ледяную крошку из земли в нескольких сантиметрах от ног Полундры. Стрелял Кай Чун Бань отлично.

Павлов замер – со стороны могло бы показаться, что от страха. Собственно, Кай Чун Баню именно так и показалось. Но на самом деле Сергею были нужны хоть несколько мгновений – чтобы глаза окончательно к свету привыкли. Только после этого можно было начинать действовать. Дергаться вслепую, не оценив ситуации, было бы не геройством, а просто идиотизмом. Надо было выиграть хоть немного времени. Сергей стал медленно поднимать руки.

– Брось оружие! – Кай Чун Бань сделал условный знак своим людям, Росомаха и Тигр стали медленно расходиться в стороны, по-прежнему держа русского на прицеле, а Медведь повесил свою помповушку на плечо и сорвал с пояса небольшой моток веревки. Все это Сергей видел уже совершенно отчетливо, глаза адаптировались.

– Так мне руки поднимать или оружие бросать? – спросил он, также по-английски, старательно подпустив в голос дрожи.

Пусть противник думает, что сумел его напугать.

– Бросай!

Сергей медленно поднял руку, взялся за винчестер. И молниеносным движением сорвал его с плеча, одновременно прыгая вправо – головой вперед, как атакующая змея. Как это иногда бывало с ним в бою, в самые опасные моменты, время словно замерло – его тело распласталось в воздухе, параллельно земле, на лицах корейцев застыли злобные гримасы – Сергей даже заметил, как побелел палец одного из них, нажимающий на спусковой крючок автомата «узи».

И тут время снова пошло. Две очереди прошили воздух там, где только что стоял Полундра, пули пробили стену радиорубки. Очереди было именно две, стреляли только подручные Кай Чун Баня, сам он не стрелял. Он успел осознать – не умом, а чутьем, шестым чувством профессионала, что не успеет. И тоже начал падать – то же чутье подсказало ему, что русский выстрелит в прыжке, выстрелит именно в него, в командира своих врагов. И вряд ли промахнется. Шанс был один – уклониться, успеть уйти с линии огня.

Уже в падении кореец увидел, что не успевает, что ствол винчестера направлен на него. Он успел испугаться – и сам удивился тому, что успел. По идее, он уже должен был получить девять граммов свинца в медной оболочке точно между глаз. Но этого не произошло.

Винчестер дал осечку. Слишком долго он лежал в сырости. И ладно бы только он сам – ведь Сергей тщательно проверял оружие, даже очистить от смазки его успел. Но вот боеприпасы… Порох в патронах безнадежно отсырел. Упустил североморец эту неприятную деталь, не подумал о ней: слишком был вымотан, когда они наткнулись на «Дуглас». И слишком обрадовался тому, что в его руках появилось стоящее оружие. Не существует в природе людей, которые никогда не ошибаются…

«Патроны!» – промелькнуло в голове Полундры. Он все понял – и моментально, еще даже земли не коснувшись, заново оценил шансы. Хреновый расклад получался! С исправным винчестером он бы задал косоглазым жару. Командира еще в прыжке бы срезал, а остальные трое в ближайшие минуты узнали бы, что значит иметь дело с лучшим из «морских дьяволов». Но без патронов, с винчестером, который можно разве что как дубинку использовать… Он все-таки не волшебник.

Но, разумеется, никакая безнадежная ситуация не могла заставить Полундру сдаться. Шансов нет?! Хренушки! Так не бывает! Один шанс из сотни? Из тысячи? Вот и попробуем этот самый шанс использовать!

Сергей, покатился по земле и через секунду оказался в неглубокой ложбинке, которую присмотрел краем глаза еще до прыжка. Вовремя – над ухом противно вжикнуло, пуля прошла совсем рядом.

– Эй, русский! Сдавайся! – Кай Чун Бань еще не потерял надежды взять врага живым.

Полундра не стал тратить драгоценные секунды на гордый отказ. Он нашарил висящую на поясе ракетницу. Конечно, оружие из нее паршивое, максимум метров с пяти можно серьезный ущерб врагу нанести. Но у него как раз появилась идея, как заставить врага подойти поближе. Возможно, эта идея была и не из лучших, но других вариантов попросту не было. Полундра что было сил ударил прикладом винчестера по обледенелому камню. Брызнули осколки льда. Сергей подобрал один из них – самый увесистый, с острым краем. И резким движением высунулся из укрытия, швырнул ледышку в корейцев. В ответ прогрохотала очередь, но Росомаха опоздал – ведь Полундра был готов к этому. К тому же Росомаха стрелял, держа «узи» в левой руке, палец на правой у него был сломан. Так Белосельцева, не ведая о том, помогла Сергею. Полундра рухнул обратно, громко, надрывно вскрикнув. Павлов слышал немало возгласов людей, получивших пулю, так что изобразить это у него получилось очень неплохо. Именно ради этого он и высовывался – конечно, серьезно ранить ледяным осколком кого-то из врагов он не надеялся. Просто нужно было высунуться, подставиться под выстрел, чтобы потом сделать вид, что в него попали.

И корейцы купились! Кай Чун Бань опустил пистолет. Даже на его обычно невозмутимом лице явственно отразилась досада – этот русский был нужен ему живым! Хотя, может, он еще жив? Может, Тигр его только ранил.

– Иди, посмотри, что с ним, – приказал Кай Чун Бань.

Тигр кивнул и пошел к ложбинке, в которую скатился Полундра. Он шел спокойно. Еще бы – ведь русский явно получил пулю. А раз при этом молчит, значит, или убит, или без сознания – иначе стонал бы, кричал. Да и оружие у него не стреляет. Чего бояться-то?

Ему оставалось сделать шага три до края ложбинки, когда из нее взмыл Полундра с ракетницей в руках. Он правильно подгадал момент – сейчас этот кореец прикрывал его собой от остальных. Сергей нажал на спуск. Ракетница не подвела, ее заряд сработал. Раздался громкий хлопок, шипение, повалил густой, черный дым. Ракета была старой, вот и дымила, как допотопный паровоз. Блеснул красный огонь. Тигр, нелепо всплеснув руками, повалился назад – сигнальная ракета вошла ему в грудь. Мерзко завоняло паленым мясом.

Несколько мгновений Кай Чун Бань и двое его бойцов потеряли – слишком неожиданно все произошло, да и Тигр перекрывал линию огня. А тут еще и дым – его клубы скрыли русского. Конечно, они быстро опомнились, вскинули автоматы – несколько длинных очередей прошили дымное облако. Но было поздно. Полундры уже и след простыл. Он успел сделать несколько больших прыжков назад и скрыться за массивной ледяной глыбой. Одна из пуль все же зацепила плечо североморца, но сейчас Полундра пребывал в столь высоком градусе боевой ярости, что не заметил раны и не почувствовал боли.

– За ним! – рявкнул Кай Чун Бань.

Его «звери» послушно кинулись вперед, но тут же прозвучала новая команда:

– Стойте!

Хозяин «зверей» был неглуп. Он понял, что преследовать сейчас русского бесполезно – не догонят. Да и опасно – он ведь и засаду устроить может.

– Посмотри, что с Тигром, – приказал он Росомахе.

После быстрого осмотра Росомаха повернулся к Хозяину и молча покачал головой. Все было предельно ясно. Кореец сдержался, ничего не сказал – только стиснул губы так, что они побелели.

– За мной! – Кай Чун Бань шагнул к радиорубке. – Этот русский ушел, но другие двое наверняка здесь!

Пока корейцы были заняты Полундрой, Муличенко и Зарнов успели приготовиться к обороне. Но, увы, оба они в отличие от Полундры никакой спецподготовки сроду не проходили. Андрей Александрович кинулся на вошедшего в рубку Кай Чун Баня, пытаясь огреть его по голове обрезком трубы. Но азиат легко, даже как-то лениво, уклонился и, чуть присев, ударил яхтсмена кулаком в пах. Муличенко охнул, согнулся и осел на пол. Сергею Зарнову повезло чуть больше. Как ни странно, он даже не вспомнил, что в кармане его штормовки лежит подводный пистолет Полундры. Вот что значит отвыкнуть от оружия! Сергей швырнул в Кай Чун Баня большой железной кружкой, которую обнаружил на полочке над столом с рацией. В него самого, правда, не попал, тот уклонился, но вот вошедшему в рубку следом за ним Медведю пол-литровая посудина угодила в подбородок, в кровь разбив нижнюю губу. Но на этом успехи Зарнова кончились. Кай Чун Бань направил на него свой «Магнум-357» – причем целился низко, в ноги.

– Ни с места, – прошипел он по-английски. – Дернешься – колено прострелю! Ну?! Понял меня?! Руки подними! Не ври, не притворяйся, ты прекрасно меня понимаешь.

Надо отдать Зарнову должное – он колебался почти три секунды. А потом медленно поднял руки. А что еще ему оставалось?

Яхтсменам связали руки и отконвоировали их в соседний домик, где их ожидала «радостная» встреча: в одном из кресел кают-компании сидела Людмила Белосельцева. Ее запястья украшали наручники, ноги были связаны, а во рту торчал кляп. Кай Чун Бань перестраховался: вдруг бы русская попыталась предупредить своих, выдать его засаду криком? От такой дамочки всего можно ожидать, могла и не побояться неминуемой пули…

Муличенко и Зарнова швырнули в соседние кресла, предварительно тоже связав им ноги. Кай Чун Бань освободил Белосельцеву от кляпа.

– Можете поговорить, познакомиться, пообщаться. Я даже разрешаю вам обсудить положение, в котором вы оказались, – сказал он, обращаясь к пленникам. – Сразу скажу: оно очень незавидное, чем скорее вы это осознаете, тем лучше будет для вас. Я не буду присутствовать при вашей беседе, говорите свободно, вы мне теперь не опасны. Я поищу последнего из вас, оставшегося на свободе. Не сомневайтесь, скоро он присоединится к вашей теплой компании. Впрочем, мой человек ранил его, так что даже если ваш ныряльщик забьется в какую-нибудь щель, долго он там не просидит. Сдохнет от холода и потери крови.

На самом-то деле не было у Кай Чун Баня уверенности в столь благоприятном исходе. Операцию по захвату русских никак нельзя было назвать успешной. Засада, можно сказать, провалилась. Самый опасный из противников остался на свободе, а Кай Чун Бань потерял одного из своих людей. Где главная улика – аккумулятор, – ему по-прежнему неизвестно. Хорошо еще, что русские не успели выйти на связь, значит, игра продолжается. Первый раунд он проиграл, но бой не закончен.

Осмотрев еще раз место огневого контакта, Кай Чун Бань нахмурился: да, кровь была. Но совсем немного. Значит, ранение русского не тяжелое.

Облет станции на вертолете ничего не дал: русский как в воду канул. Скрываться больше было не от кого, и вертолет сел на территории станции, за домиком, где обосновался Кай Чун Бань и два оставшихся в живых «зверя».

Пора было приступать к допросу пленных. Кай Чун Бань и двое его подручных зашли в кают-компанию. Пилот остался в кабине «москита», он все-таки был не совсем свой для Кай Чун Баня, и Хозяин Зверей не хотел, чтобы тот присутствовал на допросе.

– Итак, господа путешественники, где украденный вами аккумулятор? – задал Кай Чун Бань единственный по-настоящему интересующий его вопрос. Стоит заполучить в свои руки аккумулятор и пристрелить троих русских, и скрывшийся аквалангист становится ему не страшен. Пусть бродит по Антарктиде, покуда не замерзнет.

– А пошел бы ты… – Зарнов громко и внятно объяснил, в какое место должен, по его мнению, отправиться кореец. Конечно, на английском языке это пожелание звучало не так смачно, как на русском.

Помог Муличенко, большой знаток сленга и заковыристых бранных оборотов. Смысл его высказывания сводился к тому, что он, Андрей Муличенко, абсолютно уверен, что свет не видел и не увидит впредь такого законченного негодяя, как Кай Чун Бань. Что матушка Кай Чун Баня облагодетельствовала бы человечество, сделав своевременный аборт. И что самого Кай Чун Баня нужно лишить возможности размножаться, дабы не расплодились столь редкостные мерзавцы. Более того, лишить Кай Чун Баня упомянутой способности Муличенко предлагал самым негуманным, можно даже сказать – извращенным способом.

Не смолчала и Людмила Александровна. Белосельцева вернулась к уже затронутой ею теме о происхождении Кай Чун Баня, после чего с минуту рассуждала вслух о нестандартных сексуальных склонностях всей его родни и его самого. Интимная связь с дохлым кашалотом была самой невинной из всех прочих, упомянутых Людмилой.

Кореец слушал их слова прикрыв глаза, словно хорошую музыку. Росомаха и Медведь порывались было отметелить пленников как следует, но Кай Чун Бань жестом запретил им это. Пусть выговорятся. Даже приятно выслушивать ругань бессильного врага.

– Я ожидал подобной реакции, – сказал он, когда поток брани иссяк. – Вы, наверное, думаете, что я сейчас начну вам ногти вырывать, уши отрезать, глаза выкалывать и все прочее в том же духе? Ничего подобного! Я поступлю совсем по-другому. Разумнее и эффективнее.

Почти в центре кают-компании стояла небольшая самодельная печурка типа буржуйки с капельницей для солярки наверху. Такие печки для дополнительного обогрева в особенно суровые морозы часто используются полярниками. Вытяжная труба печурки была выведена на крышу домика, солярка в бачке капельницы имелась.

Кай Чун Бань разжег печку, ее металл быстро раскалился до темно-вишневого цвета, температура в кают-компании, до сего момента не отличающаяся от температуры снаружи, стала медленно повышаться.

– Снова не угадали, – ровным голосом произнес Кай Чун Бань. – Пытать вас чем-то вроде раскаленного железа я тоже не намерен. Все куда проще. Мисс, – обратился он к Белосельцевой, – вы сами разденетесь или вам помочь? Сними с нее наручники, Медведь. Но стой рядом и будь начеку: это царапучая кошка.

Людмила непонимающе уставилась на корейца.

– Вы не ослышались, – любезно улыбнулся Кай Чун Бань. – Раздевайтесь догола. Мы, кстати, в своем праве: одежда на вас принадлежит нам, свой комбинезончик вы по неаккуратности намочили. Поносили нашу одежду – и будет с вас. Впрочем, белье можете оставить. Насиловать вас мы не собираемся, много чести будет для драной русской кошки. И поторопитесь, иначе вам все-таки помогут, а я сомневаюсь, чтобы это доставило вам удовольствие.

Презрительно пожав плечами, Людмила начала раздеваться. Она догадалась, почему Кай Чун Бань до сей поры не убил ее и вообще пальцем не тронул. Он хочет использовать ее как рычаг психологического давления!

Кай Чун Бань повернулся к ошарашенным происходящим яхтсменам:

– Теперь я скажу вам, что случится дальше. За этой застекленной дверью – столовая. Туда мы сейчас поместим вашу раздетую соотечественницу. Предварительно связав ей руки и ноги. Снаружи сейчас около трех градусов мороза, там, в столовой, столько же. Не слишком холодно, однако для раздетого и неподвижного человека более чем достаточно. Итак, вы двое будете сидеть здесь в тепле и смотреть на то, как она медленно замерзает. Надеюсь, это сделает вас сговорчивее и вы ответите на мой вопрос.

Сергей Павлов в это время отсиживался в скальной расщелине метрах в двухстах от станции, со стороны, противоположной кладбищу. Он видел круживший поблизости вертолет и догадывался: это его ищут. Ясно, с какими намерениями.

Полундра мрачно усмехнулся: ну-ну… Могут искать хоть до морковкиного заговенья, что-что, а маскироваться спецназовец умел.

Рана его оказалась пустяковой: пуля по касательной задела левое плечо, содрала кусок кожи. Царапина, одним словом, даже перевязывать не стоит, кровь и без того уже остановилась. Здесь ему снова повезло: пройди пуля немного правее… Мало бы не показалось! Зато во всем остальном положение было совсем никудышным. Муличенко и Зарнов в плену, и про то, что может вытворить над ними обозленный враг, даже думать не хотелось. О том, что в плену у Кай Чун Баня находится еще и Людмила Белосельцева, Сергей, понятное дело, не знал.

Так… Вот вертушка и села, надоело противникам горючее без толку тратить. Кстати, за недолгое время огневого контакта Павлов успел рассмотреть своих сегодняшних врагов. Азиаты, причем из Юго-Восточной Азии. С большой долей вероятности это китайцы из восточных районов страны или корейцы. Полундру учили вчерне определять нацию людей по внешнему этнотипу, это не так сложно, как обычно думают. Ведь лишь на невнимательный и нетренированный взгляд все «узкоглазые» на одно лицо, что чукча, что бурят, что японец. На самом деле есть масса тонких различий, только их знать надо.

«Что-то такое тезка говорил про Южную Корею, – вспоминал Сергей. – Ага! Аппаратуру для связи и навигации им как раз тамошняя фирма ставила. Постой-ка! Раз аппаратуру, так, значит, и этот долбаный аккумулятор? Гм-м… Совсем интересное кино получается! Очень даже подтверждает это некоторые мои подозрения. Стиль нападения на нас тоже о многом говорит: грамотно напали, профессионально. Я ведь едва ушел. Тот хрен моржовый, который тогда под водой орудовал, тоже профессионально себя вел. Остается сложить два и два».

Полундра внимательно следил за всем, что происходит на станции. Вот над небольшой трубой, торчащей над крышей центрального домика, появился дым. Значит, затопили печку, собираются на некоторое время остаться здесь. Только вряд ли это время будет слишком продолжительным. Что может интересовать врага? Почему их троих элементарно не положили несколькими очередями, когда они только подходили к станции, почему его до последнего хотели взять живым?

Скорее всего, врагов интересует именно аккумулятор! Его местоположение в настоящий момент. Не могут они не понимать, какая это серьезная улика.

Подумав об этом, североморец вновь мрачно улыбнулся. Характерная у Полундры улыбка получилась. Такая, что голодный тигр увидит и в ужасе околеет. Однако Сергей принялся рассуждать дальше. Что сделают враги, узнав от Муличенко и Зарнова, что аккумулятор остался зарыт вблизи «избушки»? В том, что рано или поздно яхтсмены не выдержат прессинга и дадут интересующую противника информацию, Полундра не сомневался. На то и профессионалы, чтобы знать способы, как разговорить молчаливых! Весь вопрос в том, насколько долго продержатся яхтсмены. Потому что, узнав то, что им требуется, враги тут же улетят. Маловероятно, что они при этом оставят Муличенко и Зарнова в живых: к чему им свидетели? На него самого противник, скорее всего, махнет рукой: понадеется на то, что Антарктида доконает североморца. Во всяком случае, сам Полундра поступил бы именно так.

Получалось, что не только Кай Чун Бань «разыгрывал партию» за своего противника, но и Полундра занимался тем же самым, пытаясь предугадать следующие шаги корейца. Чей анализ позиции окажется точнее?

А еще получалось, что Полундре следует поторопиться с активными действиями: времени у него немного. Покуда Муличенко и Зарнов держатся, покуда они молчат, необходимо что-то предпринять.

Только вот что?

Незаметно подкрасться к домику нереально: на крыльце стоит автоматчик. Если бы в темноте, то можно было бы попытаться, но сейчас стоит полярный день, темноты не бывает. Или если бы сильная метель… Но сейчас ясно и начало слегка подмораживать. Нет, к домику не подобраться даже на расстояние эффективного выстрела из ракетницы, нечего и пробовать.

Хорошо, а к вертолету? Нет, тоже не получится! Полундра видел, как из вертолета выходил пилот с автоматом на груди. Потом он вновь поднялся в кабину, в домик не пошел. Обзор из кабины отличный, рассчитывать на то, что пилот уснет или еще по каким-то причинам проморгает крадущегося Полундру, глупо. Это только дураки строят планы, исходя из того, что дураки вовсе не они, а их противники.

Тут взгляд Павлова зацепился за стоящую метрах в десяти от домиков станции эстакаду, сваренную из швеллера. На эстакаде были укреплены емкости, внешним видом и объемом напоминавшие железнодорожные цистерны. Две емкости, почти наверняка – с горючим. Одна с дизтопливом, а вторая? Видимо, с бензином, не с молоком же!..

Некоторое время Полундра напряженно размышлял. Он прикидывал варианты. Получалось, что попытаться стоило, шансы на успех у него были! Часовой на крыльце занятого врагом домика эстакады видеть не может, она за домиком и в некотором, пусть небольшом, отдалении. Все правильно, элементарная мера противопожарной безопасности. Вот на всем этом можно было сыграть, правда, безумно рискуя.

– Не дрейфь, моряк! – сказал Полундра вслух, обращаясь к самому себе. – Учитывая обстоятельства, лучшего плана тебе не придумать!

Он обогнул «Новопетровскую» по широкой дуге и вышел в тылы станции. Затем предельно осторожно, используя небольшие снежные холмики и ложбинки, Полундра приблизился к эстакаде с емкостями. Он одним прыжком забросил себя наверх, подтянулся и укрылся за одной из цистерн. Теперь начиналось самое главное!

Перво-наперво: есть ли в емкостях горючее? И снова Павлову повезло: обе цистерны оказались полны более чем наполовину, он определил это, постукивая рукояткой ракетницы по стенкам емкостей. Отлично, а в которой из них бензин? Цистерну с бензином Полундра распознал по запаху, сальники все-таки немного подтекали.

Теперь следующий шаг: нужно отвернуть вентиль. Это оказалось непростой задачей! Вентили обладают паршивой особенностью: они «схватываются», особенно если ими долго не пользовались. Вентилем, который был нужен Павлову, не пользовались более пятнадцати лет!..

В обычных условиях – ничего страшного. Простучать как следует молотком, и никуда тот вентиль не денется. Можно еще вставить в барашек вентиля какой-нибудь рычаг, чтобы увеличить крутящий момент. На нефтепромыслах так и поступают.

Но у североморца не было ничего, напоминающего рычаг! Подошел бы винчестер, но Полундра выкинул его по причине полной бесполезности. Теперь жалел, но не возвращаться же за ним, это сколько времени потеряешь, да и не факт, что удастся незаметно подобраться к эстакаде во второй раз.

Полундра обеими руками вцепился в барашек двухдюймового вентиля, напряг свои мощные мышцы… Нет, ничего не получилось! Шток не желал поворачиваться, стоял, как влитой. Сергей даже выругался сквозь зубы.

Простучать вентиль рукояткой ракетницы? Во-первых, это все-таки не молоток, а во-вторых, сильно не постучишь: могут услышать и заинтересоваться. Где же взять рычаг? Стоп, а что, если использовать как рычаг ствол ракетницы? Коротковатый он, конечно, но ничего более удобного под рукой нет. Правда, ствол может погнуться, тогда из ракетницы больше не выстрелишь. Ну и шут бы с ней, все равно ему вряд ли еще раз повезет так, как с первым выстрелом.

Полундра засунул ствол в прорези барашка, налег… И шток вентиля медленно, с натугой, но повернулся! Дальше дело пошло легче, тут главное сдвинуть с мертвой точки. Ствол, конечно же, погнулся. Теперь из ракетницы можно было разве что из-за угла стрелять!

Но бензин из гофрированного шланга, который был закреплен хомутиком на штуцере вентиля и свисал почти до самой земли, так и не потек! В чем дело?

Ага, догадался Павлов, за пятнадцать лет при таком температурном режиме в самом низу шланга накопилось немного замерзшей воды. Она играет роль пробки. Без гаечного ключа или плоскогубцев Полундре хомутика не снять и шланг не отсоединить. Как быть?

«Ладно, это невелика беда, – подумал Сергей. – Спрыгну вниз и разомну руками конец шланга. Лед потрескается, и напор бензина вышибет заглушку».

Меж тем в центральном домике российской полярной станции «Новопетровская» события развивались по самому поганому для Полундры сценарию. Кай Чун Бань оказался неплохим психологом, и его задумка начала давать плоды. Начни он зверски пытать Муличенко и Зарнова, те, скорее всего, тоже сдались бы рано или поздно. Только скорее поздно, чем рано! И вообще не было у него уверенности, что яхтсмены выдержат физические пытки: они выглядели слишком измотанными и ослабленными. Да и неизящно это, непрофессионально! Моральная пытка куда утонченнее.

Вот когда пригодилась Кай Чун Баню Людмила Белосельцева! Мысль использовать русскую именно так пришла в голову Кай Чун Баня еще тогда, когда Людмилу вытаскивали из воды после расстрела ее надувной моторки. Вот почему кореец щадил Белосельцеву, до поры до времени не трогал ее, как бы сильно ему этого ни хотелось. Надо сказать, что сам Кай Чун Бань спокойно пережил, если бы на его глазах заморозили или сожгли хоть сотню баб любой национальности. Но он не верил, что русские окажутся достаточно тверды, чтобы наблюдать, как замерзает их молодая и красивая соотечественница.

Когда Людмилу заталкивали в пустую столовую, она успела обернуться и громко выкрикнуть, адресуясь к Муличенко и Зарнову:

– Молчите!

За что тут же получила от Росомахи под ребра. Хоть так, но тот поквитался за свой сломанный палец. Невелика доблесть – бить связанного и практически голого врага, да еще и женщину. Кстати сказать, если бы рукопашная схватка один на один проходила в равных условиях, то очень даже неизвестно, кто вышел бы из нее победителем – Росомаха или Белосельцева! Кай Чун Бань лишь жестко усмехнулся, когда услышал выкрик Белосельцевой.

Итак, подручные Кай Чун Баня затолкали Людмилу в промороженную столовую, привязали ее к стулу и закрыли застекленную дверь. Время пошло…

Теперь один из «зверей» хозяина охранял домик снаружи. Хозяин решил перестраховаться: вдруг русский ныряльщик, оставшийся на свободе, попытается предпринять попытку отчаянного штурма? Это маловероятно, он практически безоружен, да еще и ранен, но… Кто их знает, этих русских?

Буржуйка с капельницей исправно нагревала воздух в кают-компании, для Андрея Муличенко и Сергея Зарнова настали тяжелые минуты! В комнате стояла напряженная, звенящая тишина, только капли солярки, падая в раскаленное нутро печки, шипели, когда вспыхивали. Кай Чун Бань пристально смотрел в лица русских яхтсменов, время от времени хищно усмехаясь. Знал бы кореец, чем сейчас занят Полундра, веселья у него значительно поубавилось бы…

Секунды бежали за секундами, складываясь в минуты. Людмила сидела неподвижно, лишь временами ее тело, защищенное лишь двумя тонкими полосками ткани, сотрясала крупная дрожь, унять которую Белосельцева не могла. Всего три градуса ниже нуля? А пусть кто-нибудь попробует просидеть без одежды при такой температуре хотя бы минуту! Мало не покажется.

Великий полярный исследователь, человек, первый достигший Южного полюса планеты, норвежец Руал Амундсен в свое время сказал: «Нельзя привыкнуть к холоду. Но можно приучиться терпеть его». Людмила терпела, но ей становилось все хуже. Менее тренированный и закаленный человек на ее месте уже кричал бы в голос.

Прошло четверть часа, двадцать минут, двадцать пять… Женщине было холодно, очень холодно! Белосельцева чувствовала, как ее мышцы деревенеют, наливаясь при этом тягучей мучительной болью. Людмила понимала: еще десяток минут – и от переохлаждения у нее начнутся судороги. А там и смерть не за горами. Кай Чун Бань тоже прекрасно это понимал и очень на судороги рассчитывал: прекрасное зрелище ожидает русских яхтсменов, впечатляющее и поучительное. С момента начала пытки холодом он не сказал ни слова. Зачем? Все и так сказано.

Нет, умереть Белосельцевой он не дал бы. Придумал бы еще какую-нибудь запредельную пакость.

Яхтсменам было хорошо видно, как кожа Белосельцевой приобретает синюшный оттенок, покрывается пупырышками. И тому и другому совсем недавно приходилось сильно мерзнуть, так что оба они представляли, каково сейчас приходится Людмиле.

Откровенно говоря, ситуация становилась критической, и расклад был донельзя поганый. Хоть бросай карты, но ведь не бросишь! Хотя… Почему не бросить, если ставкой является человеческая жизнь?!

До судорог дело не дошло: сломался рулевой «Кассиопеи». Не так был воспитан Андрей Александрович Муличенко, чтобы смотреть, как в пяти метрах от него злодейски убивают женщину, и не попытаться ее спасти. Да, любой ценой. Дьявол бы с ним, с тем аккумулятором, будь он хоть трижды бесспорной уликой! Сейчас нужно Людмилу выручать, а там посмотрим, может быть, получится как-нибудь обойти этих негодяев на кривой. Надо заметить, что именно на такой образ мысли сделал ставку Кай Чун Бань.

– Прекратите издевательство! – громко произнес он. – Я скажу, где мы спрятали ваш проклятый аккумулятор.

Сергей Зарнов облегченно вздохнул: он был согласен с решением своего старшего товарища. Не опереди его Муличенко, Зарнов сам поступил бы точно так же. Из таких же соображений.

– Превосходно, давно бы так, – тут же откликнулся Кай Чун Бань и кивком указал Медведю на дверь. – Тащи ее сюда. Но прямо вместе со стулом, развязывать пока что погодим.

Белосельцева сразу поняла, что сейчас произойдет.

– Молчите, – чуть слышно сказала она. Замерзшие губы плохо слушались. – Негодяи все равно не оставят нас в живых. Давайте хотя бы умрем достойно!

Сам Муличенко не побоялся бы смерти, он умер бы достойно. Но смотреть, как у него на глазах убивают Белосельцеву… Нет, на такое его сил не хватало.

Смысл Людмилиной реплики дошел до Кай Чун Баня, который хоть немного, но знал русский язык. Впрочем, у Людмилы еще с момента первой встречи, когда Кай Чун Бань был вместе с Лайонсом и выдавал чудовищного построения фразы на русском, было серьезное подозрение, что кореец вполне прилично понимает по-русски. Но хитрит. Это же выгодно – делать отсутствующую физиономию, непонимающе улыбаться, а самому слушать и мотать на ус.

– Вам так понравилось принимать воздушные ванны? – удивленно поинтересовался Кай Чун Бань. – Что ж, мы можем повторить сеанс. Но ваш друг и соотечественник, насколько я понимаю, против, – он повернулся к Муличенко, жестко поглядел тому в глаза. – Итак? Только не вздумайте лгать в надежде потянуть время. Второго сеанса ей не выдержать, а меня хорошо учили отличать правду ото лжи.

Лицо у Муличенко вытянулось:

– Но… В самом деле: где гарантии того, что вы нас всех потом не убьете? Когда я скажу вам про аккумулятор?

– Прикажете письменное обязательство вам выдать? – пожал плечами Кай Чун Бань. – Не будьте дураком! Подумайте: зачем мне вас убивать?

– Затем, чтобы мы потом не рассказали правды о ядовитой начинке вашего аккумулятора, – вмешался в разговор Зарнов.

И кто его только за язык тянул? До этих его слов Кай Чун Бань мог еще сомневаться в том, что русские догадались об истинном предназначении аккумулятора, теперь сомнений не оставалось.

– Вы в самом деле думаете, что я собираюсь вас прикончить? Напрасно. Ничуть не страшна мне ваша правда, – немедля возразил изворотливый и хитрый кореец. – Мне нужно всего лишь уничтожить вашу находку, а на месте затопления яхты уже лежит вполне безобидный аналог. Вам никогда и ничего не доказать! Думаете, почему я не стал пытать вас? Вот именно поэтому! Чтобы на ваших телах не осталось никаких следов. Теперь все ваши обвинения будут выглядеть как бред сумасшедших. Даже хуже: как попытка оправдать собственные промахи и неприглядные действия. Мне это только на руку, чем больше вы станете шуметь, тем основательнее усядетесь в лужу. Так что как только я получу от вас интересующие меня сведения о местонахождении аккумулятора, я отпущу вас на все четыре стороны, а мы сами улетим. И делайте, что вам угодно! Налаживайте связь, кричите хоть на весь мир. Над вами только посмеются. Пошевелите мозгами, найдите изъян в моей логике. И скажите: зачем, в свете всего сказанного, мне вас убивать? Из любви к искусству? Бросьте, что за детские страшилки! Я профессионал и никакой ненависти к вам не испытываю, что я, похож на обидчивого дурака? Просто я занимаюсь своим бизнесом, вот и все.

Муличенко с Зарновым переглянулись. В безвыходной ситуации, в которой они оказались, очень хотелось поверить доводам корейца. Логика-то в них впрямь просматривалась непрошибаемая!

Кроме того, человек легко верит в то, во что очень хочет поверить. Все религии на этом основаны.

– Он лжет! – вновь подала реплику чуть отогревшаяся Белосельцева. – Не идите на поводу у нашего врага, Андрей!

Но Муличенко уже принял окончательное решение. Ему развязали руки, и Андрей Александрович под пристальным взглядом Кай Чун Баня набросал на листе бумаги схематический план их первой стоянки.

– Вот здесь скала торчит, – сказал он, указывая карандашом. – Под ней наш товарищ закопал эту пакость.

Кай Чун Бань призадумался. Под скальным останцом, вот как? А если это все же вранье?

– Да, мы обнаружили кое-что в указанном вами месте, – проговорил он, не сводя глаз с Муличенко. – Гидроцикл, комплект специального снаряжения для дайвинга. Но вот аккумулятора там не было! Не желаете ли вы ввести меня в заблуждение? Это было бы большой ошибкой. Смертельной.

Муличенко только плечами пожал:

– Вероятно, вы не там копали. В основании останец довольно большой: метров десять в диаметре. Думаю, что ваш аккумулятор просто зарыт с другой стороны скалы. Я даже помню, где именно.

– Ах помните? – глаза корейца сверкнули недобрым огнем. – Это меняет и предельно упрощает дело. Мы поступим следующим образом: вы полетите с нами. Нет, не все, всех нас не поднимет вертолет. Вы один. И на месте покажете, где искать.

Это Кай Чун Бань врал. Распрекрасно поднял бы «москит» семерых человек.

– Н-но… А как же мои товарищи? – растерянно осведомился Муличенко.

– Очень просто. Они останутся здесь. В тепле, под крышей, но пока что связанные, – самым любезным тоном ответил Кай Чун Бань. – Они подождут нашего возвращения. До вашей первой стоянки не более двадцати минут полета. Десять минут на раскопки. И мы возвращаемся сюда, где я вас отпускаю. Дальше, как я уже говорил, можете делать все, что вам заблагорассудится. Это в том случае, если вы сказали мне правду. Ну-ка, посмотрите на меня, – теперь уже приказал кореец. – Если вы мне солгали, я застрелю вас прямо там, у той самой скалы. И вернусь сюда уже без вас. Тогда мы продолжим обсуждение интересующего меня вопроса с вашим другом. По той же самой схеме.

То, что сказал кореец, было заведомой ложью. Конечно же, никуда он возвращаться не собирался! Да и не смог бы, даже если бы и захотел. Горючего в запасных баках «москита» хватало только для того, чтобы добраться до берега и затем, уже с аккумулятором, вернуться на базу. Муличенко получил бы пулю в любом случае, а Зарнов с Белосельцевой, оставшись связанными, неминуемо погибли бы, как только в бачке капельницы закончилась бы солярка.

Белосельцева не сказала ни слова, но посмотрела на Муличенко весьма выразительно. В ее взгляде читался упрек: «Ну, и чего вы добились, Андрей Александрович? Чуете, чем дело пахнет?»

Муличенко чуял, простаком он не был и понимал, что влип по самые уши. Но, сказав «А», он вынужден был говорить «Б».

– Что ж, полетели, – мрачно проговорил Муличенко.

На что он рассчитывал? Или на кого? На счастливый случай? На Полундру? Во всяком случае, не на обещания корейца.

Пилот «москита» был единственным среди помощников Кай Чун Баня, кто не прошел школу спецназа, но и он работал в службе безопасности аргентинского филиала фирмы и знал, что такое дисциплина и приказ. Бдительности пилот не терял, автомата из рук не выпускал, обзор из вертолетной кабины был отличный. Так что Полундра совершенно верно отказался от мысли незаметно подкрасться к «москиту» и избрал принципиально другой план.

План этот, в котором основная роль тоже принадлежала вертолету, был близок к успешной реализации. Зачем подкрадываться к вертолету самому? Можно сделать так, что к нему «подкрадется» что-то совсем другое! Зачем пытаться захватить «москит», ведь без оружия шансов на успех немного. Достаточно уничтожить его и сломать тем самым замыслы противника.

Если бы пилот так и оставался в теплой кабине, сколь угодно пристально озирая окрестности, план североморца реализовался бы по полной программе и с наибольшим эффектом. Все, однако, получилось не так гладко!

Дисциплина дисциплиной, но от физиологических потребностей организма никуда не денешься! Туалета в небольшом «моските» не предусмотрено, а пилоту резко захотелось облегчиться. Он выпрыгнул из люка наружу, автомат висел у пилота на шее. Отойдя от своей машины на несколько шагов, корейский вертолетчик принялся расстегивать штаны.

Но тут же вдруг застыл, насторожился. Ноздрей пилота коснулся резкий и хорошо знакомый запах. Пахло, даже разило бензином. Странно! Откуда бы? Вертолетчик принялся обеспокоенно оглядываться по сторонам, пытаясь определить источник запаха. Нет, совершенно точно, что не от его вертолета. У него горючее другое, пахнет оно вовсе не так, ему ли не знать! Стоп! А что это неподалеку за две цистерны такие на эстакаде виднеются? Не оттуда ли наносит бензиновой вонью?

– Вот холера! Заметил, гад такой, – выругался Полундра, затаившийся метрах в десяти, как раз посредине между «москитом» и эстакадой с емкостями для горючего.

Снизу из-под эстакады тек под снегом по направлению к вертолету бензиновый ручеек. Бензин ни с водой, ни со снегом не смешивается. Горючая жидкость просто просочилась сквозь довольно тонкий снежный слой и теперь текла по ледяной подложке под уклон. Прямо к вертолету, тут Павлов все правильно рассчитал. А вот когда бензиновый ручеек дотечет… Тут-то самое интересное и начнется! Именно такой план пришел в голову Полундры, когда он увидел, куда сел вертолет после безуспешного облета станции.

Того, что бензина в емкости не хватит для исполнения задуманного, Полундра не опасался. Он уже прикинул: хватит! Еще и в емкости немного на донышке останется, это тоже очень важно для его плана. Плохо было другое: Полундре требовалось еще минуты полторы-две, чтобы бензин оказался под брюхом «москита». Иначе не стоило и огород городить!

Но вот ведь вытащило не ко времени наружу пилота! Сидел бы он в своей кабине и ничего бы не унюхал. И не понял бы ничего, отправляясь на тот свет. А теперь вон стоит и носом туда-сюда поводит, глазами зыркает, что твоя собака-ищейка. Сейчас заметит, зараза такая, поднимет тревогу. Ладно бы тревогу, он вертолет поднимет, если не полный кретин. Снимется с опасного места и перелетит метров на двадцать в сторону, тогда все труды и усилия окажутся напрасными. Что обидно: нечем его, сукина кота, срезать! А на дистанцию рукопашки он не подпустит: вжарит очередью, и все дела.

Значит, поджигать нужно сейчас, не дожидаясь, пока горючая жидкость доберется до вертолета. Горящий бензин тоже течет! Правда, задуманный Сергеем отвлекающий маневр оказывается несколько преждевременным.

Тут события вновь понеслись вскачь, как бы подсказывая Полундре: не тяни! Вот он, твой шанс, другого не будет. По лесенке, ведущей от входной двери центрального домика, спустились двое корейцев, в одном из которых Полундра признал старшего. Ему предназначалась пуля из винчестера, да вот не получилось. Между корейцами шагал Андрей Муличенко со связанными руками. Третий кореец, который охранял домик, шел замыкающим. Вся группа направилась к вертолету, около которого метался встревоженный пилот, десять раз успевший позабыть о своем переполненном мочевом пузыре.

Теперь Полундре нельзя было терять ни секунды. Он понял: корейцы добились того, чего хотели.

Да, сейчас выражение лица Кай Чун Баня можно было даже назвать довольным. Он полагал, что главное сделано и остались мелочи: вот он, вертолет, который доставит его к тому месту, где русские спрятали аккумулятор. Забрать его и вернуться на базу, горючего впритык, но должно хватить. Труп русского сбросить в океан, там о нем морские леопарды и прочие хищные твари позаботятся. И все: дело закрыто, концы в воду. Можно подсчитывать дивиденды. А на двоих русских, мужчину и женщину, что остались в кают-компании, ему глубоко наплевать, они не опасны. Да и не выживут, замерзнут. Равно как и тот ныряльщик, который попортил Кай Чун Баню столько крови.

Но не учел Хозяин Зверей в своих построениях того, что у Полундры на этот счет имеется собственное мнение!

Чем поджечь бензин? Самое бы лучшее: засветить в бензиновый ручеек одной из двух оставшихся ракет. Увы! Ракетница была безнадежно испорчена на предыдущем этапе, с таким погнутым стволом ее в руках разорвет, только и всего. Полундру окатило ледяной волной: есть ли у него в кармане штормовки спички?!

Должны были быть. Сам Павлов не курил, но коробок спичек в водонепроницаемом пакетике всегда держал при себе, мало ли для чего они спецназовцу могут понадобится? Полундра лихорадочно охлопал себя и с облегчением перевел дух: все в порядке, вот он, коробок!

До бензинового потока, которому совсем немного осталось течь до вертолета, Полундре нужно пробежать метров десять. Поджечь бензин, и тут форменный ад начнется. Пригодится и покалеченная ракетница.

Сергей взял ее за ствол, размахнулся и запустил по крутой параболе вверх, в низкое серое небо Антарктиды, рассчитав траекторию так, чтобы ракетница угодила в только что покинутый корейцами домик. Полундра выделялся отличным глазомером и твердой тренированной рукой. Все получилось как надо: ракетница с лязгом ударилась о железные ступеньки лестницы, ведущей к двери домика. Трое корейцев, конвоирующих Муличенко, он сам и пилот «москита» повернули головы в сторону неожиданного и резкого звука. Несколько секунд у Полундры появилось!

Как и всегда в ситуациях силового противостояния, время для североморца замедлилось, мгновения стали растягиваться, точно резиновые, и каждое из них вмещало куда больше событий, чем в спокойной обстановке. В схватке Полундра никогда не терял головы, не впадал в боевое безумие. Его отточенные бесчисленными тренировками и реальными стычками профессиональные рефлексы работали независимо от мозга, который продолжал четко и холодно отслеживать мгновенно меняющуюся обстановку. Но и то, и другое работало отлично.

Полундра вскочил на ноги и тремя длинными прыжками преодолел расстояние до воняющего бензином ручейка. Спички уже были у него в руке, еще в последнем прыжке он приготовил одну из них, оставалось только чиркнуть.

Далее все события сцепились в один комок, перепутались, стали обгонять друг друга. Кай Чун Бань и его «звери» увидели Полундру, в руке корейца возник, словно из ничего, «Магнум-357». Но Сергей уже успел зажечь спичку! Его рука с крохотным огоньком метнулась к бензиновому ручейку. Но ветер оставался достаточно сильным, спичка погасла. Кай Чун Бань выстрелил! Росомаха и Медведь еще только готовили свое оружие к стрельбе, пилот вообще ничего не мог понять, а командир корейцев уже успел нажать на спусковой крючок своего пистолета.

Только «морской дьявол» Сергей Павлов по прозвищу Полундра тоже был не лыком шит. Пуля, выпущенная корейцем, ударила в пустое место: за долю секунды до выстрела Полундра отпрыгнул метра на два в сторону. Снова в руке североморца вспыхнула искорка. Ну!

Нет! Повторная неудача и по той же самой причине: ветер был слишком силен, Сергей не успевал поднести спичку к бензину.

«Похоже, я проиграл, – успел отстраненно подумать он. – Третьей попытки мне не дадут, накроют огнем из трех стволов. Тем более что у одного из них помповушка. Не увернешься…»

Но ему подарили третью попытку! Сделал это рулевой «Кассиопеи» Андрей Александрович Муличенко. Он вдруг осознал, что происходит рядом, и с абсолютной ясностью понял: нужно помочь североморцу любой ценой! Полундра – их последняя надежда. Если Павлова сейчас убьют, то конец и ему, и Зарнову с Белосельцевой.

Муличенко развернулся и двумя связанными руками ударил Кай Чун Баня в плечо. Того развернуло вокруг оси как раз в тот момент, когда он тянул спусковой крючок пистолета. Вот и получилось, что вторая пуля Кай Чун Баня вместо того, чтобы свалить Полундру, чуть было не угодила в пилота «москита», который аж на корточки присел от страха, когда у него просвистело прямо рядом с ухом.

Тем временем Муличенко, используя обратный импульс от удара, кинулся в ноги Росомахе и свалил того на снег. Очередь «узи», предназначенная Полундре, ушла в небо.

А что же Медведь со своим «Мосбергом-500»? Он еще не успел направить помповое ружье на Полундру, а тут этот сумасшедший русский напал на Хозяина и сшиб с ног Росомаху! У Медведя сработал рефлекс, и это привело к грубой ошибке. Ствол помповушки дернулся, и заряд крупной картечи ударил в грудь Андрея Муличенко. А ведь стрелять Медведь должен был в Полундру и только в него, как в наиболее опасного противника! Муличенко-то был, сказать по правде, вовсе не опасен… Сам Кай Чун Бань ни за что такой ошибки не допустил бы.

Выстрелить в человека с трех метров из помпового ружья «Мосберг-500» равносильно тому, что воткнуть в него заостренный телеграфный столб. Андрей Александрович умер мгновенно, даже не успев осознать этого. Хорошей мужской смертью умер рулевой «Кассиопеи», в схватке с врагом. И оказал Полундре громадную услугу ценой собственной жизни.

Вот так и получилось, что у Сергея появилось несколько мгновений на решающую третью попытку. Отсрочку, купленную столь дорогой ценой, Полундра использовал на все двести процентов. На этот раз Сергей сунул вспыхнувшую спичку прямо в коробок, он, по счастью, был почти полон. Туда, где сливались в темно-коричневый брусок спичечные головки. Бывает, что детишки несмышленые так балуются, и достается шалунам за такие фокусы ремнем по заднице.

Полыхнуло яркой вспышкой, даже руку обожгло. А в следующее мгновение огненный цветочек, возникший над коробком, упал в бензин. Пламя двумя расходящимися волнами побежало в противоположные стороны: к истоку огненного ручья и к его окончанию. То есть к лужице бензина, которой меньше полуметра до «москита» оставалось, и к опустевшей цистерне на эстакаде.

Опустевшая-то она опустевшая, но остатки горючего на дне все же были! А главное – цилиндрическая емкость содержала бензиновые пары, которые не горят, как сам бензин, а взрываются. Объемный взрыв получается, страшная штука. На подобном принципе вакуумные бомбы основаны.

Вот цистерна и жахнула, да как! Это был тот самый «отвлекающий фактор», на который рассчитывал Полундра, планируя свою диверсию. Теперь корейцам стало не до Полундры. Над эстакадой встал черно-оранжевый гриб. Тугая и жаркая взрывная волна докатилась до корейцев, больно ударила по ушам и сбила их с ног.

Когда Кай Чун Бань, Медведь и Росомаха вскочили, Полундры уже и след простыл! Вот был и исчез, как сквозь землю, точнее, сквозь лед провалился. Но свое дело он сделать успел: корейцы в ужасе смотрели на языки пламени, которые начали жадно лизать брюхо «москита». Они понимали, что может произойти с секунды на секунду.

Пилот, которого взрывная волна приложила об хвост собственного вертолета, птичкой взмыл в кабину. Он молниеносно запустил двигатель и теперь лихорадочно дергал рукоятку триммера, разгоняя винты, переводя их в режим экстренного взлета.

Меж тем ручеек жидкого огня не иссякал! Воздушные потоки от винтов «москита», которые вращались все быстрее, не сбили огонь, на что надеялся Кай Чун Бань. Напротив, стена пламени, получившая приток кислорода, весело заревела и скрыла вертолет от глаз ошарашенных корейцев. Вот теперь счет пошел в полном смысле слова на секунды: успеет вертолет подняться из бензинового костра и перепрыгнуть на безопасное место? Или не успеет? Шансы были приблизительно равны…

Очень может быть, что успел бы: корпус «москита» дрожал, он уже почти оторвался от земли. Но у пилота не выдержали нервы, не хотелось ему на собственной шкуре проверять, каким боком ляжет это «или», не хотелось играть в орлянку со смертью. Опять же все от характера зависит: окажись на его месте Кай Чун Бань или Полундра, они шли бы до конца, играли бы ва-банк. К близости смерти ведь тоже привычка нужна…

Пилот вывалился из нижнего люка, прямо в пламя, и, тонко подвывая от ужаса, по-крабьи метнулся в сторону. Так, на четвереньках, но удивительно быстро он отполз и оказался прямо под ногами Кай Чун Баня. Тот изо всех сил пнул пилота под ребра. Пилот взвыл еще громче и стал кататься по снегу, сбивая пламя со своего летного комбинезона. Брови и ресницы у него сгорели начисто, на лбу вспухли пузыри ожогов. Легко отделался…

– Ложись! – закричал Кай Чун Бань и рухнул навзничь на снег. Росомаха с Медведем повалились рядом с Хозяином. Второй раз за последнюю минуту корейцам приходилось полировать животами Антарктиду…

Остатки горючего в запасных баках вертолета сдетонировали. Взрыв получился чуть ли не сильнее первого, когда рванула цистерна. Вертушку разнесло в мелкие клочья. Над головами корейцев с противным визгом пронеслись искореженные куски лопастей несущего винта.

С того момента, как корейцы и конвоируемый ими Муличенко вышли из домика, прошло совсем немного времени! Его хватило бы на то, чтобы до половины выкурить сигарету, не более!

Вскочив на ноги, Кай Чун Бань безумными глазами смотрел на то, что осталось от вертолета, – груду жутко искореженного металла, горящую чадным пламенем. Это не «москит» догорал! Это огонь, зажженный трижды проклятым русским, обращал в прах и пепел планы и расчеты корейца. Привычное и натренированное хладнокровие изменило ему; Кай Чун Бань пребывал в состоянии ярости и отчаяния.

– Все пропало! – громко сказал он по-корейски. – Мы застряли на этой проклятой станции, как мы станем выбираться отсюда? А аккумулятор на берегу!

Росомаха и Медведь со страхом смотрели на Кай Чун Баня. Таким они Хозяина Зверей еще не видели! Пилот погибшего вертолета вообще боялся поднять на командира глаза. Он так и лежал чуть поодаль, физиономией уткнувшись в снег и тихо шипя от боли. Вставать и подходить поближе к своим соотечественникам ему совсем не хотелось.

Правильно не хотелось! Чуть ли не больше всего на свете Кай Чун Бань сейчас желал прямо здесь, у чадящих останков «москита», расстрелять эту трусливую сволочь. К сожалению, позволить себе такой роскоши он не мог, нельзя было терять еще одного члена группы.

Кай Чун Бань шагнул к Медведю, пялящему на своего Хозяина все еще ошалелые от пережитого ужаса глаза, коротко, без замаха ударил его под грудину. Медведь ахнул, согнулся пополам и рухнул под ноги Кай Чун Баню. Тот дважды добавил упавшему бойцу ногой в живот.

– Чем ты думал, кретин? – в голосе корейца слышалась тоска и бесконечное презрение к придурку, который на несчастье достался ему в помощники. Росомаха глядел на экзекуцию с ужасом, он вполне мог ошибиться так же, как Медведь, и оказаться сейчас на его месте.

– Зачем ты его застрелил, урод безмозглый?! Этот русский был нужен мне живым, неужели ты не понял это, недоношенный дебил?! Ты стрелял не в того! Встань, позор своих родителей! Так, теперь все слушают мой приказ. Я возвращаюсь в домик. Росомаха! Ты обходишь станцию по часовой стрелке. Да, по периметру. Ты, недоумок, движешься ему навстречу, против часовой. Эй, – он повернул перекошенное от злобы лицо в сторону пилота, – подойди сюда, трусливая тварь! По твоей вине мы потеряли вертолет. Но рассчитаюсь я с тобой позднее. Пока что в наказание ты будешь бессменно охранять домик. Померзнешь, скот такой! А вы двое трижды обойдите станцию, глядите в оба и держите оружие наготове. Если увидите русского, постарайтесь только ранить его. И притащите ко мне, дальше я займусь им лично. Если не увидите после троекратного обхода, не теряйте времени. Значит, он скрылся или спрятался подальше от станции. Тогда присоединяйтесь ко мне, будем решать, что делать. И поговорим с оставшимися пленниками. Но запомните, идиоты: без моего прямого приказа с их голов волос не должен упасть! А отдам я такой приказ не раньше, чем аккумулятор окажется в наших руках.

– Хозяин, – робко сказал чуть отдышавшийся после экзекуции Медведь, – а если он опять нападет на нас? Думаете, этот трусливый слизняк, – он ткнул рукой в сторону пилота, – обеспечит надлежащую охрану?

– Обеспечит, – мрачно ответил Кай Чун Бань. – Если жить захочет. Нет, не думаю, что проклятый русский попытается напасть. Не с чем ему нападать, все свои возможности он исчерпал…

И снова Кай Чун Бань угодил пальцем в небо. Все возможности исчерпал? Как бы не так! Ох, до чего неудобным противником оказался Сергей Павлов для корейца!

Конечно же, Кай Чун Бань недаром приказал своим «зверям» взять Полундру, по возможности, живым. Слишком большой счет он собирался предъявить этому проклятому русскому. И просто смерти, для того чтобы рассчитаться, не хватит. Вот уже третий раз они сталкиваются лицом к лицу в схватке, и опять победа не на стороне корейца! Трижды проколоться с одним противником… Такого с Кай Чун Банем до сих пор не случалось!

Все было плохо. Очень плохо, совсем погано.

«Стареешь, Хозяин Зверей, – горько подумал Кай Чун Бань. – Или наткнулся, наконец, на того, кто тебе не по зубам? Нет, быть такого не может».

Он поднимался по железной лесенке к двери домика и ярко представлял, каким нечеловеческим мучениям подверг бы русского ныряльщика, попади тот ему в руки. Сперва на его глазах Кай Чун Бань замучил бы до смерти двух пленников, а потом…

Сзади за корейцем топал, тяжело вздыхая, пилот с обгоревшей физиономией. Росомаха с Медведем нарезали встречные круги около «Новопетровской». Они не особенно надеялись изловить зловредного русского: что он, дурак – лезть безоружным под пулю?!

Меж тем Полундра внимательно наблюдал за всей этой суетой, лежа на крыше того самого домика, где размещалась кают-компания, в которой находились сейчас Сергей Зарнов и Людмила Белосельцева. Именно по лесенке этого домика поднимался сейчас Кай Чун Бань, так что между Полундрой и его врагом было всего-то метров пять.

Североморец на всю катушку использовал двойной фейерверк, который сам же и устроил. Когда решался вопрос, уцелеет вертолет или нет, корейцам стало не до него. Идеальный момент, чтобы скрыться, затаиться, выждать. Взять паузу, посмотреть, чем «дело кончится и сердце успокоится», оценить изменившуюся ситуацию и выработать дальнейший план действий.

Где укрыться? Чтобы не нашли и чтобы самому быть поближе к центру событий? Сергей Павлов вновь принял нестандартное решение. Известен психологический парадокс: темнее всего бывает под фонарем! Кроме того, Полундру на хитрых спецсеминарах очень хорошо научили искусству маскировки, умению становиться невидимым. Наука пошла впрок. Должен был сработать фактор неожиданности: никак не смог бы Кай Чун Бань предположить, что человек, на которого он охотится, окажется на крыше, у него над головой!

Полундра лежал совершенно неподвижно. Это было непросто, более того – мучительно! Руки и ноги немели от холода, грудь сводило от с трудом сдерживаемого кашля: Сергей основательно наглотался дыма во время своих занятий пиротехникой. Нужно терпеть, нельзя выдать себя ни движением, ни звуком.

Полундре помогала холодная ярость, в которой он сейчас пребывал. Казалось бы, Сергей мог быть доволен самим собой: его отчаянная акция увенчалась успехом, первый и главный этап плана удался. Он лишил врага возможности скрыться, уничтожил вертолет. Теперь, чтобы попасть на берег, к месту первой стоянки яхтсменов, туда, где, как полагают враги, спрятан аккумулятор, им придется идти пешком. Повторить путь, пройденный самим Павловым с двумя товарищами, только в обратном направлении. Это не меньше десяти часов, даже при хорошем темпе.

За десять часов много чего может случиться! Особенно если учесть, что Полундра будет сопровождать корейцев, незаметно двигаться параллельным курсом. Один, налегке, злой и опасный, как голодный тигр. Уж он улучит момент, чтобы устроить негодяям серьезные неприятности на фоне сплошных огорчений. Со смертельным исходом. Это ничего, что ствола нет. Он не кто-нибудь, а «морской дьявол», сам по себе оружие.

Но на душе у североморца было очень тяжело: перед глазами Полундры стоял убитый Андрей Муличенко. Сергей прекрасно понимал: лишь отчаянный и безрассудный поступок Андрея Александровича спас ему жизнь и позволил выиграть этот раунд затянувшегося боя.

Уже двое! Сначала Коля Гробовой, теперь Андрей Муличенко. Да, у Сергея Павлова тоже имелся свой счет к Кай Чун Баню, и теперь он вырос до астрономических размеров.

Полундра думал о том, что его тезка по-прежнему находится под смертельной угрозой, в руках корейца, предельно обозленного потерей вертолета. Тот ведь может прикончить Зарнова в любой момент! О том, что пленницей Кай Чун Баня является еще и Людмила Белосельцева, североморец, конечно же, не догадывался: откуда бы?

Как же помочь Зарнову? Как освободить яхтсмена, который совсем рядом, вот под этой крышей? В домик Сергею не прорваться. На лесенке стоит часовой, пилот сгоревшего вертолета. Нет уверенности, что удастся снять его бесшумно, а рисковать, когда ставки были так велики, Полундра не хотел.

Но тут в голове Сергея молнией мелькнула неожиданная и дерзкая мысль. А что если…

«Ведь может выгореть! – подумал он и мрачно усмехнулся. – Именно выгореть, в прямом смысле слова! Но для этого нужно, чтобы сладкая парочка, которая сейчас занимается моими поисками, тоже оказалась в домике. Что ж, подождем!»

Он дождался. Медведь и Росомаха скрылись, наконец, за дверью домика. Можно было приступать. Сантиметр за сантиметром, очень осторожно, чтобы не наделать шума и не всполошить раньше времени врагов, Полундра пополз по крыше в сторону жестяной трубы, из которой валил дым.

Кай Чун Бань быстро взял себя в руки, первоначальный шок, вызванный неожиданной потерей вертолета, у него прошел. С чего это он решил, что все кончено? Нет-нет, положение совсем не безнадежное, это просто была минута слабости. Одна из немногих подобных минут в его жизни.

Да, он проиграл уже третий раунд боя, и хорошо, что не нокаутом. Русский оказался очень сильным противником! Но бой не завершен, и посмотрим еще, кто станет праздновать окончательную победу!

В конце концов, не он один отвечает за операцию, его должен подстраховать Эдуард Лайонс. Как-никак американец уже получил весьма приличные деньги, а в случае успеха получит и вовсе астрономическую сумму. Вот пусть и пошевелит своей поросячьей задницей! До сих пор особого прока от американца не было…

Конечно же, кореец не удержался, он сказал русским о смерти их товарища. Зачем терять возможность психологически надломить пленников?

Зарнов только зубами заскрипел от бессильного гнева и лютой тоски, на глаза шкотового матроса «Кассиопеи» навернулись слезы: ведь Андрей Александрович был самым близким его другом! Людмила резко побледнела, закусила губу чуть не до крови.

– В гибели яхтсмена, вашего соотечественника, нет моей вины, – лицемерно развел руками Кай Чун Бань. – Вся ответственность за нее ложится на вашего сумасшедшего ныряльщика, мисс. Вы слышали взрывы? Не успели мы выйти за дверь, как ваш боевик напал на нас, он взорвал вертолет и емкость с горючим. Но при этом погиб сам, так что вам не стоит надеяться на его помощь. При взрыве вертолета погиб и яхтсмен. Я искренне сожалею об этом.

– Я не поверю в факт их смерти, пока не увижу трупы, – тихо сказала Людмила.

– Увидите! – пообещал Кай Чун Бань. – Несколько позже.

Понятно, что Кай Чун Бань не убивал Людмилу и Сергея до сих пор только потому, что еще не найден аккумулятор. А вдруг старший яхтсмен его обманул и назвал неправильное место?

Зарнова и Белосельцеву, которой вернули одежду, затолкали в холодную столовую: Кай Чун Бань вовсе не хотел, чтобы его пленники услышали, о чем он станет говорить с Лайонсом.

Кореец достал трубку спутникового телефона и набрал номер.

– Эдуард Лайонс слушает, – раздался в трубке голос американца. – Говорите. Это вы, Кай Чун Бань?

– А кто бы еще мог позвонить с моего номера? – чуть презрительно отозвался кореец вопросом на вопрос. – Президент Буш? Слушайте меня внимательно, Лайонс. У меня, а следовательно, и у вас, возникли некоторые затруднения. Моя группа осталась без транспортных средств, мы потеряли вертолет.

На том конце спутникового канала послышалось злобное сопение американца.

– Опять! – в негодовании воскликнул он. – За что вы ни возьметесь, все проваливаете. Вы прямо какой-то царь Мидас наоборот: у того все в золото превращалось, а у вас в дерьмо. Как это вы его потеряли?!

– Это не важно, – стараясь сохранить спокойствие, ответил кореец. Упрек Лайонса больно уколол его. Прямо соль на рану! – Тем более что я не обязан вам отчитываться.

– Ах не обязаны?! Аккумулятор, по крайней мере, у вас? – Лайонс основательно разозлился.

– В том-то и дело, что нет. К тому же я потерял убитым одного человека.

Услышав столь «радостные» вести, американец некоторое время молчал, лишь шумно выдыхал воздух сквозь судорожно стиснутые зубы. А потом заговорил. Речь его оказалась настолько образна, настолько полна изобретательно и нестандартно наверченной «ненормативной лексикой», что Кай Чун Бань, несмотря на отличное знание английского языка, понял едва ли треть. Общий смысл речи вкратце сводился к следующему: никакой кореец не профессионал, как ему, Эдуарду Лайонсу, было обещано. Жалкий дилетант и неумеха, который непременно просрет порученное ему дело, угробится сам и угробит Лайонса!

Ох, до чего же «приятно» было корейцу слушать излияния жирного белого ублюдка! Но Кай Чун Бань терпел, до боли стиснув зубы и сузив глаза до совсем крохотных щелочек. Сейчас он остро нуждался в помощи американца. Рассчитаться за оскорбления с ним можно будет потом, когда они успешно доведут дело до конца.

Но как жаль, что этого дружеского разговора не слышали Полундра и Зарнов с Белосельцевой! Насколько бодрее и увереннее они стали бы чувствовать себя! На распри в стане врагов рассчитывать, конечно, не стоит. Но желательно постараться, чтобы такие распри возникли. Последнее Сергею Павлову отлично удалось.

Наконец мистер Лайонс успокоился.

– Видал я в своей жизни дураков, – напоследок сказал он с оттенком некоторого даже уважительного изумления в голосе, – но такого законченного, абсолютного осла… Подобного дебила в страшном сне и то не представишь! И чем же я, по-вашему, могу помочь?

– Вы должны вытащить нас отсюда. Да, сейчас я назову вам координаты. Это километров пятьдесят в глубь полуострова. Русские? Да, русские тоже здесь, с нами. Ясное дело, что живые. Пока что живые, это ненадолго… Высылайте за нами вертолет. И чтобы в вертолете были несколько надежных человек с оружием. Трое-четверо.

– Что за дикую ересь вы несете? – поинтересовался Эдуард Лайонс в духе свойственного ему уважительного отношения к собеседнику. – Такой собачьей чуши и в белой горячке не придумаешь. Посвящать в наши секреты кого-то еще? Где я найду надежных людей, которые потом не сдадут нас со всеми потрохами? Где я найду пилота и как объясню ему цель полета куда-то к черту на рога, в Антарктиду?

– Пилота вам предоставит наш филиал в Монтевидео. Там же, среди секьюрити, возьмете парней. Сошлитесь на меня и председателя совета директоров. Главное – раздобыть вертолет! И не медлите!

– Но послушайте… – начал было Лайонс очередную возмущенную тираду, однако кореец перебил его.

– Нет, это вы послушайте! – голос Кай Чун Баня вдруг стал ледяным, как вода антарктических морей. – Я не спрашиваю, куда пошли деньги, уже выплаченные вам, с кем из уругвайских чиновников у вас деловые и прочие контакты. Напомню лишь, что авансы надо отрабатывать. И то напомню, что мы с вами в одной лодке. Если потонем, то вместе. И так качественно потонем, что даже ряби на воде не возникнет, поняли вы это, пенек с глазами?! Так что выворачивайтесь наизнанку, но вертолет достаньте!

Некоторое время Лайонс молчал, что-то прикидывая и рассчитывая, но связи при этом не прерывал. Кай Чун Бань терпеливо ждал. И дождался! Когда американец заговорил вновь, тон его голоса сделался спокойным, даже увещевающим:

– Хорошо, я постараюсь вам помочь. Н-но… Сперва укажите мне координаты места, где спрятан аккумулятор. И разъясните, как его найти.

– Это еще зачем? – спросил Кай Чун Бань, хотя прекрасно понял зачем. Великие боги, до чего же янки жадный народ!

– Я сам полечу с вертолетом, – стараясь говорить очень твердо, произнес американец. – У меня есть все основания предполагать, что за ним уже начали охотиться наши недруги.

Не было у Лайонса и тени подобных оснований! Врал мистер Лайонс, как сивый мерин. А врать американец, кстати, не умел.

– Поэтому сначала я заберу аккумулятор, а уже с ним мы отправимся за вами. Ну да, конечно, русских тоже заберем. Когда отлетим чуть подальше от берега, вышвырнем их за борт, пусть поплавают. Эту наглую девку я перед тем, как вышвырнуть, застрелю собственноручно. Не тяните время, это не в ваших интересах. Диктуйте координаты.

«Ах ты, алчный сукин сын! – подумал кореец. – Я же тебя насквозь вижу! Захапав в свои загребущие руки главную улику, ты попытаешься торговаться со мной и, скорее всего, шантажировать руководство фирмы. Дурак, этот кусок тебе не по пасти. На своей авантюре ты сломаешь шею, в чем я тебе с превеликим удовольствием помогу».

– Хорошо, – сказал он, старательно изображая недовольство. – Это место, куда поначалу выбросило русский экипаж. Записывайте координаты. Русские закопали аккумулятор под скальным останцом, он там один, не перепутаете. Да не аккумулятор один, а скала! До чего же тупы вы бываете иногда…

– Ждите вертолета. Связь кончаю, – сказал Лайонс, никак не прореагировав на низкую оценку своих умственных возможностей.

«Кончать ты на шлюхе будешь, – мрачно подумал Кай Чун Бань. – Если найдется такая, которая тобой не побрезгует. Даже за большие деньги».

Словом, поговорили два соратничка по провокации, будто меду напились. Чего уж там, один другого стоил…

На протяжении всего того времени, что Кай Чун Бань разговаривал с Лайонсом, оба его помощника внимательно прислушивались к словам своего шефа. Еще бы! От того, как сложится эта беседа и до чего удастся договориться, зависела их судьба. Словом, корейцам было не до посторонних шумов и шорохов.

Поэтому когда со стороны печурки вдруг послышался тихий странный стук, никто на этот звук внимания не обратил.

Но пятью минутами позже, когда разговор Кай Чун Баня с американцем закончился, из поддувала буржуйки вдруг потянуло слабеньким дымком. Что такое? Пропала тяга? Но что могло засорить выведенную на крышу домика трубу?

Не успели корейцы толком задать себе эти интересные вопросы, как их накрыло. Всех троих, хоть и в разной степени.

Хуже всего пришлось Медведю. У него в самом буквальном смысле слова глаза на лоб полезли. Горло перехватил жестокий спазм, сердце ухнуло куда-то вниз. Он захрипел придушенно и опрометью бросился к двери, никакие силы, даже привычный страх перед Хозяином, не заставили бы его находиться в кают-компании еще хоть бы секунду.

Через несколько мгновений к нему присоединился Росомаха. На него стоило полюбоваться: бледный, как мокрая штукатурка, с трясущимися от ужаса губами.

Звери – они звери и есть, правильно Кай Чун Бань так называл своих подручных. Ужас они испытывали чисто животный: скрыться, скорее покинуть это ужасное место.

Лишь сам Кай Чун Бань продержался полминуты. Он уже почти догадался, что с ними происходит, но тут его мозг стало заволакивать багровым туманом, в котором ослепительно сверкали зеленые молнии, а в ушах раздался погребальный звон. Даже стальная воля Кай Чун Баня дала трещину: не помня себя, кореец выскочил на крыльцо домика, где его уже поджидали совершенно ошалевшие и деморализованные Медведь с Росомахой.

Пилот сгоревшего «москита», который по приказу Кай Чун Баня караулил у двери, страшно растерялся. Он никак не мог взять в толк: что за демоны напали там, внутри домика, на его начальника и двух боевиков. Неужели пленные? Да быть того не может!

Тогда кто?! Может, впрямь местная нечистая сила?..

Нет, нечистая сила тут была ни при чем, да и не водится она в Антарктиде, морозов боится.

Все объяснялось чисто естественными причинами, если, конечно, воздействие на людей психотропным веществом можно считать естественным. Такое воздействие уже испытали на собственной шкуре яхтсмены с «Кассиопеи», капитан «Зеленушки», даже Полундре разок досталось. Теперь пришла пора Кай Чун Баню с подручными проверить на себе: какова она на вкус, выделяемая пресловутым аккумулятором отрава?

Кореец был хитер, как целый выводок лисиц. В этом заключалась его сила, но в то же время и слабость. Потому что такие люди склонны заноситься, они порой начинают считать, что их-то никто перехитрить не может.

А Полундра именно перехитрил Кай Чун Баня, он ударил по врагу его же оружием.

Когда они собирались идти в поход к «Новопетровской», Сергей Павлов вовсе не закопал зловредный аккумулятор под скалой, он лишь сделал вид, что закопал его, чтобы не обострять лишний раз отношения с Муличенко. А сам тихонько положил аккумулятор в свой вещмешок, благо размеры у аккумулятора были небольшими, хоть и весил он очень даже порядочно.

Почему Полундра так поступил?

По двум причинам, одна из которых являлась рациональной, а вторая – нет.

Во-первых, отравленный аккумулятор был единственным, зато весьма убедительным вещественным доказательством обоснованности его подозрений. Такую вещь, как считал Полундра, лучше иметь при себе! Мало ли как могли сложиться дальнейшие обстоятельства? Что, если они по неким причинам вообще не смогут вернуться в то место? Вполне разумные рассуждения, не так ли? Кстати, именно эти доводы приводил Полундра Муличенко и Зарнову, однако они с ним не согласились, и упираться в споре Сергей посчитал бессмысленным. Лучше он просто сделает по-своему.

Вторая причина такого его поступка никакого отношения к разуму не имела. Просто некий внутренний голос настойчиво нашептывал североморцу: «Не оставляй аккумулятор! Прихвати его с собой!» К своему внутреннему голосу Полундра привык прислушиваться, это не раз спасало Сергею жизнь в весьма тяжелых и опасных ситуациях.

Сейчас то, что он унес аккумулятор, так сказать, «втихаря», сыграло Полундре на руку. Иначе Андрей Муличенко не смог бы убедить Кай Чун Баня в том, что интересующий корейца предмет до сих пор находится на берегу, за полсотни километров от «Новопетровской». Опытный Кай Чун Бань непременно почуял бы фальшь. А так Муличенко пребывал в уверенности, что вынужденно говорит чистую правду, Зарнов также был убежден в этом. Вот кореец и купился!

Зачем же североморец использовал аккумулятор сейчас?

Полундра вспомнил, как несладко пришлось ему самому и яхтсменам, когда он положил одну из секций аккумулятора рядом с костром. Как их буквально вышвырнуло из их импровизированного жилища. С каким трудом они несколько минут воспринимали окружающий мир.

Значит, если корейцы подвергнутся воздействию собственной отравы, они, во-первых, выскочат из домика, и на них будет значительно проще напасть. А во-вторых, их боевые качества на какое-то время значительно снизятся. Это несколько компенсирует их численный перевес и преимущество, заключавшееся в наличии оружия.

И вот Сергей сбросил одну из пластин аккумулятора в печку через дымовую трубу, а затем эту трубу заткнул. Результаты превзошли все ожидания!

Корейцы бессмысленной кучкой копошились на площадке перед дверью, от которой вниз вела крутая лесенка: ведь домик, как уже было сказано, стоял на сваях. Полундра с крыши прыгнул прямо в центр этой площадки, он приземлился мягко, как кот, на полусогнутые ноги и не потерял ни секунды.

Прямо перед ним оказался пилот вертолета, который Полундра сжег полчаса тому назад.

Североморец нанес один точный удар сложенными щепотью пальцами чуть ниже левого уха пилота. Глаза у того помутнели. «Клюв орла», страшная штука, если умеешь ее грамотно применять. Полундра умел: через мгновение к его ногам свалился труп.

Ну, на войне как на войне. Не мы, как говорится, первые начали!

Теперь ладонь Полундры пошла с разворота в горло командира врагов. Попади он, у Кай Чун Баня немедля оказались бы сломаны хрящи надгортанника, что влечет за собой быструю, но мучительную смерть. Этот прием называется «шлагбаум». Но Кай Чун Бань был прежде всего профессионалом, он мало в чем уступал североморцу. Кореец, хоть и одурманенный, успел поставить блок.

Оказавшись в ситуации боя, в прямой контактной схватке с противником, Кай Чун Бань практически мгновенно пришел в себя. Адреналиновая волна очистила его мозг, смыла химическую отраву. К нему вернулась способность соображать, а соображал он быстро!

Хозяин Зверей сразу же понял: рукопашного боя им сейчас не выдержать, русский положит всех троих! Реакция замедлена после того, как они надышались психотропного газа. В рукопашке с противником такого уровня, как проклятый русский, это верная гибель. Нужно срочно разрывать дистанцию и использовать свой огневой перевес, у русского-то ничего огнестрельного нет! Нужно попросту расстрелять его.

– Вниз, за мной! – скомандовал Кай Чун Бань, и, подавая пример своим «зверям», одним движением перебросил тело через перильца площадки и спрыгнул на снег около домика.

Росомаха и Медведь оставались еще серьезно одурманенными, но приказы своего шефа они привыкли исполнять мгновенно и беспрекословно, на рефлекторном уровне. Еще мгновение – и Полундра остался на площадке один рядом с трупом убитого им пилота, а трое его врагов оказались внизу.

Только в одном Кай Чун Бань крупно просчитался: теперь у Сергея в руках оказался ствол! Полундра вырвал из мертвых рук пилота «узи», передернул затвор…

До Кай Чун Баня мгновенно дошло, что он вместе с подручными попал из огня да в полымя. У него самого – пистолет «Магнум-357». Отличный пистолет, но против израильской трещотки не тянет! У Росомахи такая же трещотка «узи», у Медведя помповое ружье «Мосберг-500». Но вся беда в том, что стрелки сейчас, пока не выветрилось окончательно действие ядовитого газа, из них аховые. Тем более что Росомаха вынужден стрелять с левой руки, спасибо русской сучке! Его «звери» в таком состоянии, что только застрелиться смогут со стопроцентной гарантией, да и он сам ненамного лучше. Нет, сейчас огневой контакт не в их пользу! Нужно где-то засесть, прийти в себя и дожидаться подмоги от Лайонса.

Кай Чун Бань выкрикнул короткую команду, и корейцы опрометью бросились к соседнему домику, жилому модулю. До него было около двенадцати метров, пустяки! На бегу Кай Чун Бань обернулся, трижды выстрелил не целясь, лишь бы помешать прицелиться русскому, не дать срезать их парой точных очередей.

Полундра уже тоже успел спрыгнуть вниз. Он понял замысел корейца и припустил за убегающими врагами. Сергей дал по корейцам только одну очередь, целясь в ноги. Он не хотел убивать их: с покойниками вдумчивая беседа невозможна, а вопросов к этой публике у североморца накопилось множество. Очередь оказалась неточной: три пули, выпущенные Кай Чун Банем, сыграли свою роль, сбили ему прицел. Особо роскошествовать Полундра не мог: он не знал, сколько патронов оставалось в рожке «узи», их нужно было экономить.

Корейцы успели добежать до жилого модуля. Кай Чун Бань и Медведь рванули вверх по лесенке, Росомаха остался снизу, чтобы прикрыть их огнем. Полундра был вынужден залечь в снег: над головой у него засвистели пули, Росомаха патронов не жалел.

Сейчас командир корейцев со своим боевиком поднимутся на площадку перед дверью и, в свою очередь, прикроют огнем третьего, который пока внизу. Знакомая тактика и совершенно правильная, что еще раз доказывает: против него играют профессионалы. Нужно обезвредить нижнего и сокращать дистанцию!

Полундра прыгнул из положения лежа в сторону и вверх – уникальной сложности акробатический трюк, но на то Сергей Павлов и был одним из лучших среди элитного морского спецназа. В полете он полоснул по Росомахе очередью из пяти патронов. Попал! Изо рта корейца плеснуло алой кровью, как бывает, когда пробита аорта. Росомаха судорожно дернулся и умер. Вот и третий из этой подлой компании появился на счету у Полундры. Это вам за Колю и Андрея, сволочи!

Сергей предполагал, что двое его противников, оставшиеся в живых, будут отстреливаться с площадки перед дверью домика. Он не угадал. Кай Чун Бань увидел, что с еще одним его подручным покончено, они с Медведем остались вдвоем. И Кай Чун Бань не хотел продолжения огневого контакта! Кореец признался себе, что начинает бояться этого русского дьявола. Ну, пусть не бояться, но… Возникло у него предчувствие, что если схлест продлится, то им несдобровать. Кай Чун Бань рванул дверь на себя, она открылась, и корейцы нырнули в домик.

Дверь захлопнулась. Полундра, не теряя ни секунды, метнулся к домику. Мимоходом он подхватил автомат Росомахи, теперь в каждой руке североморца было по «узи». В два прыжка Полундра вскочил на площадку, прижался к стене домика чуть сбоку от двери, попытался ее открыть. Дверь не поддалась. Ага, успели вставить какую-нибудь железяку в проушины внутреннего засова.

Полундра стал было прикидывать, как будет штурмовать домик, но тут его точно дубиной по лбу огорошило: в пылу схватки он совсем позабыл про Зарнова! А ведь тот остался в центральном модуле, не выбежал вместе с корейцами. Возможно, Зарнов связан. Возможно, ранен и не в состоянии двигаться. А ведь психотропный газ продолжает выделяться!

«Нужно срочно спешить на помощь тезке, иначе он погибнет, да еще и в страшных мучениях», – подумал Полундра. Откуда североморцу было знать, что Зарнову и Белосельцевой, о которой Полундра даже не догадывался, необыкновенно повезло: они находились не в кают-компании, где из печки выходил ядовитый газ, а в столовой, за закрытой дверью! Сам Кай Чун Бань пленных русских туда и поместил, чтобы не услышали его разговора с Лайонсом. Случись иначе, неминуемо погибли бы Людмила и Сергей!

Но как сделать, чтобы двое корейцев не удрали из домика, в котором заперлись, не напали, покуда он будет откачивать отравленного Зарнова? Чем припереть дверь снаружи? В окошки им не вылезти, они в жилом блоке круглые, как корабельные иллюминаторы, но по диаметру меньше – чтобы потери тепла в зимнюю стужу снизить.

Взгляд Полундры упал на перильца, огораживающие площадку перед дверью. Они были сварены из швеллера, пятерки. Тут североморцу повезло, он сразу заметил: руки у сварщика росли из задницы. Оба шва были перекалены. Это означало, что они были очень хрупкими, особенно после долгого пребывания на антарктических морозах.

Два удара автоматом, затем потянуть посильнее, качнуть туда-сюда… И в руках у Полундры оказался полутораметровый отрезок швеллера. Крепкий, ничуть за эти годы не проржавевший, потому что красили его в свое время на совесть. Не то что варили… Вот уж спасибо сварщику – неумехе косорукому, удружил!

Значит, вы заблокировали дверь изнутри? А мы подопрем снаружи!

Надежно подперев дверь швеллером, Полундра метнулся к центральному модулю. Спасать Зарнова. Североморец взлетел вверх по лесенке, набрал полную грудь чистого морозного воздуха, чтобы подольше не дышать внутри. И нырнул в домик!

Кают-компания с погасшей из-за отсутствия тяги, но еще чадящей буржуйкой. Комната пуста! А соседний отсек?

Ага, вот он, Зарнов! Но кто это рядом с ним, тоже связанный?! Ба-атюшки мои, вот это встреча!

Белосельцева и Зарнов все-таки хватанули немного отравы: часть газа просочилась в щели. Но на воздухе они быстро пришли в себя. Полундра очень быстро и кратко рассказал им о событиях последнего часа. Выслушал такой же короткий и точный рассказ Белосельцевой о том, что случилось с ней. Удивляться, возмущаться, печалиться о гибели Андрея Муличенко и вообще предаваться эмоциям было некогда. Нужно срочно решать, что делать дальше.

Штурмовать позицию корейцев? Но в магазинах двух автоматов осталось слишком мало патронов! На две коротких очереди из каждого. Да и какой смысл в штурме? Только время потеряешь, да и на ответную очередь есть шанс нарваться, что будет вовсе верхом идиотизма.

– Никаких штурмов! – твердо сказала Белосельцева. – Аккумулятор у нас, свидетельские показания мы дадим, восстановить картину того, что произошло на станции, для хороших сыщиков из Интерпола не проблема. Как только все факты выйдут наружу… Корейцы сами, без нашей помощи застрелятся. Или утопятся. И не только они.

– Лайонс? – Полундра вопросительно посмотрел на Людмилу.

– Да. Почти уверена, что он. Со станции нужно срочно уходить. Этот скот говорил с кем-то по спутниковому, мы с Сережей видели. Но не слышали, к сожалению. Я предполагаю, что он говорил именно с Лайонсом, просил подмоги. Нужно выбираться к людям, скажем, на аргентинскую станцию «Альмиранте-Браун», это сорок километров к юго-востоку. Там садиться за рацию. И бить во все колокола.

– Согласен, – кивнул Полундра.

Зарнов молчал, уже осознав, что у него теперь как бы два командира. Лишь бы они и в дальнейшем во всем друг с другом соглашались!

– Пешком идти тяжело, – недовольно сказала Людмила. – Все мы здорово вымотаны…

– Вон, посмотри, ангар стоит, – Полундра указал на странное сооружение, похожее на половинку разрезанной вдоль громадной консервной банки. Дюралевый ангар отстоял метров на триста от домиков станции и не был поднят на сваи. Форма ангара была такова, что снег с него скатывался. – Может быть, нам повезет найти там какую-никакую технику. Когда мы шли сюда, я на это рассчитывал.

Правильно рассчитывал. В ангаре обнаружились два законсервированных гусеничных вездехода, в их топливных баках даже было горючее. Однако все понимали: на то, чтобы привести технику в действие, потребуется немало времени. Часа четыре, если не все пять. Но выхода не было, принялись за дело.

Перед тем как вслед за Зарновым нырнуть в механические недра вездехода, Полундра протянул Белосельцевой один из автоматов:

– Люда, ты умеешь обращаться с этой машинкой?

– Умею.

«Ну, еще бы! – подумал североморец. – Чему прежде всего обучают симпатичную молодую женщину, сотрудницу российского НОК? Обращению с десантной модификацией израильского автомата „узи“, ясен пень! Кто же вы такая, госпожа Белосельцева? Если обычная спортивная чиновница, то я – дирижер симфонического оркестра…»

– Как полагаешь, скоро нам ожидать гостей?

Белосельцева нахмурила брови, задумалась.

– Если Лайонс вылетит немедленно, а он может сделать это, он не станет дожидаться рейса… Часа два до Рио-Гальегоса. Оттуда меньше часа до берега, где, как он считает, спрятан аккумулятор. Минут двадцать лета сюда, к «Новопетровской». Еще два часа я даю ему на всякую возню. Вот и считай, Сережа.

– Согласен. Совпадает с моими расчетами. Те же самые четыре-пять часов, что нужны нам. Черт, ну хоть бы погода нелетная была, так нет же! Когда мы шли к станции, мело во всю ивановскую, а сейчас развиднелось. Эх, как я устал от постоянной гонки, все на секундной стрелке делать приходится!

– Я тоже устала, – бледно улыбнулась Людмила. – Не сплю уже третьи сутки…

Настроение Кай Чун Баня, запертого Полундрой в жилом модуле станции, становилось все хуже и хуже. Кореец надеялся, что его враг предпримет попытку штурма, сам подставится под пулю. Этого не произошло, зато сам Кай Чун Бань с последним из своих бойцов оказались в ловушке: входная дверь не открывалась!

«Чем же он подпер дверь?» – ломал голову кореец.

Кай Чун Бань догадывался, что, заперев его в модуле, русский прежде всего освободил пленников. Теперь снаружи у Кай Чун Баня трое опасных противников, эта бешеная кошка мужчинам ничуть не уступает. Они вооружены двумя автоматами, правда, патронов у них негусто. У самого Кай Чун Баня длинноствольный «Магнум-357», у Медведя – помповушка. Боеприпасы имеются в избытке, одурь от аккумуляторной отравы прошла бесследно.

Так как же поступить? Прорваться наружу и ввязаться в огневой контакт, надеясь, что у противников быстро закончатся патроны? Это бы неплохо, но только дверь держится крепко, вывалиться вдвоем с Медведем на площадку, подстраховывая друг друга, не получится.

Есть окна – иллюминаторы. Узкие, но пролезть можно, если постараться. Только вот стоит ли это делать?! Вдвоем и одновременно никак не выйдет, придется по одиночке, из разных окон. Причем есть шанс застрять. А если русские увидят их в этот интересный момент?! Подходи и стреляй на выбор: хочешь одного, хочешь обоих. Можно сразу насмерть, а можно только ранить и обезоружить, чтобы потом допросить как следует. Сам Кай Чун Бань именно так бы и поступил.

Нет, вариант с окошками не проходит!

– Хозяин, – робко обратился к Кай Чун Баню Медведь, когда выслушал его соображения, – но зачем нам прорываться куда-то из домика? Покуда мы здесь, ничего они нам не сделают!

– А если психованный русский попытается поджечь модуль? – угрюмо сказал Кай Чун Бань, который уже ждал от Полундры всего, чего угодно. – Впрочем, стены из арболита. Материал негорючий.

– У них нет связи, и наладить ее они не смогут. Я разнес аппаратуру в радиорубке станции, – продолжал Медведь. – А у нас связь есть! Может быть, вам стоит вновь связаться с этим американцем?

– Может быть… – ворчливо повторил Кай Чун Бань.

Ох, до чего же ему не хотелось сообщать Лайонсу о новых впечатляющих достижениях! Но… Куда же деваться?

Однако Кай Чун Баня ждал неприятный сюрприз: номер спутникового телефона Лайонса оказался недоступен. Немного подумав, кореец успокоился и даже воспрял духом: скорее всего это означало, что американец уже в воздухе. Такие сбои спутниковой связи нередки, когда один из абонентов находится в самолете. Или вертолете.

«Быстро он, однако! – подумал Кай Чун Бань. – Полутора часов не прошло, как я с ним разговаривал. Впрочем, чему удивляться? У Лайонса появился мощный стимул. Он настолько жаден, что, почуяв запашок денег, своими ногами к аккумулятору помчался бы. Что ж, это хорошо. Значит, вскорости мы дождемся помощи. И если русские до той поры не уберутся восвояси, я отомщу им за все. Если уберутся – тоже отомщу. Их категорически нельзя оставлять в живых, американец, хоть он дурак набитый, это понимает».

Кореец решил набирать номер Лайонса каждые полчаса. И только на третий раз американец откликнулся на вызов. Второй разговор двух негодяев протекал так же остро, как и первый. Но занял куда меньше времени.

– Где вы находитесь? – ответ на этот вопрос интересовал Кай Чун Баня прежде всего. От него зависело, как скоро кореец дождется помощи.

– Там, куда вы меня послали, черт бы вас побрал со всеми потрохами! – злобно отозвался Лайонс. – Рядом со стоянкой русских сволочей. Вас обманули, супермен вы азиатский, помесь орангутанга с диким ослом!

Вот интересно, что подумал бы мистер Лайонс, узнай он о том, что почти дословно воспроизвел точку зрения Людмилы Белосельцевой на происхождение Кай Чун Баня?

– Никакого аккумулятора здесь нет, мы обрыли идиотскую скалу по периметру и не нашли ничего похожего.

– Знаю, – усталым голосом произнес кореец. Сейчас ему было не до оскорблений. – Аккумулятор здесь. Он в руках у русских. А русские на свободе.

– Что-о-о? Шутите вы, что ли?! Этого не может быть!

– Прилетайте сюда и убедитесь сами, – буркнул Кай Чун Бань. – Только не мешкайте, они могут скрыться, и ищите их тогда на всех тридцати двух румбах. Если еще не скрылись. И учтите: вас могут встретить автоматными очередями.

– Боже! За какие грехи мне выпало иметь дело с вами! Как вы это допустили, ошибка природы? Что вы сейчас делаете? – Лайонс буквально кипел от ярости и негодования. Немудрено: все его планы и расчеты оказались под угрозой срыва. За проваленные операции никто деньги не платит. Мало того, с такими веселыми наворотами можно и должности лишиться! А то и под суд угодить…

– Я потерял еще двоих. Сейчас мы с моим помощником сидим запертые, в крайнем левом модуле станции, если смотреть от океана. Мы вооружены, нас русским не захватить, да и попыток таких они не предпринимают. Но без поддержки извне выбраться из домика мы не можем. Еще раз: поторопитесь!

– Если бы не аккумулятор, – злобно-мечтательно протянул американец, – то черта лысого дождались бы вы от меня помощи. Я бы вас там и оставил, где вы сидите сейчас!

Кай Чун Бань только усмехнулся: у него не было ни малейших сомнений, что Лайонс не лукавит, так бы он и поступил.

– Сколько с вами людей?

– Кроме пилота трое. Да, из службы безопасности фирмы. Ваши соотечественники, век бы мне не видать ни вас, ни их.

– Они вооружены?

– О да! Зубочистками, – злобно хмыкнул американец. – Не старайтесь казаться глупее, чем вы есть. Глупее некуда. У них автоматы, на борту есть пулемет. Какая вам разница, такой же, что был у вас и что вы бездарно потеряли. «МСХ-500». У бойцов – «узи». Но много ли будет с того проку, если они окажутся такими же лихими вояками, как вы и ваши подручные? Все, связь кончаю. Ждите нас в течение ближайшего часа. Если вдруг не испортится погода.

– Поторопитесь! – еще раз воззвал кореец в замолкнувшую трубку.

Поторопились. И погода, как на грех, не испортилась. Все вокруг казалось залитым белой сверкающей эмалью, случайные снежинки плавно кружились в морозном воздухе, но солнце упрямо вырывалось из облачной пелены, лучи его ярко сверкали и переливались на поверхности наста. Летай не хочу!

Через сорок пять минут после того, как Лайонс и Кай Чун Бань закончили разговор, над станцией «Новопетровская» послышался шелестящий звук вертолетных винтов. Вертолет оказался двойником «москита», который пятью часами раньше сжег Полундра. И экипаж был опять же корейский, только на этот раз затесался в компанию азиатов один американец.

Вертолет кружил над «Новопетровской», Лайонс в изумлении глядел вниз. Да-а, зрелище ему открывалось впечатляющее, аж садиться страшно!

Чуть в стороне от трех блочных модулей, стоящих в один ряд, – следы двух неслабых взрывов. Черные пятна, обезобразившие белизну снежного покрова. В центре одного из пятен – груда изуродованного металла, все, что осталось от вертолета Кай Чун Баня. В центре второго – некая перекрученная металлоконструкция с закопченной цистерной посередке. Да, емкость с дизтопливом не взорвалась и не загорелась, солярка вообще редко взрывается. Два черных пятна соединяла тонкая ниточка, это был след бензинового ручейка.

По распоряжению Лайонса вертолет пошел на второй круг, снизившись до десяти метров над поверхностью. Американец помнил о предупреждении Кай Чун Баня относительно салюта из автоматных очередей, которым их могут встретить. Поэтому один из корейцев занял позицию перед раскрытой боковой дверью, в которую выглядывало туповатое рыльце пулемета.

С такой малой высоты можно было хорошо разглядеть еще одно «украшение» станции – трупы. Один с развороченной грудью лежал в луже замерзшей крови вблизи сожженного вертолета, второй валялся рядом с центральным модулем станции, третий – возле еще одного модуля. Соответственно: Андрей Муличенко, убитый Полундрой пилот и Росомаха, которого отправил в мир иной тот же Полундра. А вот живых не видно никого.

«Гм-м!.. Ну и веселые дела здесь творились, – думал Лайонс, глядя вниз. – Прямо танцы с волками какие-то!»

Но сколько можно кружить над этим мрачным местом наподобие грифа-стервятника? Американец отдал приказ садиться. Вертолет клюнул носом, ткнулся колесами шасси в снег. Рокот моторов затих, винты остановились.

– Приготовьте оружие! Ты остаешься в вертолете, за пулеметом, прикрываешь нас в случае чего. Остальные – на высадку! Во-он к тому домику, там ваши земляки. Будем их освобождать! И берегитесь засады!

Двое корейцев, сжимая в руках автоматы, побежали к жилому модулю. За их спинами, пыхтя и отдуваясь, переваливался по снегу Лайонс. В руке американец сжимал армейский «Кольт-Питон» сорок пятого калибра. Выглядел Лайонс с пистолетом несколько потешно, точно корова под седлом.

Наконец-то старые знакомцы – Кай Чун Бань с Лайонсом – могли заключить друг друга в объятия! Правда, что-то они с объятиями не торопились… Физиономии, что у того, что у другого, были кислые.

– Где русские? – отрывисто спросил Лайонс. – Их нужно уничтожить!

«Как бы они тебя, жирного дурака, не уничтожили!» – подумал Кай Чун Бань, а вслух сказал:

– Возможно, русские покинули станцию. Тогда придется искать их с воздуха… Но ни в коем случае не убивайте русских, пока мы не узнаем, где аккумулятор!

Слабый стук, доносящийся из дюралевого ангара, услышал Медведь. Тут же заметили цепочку следов, ведущих туда. Все правильно, снега не было уже более шести часов. С погодой русским не повезло.

– Стоп! Они в ангаре! Все туда! – приказал Кай Чун Бань, вновь взявший командование на себя, несмотря на вялые протесты американца. – Но предельно осторожно, смотрите в оба! Они очень опасны, особенно один!

Да-а, нагнал североморец Сергей Павлов страху на Хозяина Зверей…

Корейцы вошли в ангар. Внутри было довольно темно, тихо и на первый взгляд пусто. Виднелись в глубине ангара лишь две приземистые туши гусеничных вездеходов, такие машины делали на базе танковых тягачей. Даже в маленьком гараже полно укромных мест, а уж в таком здоровенном помещении точно есть где спрятаться! Но следы-то тоже есть! Значит, русские где-то тут.

Бойцы Кай Чун Баня принялись методично и внимательно осматривать ангар, не пропуская ни одной подозрительной щели, ни одного возможного укрытия. Чтобы надежнее запечатать получившуюся западню, Кай Чун Бань приказал пилоту «москита» подвести вертолет почти к входу в ангар, и теперь пулемет смотрел на дверь.

…Едва заслышав шум моторов вертушки, Полундра прекратил работу по расконсервации вездехода. К сожалению, они не успели, какой-то четверти часа не хватило. Но карты розданы, нужно играть. Значит, вся надежда на неожиданный ход! За пять минут Сергей Павлов и Людмила Белосельцева разработали отчаянно дерзкий, но в принципе выполнимый план прорыва. Зарнов слушал своих друзей буквально раскрыв рот… Стук, который услышал Медведь, не был следствием неосторожности. Это корейцев приглашали зайти в гости!

Два вездехода стояли симметрично по разные стороны от продольной оси ангара, которая делила его пространство пополам. Полундра выпрыгнул из-за гусеницы одного из них, в полете дал очередь по корейцам и укрылся за другим вездеходом. Один из корейцев со стоном осел на бетонный пол: пуля, выпущенная североморцем, угодила ему в живот.

А не ходи, милок, охотиться на двуногую дичь! Или будь готов к такому вот печальному финалу…

Противники Полундры попадали на пол: никому не хотелось подставляться под следующую пулю. Брызнули струи ответных автоматных очередей. Корейцы били по осевой, по центру, по задку того вездехода, за который нырнул Полундра. Пули с визгом вспарывали воздух, рикошетили от пола, звонко цокали по металлу вездеходов, пробивали тонкую дюралевую обшивку ангара. Резко завоняло тухлятиной сгоревшего пороха. Треск автоматов резонировал в громадном пустом пространстве ангара, шум стоял такой, что хоть уши затыкай.

В этом оглушительном шуме корейцы не расслышали совсем другого треска, словно бы кто-то завел мотоцикл. Полундра блестяще справился с первой своей задачей: он отвлек внимание врага на себя и устроил основательную суматоху. Правда, патроны в трофейном автомате у североморца кончились, североморец отбросил ненужный ствол в сторону, но теперь в игру вступила Людмила Белосельцева.

Двухместный снегоход, скрежеща лыжами по бетону, двигался впритык со стеной ангара. Одной рукой Людмила держалась за руль, в другой сжимала рукоятку «узи», сзади сидел Зарнов. Скорость снегохода была невысока, на бетоне не разгонишься, но на стороне русских была внезапность, полная неожиданность такого трюка. Полундра, выпрыгнув из-за гусеницы вездехода, оказался третьим в седле, рассчитанном на двоих. Белосельцева максимально выкрутила ручку газа, снегоход протестующе взвыл…

«А вот, кстати, – мелькнула у североморца мысль, – снегоход Люда тоже за своим чиновничьим столом в НОК так лихо водить научилась?»

И вот снегоход уже в воротах ангара, оставляет растерянных корейцев за спиной и выбирается на снег! Ну, теперь, оказавшись на предназначенном ему покрытии, он даст скорость!

Но вертолет с пулеметчиком! Одна очередь из «МСХ-500», и с русскими покончено! Снова все решали доли секунды и профессионализм, Полундра был стопроцентно прав, когда говорил яхтсменам, что не столько оружие важно, сколько тот, кто держит его в руках.

Кореец, сидящий за пулеметной турелью, лопухнулся, проворонил! Никак он не ожидал, что из ангара выскочит какая-то странная машина с тремя седоками. А вот Полундра и Белосельцева не потеряли ни мгновения. Людмила бросила назад свой «узи», одновременно закладывая крутой вираж и уводя снегоход из-под направленного на него пулеметного дула. Полундра поймал автомат на лету и, обернувшись назад, тут же дал длинную очередь по вертолету, проведя стволом справа налево и снизу вверх.

Он израсходовал все патроны, остававшиеся в магазине, теперь русские снова стали безоружны. Зато как израсходовал! «Морской дьявол» отлично владел стрелковым оружием и добился максимального эффекта. Хотя, надо заметить, в чем-то Сергею просто очень повезло.

Пулеметчик с пробитой грудью вывалился из дверцы вертолета вниз, прямо на снег. Из двух пулевых пробоин фонтанами била кровь, жить корейцу оставалось считаные секунды.

Только одна пуля из шести, посланных Полундрой, влетела в кабину «москита». Но день, что ли, был такой сегодня – несчастливый для пилотов, работающих на Кай Чун Баня и Лайонса? Эта единственная пуля угодила точнехонько в переносицу вертолетчика, вышибив тому на выходе затылочную кость вместе с мозгами. Труп рухнул на пол кабины, заливая ее кровью.

Снегоход набирал скорость. Вслед ему неслись крики выскочивших из ангара корейцев, звучала беспорядочная стрельба…

Поздно спохватились! Беглецы вырвались на снежный простор.

Вырваться-то они вырвались, но… Что дальше?

«Да, это замечательно, что на антарктической станции оставили снегоход, – думал Полундра, – и что Люда его нашла. Двигатель неприхотливый, запустился сразу… Однако легкая машина не предназначена для троих пассажиров, идет тяжело. Да и масло в двигателе за годы простоя сильно загустело, движок нехорошо постукивает, скоро задымит. И с оружием совсем швах, больше отстреливаться нечем. А от вертолета на этих самоходных санках хрен уйдешь! Правда, пулеметчика я срезал, но что, он у них один такой умный? Найдут замену!»

Но минута шла за минутой, а вертолетного гула за спиной все не было слышно.

Понятно почему: очередь Полундры покончила не только с пулеметчиком, но и с пилотом «москита», а вертолет по-всякому несколько сложнее в управлении, чем пулемет, первого попавшегося боевика за триммер не посадишь. Корейцы потеряли не меньше восьми минут, прежде чем в кресло пилота сел Кай Чун Бань. Да, он был настоящим профессионалом! Как и Полундра, Кай Чун Бань мог хорошо ли, плохо ли, но управлять практически всем, что ездит, плавает, летает. Автомобилем любой марки, паровозом, дрезиной, шлюпкой и подводным гидроциклом… Разве что с космическим кораблем не справился бы. Мог Кай Чун Бань пилотировать и вертолет типа «москит».

Правда, пилот из Хозяина Зверей сейчас был неважный: куда девалась его хваленая невозмутимость и хладнокровие! Кореец буквально кипел от ярости, лицо его посерело, зубы были так сильно стиснуты, что по широким скулам ходили желваки. Снова проигрыш! Снова проклятые русские обошли его по кривой, дьявол им, что ли, ворожит?! Садиться за рычаги и триммер в таком состоянии – это, знаете ли… Но никто другой «москит» в воздух не поднял бы.

Фора во времени, полученная беглецами благодаря исключительно удачному выстрелу Полундры, сделала свое дело: впереди, не более чем в полукилометре по курсу, из снега будто вынырнул красновато-бурый скальный массив. О! Это давало надежду: укрыться среди скал, и пойди сыщи их там с воздуха!

Но сзади и сверху уже появилась стремительно растущая черная точка с блестящими на солнце кругами винтов. Ничего не попишешь: слишком велика разница в скоростях у снегохода и вертолета. А тут еще след, который оставляет за собой снегоход, двигаясь по целине… Здорово он облегчает жизнь охотникам.

Вертолет стремительно приближался, прижимал к покрытому снегом льду, давил на психику ревом мотора и свистом винтов. Вот он уже совсем за спиной, и сейчас затрещат автоматные очереди!

Неужели все усилия напрасны и спасения нет?

Ну, это мы еще посмотрим, нечего помирать раньше смерти, а нервы у всех троих седоков снегохода были крепкими. Мало ли что там за гадость над головой рычит? Подавится нами Костлявая Стерва, мы сами костистые!

– Держитесь крепче, парни! – крикнула Белосельцева, на мгновение обернувшись. – Сейчас я покажу этим крысам класс вождения!

И ведь показала! Снегоход продолжал двигаться к спасительным скалам, но теперь он шел резким рваным зигзагом, цепочкой немыслимых виражей и поворотов. Время словно обратилось вспять, вернулось к тому моменту, когда Белосельцева на надувной моторке крутыми галсами пыталась уйти от преследования точно такого же вертолета. Только теперешняя ситуация имела одно принципиальное отличие от той: тогда вертолетом управлял профессиональный пилот, превосходно знавший и чувствовавший свою машину. Таким мастерством пилотажа Кай Чун Бань похвастаться все же не мог. Да и нервы его были слишком напряжены, издерганы постоянными поражениями.

Словом, он раз за разом проскакивал мимо ловко уворачивающегося, исключительно маневренного снегохода. Приходилось зависать, разворачиваться и ложиться на обратный курс, а Людмила тем временем уходила в новый вираж, меняла направление движения, и Кай Чун Баню приходилось начинать все сначала. От лютой злобы кореец, обычно столь спокойный и выдержанный, насквозь прокусил себе нижнюю губу и даже не заметил этого; кровь из прокуса капала на пол кабины, смешиваясь с кровью застреленного Полундрой пилота. Такие мощные эмоции тоже не способствовали точности пилотирования, вертолет швыряло из стороны в сторону. И еще Кай Чун Баня, как огнем, жгла мысль: из четырех человек, которые тогда преследовали моторку русской сучонки, в живых остались двое – он сам и Медведь. А сучонке хоть бы хны! Да-а, нечем хвалиться…

Да, по снегоходу в три ствола били из автоматов. Но попасть не могли, что совсем не удивительно. «Узи» не «АКМ», израильская трещотка очень хороша в ближнем бою, но на дистанции свыше ста метров уже как-то не пляшет. Затем: легко ли попасть в юркую машинку, которая движется по снегу непредсказуемыми зигзагами, то ускоряясь, то почти останавливаясь, точно капелька воды на раскаленной сковородке или ртуть на стекле? Да при этом к тому же вертолет, из которого стреляют автоматчики, трясет, словно разбитую телегу на очень плохом проселке.

Сумасшедшая гонка со смертью продолжалась уже более пяти минут, и спасительные скалы становились все ближе и ближе. И наконец, дождавшись, когда «москит» уйдет на очередной разворот, Белосельцева нырнула в щель между двумя скалами гряды.

Еще два резких поворота в скальном лабиринте, и она загнала снегоход в небольшой грот, заглушила движок.

– Уф! Спрятались! – воскликнула Людмила, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. Еще бы, с таким экстримом на любом холоде вспотеешь.

Полундра спрыгнул с седла снегохода, перевел дух.

«А ведь прорвались! – подумал он. – Ведь натянули еще раз нос мерзкой старухе с косой! Натянули, хоть ее и кличут Безносой. Теперь укрыться, отсидеться здесь, в хитром каменном лабиринте. И снова посмотреть, чем, как говорят гадалки, дело кончится и сердце успокоится».

Но он тут же понял, что рано радовался.

– Спрятались, говоришь? Не поможет – они же наши следы увидят! – поделился Полундра своими опасениями. – Стоит им высадиться с вертолета, и нам придется очень туго: нечем отстреливаться.

– Ты не понял, Сережа! У меня другой план, – улыбнулась Людмила. – Снегоход за собой поднимает много снежной пыли, они не заметят: двое человек на нем или трое. Ты останешься здесь с аккумулятором, он – единственное наше доказательство, как-нибудь выберешься. А мы с другим Сережей уведем их подальше.

– Мысль отличная, – сказал североморец после некоторого раздумья, – я тебе аплодирую. Есть только единственное «но»…

Павлов, конечно же, был против того, чтобы остаться самому. Ведь те, кто поедет на снегоходе, рискуют куда больше того, кто останется…

– Какое? – Белосельцева отличалась острым умом, она сразу догадалась, что услышит сейчас от Полундры.

– Это ты останешься с аккумулятором, а мы с тезкой поедем.

– Нет, – отрицательно покачала головой Людмила. – Вспомни наш разговор в Головинке. Да, когда мы сидели в штабе втроем: ты, я и адмирал. Ты согласился подчиняться мне. Так вот, это приказ, а приказы не обсуждаются.

Молчащий Зарнов аж глаза выпучил от изумления, услышав такое.

– Кроме того, – продолжила Белосельцева достаточно жестким тоном, – у нас нет времени на дискуссию. Прислушайтесь!

Чего там прислушиваться, все и так понятно: вертолет кружит неподалеку, в самом деле, заметили следы. Наверняка решают – садится или нет.

«Ладно, – решил Полундра. – Попробуем схитрить. Если победим, то победа все спишет!» Он хитро, чтобы не заметила Людмила, подмигнул Зарнову и едва заметным жестом указал ему на место за рулем снегохода.

Поймет?

Зарнов оказался умницей, он понял. Тем более что решение Белосельцевой было ему так же не по душе, как и Полундре. Они с Павловым мужчины, значит, наибольший риск должен выпасть на их долю. А у Людмилы появятся прекрасные шансы на спасение. Он кивнул Полундре. Тоже едва заметно.

– Хорошо, я согласен, – сказал Полундра, обращаясь к Людмиле.

– Только за руль сяду я, вам нужно немного отдохнуть от вождения, Люда, после этой сумасшедшей гонки, – самым убедительным тоном произнес Зарнов. – Я вожу снегоход не хуже вашего, а у вас реакция сейчас уже не та будет, да. Нам ведь опять уворачиваться от этих сволочей придется, да!

Нервничал шкотовый матрос «Кассиопеи», вот и начал снова «дакать».

И в тот момент, когда Зарнов с Людмилой принялись меняться местами, Полундра бросил свой вещмешок с аккумулятором на снег. Одним движением североморец спихнул Людмилу с седла и вспрыгнул за спину Зарнова.

– Вперед, тезка! Прощай, Люда, удачи тебе!

Зарнов на полную выкрутил ручку газа, снегоход сорвался с места, резко набирая скорость.

Полундра склонился к уху Зарнова и прокричал, перекрывая треск мотора:

– Молодец, тезка! Так держать! Если и погибнем с тобой, то как мужчины. Люда останется живой и отомстит за нас. Но давай лучше тоже в живых останемся!

Поначалу вроде бы обман удался: вертолет пошел следом за снегоходом. Снова зловещий рокот мотора над головами, свист пуль… Зарнов обходил скалы, где сейчас скрывалась Людмила, по дуге окружности большого радиуса. Он вовсе не собирался долго изображать из себя мишень: лишь бы увести преследователей подальше от грота, затем можно снова скрыться в скалах, но с другой стороны.

Увы! Слишком быстро сказалось то, что Зарнов проявил себя худшим «каскадером на снегоходе», нежели Белосельцева! Его манера уворачиваться была более прямолинейной, более предсказуемой. А может, дело было в том, что Кай Чун Бань все лучше осваивался с управлением «москитом». Или стрелки стали лучше целиться? Или все эти неблагоприятные факторы сцепились воедино? Наконец, не может везение длиться постоянно…

…Полундра не увидел, а скорее почувствовал, что в Зарнова попали-таки, что тот серьезно ранен или даже убит. И точно! Тело Зарнова обмякло, руль вырвался из его рук, и шкотовый матрос яхты «Кассиопея» завалился набок, увлекая за собой снегоход. Мотор заглох.

Полундра откатился на метр от перевернувшегося снегохода. Он не торопился вставать: пусть думают, что убили обоих! Сверху на Сергея наваливался грозный рев снижающегося вертолета. Алая кровь Зарнова тонкой струйкой вытекала на белый снег.

«Что ж, – подумал Павлов, – похоже, пришла пора принимать последний бой. Лишь бы вышли из вертолета и поближе подошли, чтобы проверить и добить. Тогда еще парочку я утащу на тот свет вместе с собой. В качестве провожатых».

Так ведь нет! Увидев лежащий на боку снегоход и две – две, а не три! – неподвижные фигуры рядом, Кай Чун Бань понял, что его обманули. Пытались обмануть! Вертолет тут же заложил глубокий вираж и полетел к тому самому месту, от которого уводили врагов Зарнов с Полундрой.

«Теперь Людмила не успеет скрыться, – понял Полундра. – Прошло слишком мало времени! Неужели все напрасно?»

А «москит» уже изготовился к посадке.

Сергей вскочил на ноги, поставил снегоход на лыжи. Теперь лишь бы завелся мотор!

Он завелся, и Полундра, вздымая снежную пыль, помчался прямо к месту посадки «москита». Сергею оставалось только одно: еще раз попытаться вызвать огонь на себя. Да, он безоружен, но враги-то этого не знают. А после того, что он уже успел натворить, после того урона, что североморец нанес корейцам, командир этих бандитов не может не отнестись к нему со всей серьезностью.

По нему начнут стрелять, Белосельцева услышит это. Людмила умная, она догадается, что к чему, она сумеет отыскать спасительное решение, найти правильный ход. А какое-то, пусть небольшое, время на это Полундра ей даст!

И снова Полундра оказался прав! Внимание корейцев, которые стали уже выпрыгивать из приземлившегося «москита», было отвлечено. Пойди не отвлекись, когда на тебя мчится сумасшедший русский! Из мертвых он восстал, что ли?!

По стремительно приближающемуся снегоходу открыли шквальный огонь.

В грудь Полундры вдруг словно железным ломом со всего маху ударили. Сергей, как и Зарнов тремя минутами ранее, завалился на бок и упал на снег. Мир вокруг потемнел, завращался черной воронкой и начал стремительно распадаться. «Морской дьявол» Сергей Павлов по прозвищу Полундра потерял сознание.

«Где я? Что со мной?»

Сергей открыл глаза. Это далось ему с трудом: на каждое веко словно по чугунной гире повесили. Он попытался пошевелить руками, ногами… Не смог. Даже глазные яблоки ворочались еле-еле.

Грудь разрывала острая боль, хотелось вдохнуть поглубже и откашляться, но не получалось у него вдоха. Полундра чувствовал, что все его тело покрыто липким потом и что у него жар.

Последнее, что он помнил, – это стремительно надвигающиеся темные фигуры корейцев, вспышки выстрелов, летящие прямо в лицо, треск мотора снегохода, сливающийся с треском автоматных очередей. Да еще чувство отчаянной и торжествующей ярости: он, Сергей Павлов, снова заставил врага сыграть по своим правилам.

«Во всяком случае, я на этом свете, – несмотря на жестокую боль в груди, уголки губ Полундры чуть дрогнули в подобии улыбки. – Ад должен выглядеть как-то по-другому. А в рай меня не пустят, да и нечего мне делать в таком скучном месте. Значит, ранили…»

Конечно, Сергею Павлову не впервой было получать ранения, но так паршиво, как сейчас, ему еще не было ни разу. Он снова попытался пошевелиться, и снова безуспешно. Зато способность воспринимать краски, запахи и звуки окружающего мира постепенно возвращалась к Сергею.

Полундра ощутил что-то очень знакомое: слабую вибрацию, легкое покачивание. Его жизнь и работа были связаны с морем, и Сергей тут же ясно осознал: он на корабле.

Слегка скосив глаза, он увидел стоящую рядом медицинскую капельницу с укрепленным наверху пузырьком с прозрачной жидкостью, идущие вниз, к его руке, виниловые трубки.

«Да, я ранен. Но самое главное: в чьих я руках? Кто вокруг, друзья или враги? Если друзья, то откуда бы им взяться? Если враги, то зачем меня лечат? Что с Людмилой, выжил ли тезка?»

Вопросы множились, и невозможность немедленно получить на них ответы была чуть ли не мучительнее боли в простреленной груди.

Но тут над ним склонилось знакомое лицо.

«Надо же, – удивился Полундра, – доктор Успенский. Нет, это наяву, это мне явно не мерещится. Откуда вы тут, Станислав Васильевич? И где это „тут“, хотел бы я знать!»

– О! Ты очнулся, Сережа! – радостно сказал Успенский. – Лежи спокойно, не пытайся говорить, тебе пока нельзя. Я сам все расскажу. Для начала: твои друзья живы, только вот Андрюша Муличенко… – лицо врача помрачнело. – Ну, да ты лучше меня про Андрея все знаешь. Погиб как герой. У Людочки вообще ни единой царапины, тезке твоему основательно досталось, но все же не так сильно, как тебе. У Зарнова сквозное ранение в грудь, пуля прошла навылет, зацепила верхушку правого легкого. Крови он много потерял и переохладился, но сейчас все в порядке, через неделю он танцевать сможет. С тобой все было куда сложнее: ты тоже получил два проникающих в грудь, пришлось тебя оперировать, чтобы пули удалить. Полтора суток ты между жизнью и смертью был, но теперь… Теперь, можешь быть уверен, выкарабкаешься! Здесь тебя и оперировали, прямо на корабле, я за ассистента был.

Брови Полундры чуть пошли вверх. На каком корабле? Успенский понял, о чем хотел бы спросить его североморец.

– Мы на «Эсперансе», авианесущем крейсере ВМФ Республики Аргентина. При чем тут Аргентина? О, это особая история!..

История оказалась весьма занятной.

Фридрих Роттенберг, почуяв неладное в поведении Эдуарда Лайонса, не стал ставить того в известность, когда связался с аргентинскими военными. Это случилось почти сразу после скандальной пресс-конференции. Высшие чины Минобороны Республики Аргентина и аргентинского ВМФ подключили к поискам военных моряков.

Когда с российского геостационарного спутника были зафиксированы две последовательные вспышки на месте законсервированной советской антарктической станции «Новопетровская», кто-то умный в Москве догадался связать это непонятное явление со странностями, творящимися вокруг пропавшей «Кассиопеи» и российской поисково-спасательной экспедиции.

«Ага, – подумал Полундра, – емкость с бензином, а потом вертолет. Кто-то умный? Уж не адмирал ли Сорокин? Очень на Петра Николаевича похоже, недаром он меня предупреждал…»

Информацию о вспышках сбросили аргентинцам и очень вежливо попросили разобраться: что это там вспыхивает? После трехчасовых дебатов и консультаций два военных вертолета с находящейся поблизости «Эсперансы» вылетели на место. Вот они и успели вовремя, как та «кавалерия из-за холмов» в голливудских боевиках. К сожалению, почти вовремя. Когда многое непоправимое уже свершилось. Тем и отличается реальная жизнь от кино. Эх, если бы аргентинские военные моряки дебатировали и консультировались покороче!

А что же с Лайонсом, Кай Чун Банем и их подручными? О, этим мало не покажется! Аргентинские морские пехотинцы, высадившиеся с вертолетов, застали этих субчиков, что называется, на месте преступления. И повязали, как миленьких, у корейца хватило ума не сопротивляться. Жаль, откровенно говоря, что хватило. Там бы, на месте, и перестрелять всю эту милую компанию, как стаю бешеных собак!

…Полундра все-таки разлепил пересохшие губы:

– Что… с… аккумуля… – чуть слышно прошептал он.

– Успокойся, – мягко перебил североморца Успенский. – Главная улика там, где нужно. В надежных руках.

Когда североморец Сергей Павлов, день тому назад выписавшийся из госпиталя, зашел в московский кабинет адмирала Сорокина, стояла уже середина марта.

Выглядел Полундра неважно: бледный, исхудавший… Однако глаза Сергея весело блестели.

Петр Николаевич встал из-за стола, подошел к Сергею, осторожно обнял за плечи:

– Ну, слов нет! Если бы не ты, Сережа…

– Не только я, – слабо усмехнулся Полундра. – Люда Белосельцева тоже постаралась. Петр Николаевич, откуда она на самом деле? Из какой конторы? Вы знаете?

– Ну ты даешь, герой! – весело рассмеялся адмирал. – Такие вопросы задавать… Нет, не знаю. Но догадываюсь.

– Я тоже догадываюсь, – кивнул Полундра. – Хотелось бы мне еще когда-нибудь поработать с ней на пару.

– Как знать, – задумчиво откликнулся адмирал Сорокин. – Может быть, и поработаешь. Как говорится, не столько мир тесен, сколько прослойка тонка. Наша прослойка, ты меня понял?

– Вполне. Скажите, Петр Николаевич, это вы отследили вспышки от двух моих взрывов и связали их со всей этой историей?

– А ты догадлив, Сережа. Я. Потому что ждал чего-то подобного.

– Получается, что вы с самого начала знали…

– Нет, – протестующе поднял руку Сорокин. – Но подозревал, и не только я. Видишь ли, имелись, скажем так, агентурные сведения, что южные корейцы затеяли какую-то нечистую игру вокруг межконтинентальной гонки. С целью как-то подставить и опорочить наш НОК. И когда стряслось несчастье с «Кассиопеей», когда пропали наши яхтсмены… мы тут, в Москве, призадумались: может, вот оно, то самое? Вот поэтому послали не кого-нибудь, а тебя. И Людмилу. Есть еще вопросы? Нет? Тогда я сам вкратце расскажу тебе, к чему привело твое геройство.

Интересный получился у адмирала рассказ, да и результаты впечатляли.

Южнокорейский электронный гигант нанял Кай Чун Баню лучших адвокатов – и теперь тот гнет линию, будто злосчастный аккумулятор на российской яхте и все остальные художества – его личная инициатива, о которой руководство фирмы не имело никакого понятия. Скорее всего, ему «светит» пожизненное заключение. Эдуард Лайонс снят с поста, против него возбуждено дело о получении взятки за лоббирование интересов Южной Кореи в проведении Олимпийских игр на ее территории. Пойдет под суд и сядет на немалый срок, это к гадалке не ходи.

– Теперь шансы Сочи намного возросли, – закончил адмирал, – а это и инвестиции, и новые рабочие места, и престиж страны…

– Ну, это еще голосование в Международном олимпийском комитете покажет… – осторожно заметил Полундра. – Сплюньте трижды через левое плечо, Петр Николаевич! Чтоб не сглазить.

Адмирал рассмеялся и сплюнул.

– Да… Ты представлен к государственной награде. Уверен, что получишь. Награждение пройдет, сам понимаешь, закрытым списком. А теперь проси, что тебе по жизни надо. Есть у меня полномочия задать тебе такой вопрос.

– Вроде все есть…

– Квартиру, может, побольше? Должность хорошую? Ну, от штабной должности ты откажешься, я тебя знаю, ты без моря не можешь. А об очередной звезде тебе на погоны я сам позабочусь, давно пора, – сказал Сорокин. – И все же? Ты не стесняйся!

И тут Полундра вспомнил:

– Не знаю, по адресу ли?

– Я же сказал: не стесняйся. Будет видно.

– Там, в Антарктиде, у станции я видел могилы наших полярников. Даже кресты не стоят. А у них же вдовы, дети есть, внуки подросли… Не по-людски это как-то. Надо бы перевезти на родину.

– А я и не знал о таком, – задумчиво сказал адмирал, – вроде и не по адресу. Но ничего, зато знаю, к кому обратиться. Думаю, он поддержит. Ну а для себя, Сережа?

– Побыстрее бы в строй стать, – улыбнулся Полундра.

В конце августа на заседании выездной сессии Международного олимпийского комитета в Гватемале российский город Сочи был объявлен столицей зимних Олимпийских игр 2014 года.